Утро в тот день не задалось: клиент, с которой мы договаривались о встрече, внезапно встречу отменила. При этом, если вы думаете, что мне пришло бодрое: «Я передумала. Давайте перенесём на вторник?», то вы очень-очень ошибаетесь. Мои клиенты не такие. Жалкое блеяние длилось порядка получаса, пока я не догадалась о чём речь. Впрочем, я уже профессионал, так что разгадала всё очень быстро, и встречу мы перенесли.

А потому что они все такие! Не умеющие сформулировать мысль, сказать чёткое «нет» и стесняющиеся признаться, что им что-то не нравится. Вот и Юльси в последний момент испугалась. Я хмыкнула и отправила в ответ сообщеньку: «Ничего страшного! Была рада пообщаться с вами. Ваш случай очень интересен. Если что-то изменится — оповестите. Буду рада помочь».

И всё.

Говорить про потерянные часы консультации, которые мне никто не оплатит — нельзя. Клиент сразу начнёт мучиться угрызениями совести, при этом у него появится чувство, что его «стригут». Практика показывала: лёгкое расставание — быстрая встреча. Как правило, они возвращались. Через неделю, через месяц, а то и больше. С новыми крупицами мужества и желания что-то изменить в своей жизни.

Днём я поцарапала передний бампер о чью-то тачку. Нет, не так: о чью-то Тачку. Потому что «Чёрный Единорог» нельзя писать с маленькой буквы! Спортивка, с агрессивно выступающими шинами, с лакированными подкрылками, с резво выпрыгивающими из капота слепящими фарами, распахивающимися крыльями, превращающими и без того пафосную тачку в мини-самолёт, и скорость перемещения до шестисот километров в час… Ну, вы понимаете?

Я вылезла из-за руля моей старенькой «Шалунишки», обошла Единорога, раскорячившегося на парковке всеми четырьмя запротектеренными шинами, и задумалась.

Подумала-подумала, залезла обратно, вывернула с парковки и втопила газ в пол.

Нет, поймите меня правильно: обычно в подобных случаях я оставляю номер своей звонякалки, но… «Единорог»! Даже если я сама себя в рабство продам, я не окуплю стоимость его покраски. И потом… А чего он развалился-то? Паркуешься как быдло, ставишь тачку на два места — изволь получить ответку. Могла ли я протиснуться в узкое пространство меж двух пафосных «жеребцов»? Нет. А закономерность поступок-следствие — это природа, а против природы не попрёшь.

В общем, пришлось отказаться от посещения торгового центра и пообедать в шавушечной рядом с рынком для нищебродов.

И вот тут и случилась третья неприятность. Да ещё и так быстро случилась, что я едва-едва миновала рыночный квартал. Сначала во рту появился отвратительный привкус, а потом резко скрутило живот.

— Рожки-единорожки! — прохрипела я, чувствуя, как глаза вылезают из орбит.

Схватила руль левой рукой (я левша), а правой вцепилась в живот, в котором, кажется, поселился огнедышащий склизкий и юркий дракон. Не в том смысле, в котором этого бы хотела свекровушка, но…

Вокруг гудели. Я безбожно подрезала, влезала без мыла туда, куда и с мылом было не влезть, мчала на пределе скорости, допустимой для города…

Успеть! Только успеть!

«Шалунишка», ревя всеми четырьмя цилиндрами, ворвалась в тихий, сонный Лавовый квартал, визжа шинами, промчалась мимо двух и трёхэтажных особняков, мимо отцветающих яблонь и зацветающей сирени, затормозила, пахнув гарью, у низкого крылечка. Бросив дверцу открытой, я вихрем взлетела по мраморным ступенькам.

Муж сегодня в офисе допоздна, у них там какой-то проект серьёзный, у домоправительницы и штата прислуги в связи с этим тоже выходной, поэтому мне никто не помешает, и никто не станет свидетелем моего позора.

И тут резь в животе внезапно исчезла, а проклятая шавуха зашухерилась. Видимо, задумалась: через верх или через низ прокладывать себе путь на свободу.

Я тоже остановилась и наконец смогла перевести дыхание.

Вообще-то мои комнаты располагались на втором этаже, но бежать до него было бы слишком далеко, и, так как муж отсутствовал, туалет в его покоях сейчас показался мне наиболее желанным. Я забежала в коридор, схватилась за отделанную зелёным шёлком стену, и…

Что за странные звуки? Шлёп-шлёп? Кто-то из прислуги всё-таки дома и сейчас генералит? Но с чего бы…

Я прислушалась в попытке понять, что там происходит. Звуки доносились из плохо закрытой двери в спальню Гарра. Любопытненько! Ковёр что ли там выбивают? Да нет, не похоже…

— Да! Да-а-а… — визгливое, хнычущее, женское.

И мужское рычание. Ну ещё бы: Гарр — дракон, ему и положено рычать… Но… Гм. Я чуть приоткрыла дверь.

Муж стоял ко мне задом. Голым, отметим, задом, вполне себе недурственным для его без малого сорока лет. Подкачанный, спортивный, он двигался почти со скоростью отбойника, дробящего бетон, и крепкие ноги, поросшие золотистыми волосками в нижней части, радовали глаз напрягшейся мускулатурой. Скульптурно. Вот только вместо бетона под моим драконом оказалась девушка. Её круглые коленки, депилированные изящные голени и тонкие щиколотки сжимали спину моего благоверного в борцовском захвате.

— Да! Да! Да! — вопила участница адюльтера, взрыдывая и ахая в промежутке между всхлипами.

Видимо, ей было хорошо.

Я прикрыла дверь. Сползла по стенке.

Охренеть!

Муж мне изменяет в нашем доме! В доме, где я как бы живу. Омерзительно! Меня снова затошнило, но уже морально.

Ну и что теперь делать? Развестись? Три ага, как говорится. Во-первых, Гарр — представитель аристократического драконьего рода, близкого к императору. А, значит, решение о браке и разводе принимает император. Во-вторых, у нас с Гарром парная метка истинности, а в Арусии истинных не разводят. Даже если он — дракон, а она — безродная человечка из детского приюта.

Я невольно почесала руку повыше запястья, где зелёный дракон грыз розу. Ненавижу розы. И метки истинности — тоже.

— А-а-а-х-х-х! — донеслось из-за двери.

Новая порция хриплого рычания, и почти сразу заскрипел диван. Видимо, кончив, Гарр рухнул рядом с прекрасноногой незнакомкой.

А ножки у красотки были — высший пилотаж. Не то что мои топотушки. Нет, я не толстая, но от занятий в тренажёрке мои конечности превратились в страусиные: мускулистые, толстые и сильные… Неженственные, как говорит свекровушка. Стоп. Я не о том думаю.

Решительно поднявшись на свои неженственные ноги, я распахнула дверь.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

сообщенька — небольшой текст, отправляемый с одной звонякалки на другую, посредством которого абоненты могут передавать друг другу информацию

«Чёрный единорог» — полуавтомобиль премиум-класса, способный превратиться в полусамолёт методом раскрывания крыльев и перехода на реактивное топливо. Впрочем, на реактиве двигается не более часа. Бывает только в чёрном цвете (иногда с какой-то искоркой), отсюда название

«Шалунишка» — марка недорого автомобиля местного производства

«звонякалка» — аппарат, сравнимый с нашим смартфоном, но вместо номера использует отпечаток пальца. Если у вас есть отпечаток пальца абонента, вы можете его набрать, если нет — не можете. Впрочем, абоненты всё равно называют этот отпечаток номером, хотя это технически и неправильно

шавушечная — место, где делают шаверму

Лавовый квартал — район аристократов-драконов в Психербурге, столице Арусии, уютные маленькие частные домики (двух и трёх этажные) со всеми удобствами, сады, скверы и тп.

В громадной комнате, в которой можно было бы кататься на автомобиле и не врезаться в стены, на мягком, просторном вишнёвом диване, забросив правую ногу на мебельную подушку и обнажив своё хозяйство, валялся мой муж, на его плече уютно покоилась голова блондиночки, изящной, нежной и гладенькой-гладенькой. Очень хрупкой. Натуральной. Гарр по-хозяйски перебирал длинные светлые пряди её волос.

Значит вот как? Ну подожди, свинтус чешуйчатый!

— О драконы небесные! — всхлипнула я в голос. — Гарр… Ты… ты! Как ты мог!

Блондиночка выпала из объятий на пол.

— Выйди и закрой дверь с той стороны, Аглая, — резко бросил мой дракон.

Ага-ага. Не на ту напал!

— Ты серьёзно⁈ — завопила я, уперев руки в боки. — Нет, вы посмотрите только! Муж жену выставляет из комнаты, чтобы та не мешала ему любовницу трахать! Дожили! А я только хотела признаться, что жду от тебя ребёнка! Но теперь ничего не расскажу, и ты никогда — никогда! — не узнаешь моей тайны. А всё из-за твоей шалавы! Ах ты разлучница белобрысая! Да я сейчас тебя за уши выволоку! И лохмы заодно пообрываю!

Вру, конечно: превышение самообороны. В лучшем случае — пятнадцать суток в смирялке, в худшем — статья.

Девица подскочила, обернулась к любовнику, запищала рыдательно:

— Гарр! Ты женат⁈

Вот же паразит! Даже не потрудился проинформировать девушку о производственных рисках. Мне сразу стало жаль бедняжку. Дракон поднялся и принялся натягивать трусы. Глаза Гарра от злости засверкали зелёным.

— К сожалению, — процедил он, гневно раздувая ноздри.

— К сожалению⁈ — завопила я. — К сожалению? О небо! Ты видишь! Ты видишь это вероломство! Ты не дракон, Гарр, ты — ка-а-азёл! Вот ты кто! Чешуйчатый козёл… Душ, кстати, вон там, за той дверцей.

Последнее относилось уже к блондиночке, лихорадочно мечущейся по спальне в поисках деталей своего гардероба. Она дико уставилась на меня огромными голубыми глазами, застыв в полусогнутой позе с капроновым колготком на одной ноге. Хотя нет, так вроде не говорят. А тогда как правильно назвать половину колготок? Брючина? Колготня? Я вытерла проступившие слёзы и задумалась, но любовницу попыталась успокоить:

— Да не бойся ты! — Ну в самом деле, вдруг перенервничает? — Такие красивые локоны грех вырывать. Да и если так разобраться, то взгреть нужно кое-кого другого. А ты не виноватая совсем.

Гарр закатил глаза.

— Пшерика, тебя отвезти? — галантно предложил он, снимая вишнёвый бюстгальтер с люстры и протягивая его девушке.

Она выхватила свою вещицу из его руки и от души врезала дракону пощёчину. Молодец девка! Твёрдая четвёрочка. Я про размер.

— Как ты мог⁈ — зашипела изменщица. — Ты использовал меня! Притащил в дом, где… где…

— Фигассе, — отозвался Гарр, морщась и потирая небритую щёку.

Пшерика натянула блузку, юбку, вдела ноги в туфли, подхватила дамскую сумочку, аккуратно лежавшую на столике с пустыми бокалами, фруктами и всё ещё горящими свечами, затолкала в неё трусы и бюстик и, стуча каблучками-шпильками, бросилась вон.

Я вышла за ней и крикнула:

— Правильно! Никому не давай себя в обиду. Если что — моя тачка свободна, могу подкинуть, куда скажешь. Ну там до подземки…

Женская солидарность — все дела. Девица оглянулась на меня.

— Вы оба ненормальные!

И с этим душевным воплем она покинула наш особняк. Я, посмеиваясь, прошла на кухню и нажала кнопочку на кофемашине с нарисованным латте в стеклянной чашечке. Да уж. Ну и денёк. Бодренько начался, бодренько завершается.

Злость успокаивалась, а настроение наоборот начало подниматься.

— Ну и зачем? — прорычал Гарр, входя.

Он был уже в штанах, в белой футболке, в незастёгнутой клетчатой красной рубашке с закатанными рукавами, босой. Высокий, широкоплечий, тёмно-рыжий. Идеальный. Для всех, кроме меня. Пол среагировал на хозяина — начал нагреваться. Дракон — повелитель пола! Вполне себе титул, я считаю.

— Мы же с тобой договаривались не таскать любовников и любовниц в дом, — сварливо огрызнулась я. — Мне плевать кого и как ты дрючишь, но это и мой дом, если ты забыл.

— Могла бы просто объяснить свою позицию, — буркнул Гарр и стал застёгивать рубашку на нижние пуговицы.

Я перевела взгляд с накачанного торса на кофемашину. Ничего так струечка бежит. Кофейная.

— Не-а. Не могла. Так быстрее и доходчивее. Да и просто день неважняцкий, не до сюсюканий со взрослым мужиком, не понимающим, что дом это дом. Нехрен тащить всех с улицы. В следующий раз вообще вызову полицию нравов.

Мне сразу вспомнилась царапина на «Единороге» и настроение покатилось вниз.

— Ага. И будешь опозорена на всю империю.

— Пофиг.

Гарр уже почти успокоился. Драконы вообще быстро остывают, но злить их не рекомендую: могут и огнём дохнуть. Потом, конечно, пожалеют, вот только пеплу будет уже всё равно. Муж миролюбиво заметил:

— Ясно. Я думал, ты допоздна на работе будешь.

— Ты же не планировал с ней длительных отношений? — поинтересовалась я на всякий случай.

Дракон вытащил из холодильника пакет кефира, открыл, принялся глотать. Утолив жажду, вернул недопитое, закрыл серебристую дверцу и только тогда посмотрел на меня. Я уже сидела на барном стуле за столом и грела ладони о лимонную чашку с ярко-алой надписью «отвали задолбал».

— Планировал.

— Ну, извини, — я передёрнула плечами, и белая футболка сползла с плеча. — Сам виноват.

Он помолчал. Наверняка переживает, что не может просто взять и выставить меня за дверь. Дракону приходится считаться с человечкой! Это ж надо такое придумать!

Я вернула рукав на место. Гарр внимательно проследил за моими движениями. Его зелёные змеиные глаза потихоньку возвращали человеческий вид, вертикальный узкий зрачок расширялся, округляясь.

— Что ты там говорила насчёт ребёнка?

— Да ерунда. Пошутила просто. Обычно в женских романах вот такое бывает, и я не смогла удержаться.

— А.

Мы снова помолчали. Кофе был крепким, молоко приятным на вкус. Некоторое время я посвятила смакованию этих подробностей, а потом уточнила милым голоском:

— Это и есть твой «серьёзный проект»?

— Ну… как бы да. Папа попросил завести связи. Пшерика — секретарша Уйбышева.

— Соляного магната?

— Ага.

Мне стало не по себе. Выходит, я сорвала мужу сделку века? С другой стороны, не стыдно ему использовать бедную девочку в своих корыстных целях? Я забросила ноги на стол, откинувшись на спинке стула так, что тот замер на двух задних ножках, и задумалась. Так мой поступок был этичным или нет? А его поступок с бедной любовницей? И вообще, есть ли место для этичности в большом бизнесе или там в дворцовых интригах?

— Она хоть не была невинной девицей? — заботливо уточнила я, спустя несколько минут.

— Пшерика-то? Секретарша Уйбышева?

Гарр, успевший принести поднос с грязной посудой, выразительно хмыкнул. Он прав: вопрос риторический.

— Я за чистоту дивана беспокоюсь, — пояснила я, сдувая с капучино пенку.

— Ясно. А ты чего так рано? Говорила, что вернёшься только вечером?

— Клиент отменил встречу.

— А.

Ненавижу драконов за их непрошибаемую невозмутимость! Ящерицы холодные! Вот просто нет среднего: или плеваться огнём или вот это «А». Гарр загрузил посуду в посудомойку, вытащил кровавую колбасу и отрезал шмат. Дракон голоден, видимо. Ещё бы! Секс сжигает калории только так.

— Хочешь, я тебе макароны сварю? — предложила я миролюбиво.

— Предпочитаю макароны, жаренные на сковородке, а не в кастрюле. Да не парься, закажу доставку, — он вытащил звонякалку и открыл приложение. — Тебе взять суши?

— Вообще-то, я сама могу заказать. Ты забыл, что у нас раздельный бюджет? Мы же договаривались: каждый сам за себя. И вообще, это ты мальчик на побегушках у папочки, а я — директор собственного агентства и…

Я снова начала заводиться. Как и любой нищеброд, я ненавижу, когда меня считают нищебродом. Гарр вздохнул:

— Снова на мели? — уточнил понятливо. — Тебе зелёный кракатук с тунцом или «пузырчатый ой»? Или то и другое?

Мои любимые сушики! С васаби, с соевым соусом… Я облизнулась. Пожалуй, сегодня настолько орочий день, что гордость можно отложить. Ненадолго.

— И то, и другое, — заявила решительно. — Но деньги я отдам. Потом. Когда агентство начнёт приносить доход.

— Ага.

И хотя он сказал это без ехидства или сарказма, мне захотелось ударить коленом куда-не-надо, чтобы муж не сомневался: я смогу. Однажды я смогу. Просто я не дракон, и мне всего двадцать три года. У меня нет драконьего долголетия, когда первая сотня лет это юность, и нету богатого папочки-аристократа, который за меня оплачивал бы аренду кабинета, а принимать подачки от Тририхов я не хочу. Потом по гроб жизни не расплатишься!

— Встретишь курьера?

— Да, — буркнула я. — Тебе в спальню принести? Или в гостиную?

— В фитнес-зал. И кончай уже злиться. От злости у тебя волосы чернеют и нос заостряется. — Я схватилась за нос. Действительно. — Вообще не понимаю: зачем метаморфу красить волосы? И вообще краситься? Ты же и так можешь принять любую внешность?

— Женскую душу тебе не понять, — тоненьким голосочком ответила я и часто-часто умильно замигала.

Гарр снова закатил глаза:

— Перестань, Глаш.

Он вышел, и я убрала с лица внешность Пшерики.

Почти тотчас звонякалка пискнула. Курьер? Уже? Ничего себе сервис! Я порылась в сумке. Так… когтеточка, на случай, если придётся оборотневеть. Триммер для бороды. Косметичка. Антипуделин. Мужские берцы. Реклама оптики, турагентства, фирменного сервиса «шалунишек», теннисная ракетка, ошейник с шипами наружу… О! Недоеденный бутерброд с ветчиной и листом салата, порядком увядшим. Я потянула носом: лист, конечно, выброшу, а бутерброд ещё ничего такой. Снова реклама. Борделя на этот раз. С грудастой блондинкой на глянце. Перцовый баллончик…

Ну наконец-то!

Я коснулась пальцем тёмного экрана вибрирующей звонякалки, снимая блокировку, пробежала глазами всплывшее сообщение и хмыкнула.

Не курьер. Юльси.

«Тётя Нуси вернулась из поездки. Умоляю, спасите! Согласна на всё. Простите, что…».

Я повеселела. Сбросила кроссовки, закинула тяжеленную сумку на плечо и потопала к себе. Наверх. Кажется, аренду в этом месяце я всё же оплачу. Агентство «А в пятак?» продолжит существовать, а я однажды смогу сама себе покупать суши. Ну и всё остальное.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

смирялка — нечто вроде нашего КПЗ, но представляет из себя круглый каменный мешок с люком наверху, стены прорезинены, отделы специальным звукопоглощающим покрытием, которое работает так мощно, что арестованный сам себя не слышит, даже если кричит. Как правило, для смирения самым буйным хватает несколько часов. Особо нежные психикой за сутки сходят с ума. Внутри тишина и темнота.

полиция нравов — аналог нашей полиции, но в её ведении не только воровство, убийства, взятки и т. п., но и нарушения моральных законов, такие, как измены. Да, адюльтер в Арусии карается жёстко.

Трель дверного звонка застала меня на полпути по лестнице.

— Гарр! — завопила я сквозь наполовину съеденный бутерброд. — Откфой, там куфьер!

— Издеваешься? — рявкнул дракон, выскочив в холл первого этажа.

— Я фанята, — пояснила я сверху, перегнувшись через перила, проглотила кусок и добавила: — Работка, понимаешь ли. Занеси суши в мой кабинет.

— Ни стыда у тебя, ни совести, Глаша!

— Это — профессиональное, Гарр. Работаем.

Он прав: ни того, ни другого у меня ещё со времён сиротского приюта не обреталось. Зато была бешенная жажда выжить любой ценой. Я дралась с девчонками, я дралась с мальчишками, в классе, в коридорах, в туалетах и спальнях, на заднем дворе. И довольно быстро научилась двум вещам: спорт — это жизнь, а умение менять внешность — сногсшибательное преимущество. Потому что зубы оборотня в чьих-то ягодицах это, знаете ли, хоть и не благородно, не честно и не вкусно, но очень доходчиво.

На тот злополучный праздник, когда в приют святой Ифигении приехал наш меценат — дэрр Патрикий Измайлович Тририх — с супругой и детьми, я вообще не должна была попасть! Но наша директриса то ли пожалела сиротинку, то ли решила похвастаться метаморфом перед благодетелем (наше племя в Арусии всё же встречается до крайности редко), и на мою беду распорядилась вытащить меня из «тёмной», причесать, приодеть и поставить в один ряд с другими причёсанными и приодетыми детишками.

Тририхи не понравились мне сразу: важный, статный, высокий Патрикий Измайлович выглядел лет на сорок или около того, его виски чуть тронула седина. И фигура такая, как у спортивной статуи, а глаза — холодные селёдки. Это потом я узнала, что ему двести три года, а тогда драконы и срок их жизни меня вообще не волновали. Его жена — красавица (а где вы видели некрасивого дракона?) с блестящими золотыми локонами и белой грудью, сияющий в глубокое декольте. И двое сыновей.

— Гарр, Дирр, раздайте сироткам сладости, — велела дракониха добреньким, чуть подсюсюкивающим голоском (ненавижу сюсюканье).

Мой будущий муж, высокий, широкоплечий рыжий красавчик (девочки сразу заволновались, как будто Гарр сейчас превратится в принца) бросил на нас сонный взгляд и, едва не зевая, брезгливо принял из рук прислуги сумки, пошёл вдоль рядов, раздавая коробки. На лица одаряемых он не смотрел. По всему было видно: пацан жаждет быстрее вернуться домой, исполнив скучные обязанности. Его брат сделал тоже самое, только вдоль другого ряда.

Когда перед моими глазами возникла разноцветная коробка с конфетами, я уже достаточно разозлилась.

— Жри это сам, — фыркнула дерзко и громко. — А я хочу суши, а не эти ваши липкости!

Гарр удивился, поморщился. Оглянулся на родительницу, но та разговаривала с директрисой. Тогда юный дракон не нашёл ничего лучшего, чем пихнуть подарком в меня. Я молча ударила парня по руке, и тело будто дёрнуло током. Мир полыхнул, взорвавшись болью, я отпрянула и упала на пятую точку.

Как ни удивительно, Гарр тоже упал.

К нему тотчас подбежали охранники, меня моментально скрутили, и тут:

— Посмотрите! — завизжал кто-то рядом, кажется, преподавательница этикета, тыча рукой в мою руку.

Я невольно скосила глаза и обнаружила повыше левого запястья пылающую татуировку: зелёный дракон, кусающий розу.

Перевела взгляд на охреневшего Гарра.

— Нет! — выдохнули мы единодушно.

И нас, конечно, поженили. Не в тот же день, разумеется, а спустя пару лет, когда я достигла возраста совершеннолетия. Я орала, швырялась всем, что попадало под руку, грозилась устроить скандал на церемонии, поэтому женили нас заочно. В случае появления метки истинной пары такое вполне допускалось: ведь после обнаружения этой проказы у «истинных» выбора уже не было.

Со временем наша искренняя антипатия друг ко другу угасла, и мы научились разговаривать. Сошлись на том, что держим нейтралитет и сосуществуем под одной крышей. «Мне плевать, сколько любовниц у тебя будет, — сказала я. — Но не води их в дом, в котором, раз уж так случилось, я живу».

Тририхи сделали было попытку втянуть меня в свой бизнес, но… Не хочу быть чьей-то игрушкой! Не хочу быть принадлежностью какого-то рода, приживалкой за столом богатеньких дракончиков. Я решила пойти своим путём. К чести Гарра, наблюдая за моими падениями на ровном месте, когда, снова и снова уволенная, я возвращалась, орала и крошила посуду, он предложил мне просто сидеть дома, на его обеспечении, или учиться. Но…

— Я сама заработаю деньги на свою учёбу! — вопила я.

А потом сидела и рыдала на кухне. Ну почему? Почему стоило мне отработать испытательный срок, и меня сразу же увольняли⁈ Ночью на кухню ввалился мой дракон, притащил целый ящик суши, и хриски, разлил его по стаканам, и мы выпили.

— Это всё мой отец, — сумрачно пояснил Гарр. — Дело не в тебе.

Собственно, с той ночи между нами и установились вполне себе приятельские отношения, а я решила, что должна работать на себя. Всё равно ведь при официальном оформлении работодатели неизбежно узнавали, чья я жена и невестка, и под страхом прогневать олигарха Тририха, пусть дальнего, но родственника императора, меня увольняли.

Я долго перебирала разные варианты: клининг, дизайн, прогулка с животными, магазин подарков, экскурсии по Психербургу и так далее, пока не поняла: надо использовать тот дар, что я получила от рождения. Так и появилось агентство «А в пятак?», не имеющее в Арусии аналогов и, значит, конкурентов.

Мой кабинет (он же гостиная, приёмная, столовая и спальня) находился на втором этаже. Впрочем, Гарр называл его мезонином. Пижон-дракон. Я бросила сумку на ветхую тумбочку, купленную мной лично на барахолке, плюхнулась в скрипучее вертлявое кресло, забросила ноги на стол, подтянула умняху, открыла и, когда экран замерцал, быстро набрала: «Юльси. Код 9».

Погнали.

Прежде, чем взять дело в работу, я всегда досконально разбиралась во всех нюансах её жития-бытия. Итак…

Юльси была очень послушной девочкой. Мамина радость, гордость учителей. Районные олимпиады по литературе, городская олимпиада, губернская… А после победы в губернской в туалете к Юльсе подошли две девочки, занявшие второе и третье места, и, мило улыбаясь, пригрозили:

— Победишь в Психербурге, тебе не жить.

И для наглядности порвали ей юбку и срезали прядь волос, причём долговязая держала, а маленькая задорно резала. Юльси, конечно, никому не рассказала о произошедшем, ведь, понятное дело, девочки только разозлятся.

На императорскую олимпиаду Юльси не поехала. Рыдала весь день так, что к вечеру подскочила температура, и мама вызвала скорую. Фельдшер — массивная и пухлая женщина с уставшими глазами — прошла в комнату, не разуваясь, брезгливо коснулась лба гимназистки пальцем и сурово отчитала мать:

— Вы понимаете, что пока вы дёргаете нас по всяким детским капризам, где-то человек может умереть? Дайте ей что-то жаропонижающее. И ремня.

Давать дочери ремня Августа Паровна не стала. Сидела и гладила по рукам, пока дочка металась в жару. Вызывать другую бригаду мать тоже не рискнула: вдруг рассердятся? Девиз таких людей: «надо быть тихой и незаметной, авось тогда и не обидит никто». Дочку Августа Паровна растила по тем же принципам.

Срабатывало это, конечно, плохо. Юльси не то, чтобы буллили в школе, скорее просто использовали как безотказную служанку.

— Юсь, принеси мне пальто. Ты же всё равно в гардероб будешь стоять…

— Юсь, ты домашку сделала? Да, конечно сделала! Кого я спрашиваю! Дай списать… Ой, много. А перепиши мне в тетрадь сама, осюшки?

— Ю-ю-юсь, юсь! Ты мой вариант решила? — и ручкой под лопатку тыц-тыц. — Как это «нет ещё»⁈ Мне что, последней работу сдавать?

Я пролистнула несколько страниц. Столько раз сталкивалась с такими людьми, как Юся, что мне казалось: я читаю одну и ту же книгу по кругу. И всё же мне нужны были конкретные факты. Ага. Вот и он, муж. Ну тут тоже ничего удивительного: любимая преподавательница в университете сосватала своего сынка. При этом Юльси нравился другой молодой человек, но… «Юсенька, Антроп тебя так любит! Он похудел, побледнел… Не ест совсем. Ты же не будешь издеваться над мальчиком?»

Конечно, Юльси уступила. Нельзя ж мучить влюблённого парня, верно? И конечно пока Антроп искал работу, верная жена содержала его, работая как проклятая на двух работах. Даже диплом умудрилась защитить.

А потом случилась… проблемка. Юльси забеременела.

— Твои суши.

— Д-да-да. Поставь на стол, пожалуйста.

Гарр хмыкнул. Прошёл, поставил передо мной две картонные коробочки. Огляделся.

— Слушай, давай я подгоню грузовик и отправлю всё это на помойку? А тебе купим нормальную мебель.

Я сердито глянула на мужа:

— Только попробуй! Она денег стоит, между прочим! И я её купила недёшево.

— Да ну?

— Ну не все рождаются с золотой ложкой в заднице, уж прости. Некоторые ещё и работают. А некоторые садятся сверху и едут за счёт других.

— Ты обо мне? — безмятежно поинтересовался дракон.

— Нет. Ты как сядешь, так раздавишь. Просто так. Вы, мужики, такие сволочи порой. Прикинь: он пальцем не пошевельнул даже когда она забеременела! Зато, выйдя в декрет, девушка обнаружила чем таким важным занимается отец её ребёнка, пока она зарабатывает им на жизнь!

Гарр присел на краешек стола. Стол закряхтел. Дракон испуганно поднялся. Отряхнул задницу.

— И чем?

— Танчиками. На умняхе, которую купил на её деньги!

— Ну и дура.

Я покосилась на него. Сморщилась:

— Ацстань. У вас всегда бабы виноваты. По щам мужику надавала — дура. Не надавала — тоже дура.

Встав, сложила умняху, убрала в сумку и принялась одеваться. Вечером холодало.

— Поедешь клиентку от мужа спасать? — полюбопытствовал дракон, глядя, как я натягиваю капроновые колготки.

— И от него тоже. Но главное — от тёти Нуси. С тётей Нусей справиться — это тебе не дракону яйца почесать.

Я быстро застегнула молнию на кожаной куртке, закинула сумку на плечо.

— Тебя подкинуть? — зевнув, лениво уточнил Гарр.

— Не, — фыркнула я и распахнула дверь. — Твой «Дрэн Вовер» та ещё калымага. А на моей «Шалунишке» я мигом доберусь туда и обратно.

И бодро застучала берцами по ступенькам.

Работка на сегодня-завтра есть. Значит, пока жить можно. И настроение стремительно поднималось вверх.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

святая Ифигения — святая XII века, канонизирована за поразительную силу духа. Ифигения впервые открыла бессмысленность бытия. Отказалась от бессмысленного вкушения пищи и питья, от одежды, секса, деторождения, заявив, что всё это лишь отвлекает от главного. Умерла в момент отказа от воздуха. Её приводят как пример высшего контроля над своим телом.

дэрр — что-то вроде мистер/ сударь/месье, вежливое обращение к дракону. Только к дракону.

хриски — особый сорт алкоголя, как правило, его пьют только драконы. Изготавливается из драконьих ягод. Очень дорогое пойло.

Психербург — столица Арусии

умняха — вроде нашего ноута, но супертонкий комп

осюшки — аналог нашего «окей», происходит от ОС — очень справедливо, синонимично «верно, правильно, хорошо»

Дрэн Вовер — автомобиль премиум-класса, вроде нашего джипа, способен развивать скорость до 301 км/ч

Нуси Агриковна подвела губы кармином и прищурила накрашенные глаза. Почмокала. Улыбнулась. Пора было наводить порядок в своей империи и начать стоило с Юльси.

Нуси происходила из одомашненных вампиров, на конференции 1768 года отказавшихся от употребления крови, причём не одной лишь человеческой. Это считалось едва ли не важнейшим достижением восемнадцатого века, но неприятная правда заключалась в том, что энергию крови просто заменили энергией душ, а людям сообщить об этом забыли.

Бляц-бляц — зазвякал будильник. Пять утра.

Тётя Нуси, как звала её пироженка Юльси, набросила лёгкий плащ, поправила высокую причёску и зацокала каблуками по ламинату коридора. Её мучила жажда. Вампирша вызвала такси, привычно указав карту дочери: та вампиром не была, конечно. Раса передавалась лишь по мужской линии, от отца к детям любого пола, а Нуси, естественно, в мужья взяла обычного человека. Какая бы идиотка выходила замуж за вампира? Поэтому дети тётушки Нуси — сын и дочка — расу не унаследовали и оставались незапечатанными сосудами с вкусняшками. Она так и звала их: дочь — конфеткой, а сына — паштетиком.

Но вкуснее всех оказалась Юльси, жена сына сестры. Такая деликатная. Такая кроткая. Такая воспитанная девочка! Ням-ням.

Подъехала ярко-зелёная «Шалунишка». Жизнерадостный водитель-сатир распахнул дверь и, поклонившись, широко улыбнулся в тёмные курчавые усы:

— О! Сэгодня я самий щастливый смэртный! Такая багиня — мой пэрвый утренний пассажыр!

Нуси поджала губы и смерила водилу суровым взглядом:

— Ваше руководство в курсе, что вы беззастенчиво клеитесь к вашим клиентам, используя служебное положение? Ну так я сообщу.

Круглое загорелое лицо таксиста вытянулось, толстая нижняя губа задрожала.

— Зачэм жаловаться, нэ нада жаловаться. Я просто сказал…

— То есть, я всё придумала, по-вашему? То есть, я лгу? Вы меня назвали старой вруньей, иначе говоря?

В круглых карих глазах сатира зажглась обида. Нуси Агриковна демонстративно достала звонякалку и принялась рыться в адресной книжке. Водитель забеспокоился:

— Э! Нэ нада зво́нить, уважаемая! Я прощения прашу! Нэ хотэл вас абыдеть.

— Хорошо, я подумаю, — бросила Нуси сквозь зубы, опустилась на заднее сиденье и подобрала юбку.

— Я скидку сдэлаю, — пообещал сатир и, запустив пятерню в кудри, с силой дёрнул себя за волосы. — Дэсять процентов с заказа.

Тётя Нуси сдвинула татуированные бровки:

— Я не поняла, это вы меня сейчас купить собираетесь? Я что показалась вам продажной женщиной? То есть, по-вашему я…

— Э, нэт, нэт! Вы настоящий дама, — заволновался таксист. — Такой красивый дама! Я ат душы. Просто. Падарок.

Пассажирка убрала звонякалку в сумочку. Мрачный сатир прошёл на своё место, выбил на полу-умняхе скидку и, стиснув зубы, снял передачу с нетралки. Нуси Агриковна откинулась на мягкую спинку сиденья, покрытую натуральной кожей дерматина, и закрыла глаза. День начинался как нельзя лучше.

В полной тишине они въехали на Улиточью улицу, не нарушив ничего из ПДД, что в целом для сатиров удивительно. Таксист молча открыл дверцу. Нуси Агриковна вышла, тоже не проронив ни слова, а когда зелёная «Шалунишка» укатила, вынула звонякалку и написала отзыв в компанию «Таксовик»: «Ужасная поездка. Если бы могла поставить минус сто, поставила бы. От запаха затхлой козлины у меня разболелась голова! Всю дорогу водитель враждебно молчал, показывая, что с женщиной ему и общаться незачем. Я боялась, что попала к бандиту, и он меня изнасилует и убьёт. Прошу в следующий раз направить ко мне кого-то более дружелюбного», — и бодро зашагала к семиэтажке, разукрашенный под гриб индиго.

Домофон она открыла своим собственным ключом: Нуси потратила целых три дня на штурм Юльси, которая никак не хотела отдавать «таблетку» от парадной тёте своего непутёвого мужа (тогда Антроп ещё был мужем пироженки), но, конечно, сопротивление, в конце концов, было сломлено.

«Ты пойми, так всем будет удобно! Тебе не надо будет бежать и открывать дверь, а мне — стоять под дождём или на морозе, ожидая, пока ты откроешь дверь. В конце концов, мы же родственники. Опять же, вдруг тебе срочно понадобится помощь? У малютки будет жар или колики, и ты не сможешь отойти…» — убеждала тётушка, и Юльси сдалась. Естественно. Как и всегда сдавалась.

Лифт лязгнул беззубым ртом, Нуси смело шагнула внутрь и нажала на кнопку седьмого этажа. Перекус водилой был неплохой — м-м-м, стоило только представить, в какую ярость пришёл сатир, уже непременно прочитавший отзыв, и во рту приятно защекотало, словно от пузырьков шампанского. И всё же этот пустяк лишь приглушил жажду.

Металлические двери распахнулись, вампирша вышла на площадку, отряхнула юбку поблёскивающего серебристого платья (в нём она сама себе казалась белокурым ангелом), окинула взглядом жалкие стены, выкрашенные в синий цвет, горшок с бледным сингониумом на подоконнике северного окна, выходящего прямо на стену ближайшей высотки, процокала подковками каблучков по бетону и решительно нажала на дверной звонок. Наманикюренный палец убирать с кнопочки не стала, с удовольствием слушая, как разносится пилящий вопль по квартире. Трусиха Юльси иногда пыталась сделать вид, что не услышала, и открывала не тотчас, упорно игнорируя попытки тётушки прорваться. Наученная опытом Нуси стала держать палец на звонке до победного. Однажды племянница отключила электричество, но и эта попытка провалилась: Нуси барабанила в двери каблуками так долго, что Юльси потом пришлось долго извиняться перед соседями за шум.

К удивлению вампирши, дверь почти тотчас распахнулась.

— Доброе утро, тётушка, — пропищала Юльси. — Я так вас ждала!

Нуси озадачилась. Боевым шагом прошла в коридор, огляделась. Брезгливо поджала губы:

— Совсем ты засралась, пироженка. Пол не вымыт, плафон на люстре — пыльный. Я понимаю, работа, ребёнок. Но у меня тоже были дети, и я тоже работала, однако до такого свинячества никогда не опускалась! Потому что для здоровья малышам нужна гигиена!

Про домработницу и нянюшек вампирша умолчала: это уже были незначительные детали. Снимать плащ Нуси Агриковна не стала. Юльси молча и покорно проследовала за тётушкой на кухню.

— Заварить вам чай? — предложила кротко. — С мятой. И вишнёвым пирогом.

— Ты меня не перебивай со своим чаем, — Нуси назидательно подняла палец, потом протёрла им табуреточку, сморщилась брезгливо, поискала глазами и нашла салфетку, подстелила и только тогда присела. — Ты прежде всего мать, Юльси! Да твой Никандрик дизентерию подхватит с такой-то неряхой-матерью! Ты посмотри на себя: голова не чёсана, зубы не чищены. Тебе чуть больше тридцати, а выглядишь, словно пугало. Не обижайся за эти слова, другой не скажет, но подумает, а я тебе правду всегда говорю…

— Что вы, помилуйте, я не обижаюсь. Спасибо за правду.

Юльси суетливо возилась с чайником, не решаясь взглянуть на гостью. Вампирша коснулась стола и снова сморщилась:

— Ты давно мыла столешницу со средством? Она липкая, Юсь. Как можно есть в такой грязи?

Племянница схватила тряпку и хотела было протереть стол, но Нуси взвизгнула:

— И тряпка грязная! Грязным грязное протирать — только грязь размазывать!

— Простите, тётушка, — смиренно пискнула Юльси.

Постирала идеально чистую тряпочку под краном и тщательно протёрла и без того стерильный стол. Потом налила свежий чай в фарфоровую чашечку, поставила её перед тётушкой на блюдечко. По кухне поплыл пряный аромат мяты. Хозяйка открыла духовку, вынула противень с пирогом…

— Юльси! — простонала Нуси. — Ты знаешь, что у блюдец надо мыть не только лицевую, но и обратную сторону? А чашка⁈ Вот этот жёлтый налёт в уголке ручки… Девочка, да кто ж тебя учил домоводству⁈

— Перемыть? — руки Юльси бессильно опустились.

— Конечно! И вылей чай, кружка уже испачкала его! Я такое не пью.

Всё происходило так, как всегда, и в то же время не так: почему-то жажда не уменьшалась, только росла. Не было вот этого чудесного привкуса внутреннего раздражения, испуга, переживаний… Может, пироженка не проснулась? Может, всё-таки надо было приехать попозже, а не в четверть шестого? Юльси была просто ужасно ранима, и энергия её душевных ран так нравилась Нуси своей терпкостью! А сейчас девушка ощущалась какой-то… пустой. Или, лучше сказать, непроницаемой.

Нуси Агриковна нахмурилась. Ей стало досадно. Она молча пронаблюдала, как племянница выливает чай в раковину, моет и без того чистую чашку, споласкивает… Да нет же! Обычная безответная Юльси… Тогда что не так? Дождавшись чая (он у племянницы всегда получался на редкость вкусный, но всё же Нуси приехала сюда не за ним), вампирша сделала несколько глотков. Укусила поданный кусок мягкого пирога и сморщилась снова:

— Ты как будто для свиней готовишь, Юльси, — заметила усталым голосом. — Вот что это, по-твоему? Пирог? Как эту гадость вообще есть можно? И не говори, что Никандрик ест, в его возрасте и подошву прожуёшь, особенно если нет ничего другого…

— Действительно, — Юльси встряхнула стриженой головой и задумчиво посмотрела на круглый пирог в руках.

— Да его в рот взять невозможно! — наседала тётушка.

Юльси деловито кивнула и опустила выпечку на белоснежные волосы гостьи, смяв высокую причёску. Горячие вишни покатились по вискам, лбу, затылку, потёк сироп, ещё не застывший… Нуси растерялась.

— Ты права, — ласково согласилась нахалка, — так куда как лучше, чем в рот. Кушай, тётушка, мозгом. И запивать не забывай!

И вылила сверху чай из чайника. Нуси завизжала, вскочила:

— Ты что себе позволяешь⁈ Ты, мерзкая, гадкая гадина!

— Добавочки? — поинтересовалась Юльси.

— Да я… да я…

— Сядь, — велела обнаглевшая племянница.

— Ноги моей…

— Я сказала — сядь! — прорычала девица, схватила тётушку за шиворот и швырнула в стенку, приблизила оскаленное лицо со зловеще поблёскивающими очками, всегда казавшимися Нуси трогательно-глуповатыми. — Ты — моя гостья, Нуси. Сядь и жри, как полагается гостям.

И уронила опешившую и насмерть перепугавшуюся вампиршу на табуретку. Худенькая, стройная Юльси с лицом человека, снова и снова карабкающегося по тёрну вверх на гору и мечтающего однажды просто разжать руки. Старенький фиолетовый свитер. Поношенные джинсы. Нуси икнула, тараща глаза на озверевшую пироженку.

— Т-ты чего? — спросила отчего-то шёпотом.

Юльси облизнулась и томно посмотрела на гостью.

— Я так рада тебе, тётушка! — помурлыкала весело. — Ты же знаешь, как скучно в декрете! Так вот, Никандрика я сегодня отправила бабушке, а сама как раз решила потусить в баре: давненько не отрывалась по полной. А холостым-то девкам как раз и положены танцульки. Гуляем! Да вот беда, квартира не прибрана. И тут моя любимая тётушка — такое счастье! В общем, ты тут приберись к моему возвращению.

И на глазах онемевшей от растерянности Нуси нахалка скинула джинсы, стянула с себя свитер через голову и бросила всё это прямо на пол. Обнажённой прошла в комнату.

— Ну, знаешь! — завопила вампирша, приходя в себя. — Это ещё…

Она ворвалась вихрем. Юльси стояла у ростового зеркала, натягивала на длинные тощие ноги чёрные колготки-сеточку. Лифчик в виде крыльев летучей мыши подчёркивал скромный бюст гибкого поджарого тела. Стринги из-за ягодиц видны практически не были, и Нуси на минуту показалось, что племянница стоит перед ней голозадой. В комнате царил ужасный бардак.

— Ты давай, давай, — добродушно заметила пироженка, — покажи мне мастер-класс. А я поучусь.

И хохотнула вульгарно. Вытащила из ящика какую-то маленькую шёлковую тряпочку алого цвета, натянула. Это оказалось платье, тотчас скрывшее ягодицы, но так прильнувшее к коже, что теперь несчастной Нуси показалось, что задница девицы осталась голой, просто покраснела, как у павиана.

— Не думала, что ты такая развратница! — завопила Нуси в бешенстве. — Да ты… да ты! Антроп знает, на какой шалаве он женат?

Юльси натянула на ноги лакированные сапоги-ботфорты из тончашей кожи, шпильки которых, казалось, решили посоревноваться в длине с ходулями. Быстрыми и точными движениями приклеила пышные ресницы, очертила брови и намалевала себе алые, точно артериальная кровь, губы. Полюбовалась в зеркало и обернулась к тётушке. Подмигнула.

— Не-е-ет. Знал бы, небось не играл бы в свои танчики. Но это уже неважно. Ночью я спустила его с лестницы, а его умняху вместе со шмотьём отправила следом. В окно. Так что и не узнает, если, конечно, ты не расскажешь. Ты же догадываешься, тётушка, да? что мужиков я, конечно, люблю, но не бывших. Бывший мужик — как использованный презерватив, ни подтереться, ни на полку положить.

Нуси снова сглотнула. Неужели придётся отказаться от пироженки? Но нет! Не на ту напали! У неё многолетняя практика, во-первых. А во-вторых…

— А мама? — спросила вампирша нежно. — Твоя мама…

— Так с ней как раз и идём тусить. В общем так, тётушка, меня не будет до завтра. Пирог и чай я тебе оставлю. Ну, что там, конечно, осталось. Дверь, извини, запру. Окно открыть ты не сможешь, дверь — тоже. Я замки поменяла. Можешь выть и кричать: внизу живут глухие, справа — лестница, слева соседи на дачу уехали. Пока-пока. Чмоки.

И от бедра двинулась на выход. Нуси взвыла, кинулась за ней, по пути вытаскивая звонякалку… которой не было.

— Я полицию вызову! — вопила она.

— Давай, — рассмеялась Юльси небрежно.

И вдруг обернулась, схватила гостью за горло и вжала в стену:

— Значит так, слушай сюда, старая склочница! — зашипела в лицо. — Меня задолбали твои визиты. У тебя сын — алкоголик. И это ты его довела. У тебя дочь трижды резала вены на руках. Потому что ты её допекла. И твой муж не просто так умер от инфаркта, это твоя вина. Ты — старая маразматичка и дешёвая выпендрёжница. Забудь ко мне дорогу. Забудь, что мы с тобой знакомы. Увидела на улице — перебежала на другую сторону, запомнила? Жалкая тварь, прячущая седину за пергидролью! Сегодня ты остаёшься здесь и скоблишь мне квартиру. Приду — проверю. Чтобы всё чисто было! Но так уж и быть, вернусь сегодня. Или сразу после полуночи. Ясно? А настучишь нравникам — никто тебе не поверит. Меня же все знают, как скромняшку. Поняла? Будешь жаловаться, упеку тебя в психушку, есть у меня нужные связи. Всё запомнила?

Её глаза не лгали. Нуси вдруг почувствовала себя старой и жалкой. Ей показалось: ещё немного и Юльси, отрастив неведомым образом глазные зубы, вцепится в её шею. Вампирша зажмурилась и мелко-мелко затрясла головой.

— Ну и хорошо, — обрадовалась невкусная пироженка.

Отбросила гостью, словно ветошь, прошла на кухню, вытащила помойное ведро, разбросала объедки и мусор по полу, а потом вышла на лестничную площадку. В дверях обернулась, повела полуголым плечом:

— И да: твоя звонякалка у меня, не волнуйся за неё. Ключи от подъезда я тоже забираю. Мне нужнее. Пока, не скучай.

Юльси захлопнула дверь, повернула ключ, а Нуси сползла по стене, всхлипывая. Почему пергидролью-то? Импортная краска, между прочим, премиум-качества! И волосы Нуси Агриковна красит только в дорогущем салоне!

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

из одомашненных вампиров — как всем известно, существуют ещё дикие вампиры, до сих пор питающиеся кровью людей и животных и живущие в нелюдных местах;

я самий щастливый смэртный — так-то сатиры тоже смертны, но всячески любят подчёркивать свою мифологичность

полумняха — напоминает наш планшет

затхлой козлины — козлоногие сатиры действительно немного пахнут козлиной, но таксисты перед поездками тщательно обрабатывают тело антизапахином

Юльси ждала меня в машине.

— Как всё прошло? — взволнованно спросила она и поправила очки на носу.

— Всё хорошо, — весело ответила я, плюхаясь на водительское место. — Если злодейка осмелится вернуться, повторный вызов для вас бесплатно. Если, мало ли, встреча произойдёт внезапно, смотрите на Нуси и улыбайтесь. Молча. Скажет что-то, повторяйте со словом «ну». «Здравствуй, Юльси» — она, а вы: «Ну, здравствуй». С паузой. Это всегда придаёт намекательную интонацию и многих от неё кидает в дрожь. Если сможете, ещё можно добавлять слово «положим»: «Ну, положим, здравствуйте». Будьте лаконичны. Краткость пугает.

— Частица, — шепнула Юльси, стискивая рюкзачок.

— Что?

— «Ну» это не слово, а частица речи…

Зануда. Я хмыкнула. Повернула болт в замке зажигания, приложила палец к сканеру отпечатков и нажала на газ. Юльси взвизгнула. Ну да, я категорически не жалую первую скорость. Не из тех, кто медленно запрягает. Мой жизненный опыт прост: бей первым или беги впереди всех. И, пока обесчеловечившийся одноклассник-тролль пожирает отстающих, ты вполне себе успеешь спастись, раз уж пятка в нос для серого прошла незамеченной. Семь раз взвесь и вот это всё — точно не для меня.

— Сейчас куда? — спросила я, вырываясь на автокад — полосу асфальта на уровне седьмого этажа. Пешеходы внизу, в безавтомобильной зоне, отсюда казались игрушечными.

Юльси вздохнула, снова стиснула джинсовый рюкзачок с вышитой на нём рыжей лисой. Проследила взглядом за пролетающей мимо вороной.

— Не знаю. К маме. А что делать, если Антроп вернётся? Он же прописан в моей квартире…

— Вызывать меня. Скиньте мне на умняху все коммунальные счета за послеразводный период. И, кстати, сумму алиментов. Он ведь не платил их?

— Антроп безработный…

Я ухмыльнулась. Пожала плечами.

— Пусть рукавички шьёт в исправляльне. Вы три года в разводе, иначе говоря, сорок один месяц и три месячишки. Уверена, секариков миллион он вам задолжал…

— Два миллиона, — прошептала Юльси. — Но…

— Давайте подадим на него в суд? В качестве мировой предложим выписаться из квартиры.

— Но куда он пойдёт…

— Не моё дело, — зло рассмеялась я, выкручивая руль, покосилась на встревоженное лицо клиентки и вздохнула: — К мамочке пойдёт. У них там трёхкомнатная. Да ещё и в районе стрижей, красота. Детские площадки, пешеходные зоны, залив и парки.

Юльси вздохнула. Есть такие женщины, которые воспринимают мужей как приёмных детей, переживают за них, даже в разводе беспокоятся о состоянии бывшемужниных желудков и о самих сиротинках: одет ли, обут ли, здоров ли… Мой опыт говорил, что есть такие заботушки, которые от подобного получают едва ли не оргазм. От собственной крутости и незаменимости. Такая, обнаружив бывшего мужа спящим в объятьях юной красавицы, ещё и подушечку поправит, и одеяльце накинет, умиляясь: а мой-то! Какую красотку отхватил! Порой такая забота доводила бывшего до петли и была в каком-то смысле местью, только шиворот-навыворот. Но Юльси относилась к другому типу: повышенная тревожность и грызущее изнутри чувство ответственности.

Отличница, чё. Страдающая за неуспехи класса.

— Может, всё же со мной? В «Таракань во тьме»? Вам было бы неплохо расслабиться, а танцы — божественное средство для придания уверенности в себе. Я вам как доктор пропишу принимать их еженедельно.

— А вы доктор?

— В каком-то смысле, — уклончиво ответила я.

Все мы в каком-то смысле доктора. Юльси колебалась, и, видя её сомнения, я решила поднажать:

— Сейчас утро, самые страшные посетители уже разбежались. «Таракань» — клуб круглосуточный, но вряд ли сейчас там будет кто-то, кроме нас. Потанцуем, расслабимся. Лимон-ад за мой счёт.

— Да мне неудобно…

— Удобно, Юсь. Удобно. Давайте я просто покажу вам, что такое ночной клуб для оборотней и прочей нечисти? Просто экскурсия. Не понравится — сразу увезу.

Любопытство взяло вверх над страхом.

— Хорошо, — выдохнула Юльси, снова стискивая злополучный рюкзак. — А ничего, что я в таком повседневном виде?

Я покосилась на её скромный наряд. Не тот, что ночью был на мне, но точь-в-точь такой же, только свитер тёмно-вишнёвый, а не фиолетовый. И покривила душой:

— Нормальная одёжка. Очень элегантно.

Ничего страшного, там темно, а стробоскопы вряд ли способствуют видимости. Про то, что «лимон-адом» или адским лимоном местные называют смесь екилы, шунша, дрома, сока морквы и лимона, я говорить не стала.

Ночной клуб «Таракань во тьме» располагался на высоте минус три этажа между Клыками Упыря — элитным жилищным комплексом из двух высоток на Чертогоновом острове. Вообще-то, в Арусии все виды разврата были запрещены, в том числе и ночные клубы, поэтому те обычно маскировались. «Таракань», например, официально был клубом знакомств обездоленных существ, и в случае, если нравники устраивали проверку, клиенты разбегались по сети потайных выходов. Тех, кто не мог бежать, утаскивали качки-орки — вышибалы клуба. Тех, кто был совсем в горизонтали, укладывали в сно-капсулах — маленьких комнатках, больше похожих на гробы, но с мягкой постелью, подсветкой от хлопка и отличной вентиляцией. Прожекторы раскрашивали стены и потолки клуба розовым цветом, рисовали сердечки и другие органы любви, эльфийки-стриптизёрши кутались в полупрозрачные покрывала, а охранники изображали одиноких женихов. Порой всё это преображение происходило прямо на глазах у потрясённых нравников. Но, как всем известно, по закону полицейские свидетелями быть не могут, поэтому им приходилось лишь принять факт того, что заведение нравственно чисто. Для надёжности хозяин — оборотень-горилла — дарил посетителям небольшие сувениры: тараканчиков из свёрнутых секариков.

— Это детки-сиротки делают своими ручками, — растроганно сообщал гэрр Горилл. — Вы же любите деток? Возьмите на память.

Технически взяткой детские поделки не являлись.

Я лихо припарковала «Шалунишку» рядом с другой такой же, но модели «СуперШ», на порядок дороже моей «Восьмухи». Краем глаза отметила два «Вовера», «Жёлтого жеребца» и… «Чёрного Единорога». При виде последнего по коже пробежала дрожь. Не тот ли, которого я поцарапала? Да нет же! Быть не может. Это было бы слишком. Тем более, «Единорогами» обычно владеют те, кто живёт в пригороде, километрах в четырёхстах от Каменного малыша — старинной крепости нашего города. А такие редко задерживаются в Психербурге. Так что…

Да ладно! Что тут думать, если можно просто танцевать.

— Привет, мальчики! — подмигнула я двум серым камням по обе стороны серебристолистой берёзки.

Камни скосили на меня жёлтые глаза.

— Человек, — проскрежетал один из них.

— Где? — искренне удивилась я, но тотчас вспомнила. Оглянулась на Юльси, перепугано жавшуюся в моей тени. — Эта девушка со мной.

Камни, а вернее, конечно, тролли, начали совещаться. Звуки их речи напоминали сыплющийся песок, а когда орут — гальку. Людям в «Таракань» нельзя: гэрр Горилл побаивается, что кто-то из них может стать тем самым свидетелем для нравников, и тогда одними тараканчиками не отделаешься.

— Проходите, — наконец соблаговолил смилостивиться старший.

Тот, что слева. То, что он старший, я, конечно, определила не по внешнему виду: просто у троллей всё жёстко с иерархией: отвечает всегда не младший.

Берёзка взмыла вверх, поднимаемая яйцеобразным лифтом. Стеклянные дверцы распахнулись. Я крепко взяла Юльси за руку, чтобы та не струсила в последний момент, и шагнула внутрь. Душа просила праздника.

С лифтовыми ремнями Горилл не заморачивался: яйцо просто падало на батут с первого на минус третий этаж, и после пары скачков, орки отлавливали его специальными баграми, фиксировали и вручную открывали двери. Самый страх заключался в том, что яйцо было прозрачным, и всё происходящее пассажиры наблюдали вживую. Юльси с непривычки пришлось тяжко, и когда мы вышли, она всё ещё цеплялась за мои руки и тихонько поскуливала от ужаса. Наверное, надо было предупредить её, что свободное падение было контролируемым процессом.

Зал встретил нас грохотом музыки и мельканием сине-алых огней. В дёргающемся свете стробоскопов фигуры оборотней, вампиров, сатиров, ведьм, мавок и других, более экзотичных нелюдей, смотрелись очень эффектно. На серебряных шестах крутились русалки, бесстыдно обвивая светящиеся столбы хвостами.

— Они голые! — шокировано крикнула Юльси мне на ухо.

Вовремя. Я почти забыла о спутнице. Так, надо бы занять столик. Вряд ли моя скромняшка вот прям так сходу пойдёт танцевать. Для надёжности я взяла её за руку и стала пробиваться среди извивающихся тел. Шерсть, чешуя, кожа сверкали и переливались перед глазами.

Интересно, а технически русалки всё же голые или нет? Ведь всё самое интимное у них прикрыто чешуёй, а сиськи… Ну а что сиськи? У водяных дев в принципе принят такой формат одежды. Даже когда они оноживаются и надевают платье, это всегда платье-топлес. Так-то у русалок более интимными считаются прикосновения к шее, чем к соскам, например.

К моему удивлению, практически все столики оказались заняты. Как будто сейчас не раннее утро, а вполне себе ночь в разгаре. Странно. Но наконец я заметила пустой стол и радостно потащила Юльси к нему. Присутствие одинокого вампира, которого окружающие явно избегали, меня не смутило. Три-то места свободны: диванчик и кресло, так что какие проблемы?

— Не возражаете?

Вампир, меланхолично сосавший из трубочки коктейль кровавого цвета, поднял на нас бездонные глаза. Ладошка Юльси в моей руке похолодела и вспотела.

— Прошу, — медленно ответил кровосос.

Вежливый, тварюка. Я втолкнула Юльси вглубь диванчика и села рядом, чтобы трусишка не убежала. Пронырливый официант-мертвяк подал меню.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

болт в замке зажигания — так как запуск автомобиля производится по отпечатку пальца, то вместо ключа зажигания в Арусии используют простой болт

обесчеловечившийся одноклассник-тролль — порой такое случается с нечистью: глубинная натура берёт вверх

пятка в нос для серого — тролли бывают гранитно-серые и гранитно-красные, зачастую их так и зовут: серые и красные

исправляльня — по-нашему тюрьма, но в Арусии верят, что там преступники исправляются

секарики — местная валюта

екила, шунш, дром — алкогольные напитки

морква — сочный овощ ярко-фиолетового цвета

оноживаются — раз в году, на День размножения, русалки отращивают ноги и трое суток могут ходить по суше и спариваться с человеческими мужчинами.

Шрифт с острыми уголками и завитушками, тиснёная кожа, почти стёршаяся из-за пальцев типографская позолота… Кто это придумал вообще⁈ Как тут названия блюд различать? Я нахмурилась, подёргала мочку уха (дурная привычка из детства), покосилась на молчаливого соседа:

— Не поможете девушкам разобраться с меню?

Вампир снова посмотрел на нас. Абсолютно непроницаемая тьма в глазах. Линзы, что ли? Не может же радужка цветом глаз сливаться со зрачком полностью?

— Нет.

Вот нахал! Или… Может, он испугался, что если поможет, то и счёт придётся оплачивать ему?

— Да вы не подумайте, — пояснила ему, — мы при деньгах. На ваше покровительство не рассчитываем. Я вообще против спонсирования: потом расплачиваться дорого слишком. То есть не дорого, но платить за пирожок сексом это… ну такое себе. Я ж не подземка, чтобы по пятачку взимать за вход. Просто не понимаю, что тут написано.

Юльси подёргала меня за руку, будто хотела что-то сказать. В туалет хочет, что ли?

— Вон там, за тем эльфом с дредами, видишь? — я показала ей пальцем. — Но, подруга, извини, до туалета никого не провожаю принципиально. Ты уже не маленькая девочка, сама справишься. Не боись, тут запрещено кого-либо есть или кусать.

И снова вампиру:

— Так что, подскажешь?

— Нет.

Ну и… катись чесночком. Я снова уткнулась в меню. Сообразила, вытащила звонякалку, включила режим распознавания и навела глазик на меню. Экран мигнул, всплыл триокод. Ах вот оно что! Значит, тут не только старинный шрифт, тут есть ещё и триокоды спрятаны… И несколько секунд спустя я уже наслаждалась нормальным электронным меню на звонякалке.

Совсем другое дело!

— Нам два лимон-ада, один «пузырчатый ой» с вассаби… Ты любишь суши?

— Мне всё равно, — пискнула Юльси, которая никак не уходила в туалет.

Я оглянулась. Это у неё глаз так дёргается, или из-за стробоскопов кажется?

— Ну тогда два «пузырчатых ойя» и пирожное с курицей на сладкое.

Мертвяк отмер, поклонился и зашатался прочь.

— Может, мы всё-таки пойдём отсюда? — начала Юльси, оглядываясь. — Знаете, я никогда не…

— Когда-то надо начинать! — поучительно подняла я палец вверх.

Ну а что? Так вся жизнь пройдёт, а ты как следует и не повеселишься. Вон, как тот, черноглазый в кресле. Вот смысл переться в ночной клуб, чтобы сидеть в углу и откровенно скучать? Бесят такие! Нет уж, милая, мы сейчас из тебя человека делать будем.

— У мамы дома ещё пирог есть…

Я заметила, что вампир не сводит с нас глаз, облокотилась о стол, положила подбородок на ладони и уставилась в его глаза. Ну, и кто кого переглядит?

Русалок сменили осьминавры — мужики-осьминоги. Мне очень хотелось посмотреть на это зрелище: восемь щупалец вместо ног это вам не какой-то жалкий хвост, но чеснокофоб не отводил взгляд, а я с шести лет не проигрывала в гляделки. Юльси снова подёргала меня за рукав. В сговоре с кровососом, что ли? Но я выдержала.

Странно было, что нас никто из мужиков не попытался угостить. Ни рогатые демоны, ни козлоногие сатиры, отплясывающие танец-прыгун, ни оборотни-нюхачи, ни даже зеленокожие орки. А ведь я одета, как секс-мечта! Так и комплексы недолго получить.

Вампир отвернулся, только когда мертвяк принёс заказ. Я сразу расплатилась отпечатком, протянула Юльси лимон-ад, суши и пироженку с нежным куриным кремом.

— Ну, за тебя! Мы же можем на «ты»? — уточнила весело.

Та кивнула и принялась тянуть коктейль через трубочку. Закашлялась.

Осьминавры извивались так эротично, распластывали щупальца, ухмылялись, переворачивались вниз головой, удерживаясь за шест одним тентаклем, а семью рисуя замысловатые фигуры в воздухе, что мне тоже захотелось потанцевать.

Я допила лимон-ад залпом, закинула парочку «ойев», укусила пироженку (приютская привычка, чтобы никто не сожрал), схватила сомлевшую Юльси за руку и потянула в толпу.

— Аглая Найдёновна, я…

— Глаша, — рявкнула я.

— Г-глаша, я не умею тан…

— Фигня вопрос! Главное — двигай задницей и плечами, остальное придёт само. Расслабься, на тебя никто не смотрит.

— Давайте лучше просто уйдём? — пищала она. — Это же дикий вампир, не одомашенный! Он…

Мы орали друг другу и догадывались по губам о значении слов. Дикий вампир? Что за чушь! Дикие живут в своих пустошах и носа не показывают в столицу. Видимо, я что-то не так расслышала, или Юльси просто откровенная трусиха, шарахающаяся от каждого вампира. И я ещё раз крикнула:

— Расслабься! Отпусти себя!

Ритм захватывал. Я тотчас ощутила на себе жадные, похотливые, восхищённые мужские взгляды, и это жаркое море ласкало кожу, облизывало голые плечи и руки, и грудь. Ну и всё остальное. Чувствуя себя сёрфингистом, я поймала волну и заколебалась в такт, а потом колебания перешли в движения. Забился, завился лисий хвост, махнули крылья бабочки. Я встряхнула повела рогами… Музыки не было, это была не музыка. Чистый ритм. Драйв. Движение.

Я — женщина. Это упоительно.

Мне нравится, что на меня смотрят. Мне нравится, что меня хотят. И мой танец становился всё менее и менее приличным. Чьи-то руки коснулись меня. Кто-то прижал меня к спине, удерживая за бёдра, и я заскользила вниз-вверх, чувствуя чьё-то возбуждение. Крутанулась, попала в другие объятья.

— Рыженькая, — прохрипел мужской голос, защекотав лисье ухо, — обожаю рыженьких!

Да плевать мне, кого ты там обожаешь! Обожай меня. беленькую, чёрненьку, рыженькую, лысенькую. Любую.

И тут я вспомнила про Юльси и обернулась, чтобы посмотреть: всё ли с ней в порядке. Застыла. Моя скромняшка танцевала так искренне, как будто сама стала музыкой, которой здесь не было. Как будто её руки-ноги сделались музыкой. Танцевала, закрыв глаза, и на щеках её в ало-синем свете вспыхивали дорожки слёз. Чистейшая пластика! Это нельзя было даже танцем назвать, это была песня, идущая из сердца. Юльси плакала и танцевала, поглощённая правдой движения. Казалось, она рассказывает всю эту боль, что пережила: жестокость соперниц по олимпиаде, страх перед миром, внушённый слабостью матери, неумение сказать «нет», жизнь с нелюбящим мужчиной… Овечка. Воздушная бабочка-овечка. И мужчины вокруг тоже замирали, потрясённые.

— Богиня хочет лимон-ад или что покрепче? — спросил всё тот же хриплый голос.

Я глянула на ухажёра. Обычный оборотень-волк (от возбуждения у него проявился хвост и бил сейчас по ногам). Ничего интересного.

— Богиня жаждет крови, — рассмеялась я.

И вернулась к столику. Надо бы повторить. И суши там у меня ещё остались.

Кровосос сидел на месте и отдыхал, откинувшись на спинку стула и спрятав уши в мохнатые наушники. Он серьёзно? В болото лезть со своими комарами? Я проглотила ролл, снова глянула в сторону Юльси. Странно, что никто из горячих мужчин не последовал за мной. Многие косились в мою сторону, но не решались подойти. Может, я спьяну метаморфнулась в старуху? Вспышки света расплывались перед глазами яркими кругами. Внутри грохотал барабан. И я никак не могла сосредоточиться на своих внешних ощущениях: кто я сейчас? Девушка? Старушка? Долговязый парень? Как бы так незаметно это проверить?

Я подхватила сумочку и двинулась в туалет. Мир немного шатался, по венам будто текла лава. Стало просто ужасно жарко. И всё равно я молодец: судя по танцу, Юльси нужно было расслабиться, растворить паука, стиснувшего коготками душу, в алкоголе. А если она ещё и кого-то из местных подцепит (а точно подцепит, я видела это по их взглядам), то и того лучше. Секс — лучшее из лекарств, исцеляющих раненную душу.

Из зеркала на меня посмотрела крашенная блондинка, не сильно высокая, но и не миниатюрная. Обычная. Я вытащила звонякалку, надула губки и сделала пару самофоток. Антураж туалета, с паутиной, отрубленными головами, мумифицированными трупами, развешанными по нитям кишками и мерцающими по углам глазами пауков очень располагал к такому занятию.

Входная дверь хлопнула. Я тотчас метаморфнулась в паука. Ненавижу быть застигнутой за самолюбованием. Да ещё и перед зеркалом в туалете.

Длинноногая эльфийка в каштановых кудряшках на голове, в короткой зелёной юбчонке и жёлтом топике буквально влетела внутрь. Огляделась. Меня, естественно, идентифицировала как антураж, выхватила звонякалку, клацкнула фиолетовым ногтем и с ходу завыла:

— Он отослал меня! Он… он… Всё шло, как было намечено! Ужасный заказал на свой день рождения приватный танец, чтобы горячо и откровенно, но исполняла невинная девственница, и как договаривались, гэрр Горилл послал к нему меня… Что? А, ну, конечно, я снова девственница, что за дурацкие вопросы?

Она постучала ноготками по алому мрамору рукомойного столика. Закатила глаза, подведённые дерзкими стрелками.

— А тут какая-то мымра вылезла, понимаешь? Ни рожи, ни кожи! Ей лет тридцать, клянусь! Старуха совсем. И прикид, как будто на помойке себя нашла… А Ужасный как увидел, так сразу: моя! Хочу.

Она всхлипнула.

— Я не знаю, что делать! Я не знаю, что мне теперь делать! В смысле «убиться о стену»? Что ты имеешь в виду?

Мне стало не по себе. Она же сейчас не о Юльси, да? Потому что понравиться Ужасному это слишком ужасно.

— Ты не понимаешь! — взвизгнула пострадавшая экскортница. — У меня братик маленький в больнице, мать в сумасшедшем доме, чухуахуа обросла и стричь нужно срочно! Мне деньги нужны прямо сейчас! Кто мне даст столько, кроме Ужасного? Не поняла, откуда мне взять? Какой банк? В смысле заработать? Иди ты, знаешь куда⁈

Девица отключила телефон, сползла по стеночке и разрыдалась, размазывая тушь по щекам.

— Откуда ты вообще взялась, моль треклятая⁈ — простенала, вытащила платочек и шумно высморкалась.

Я аккуратно и бесшумно пробежала мимо, едва касаясь пола всеми восемью лапками. Выскочила за дверь, перевела дыхание и метаморфнулась обратно. Скажите, что это сейчас не про Юльси было. Пожалуйста.

В зале всё было по-прежнему: нечисть отплясывала, вампир сосал своё пойло, только осьминавров уже сменили отдохнувшие после ночи эльфийки. И ещё среди танцующих не было Юльси.

Ой, мамочки! А ведь так всё хорошо начиналось!

Ужасный сидел за столиком вип-комнаты на внутреннем балконе второго этажа, невидимый из зала, наблюдал за танцующими осьминаврами и откровенно скучал. Он искренне не понимал смысла мужского стриптиза. Одно дело — женщины. Всякие там ямочки и выпуклости приятные для рук и глаза, и другое — мужики. «На завод бы вас, — думал угрюмо. — Или на шахту. Там бы свои трицепсы показывали».

Внизу, словно тёмное море, кипел танцпол. Девицы всех рас крутили жопами перед самцами, те не отставали в демонстрации тел. Стекло и бетон не очень-то приглушали рёв буйной музыки. Даже бокалы на низком столике тихонько позвякивали.

А хотелось — тишины. Сесть с удочкой на берегу Евны, где-нибудь… в пригороде. Рвануть куда-нибудь в сторону Орехограда. И порыбачить. Плотва там всякая… пивко. С воблушкой. И тишина-а-а. Только пичужки какие-нибудь чирикают любовно. И комарики звенят.

Но положение обязывало. Ужасного называли Тёмным императором, он был главой клана Дерзких Утырков, самого грозного из мафиозных кланов столицы. Пацаны бы не поняли, если бы днюху вожак отпраздновал не на пафосе. Вот и приходилось гулять как положено, по канонам широкой бандичьей души. По понятиям. И девок трахать каждые четыре часа, иначе — засмеют. Решат, что всё, вожак стал слаб. Даже с бабами не справляется.

Те приходили — всякие — глазки закатывали, юбочки мяли, строили невинность, но он-то видел: глазки блестят. Из-под пышных, точно опахала, ресниц бегло оглядывают татуировки, покрывшие единым узором всю смуглую кожу, испещрённую шрамами, бугрящуюся мускулы, чёткую щетину, бобрик жёстких, седеющих волос.

Ужасному было за сорокет. Хорошо за сорокет, а оборотни не драконы, стареют по-человечески быстро. После первой же девки — вертлявой и остроухой — тёмному императору захотелось борща и отдохнуть, поваляться в гамаке или поплавать в бассейне, но пришлось требовать следующую. Так ведь ещё и — по статусу — девственницу. Опытная баба сама бы всё сделала что нужно, а он бы просто полежал, а так приходилось разыгрывать все эти танцы с бубнами с недотрогой, вместо того, чтобы быстренько отделаться от работы.

Второй оказалась русалка. Специально для торжества хвостатая оножилась. Ужасный знал, что, меняя ноги на хвост, водяные девы снова становятся девственницами — такая уж у них конституция. Но девица всё равно нелепо мялась, всхлипывала, сюсюкала что-то про какого-то там брата в реанимации. У них у всех обязательно кто-то был в реанимации. То брат, то тётка, заменившая мать, то ребёнок. Как наличие сына или дочки влияло на девственность Ужасный давно не уточнял.

«Столько бабла утекает в никуда», — грустил оборотень, нехотя натягивая светлые волосы, и девица понятливо прогибалась.

— Ах, ох, — выкрикивала она вполне убедительно, но отчего-то Ужасному чудилась в её завываниях какая-то фальшь.

— А ещё я приват могу станцевать, — выдохнула русалка, поднимаясь с колен, когда он, наконец, сделал дело. — За дополнительную плату, конечно. Я никогда никому его не танцевала! Только дома перед зеркалом. Просто, для души. Но для вас…

Он хмыкнул. Ну да, ну да. Для души. Чьей только, вопрос.

— Иди давай. Вон, та пачка секариков твоя.

Ты бы, милая, Осенина, что ли, почитала. Душевное там, про хулигана, про собаку. Задолбал этот ваш приват.

Когда-то, когда Ужасный носил совсем иное имя и был тоненьким мальчиком-щенком, мама отдала его на скрипку. Но однажды в тёмном переулке на юное дарование, возвращающееся с императорского концерта, где его божественное исполнение Бибальда растрогало самого монарха, напали какие-то отморозки, сломали скрипочку, разбили очки, отобрали вручённую сами Величеством Золотую Ноту, и Пусенька, с трудом поднявшись из грязи, кряхтя и хлюпая кровавыми соплями, дал себе слово стать сильным. Научиться драться, чтобы давать вот таким борзым сдачи, чтобы мочить их, где ни попадя, чтобы самому ломать чужие скрипочки и отбирать то, что понравится.

Слово он сдержал.

Но кто бы мог подумать, что теперь, когда его зовут Ужасным, и перед ним бледнеют даже тролли, стараясь притвориться мелкими камушками, он не может посетить императорскую консерваторию! Потому что по статусу не положено — пацаны не поймут.

Уже утром, когда измученный Ужасный, внутренне содрогаясь, поджидал третью девицу, взгляд его неожиданно упал на худенькую человеческую девчушку, танцующую в толпе так, как будто вокруг никого не было. Она просто покачивалась, всплёскивала руками, кружилась, запрокинув голову. Сразу видно: не умеет. Пьяная, вероятно. Но что-то было в этом нелепом, неумелом танце такое. Честное, что ли. Искренне.

Ужасный долго-долго наблюдал за человечкой, и на душе делалось как-то… уютнее.

— Ах, ах! Нет, пожалуйста! — заныл от двери голос очередной девицы. — Я вас так боюсь! У вас такой тяжёлый, такой сгибающий взгляд!

Оборотень оглянулся. Высокая, нужных пропорций. Рыжеватая (или как там эта масть у них называется). Позади угрюмо высились два его амбала. Девица привычно заломила руки:

— Если бы не мой брат в реанимации…

— Проваливай, — рявкнул Ужасный.

— И чихуахуа не… что?

Она запнулась и вытаращилась на него.

— Дайте ей сотню, пусть брату яблок купит. И дует в больницу. Там, небось, малой заждался.

Медведоборотень прошёл, забрал купюру и сунул рыжуле.

— Но… но подождите! — взвизгнула та. — Что значит «дует»? Мы договаривались, что… Подождите!

Но верный телохранитель уже подхватил девицу за шиворот и потащил прочь.

— Вон ту хочу, — выдохнул Ужасный, ткнув пальцем в стекло. — Моя.

Юльси казалось, что она где-то в лесу: шумят берёзки (или что там ещё в лесу растёт? За всеми делами и хлопотами, ей как-то ни разу не удалось выбраться за город), поют птички, колышутся травы. Она плакала, буквально утопала в слезах, но с каждой слезинкой душа словно очищалась от чего-то тяжёлого, застарелого.

И тут вдруг на её плечо легла рука, да так, что коленки подогнулись, и Юльси разом выпрыгнула из алкогольного дурмана. Вытаращилась на квадратную челюсть тролля, выступающую вперёд настолько, что лица за ней и видно не было (девушка смотрела снизу вверх).

— Следуй за мной, — велел бугай.

— Это действительно необходимо? — робко усомнилась Юльси. — Может быть, вам кто-то другой лучше поможет? Я не являюсь специалистом по троллям и…

Но её уже тащили за руку, и чтобы не вывихнуть плечо, девушке пришлось бежать вприпрыжку. Танцующие шарахались, поспешно расступаясь. «Может, я что-то нарушила? — перепугано думала Юльси, быстро перебирая ногами. — Может, меня вышвырнут отсюда?» И испытала кратковременное облегчение от этой мысли.

Но — увы. Девушку буквально закинули в относительно небольшую комнату (но квартирка Юльси сюда бы поместилась целиком). Жертва огляделась, дрожа.

Большой кожаный диван, тяжёлые кресла, приглушённый свет, низкие столики, уставленные красивыми бутылочками с разнообразным алкоголем и блюдами с едой. Половину комнаты занимали какие-то коробки, свёртки, перевязанные яркими ленточками.

И никого.

Юльси подумала-подумала и присела на краешек кресла. Поправила подол юбочки. Ждать становилось тягостно, как будто на приёме у директора банка по вопросу отсрочки задолженности. На секунду девушка даже почти поверила, что Антроп снова взял на её имя кредит, и её и правда вызвали по этому поводу.

Атмосфера в помещении с каждой минутой густела и тяжелела. Юльси потёрла виски, снова воровато огляделась. Никого. Камер тоже не видно. Вздохнула и вытащила томик Чушберри «Совиньон из маргариток», открыла на заложенной ляссе странице и погрузилась в чтение.

— В конце концов, не в этом ли заключается наша жизнь — в способности ставить себя на место других людей и смотреть их глазами на пресловутые чудеса и говорить: «А, так вот как вы это видите. Теперь я запомню», — прошептала она.

Закрыла глаза, осмысляя прочитанный кусочек. «Совиньон из маргариток» Юльси читала вот уже полгода, смакуя каждую мысль, пробуя её на вкус и глубину. Повторяла про себя, выписывала аккуратным круглым почерком отличницы в заветный дневник, перечитывала. Ей с детства хотелось встретить вот такого же, как Чушберри, умного, тонкого, понимающего, чуткого. С кем можно было бы сидеть рядом и часами смотреть, как дождь облизывает стёкла ветхого окошка на седьмом этаже, а потом он бы просто вздохнул и сказал: «Да, мы все в каком-то смысле каннибалы…», ну или ещё что-то, может быть, ещё более непонятное и ужасно умное, над чем можно было бы потом размышлять до утра. А не вот это вот: «А котлеты ещё есть? Положь рядом, я потом слопаю».

Юльси вздохнула и повторила:

— Теперь я запомню…

— Нахрен запоминать эту хрень? — недовольно пробасили откуда-то слева.

Юльси вздрогнула, ахнула, книга выпала из её задрожавших рук. «Кто вы такой?» — захотелось завизжать ей, но из раскрывшихся губ не вырвалось ни слова, горло будто стиснули железной латной рукавицей.

Он был огромен.

Он был могуч.

Он был ужасен.

Гора литых мускулов, вены, будто перекрученные верёвки, низкий лоб с нависающими над холодными глазами бровями, выгнутый, точно у акулы рот, запавшие щёки и ещё эти… как их… татуировки в виде сплетающихся змей. «В его грудной клетке я могла бы устроить себе целую кухоньку, с диванчиком, столиком и миниатюрной плиткой» — мелькнула странная мысль в голове.

Юльси сглотнула, облизнула разом пересохшие губы.

Ой, мамочки!

— Простите, что вы имеете в виду? — наконец удалось просипеть ей.

— Хрень это, говорю, — великодушно пояснил монстр, упёршись татуированными пальцами в массивных печатках в чёрные джинсы. — Нахрен себя ставить на место другого хрена? Ты всё одно нихрена не поймёшь нахрен. Только вообразишь, что чё-то понял. Я хренею с этих хренявок охреневших в край.

Юльси пару раз мигнула. Проследила взглядом за струйками пота, стекающими с мышечных холмов на волосатой груди, точно ручейки. Попыталась понять смысл заявления, но мозги напрочь отказывались переводить с монстрячьего на человеческий язык.

— Я вас не понимаю…

— Ну вот смотри, нахрен: я — хозяин, ты — дамка. Если хозяин охренеет и в твою-то хреновую шкурень влезет, так он уже никаким хозяином нахрен не будет, а станет хреновым петухом.

Всё это он говорил совершенно серьёзно, но Юльси зажмурилась и потрясла головой. Петух, курочка, хрен, редиска, хозяин… Прям сказка какая-то детская! Мозг постепенно привыкал отсеивать из речи ненужные слова-паразиты, идентифицировав их как словесный мусор. Очевидно всё, что имело овощной корень, можно было вынести за скобки без потери смысла. Но даже с этим допущением она не могла понять, что монстр имеет в виду.

— Можете повторить помедленнее? — взмолилась она наконец.

Чудовище повторило.

Юльси прокрутила в голове предложение ещё раз и вздохнула: от повтора понятнее оно не стало.

— То есть, вы хотите сказать, что, если чересчур эмпатичный оборотень не сможет конгруэнтно адаптироваться в системе другого существа, и это вызовет антиномию, переходящую в оборот в петуха, или там, козла, например, или…

— Ты варганку не крути. Про козла ни хрена не было. И хорош лясы точить, раздевайся.

«С любым человеком можно найти общий язык, — подумала Юльси и послушно сняла старенькое пальтишко (при вампире раздеться она постеснялась, не зная точно, куда повесить верхнюю одежду). — Главное, быть вежливым и внимательным».

— Спасибо большое, а где здесь вешалка?

— Да рядом ложь. Делов-то.

Сердце стукнуло. Губы свела судорога. Юльси закрыла глаза, глубоко вдохнула, медленно выдохнула. «Он просто большой и несчастный человек, — попыталась успокоить себя. — Но, вероятно, добрый, заботливый. Заметил ведь, что мне жарко. И в чудовище тоже может быть что-то доброе. Нельзя судить по внешности».

— Благодарю, — снова выдохнула она.

Развязала шарфик, сложила пальтишко на пухлую ручку глубокого кресла, сверху — шарфик и берет. Подобрала с пола книгу, убрала в рюкзачок. Снова села, сложила ручки на коленях и доброжелательно посмотрела на монстра.

— Так о чём вы хотели со мной поговорить?

— Вся раздевайся, — прохрипел тот, глядя на неё странным взглядом. Дурно ему, что ли? — Не боись, не украду. Потом всё оденешь.

У каждого человека есть своя точка бифуркации. Какое-то уязвимое место, куда категорически нельзя наступать ни одному человеку. Юльси вздрогнула, стиснула рюкзак и губы, задрожала всем телом, пытаясь остановить поднимающуюся мутную волну ярости.

— Ты чего это? — заметил перемену монстр. — Шмотки, конечно, дрянь. Хочешь, новые куплю? Вот прям сейчас прикажу принести, оденешь новьё и уйдёшь гагарой…

— Не смейте! — прошипела Юльси.

Чудовище опешило и невольно отпрянуло. Но было уже поздно.

— Никогда! — прошипела девушка, сотрясаясь всем телом. — Никогда не смейте так говорить! Одевают Надежду, надевают одежду! Неужели так трудно запомнить⁈ Неужели вы не учились в училище или гимназии⁈ Ну как можно, как можно так выражаться? Это же убийство родного языка! Как можно не знать свой собственный язык! Великий, могучий, прекрасный, животворящий арусский язык!

— Простите, — смутился монстр, и лицо его полыхнуло багрянцем, а глаза сделались растерянными.

Но Юльси уже несло.

— Вы можете меня убить, избить, ограбить, или что там ещё вы делаете с человеческими женщинами? Вышвырнуть меня из клуба. Заставить заложить квартиру, чтобы отдать долги Антропа, которые я не делала, апеллируя к моему чувству ответственности. Заставить сутки слушать эту чудовищную немузыку. Но никогда! слышите? никогда не издевайтесь над моими ушами! Эти ваши «ложить», «одеть одежду» просто чудовищны! О святые единороги! Что я вам такого сделала, что вы так издеваетесь надо мной? За что⁈

И она бессильно разрыдалась, закрыв ладошками лицо.

— Детка, прости, — чудовище вдруг легко переместилось с дивана к ногам пленницы, сев на корточки, взял пальцами её за запястья, развёл руки и сверху вниз заглянул в несчастное лицо. — Зуб даю, выучу. Херня вопрос. Я упал на тебя.

Внезапно дверь распахнулась, и меведеоборотень засунул в вип-комнату нос:

— Шухер! Нравники. Кто-то растрезвонил. Нужно рвать когти.

Мне хватило нескольких минут, чтобы осознать отчаянное положение, в которое мы попали.

Ужасный был авторитетом столицы вот уже несколько десятков лет. Не было ни единого бандита, от жалкого карманника до проштрафившегося генерала, кто не шёл бы к нему на поклон в случае всякого случая. Я только выбралась из пелёнок, когда Ужасный уже устроил знаменитый «отстрел стрелков»: масштабную чистку постукивателей в клане Дерзких Утырков. Когда я, уже помолвленная с Гарром, заканчивала обучение в институте благородных девиц, куда меня по милости Тририхов спешно перевели из приюта, Ужасный дерзко выкрал из государственной исправляльни Топора — главного революционера-бомбиста империи. Когда я уже была замужем и муж признался, что из-за дэрра Патрикия меня никуда не возьмут работать, один из бывших одноклассников намекнул, что Ужасный способен решить даже эту проблему, если я к нему обращусь…

Но единороги вас упасите от обращения за помощью к бандитам! Последствия будет вовек не расхлебать.

А сейчас Ужасный отчего-то захотел Юльси. И кто сможет ему что-нибудь возразить⁈

Первым моим порывом было бежать. В конце концов, наш контракт я честно выполнила, а последующие проблемы клиента — не мои проблемы. На них у нас никаких договорённостей не было. Юльси — взрослая женщина, за её жизнь я ответственности не несу…

Вот только…

Это ж я привела её в «Тараканя»! Да и моя овечка — совершенно беспомощный человек. Без меня ей не справиться. Правда, и со мной вряд ли, но…

План созрел практически мгновенно, едва я приняла решение. Однако для его исполнения мне нужен был сообщник.

Я снова внимательно осмотрела пляшущих и тотчас заметила то, что не увидела с первого взгляда: они все, или почти все, принадлежали одной шайке-лейке. Такое невозможно просечь разумом, но сама атмосфера междусобочийчика считывалась в едва уловимых мелочах: вот гнома шлёпнула как бы незнакомого ей орка по квадратной заднице, просто проходя мимо. Вот оборотень-павиан приблизился к самозабвенно отплясывающей брюнетке-вампирше, и её партнёр тотчас устранился, без попытки выяснить отношения. В обезьяньих стаях царит жесточайшая иерархия, вплоть до убийства за малейшее нарушение субординации. Но обезьяньи не очень-то нюхачи, моментально уловить аромат феромонов и тестостерона это не про них, а значит, сбежавший кавалер попросту знает, какую ступеньку в стае занимает подошедший. Вот из туалета вышла уже знакомая мне зарёванная рыжуля, и за её спиной медведеоборотень, судя по кристальной трезвости — охранник самого Ужасного, поймав случайный жадный взгляд волка (того, что претендовал на моё внимание), кивает ему, и последний бросается к девушке со всех лап, оскаливаясь в приветливой улыбке. «Можешь взять, шефу не пригодилось» — прочитала я во взоре маленьких глазок медведя. Вру, не в глазках, конечно.

И таких мелочей — десятки, сотни…

К тому же: утро. Откуда в «Таракани» такая толпа гостей с утра?

Но если все здесь присутствующие — Утырки из клана Ужасного, то где мне искать союзника? Не среди работников же. А одной мне не справиться.

Я вернулась за столик, задумчиво дожевала пирожное.

Метнуться за Гарром? Или ещё за кем-то из друзей? Нет. Долго. Даже если позвонить, всё равно дорога займёт слишком много времени, Юльси успеют изнасиловать раз десять: в этом вопросе про Ужасного ходят ужасные, но вполне достоверные слухи. Знающие люди рассказывают, что в сексе монстр ненасытен, да ещё и девственниц предпочитает. Правда тут осечка вышла: уж мать-то восьмилетнего сына девственницей явно быть не может. Но кто знает, может, Ужасному разнообразия впечатлений захотелось?

Я поскребла подбородок, подёргала себя за мочку уха. Рожки-единорожки! И тут мой взгляд упал на безучастного вампира, казалось, застывшего во времени всё с той же трубочкой в клыках.

— Э-эй! — я пощёлкала пальцами перед его физиономией. — Сударь… не знаю вашего имени-рода, простите. Дело есть. Хотите немного подзаработать?

А что? Кто ж откажется от лишних секариков? Правда, я не вот прям сразу отдам, но когда-нибудь отдам точно.

Бездонные глаза снова обратили на меня взгляд.

— Нет.

Вот же… упырь! Меня бомбануло. Потому что бесит! Я ему что, клоп что ли, чтобы свысока бросать мне крошки высочайшего внимания⁈

— Так, слушай сюда! — рявкнула я, перегнувшись через стол. — Хватит уже обдалбываться пойлом! Всё равно сидишь, скучаешь, ничего не делаешь, кровосос! Нефиг из себя графчика изображать, я же тебя насквозь вижу: брючки — дешёвые, камзольчик — ветхий, шитьё вон совсем протёрлось, жилетка — не по размеру. Лохмы отросли, видать, даже на стрижку секариков не хватило! А туда же, носопырку задрал! Гонору-то, гонору!

Он удивился. Впервые за всё это время безразличие на лице ночного кошмара дрогнуло, глаза чуть округлились, брови дёрнулись. Но лишь на миг. Потом скука вновь покрыла мимику непробиваемой маской. Вампирюга чуть оскалился угрожающе, глазные клыки проступили, увеличившись раза в три. Хищные, загнутые, острые, сверкающие безупречной белизной.

— Зубы что ли лишние у тебя? — сурово уточнила я.

И вдруг поняла, что там за мысль бьётся мотыльком о стекло, желая попасть в голову.

Им же удаляют их. Зубы в смысле. Ну то есть, клыки. Всем одомашенным вампирам ещё в детстве удаляют «зубы крови» во избежание искушений!

Я молча опустилась в кресло, мой оппонент убрал глазники и снова принялся сосать. Кровь, возможно. Настоящую. Потому что дикие вампиры вряд ли пьют томатный сок.

Выходит, Юльси права? Этот — дикий? Ничего себе! Никогда не видела настоящих, природных вампиров!

Я с любопытством уставилась на сотрапезника, и тысяча вопросов защипала мой язык. Каково это спать в гробу? Не душно? А десятками лет не вылетать из собственного замка? Скучно должно быть? А как потом останавливается кровь в месте прокуса? Жертва кровью не истекает? А вампиры вообще не следят за модой, или это вот конкретно этому наплевать, как он выглядит в одеянии века восемнадцатого посреди века двадцать второго? А что будет, если часть мышиной стаи, в которую он обернётся, отловить и поместить в стеклянную банку? Вампир лишится части тела или не сможет очеловечиться вовсе? А…

Но для любознательности не было времени, к сожалению.

— Послушай, — вздохнула я и пересела в кресло рядом с ним, — я понимаю, ты за пару веков, наверное, вообще забыл аруский язык, может, поэтому давишь своё нет беспомощное, но тут такое дело… Я бы тебя вовсе не трогала, но пойми, выхода у меня нет. Я усвоила: секарики тебе не нужны. Зацени: я могла бы тебе пригрозить колом или чесноком, или выдачей нравникам (наверняка ж ты без разрешения находишься в Психербурге), но я честный человек. Поэтому предлагаю бартер… А, ты не знаешь, что это. Взаимообмен. Ты помогаешь мне, я — тебе.

Его верхняя губа брезгливо дёрнулась. Вампирюга, очевидно, хотел снова отнекаться, но я перебила:

— Ты вот сейчас чью кровь пьёшь? Свиную, небось, или говяжью, да? А человеческой хочешь? Я могу тебе отдать литр своей. Литр я потяну, факт. Ты ж наверняка уже лет сто человеческой не пил, а хочется, признайся!

И снова едва уловимая рябь эмоций прошла по его лицу. Вампир сузил глаза, поставил высокий стаканчик на стол и наклонил голову набок.

— Положим.

Ух ты! Он, кроме «нет», ещё что-то умеет говорить⁈ Ай да молодец!

— Ты заметил девушку, с которой я пришла?

Кровосос промолчал. Очевидно, это было «да».

— Ну вот. Ты, конечно, в своих ёжиками забытых развалинах не слышал ничего про Ужасного, но поверь: это монстр. Кликуха вполне соответствует. Так вот, моя Юльси сейчас у него. Не добровольно. Ты должен помочь мне её спасти, понимаешь?

Он смотрел на меня всё тем же ничего не выражающим комариным взглядом. Я вздохнула. Неужто и впрямь арускую речь забыл?

— Юльси — хорошая, — пояснила терпеливо. — Ужасный — плохой, а-та-та. Ужасный Юльси цап…

Я наглядно показала события, используя обе руки: вот Юльси — топ-топ на ножках-пальчиках, вот Ужасный её всей ладонью ап.

— Понял?

Вампирюга не ответил. Ладно, будем считать, что понял. Но на всякий случай я продолжила показывать, сопровождая мини-спектакль активной жестикуляцией.

— Твоя задача такая: пока я отвлекаю Ужасного, ты быстренько хватаешь Юльси и бегом-бегом наверх. На парковке моя зелёная «Шалунишка». Вы туда шасть и прячетесь. Я прибегаю, и мы все даём дёру, понял? А потом ты меня кусь и ням-ням. Вампиру хорошо, вампир довольный. Всё просто! Вот тут — комната, — я разложила палочки для суши в четырёхугольник, — вот тут — Юльси, тут Ужасный, это — я, а это — ты.

Героями визуализации стали свёрнутые клочки салфетки. Вампир пронаблюдал за повтором сюжета, поднялся и расправил фалды камзола.

— Хорошо.

Дальше было уже дело техники.

Мы поднялись на второй этаж (где даже в коридоре был слышен звенящий голосок Юльси), проскользнули в пустую вип-кабинку, одну из десяти. Магнитный замок на её двери снял за съём последние деньги с моей карты.

Я поспешно достала из сумочки мужские джинсы и рубаху, стянула платье, скинула сапожки, приняла облик одного из орков-вышибал, переоделась, вышла в коридор, подошла к медведеоборотню и сообщила ему, что у гэрра Гориллы возникли какие-то недоразумения, и он просит подойти. Оборотень доверчиво вошёл в комнату, где мы устроили засаду, и пал жертвой сонного укуса вампира (да благословят черепашки небесные глазные зубы дикарей!), и я снова переметаморфнулась, на этот раз в охранника. Раздела спящего, напялила его одежду поверх орочьей и распахнула дверь в комнату, из которой отчётливо доносился громкий плач Юльси.

При виде Ужасного, с явно жуткими намерениями замершего перед скорчившейся в кресле девушкой, я было заледенела от страха и едва не потеряла принятый облик, но тотчас взяла себя в руки:

— Шухер! Нравники. Кто-то растрезвонил. Нужно рвать когти.

Он обернулся. Насупил и без того насупленные лохматые брови.

— Проваливай, — рявкнул на меня, и снова обернулся к Юльсе: — Подожди меня тут, детка. Всё улажу и вернусь.

Поднялся. Огромный, как динозавр. И плечи такие… По таким можно на лыжах кататься со свистом. Я попятилась в коридор. Сердце отчаянно стучало где-то в ушах. Ужасный вышел ко мне.

— Скажи Броньке, чтобы посторожил девочку. Ты со мной. Разбираться, — бросил Ужасный сквозь зубы, засунул большие пальцы под ремень штанов (брюхо жмёт, что ли? Да нет, вроде живот спортивный, плоский) и двинулся вниз по лестнице с балкона.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Впрочем, этот момент я учла заранее.

Потерялась я где-то по дороге: в тёмном коридорчике снова переметаморфнулась в орка, сбросила одежду медведя, и метнулась к лифту. На моё счастье, он был пуст. Лифтёры равнодушно нажали кнопку катапультирования. Миг свободного полёта, и вот я уже снаружи. Здравствуй, небо! Здравствуй, берёзка!

Ай, как всё удачненько складывается-то!

Вампир с Юльси сидели на заднем кресле Шалунишки. Вернее, сидел кровосос, а девушка лежала, откинувшись головой на спинку сиденья в тканевом чехле. Я запрыгнула за руль и врубила скорость. Тормоза взвизгнули, запахло палёной резиной. Шалунишка рванула с парковки, случайно вновь зацепив Единорога (да что ж за непруха-то мне с ними?). И только втопив по газам, я поняла, что Юльси как-то подозрительно бледна и не шевелится.

— Ты что с ней сделал, урод⁈ — завопила, сверля взглядом в зеркало заднего вида то место, где вольготно устроился чёрный с серебряным галуном камзол. — Ты её что, укусил⁈ Не выдержал близости человеческой плоти⁈ Да я тебя! Да я сейчас… На кол посажу! Осиновый! Посеребрённый! И чесночком замариную!

Я орала так громко, что Юльси всё же открыла глаза, тихонько застонав. Посмотрела вбок, очевидно увидела рядом ночного паразита, вскрикнула и снова лишилась чувств.

И тогда я поняла, что никогда, что бы ни случилось, водителю нельзя отвлекаться от дороги. Не то чтобы я этого не знала, но… одно дело — знать, а другое — осознавать прописные истины в полёте с моста в Евну на всей шалунишьей скорости.

Нам повезло: мы упали плашмя, двигатель тотчас заглох, но автомобиль продолжил движение по инерции. Всё это дало несколько спасительных минут.

— Бери Юльси и улетайте, — велела я, опуская стекло. — Я сама выберусь.

Вампир отшатнулся от солнечного света, закрыл рукавом лицо. Ну да. День же. Я не подумала как-то… Вода уже начала просачиваться через дверцы. Кровосос подобрал ноги повыше, напряжённо наблюдая за локальным наводнением.

— Ты плавать умеешь? — уточнила я.

— Нет.

Час от часу не легче! Да откуда ты взялся такой на мою голову?

— Всё равно: ныряй, — велела я. — Как-нибудь догребёшь, а если нет, то утонешь с тачкой.

Разблокировала двери, перебралась на заднее сиденье, схватила Юльси в охапку, с силой распахнула уже наполовину утонувшую дверь и нырнула, оттолкнувшись ногами от «Шалунишки». Вода, хлынувшая в автомобиль, поволокла меня было обратно, но я в несколько взмахов хвоста преодолела образующийся водоворот, рванула вверх и, держа Лицо Юльси над поверхностью, поплыла к берегу.

Да, естественно, я превратилась в русалку.

На моё счастье, это был заросший ивой берег неподалёку от проспекта Двао, а не гранитные набережные, в которые по большей части закована Евна. Вытащив Юльси на мелководье, докуда только смогла проползти с хвостом по илу, я обернулась. Автомобиля над водой уже не было. Евна волновалась, отсвечивала лазурью под лучами полуденного солнца. Темноволосой башки вампира тоже нигде не наблюдалось.

— А-а-а! — завопила я. — Сожри мои тапки ёж, да что ж такое-то⁈

Забила хвостом, завихлялась и кое-как смогла отползти к глубине, благо мелководье довольно круто уходило вниз, нырнула и поплыла туда, где могла сейчас находиться утонувшая «Шалунишка». Ближе к центру реки всплыла, набрала побольше воздуха и снова нырнула.

Евна глубокая. Очень. А я хоть и метаморф, но не русалка: нет у меня ни полноценных жабр, ни воздушного пузыря. Ничего, кроме удобного хвоста и перепонок на пальцах.

В первый раз донырнуть до дна у меня не получилось. Во второй я увидела что-то смутно зеленеющее. В третий удалось заглянуть в раскрытую дверь.

Салон был пуст. Я подхватила свою сумочку и всплыла вверх. Отдышалась. Лёгкие пекло. Мышцы ныли от холода и давления глубин. Резало даже глаза: вода в реке не была особенно чистой, а очков против песка… О! Точно. Удерживая себя на поверхности хвостом, я кое-как залезла в сумку и спустя несколько минут всё же нашла очки для плавания. Нацепила, и мир сразу позеленел.

— Эй ты, паразит мёртвый! — завопила я. — Если это шутка, то я так не шучу!

Наверху пролаяла чайка.

Видать, не шутка. Выпал он, что ли? Я снова нырнула на дно.

Раз на десятый, когда мне уже начало казаться, что в горле и лёгких прорастают жабры, я заметила тёмное длинное узкое тело, запутавшееся в водорослях. Подплыла, подхватила под мышки, ударила хвостом и устремилась наверх. Он был неподвижным и очень холодным, это даже в воде ощущалось.

Утонул! Всё же утонул. Слишком поздно, чтобы реанимировать.

Чёрт! Чёрт! Жопа единорожья! Я убила человека! Ну, технически, он не человек, но… Жопа. Я — убийца. Меня затрясло, и будь у меня обычные ноги, их бы скрутило судорогой, но ног у меня не было, а рыбий хвост судорогой не сводится.

Едва лишь искажённые в воде зелёные лучи солнца оповестили нас, что поверхность близка, неподвижное холодное тело вдруг задёргалось в моих руках.

— Буль-буль? — переспросила я и спохватилась, что выпускаю остатки кислорода.

Он жив⁈ Но как⁈

Подлюка попытался выскользнуть из моих крепких рук, я вцепилась в его длинные волосы, как и подобает делать спасателям утопающих. Однако вампирище, рискуя оставить скальп в моих пальцах, упорно не хотел наружу. И тогда до меня дошло: солнце!

Выпустивя утопленника, всплыла, рвано выдохнула, вдохнула поглубже, снова нырнула, догнала его, медленно погружающегося на дно, подхватила и поплыла к берегу. Такую манипуляцию мы с ним проделали ещё пару раз, а на мелководье я просто положила парня на дно, в человеческом теле вышла на берег, достала из сумки платье, то самое, алое, стянула рубаху орка (его штаны давно соскользнули с хвоста и утонули), оделась, вернулась, замотала голову ночной твари рубахой и потащила на берег.

Вышел он самостоятельно и тотчас бросился в ивы, замер там в густой тени, скинул орочью рубаху с головы, убрал с лица мокрые пряди и уставился на бледные руки, всё ж таки прихватившиеся ожогами. Я вытащила бессознательную Юльси, уложила на траву и отыскала пульс. Бьётся. К счастью.

Меня затрясло от осознания пережитого.

— И что дальше? — полюбопытствовал кровопивец.

— Не знаю, — грубо огрызнулась я, клацая зубами, опустилась на корень дерева. — Свою часть договора вы выполнили. Можете кусать.

Надо было, конечно, извиниться, но на глаза наворачивались слёзы, нос подозрительно заполнялся соплями, а лучшее средство против слёз и нытья — злость. Моя «Шалунишка». Моя красавица. Битая, семь раз перекрашенная, задёшево купленная, но такая родная! И…

Ужасный. Мы перешли ему дорогу.

Чтобы не думать обо всех этих ужасах, я посмотрела на бледного вампира и вежливо уточнила.

— Как вы не утонули? Вы же на дне провели полчаса или больше. Должны были умереть.

Он растянул губы в подобии улыбки:

— Мёртвый умереть не может, — пояснил высокомерно.

А ну да, точно. Так то после обряда инициации ночные твари считаются мертвяками, но я не думала, что в буквальном смысле.

— Тогда почему сами, своими ножками не выбрались? — огрызнулась снова. — Раз уж плавать за тысячу лет не научились, можно было бы топ-топ, топ-топ.

Вылила из сумки воду и принялась искать нюхательную соль. Уж слишком долго Юльси без сознания.

— Когда окружающая температура опускается, — терпеливо пояснил вампир, — мы впадаем в анабиоз.

— Ясно.

Только сейчас я смогла нормально его разглядеть. С виду совсем молодой. Ужасно высокий, ужасно худой. Я бы сказала: худющий. Тёмные волнистые волосы клином начинаются ото лба и спускаются чуть ли не до поясницы. Глаза небольшие, взгляд внимательный. Нос почти прямой, изгиб губ выразительный, уши чуть вытянутые, но меньше, чем у эльфов, почти человеческие такие уши. Пальцы длинные, как у музыканта или карманника. Ну и дурацкий длинный, ниже колен, камзол, с раструбами рукавов, обшитых галуном, с золотыми пуговками и вот этим всем. Старомодная жилетка, чёрная рубашка со стоячим воротничком. Брючки и… туфли с пряжками. Нет, ну милота же на каблучках! И как только не соскочили в воде? Клеем, что ли, приклеены?

Я наклонилась к Юльси и сунула ей поднос соль. Девушка чихнула.

Так, отвезу овечку к её маме, отпущу тётю Нуси раньше срока и — спать. Горячий душ, мёд, ватное одеяло. М-м-м!

А, ещё кровь надо сдать.

Я обернулась к вампиру:

— Моя кровь — твоя, но, понимаешь, если я сейчас лишусь литра, то вряд ли смогу домой дойти. Давай мы встретимся с тобой завтра? Или послезавтра? Я человек честный, все долги отдаю. Живу на Лавовой… хотя… у тебя есть звонякалка? Я тебе просто скину…

Тут Юльси приподнялась и чихнула, оборвав меня. Заикала отчаянно.

— Все долги? — заинтересовался кровосос.

Овечка обернулась к нему. Её визг расколол небеса и мои уши. Вампир прыснул стаей летучих мышей и практически моментально исчез. Я переждала, когда урихонская труба стихнет, аккуратно убрала ладони от ушей.

— Ну зачем ты так? — укорила мягко, как ребёнка. — Он тебя, между прочим, спас из лап… ты даже не понимаешь, в чьих когтях ты побывала только что!

Юльси вскочила и пошатнулась. Ивовые тени странно расчерчивали её лицо, превращая его в маску дикаря. Хотя нет, пожалуй, это всё же грязь, а не тени. Вон, слипшиеся от тины волосы стоят дыбом.

— Знаете что! Вы ингибируете меня! Если бы не ваше бравирование среди варварского общества существ… Простите, но всё это из-за вас произошло! Это из-за вас мы сейчас неизвестно где и… Вампиры… оборотни…

Она задыхалась, лицо её покраснело от гнева, глаза метали молнии. Ничего себе! Овечка люто отигрилась. Я задумчиво посмотрела на жертву моей непродуманности. Юльси глубоко вдохнула воздух ртом и произнесла более внятно, собрав в кулак всю волю:

— Я, конечно, благодарна вам за тётю Нуси. Оплачу вашу работу, как договаривались, но только завтра — мне понадобится время, чтобы восстановить звонякалку. Ещё раз благодарю, и на этом мы с вами расстаёмся. Боюсь, ваши услуги никому не смогу рекомендовать.

Она распрямила плечи и гордо почапала наверх, к проспекту. Догонять её не имело смысла. Я вытянула ноги.

М-да уж. И зачем, спрашивается, я вообще взяла клиентку в ночной клуб? Мы могли расстаться этим утром, и ничего бы не произошло. Юльси отправилась бы к своим пирогам и сыну, я — вдоволь потусила бы среди всяких тварей, отмечая удачное завершение сделки. А потом, возможно, Юльси бы меня кому-нибудь порекомендовала ещё, и ко мне потянулась бы стайка униженных и оскорблённых…

Эх, Глаша, Глаша.

Я легла под иву, между жирными корнями, и закрыла глаза. Никогда не делайте никому добра, о котором вас не просили. А ещё лучше: за которое вам не заплатили. Сегодня прям день открытия банальных истин.

Было жарко, земля приятно холодила, и вскоре я заснула, а проснулась лишь ближе к вечеру, когда совсем замёрзла. Поднялась, подобрала сумочку, вынула из неё мужские берцы и отправилась наверх. Надо позвонить Гарру. В конце концов, забрать подгулявшую жену орк знает откуда — это обязанность всех нормальных супругов, даже драконов. Вот только моя звонякалка после утопления не работала.

Единороги вшивые, как плохо-то! Тело болит, тачки больше нет, звонякалку отремонтируют или нет — неизвестно. Да и клиент сорвался.

Я добрела до телефонной кабинки, приложила палец. Загрузилось приложение моего телефона, я выбрала из всплывшей телефонной книжки Гарравардуса Патрикеевича Тририха и позвонила. Давай, забирай меня быстрее, а то уже начинает знобить: вот только заболеть не хватает для полноты счастья!

— Это ты? — сухо уточнил низкий голос Гарра на том конце.

— Да. Слушай, мне нужна твоя помощь…

— Не то слово, — хмыкнул дракон. — Ещё как нужна! Ты же в курсе, что тебя ищут? И знаешь кто?

Я застыла.

— Кто? — выдавила, леденея от ужаса.

— Люди самого Ужасного. Знаешь такого? Ты что там натворила, жёнушка? Впрочем, я, пожалуй, не хочу этого знать. Одно скажу точно: тебе нужно где-то спрятаться. Где угодно, только не дома. А так как я засветился, то помочь тебе не смогу. Разве что скину сейчас код от счёта. Эй, ты чего молчишь? Ты там жива?

В его голосе зазвучало сдержанное беспокойство, но я уже отключилась: если на Гарра вышли, значит, скорее всего, его разговоры прослушиваются, и тогда прямо сейчас люди Ужасного получили информацию о том, где я нахожусь. И чем дольше мы разговариваем, тем быстрее они сюда явятся.

Надо бежать. Прямо сейчас. Вот только: куда?

Гарр уставился на звонякалку и мигнул третьим веком пару раз для верности, очищая глаза. Но нет, Глаша действительно отключилась. Так высылать деньги или нет?

— Дорогой, — мать, сидевшая в кресле, перекинула левую ногу на правую и нежно улыбнулась. — Ты как-то грубо разговариваешь с девочкой. Глашенька попала в беду, ты должен проявить себя как мужчина и спасти её.

И она поправила пружинистый локон. Гарр покосился на него, понаблюдал за прыгающей золотистой спиралькой.

— Глаша в состоянии позаботиться о себе сама. Сделать тебе коктейль с сельдереем?

— Ох, сынок, так не пойдёт! Какая разница: может или нет женщина позаботиться о себе? Это не значит ровным счётом ничего. Заботиться о жене — задача мужа. Мужчина — голова, а женщина — хвост. Вы женаты уже много лет, а воз и ныне там. Пойми: это — твоя истинная. Ты должен покорить её сердечко, влюбить её в себя до трепета в лодыжках!

Гарр попытался представить трепет в лодыжках, но не смог.

— Давай о чём-нибудь другом, ма? Как там Дирр, летает?

— Не переводи тему разговора! Твой брат ещё не встретил свою истинную пару, а если встретит, возможно, его истинная окажется драконицей. Твоя же — человечка. Ты не виноват в этом, милый, но мне непонятно то упорство, с которым ты игнорируешь судьбу. Человечки смертны, радость моя, и, к сожалению, они очень быстро стареют. Сколько твоей Глаше сейчас? Тридцать? Сорок?

— Двадцать три.

Гарр стиснул челюсти, чувствуя, как в груди разрастается жар, отвернулся, забросил в мялку сельдерей и нажал кнопку. Визг мотора на некоторое время прервал нотацию матушки, и эта пауза дала сыну возможность остудить внутреннее пламя и взять эмоции под контроль.

Подобные неприятные разговоры случались часто, буквально каждый её визит, и были до крайности обременительны.

— Совсем малышка! И всё же она скоро перестанет быть фертильна, Гарр, — как ни в чём не бывало продолжила драконица, едва мялка смолкла. — Ты понимаешь, что это значит? Если Глаша состарится, не снеся яйца, у тебя никогда не будет детей! Ведь в случае утраты истинной, дракон больше не может зачать…

— Ма.

Гарр перелил сельдерейный сок в высокий хрустальный стакан, добавил взбитые сливки и архон.

— Для продолжения рода Тририхов у вас есть Дирр, — заметил устало.

— Милый, у меня два сына. И я хочу внуков от обоих.

— Я не люблю Глашу, а Глаша не любит меня. Ты знаешь, что мы не выбирали друг друга, мам. Как ты представляешь себе процесс зачатия между людьми, которых совершенно не влечёт друг к другу? Прости, но это было бы изнасилование. Причём обоюдное.

«У меня на неё даже не встанет», — крутилось на его языке, но такие вещи матерям не говорят. Драконица закатила глаза, сдула с лица шаловливый локон. В алых лучах заката чешуйчатое платье, облегающее её роскошное тело, сверкало хризолитом.

— Я уже говорила тебе, Гарр: об этом позаботится сама метка истинности! Вам стоит лишь поцеловаться, понимаешь? Один раз преодолеть брезгливость и просто поцеловаться, всерьёз, а не в щёчку, и всё проснётся. Ты станешь единственным, кого твоя Глаша возжелает до потери пульса. А тебе не захочется вылезать из её постели. Таково свойство истинности, мой милый. Пробуди свою истинную любовь!

«Скорее истинное проклятье», — угрюмо подумал Гарр. Представил на миг, что его мир замкнётся на Глаше, и невольно содрогнулся.

— Это не любовь, мам. Это зависимость. А в конце — смерть, сумасшествие или депрессия после смерти истинной. Ты для меня такого хочешь? Через каких-то сто лет жизнь для меня перестанет иметь смысл.

Драконица изящно поднялась, подошла, провела ладонью по небритой золотистой щеке, заглянула в зелёные глаза.

— Гарр, детка, мы что-нибудь придумаем с её смертью. В конце концов, подобные прецеденты уже были. Когда возлюбленный человек умирал, влюблённый дракон мумифицировал его тело и созидал храм воспоминаний. Просто пойми: с судьбой не спорят. Глаша — твоя истинная, и другой у тебя не будет. Давай, милый, одевайся, заводи Вовер и поезжай. Спаси её от неё самой, от этой её упрямости, упёртости и неподобающей женщине самостоятельности. Помни: тебе достаточно просто поцеловать истинную. Ты же понимаешь, какой поцелуй я имею в виду?

— Даже поцелуй против желания это насилие, мам.

— Даже насилие во благо это не насилие, милый. И если для пробуждения истинности тебе придётся лишить её девственности вопреки сопротивлению, это будет оправдано, дорогой. Иногда маленькое зло служит большому благу. Не бойся расстроить глупышку! После пробуждения Глаша сама воспылает к тебе страстью настолько неумолимой, что простит и не такие проступки. Ну же, смелее. Докажи мне, что ты уже взрослый дракон, а не мальчик, для которого нежелание жены — закон. Твоя принцесса в беде, так спаси её!

Что-то хрустнуло, зазвенело. Гарр опустил взгляд и увидел на полу и на своих штанах зелёные пятна и осколки хрусталя, сверкающие на кафеле, точно бриллианты.

— Драконы не спасают принцесс, — буркнул дракон, брезгливо стряхивая с руки капельки проступившей крови. — Драконы принцесс едят.

Мать захихикала:

— Ну так пойди и съешь её. Совмести полезное с приятным.

Гарр вытер руки о бумажное полотенце.

— Хорошо, мам.

Поспешил выйти с кухни, вбежал в свою комнату, распахнул окно и выдохнул вверх рвущееся из горло пламя. Нет, конечно, огонь не причинил бы драконице вреда, даже если бы Гарр дохнул в её лицо, но это было бы невежливо. «Почему бы им просто не оставить нас в покое? — раздражённо подумал незадачливый супруг, поспешно одеваясь. — Да, мы оба не хотим стать одержимыми. Ну и что? И даже если бы я и правда мог справиться с Ужасным, я бы не стал этого делать без желания Глаши. А справиться с Ужасным не под силу не только мне, но и самому императору. Не будь она моей истинной парой, будь она просто моей женой… ну там на спор, например, я, может, и попытался бы от безысходности влюбиться или там… Но истинная! Против воли истинная! Страсть, от которой ты никогда не сможешь освободиться… Брр. Чем это лучше рабства?»

— Я ушёл, — крикнул он, выходя.

Запрыгнул в «Дрэн Вовер», завёл его и прибавил газу. Предстояло решить, к кому отправиться ночевать: наверняка мама дл утра будет ждать их возвращения. Может, к друзьям? Пиво, шашлык, девчонки, может, будут… Не, опасно. Наверняка мать узнает. Тогда к Пшерике? Купить цветы, извиниться… Ресторан там какой-нибудь.

Он вспомнил её разметавшиеся волосы — светлые на коричневом, как она закусывала губу и выгибалась, извиваясь под ним, и повеселел. Славненько. И никаких тебе рабских меток!

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

не снеся яйца — драконицы несут яйца. В древности закапывали их в песок, сейчас помещают в специальные «родильни» с высокой температурой окружающей среды

архон — зелёная пряная жидкость, приготавливается из одноимённой травы, нежно любима всеми драконами

В алом откровенном платье, в мужских берцах, грязная и дрожащая я шла по проспекту Двао и размышляла. Как Ужасный вышел на моего мужа? Точно не из-за моей внешности: во-первых, я никогда не светила её на тусовках, чтобы не компрометировать ни себя, ни супруга, ни его аристократическую семью. Во-вторых, Ужасный видел своего медведя, а тот — одного из орков гэрра Гориллы, но не меня. И даже если хозяин пробил Юльси, то не мог бы найти никаких её контактов со мной… Ка-ак? Да ещё настолько быстро?

Носков в сумочке не обнаружилось, колготки оказались насквозь мокрыми, а без них берцы ужасно натирали. От домов падали длинные тени, светлые стены крошек-пятиэтажек пылали алым светом заката. Я всё шла и шла по дороге из города.

Куда скрыться? Все мои приютские друзья находятся на дне общества, а дно столицы целиком под контролем Ужасного. Эх, если бы меня преследовали нравники, было бы легче. Тогда бы я спряталась или среди бездомных, или в ночлежке, или ещё где-то в преступной среде, где у меня, конечно, были связи. Но куда скрыться от того, кто является императором этой самой преступной среды? В высшее общество? Можно было бы, не вычисли Ужасный Гарра. Наверняка ведь уже просчитал всех его родственников и приятелей.

Конечно, муж мог мне закинуть сумму, и на эти деньги я могла бы снять хоть квартиру, хоть дом за городом. Ради спасения своей шкуры, честно, я бы наступила даже на гордость, но… Можно ли сомневаться, что снятие мною средств не пройдёт незамеченным для бандитов? Нет, не вариант. Рискованно. И это мне ещё повезло, что моя звонякалка сдохла в Евне. Думаю, в противном случае, они могли бы её отследить…

Ох ты ж!

Точно!

«Шалунишка»! Ну конечно! Лифтёры вряд ли стали скрывать, что мимо них проскочили настолько подозрительно быстрые посетители, и бандиты просмотрели камеры с парковки. Вот по номеру-то моей тачки и вышли на меня. А если сказать, что авто у меня угнали? Может, поверят?

Я остановилась.

Проспект Двао ужасно длинен. И с той и с другой стороны — пропылённые дома, на всю длину — трамвайные рельсы. Допотопные трамваи, лениво звякая, проползали по ним, как призраки далёкого прошлого. Уже зажглись фонари, хотя серые сумерки и не нуждались в дополнительном освещении. Если возвращаться, то лучше прямо сейчас, но…

Как я объясню, почему я в таком ужасном виде? Если даже я позвоню Гарру и попрошу его меня забрать, солгав, что мой автомобиль украли, то люди Ужасного непременно проследят и доложат, как я выглядела при встрече. А падение «Шалунишки» с моста вряд ли осталось замеченным, так что связать одно с другим будет несложно. Одним словом: палево. Всё это — палево. Ужасный наверняка начнёт рыть и наверняка докопается.

Но не скрываться же мне теперь всю жизнь?

И я в голос застонала. Глаша, ты — идиотка! Ну за каким псиным ароматом ты позвонила Гарру? Ох, рожки-единорожки! Это ж какой удобный случай инсценировать свою смерть пропал! Машину найдут, труп — нет, но понятно же, что пассажиры утонули. Если бы не этот мой звонок! И прости-прощай навязанный брак, здравствуй — новая свободная жизнь!

От этого расстройства мне остро захотелось писать. Но — увы — берег реки уже скрылся за домами, сомкнувшимися стенами друг с другом.

Я воровато огляделась, нырнула в ближайшую арку. Здесь был небольшой сквер с детской площадкой: качельки, ракеты, прудик для русалок, боксёрская груша в виде улыбающегося богатыря для орков, бункер для гномов с настоящим отбойным молотком, прикованным к входу чугунной цепью (чтобы не унесли). И кусты. Много-много снежноягодника.

А ещё: малыш.

Лет десяти, наверное. Толстый мальчик громко плакал на скамейке, и его острые ушки совсем сникли. Толстый эльф? А такое вообще бывает? Это не противозаконно?

— Эй, — позвала его я, — тебя мама не ждёт?

Поздно уже, иди, родной, домой. Тётя писать хочет.

Малыш задрал щекастенькую мордашку, хлюпнул носом-пуговкой.

— Нет. Меня никто не ждёт.

Вот же ж… Ладно. Есть и другие скверы. Я поспешила было покинуть занятую территорию и вдруг услышала:

— Тётя, не уходи. Пожалуйста!

Гм. Я обернулась.

— Ты что, трусишь? Да светло ещё на дворе, чего бояться? Молочные ночи ж! Но ты прав: лучше иди-ка домой. Дома не страшно.

— Я не могу, — простонал несчастный. — Не могу уйти. Мы с пацанами договорились о встрече. Вернее… мне сказали быть здесь.

И ушки, поднявшиеся было в надежде, вновь сникли. Ну, раз пацаны сказали, то понятно.

— Так ведь пацаны придут, и я вам мешать буду, — снова сделала я попытку достигнуть взаимопонимания.

— Им — да, а мне — нет. При вас они меня бить не будут.

Приехали. Да у нас здесь конфликт! Я вздохнула, вернулась и села рядом.

— За что бить-то?

Эльфёнок покраснел:

— За то, что жирный.

— А жирный ты почему?

Непривычно маленькие для эльфа глазки с укором глянули на меня. Но совести, как я уже упоминала, у меня отродясь не было. Мальчик вздохнул:

— У меня мама орчиха, а папа — эльф, — признался печально.

Метис. М-да. Любопытненько.

— А те, кто будут тебя бить, они эльфы или орки?

— Эльфы.

— Ну так вмажь им как следует. Разэльфячь по всей площадке, я разрешаю.

Он снова всхлипнул, вытер грязными ладошками чумазые щёки.

— Я боюсь. Не умею драться. И папа говорит, что драться плохо. И… и… я балетом занимаюсь, — сообщил он застенчивым шёпотом.

Час от часу не легче!

— Это мама тебя так? Отдала на балет?

— Не, папа.

— А мама что говорит?

— Мама уехала к бабушке. Мы с папой живём. Только он сейчас в командировке, и я уже месяц один.

Глаша, ты попала!

Я покосилась на мало́го, решая: сказать или нет ему, что папа ни в какой не в командировке, а, как водится у эльфов, в лесном загуле? Нет ни одного эльфа, которого периодически не накрывает экзистенциальным кризисом и бессмысленностью бытия. И тогда ранее добропорядочный эльф бросает всё: любимую женщину, друзей, детей, больных родителей, карьеру, высокооплачиваемую работу и уходит в леса, где живёт среди комаров и шишек, воображая воссоединение с природой-матерью. Такие загулы могут продолжаться по полгода, и больше. До самого снега. Был случай, когда эльф-военачальник бросил побеждающую армию и удалился созерцать исконное прямо в решающий момент боя. И его войско ту битву проиграло. Именно поэтому эльфы по закону официально освобождены от службы в армии.

— Ясно. А чего домой не пойдёшь?

— Так западло это, не по-пацански.

А плакать — по-пацански, надо полагать. Я задумалась.

— И давно папаня в командировке?

— Месяц.

— А кто тебя кормит?

— Он деньги оставил. Там много, мне хватает.

И тогда у меня созрел план. Отбирать деньги у малыша нехорошо, но что если…

— Я могу тебе помочь. Не бесплатно, но зато надолго.

— Полицию звать нельзя…

— Западло, знаю. Посмотри на меня.

Платье затрещало по швам и порвалось почти сразу. Эх, а я столько секариков за него отдала! Это за гнилые нитки-то⁈ Я обернула алой тряпочкой пах. Хотела второй половинкой прикрыть грудь, но передумала: чего-то там закрывать-то? В десять-то мальчишечьих лет?

— Кру-у-уто! — восторженно взвизгнул мальчишка.

— Только мне нужна одежда. Ну и… оплата. По договору. Сколько ты готов заплатить?

И пописать. Но теперь с этим всё стало проще.

Четверо эльфят возникли словно ниоткуда. Один рыжий, два блондина и ещё один голубоволосый. Красить волосы у эльфов не считается зазорным даже для парней. Впрочем, при ближайшем рассмотрении, я поняла, что лазурные локоны всё же принадлежали девице, просто она была одета в комбинезон с широкими лямками, а в невинном возрасте одноклассников моего подопечного девочки не так уж и сильно отличаются от парней. Особенно, девочки-эльфы. Или вернее было бы сказать: мальчики не очень-то отличаются от девочек.

— Ну что, Жирный, проревелся? — деловито уточнил рыжик и подёргал себя за гриву длинных локонов. — Ты скажи, почему ты жирный такой? Зачем жрёшь столько?

— Жирный-жирный, поезд пассажирный! — выдохнул мелкий (для эльфа, конечно) вертлявый блондин.

А девочка наклонила голову, навострила ушки и улыбнулась:

— Не расстраивайся, Хойр, мальчики сейчас жирок из тебя выдавят! Мальчики, вы же…

Хойр это, очевидно, я. Я широко и откровенно зевнула, во всю пасть и во все свои молочные зубы, сладенько так, прерывая её угрозы, а потом застенчиво улыбнулась:

— Простите, я всегда зеваю, когда мне интересно. Продолжайте.

Они уставились на меня, немножко растерявшись.

— Совсем обнаглел, Хойр? — взвизгнула девочка. — Да я тебя сейчас по щекам отхлестаю за дерзость!

— Не обращай на него внимания, Йожа, — чутко отозвался блондин повыше. — Он немного потерялся. Сейчас мы его в чувство приведём, и Хойр у тебя ещё прощения попросит!

Я заговорщицки подмигнула ему:

— Тоже любишь дурочек? Не, ну прелесть же! Продолжай, Йожа, продолжай! Когда я тебя слушаю, чувствую себя таким умным!

— Дурак! — завизжала эльфийка.

Высокий блондин затрясся от злобы:

— Да чё мы его слушаем? Давайте уже начинать. Йожа, этот гад тебя обидел, да? А, значит, мы вправе…

— И рад бы её обидеть, но лучше природы у меня всё равно не получится, — сморщила я носик-кнопку. — Вы это, не злите меня, а то мне уже некуда трупы хоронить. Хотите подраться? Ну давайте, подерёмся. Только щаз… секундочку терпения.

Я расстегнула ширинку и на глазах потрясённых детей хладнокровно исполнила давнюю мечту. Застегнула молнию, вытерла руки о чужие штаны. Улыбнулась:

— Шучу-шучу. Есть ещё местечко. Для трупов найдётся.

И ударила первой, пока они приходили в себя от морального шока. Потому что золотое правило приюта гласит: первый удар — половина победы.

Тело юного балеруна не было приспособлено для драк: жирненькое, дряблое, как желешечка, неуклюжее. Поэтому ставку я сделала на его главное преимущество — вес. Ну и свой личный опыт, конечно.

Эльфы никогда не дерутся с женщинами, чтобы те ни натворили. Поэтому девочку я ударила первой, пяткой в живот, разом выведя из строя. Удара Йожа, конечно, не ожидала. Минус один. Лбом протаранила живот рыжика, а когда старший из блондинов попытался схватить меня со спины, рухнула на него, придавив всей тяжестью. Он попытался вывернуться и тотчас оказался на животе, лицом в грязь. Я села верхом на его поясницу и заломила тоненькую ручонку несчастного.

— Ай, пусти, дебил! Больно!

— Как ты посмел меня ударить⁈ — завопила девочка, придя в себя, кинулась на меня фурией и вцепилась в вихры.

Рыжик хрипел неподалёку, скрючившись. Младший из блондинов бестолково топтался и трясся от ужаса. Я привскочила, затылком крепко ударив в подбородок нападавшей. Та взвизгнула и отпрянула. Я снова шлёпнулась на импровизированное сиденье.

— Перестань! — завизжало оно. — Отпусти! Сейчас же!

— Отпущу, — согласилась я. — Скажи: прости меня, Хойр, я больше не буду.

— Жирдяй вонючий!

Ну и ладно. Я сильнее заломила его руку. Блондин взвыл.

— Пойль, — захныкала девочка, — скажи, что он хочет… Урод жирный! Ты ещё за это заплатишь!

— Да ладно, — громко удивилась я, — а мне Пойль не кажется вот прям жирным уродом. Но как скажешь, милашка. Так что?

— Хойр, я больше не буду. Прости, — пропыхтел несчастный.

— Умничка. А теперь ещё скажи: я — тощий червяк и трус.

— Не буду я такого говорить!

— Хойр, ёж полосатый, прекрати! — взвизгнула и Йожа.

Она, впрочем, не решалась снова ввязываться в драку. Таращила на меня перепуганные зелёные глазищи. Рыжик тоже присмирел. Значит, вожака стайки я вычислила идеально. А мелкий белобрысый куда-то исчез. Ну и орк с ним.

— Прекратить это вот так? — уточнила я и провела жирным пальчиком по второму из своих подбородочков.

— Не-ет! — зарыдала девочка.

Но мне не было их жалко. Ни капельки. Пусть почувствуют себя в шкуре несчастного Хойра, которого — уверена — они травят уже довольно долго, да ещё и вчетвером на одного.

— Тогда скажи, чтобы он сдался, — хмыкнула я. — И я не буду вас бить.

И только тогда они поверили, что всё происходит всерьёз. Их растерянность сменилась паникой.

— Скажи ему, Пойль, — пропищала Йожа. — Скажи. Он чокнутый, мало ли что…

— Я — тощий червяк и трус, — быстро выдохнул поверженный. — Теперь доволен?

— Почти. Но ладно, пока сойдёт.

Я встала, отряхнула штанишки. Эх, не умеют, не умеют эльфы драться! Ну не их это. В драке главное внутренняя решимость бить всерьёз и стоять до конца. А этим молокососам хватило пару оплеух для того, чтобы сдаться.

— Ещё раз перейдёте мне дорогу и в следующий раз будете целовать мне руки, — холодно бросила я.

И добавила, чтобы они проваливали. Очень грубо, не по детски добавила. Избиение котят какое-то, а не драка. С ними всеми четырьмя даже семилетка из приюта справился бы!

Я села на качельку и принялась раскачиваться, наблюдая, как бывшие обидчики улепётывают. Осталось дождаться, когда настоящий Хойр принесёт мне еды и папину одежду. Больше эти слабаки к эльфоорчонку не сунутся, зуб даю. Не свой, конечно.

Вскоре парадная дверь пятиэтажки хлопнула, и на асфальтовой дорожке показался мой временный близнец. Он тащил тяжёлый пакет с чем-то. Надеюсь, с едой. Ужас как есть хочется!

Но едва Хойр приблизился, завыли сирены и во двор на велосипеде въехал… нравник! Костюм цвета пепельной розы, чёрная бабочка на горле, плотно закрытом воротником-стойкой белой форменной рубахи. Из лососевого цвета сумочки торчит пугачка — пистолет-парализатор, стреляющий иглами. Полицейский тотчас выключил звук сирены, исторгаемый полуумняхой.

Этот-то что здесь забыл?

— Эрр Хойр, — важно заявил представитель закона, выруливая к нам с мальчонкой, застывшем в недоумении, — именем Чистейшего императора вы арестованы.

— За что? — пропищал насмерть перепуганный малыш.

— За нарушение часа тишины в ночное время. За нападение на несовершеннолетних эльфов. За драку в неположенном месте. За пролившуюся кровь. И за применение силы к представителю женского пола. Статья сто шестьдесят пять, статья двести четыре, статья тринадцать, статья тысяча двадцать восемь Морального кодекса.

Я сразу догадалась, что нас заложил тот белообрысик, который почти сразу удрал с площадки. Вот же… хвост ежиный!

— Вы не имеете права арестовывать несовершеннолетних без присутствия родителей, — заметила я.

— Да! — выпалил Хойр, прячась мне за спину, что, с учётом нашей идентичности, было лишено смысла.

— Верно, — нежно улыбнулся нравник, — но ввиду отсутствия указанных родителей, я задерживаю несовершеннолетнего для пребывания в месте, специально отведённом для несовершеннолетних, вплоть до возвращения указанных подданных Его Чистейшейшиства.

В приют, иначе говоря. Вот же… жопа ежинорожья!

— А кого из нас вы арестовываете? — мило поинтересовалась я.

Нравник заглянул в полуумняху, подёргал жиденькими бровками, потянул длинным носом и скривил узкие губы. Потом снова поднял тухлый взгляд на нас с мелким.

— Обоих. Разберёмся на месте. Именем Морали и Нравственности следуйте впереди меня. В случае сопротивления вы будете обезврежены.

Я заметила любопытные взгляды из-за занавесочках в окнах. Покосилась на нравника. Получить в ногу или руку иглу со снотворным просто ужас как не хотелось.

— Идём, — велела я мелкому, забирая у него пакет.

Но Хойр не отдал. Насупился.

— Я сам.

Честно сказать, я была готова к упрёкам, но эльфоорчёнок, кажется, даже не собирался обвинять меня в провале миссии. Мы послушно вышли со двора.

— Прости, — шепнула я, — это из-за меня… Как я не догадалась, что эльфята позовут нравника!

— Плевать! — горячо возразил он. — Это было круто! Я всё видел и слышал! Пойль визжал как поросёнок! Он бил меня по щекам, Койль макал лицом в унитаз, а Мойль нассал мне в портфель. А ещё они плевались в меня бумажными шариками из ручек. Так им и надо! Ради такого и в приют попасть не страшно!

— А Йожа?

— Она всё это и устроила, — грустно заметил пухлячок. — Масиванна велела мне пересесть за столик к Йоже, а та сказала, что я воняю и она мне отомстит. Вот.

Мы снова вышли на проспект Двао. Нравник ехал позади. Я отчаянно пыталась сообразить, как бы так половчее сбежать из-под сонного прицела. С одной стороны, приют — неплохое укрытие от Ужасного, и вряд ли тот станет меня там искать, да ещё и под видом мальчика, с другой…

… снова оказаться в этой тюрьме! Жёсткая дисциплина, учителя с розгами, смирялка… Да и как долго у меня получится удерживать вид? Сутки? Двое? Я никогда раньше так долго не было в чьём-то образе. Стоит только мне уснуть, и я его потеряю.

А ещё…

Я покосилась на товарища по злополучию. Одна бы я как-нибудь выкрутилась из ситуации, но… Хойр в приюте! Да его же там по кафелю сортира размажут тоненьким слоем! Особенно после того, как я потеряю вид и с позором буду изгнана на волю. Или в исправляльню.

Мы остановились напротив трёхцвета, ожидая, когда засветится красный, разрешающий движение, свет. Я вспомнила: когда принимали решение о том, какие цвета что будут означать, кто-то предлагал, чтобы переходить дорогу можно было на зелёный, но эту глупую идею, естественно, быстро отвергли. Красный — цвет огня, тепла, уюта, дома, зелёный — болото или лес, полный диких гоблинов. Понятно же, что зелёный — цвет опасности.

Не о том ты думаешь, Глаша, не о том…

А что, если мне броситься на нравника? Метаморфнуться во взрослого орка, повалить офицера, а малыш в это время скроется? Неплохая идея, вот только далеко ли десятилетка сможет уйти? Вероятнее всего, его адрес полиции уже известен. А где ещё может надолго спрятаться ребёнок? Отправиться к маме? А он вообще знает, где она живёт? И даже если знает, сможет добраться до неё и не быть пойманным по дороге?

Загорелся жёлтый, и машины начали останавливаться. Среди них снова оказался проклятый «Чёрный единорог»! Да сколько ж этих пафосных машин в столице, если я уже в третий раз на такую наталкиваюсь? Сколько можно? Мне с досады захотелось пнуть в серебряный бампер. Было чувство, будто из-за появления в моей жизни этой прокля́той тачки всё и пошло к жабам в болото.

Вспыхнул красный, и мы двинулись дальше печальной колонной: мы с Хойром, заложив руки за спины — впереди, нравник, держа дистанцию — позади. Других пешеходов не было: Двао не слишком-то людный проспект.

Внезапно Единорог взревел, вклинился между нами, зацепив и повалив велосипед, и нравник упал на пыльный асфальт всем своим роскошным розовым костюмом. Я схватила мальчишку за руку, обернулась, увидела распахнутую пассажирскую дверь и, не размышляя ни секунды, запрыгнула в салон, увлекая мало́го за собой. Потому что даже Ужасный не был ужаснее приюта. Единорог рванул, и нас буквально впечатало в кожаную чёрную обивку сиденья. Позади раздался вой сирены, но автомобиль уже распахнул крылья и через несколько секунд оторвался от шоссе.

— А-а-а-а! — вопил пацан.

— А-а-а! — вопила я.

Я и в самолётах-то не летала, а уж в полуавтомобилях… Как будто слон сел на грудь и хоботом стиснул мне череп. Когда Единорог выровнялся, стало полегче. Я заглянула в водительское зеркальце и обмерла от ужаса: впереди никого не было.

— Там никого нет! — тотчас завизжал и Хойр. — Тётя Глаша, там никого нет! Клянусь!

— Вы не могли бы заткнуть свои фонтаны? — донеслось спереди.

И к нам из-за водительского кресла обернулся вампир. Тот самый дикий вампир, которого я сначала утопила, а затем спасла. Нет, он не был голым, просто его чёрное одеяние сливалось с тьмой и чёрной обивкой в машине, поэтому и казалось, будто водителя нет.

— Право, у меня уже начала появляться аллергия на визг! — пожаловался монстр.

Его правый глаз действительно дёргался. Не хватало ещё, чтобы вампир снова прыснул стаей мышей. Я зажала ладонью рот Хойра и зашептала ему на ухо:

— Это технология такая. Ты же слышал про «Чёрного единорога»? Ну вот, там всё так устроено, что зеркало не отражает водителя. Защита. Понял?

Малыш закивал. Я отняла руку.

— Прям как у вампира! — заявил паренёк восторженно. — А если я сяду за руль, тоже не буду отражаться? Ух ты! А мы летим! Надо же! Там дома внизу! Почти как на самолёте! Ещё бы повыше немного! Тётя Глаша, а это ваш знакомый, да? А окно можно открыть? А куда мы едем?

Я почти увидела, как кровосос сморщился, хотя зеркало по-прежнему отражало лишь нас.

— Кстати, да, а куда мы летим? — повторила я логичный вопрос.

— У вас два варианта на выбор, — ровным голосом отозвался невидимый водитель, какая-то птица (кажется, чайка), засмотревшись, впилилась в лобовое стекло, — первый из них: я высажу вас, где вам будет угодно. Однако вынужден заметить: вероятнее всего, офицеры полиции Нравственности и Морали найдут вас с удручающей скоростью. Если, конечно, ещё раньше вас не отыщет бандит по прозванию Ужасный.

Рожки-единорожки! Да дикарь говорить умеет! И вполне неплохо.

— А второй? — сухо уточнила я.

— Мы полетим в мой родовой замок…

— Да-а! — заорал Хойр, не в силах удержать внутри рвущийся восторг.

Мне пришлось снова зажать ему рот ладонью.

— Вы нас приглашаете?

— М-м-м… Да, — нехотя ответил ночной кошмар. — На работу. Я приглашаю вас на работу, если изволите.

Я молчала, ожидая продолжения, он молчал, ожидая вопросов. Положение у нас с мальчонкой, конечно, было отчаянное, и вампир, безусловно, понимал это. И вот это понимание его понимания пугало. По сути, сейчас мы оказались целиком в его когтях. Или клыках. Как уместнее выразиться, когда имеешь дело с вампиром?

Первым нарушил молчание Хойр:

— Газоны стричь? — спросил упавшим голосом. — Полы мести, да? И мыть? А замок, небось, большой и… Только не готовить! Пожалуйста! Ненавижу чистить картошку!

— В прислуге необходимости у меня не имеется, — порадовал его кровосос. — Вы, сударыня, метаморф, не так ли? Сиречь, превращающаяся в иные образы. И, если я верно понимаю, вы содержите агентство метаморфических услуг?

Он снова обернулся к нам. В темноте его глаза светились красноватым светом. Голос у вампира был ничего такой: в меру трескучий и ужасно ледяной, как и положено покойникам. Я приободрилась.

— Да, всё верно. Агентство «А в пятак?». Очень, кстати, популярное в столице. Но неужели такой, как вы, может нуждаться в защите? Вы же… ну…

Я запнулась, не решаясь произнести вслух название его племени, чтобы не напугать мелкого.

— Да, нуждаюсь, — сухо подтвердил клиент. — К своему прискорбию. С некоторых пор моему покою начали докучать местные жители. Наглецов трое: граф Андруш, местный любитель древностей, исследователь старины и звестный в Арусии коллекционер. Господин Обносский, промышленный магнат и заводчик. И госпожа Туктукберг, безумная целительница. Первый из них устроивает экскурсии с достопримечательностями по моему замку. От людского гомона днём я не в силах выспаться, и по вечерам встаю с мигренью. Второму понадобились мои угодья, и подлец возмечтал взорвать мой замок, а затем захватить и поместье. Каждый день закладывает взрывчатку, и мне приходится убирать её каждую ночь. Третья из указанных, лишившись одного из питомцев, вообразила, что к смерти её кота причастен именно я, и объявила против меня священный поход. Она смеет заявляться ко мне ежедневно, оставляя после своих визитов стойкий чесночный запах, который потом почти невозможно выветрить.

— Подождите. Так ведь… Как они это могут сделать? Разве по закону можно без разрешения вламываться на чужую территорию⁈

Вампир тяжело вздохнул и отвернулся:

— Для решения сего вопроса я и прилетел в Психербург с первой же оказией. Однако оказалось, что, с точки зрения буквы закона, имущество мёртвым принадлежать не может. Увы. Так что ответите мне, Аглая Найдёновна?

Так-так. Это уже становится интересно.

— А что с оплатой?

— Готов оплатить ваши услуги золотом.

— И куда мне потом девать это ваше золото? — рассмеялась я. — Закопать как клад? Без лицензии на золотодобычу или чеков на покупку у обладателя лицензии, я могу только в Евну его выкинуть!

Хойр подёргал меня за руку, желая о чём-то сообщить, но мне было не до него: сначала бизнес, потом дети. Вампир поразмышлял.

— Если вы избавите меня от назойливых посягательств на моё пристанище, я согласен отблагодарить вас своим «Единорогом». Правда, какой-то мерзавец поцарапал ему задний бампер, но, полагаю, навряд ли царапина существенно снизит стоимость оного механизма.

Где-то справа восторженно выдохнул эльфоорчёнок. Мой рот невольно приоткрылся. Единорога? За услугу? Единорога, который стоит как десяток «Воверов» если не больше? Ну уж точно не дешевле, чем дом моего супруга! Да если его продать, на него небольшой городок купить можно! Или настоящий самолёт. Или… Это же прям сделка века!

— Ну, я не зна-аю, — пробормотала нерешительно.

Хойр ещё отчаяннее задёргал меня за руку.

— Давайте так: мы изгоняем всех трёх ваших обидчиков, а вы предоставляете нам кров, питание и другие необходимые для жизни вещи, отменяете оплату кровью за спасение Юльси, ну и… ладно, так уж и быть, в качестве жалования возьму вашего битого «Единорога».

— Хорошо, — тут же отозвался наниматель.

— Сделку подписываем кровью? — деловито уточнила я.

— Как вам будет угодно. Кровью, клятвой у гроба или составлением договора у нотариуса.

Он резко выкрутил руль, и полусамолёт помчался на север. Так мы летим в Комарелию? И почему я не удивлена?

— Боэсхий Назгулович фон Быборг. Это моё имя. Не полное, но вам будет достаточно, полагаю. Ко мне можно обращаться на «вы» или по имени-отчеству. Если сие для вас затруднительно, можно просто господин Боэсхий.

Хойр дёрнул меня как-то особенно сильно, и я всё же наклонилась ухом к его жаждущему откровений рту.

— Это вампир, — жарко зашептал мальчик. — Клянусь всеми лютиками, это вампир! Вот вы мне не верите, а зря! Увидите сами. Ой, как же круто!

О том, что под нами находится славный город… как его там… не помню (я впервые покидала черту Психербурга), мы узнали из вопля Хойра:

— Тётя Глаша, гляньте… Это же затерянный город! Точно, это же… Ух ты!

Я тоже свесила голову из окна и увидела внизу темнеющие развалины, белую башню среди обломков каменной стены на острове. Всё это практически полностью заросло лесом и грозило исчезнуть через пару веков.

Конечно, я слышала о старинном городе: его взятием так гордился императорских род! Город за́мков, из которых храбрые рыцари периодически нападали на Арусию, а потом героически обороняли стены от ответного удара арусов. Иногда наши захватывали его, иногда наших оттуда выбивали карлсуны, наши северные соседи, но в итоге один из императоров присоединил многострадальное обиталище героев к Арусии окончательно.

Однако не военные баталии погубили это место. И даже не дикие гоблины.

Говорят, здесь был шикарнейший город с непривычной для нас архитектурой. И вот, на императорском совете решили превратить его в центр туризма. Но, как водится: подряды, откаты, делёжка секариков… Всё это затянулось на долгие годы, и дома начали ветшать. Местные хотели было сами их отремонтировать, но в Психербурге ужасно возмутились: как⁈ А проект? А лицензии на ремонт старинных зданий? Чтобы что-то починить, нужны профессионалы с документами. Даже чтобы красить здания, нужно иметь не менее семи лицензий! Но сначала — сделать проект! Это вам не лысых ёжиков катать!

Тогда и стали решать снова: кто займётся реставрацией. Подряды, откаты… Последний жилой дом в будущей столице туризма рухнул аккурат в тот день, когда в ходе долгих прений наконец-таки выбрали реставрационное бюро, которому поручили составить проект реставрации главного замка.

Ещё через несколько лет, собрав всю нужную документацию в десятый раз, директор бюро лично скатался посмотреть объект и…

Нет, конечно, нет! Императорский совет не отказался от прекрасной экскурсионной идеи, и город с карт не повычёркивали, просто речь пошла уже не о реставрации, а о реконструкции. Но для этого нужны уже совершенно другие документы и лицензии. До сих пор их, кстати, собирают. Может, однажды и соберут.

Опустились мы где-то в лесах. Блеснуло озеро. Сверкнул шпиль ратуши. «Единорог» вздрогнул, сел на гребёнку и помчал, немного потряхиваясь на щебне. Благо с рессорами у премиум-автомобиля всё было в порядке.

Замок вампира венчал холм, поросший соснами и чем-то ещё, неузнаваемым в темноте. Он был огромный, с узкими бойницами окон, с угрюмыми треугольниками портиков, с провалившимися крышами и остовами труб, уныло торчащими в небо, будто укоризненные персты. Вокруг располагалось кладбище. Тоже старинное. Надгробия, залитые светом, покосились. Наглые деревья корнями выворачивали могилы. Где-то ухало, трещало, пилило чем-то скрипучим по чему-то скрипящему.

— Ничёсе дорога, — заметила я, — а асфальт сделать не судьба? Или золотишка не хватает? Вы мне так машину угробите!

Владелец развалин промолчал.

Въехав в разломанную каменную арку ворот, мы остановились. «Единорог» распахнул двери. Первым вывалился Хойр, следом величественно выплыла я, запуталась в ногах и упала носом в землю… бы, так как Боэсхий успел меня перехватить, внезапно оказавшись прямо передо мной, поэтому мой нос уткнулся не в каменную плиту дорожки, а в ткань его камзола.

Неужели дикие вампиры способны перемещаться мгновенно, как в книжках?

— Добро пожаловать в моё убежище, — любезно проскрипел кровосос. — Если будет холодно, дрова можете рубить на кладбище. Не стесняйтесь. Замечу, что берёза даёт самый сухой жар. Рекомендую. Извольте следовать за мной.

— Дрова? — заморгала я. — В смысле? А центрального отопления нет?

— Я немного не ждал гостей, потому не подготовил комнат. Да и признаться, вельми запамятовал, что там необходимо для жизни смертных. Вроде бы вы зависите от температуры окружающей среды, я прав?

Сказал тот, кто превратился в лягушку на дне Евны!

Он аккуратно поставил меня на ноги, отвернулся, поднял руку, щёлкнул пальцами. Автомобиль свистнул, запирая двери, а потом тронулся к ближайшему могильному склепу, жадно распахнувшему перед ним двери, и скрылся в ледяной темноте. Я захлопнула челюсть. Со стуком. Ничего себе, гаражик!

— А покойник, который похоронен там, не обидится?

— Фунахрий Вотэтодатович фон Быборг, мой двоюродный дядюшка, при жизни любил различные механизмы. Полагаю, ему бы понравилось.

Вампир шёл медленно, не оглядываясь, и мы с Хойром поспешили следом. На этот раз эльфоорчёнок не возражал, когда я забрала тяжелющий пакет.

— Он тоже вампир? Вообще, сколько вампиров тут проживает? Не хотелось бы, знаете ли, не понравиться кому-либо из ваших родственников. Впрочем, понравиться, признаюсь, тоже боязно.

— Я один.

— А куда остальные подевались?

— Тётушку упокоили осиновым колом пару веков назад. Дедушка задохнулся от аллергии на чеснок в прошлом веке. Мой учитель, старейший из всей семьи, повесился.

— М?

— На боярышнике. Последним погиб младший брат: местные облили его бензином и подожгли. Примерно полвека назад. Но точно не припомню, запамятовал.

— Ясненько, — пробормотала я, смутившись. — Мои соболезнования. Извините, я не думала, что у вас всё так хреново.

Боэсхий пожал плечами:

— Ничего. На мой вкус, замок был изрядно перенаселён. Сейчас стало как-то попросторнее. Мы, видите ли, предпочитаем одиночество.

С этими словами мы как раз-таки подошли к серым стенам замка. От тяжести пакета рука буквально отваливалась. Да что там Хойр напихал-то⁈ Я оглянулась на мальчика. Тот безбожно зевал и тёр глаза.

— А как же любовь? Ну там… дама сердца? Уютные вечера за бокальчиком крови, скрипичные концерты на нервах. «Я дарю тебе этот букет роз… то бишь, летучих мышек в знак моей любви» — «Ой, спасибо, любимый! От счастья я готова вонзить клыки в твою яремную вену», и вот эта вся романтика?

Боэсхий вступил под гулкие своды арки, ведущей во внутренний двор.

— Людские глупости нас не интересуют. К слову, о розах…

Внутренний двор оказался до противности квадратным. По периметру бежала дорожка, вымощенная булыжником, на газоне по центру цвели… розы. Всякие-всякие: от белых до казавшихся чёрными в темноте, от крошечек ниже моих колен до дылд, взирающих на нас сверху. По центру скверика журчал фонтанчик.

Ну ничего себе!

— Надеюсь, не стоит объяснять, что трогать мои цветы запрещено?

Вампир обернулся к нам, и глаза его полыхнули алым, а из-под верхней губы сверкнули клыки. Напугал кота сосиской!

— Надеюсь, не стоит объяснять, что правила приличия предписывают мужчинам забирать тяжёлую поклажу из рук дам? — огрызнулась я.

Вот же гад зубастый! Видел же, что мы не налегке. Розочки-мимозочки у него там неприкосновенные! А как девушке помочь, так нас нет.

— Здесь имеются дамы? — он приподнял брови.

— Тётя Глаша — женщина, — пояснил Хойр, едва не разрывая себе лицо зевками. — Дядя Боэсхий, ей тяжело, а мы устали.

Кровосос поднял пальцы, щёлкнул. Сумка взмыла и поплыла над землёй.

— Вам туда, — он кивнул в сторону выступающего круглого эркера, похожего на башню. — Вроде бы там даже сохранилась кровля…

— Это обнадёживает, — хмыкнула я.

— А вы не пойдёте с нами? — пропищал Хойр с надеждой.

— Взрывчатка, — напомнил Боэсхий. — Мне надо успеть убрать её до утра, а ночи летом короткие. Так что, всего доброго, приятных вам снов.

И мы с малы́м потопали в указанном направлении, оставив монстра нюхать любимые цветочки.

Поднялись по пыльной винтовой лестнице в коридор второго этажа. Понадобилось пройти пять или шесть комнат, прежде чем мы обнаружили более-менее сносную для проживания: на стенах местами даже почти сохранился шёлк. Комнатка была небольшой, уютной, с паркетом, выложенным красивыми узорами на полу, и почти не вспучившимся. Правда, из камина дуло, но зато окно сохранило все стекла в растекловке: рама разбухла и надёжно зафиксировала их. К тому же здесь была дверь, которую вполне можно было за собой закрыть. Петли, конечно, порядком проржавели, но методом биения попой и ногами о вишнёвое дерево, мы справились с задачей. И да, двери открывались в комнату из коридора.

— Кровать бы сюда, матрас, одеяло и подушку, — взгрустнула я, косясь на пыльное кресло, когда-то бывшее мягким. Ну, до того, как его активно полюбили мыши.

— Кровати у меня нет, матраса и подушки — тоже. А одеяло я вам положил, — жизнерадостно отозвался лучший эльфоорчёнок на свете.

Я вытащила из сумки шерстяное одеяло, термос, контейнеры с едой, кусок сала, спички, мужскую одежду, аптечку и кирпич. Уставилась на него.

— На удачу, — прошептал смущённый Хойр.

Я хмыкнула. Ну ладно.

— Давай спать. Завтра со всем разберёмся.

— И жрать, — поддержал он моё предложение. — Жрать просто ужас как хочется!

Обе мечты мы выполнили со всей тщательностью истинных перфекционистов.

Проснулась я от холода. И оттого, что заболели кости. Открыла глаза и при свете луны обнаружила, что Хойр заныкал одеяло и обернулся в него несколько раз. Ну даёт! У меня и в приюте-то не могли отобрать одеяло, даже когда я говорить ещё не умела. Как это у него получилось?

Я встала. Может, тут есть какие-то… ну, шторы, например? Гобелены? Ковры? Что-то, во что можно завернуться? И что-то, что можно подложить под себя на пол. Уж очень неприятно спать на паркете! Я поспешно переоделась в костюм эльфа, папеньки моего спутника, вернув себе обычный вид. Потянула дверцу за латунную ручку, уперевшись пятками, и та неожиданно легко и бесшумно открылась.

В коридоре горел мягкий трепещущий свет. Свечи? Это что, у Боэсхия совесть проснулась, и он решил всё-таки позаботиться об удобстве гостей? Я пошла вперёд, разглядывая коридор, ставший неожиданно незнакомым. Золотисто-жёлтый шёлк, расшитый райскими цветами и птицами, на стенах, светлые восковые свечи в латунных бра. Под ногами — паркет, начищенный до зеркального сияния, над головой — тонкая лепнина сводов и хрустальные люстры. И — ни малейшего следа запустения.

Откуда-то снизу до меня донёсся жизнерадостный смех, приглушённый толщиной перекрытий. Это что, мой кровосос умеет смеяться? Да нет, вроде бы смех… женский?

Мне стало просто ужас как любопытно, тем более что почти тотчас заиграла нежная музыка. У нас в замке гости, а нас забыли пригласить на званый ужин? Впрочем, может, туда и не стоит ходить? Мало ли кто там в качестве блюда. Хотя… Боэсхий же сказал, что он один в замке. И потом, если бы это было опасно, он наверняка бы предупредил, чтобы мы никуда ночью не выходили.

Эх, когда-нибудь любопытство меня погубит!

Слева на просторную мраморную лестницу вели двери из чёрного лакированного дерева с золотыми узорами, изображавшими чайных мудрецов. Звуки доносились оттуда. Ладно, взгляну только одним глазком. И с этой мыслью я принялась спускаться по широким ступенькам. В пролёте между первым и вторым этажами, глянула в окно и увидела тот самый розовый скверик, с фонтаном. На скамейке сидел Боэсхий и играл на флейте. Милота!

Но если хозяин наслаждается одиночеством, то кто тогда смётся в его замке? Я решительно спустилась и вошла в анфиладу залов. Ярко-освещённых, сверкающих зеркалами, шелками, позолотой, расписанных чувственными розовощёкими богами и богинями, и озарённым светом множества свечей. А нас поместили в какой-то трущёбе!

— Ну я же не виновата, что он такой бука! — зазвенел жизнерадостный женский голосок. — Как можно быть таким занудой, папенька⁈ Ах скажите, скажите мне, я этого не понимаю!

— Лайси, милая, нельзя так говорить о будущем супруге! Доченька, а если он услышит?

Я подходила всё ближе, и голоса становились чётче и громче, а музыка — веселее. И наконец моим глазам предстала гостиная, богато убраная, со всякими креслицами и диванчиками на ножках — львиных лапах.

В гостиной находилось пять человек: две дамы в высоких париках, уложенных самым причудливым образом, в комически пышных юбках, таких, когда женщина в дверь могла войти только боком, и напоминающих широченную вешалку для тканей. В корсетах, так зверски сжимающих их талии, что я боялась представить, какого там, внутри, находиться их кишочкам. Двое мужчин в парчовых камзолах, напоминающих тот, в котором ходил Боэсхий, в шёлковых штанах до колена, перевязанных атласными лентами, в туфлях с пряжками. И тоже в париках, только попроще, чем у женщин. На затылке волосы были собраны в косички. И девушка, совсем юная. Её юбка не пугала своей шириной, а платье смотрелось даже миленько: нежно-голубое. И парика не было: золотистые волосы лежали более естественным образом. Дамы сидели в креслицах, один из кавалеров подпирал двери на балкон, другой восседал за круглым столиком и тасовал игральные карты.

— Я не выйду за него замуж, — капризничала девушка, мило хлопая глазками. — Не выйду! А если уж так надо за кого-то выходить, так выдайте меня замуж за Цесария! Он такой душка!

Кажется, она начинала злиться.

Сколько ж ей лет? Пятнадцать? Да нет, явно меньше. Совсем ребёнок. Я замерла за раскрытыми дверями, силясь понять, что вообще происходит и откуда здесь взялись все эти люди.

— Лайси! — голос дамы в малиновом посуровел.

Впрочем, малиновым у неё было только верхнее платье, под ним играло серебром расшитое нижнее.

— Дочь моя, ты позоришь меня перед фон Быборгами.

То есть, Боэсхий солгал, и его родственники всё же живут в замке? Я затаила дыхание. Юная невеста разалелась:

— Но маменька! Зачем меня отдавать за того, кто не мил моему сердцу? Если…

— Фунахрий, — маменька обернулась в сторону играющего в карты кавалера, — ваша дочь нас позорит!

Тот с досадой глянул на даму в вишнёвом, перевёл тусклый взор на дочь:

— Глупости, — сказал, как плюнул.

— Тётушка! — взмолилась несчастная, обращаясь ко второй даме, с невозмутимым выражением обильно напудренного лица наблюдавшей всё это. — Я, я… я люблю Цесария!

— Что ты можешь знать о любви, дитя моё? — отозвалась та печально. — Ты думаешь, любовь это вздохи под луной, жаркие комплименты и танец на балу? Нет, деточка, любовь это покорность. Она приходит в браке и…

Лайси топнула ножкой и вспыхнула:

— Да какая вам разница, за кого из ваших сыновей я выйду замуж⁈

— Лайси! — возмутилась маменька.

— А ты уверена, что Цесарий тебя любит? — тихо уточнила «тётушка».

Её платье напоминало бронзу, а вторая юбка радовала приятно-зелёным цветом.

— Или Цесарий, или никто, — решительно заявила непокорная девица.

— Мне надоело слушать вашу глупость, дочь моя, — прогундел кавалер с картами и зевнул. — Сыграйте нам лучше на клавесине что-нибудь из Бабаха. Оченно хорошо сочиняет музыку, шельмец.

Лайси подобрала юбки, прошла, опустилась на стульчик перед музыкальным инструментом, ударила по клавишам и заорала:

— Любо-о-овь! Зачем ты мучаешь меня как зве-е-ерь…

Дамы зажали уши, но папенька бунтарки блаженно улыбнулся. Нет, всё же это не вампиры. И, может быть, они подскажут мне, где в этом доме есть нормальные спальни?

— Простите, — начала было я, выходя, — вэрр Баэсхий фон Быборг, хозяин замка, пригласил меня, но…

Все пятеро обернулись и… исчезли. Внезапно. Вот они были, вот их нет. А вместе с ними исчез свет, позолота, роскошь и уют. Остались старые, продавленные кресла, разбитый инструмент, местами разобранный паркет, облупившиеся стены, потрескавшийся потолок, пыль, мусор и… тишина. Только со двора доносился печальный звук флейты.

И что это было?

Мне стало как-то просто ужасно неуютно. Я подошла к клавесину, коснулась клавиши и услышала мерзкий разбитый звук. Вздрогнула. Отвернулась и поспешила вон. Но возвращаться с пустыми руками в холодную комнату тоже не хотелось, и я вышла к розам.

Боэсхий всё ещё играл, и откуда-то со стороны кладбища ему вторил соловей. Я прошла и села рядом на скамейку. Вампир покосился на меня.

— А веселее что-нибудь играть сможете? Ну там птичка польку танцевала, тра-та-та…

Он отнял мундштук от губ, глянул на небо и поднялся.

— Светает.

И… преспокойно пошёл в замок. Ну уж нет! Вот так запросто игнорировать меня нельзя! Я догнала его:

— Эй! В комнате холодно, как в собачьей конуре! Пол твёрдый и холодный. Да ещё и призраки шалят по ночам. Мы так не договаривались! Я протестую! Я хочу кровать. И чтобы было тепло. И чтобы чайник электрический, а из крана вода горячая!

Боэсхий обернулся ко мне. Действительно, уже начало светать, и казалось, что ночь уползает в его жуткие глаза.

— «Единорог» завтра будет вас ждать на кладбище. Ближайший поворот направо приведёт вас в людской город. Там должна быть лавка, полагаю, со всем необходимым. До следующей ночи у вас будет время передумать и уехать. Если останетесь — мы заключим нерасторжимую сделку. А пока ничем не могу помочь.

Он сухо поклонился и ушёл.

Вот же… вот же! То есть, он предлагает эту ночь спать на полу⁈ Ну не может же быть такого, чтобы во всём замке совсем не было никаких удобств! Я заскрипела зубами, бросилась следом и…

Оказалась в комнате, где, закутанный в кокон из одеяла, мирно посапывал Хойр. В каминной трубе гудел ветер.

Мне что, всё приснилось?

Я легла рядом, обняла малыша, пытаясь согреться, и почти тотчас отключилась из-за усталости и волнений.

Проснувшись, мы первым делом обследовали замок. По форме он представлял собой прямоугольник с тремя башнями по внешнему периметру и одной — по внутреннему. Замок или дворец? Я не знала. Например, окна, узкие снаружи точно бойницы, во внутреннем дворе были вполне себе широкими и высокими. Ну, по крайней мере, не меньше, чем в тех же панельных жуковках. Некоторые были даже строены. Так что со стороны кладбища замок выглядел как крепостное сооружение, а изнутри, со двора, в котором цвели розы, — вполне себе как дворец в стиле Катеринского, Петьковского или там… как его… ну где убили отца сумасшедшего императора… Апельсинового дворца, вот.

Кстати, при солнечном свете розовый садик уже не показался мне ухоженным: цветочные кусты утонули в крапиве и лопухах. Торчали колючки чертополоха, высохшие и никем не обрезанные ветки. Тропинки заросли так, как будто их и не было никогда. Удивительно, что ночью я всего этого не заметила.

Я провела рукой по мху, поселившемуся в чаше не работающего фонтана. Странно. Он же ночью журчал? Всё это просто ужас как странно!

Комнаты, комнаты. Большей частью — под открытым небом, так как кровля обвалилась на двух третях здания. Никаких предметов декора не было, ни золочёных канделябров, ни изящных фарфоровых накаминных часиков, которые я видела во сне. И уж тем более — штор или ковров. Видать, местные давно всё растащили, даже латунные дверные ручки. Мы с Хойром нашли пары четыре, чудом сохранившиеся на дверях. Зато на первом этаже обнаружили туалет. С чугунным бачком, из которого по идее должна была свисать верёвочка. Точь-в-точь такие были в приюте святой Ифигении, правда, под ними желтели фаянсовые унитазы, а не сидушка с дыркой, не пойми куда уходящей. Зато в туалете вампирского за́мка было свежо и пахло лишь плесенью. Отлично!

— Тётя Глаша! — завопил Хойр откуда-то, пока я прикидывала, как и чем отдраить потрескавшуюся плитку на стене и на полу.

Я выскочила в коридор:

— Ты где?

— Здесь! Идите сюда скорей!

Готовая увидеть дракона, пышущего пламенем, я бросилась на его писк, выскочила в дверной проём, на косяке которого одиноко грустили бездверные петли. Лестница на второй этаж развалилась, и подниматься пришлось по груде камней, оставшихся от неё. Кое-как я вскарабкалась и увидела радостно прыгающего на месте Хойра:

— Идёмте, чё покажу!

— Ты рехнулся? — мрачно уточнила я. — Здесь всё в любой момент обвалиться может! Кто тебе разрешал лезть в такие опасные места без меня⁈

Как ни странно, он не смутился. Смотрел на меня круглыми глазами и пританцовывал от нетерпения:

— Идёмте скорее! Там тако-о-ое!

И улыбка такая счастливая и глупая. Пришлось идти под опасно ощерившимися стропилами, когда-то державшими крышу, местами ещё скреплёнными досками обрешётки.

К счастью, комната, которая поразила мальчика, находилась почти рядом с лестницей, как раз над ранее найденным туалетом. В ней располагался маленький бассейн или большая каменная ванная, наполовину углублённая в пол и выложенная плиткой. Видимо, крыша здесь рухнула совсем недавно: из-под слоя земли всё ещё виднелись доски, а деревца едва-едва проросли.

— Ну и? — хмуро уточнила я.

— Вот!

Хойр покрутил зелёный вентиль над зелёным краном, и что-то зашкорчало, забурчало, а затем из крана потекла вода. Водопровод⁈ Ух ты! И как сохранился-то⁈

— Ну, не знаю, — пробормотала я. — Ты хоть представляешь, сколько здесь работы? Тут тряпочками не обойдёшься, придётся лопатами грести. А вода для купания всё равно холодная. И под открытым небом особо не поплаваешь. Ну, разве что умыться, может быть…

— … героически держали оборону, — донёсся до нас приглушённый голос снизу. — Когда в замке закончилась еда, графиня фон Быборг на суп для защитников пожертвовала собственную кошку. Её сохранившийся портрет мы видели в западной галерее…

Портрет кошки? Любопытненько. И много ли супа получилось с одной несчастной зверюшки?

И… и, правильно ли я понимаю, что это как раз и есть экскурсия того самого графа Андруша, о котором рассказывал вампир? И которого мне предстояло убрать из замка.

— Её единственный сын — Цесарио фон Быборг — пал смертью храбрых на поле боя…

Я быстренько метаморфнулась в высокого, сухощавого эльфа, каким представляла отца Хойра.

— Так, будь здесь, а я схожу, послушаю, что там да как. Понял?

Эльфоорчонок быстро-быстро закивал. Я бросилась к лестнице. Не стала тратить время на спуск — просто спрыгнула на первый этаж и устремилась на звук отдаляющихся голосов. Я пока не решила, как именно удалить филантропа из замка: для начала нужно было составить себе представлением о том, что это за человек. Пристрастия, повадки, сильные стороны, слабые…

И сразу же обнаружила: человеком граф не был. Это во-первых.

А во-вторых, он был орком. Высокий, могучий, будто трактор, с руками-ковшами, со лбом, наползшим на маленькие глазёнки. С носом-вареником и жирными губами, с рыжеватыми клыками и выдвинутым вперёд квадратным подбородком. С чем-то вроде гофрированной шёлковой салфетки, пришпиленной золотой булавочкой к воротничку белоснежной рубашки. В костюмчике-тройке, в начищенных лакированных штиблетах, которые не могли ему не жать, в цилиндре и с тросточкой.

Вокруг бродили скучающие гимназисты. Двое из них за спиной экскурсовода крутили самокрутки, ещё один, сидя на плече товарища, самозабвенно пририсовывал губной помадой усы даме в парике, перепугано замершей на старинном портрете. Шебутная девочка в джинсах уморительно передразнивала каждый жест экскурсовода: как он вынул платочек из кармашка, как промокнул глаза. Три девочки поодаль покатывались со смеху. Учительница-эльфийка влюблённо созерцала орка, а мальчик, которого она держала за руку, умудрялся вертеться и строить всем страшные рожи.

— Это было героическое, легендарное время, — низким, раскатистым голосом вещал умилённый орк. — Время, когда честь, гордость, патриотизм не были пустыми словами.

Девочка в джинсах вскинула руки и закатила глаза. Три подружки хрюкнули от смеха.

— И мы всегда помним, что в наших жилах — кровь тех героев великого времени императрицы…

Тут эльфийка заметила действо, разворачивающееся за спиной экскурсовода, токующего тетеревом, и сделала страшную рожу, выразительно проведя наманикюренным пальчиком по горлу. А затем ещё и показала два пальца. Подумала-подумала, убрала один, поиграв бровью. «Всем поставлю кол» — читалось в этом жесте, знакомом всем школьникам.

Девочка в джинсах испугалась, состроила невинную рожицу и не глядя пихнула «художников», да так неудачно, что нижний пошатнулся, верхний замахал руками, и оба упали. Орк начал было разворачиваться…

— Простите, а правда говорят, что в этом замке живут дикие вампиры? — тут же запищала хулиганка. — А вы нас проведёте в фамильный склеп?

— Пася, — возмутилась эльфийка, — что за глупости? В семнадцатом веке, после одомашнивания, все приличные вампиры живут в городах. Кому придёт в голову жить в заброшенном замке? Вдали от цивилизации, без сети и связи…

Мальчик в её руке ухмыльнулся:

— А давайте проверим? Давайте останемся здесь на ночь? Я бы погонял дикого вампира по коридорам, ха-ха! Можно сделать пушку, которая будет стрелять серебром и…

Эльфийка закатила глаза.

— Ой ладно! — хмыкнула Пася. — Можно подумать, у тебя, Бовочка, есть серебро!

Бовочка думал недолго:

— Ну, чесноком. Можно мелко порезать…

— Да, конечно, замок полон призраков, — важно подтвердил экскурсовод и погладил могучий подбородок. — И вампиры здесь имеются. Говорят, одного из графов отвергла невеста, он с отчаяния хотел покончить с собой и стал вампиром. А потом перекусал всю свою семью. Так, собственно, род фон Быборгов и пресёкся, гласят предания. Моя прабабушка рассказывала, что полвека назад дети начали умирать от анемии, которую, как известно, вызывает укус вампира. И тогда сельчане отловили одного из чудовищ и сожгли.

— Ух ты! — взвизгнула Пася.

— Ну давайте, давайте останемся здесь на ночь! — заныл Бовочка.

— Я вампи-и-ир! — прохрипел один из рисовальщиков, пуча глаза. — Я сейчас всех покусаю!

И бросился на троицу девочек. Те завизжали. Началась потасовка.

— Кстати, позади нас портрет как раз той самой… — начал было орк, вновь поворачиваясь.

Эльфийка покосилась на испорченную картину, побледнела, решительно подхватила его под руку, заглянула в лицо. Как известно, эльфы — создания тонкие и высокие, но учительнице всё равно пришлось смотреть снизу вверх:

— Ой, как интересно! — затараторила она. — Просто ужас как! Действительно, пойдёмте посмотрим на склеп.

Оглянулась на учеников и снова скорчила страшную рожу и выразительно провела ногтем под подбородком. Ученики впечатлились. Драка тут же распалась, дети встали парами, и все вместе двинулись по коридору. Я — за ними. Серые глаза учительницы скользнули по мне рассеянным взглядом. Видимо, она так привыкла следить за учениками, что посторонних мозг просто не мог воспринимать.

Орк решительно нахлобучил цилиндр на уши и, помахивая тросточкой, двинулся вперёд. Мы немного отстали.

— Плафоны… рококо… пилястры… — донеслось до нас.

— Ещё раз, — прошипела эльфийка, — ещё раз хоть один из вас сделает шаг влево или вправо от маршрута!.. Хоть пальцем коснётся древности! Хоть… Я! Вас. Не аттестую. Запомните! А вы, Каширов и Кетров, после экскурсии вернётесь и смоете то, что нарисовали. Понятно?

— Да, — уныло отозвались ученики.

— Я ещё и родителям вашим напишу! Такую рококу испортить! И как только в голову пришло⁈

Не сказать чтобы я была с ней согласна. По-моему, с усами портрет стал забавнее, а, значит, лучше, но вмешиваться, конечно, не стала.

Почти до самого кладбища дети вели себя прилично. Но по мере того как мы приближались, Каширов и Кетров становились всё загадочнее и всё отчаяннее шушукались. А рядом со склепом, тем самым в который укатил ночью «Единорог», случилось непредвиденное.

— Вы! — тоненько завизжал орк. — Опять вы!

Старичок, вымеряющий расстояние от склепа до склепа, подпрыгнул от неожиданности и выпустил из рук рулетку. Маленький, сморщенный, в поношенных заляпанных штанах, красной молодёжной кепке, длиннополом, не по фигуре сюртуке. Раньше, чем мы успели среагировать, орк налетел на старикашку, схватил за ворот и вздёрнул так, что тощие ножки несчастного забрыкались в воздухе, и один из башмаков улетел в неизвестность.

— Убирайте! Вон! Прочь! Из моего замка! — разнёсся рёв взбесившегося экскурсовода.

Вот это да! А с виду казался приличным.

— Плебей! Выскочка! Плутократ! Аспид буржуинский! Лиходей! — С каждым встряхиванием ножки несчастного старичка взбрыкивались вверх.

Тросточка, цилиндр и носовой платок орка отлетели в разные стороны. Растерявшаяся учительница прыгала вокруг странной парочки с писком:

— Ваше Сиятельство! Ваше Сиятельство, что вы делаете? Господин граф, умоляю вас…

Ученики встали в круг, и — клянусь! — вряд ли за всё время экскурсии граф Андруш (а я уже поняла, что это был именно он) удостаивался настолько благодарного внимания зрителей. Я тоже наблюдала за драмой, видела, как лицо старичка-гоблина налилось сначала кровью, потом стало синеть, как тонкие пальчики вцепились в могучие кисти орка, как…

И тут внезапно:

— У-у-у-у! — из-за склепа выскочил… дикий вампир.

Красные глаза, белое лицо, кроваво-алые губы, точно нарисованные помадой, белоснежные клыки, чёрный плащ, которым вампирюга размахивал, на голове — старинный цилиндр. Признаться, даже я вздрогнула в первый момент. Граф обернулся, тоненько вскрикнул, всплеснул ручищами, точно барышня, выронил жертву, закатил глаза и рухнул в обморок.

Детки завизжали на все голоса.

И лишь одна учительница резко успокоилась:

— Бовочка! — сурово начала она. — Немедленно верни цилиндр Его Сиятельству, смой с лица эту гадость и звони папе.

— Ну Асира Бикентьевна… — заныл вампир, тотчас потеряв харизму.

— Немедленно! Я жду его в школе! И где, кстати, Кетров и Каширов?

Говоря всё это, эльфийка ловко подняла хрипящего и жадно глотающего воздух старичонку, поставила на ноги, отряхнула его сюртучок. Нашла алую кепочку и напялила на седые, торчащие двумя рожками, волосёнки. Вынула из клатча нюхательные соли и решительно направилась к туше орка.

Железные нервы! Мне б такие!

Но не дошла.

Земля содрогнулась, ушла из-под ног. Уши обожгло грохотом. Мы попадали, точно шахматные фигурки у проигравшего шахматиста.

Ба-бах!

Я оглянулась, готовая дать стрекача, и увидела, как склеп накренился, а из-за него вылезли два чумазых довольных чертёнка.

— Кетров и Каширов! — завизжала преподавательница. — Родителей! В школу! Прямо сейчас! Вы сорвали урок, вы своей неуместностью отравили прекрасную экскурсию нашего любимого графа… Ваша Сиятельство, вам лучше?

Она кинулась к пострадавшему орку. Тот застонал, приподнявшись.

— Да сдохнет, и тролль с ним, хе-хе, — пробрюзжал старичок, сев на какую-то треснувшую могильную плиту и натягивая башмаки на ноги. — Кому эта глупая образина нужна? А не сдохнет, так засужу. Хе-хе.

Учительница укоризненно глянула на него:

— Что вы такое говорите, господин Обносский! Граф Андруш, в каком-то смысле, отец культурной жизни нашего района. Да нет, не отец, скорее нежная мать! Можно сказать, что культуру Быборга породил именно граф Андруш. Да что там! Он и есть наша культура, образец для подражания последующих поколений и…

— Хе-хе, он породил, а я, хе-хе, убью. Культура людей только развращает. Делает человека тонким и слабым. Всё пустые фантазии. Зачем стране демагоги? Пусть на завод идут или поле пашут, пользы куда как больше. Хе-хе. Кстати, как вы сказали фамилии учеников, взорвавших мой динамит? Он, между прочим, секарики стоил…

— Не говорите ему! — орк пришёл в себя, поднялся, очищая костюмчик. — Он — чудовище, монстр, убивающий душу. Секарики! Секарики, что б их крокодилы сожрали! Вурдалак вы ненасытный! Костьми лягу, а не отдам вам памятник героической истории Быборга!

Старикашка чихнул и вытер длинный нос рукавом:

— Памятник, памятник, — проворчал брезгливо. — Дались вам эти развалины, мать отчества! Ну хорошо, поставлю я вам памятник. Вот ровно на этом месте. Бронзовый. Кхм. Гранитный. Стеллу. И напишу «здесь был Быборский замок». Уговорили. Эх, разорите вы меня, граф! Только из уважения к…

Но он не успел договорить: Андруш взревел и снова кинулся на него. Детки завизжали от радости, учительница буквально повисла на широкой шее экскурсовода. Обносский подскочил и бросился прочь. Отбежав на приличное расстояние, обернулся, поправил кепчонку и выкрикнул:

— А всё равно проиграете процесс! И когда комиссия отдаст эти земли мне, я вас спрашивать не стану, сравняю тут всё с землёй, хе-хе. Мать Быборга. Хе-хе.

И пустился наутёк.

— Чудовище! — завыл орк, простирая руки к небу. — Как, как Арусия может порождать таких монстров? Бездушных, без…

Пася подёргала его за рукав:

— А это тот самый склеп, да? Где вампир жил?

— Кла-а-ас! — рявкнула эльфийка. — Парами стройсь! Экскурсия закончена, что нужно сказать?

— Большое спасибо! — нестройным хором отозвались ученики.

Учительница посчитала их по головам, вытащила Бовочку из кустов, снова пересчитала. За ухо сдёрнула Каширова с Кетрова (те пытались притвориться одним человеком), опять пересчитала. Видимо, сошлось, и тогда она выдохнула:

— Вперёд шагом марш! Левой! Бовочка, возьми Пасю за руку. Не за попу, а за руку! Большое спасибо, Ваше Сиятельство, нам было очень и очень познавательно! Круго́м! Левой!

Орк крутанулся, шагнул и только тогда сообразил, что приказ относится не к нему. Ссутулился и побрёл в другую сторону.

Ну что ж, вот я и познакомилась с двумя из троих. Нежная ромашка орк и одержимый секариками старикашка. Последний удивил меня даже больше, чем первый. Если я ничего не путаю, то господин Обносский богат, разве нет? Тогда почему он выглядит бездомным алкашом?

Я пнула камушек и пошла обратно, размышляя. Дальше предстояла работа в поле: собирать сплетни, слухи и домыслы местных. А заодно узнать мнение народа о замке и его обитателях.

И ещё… дети. Правда ли, что вампиры породили эпидемию? Не то, чтобы я вот прям ярый защитник детей. Признаться честно, с мелкими вообще стараюсь не иметь дел, но… Сосать кровь у ребетёнышей… Ну такое. А если я спасу последнего местного вампира, к чему это приведёт? Господина… как его… Бо-какойтовича нельзя назвать вот прям-таки человекофилом. Если, конечно, под словом «фил» не иметь в виду гастрономические пристрастия. Вдруг история с эпидемией малокровия повторится по моей вине?

Спустя буквально полчаса мы уже тряслись по гребёнке в «Единороге». Я приняла образ рыжеволосой эльфийки. Мелкий взахлёб рассказывал про обнаруженный в залах первого этажа клавесин:

— Целый! Представляете? Он целый, только расстроенный…

Что именно расстроило музыкальный инструмент, погружённая в свои мысли, я не стала уточнять. Нужно купить спальники, газовую конфорку, кастрюльку, нижнее бельё и вообще одежду, а ещё расспросить местных и о трёх нарушителях покоя вампира, и о самом кровососе. И решить: стоит ли тачка свеч…

Городок был небольшим. Щебневая дорога быстро переходила в асфальт нешироких улиц среди пятиэтажек жуко́вок. Много зелени. Много мусора. Много граффити, если, конечно, граффити называть любые надписи и рисунки на стенах. Гаражи, давно не видевшие автомобиля — место для складирования мусора типа «А вдруг пригодится?». Несколько магазинов, парочка кафе, старинная ратуша со шпилем и алебастровыми животными на кирпичных стенах. Перед ратушей бессильно опирался на меч уставший бронзовый рыцарь.

Мы купили два надувных матраса, складной столик, подушки, одеяла и спальники, пару кастрюль, сковородку, газовые баллончики и двухконфорочную плитку. Поразмышляв, я добавила ещё и сумку-холодильник. Лучше бы, конечно, обычный холодильник, вот только электричества-то в замке нет. Эх.

Потом мы закупились необходимой одеждой и едой.

— Сколько тебе отец вообще оставил денег? — полюбопытствовала я, запихивая в багажник тяжёлые пакеты.

— Не знаю, — Хойр пожал плечами. — Он — доцент на кафедре биологии, а у них сами знаете какие зарплаты. Ого-го!

Ладно. Продам «Единорога» и всё верну. Мне вот ещё только пользоваться наивной доверчивостью малыша не хватало!

— Так есть хочется! — грустно признался Хойр.

Я проследила за его взглядом. Хе-хе. «Булкокотлет» — известная забегаловка, мнящая себя рестораном. И девиз алыми буковками: «Вкусно. Полезно. Сытно». Две лжи на одну правду.

— Ну, пошли. Мы сегодня молодцы, мы заслужили.

Внутри, в чаду и суете, мы выбрали свободный столик, и официант — девочка-мышка на роликах — быстро протёр липкую поверхность перед нами. Я понаблюдала за хвостатой. Почему-то обычно при слове «оборотень» нам представляется волк, ну или медведь там, или кто-то ещё, огромный и страшный. Как будто мыши-оборотни не в счёт, а ведь их куда больше, чем крупных человеко-зверей.

Кстати, про оборотней…

Как бы так узнать, что там с Юльси? Что-то неспокойно за неё. Наверняка ведь Угрюмый не успокоится…

Заказав два молочных коктейля, пару двойных булкокотлет с помидорками и сыром, испорченную жиром картошку и мороженое для мелкого, я задумалась.

— А вот и мы! — донеслось сзади.

Обернувшись, я увидела весёлую компанию уже знакомых школьников. Каширов, Кетров, Бовочка сидели за столом с тремя девочками-подружками, хихикавшими над артистичной Пасей во время экскурсии. Вошедших я тоже сразу узнала: это были те мальчишки, которые за спиной орка крутили папироски. Я прислушалась. Вдруг скажут что-то относительно графа Андруша?

— Ну что, Русланчик, — пискнула одна из девиц, рыжая и кудрявая, — а Пася-то где? Ты не забыл, что сегодня тот самый день?

Один из вошедших — русоволосый и смазливый, вполне спортивный, одарил язву сердитым взглядом:

— Она придёт чуть позже, — бросил сквозь зубы.

Второй — темноволосый и круглолицый — зло рассмеялся:

— Да всё ты врёшь. Не придёт она, а пари ты продул!

— Это ты продул! — разозлился Руслан. — Пася влюблена в меня, как кошка!

Ах ты ж мерзавец! Пари, значит…

— Доедай и садись в тачку, — шепнула я Хойру, перегнувшись через стол.

— Угу, — булькнул тот в коктейль, облизнул губы и взволнованным шёпотом спросил: — Вы пошли спасать Пасю?

Ишь, сообразительный какой! Я хмыкнула, откусила побольше от булкокотлеты, вытерла руки салфеткой и вышла. У крыльца, на корточках, прислонившись спиной к стене, рыдала Пася. Видимо, незамеченная никем, она случайно услышала слова парня.

— Держи, — я пихнула ей в руки носовой платок. — Во-первых, уроды слёз не стоят. Во-вторых, предлагаю отомстить. Хочешь?

— Я его люби-и-ила! — простонала та.

— А он тебя — нет. Делов-то.

— Я ему ве-е-ерила!

— Пф-ф! Он тебя просил деньги одолжить, нет? Ну а тогда пофиг.

— Да кто вы вообще такая⁈ — возмутилась девчонка, отняв руки от лица.

— Я? Твой личный ангел-мститель. Давай раскатаем урода?

Когда я вернулась в зал, то обнаружила, что весёлая компания сдвинула два стола. Жидкость в двух бутылках ОУ («Очистителя унитазов») подозрительно напоминала видом и запахом водку, а в трёх других — пиво. Девочки раскраснелись и беспрестанно хихикали, Руслан смотрел волком, его товарищ созерцал холёную рожу друга со злорадством. Бовочка корчил рожи и фотографировал себя, Каширов и Кетров щипали соседок за бочка, и те мило взвизгивали.

— Ты опоздала, Пася, — буркнул Руслан, завидя меня.

— Привет, любимый, — улыбнулась я, прошла, села на его колени, обвила шею рукой и чмокнула в губы. — В медцентр забежала просто. Чё пьём? Мне вон того, прозрачного налейте.

Одноклассники вытаращились на меня. Друг Руслана потрясённо открыл рот.

— Э-э-э… Пася? — и глупо икнул.

— Ой, да ладно тебе, малыш, — рассмеялась я и заболтала ножками. — Бика, Дика и Жика, приветульки! Ты уже рассказал им, дорогой, да?

— О чём? — ошалело уточнил Руслан. — Хорош кривляться, Пась…

— Не знаю, что с ней, но пари выиграл Русланчик, — опомнилась желтоволосая Дика и тряхнула кудряшками. — Так что, Дрион, с тебя…

Бывшая мажорчика. А точнее — как раз-таки самая что ни на есть настоящая, насколько я поняла бессвязный лепет рыдавшей Паси. Ну и хорошо. Будет не жалко.

— А что, кроме нашего с тобой пари, было ещё и какое-то пари у Русланчика? — невинно поинтересовалась я.

Дика поперхнулась:

— К-какого пари? Ты о чём?

— Ну как же? Мы же поспорили, что я соблазню мажорчика. Сыночка самого графа Андруша! Так что — котлетки за твой счёт, подружка. Ты проспорила. Соблазнить вообще дело нехитрое, скажу тебе. Даже такой нищебродке, как я, нефиг делать соблазнить мажора. Особенно, мажорчика с вечным подростковым стояком в штанах. Так что зря ты спорила со мной.

И я ей нахально подмигнула.

— Пари? — тупо переспросил Руслан. — Это вы на меня спорили?

— Это неправда! — взвизгнула Дика. — Она лжёт! Я на тебя не спорила!

Я закатила глаза:

— Ой, да ладно тебе! Ты гляди какая! Секариков куры не клюют, а туда же! Влом за котлетки заплатить, Бубнова?

Из воцарившегося молчания можно было снежки лепить — настолько густым оно стало.

— Или не веришь, что я его соблазнила? Так я докажу.

И я снова чмокнула остолбеневшего парня в губы, растрепала русые вихры и нагло подмигнула.

— Да смелее, Русик, чё ты сам не свой? Расскажи Дике правду. Ну да, понимаю: трофеем быть такое себе, но… во всём есть и хорошие стороны. Вот смотри чё у меня есть!

Я вынула из рюкзачка заполненный бланк и помахала им перед носом несчастного мажора.

— У нас будет ребёнок, Руся! Прикинь, как классненько? Я уже позвонила твоему отцу и поздравила с внуком. Граф так рад! А ещё я подобрала свадебное платье, хочу тебе показать. Ну это успеется, конечно. Ресторан-то мы с тобой ещё не выбрали…

— Я не…

— Да, ты прав, конечно. Ресторан это как-то мелковато. Круизный лайнер, думаю, будет поинтереснее. Ребятки, мы с Русиком всех приглашаем на свадьбу! Весь класс! Ух, погуляем!

Руслан вскочил, сбросив меня с колен. Мне кажется, его русые волосы встали дыбом.

— Это не мой ребёнок! — завопил истошно. — Ты! Ты лжёшь! У нас не было… мы не…

— Не трахались? — я подняла брови. — Ты это хотел сказать? Но тогда ты проиграл пари, зайчик. Мы с тобой оба — подростки в пубертате, гормоны, то-сё, и ты хочешь сказать, что девочка влюбилась в тебя по уши, но не подарила тебе… как это… сокровище, кароч? А может ты просто импотент? Да ты не стесняйся, в этом нет ничего постыдного! Кто-то в очках ходит, а у кого-то не стоит…

Тихие смешки переросли в громкий ржач.

— Да расслабься, малыш, — хмыкнула я и положила бланк на стол. — Кровь я на сахар сдавала, только и всего. Но ты проспорил: секса не было, значит, не считается.

Я жалостливо потрепала мальчика по пунцовой щёчке.

— И насчёт либидо не переживай: у некоторых оно появляется с опозданием. А ты, Дика, зря не признала поражение. Сама видишь: мажора я соблазнила. Даже не подозревала, что ты настолько крохоборка. Ну ладно, малыши, всем пока.

Развернулась и неспешно вышла. «Единорог», заботливо припаркованный перед окном, за которым сидела милая компания, распахнул передо мной двери. Небрежно зашвырнув в салон рюкзак, я села за руль, оглянулась, помахала одноклассникам рукой, а потом рванула с места.

— Это было эпично! — выдохнул довольный Хойр.

Пася, с ногами забравшаяся на заднее сиденье, согласно хлюпнула носом.

Весь оставшийся день мы расчищали туалет и ванную, я учила Пасю пускать пузыри из жвачки так, чтобы те громко хлопали, закатывать глаза и цедить, почти не разжимая губ: «И чё?».

— Это универсальный ответ на все случаи жизни, — объясняла заплаканной девочке. — На любой вопрос. Главное, сначала дать собеседнику высказаться, и когда тот договорит, закатываешь глаза, пускаешь пузырь и отвечаешь: «и чё?» Давай попробуем ещё раз.

И мы снова и снова пробовали.

— Нет! Ты слишком рано!

— Нет, у тебя голос дрожит!

— Нет, ещё равнодушнее. Меньше, меньше эмоций! Ещё меньше! Так как будто это комар вьётся перед лицом, понимаешь? С выражением «как ты меня задолбал, парниша». Ну, давай ещё раз! Итак, представь: я — Русланчик. И я такой: «Пася, наше пари с Дрионом было ошибкой! Я осознал, что люблю тебя…». Ну?

— И ч-чё? — проблеяла дрожащим голосом несчастная девочка.

Я закатила глаза. Ну так себе… И мы продолжили тренироваться. Вечером, когда Пася убежала домой, а мы с Хойром надули матрасы, расстелили постели, поужинали и улеглись спать, он, мечтательно глядя в потолок, выдохнул:

— Как здорово, что вы зашли в наш двор! Столько всяких приключений! И замок, и… эх, ещё бы вампиров сюда! И призраков каких-нибудь, чтобы «у-у-у-у» и «звяк-звяк» кандалами.

— Надо будет купить бак. И корыто какое-нибудь, — зевая, заметила я. — Чувствую себя грязной чушкой, а в холодной воде мыться… Что? В смысле: вампира бы сюда?

Но уставший после физической нагрузки Хойр мирно спал. У меня тоже смыкались глаза, но… Ну уж нет! Хочу проверить: что будет, если я не засну. Я увижу дворец и его обитателей, или это всё же был сон? Загадка ночного замка не давала мне покоя.

Поднявшись, я прямо так, в пижамке, вышла в коридор. Прошла его, спустилась в сад с розами. На небо уже выплыла луна, но и в её призрачном свете всё оставалось таким же разросшимся и разрушенным, как и днём. Я сломала сухую веточку, посмотрела на неё. Ну ладно. Значит, вчера был сон и можно идти спать…

И тут раздалась нежная мелодия флейты. Ага, клыкастик проснулся. Я засунула руки в карманы, стиснула в кулаки. Сегодня мы должны заключить сделку! А я как-то и забыла об этом. Замоталась с покупками, с Пасей… Эх. Так заключать или нет? Вдруг я спасу вампирюгу, а он погубит несчастный городишко?

Луна ныряла в тучи, будто завзятая пловчиха. Начал накрапывать дождь. Где-то наверху защёлкал соловей.

Вдруг мелодия резко смолкла.

Что это с вампирюгой? Может, помер? Инсульт, инфаркт, или что там бывает у тварей ночи? Я заторопилась в сторону, откуда только что звучала флейта, бросила рассеянный взгляд на сад и замерла. Стриженый газон. Цветущие розовые кусты, аккуратные, ухоженные. В лунном свете сверкают струи фонтана. И дорожки из плоских жёлтых камушков. Чудеса!

Господина Боэсхия я нашла перед тем самым портретом. Усатым. Кровосос сумрачно смотрел на картину, и его глаза поблёскивали алым. Одинокая флейта неприкаянно грустила в руке, словно шпага. Вокруг сверкали хрустальными подвесками золотые бра. Замок ожил, вернулся в прекрасное прошлое.

— Это просто дети, — пояснила я, подходя. — Помаду не так уж сложно стереть с лака. Я бы и сама это сделала, если бы не заверте…

И замерла.

Кетров и Каширов, видимо, всё-таки послушались учительницу и вернулись с ведром и тряпкой, чтобы стереть последствия своего вандализма. Стёрли. Не только усы, но и половину лица несчастной женщины. Помаду вместе с лаком и масляными красками.

— Упс, — констатировала я.

Неприятненько, однако. Вампир оглянулся.

— Ну, надеюсь, это кто-то не из близких?

— Лайси, — прошептал Боэсхий угрюмо. — Моя невеста.

Я сразу вспомнила девушку из виде́ния, ту, которая не хотела выходить замуж за одного, а хотела за другого.

— И что ты будешь делать с тем, кто…

Он чуть выпятил зубы. Красноречиво. Парнишки, конечно, так себе, вроде бы и не жаль их, но… с другой стороны… если кусать всех, кого хочется…

— При жизни вас звали Цесарием? — уточнила я деловито.

— Боэсхий это моё человеческое имя, — снизошёл до ответа кровосос. — Мы после посвящения имён не меняем.

— А можно вас Босей называть? Боэсхий это тяжко и… А Цесарио вам кем приходится?

— Младшим братом.

— Ну тогда ты идиот, если грустишь по девице, которая любила не тебя, а твоего братца, — решительно отрезала я и наябедничала: — Вчера гуляя по твоему замку, я слышала, как она просила маменьку отдать её замуж не за тебя, а за Цесарио.

Надеюсь, призракам мои признания не повредят. Боэсхий снова глянул на портрет, потом на меня.

— Что за амикошонство? Мы с вами на «ты» не переходили, — процедил холодно.

Я пожала плечами:

— Мы с тобой в одной лодке, бро, так что давай без пафоса. У меня тут вопросец назрел: твой братец правда выпил кровь из местных детишек, доведя их до анемии тысячами? Его поэтому сожгли? Ты сам вообще чем питаешься?

Боэсхий вздохнул, положил флейту на лакированную тумбочку.

— Нет. Цесарио предпочитал кровь коров, она более вязкая. Обычно для цели питаеия мы превращаемся в летучих мышей. Так вельми удобнее. Летучую мышь корова не заметит, а человека лягнёт или на рога поднимет. Но брат проголодался, накинулся в своём образе. Люди увидели и…

— Врёшь. Много крови выпьет летучая мышь? Может, грамм двадцать. А сколько литров нужно вампюрюге вроде тебя?

Кровосос закатил глаза (вот, вот у кого нужно учиться Пасе!), но всё же терпеливо ответил:

— Стая летучих мышей на стадо коров. Оводы за день из рогатой выпивают больше крови. Когда мыши соединяются в вамира, то и выпитая ими кровь тоже соединяется. Мы давно уже не приносим зла ни людям, ни коровам.

— Ну да, ну да, кровососики невинные. Положим, поверила. А анемия?

— Послевоенные годы. Нищета. Голод.

Я задумалась. Попыталась нашарить в голове исторические сведения. Нашарила.

— Так ведь шестьдесят пять лет назад… а вы говорили: полвека. И граф Андруш…

— Послушайте, — выдохнул кровосос устало, — когда говорят «полвека», обычно имеют в виду не точное, а примерное время. Мы не пьём человеческую кровь. И не потому, что это невкусно, а потому что её мало. И потому что это опасно. Никому из нас не хочется проснуться с осиновым колом в груди. Зачем, если в мире есть лошади и коровы? Их крови нам хватает для существования.

— Ладно, положим. А Каширова и Кетрова вы тоже не накажете?

— Кого?

— Ну тех мальчишек, кто испортил портрет?

Боэсхий посмотрел на бывшую невесту. Передёрнул плечами.

— Чувствую себя дворником в собственном замке, — проворчал сердито. — Почему бы всем этим людям просто не оставить меня в покое?

Помолчал и добавил:

— Так что вы решили насчёт нашей договорённости?

Я посмотрела на него. Высокий, худой, лицо бледное, волосы длинные… Бедняжечка. Достали его все. Невольно вспомнился приют, и наша девчачья комната на десять человек, по которой шастали все, кто ни попадя. И как хотелось, хотя бы ненадолго побыть одной и в тишине, без кричащих, храпящих, стонущих или плачущих. Просто одной. В тишине. Но одной дозволялось быть лишь в туалете, и то, если повезёт, потому как на кабинки общий туалет не делился. Ну а мало ли что? Вдруг кому-то взбредёт в голову утопиться в бачке…

Мне стало даже жалко кровопивца.

— Согласна. Я вам — покой от трёх претендентов, вы мне — «Единорога». Ну и надо бы наличку на текущие расходы, мало ли. Звонякалку мне нужно купить, например.

— Идёт. Подойдите ко мне.

Он произнёс это как-то… приглушённо, хрипловато, так, что у меня невольно мурашки по коже побежали. Эй, чего это со мной? Сроду мурашки не бегали.

Как-то раз, поддавшись давлению маменьки, Гарр решил меня соблазнить. Налил вина, поставил фрукты, сбацал чего-то на гитаре, а потом произнёс низким, эдаким «мужским» голосом, с порыкиванием:

— Глаша, у тебя такая нежная кожа…

— Тебе перчатки, что ли, не из чего сшить? — заржала тогда я, грызя персик. — Ты сейчас на дешёвого жиголо похож, Гарр. Убери с морды этот идиотизм.

Ну и всё на этом закончилось. Муж психанул и умчал в ночь поднимать самооценку, а я допила винишко и доела фрукты. Очень, знаете ли, фрукты люблю. И никаких мурашек. И коленки не дрожали. Может, конечно, потому, что ножки у меня крепкие, страусиные. А тут вот… гм. Но коленки всё же не тряслись, а потому я подошла и встала перед вампиром.

— Будем кровью подписывать? — уточнила деловито. — Нотариус-то ночью не работает…

— Помолчите, — шепнул он, обошёл меня и зашёл со спины.

Кому понравится, когда к нему заходят со спины? Сразу чувствуешь себя беззащитным, а это — дико неприятное чувство. Я резко повернулась лицом к вампиру.

— Вы можете просто ровно постоять? — возмутился он.

— Зачем? — спросила я в лоб.

— Нерасторжимая сделка. Вы обещаете мне выполнить работу, я даю слово, что расплачу́сь по договору и прикусываю вашу шею. Это не больно.

— Вот ещё! Мы так не договаривались!

Боэсхий закрыл лицо рукой, пожевал губами, цыкнул, отнял ладонь и глянул на меня с безграничным терпением:

— Если вы не выполните сделку, то просто не получите награды, — пояснил глухо. — Если сжульничаете, то я всегда могу вас найти — я знаю, как пахнет ваша кровь. А что будете делать вы, если вы выполните договор, а я не расплачу́сь?

— Ну-у-у… Сожгу замок?

— Каменный?

— Взорву. Или натравлю на вас местных с осиновыми кольями.

Вампир усмехнулся, и впервые в его взгляде мелькнуло что-то отдалённо напоминающее смешок. Или мне показалось.

— А если вы придёте за расплатой, а я выпью вашу кровь? Всю. До капли.

Я вздрогнула. Признаться, об этом я как-то не подумала.

— Ну-у… всё равно отомщу. Я же стану вампиром, да? Бессмертным?

Боэсхий хмыкнул. Оглянулся на испорченный портрет.

— Не совсем. Идёмте.

И протянул мне руку ладонью вверх. Я выразительно повела бровями. Он убрал руку и пошёл вперёд. Позади заиграл клавесин.

— Замок по ночам преображается, это из-за флейты? Да? А призраки появляются тоже из-за неё? Или это какая-то иная магия? Граф Андруш сказал, что последнего из Быборгов отвергла невеста, это не вы были? А графиня, которая пожертвовала кошку на суп это не ваша мама? Ну или бабушка?

Мы вышли на лестницу, и он открыл низенькую дверцу в стене, взял из ниши керосиновую лампу, зажёг и прошёл в узкий проём за дверцей.

— А разве вампиры не видят в темноте? — удивилась я.

— В абсолютной — нет. Нужен хоть какой-то источник света. Впрочем, это неважно. У нас есть эхолокация, как у летучих мышей. Лампа для вас. Осторожнее. Смотрите под ноги.

— А на все остальные вопросы не хотите ответить?

Жёлтые отсветы плясали на стенах. Мы спускались по узкой винтовой лестнице. Дваждв чуть не навернувшись, я схватилась за плечо провожатого, но всё же полетела носом в его узкую спину, когда ступеньки закончились.

Низкие своды из дикого камня. Каменные плиты пола. По правую руку от меня — закрытые гробы. Один — открытый, и виден вишнёвый бархат внутри. И подушечка. Белая. С кружевами. Слева, на низком широком столе — три мумии.

— Ничего ж себе! — выдохнула я. — Вот это спаленка! Ты же здесь спишь, да, Бося?

Боэсхий прошёл вперёд, поставил лампу на стол и обернулся ко мне:

— Да, вы правы. Вон тот гроб принадлежит мне.

— А закрытые чьи? — полюбопытствовала я.

— Учителя, дедушки, тётушки, брата, ну и других родственников. Они пустые.

Подойдя, я заглянула в открытый гроб, потрогала обшивку внутри.

— Мягонько! А не затекают руки-ноги? А спите вы с закрытой крышкой? А если вдруг что случится…

— С закрытой. Не затекают. Даже если крышку заколотить гвоздями или закопать на глубину подземки, я всё равно выберусь. Но я привёл вас не для того. Посмотрите на останки этих людей, пожалуйста.

Боэсхий незаметно оказался рядом. Ну да, они же умеют перемещаться с ужасающей скоростью. Я оглянулась. Пожала плечами:

— Ты про мумии?

— Верно. Это те, чья кровь была выпита досуха.

Стоя за моей спиной, он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Когда мы хотим посвятить смертного, мы впрыскиваем в проколотую рану свою слюну и кровь. Когда мы просто хотим крови, мы её пьём. Клятва вампира, договор кровью, придуман не для нас. Для вас. Он один — ваша защита.

Его прохладное дыхание щекотало кожу, и я почувствовала, как встают волоски на шее. И снова эти мурашки! Страшно! Ужас как страшно! И волнующе. Я обернулась и увидела его алые глаза совсем рядом.

— Если так, то зачем вы сообщаете это мне сейчас? Если вы нечестный вампир и планируете выпить мою кровь, но желали бы, чтобы сначала я справилась с вашими врагами, то вам не стоило меня предупреждать и предлагать защиту от самого себя. А если вы вампир честный, то тем более не имеет смысла…

Рожки-единорожки! Он ландышами пахнет! Немного сырой, горьковатый запах я почти сразу узнала: очень люблю букетики, которые в переходах подземки весной продают бабушки. Гарр, его родители, родственники и друзья обычно дарили мне на день рождения розы или гладиолусы. Да и не сезон был для ландышей. Поэтому ядовитых красавчиков я покупала себе сама.

— Разумно, — отозвался Боэсхий ещё тише, и голос у него отчего-то охрип: сырость, наверное. — Но природа вампира дуалистична: добро и зло сплетаются в нас причудливым узором…

— А попроще? Менее пафосно?

— Извольте. Пока я сыт — я добр, когда алчу — во мне просыпается чудовище.

Он почти касался губами мочки моего уха. Щекотно! Э-э-э… мне кажется, или меня сейчас пытается соблазнить столетняя вампирюга?

Я бы не сказала, что у меня был богатый сексуальный опыт или опыт любовных отношений с мужчинами, но всё же он был, я не святая Ифигения, и из него я сделала такой вывод: если тебе кажется, что мужчина тебя соблазняет, то тебе не кажется. Вот с женщинами, к слову, не так однозначно. Даже я сама, когда была в мужском теле, не могла понять, чего хотят эти бабы.

То есть, подождите…

На меня сейчас пытаются воздействовать, применяя манипулятивно-физиологические технологии? Вот этот вот низкий хриплый голос, шёпот на ухо, дыхание, расположение очень-очень близко, почти касаясь спины…

Как интересно!

Меня впервые искушал ходячий мертвец, призна́юсь. Думаю, никто на моём месте не смог бы пренебречь распахнувшимися дверями возможностей перед любопытством.

— Чудовище? — нежно переспросила я, чуть откинув голову так, что мой затылок ткнулся в его грудь. — И вы способны будете убить меня ради удовлетворения собственной жажды?

Сближение — прикосновения — первый интимный поцелуй. Три классических ступени соблазна. Пусть скажет спасибо, что я перевела нас обоих с первой на вторую. Нечего тут канителиться!

— Как знать, — ответил Боэсхий.

— Я не верю в это! Не может такой мужественный, такой благородный мужчи… э-э-э… вампир поступить так подло с бедной сиротинкой!

— Вы издеваетесь? — нормальным голосом уточнил мой визави и отступил назад.

Бабушкины вошки! Переиграла. Я обернулась.

— Немного, — призналась честно. — Но, вообще-то, мне нравятся мужчины в возрасте. Не те, кого грыжа мучит или язва болит, а так… основательно в возрасте. Лет под триста.

И я наивно мигнула.

Есть такая кинокартина «Беседа с кровососом», в своё время наделавшая много шума. Меня на неё таскал мой первый вместогарр, встрёпанный парнишка в очках, не помню его имя. Он фанател по диким вампирам и потом, уже после сеанса, во время которого я отлично выспалась, в кафе распинался на тему единения с природой и возвращения в лоно первобытной красоты. К слову, пацан и сам был вампиром, одомашенным, конечно. А я тогда, посмеиваясь, заметила, что дикие кровососы это, конечно, звучит очаровательно, вот только как быть с вопросами размножения?

— У мертвецов не могут вырабатываться сперматозоиды, — пояснила тогда, цедя капучино через трубочку. — А, значит, в интимном плане они… ну… мертвецы. Вечное полшестого, если ты понимаешь, о чём я.

Парень обиделся за предков, и на том моя первая попытка изменить мужу и закончилась. И вот сейчас, спустя несколько лет, меня накрыло непрошеное любопытство. Это был бы преинтереснейший опыт.

Я положила руки на плечи Босеньке и невинно захлопала ресницами, переходя в стремительную атаку:

— Знаете, мне отчего то кажется, что вы не будете меня убивать, — промурлыкала я. — Я же вам нравлюсь, да? Признайтесь. Как женщина, я имею в виду, а не как кусок отбивной.

— Давайте просто заключим сделку, — устало предложил он, отчего-то потеряв интерес к совращению невинной девы.

— Так я вам нравлюсь?

Боэсхий оскалился, блеснули острые клыки:

— Я вампир, — процедил он. — Мне женщины нравятся исключительно в гастрономическом смысле.

— Как вы можете быть так жестоки! — патетично возопила я.

Обхватила его грудь, прижалась к ней щекой. Ну и ухом, конечно. Кровосос дёрнулся. Я сжала объятья покрепче.

— Тук… тук… тук.

Так всё же сердце у него бьётся? Пусть и очень-очень медленно, но бьётся! Любопытно.

Боэсхий попытался осторожно освободиться: я не дала. Тогда он так же осторожно, словно я была смесью нитроглицерина и коллоксилина, поднял руку и коснулся моих волос холодной рукой.

— Нравитесь, — мужественно солгал, наконец. — Но…

Я резко выпустила его, развернулась спиной, рукой подняла лёгкие волосы, обнажая шею.

— Раз так, то кусайте на здоровье!

Потому что он и без моего разрешения мог это сделать, если бы захотел. Вампир положил ладони на мои плечи и снова наклонился к уху:

— Я — Боэсхий Августус Ксенофобиус Гематоген Назгулович фон Быборг и… назовите своё имя. Полностью.

— Аглая Найдёновна Тририх…

— … заключаем союз и объявляем священную сделку. Аглая будет гостьей моего замка до тех пор, пока не избавит меня и моё жилище от покушающихся на наш покой графа Андруша, господина Обносского и госпожи Туктукберг и не получит награду — Чёрного Единорога. Срок действия договора не ограничен. Если ты согласна, скажи, так и есть.

— Так и есть.

— Сей договор скрепляется кровью. Он нерасторжим и не подлежит изменению.

И его клыки коснулись моей шеи. Словно острия двух кинжалов вошли в масло, но почти сразу же я перестала их чувствовать.

— Не надо впрыскивать обезбол! — дёрнулась из его рук. — Во-первых, мне любопытно. Во-вторых, я плохо переношу наркотики.

Он послушался, и ко мне вернулись ощущния. Горячие губы. Почему не холодные? Горячая от прихлынувшей крови моя шея. Мягкий шершавый язык на коже. Да уж, таких поцелуев в моей жизни ещё не было! Боэсхий жадно сосал кровь из вены, будто забыв о цели, с которой это делает. Я попыталась вырваться, но ноги ослабли, мир затанцевал, закружился, темнея, и впервые в жизни я потеряла сознание.

Пришла в себя я под звуки флейты и соловьёв. Вдохнула аромат роз и открыла глаза. Моя голова покоилась на коленях Боэсхия, игравшего на флейте. Я шумно выдохнула. Вампир оторвал мундштук от губ и наклонился ко мне:

— Как себя чувствуете?

— Что это было? — спросила я, вздрогнув.

Подвал. Низкие своды. Мумии. Гробы. И договор. И губы Боси на моей шее. Голова всё ещё кружилась, но рана на шее совершенно не ощущалась, и кровь не текла.

— Простите, я увлёкся, — покаялся кровосос. — Так давно не пил настоящей человеческой крови!

— И сколько её вы у меня выпили?

— Точно меньше литра. Наверное. Не знаю.

Ничего себе!

— Это правда так вкусно? — поёжилась я и потрогала место укуса. Две небольшие, практически зажившие дырочки.

Он заметил мою дрожь, снял с себя камзол и укутал меня, оставшись в плотной и длинной жилетке.

— Нет. Вкусно это неподходящее слово. Кровь есть кровь. За годы привыкаешь, и уже не так сильно тошнит, но вкусовые рецепторы у нас такие же, как у вас, ведь до того, как умереть, мы были людьми.

— Тогда почему…

— Кровь это жизнь, — совсем тихо пояснил он. — Невкусная, мерзкая, но жизнь. Мы не мёртвые, мы — вечно умирающие. Кровь живущих поддерживает в нас несмерть.

Я поёрзала, устраиваясь поудобнее на его коленях. Заметила, что бледное лицо вампирюги действительно стало выглядеть поживее. Конечно, свет луны обесцвечивал краски, но всё же кожа Боэсхия уже не казалась такой мраморной.

— Приношу свои извинения за произошедший инци…

— Да ладно, — отмахнулась я, — с кем не бывает! Но с тебя штраф.

Он помолчал. Подумал.

— Ч-что? — переспросил неуверенно.

— Когда ты играешь на флейте, твой дворец преображается. Это иллюзия?

— Нет. Обычный стык времён, ничего особенного.

Я приподнялась на локте, сжала его узкую ладонь:

— То есть, подожди… Мы что, возвращаемся в то время, когда ты был жив?

— В каком-то смысле.

— И ты можешь встретить сам себя? Ну того, живого?

— Нет, это исключено. Так что за «штраф»?

Мне кажется, или его голос звучит теплее? Почти как у нормального человека? Может быть, на него так моя кровь подействовала? Или просто парню стыдно стало за несдержанность?

— Послушай, а что будет, если взять золотой подсвечник и вынести из дворца?

Вампир невесело усмехнулся:

— С восходом солнца время вернётся, и он исчезнет.

— Ты проверял?

— Да, — неохотно признался Бося. — Не с подсвечником. Моя невеста умерла. В той, живой жизни. Я не смог её спасти. Когда впервые попал в прошлое, попытался изменить судьбу Лайси. Разными способами, в том числе и забрав её из обречённого замка. Утром она исчезала. Каждый раз.

Как романтично! На миг мне даже стало его жаль. Но любовь это бред для слабаков. Я вот не хотела бы влюбиться. Ни в кого. Хотела бы — давно бы смирилась с меткой истинности и стала бы Гарру полноценной женой. Но нет, нет! Мне слишком ценна моя свобода. Что может быть ужаснее, чем попасть в полную зависимость от другого человека? Чтобы с его смертью или предательством вся твоя жизнь обрушилась? Ну уж нет! Приют научил меня превыше всего ценить собственную свободу.

— Ну ладно, значит, обойдёмся без подсвечников. Тогда, если я не ошибаюсь, в ванной сейчас можно вымыться, так? Она ведь не разрушена сейчас. А я просто ужас какая грязная! Донеси меня туда, и твоя вина будет искуплена.

Классно я придумала! Надеюсь, с восходом солнца грязь, смытая в прошлом, не вернётся. Боэсхий поразмышлял. Подхватил меня на руки:

— Хорошо.

— Не надо чего-нибудь затопить, чтобы вода не была холодной? — деловито уточнила я.

— Нет. В замке паровое отопление. Тёплая труба проходит под дном ванной и согревает воду.

Ну, даже если я утром снова стану чушкой, то хоть ночью кайфану.

Вампир нёс меня на руках так легко, словно я ничего не весила, или словно он сам был невесть каким богатырём. Но я-то видела, что Бося не отличался атлетической фигурой: высокий, худющий, музыкант, а не воин. Должно быть, так действуют те самые вампирские сверхъестественные силы.

Приятно было увидеть ванную комнату в уже убранном состоянии. Боэсхий щелчком пальцев зажёг свечи в бра. Каменная чаша мерцала водой, над которой поднимался парок.

Я встала на ноги и пошатнулась от слабости, невольно схватившись за провожатого.

— Может быть, не сегодня? — обеспокоился тот. — Прошлое возвращается каждую лунную ночь. У вас будет ещё время…

— Чепуха! Не настолько уж я и слаба сейчас.

— Хорошо.

Он раскрыл какую-то тумбочку с пляшущими сатирами на дверцах. Уверена, у тумбочки было совершенно иное название. Что-то вроде «бюро» или «секретер», красивое и устаревшее, но я его не знала.

— Это — оливковое мыло, — пояснил гостеприимный хозяин, вытащив серебряный поднос с какими-то флакончиками и зеленоватым бруском на нём. — Это — разные ароматные масла: дикая роза, фиалка…

— А шампунь? Мочалка? Бальзам или масочка для волос?

— В мои времена такого не придумали. Впрочем, мочалка есть.

Ну ладно. Будем справляться подручными средствами, однако в следующий раз всё необходимое надо будет взять с собой.

— Я, конечно, выйду, но если вам потребуется помощь…

— Ой да ладно! — фыркнула я, снимая верх пижамы. — Лифчик и трусы я снимать не стану, а всё остальное вы на любом пляже можете увидеть.

Или не можете. Там же солнце вроде…

За верхом на пол упали пижамные штанишки. Вампир резко отвернулся. Смутился, что ли? С чего бы?

И только плюхнувшись в едва тёплую воду, я сообразила: он же пацан из восемнадцатого века! Тогда девицы не просто носили длиннющие платья, они надевали их в безумном количестве и боялись показать даже тапочки, ибо неприлично. А тут, понимаешь, лифчик и трусики увидел. Конечно, культурный шок у кровопивца! Да и лифчик на мне был спортивный, тотчас намок.

— Ой, — пропищала я, — совсем забыла взять мыло! Подайте мне, пожалуйста, а то не дотянуться: очень уж скользко. Я так ослабла!

Стараясь не смотреть в мою сторону, вампир бочком подошёл к краю, взял брусок и всё так же не глядя протянул мне.

Ах ты ж мой Босенька-скромняшка!

Я вцепилась в его руку и дёрнула на себя. Видать, фон Быборг не ожидал от меня такой подставы: нелепо взмахнув руками, он рухнул в ванную чашу, подняв тысячи брызг. Мыло отлетело куда-то в сторону. Я тоже поскользнулась, но тотчас вынырнула, хохоча во весь голос.

— Вы нарочно? — отплёвываясь, уточнил вампир, мокрый и несчастный, и встал на ноги — вода доходила ему почти до груди.

— Конечно, нет! Но было смешно. Вы так милы! Потрите мне спинку, пожалуйста. И надо бы отыскать мыло, а я, повторюсь, совсем слаба.

Он гневно глянул на меня. Моргнул, осознавая увиденное. Острые скулы порозовели.

— Вы… голая!

— Да ладно? — я схватилась за лифчик. — Уф! Чего пугаете? Я думала, он соскочил.

Мы уставились друг на друга. Вампир неудержимо краснел. Зажмурился и резко отвернулся. Схватился за край ванной, подтянулся, перемахнул через бортик.

— Полотенце в том же курассире, — бросил через плечо. — Я подожду вас снаружи.

И ретировался, оставляя за собой мокрые лужицы.

Нет, вы посмотрите-ка! Мужику триста лет, а он голой девицы стесняется!

Дно приятно согревало ступни. Надо быстрее вымыться и ложиться спать: завтра — первый день найма, да и потом, вдруг сюда кто-нибудь придёт? Откуда-то снизу уже доносились звуки клавесина: видимо, Лайси в очередной раз канючила у маменьки свадьбу со вторым из братьев.

Я поискала глазами затонувшее мыло, нашла, наклонилась, чтобы подобрать и… голова резко закружилась, меня пошатнуло. Я попыталась встать, но ноги слишком ослабли — сказалась нехватка крови. Падая на дно, я успела подумать, что утонуть в ванной не просто глупо, это достойно анекдота.

Вода хлынула в горло, в нос…

Как же тупо!

Но меня подхватили и, подняв над водой, вытолкнули на пол, перевернули лицом вниз, и вся вода ринулась из горла. Я закашлялась. По спине похлопали, живот положили на колено, помогая жидкости покинуть диафрагму.

Наконец я немного пришла в себя и тотчас обернулась.

— Не надо было тебе ухо…

И запнулась.

Потому что это был не Боэсхий. Высокий, темноволосый, голубоглазый парень в белом мундире с тёмными обшлагами и зелёной лентой через плечо. Волосы собраны в косичку, на ногах белые рейтузы, короткие кожаные сапоги со шпорами.

— Простите, — бархатным голосом вымолвил он, — я не знал, что в ванной комнате кто-то купается. Более того, меня ввели в заблуждение, сообщив, что я могу вымыться с дороги. Искупить мою дерзость может лишь то обстоятельство, что моя нескромность спасла вашу жизнь.

И улыбнулся. Такой легкомысленной, радостной улыбкой. С ямочками.

— В-вы кто? — опешила я, отчаянно икая и кашляя.

Он встал, щёлкнул каблуками, прижал левую руку к груди и наклонил голову:

— Цесарио Адонис Дарсик фон Быборг, к вашим услугам.

Шикарно! Просто шикарно! Мало мне вампира, дай мне призрака! Мужика, умершего триста лет назад. Хотя… нет. Бося же говорил, что его брат стал вампиром и его убили уже практически в наше время.

— Глаша, очень приятно, — буркнула я, прочапала к… как его… тумбочке, достала оттуда мягкое полотенце и закуталась в него, как в тогу.

— Глаша? — в недоумении переспросил Цесарио.

Тон его потерял дружелюбность, а выражение лица — приветливость. А чё не так-то? Чем ему моё имя не нравится?

— Брат мой нежданный, позволь представить тебе мою гостью: Аглая Найдёновна фон Тририх, — прозвучал ледяной голос где-то в стороне двери.

Мы с фон Быборгом-младшим одновременно оглянулись. В дверях стоял мой Босенька и сурово смотрел на нас. Он зачем-то собрал длинные волосы в хвостик и успел надеть чёрный камзол.

— Из рода драконов? — переспросил Цесарио с придыханием, а потом, спохватившись, широко улыбнулся и, раскинув руки, пошёл к вампиру. — Брат! Как же я соскучился!

— Мы не ожидали тебя, — сухо отозвался кровосос.

— О, я совершил маленький подвиг, и меня отпустили на побывку. Граф Суровов как всегда суров, но справедлив.

Младший обнял старшего, прижал к себе, хлопая по спине. Выражение лица Боси было изрядно кислым. Кажется, встрече был рад лишь один из братьев.

— Правда, по возвращении меня ждёт гауптвахта, — сообщил Цесарио со смешком и передразнил писклявый старческий голос: — «Ваш поступок заслуживает расстрела, ротмистр Быборг, но поелику волею Фортуны оный спас полк, к собственному прискорбию, я вынужден наградить вас, как бы мне ни желалось покарать своеволие дерзкого юнца. Однако же по возвращении ваш ожидают невзгоды гаупвахты». Не, каково, а? Зато как раз на твоей свадьбе погуляю. Ты же не против?

— Не могу не отдать должного мудрости Сандра Басильевича.

— Вы продолжайте, продолжайте, — насмешливо вмешалась я. — Вы совершенно меня не стесняете. Вот ни капельки!

— Je vous demande pardon, madame! — воскликнул Цесарио, живо оборачиваясь. — С вашего позволения, мы выйдем и пообщаемся снаружи…

— Выйдешь ты, брат. Аглая Найдёновна — моя фаворитка, — не дрогнув и бровью, сообщил кровосос. — Я как раз пришёл потереть ей спинку.

Мы с Цесарио снова выпялились на нахала.

— Фаворитка? — переспросил мой спаситель. — А Лайси…

И внезапно вновь перешёл на дэартаньяновский, которого я не знала, только уловила что-то вроде «конфуз». Вместо ответа Боэсхий молча распахнул дверь, прислонился к ней спиной и сделал приглашающий жест:

— Прошу.

Цесарио оглянулся на меня, поклонился и вышел, не найдя слов для достойного комментирования ситуации. Бося захлопнул за ним дверь.

— Я правильно понимаю: ты меня сейчас опозорил, и мне должно оскорбиться?

— Да, — процедил злой вампир.

Кажется, встреча с любимым братцем изрядно испортила настроение моему кровососику.

— Ты правда потрёшь мне спинку? — полюбопытствовала я.

— Да.

Да ты ж мой герой! Я сбросила полотенце, оставшись в трусах и лифчике, конечно. Боэсхий расстегнул камзол, аккуратно сложил его на тумбочку, туда же положил жилет. Снял обувь и носки. При всём этом вид у вампира был самый что ни на есть героический.

— Рубашку тоже лучше снять, — посоветовала я, — и, если у тебя под штанами имеются трусы, то штанишки — тоже, намочишь же.

Но видимо, это оказалось для него уж слишком революционно, поэтому вампир молча запрыгнул в воду прямо так: в рубашке и штанах, наклонился и подобрал мыло. Потом подобрал ещё раз. И ещё — мыло буквально выпрыгивало из его пальцев. На четвёртый раз он умудрился всё же удержать скользкий брусок и протянул его мне:

— Мыться будете сами. Я только проконтролирую, чтобы вы не утонули.

— Ну уж нет! — рассердилась я. — Взялся за дюж — не говори, что не гуж.

— Что?

— Пословица есть такая. Три, или я Цесарио позову. Кстати, а ты не боишься, что он наябедничает твоей возлюбленной Лайси о фаворитке?

Боэсхий сверкнул алыми глазами, напряжённо подёргал бровями, решился: вылез из ванной, зачерпнул воду серебряным черпалом, полил меня, намылил льняную мочалку, повернул меня спиной и действительно мягко коснулся шеи, а потом повёл вниз по позвоночнику. Я чуть не замурчала от удовольствия.

— Так что насчёт Лайси? Мне ждать разъярённую невесту или как?

— Не думаю. Если Цесарио доложит о нас, то поднимется переполох, конечно, но вряд ли кто-либо дерзнёт зайти в купальню. А потом наступит утро. А потом снова ночь, и всё вернётся на круги своя.

— А Лайси не вспомнит события вчерашней ночи?

— Нет. У неё нет вчерашней ночи. Но не думаю, что брат опустится до ябедничества.

Мягкая, вспенившаяся мочалка ласкала мои плечи, руки, лопатки… Я вцепилась в бортик: голова кружилась.

— Прям день медведя какой-то!

— Что?

— Кинокартина есть такая: «День медведя». Мишка вылезает из берлоги и съедает одного из наблюдателей, и это означает, что зима ушла. Начинается праздник весны.

— Ясно.

Он домыл мне спину до трусов, передал мочалку и отвернулся. Я намылила волосы, сняла лифчик и сбросила трусы. Однако стоило мне наклониться, чтобы вымыть ноги, и мир снова заболтался в болтанке, но вампир успел перехватить меня раньше, чем мой нос соприкоснулся с плиткой пола. Его руки, лежащие на моей талии, оказались тёплыми. Я мысленно хихикнула. Бедный-бедный скромняжка! Какие ему приходится претерпевать испытания!

Заканчивала мытьё я в объятьях кровососа. Пену он смывал из черпака. А потом я снова обернулась полотенцем и посмотрела на него, замершего статуей с плотно сомкнутыми веками:

— Есть хочется, — пожаловалась ему, зевая, — и пить. Очень. Ты не украдёшь с кухни для меня пару пирожков? Ну или чего посущественнее?

— Не стоит есть пищу из прошлого времени, — возразил вампир.

Теперь у него рдели не только скулы, но и уши. Моя, моя кровушка гуляет!

Он подхватил меня на руки и вышел, даже не подумав прибрать за собой. Впрочем, смысла в уборке действительно не было. Я положила голову на плечо кровососика, зевнула и закрыла глаза. Спать хотелось просто неимоверно. Голова кружилась, но вот это приятное ощущение чистоты и свежести искупало все неудобства.

Очнулась, когда меня положили на постель. Открыла глаза и увидела тёмный бархатный балдахин, лепнину на потолке, горящую свечу на растопленном камине.

— Спите, — посоветовал Боэсхий, сев на подоконник.

— Ляг рядом, — предложила я. — Расскажи мне о том дне, когда всё произошло. Твоя невеста, насколько понимаю, выбрала между тобой и братом — красивого-здоровенного, да? А ты? Ты тоже офицер и вот это всё? Старый солдат, не знающий слов любви.

Он усмехнулся и оказался рядом, даже ножки успел запрокинуть на деревянную балясину, поддерживающую полог, а я и не заметила, как это произошло. Опасненько однако!

— Нет, я не военный. Мой отец умер, когда мне не исполнилось и пятнадцать лет. Я, конечно, числился в армии, но лишь номинально. Была такая традиция в мою эпоху: зачислять мальчиков в войска сразу после рождения. После смерти родителя, я тотчас подал в отставку и занялся делами поместья. В те времена оно было обширно.

— А Цесарио — боевой офицер?

— Да.

— Герой войны, орденоносец и вот это всё?

— Да.

— Почему тогда родители Лайси были против этого брака?

Я положила голову на его плечо, натянула на нас обоих камчатое одеяло.

— Потому что Цесарио — военный, — терпеливо пояснил Боэсхий. — Сегодня почёт, слава и уважение, и чин следует за чином, а завтра — сырая земля, безвестность и крошечный пенсион вдове и детям.

Но Лайси, по-видимому, было наплевать на такие мелочи, как финансовые риски. Да и кто в её годы думает о подобной ерунде? И выбор между скучным помещиком, занятым бухгалтерскими отчётами и вознёй с арендаторами, и красавцем-героем, в расшитом золотом мундире, на котором позвякивают медальки, с ореолом бесстрашия и славы… ну как бы очевиден, да.

— Вы — не дракон, значит, дракон — ваш супруг? — полюбопытствовал Боэсхий. — Тририхи это же драконий род, верно? Брат хорошо разбирается в нюансах генеалогии. Но как мог дракон жениться на простой девушке?

— У нас метка истинности, — буркнула я сердито.

Вампир напрягся.

— Если так, то почему ваш муж до сих пор не здесь?

— Потому что мы терпеть друг друга не можем! Нет, так-то мы нормально общаемся, и иногда прикрываем друг другу задницы, но ни он, ни я не пылаем жаждой погрузиться в пучину страсти, которую нам определила судьба против нашей воли.

Боэсхий взял мою руку, посмотрел метку истинности на запястье — дракон, грызущий розу.

— Почему? Вы же истинная пара, зачем избегать предначертанного вам счастья?

Я перевернулась на живот и заглянула в его лицо:

— Потому что я хочу сама решать, кто станет моим счастьем. Сама! А не кто-то за меня. Даже если этот кто-то — боги, природа или жизнь.

— Это неразумно.

— Пусть так. Но, знаешь, я за путь Лайси: её выбор может быть очень наивным, глупым, недальновидным, но это — её выбор, а не кого-то там. Не желаю любить по приказу! Я сама решу, кого мне любить и с кем ложиться в одну постель.

Потянулась и поцеловала его в губы, коснулась языком выступающих клыков. Как всё же кружится голова! Должно быть, из-за слабости и волнений этой ночи. Или из-за того, что в его венах сейчас бежит моя кровь. Или…

И ткнулась носом в подушку. Нежный звук флейты донёсся от окна. Я обернулась и увидела Босю верхом на подоконнике с дудкой в руках.

Да уж! Такого морковка догонишь.

Вампир оторвался от мундштука и взглянул на меня:

— Доброй ночи, славных снов.

Снова заиграл, и меня тотчас вырубило.

Проснулась я на голом пыльном полу. Рядом сидела большая крыса, чистила усики и задумчиво посматривала на меня, словно решая, что кусаться или нет. Звенели оголодавшие комары. Лепнина на потолке частично сохранилась, а вот кровать, мягкая постель и балдахин — нет, и в раскуроченное окно заглядывали розовые лучи восходящего солнца.

Ну, спасибо, Босенька!

Я поднялась и вышла в коридор, голая, потому что полотенце, очевидно, вернулось на триста лет назад, а пижаму я оставила в ванной. Надеюсь, Хойр ещё спит.

Одежду я обрела в ванной комнате, заставленной вёдрами с собранной нами землёй и мусором. Пижама лежала на подоконнике, аккуратно сложенная стопочкой. А на ней — вязаные носочки и пуховая шаль, коробка с пиццей и бутылка с красным вином. Пол был ледяным, сквозняки — тоже, но главное — помывка удалась, я была чистой и свежей, как утренняя роза. Одевшись, вернулась в нашу комнату, слопав по пути пиццу и запив её винишком. На надувном матрасе, закутавшись в спальный мешок и одеяло, мирно сопел Хойр, и я последовала его примеру.

ПРИМЕЧАНИЯ

Je vous demande pardon, madame! — с дэртаньяновского что-то вроде «извините»

Пасе не спалось. Всю ночь она ворочалась на топчане, сделанном из деревянных паллетов, в постели из всяких тряпок — старой одежды, рваных штор, и плакала.

Как он мог! Как он мог!

Уже под утро, не выдержав, подошла к окну, села на подоконник и посмотрела в окна соседнего роскошного особняка. В Комарелии было принято строить хибары бедняков под окнами вилл. Указ магистрата объяснял это принципом аналогичных возможностей и равенства нищих и богачей перед законом, но все понимали: всё дело в том, что богатеям просто приятно сравнивать свои виллы с хижинами неудачников.

Там, за плотно сомкнутыми жалюзи, находилась одна из комнат Руслана.

— Как ты мог! — шепнула Пася и хлюпнула носом.

Она так верила ему! Так радовалась его приветливому «ну чё, погнали?» по утрам! А он… он… Пася вставила в уши наушники и включила на стареньком кассетном плеере любимую композицию «КиШа». Пасина мама была фанаткой известной группы «Калачи и шайки», названной так потому, что один из солистов немного шепелявил. Мама пропала, когда девочке было лет шесть, и от неё остался только потёртый пластиковый плеер.

Когда рассвело, и солнечные лучи вспыхнули огнём на золотой крыше особняка графа Андруша, Пася надела старенькие джинсы, голубую футболочку, собрала волосы в простую гульку, набросила на плечо собранный с вечера рюкзачок. Желудок подростка требовал еды, но вчера папа, пока Пася рыдала по поруганной любви, выкрал кошелёк и пропил все заработанные дочерью деньги.

— Ты не понимаешь! — всхлипнул в ответ на возмущение девочки. — Я любил твою мать! Я не могу её забыть!

Это был железный аргумент. Разве можно осуждать такое великое горе? Пришлось отправляться в гимназию голодной. Но едва Пася вышла за калитку, как…

— Слушай, тут такой дело…

Сердце стукнуло невпопад. К ней вразвалочку шёл Руслан, наклонив голову набок и хитро улыбаясь:

— … я, конечно, не знаю, чё за муха тебя вчера укусила…

Ей захотелось врезать в это улыбающееся лицо, наорать, а потом обнять и утешиться на его широкой груди. За что⁈

— … ты, наверное, была пьяна, малышка, да? Признайся! Понимаю: ты на меня обижена, но… Поверь, этот спор ничего не значит, так, дурость одна… Да и ставка в ней — убогая картинка из коллекции моего папеньки. Какой-то там Драфаэль, ничего серьёзного. Баловство одно. Мизинчика твоего не стоит, просто поверь.

Он растрепал волосы и снова улыбнулся. Пася набрала воздух поглубже, лихорадочно вспоминая, где у неё жвачка.

— И чё?

Ну надо же! Что значит — практика. Даже голос не дрогнул.

— Да ничё, конечно. Ну не сердись, малыш! Давай, залезай живее в тачку, прокачу с ветерком!

Карминовый Вовер приветливо просигналил. Пася резко отвернулась, зажмурилась на миг, прогоняя искушение. «Запомни, завтра случится одно из трёх, — вспомнился ей хрипловатый голос метаморфа. — Он или начнёт наезжать, или игнорить, или попросит прощения и попытается убедить, что ничего особенного не произошло. Третий вариант самый мерзкий. Поддашься — покусаю лично».

— Отвали, — бросила Пася и зашагала прочь.

Он догнал, обхватил со спины ручищами, прижал к груди:

— Пась, ну хорош выделываться! Чё ты на меня злишься, я не пойму? Ну пошутили с пацанами, ну бывает. Никто ж не умер. Я вот тоже мог бы на тебя сердиться, между прочим. Ты вчера такое шоу со слонами устроила! Да надо мной даже официантки хихикали за дверями подсобки, я слышал!

Потёрся о её волосы подбородком.

— Ты мне на самом деле нравишься, малышка.

— И чё? — пискнула девушка, не слыша собственного голоса из-за стука сердца.

Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание: мысли куда-то уплыли, слова раскатились по траве бусинками, и только эта, отработанная до автоматизма фраза, прилипла к языку.

— Ну, не морозься. Давай так: ты пообижаешься на меня до вечера, а на закате мы встретимся на нашем месте?

— И чё?

— Ну, поговорим… Ты понимаешь? — шепнул парень волнующе-интимно.

— И чё?

Руслан резко выпустил её так, что девочка, потеряв опору, едва не упала:

— Да ничё! — разозлился. — Значит, так. Или ты приходишь на закате, и мы нормально общаемся, или прошла любовь, завяли помидоры! Незаменимых людей нет!

— И чё?

— Ну как знаешь. Закончишь дурить — приходи. Я жду.

Он круто развернулся, плюхнулся на водительское сиденье «Вовера», газанул и умчался, практически тотчас исчезнув из вида. Пася посмотрела вслед. До неё начал доходить смысл их разговора.

— Подожди! — завопила она. — Руслан! Я люблю тебя, я же… я же согласная!

Бросилась за ним, хотя это уже не имело смысла.

Надо срочно ему позвонить! Он же обидится! Что он сказал? Она ему нравится? По-настоящему нравится? Пася пошарила в карманах джинсов, куртки, рюкзака… Звонякалки нигде не было… И тут девочка вспомнила: его вчера отобрала метаморф со словами: «ты пока не готова к таким искушениям».

Пася решительно закинула рюкзачок на плечо и бросилась к замку фон Быборгов.

Наверняка Руслан вчера звонил! Или писал сообщеньки. Или… А она не отвечала!

Моросил лёгкий дождик, освежая лицо, рюкзак бил всеми семью учебниками по спине. Сейчас начнётся алгебра, пропускать которую категорически нельзя, но… Плевать! На всё — плевать!

Когда Пася ворвалась за полуразрушенную кирпичную стену кладбища, в боку уже кололо, а сердце ёкало. Гимназистка, задыхаясь от долгого быстрого бега, перешла на шаг. «Аглая Найдёновна, конечно, не поверит в искренность Руслана, — думала она, пытаясь выровнять дыхание. — Как бы ей так сказать, чтобы она поняла? И как объяснить Руслану, что это была не я? Что же я наделала! Какая же я глупая!»

Пася была очень воспитанной девочкой, поэтому раньше, чем поняла, что видит, автоматически поздоровалась:

— Здравствуйте.

И только потом замерла, перепугано уставившись на странную женщину. Маленькую, кругленькую, в фетровой шляпе, украшенной высушенным боярышником, с ожерельями из чесночных косичек на тощей шее, с коротко обрезанными валенками на ногах, валяным зелёным плащом, чей острый капюшон звенел бубенчиками. Странная женщина была одета в синий спортивный костюм фирмы «Авынас», в одной руке держала трость, грубо выструганную из светлой древесины и зачем-то остро заточенную снизу, в другой — какое-то странное приспособление: в узкую стеклянную колбочку была вставлена веточка цветущего боярышника, наклонённая вниз и болтающаяся туда-сюда. На маленьких глазках сумасшедшей блестели очки в роговой оправе.

— Здравствуй, милая, — прищурилась незнакомка. — А ты чего это тут делаешь? Почему не в школе?

— А… а у нас б-биология. Я ищу редкое растение.

— На кладбище?

«Это ведьма! — догадалась Пася и всё внутри неё похолодело. — Точно ведьма!». Ведьма почесала висок. Её причёска растрепалась, и крашеные волосы отовсюду торчали русыми космами.

— И что же за растение ты ищешь, милая?

— Б-боярышник, — выпалила Пася, дико краснея.

Да уж! Очень редкое. Такое редкое, что магистрат официально признал его сорняком и приговорил к повсеместному выпиливанию.

— Шутишь? — угрюмо поинтересовалась женщина и попёрла на Пасю. — Или как там вы говорите… прикалываешься? Я знаю, кто тебя послал! Я знаю, не ври мне! Это он, он!

— Нет, не он! — пискнула перепуганная девочка, пятясь.

— А-а-а! Вот ты и прокололась! Ты знаешь, кого я имела ввиду! А откуда?

Ведьма растопырила пальцы и бросилась на Пасю, та взвизгнула, врезала по нападавшей рюкзаком и бросилась наутёк, петляя между надгробий, точно заяц. Добежала до озерца, заросшего ряской и ивами, обернулась. Её больше никто не преследовал.

«Заберу звонякалку, и носа сюда больше не покажу! — подумала, содрогнувшись. — Даже с экскурсией!» Вытерла пот и поспешила в замок.

Аглаю Найдёновну она нашла в той самой комнатке, что ей вчера показали. Метаморф мирно спала на надутом матрасе, рядом сидел Хойр и читал какую-то жёлтую толстую книжку с потрёпанными страницами.

— Привет, — он оторвал взгляд от листа с иллюстрацией и, перелистнув, добавил: — ты хочешь с ванной помочь? А тётя Глаша спит.

— Она мне срочно нужна! — выдохнула Пася. — Срочно!

— Не, спящих будить нельзя. Никогда! Сон это третье блаженство души…

— Ты не понимаешь! Он… он раскаялся! Он сказал, что по-настоящему любит и… и ждёт… Понимаешь, он меня на свидание пригласил! После вчерашнего! Мне надо срочно ему позвонить!

Хойр хмыкнул. «Да кому я это рассказываю!» — осознала Пася.

— Врёт, — равнодушно отозвался Хойр, снова погружаясь в книгу.

Гимназистка рассердилась и зашептала ещё отчаянее:

— Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Ты ещё маленький! Руслан раскаивается и…

— Ага, а в Енве водятся русалки!

Пася подпрыгнула и уставилась в лицо проснувшейся Аглаи Найдёновны. Та широко зевнула, потёрла левый глаз, заморгала и села.

— Ну вот, — расстроился Хойр. — Всё-таки разбудила.

Русалки в Енве, естественно, не водились, но, конечно, иногда заплывали подышать мазутом. Для них это было что-то вроде лёгкого наркотического хмеля. Как ни боролись нравники, ничего не могли поделать с беззаконным пристрастием прелестниц: и сети ставили, и шлюзы закрывали, и на катерах отлавливали нарушительниц, и даже подводная лодка зашла как-то в Енву — еле вытащили обратно. Нет, так-то Енва — река глубокая. Местами. Но не для имперского подводного флота, факт.

Просто очистить реку от мазута, конечно, никому в голову не пришло.

Я слушала захлёбывающуюся от эмоций девчонку и жевала бутерброды с колбасой, щедро нарезанной заботливым Хойром. Не, ну так-то ожидаемо, конечно. Кто из нас в свои шестнадцать не сходил с ума по смазливому однокласснику? Когда кажется: он особенный, не такой как все! И даже козлячество любимого кажется не таким, как у других козликов. Миленьким. Если что: я. Я не сходила. Зато насмотрелась от души на других. И в приюте, и по долгу службы.

— Ну хорошо, — согласилась, облизывая пальцы (надо будет потом салфетки купить). — Верну я тебе звонякалку. Завтра. Но с одним условием: сегодня ты останешься с Хойром. Можете дочистить ванную, можете просто поиграть или почитать, но за пределы кладбища — ни ногой!

— Но… а если он… разлюбит и… обидится?

— Какую, говоришь, картину они поставили на твою влюблённость?

Пася захлопала глазами, пожала плечами:

— Не знаю. Что-то из Драфаэля… Но Русик сказал, что картинка убогая и ничего серьёзного.

— Ясно.

Я дожевала, запила кефиром. Щёлкнула подтяжками и засунула руки в карманы.

— Слушай, Пась, тут такое дело… Мне очень-очень нужно срочно уехать. А Хойра я боюсь оставлять одного. Пожалуйста, побудь с ним. Он вчера ногу повредил, поэтому из замка выйти не может никуда…

— Я? — изумился эльфоорчёнок.

— Ага. Левую. Вспомнил?

Хойр заморгал. Удивление на его личике сменилось потрясением, затем глубокомысленным осознанием моего великого замысла, а потом мальчишка яростно закивал:

— Ну да! Да-да-да! Повредил! Это мы ночью от вампиров убегали, помните, тёть Глаш?

Вот же… хитрюга! Я с уважением глянула на него:

— Ага.

— Чушь! — рассердилась Пася. — Здесь нет вампиров! Да и вообще дикие вампиры давно вымерли! Вы такие же сумасшедшие, как та безумная тётка на кладбище. Только боярышного компаса в руках не хватает! Отдавайте мою звонякалку, я сама…

— Чего не хватает? — перебила я её, закручивая волосы в хвост.

— Компаса из ветки боярышника, чтобы вампиров искать!

— И что, работает?

Пася гордо фыркнула и отвернулась. Эх, милая! Ты бы лучше так на своего… э-э-э… краша фыркала.

— В общем, предлагаю сделку, — миролюбиво продолжила я. — Ты до самого утра отсюда не выходишь и на ночь остаёшься с Хойром. Он маленький, ему страшно одному, но я, наверное, не смогу вернуться раньше утра. Я же честно признаюсь твоему Русику, что вчера чудила не ты, а я. И докажу. Так что он на тебя вообще обижаться не будет. Но звонякалку я пока что возьму с собой. Ну как?

— П-правда? — Пася растерялась, зарозовела и засмущалась. — В-вы правда так сделаете?

— Клянусь крокодилами моей матушки, всю вину возьму на себя. Если ты, конечно, не передумаешь.

Девочка заколебалась. Хойр постучал себя кулаком в грудь и заявил:

— Обещаю, что буду тебя слушаться. Сегодня. И днём, и ночью. И не ныть.

— А вам правда очень надо уехать? — жалобно пропищала искушаемая.

— Да. Вот прям сейчас. Уже полчаса как. Я просто ужас как опаздываю, Пась!

— Но… а…

Я обняла её и чмокнула в щёчку:

— Спасибо тебе большое! Ты настоящий друг. Буду должна. Хойр, веди себя хорошо!

И убежала. Знаю я таких ответственных девочек. К тому же, она — стесняшка, и надежда на то, что я оправдаю её в глазах любимого козлика, отличная мотивация. Так что будет сидеть в замке до утра как миленькая. Итак, проект «Пася, код.6» не завершён. Ну кто бы сомневался! Хотя я и надеялась, что после великого облома в «ресторане» Руслан не посмеет сунуться, но если Драфаэль… Ну да, тут понятно. Картины великого художника из Макаронии бесценны, ясно что, презрев собственное унижение, парень пытается отыграться.

Вопрос первый: насколько невинно то, что планируется Русиком на свидании? Это надо не просто узнать, это надо записать. Придётся мальчику снова встречаться не с невинной ромашкой, а со мной.

Вопрос второй: что за женщина с боярышниковым компасом? Что-то мне подсказывает, что это — мадам Туктукберг. А, значит, стоит познакомиться с ней поближе.

Вопрос третий: какого гоблина, Глаша⁈

Есть такое понятие как профессиональная этика. Боэсхий фон Быборг — мой наниматель, у нас с ним сугубо деловые отношения. Я ещё никогда — никогда! — не переступала деловую этику. До этой ночи, конечно. Да, разумеется, можно было бы сослаться на плохую работу мозга, которому из-за изъятия литра (или сколько там изъял шельмец?) крови не хватило кислорода. Я и сейчас себя чувствовала на редкость слабой. Но…

Рожки-единорожки!

Не будем врать! Кровосос мне нравится. Вот эта дикая смесь застенчивости подростка и зловещести монстра… А тот героизм, с которым вампир тёр мне спинку! А когда я его поцеловала, Босенька тотчас удрал, как мальчик… Кажется, во мне включился древний инстинкт охотницы.

О метаморфах известно мало: люди настолько боялись нашего племени, что истребили его практически подчистую. Ну их можно понять: мы же способны принять облик любого — императора, мессии, военачальника, мафиозного босса… Да вообще любого! Метаморфов активно нанимали для дискредитации политических оппонентов, обвинений в измене целомудренной супруги (с которой очень хотелось расстаться), шпионажа. Ну представьте только: идёт военное совещание, появляется император, министры всё расписывают ему, все планы и хитрости… А это не их государь, это — метаморф от враждебного лагеря. Как говорится: от нас к вам с метаморфическим приветом.

Так что я не сужу людей за их стремление к собственной безопасности.

Про метаморфов вообще мало что известно, но всё же я кое-что нарыла в столичной драконьей библиотеке. Например, мне известно, что мои сородичи, как правило, жили небольшими стаями, в которых царил матриархат. Вроде бы он был обусловлен тем, что у женщин метаморфических генов в крови больше, чем у мужчин. Но я никогда не встречала других метаморфов, кроме себя, поэтому ничего не знаю наверняка. Писали, что раз в год, на День размножения, женщины моей расы устраивали дикую охоту на мужчин, и те, кто не смог спрятаться или убежать, становились их мужьями. Причём охотились не только на мужчин-метаморфов, но и вообще на всех. Потому как: а не всё ли равно какой расы самец, если на период спаривания ты можешь принять любой облик? Несчастных мужчин спасало лишь одно — мы моногамны, гаремов не устраиваем.

Одним словом, кажется, во мне включилась первобытная женщина с основным инстинктом: убегает — догоняй.

Да, всё так, всё природно, естественно и обоснованно, но…

Глаша, у тебя контракт! Как минимум до завершения оного нарушать производственную этику табу́! Фу на тебя! Или ты работаешь как профессионал, или не берись!

Мысленно отпинав себя как следует, я решила, что пришло время переходить к выполнению основного заказа.

Чтобы найти искомое мне понадобилось не более получаса. Пожилую женщину я застала за выкапыванием чьей-то могилы. Милая дама в фетровой шляпе, украшенной боярышником, садовой лопаткой окапывала треснувшую гранитную плиту.

— Госпожа Туктуберг? — я мило улыбнулась ей. — Меня зовут Пася. Что вы там говорили насчёт вампиров? Простите, мне очень-очень хотелось в туалет, и я не смогла вас дослушать.

Захлопала глазками и мило покрутила подтяжки. Женщина распрямилась, вытерла вспотевший лоб рукой в грязной перчатке и подозрительно уставилась на меня.

— Ну, положим, — проворчала госпожа Туктукберг. — Но я не пойду за тобой, милая, ни под землю, ни на чердак, ни в подвал замка. Даже не надейся.

— Брр, сама не хочу, — призналась я.

Женщина уставилась на меня ещё более подозрительно:

— А куда ты хочешь меня заманить? Только не говори, что вампир тебя не подсылал! Не поверю!

— В кафе, например? — ещё очаровательнее заулыбалась я и тряхнула хвостом. — Я так проголодалась! В «Булкокотлете» вроде пирожки неплохие продают.

Госпожа Туктукберг оскорбилась:

— Неплохие? Да кошки аппетитнее серут! Неплохие. Никогда, девонька, не ешь в этой мусорке, только желудок посадишь.

— Но я очень-очень голодная! — захныкала я и пустила слезу.

Юная, худенькая, очаровательная девочка с русым хвостиком, с рюкзачком за плечами. Эх, где мои шестнадцать лет! Не то чтобы я завидовала Пасе, но иногда возраст невинности это прям удобно. Впрочем, в её возрасте невинной я не была. Мне кажется, даже в подгузниках, я уже была прожжённым циником и хитромордой ж… жирафой.

И Туктукберг дрогнула. Скала её обороны дала трещину, песок недоверия посыпался.

— Бедная девочка! Пойдём ко мне, я покажу тебе, что такое настоящие пирожки.

Отлично! Я радостно закивала и взяла старушку за руку. Э-э-э… не, подождите. Мне ж не восемь, а шестнадцать! Но женщина ничего не заподозрила, крепко словно ребёнку стиснула пальчики и потащила меня прочь.

Она любит детей. Это факт. Первый из тех, что мне надлежит установить. Но при этом совершенно не разбирается в них. Это второй факт, из которого следует, что своих детей у мадам Туктукберг никогда не было. Может, она их любит в гастрономическом смысле? Ведьма? Ну что же, этот момент мы сейчас и должны прояснить.

Мы вышли из покосившихся ворот кладбища, похожих на сошедшие с ума чугунные лианы, которые стремились переплестись максимально причудливым образом и крепились проржавелыми петлями к кирпичным столбикам, и двинулись по узкой тропинке, опоясывающей холм с замком. Вышли на берег местной речки, заросший рогозом. Среди кувшиночных джунглей громко мурлыкали лягушки.

— Давайте я просто за вами пойду? Не держась за руку? — миролюбиво предложила я, споткнувшись в очередной раз.

Туктукберг застыла, прищурилась, смерила меня взглядом, в который вернулась вся подозрительность.

— Иди вперёд, — предложила свистящим шёпотом.

Я пожала плечами и пошла вперёд.

Избушка ведьмы (а другого слова мне подобрать сложно) находилась не так далеко от кладбища: через мостик, на другом берегу узкой, чёрной от торфа речки. Она почти сползала с обрыва, а кривенький заборчик отчасти уже рухнул. Трухлявый штакетник был заботливо выкрашен свежей голубой краской. Лепота!

Я смело протопала по расчищенной среди трав и цветов тропинке, нагнув голову, миновала низкую дверь и оказалась в кухоньке — три шага на два — оклеенной весёлыми обоями с милыми кошечками в разных позах. Обернулась:

— А руки можно где-нибудь…

И была оглушена воем и топотом. Разноцветный вихрь, рванувшись буквально отовсюду, едва не сшиб меня с ног, закружился, завертелся вокруг, под ногами, на плечах, на руках, на голове госпожи Туктукберг. Кошки. Их точно было не меньше сотни! Старые и совсем крошки. Огромные — ростом с болонку, и миниатюрные — посадить на ладонь можно. Чёрные, белые, рыжие, шоколадки, пятнистые и трёхцветки, пушистые и лысые в клетчатых пальтишках.

Мгновенная смерть аллергика.

Я подавила естественное желание бежать от такого количества зубов и когтей, присела на корточки и натянула уголки губ почти на уши:

— Ох ты бозечки! Ух ти! Ой какие лапусеньки! А можно их погладить?

Ближайшая ко мне усатая обернулась, глянула презрительно, дёрнула шкурой на спине и затрясла поднятым дыбом хвостом, демонстрируя мне явное пренебрежение. Пофиг, милая, на твоё мнение. Мне хозяйку умаслить надо. Найди путь к сердцу кошки, и ты найдёшь путь к сердцу её хозяйки. Но не переусердствуй, а то встретишь в нём ревность.

Я вытащила из рюкзака бутерброд с колбасой и была удостоена более благосклонного внимания. И, пока большой рыжий кот старательно обкусывал мне пальцы, доставая из них вожделенную колбасу, Туктукберг умудрилась, почти не наступив никому на хвост, рассыпать в десяток больших мисок сухой корм, налить воду в фарфоровый чайник с двумя кошками, сплётшимися хвостами, забросить туда какие-то сухие травки и цветочки, застелить колченогий стол скатертью, расшитой множеством кошек, поставить туда две чашки в виде кошек, дать мне подушечку с… ну, вы уже догадались, что на ней было вышито? И два тапка. Соответственно, с кошачьими мордочками на носках.

Я села, и насытившийся рыжий монстр запрыгнул на мои колени, беспощадно их когтя и в приливе блаженства, раздирая мои джинсы на лоскуты. Ну, я, конечно, преувеличиваю последствия, но ощущения от его нежности было именно таким.

— Сейчас, сейчас пирожочки будут, — умильно глянула на нас кошатница. — Ты, деточка, какие предпочитаешь? Небось с клубникой?

— С мясом, — честно ответила я и спохватилась: — И с клубникой тоже

— Ну вот и чудненько.

Она вытащила мешок (настоящий, льняной) с мукой из подполья (люк туда так быстро открылся-закрылся, что я даже не поняла, где он находится и как помещается на кухне), просеяла в большой таз из деревянных дощечек, вбила яйцо, добавила воды… ещё чего-то… и ещё… её сухонькие ручки мелькали с такой скоростью, что состав так и остался для меня непонятным.

— Любишь кошек-то? — уточнила, уминая и взбивая пышное, белое тесто.

— Обожаю! Только папа запрещает их в дом приносить, а так бы… эх! Я бы всё на свете отдала за одного крохотного котёночка, чтобы тискать его и…

Мохнатые брови старушки сдвинулись. Я сообразила, что брякнула не то и добавила:

— … конечно, когда ему того хотелось бы. Сделала бы домик и вообще. Кошки — идеальные существа!

И почесала рыжего монстра за ушком.

— Мы их недостойны, — кивнула старушка и запихнула в духовку настоящей, огромной, белёной русской печи (откуда она, мать её глина, тут взялась⁈) целый поднос с аккуратными пирожками-лодочками, а за ним ещё два. — А ты больше любишь рыженьких или чёрненьких?

— Любых! — фанатично выдохнула я.

И преданно выпучила глаза. Так, на всякий случай.

Туктукберг вытерла скупые слёзы, высморкалась шумно, сполоснула руки и лицо, расставила по столу мисочки с вареньем, разлила чай, вытащила пирожки, переместила их аккуратной горкой на круглый поднос и поставила по центру. И тут я поняла, что каждый пирожок был похож на мирно дремлющую кошку. Ну… не удивлена. Удивляла скорость. Я, конечно, не кулинар. Вот совсем не кулинар, но почему-то мне кажется, что выпекаться пирожки должны не пару минут. Разве нет?

— Угощайся, милая, — промурлыкала кошатница, опустилась в кресло-качалку и тотчас оказалась под живым меховым ковром.

«Здесь явно что-то не то со временем и пространством», — подумала я и поискала глазами русскую печь. Её на кухне не оказалось. Было довольно страшно пробовать странные пирожки, но деваться мне было некуда, пришлось рисковать.

— М-м-м! — восхитилась я, дожёвывая второй (или третий?) пирожок, первый проглотился сам собой.

Божественно! Волшебно! Восхитительно!

— Кушай, милая, — кивнула Туктукберг, — а я немножко отдохну. Повяжу вот…

Её спицы уютно стучали, на полу крутился большой клубок разноцветной шерсти (подозреваю, что кошачьей), и им играло сразу несколько котят. Я попробовала посчитать сколько, но они так рябили в глазах, что мне не удалось.

— В кошках лишь один недостаток, — заметила я, ярко чувствуя, как мой живот округляется, но не в силах остановиться.

Старушка замерла. Её спицы застыли. Кажется, в комнате ощутимо похолодало.

— Какой же? — голос будто ледяная игла. В стальных шипах.

— Они слишком недолго живут! — выдохнула я и разрыдалась в платок, который как-то тут же оказался перед моим лицом. — Это так ужасно! Так несправедливо! Кошки должны жить ве-е-ечно!

Меня обняли, погладили, и мы порыдали вдвоём.

— Ты хорошая девочка, — всхлипнула старушка спустя несколько минут. — У тебя доброе сердце. Котёнка я, конечно, тебе не подарю: настоящая кошка всегда найдёт хозяина. Это они нас выбирают, а не мы их. Но свитер — дарю. Пусть он согреет тебя в холодный день.

— Спасибо! — прошептала я и оторопела.

Рожки-единорожки!

Когда она всё успела? Этот самый свитер-подарок уже был на мне. Пушистый, красивой вязки, длиной до середины бедра, с модным широким воротом и короткими, широкими рукавами. Я перекинула косичку назад… Косичку⁈ Меня заплели? Когда⁈

— Не ходи на кладбище, — ласково шепнула Туктукберг, гладя меня по щеке сухонькой ручкой. — Там живёт вампир. Жестокое, кровожадное чудовище! Он убил мою Бусинку! Высосал из неё кровь до единой капли!

— Ох, святые единороги! Какой кошмар! А труп вы видели?

— Нет, — она грустно покачала головой. — Даже тельце мне не оставили. Но это мог быть только вампир! Бусинка, милая, нежная Бусинка, любила бегать по кладбищу. Там живёт семейство почтенных мышей, и моя маленькая всё пыталась их скушать. А утром, когда я пошла искать пропавшую крошечку, я видела вампира, бредущего меж могил. Так что это он. Больше некому.

Я громко разахалась, а потом спросила украдкой:

— А как Бусинка выглядела? Я поищу. Ну мало ли… что.

— Вот так, — вздохнула Туктукберг и моментально связала мне чёрного глазастого котёнка. Но я ему отомщу! Жестоко, ужасно отомщу! Я освобожу нашу землю от кровожадного чудовища! Бусенька, милая, это я тебе обещаю!

И она от души поцеловала вязанную игрушку и поставила её в невесть откуда взявшийся сервант. Ясненько.

Я валялась на топчане, сколоченном из поддонов, заваленным разным барахлом, лопала вкуснейшие пирожки, которые госпожа Туктукберг мне дала с собой, и втыкала в Пасину звонякалку.

«Так что, мне тебя ждать?» — всплыло сообщение от абонента под кличкой «любимый».

«А ты не заедешь за мной?» — нераздумывая ответила я.

Он завис на несколько минут, прежде чем напомнить:

«Раньше ты сама приходила на наше заветное место. Или ты забыла где оно?»

— Я этого даже не знала, — хмыкнула я вслух.

У Русика тачка. Отличный такой «Вовер», это я уже узнала, пролистав Пасину ленту. Однако «любимая» девушка мажора ходила на «заветное место» пешком. Высокие отношения, ничего не скажешь. «Я люблю тебя не ради твоих денег и тачек!» — казалось, вопила Пася, как только могла вопить. В том числе подрабатывая официанткой. А парню было редисочно на эти вопли.

«Я просто подумала, — набрала я небрежно, — тебе ж несложно. Ну, если человек любит другого, то он о нём заботится насколько может. И я поняла, какой же эгоисткой я была! Прости, любимый!»

И рожицу. Влюблённую рожицу с органами по перекачке крови в глазах.

«Да ничего, я не сержусь» — самодовольно отозвался кретин.

«Вот, и я решила исправиться. С сегодняшнего дня я дам тебе возможность обо мне заботиться: подвозить меня, баловать подарками, приглашением в рестораны. Знаешь, я даже не буду возражать, если ты мне нормальные шмотки купишь. Ну или поговоришь со своим папенькой, чтобы он меня на нормальную работу взял. Прости, что раньше я совершенно не думала, каким ты себя козлом чувствуешь, когда из-за моей гордости не можешь нормально позаботиться о своей девушке. Люблю тебя. Жду».

И рожицу с перекаченными губёшками, сложенными в куриную жопку.

Руслан на том конце, очевидно, пришёл в полный восторг от моей сознательности. Восторг был настолько мощным, что ответа мне не пришло.

Ну и чудненько!

Я порылась в вещах моей подопечной, нашла кожаную чёрную юбку, обрезала с неё лишние воланы, превратив в задорный миник, едва скрывающей задницу, ополоснулась в душе (а что б не воспользоваться возможностями), растёрла тело колючим от старости полотенцем, надела свежее бельё, футболку и юбку и принялась сушить волосы.

Дверь распахнулась, треснувшись о притолоку, и показалось оно.

Ну не могу я называть мужчиной нечто со смешанными вторичными половыми признаками. Грязная, заляпанная жиром майка не скрывала волосатого брюха, сиськи были бы что надо, если бы не прилепились к мужскому телу. Небритая щетина выглядела ни разу не сексуально. Глаза провалились куда-то внутрь синих мешков. М-да. Алкоголь — это зло.

— Ты на работу, дочь? — промычало вошедшее. — У тебя нет секариков двадцать… Я искал, но не нашёл.

Обернувшись и завязывая волосы в хвост, я мило захлопала глазками:

— Нет. Я больше на работу не пойду, пап. Мне учиться надо.

— А чё? Уволили? Я же говорил, надо было лучше…

— Не уволили, — я забросила рюкзак за спину. — Просто: зачем? У меня же такой чудненький, добренький папочка! Мужчина в семье. Ты же позаботишься о своей маленькой школьнице, да, папуль? А я обещаю хорошо учиться и радовать тебя прилежанием в школе.

Подошла и потрепала его обрюзгшие брыли. Чмокнула в лоб.

— И да, папусик, тебе в душ надо — воняет, как от козла. Дохлого. Уже неделю как. И на пробежку. Тебе скоро место в общественном транспорте начнут уступать, а то и скорую вызовут, решив, что ты уже рожаешь. Чмоки-чмоки! Я гулять. А ты пока вымойся, приведи себя в порядок, почини стиралку и приготовь чего-нибудь на ужин — буду поздно.

И я бодро потопала в коридор.

Резкая боль пронзила мозг, взорвалась брошенным гарпуном — папаня, схватив меня за хвост, рванул на себя, а потом швырнул в стенку.

— Ты как с отцом разговариваешь, паскуда? — зарычал, угрожающе двинувшись на меня.

— Не надо, папочка, я больше не буду, — запищала я, сжимаясь в комочек и закрывая руками лицо.

Всхлипнула. Он ударил меня ногой и… Оказался втиснут в противоположную стену.

— Сказала же: больше не буду! — заревела я, брызгая в его лицо слюной. — Ты чем слушаешь, папаня? Если тебе ухи не нужны, так, может, оборвать?

Я даже не подозревала, что глаза у Пасиного отца могут настолько широко открываться! В вытаращенных шарах я увидела собственную жуткую, клыкастую, рогатую морду, с раздвоенным змеиным языком, с раздутыми ноздрями, с пастью, которая могла бы откусить половину папеньки. Остро запахло мочой.

— Доченька, ты… ты чего⁈ — в ужасе заблеяло перепуганное и тоненько заплакало: — Прости, прости, я не хотел.

Ну да, увидеть мантикору лицом к лицу — не всякий выдержит. Даже храбрецу будет тяжко, а уж такому трусу, как папенька… Я переметаморфнулась обратно. Улыбнулась.

— Ну и ладушки. Просто больше не делай так, и всё будет осеюшки! Я ж тебя люблю, папуль!

Он икнул.

Я направилась вон, на пороге обернулась и мило уточнила:

— Ты же помнишь про котлетки, да?

— К-какие к-котлетки?

— Люблю котлетки, понимаешь. Я утром вернусь, а ты пока побрейся, вымойся, переоденься в чистое, полы помой, ну и… котлетки сваргань. С макарошками. А работу искать завтра будешь, сегодня уже поздно, отдохни, так и быть.

И вновь облизнулась раздвоенным змеиным языком. Папаня дёрнулся. Нервный он какой-то.

— Ты услышал меня, папуль?

— Пася, но… я не могу! Как подумаю о смерти твоей маменьки… это такое горе, такое… как я могу работать, жить, заботиться о себе, когда её больше нет? — он понемногу приходил в себя, его ноющий голос окреп и начал набирать обороты. — Я резал бритвой кожаные ремни…

Я подхватила его хвостом скорпиона, подняла, вгляделась в багровеющее от удушья лицо:

— Папенька, — произнесла громко, но нежно, — я тебя, конечно, очень люблю. Но ещё я люблю себя. У тебя померла жена, до встречи с которой ты жил вполне себе, а у меня — мама. Ты можешь жениться на другой женщине, а у меня другой мамы никогда не будет. Ты не хочешь подумать обо мне и о моём горе?

Отпустила, и тот рухнул тяжёлым кулем на грязный пол.

— Я маленькая девочка, пап. Тебя не было шестнадцать… или сколько там лет. Не было твоей заботы, защиты, поддержки, любви. Я устала её ждать. В общем, так: или ты становишься мне и папой, и мамой, зарабатываешь, готовишь, покупаешь стиралку, приводишь дом в порядок и вообще, либо тебя не будет. Совсем. Нигде. Ты понял?

— Ты мне угрожаешь? — недоверчиво прошептал тот.

— Нет, папуль, ты что! Просто, понимаешь, гормоны. Я же подросток, ты разве не заметил? Всякие там «ПМС» и вот это всё. А ты меня бесишь! Когда бухаешь — бесишь, когда хнычешь, как ребёнок, когда лодырничаешь. Знаешь, я тебя моим папой не выбирала, а вот родить меня — это было ваше с мамой решение. И я хочу папу. Доброго, заботливого и сильного, а не эту пакость. И когда я вместо папы вижу вот это, то сама не своя становлюсь.

И я снова продемонстрировала ему это «самая не своя».

— А когда я сама не своя, — проревела низким голосом, — то я сама за себя не ручаюсь.

И добавила, уже в милом Пасином облике:

— Я же твоя любимая доченька, пап. И я — девочка, а мы, девочки, просто ужас какие эмоциональные создания! Просто не беси меня, папуль, и всё будет хорошо. Ну всё, я побежала. Пока-пока!

Надеюсь, у Пасиного родителя что-нибудь проснётся. Не совесть, так страх. Я выбежала на улицу. До встречи с Русланом времени оставалось ещё много, но ждать в грязном, провонявшем перегаром помещении мне не улыбалось, поэтому я бодро зашагала в город. Кстати, раз уж у меня чужая звонякалка, и доверчивая Пася даже внесла в неё мой отпечаток…

Я отыскала страничку школы, где работала Юльси, нашла номер моей бывшей клиентки и набрала. Как бы так осторожно узнать, всё ли с ней в порядке?

— Здравствуйте, — прошептал детский голос, — а мама не может подойти: она плачет.

Что?

— А почему мама плачет? — уточнила я пискляво.

— Мама боится возвращаться домой: там какие-то люди страшные, — сообщил Никандрик (я, наконец, вспомнила, как зовут Юльсиного сына). — Мы вернулись с прогулки, а во дворе чёрные машины, и орки всякие, и…

— Может это не к вам? Просто орки? Мало ли их в Психербурге?

— Они едят мороженое, понимаете? Орки же не едят мороженого! Мама боится, что это пришли за ней. И мы гуляем, а на улице дождь.

Я выдохнула.

— Никандрик, — послышался взволнованный голос Юльси, — ты там с кем разговариваешь?

— А кто это говорит? — уточнил мальчик у меня.

— Скажи маме, что это тётя Глаша, — сдалась я.

Ну не пугать же бедняжку ещё сильнее, чем она уже напугана.

— Мам, это тётя Глаша, она спрашивает…

И тотчас Юльси выхватила трубку из рук сына:

— Аглая Найдёновна? — зашептала плачущим голосом. — Что мне делать? Я знаю, это люди того жуткого орка, ну помните, в «Таракани во тьме»…

— Тш-ш-ш, — зашипела я, — всё хорошо, Юльси. Не волнуйтесь. Вы можете прямо сейчас развернуться, пройти на вокзал и поехать в Быборгском направлении?

— Д-да, — неуверенно прошептала она.

— Ну и отлично. Всё решаемо, мы всё решим.

— Спасибо.

— Как только сядете в вагон, сбросьте мне номер поезда, я встречу.

Я сообщила ей название станции и сбросила вызов.

Ничего, ничего не решаемо! И рано или поздно, Ужасный до нас непременно доберётся! Интересно, а если продать «Единорога», то денег хватит на билеты для нас всех в Кенгурляндию? Может быть, на другом конце света всё же можно надёжно спрятаться?

Звонок Руслана застиг меня в библиотеке, я листала краеведческую книжонку о местных легендах, истории и именитых родах. С подробной картой окрестностей, между прочим.

— Давай, выходи, — буркнул Пасин краш вместо приветствия. — Я подъехал.

— А я уже не дома, — ласково пролепетала я. — Мне стало скучно, и я пошла гулять.

— В смысле⁈ Мы же договаривались!

Я села на угол стола и принялась болтать ножками. Да, меня тоже бесит, когда человеческие ноги называют ножками, но иначе обозвать конечности Паси я просто физически не могла. Уж очень они были славными: тоненькими, изящными, с высоким подъёмом, с идеальными коленками. Прелесть такая! Будь я мужиком, я бы, наверное, влюбилась в них с первого взгляда. Преступление скрывать такую красоту под грубыми и невыразительными джинсами.

— Ну Руся, — капризно заныла я, — ты злишься, что ли? Какая тебе разница, куда подъехать? Ты до библиотеки на твоём-то «Вовере» за три минуточки доберёшься!

— Пятнадцать, — раздражённо возразил он, — и мы опаздываем.

Ах ты ж… Опаздывает он! Куда, интересно, если это вроде как свидание только двоих?

— Ну хорошо, — я решительно спрыгнула со стола. — Раз ты злишься, то мы никуда не поедем. Коли тебе ради любимой девушки пятнадцати минут жаль, то и оставайся дома. Или вон, погуляй со своим Дрионом. Ну или с Дикой. Пока-пока.

И сбросила трубку.

Первые два звонка я пропустила. На третьем нажала на красный кружочек, разрешая «воздыхателю» соединиться со мной.

— Пап, да скоро уже буду… А, Русик, это ты? Что-то случилось?

— Пась, ты чё выделываешь-то? — завопил взбешённый Руслан, и я сразу разорвала связь.

А потому что нефиг. Пася — очень милая девочка, хорошая и верная. Такую ещё заслужить надо, а этому вертопраху чудо прям в руки свалилось. Но ничего, тётя Глаша девочку в обиду не даст.

Звонякалку я отключила. Сколько, говорите, ему добираться до библиотеки? Пятнадцать минут? Так, добавим пять на дозвон, ещё десять на вопли в небеса и пинание ногами всего, что подвернётся, и… Ровно через полчаса я вышла из дверей, раскрыла над головой зонтик и неспешно зашагала к часовой башне ратуши. И почти сразу же рядом взвизгнули тормоза, брызнула лужа. Русик догнал меня и схватил за руку:

— Пася, какого гоблина ты отключила телефон⁈

Я трагично посмотрела на парня. Солнце садилось, улица пылала золотом, щёки Руслана тоже полыхали. От злости.

— Просто поняла, что ты меня не любишь, — прошептала я драматично. — Прости, но мне не нужны отношения без любви. Давай просто расстанемся друзьями?

— Ты опять выделываешься⁈ — завопил он.

Ну что ж ты тупой-то такой, Русик? Или Пася тебе реально совсем-совсем не нравится? Я заломила брови, опустила уголки губ, отвернулась и молча пошла прочь. Парень меня догнал, растрепал свои волосы, буркнул:

— Извини.

— Я на тебя не сержусь, — мягко заметила я.

— Поехали. Солнце уже село…

— … потому что нет никакого смысла сердиться на того, кто не любит. Разве можно сердиться за нелюбовь?

— Да что не так-то⁈ — снова заорал он.

Нервничает. Торопится и нервничает. Ох, неспроста. Держу пари, там, на их заветном местечке, уже ждут друзья, которым Руслан пообещал привести влюблённую Пасю.

— Всё не так, — продолжала я накручивать его нервы на вилочку рассудительности, будто спагетти. — Ты знаешь, что я плохо переношу крик, но кричишь на меня. Ты на меня злишься. Мне это не нравится. Я не готова всё это терпеть в отношениях. Мне не комфортно.

— То есть, пока тебе было комфортно со мной, ты меня любила, а когда стало дискомфортно — пошёл вон?

— Ага, — кивнула я. — Видишь ли, Русик, любовь должна приносить счастье, а если она приносит только страдание, или унижения, или дискомфорт, то зачем нужна такая любовь?

Остановилась, посмотрела в его гневное лицо, в глаза, сверкающие от злости, и осознала себя идиоткой.

Зачем я всё это ему говорю? Да, он ребёнок, только-только осознающий себя взрослым, но… Если ты родился крысёнком, то из тебя вырастет большой и жирный крыс, это факт. Мозгов в шестнадцать мало не потому, что их мало в черепной коробке, а потому, что у обладателя коробки мало жизненного опыта. Но если ты сделал подлость и готов её повторить — из страха перед папенькой, из алчности, из уязвлённого самолюбия, то… ну это диагноз, господа. А объяснять Крысу, что нехорошо быть крысом — это, ну… ну… идиотизм.

Я, подёргала мочку уха, широко улыбнулась, схватила краша под руку и потянула к машине:

— Да ладно тебе, Русик, я пошутила. Уверена — ты меня любишь так же сильно, как и я тебя. Ведь правда? Правда же, да?

— Да, — выдавил он, опешив, раскрыл передо мной дверцу, а потом обогнул капот и сел за руль. На щеках парня ходили желваки. Пальцы крепко стискивали обшивку руля.

— Ну и осюшки. Готова ехать с тобой хоть за край света! — восторженно заявила я.

Пора кончать с этим детским садом. Я-то всех могу построить по струнке, но завтра к этим ребяткам вернётся Пася, и ей предстоит всё расхлёбывать, что я тут наварила. Но сможет ли? Вот в чём вопрос.

Я дисциплинированно застегнула ремень безопасности и откинулась на спинку кресла:

— Слушай, а твой папа правда отберёт замок фон Быборгов у Обносского?

— Ага, — буркнул Руслан.

— Да ну, — не поверила я, — у господина Обносского деньги, он подкупит магистрат. Ну и потом, завод городу нужнее…

— Тебе какая разница?

Ах ты ж! Я закусила нижнюю губу.

— Останови тачку. Ты меня не любишь.

Руслан покосился на меня, закусил губу. Видать, на кону стояло многое.

— У папы связи в столице, — выдохнул парень. — Он состоит в клубе Копателей древних могил, Любителей старины, Борцов со взятками, Борцов за свободу давать взятки, а ещё папа — почётный член Императорской Академии Ничегонеделателей и сотрапезник Тайной ложи молчунов. Ты права, магистрат, конечно, проголосует за Обносского, но замок — объект губернского значения, и решение магистрата пойдёт на утверждение в Психербург, а там его как раз и тормознут.

— Но не отменят? — полюбопытствовала я.

— Не отменят.

— А тогда…

Руслан свернул куда-то, и мы вынеслись в промышленный квартал. Вокруг светлели гаражи, радуя глаз зелёной порослью на крышах. М-да, парень… У тебя секариков тараканы не жрут, а ты не можешь отвести «любимую девушку» в приличное место? Ну-ну. Хорошее настроение понемногу возвращалось к моему спутнику.

— А вот так вот, — радостно заухмылялся парень, — под любым предлогом вернут на доработку, а осенью к бате приедет сам дэрр Тририх с супругой, и батя, конечно, проведёт гостям экскурсию. Ты же знаешь, кто такие дэрры Тририхи, да?

— Нет, — ответила я машинально, не успев обдумать.

Ох, надо было сказать «да». Не последние же люди в империи! Наверняка Пася о них слышала хоть что-то! В новостях промелькнули, или в светской хронике. Сейчас Русик удивится: «как ты это не знаешь⁈» и будет прав.

Но он не удивился.

— Родственники императора, между прочим! Дэрр Тририх — председатель Тайной ложи молчунов. Ну и вообще, министр теплоэнергетики. А его супруга — известный меценат. Эх ты! Шляпа!

— И что будет потом? — я осторожно постаралась вернуть разговор в прежнее русло.

«Вовер» остановился на пустыре перед просторным заброшенным ангаром. Улыбающийся Руслан откинулся в кресле и посмотрел на меня, склонив набок темноволосую башку.

— А после приезда дэрра Тририха магистрат струсит и аннулирует собственное решение. Это сейчас к бате относятся как к местному дурачку, погружённому в пыль истории. А когда увидят, какие у него связи!..

Он живо вылез, снова обошёл автомобиль и открыл мне дверь. Спорим, что настоящая Пася выходила без подобной вежливой помощи? Хоть и говорят: с дохлого дракона хоть чешуйку ободрать, но нафиг мне вот эта отвоёванная вежливость?

Я вышла. Солнце уже закатилось, но небо ещё светлело алюминиевым тазом, и река, протекающая внизу, под обрывом, казалась сиренево-розовой. Звенели комары в упоении брачного танца. А я-то — в мини-юбке. И коленки голые.

— Слушай, — сказала, ёжась, — мы хоть раз можем устроить более цивилизованное свидание? Ты меня куда-нибудь пригласишь, а я надену шикарное платье и туфельки на каблучках… Эльфийская романтика — это, конечно, круто, но… Душа просит разнообразия. А сердце — платьишко и брюлликов.

Он оторопел:

— Куда «пригласишь»?

— Ну, например, мы могли бы слетать в Жапир или там в Драмид, посмотреть бой быков. А то я так всю юность проторчу в нашей дыре.

— Дыре? Но ты же говорила, что тебе нравится…

— Да-да. Нравится. Но ты-то сам летаешь и в Жапир, и Драмид, и в Ирм, и Донлон, разве нет? Почему бы тебе однажды не взять меня с собой?

Руслан хрустнул зубами, но тут же улыбнулся, почти оскалившись:

— Да куда скажешь, любимая. Потом. Пошли.

Взял меня за руку и потащил в ангар.

В ангаре было пыльно, в ангаре было темно — дёргающийся свет исходил лишь от лампочки, свисающей на пластиковом шнуре с потолка и отчаянно мечтающей о мусорке.

Нас ждали.

На стопках старых шин сидели молодые люди — двое незнакомых мне парней. Один обжимался с гитарой, второй, забросив ноги на соседние шины, курил что-то, совершенно невкусно пахнувшее.

— Не бойся, — насмешливо шепнул Руслан мне на ухо, — это мои друзья.

То есть, Пася этих «друзей» тоже не знает? Я активировала ночное зрение и поняла, что это довольно-таки взрослые товарищи. Им точно было больше двадцати. Ага, значит, у нас намечается нечто серьёзнее, чем я изначально предполагала. Не из разряда «вот, видите, я правду говорил!», а скорее «наказать за неповиновение». То есть, мой крысёнок — вполне себе сознательный Крыс?

— Ребят, я тут вам девушку привёл. Свою, — громко поздоровался Руслан.

— Всем приветики! — весело отозвалась я. — Друзья Русика — мои друзья.

В драке есть несколько правил.

Первое из них: нападать всегда лучше первым, инициатива даст преимущество. Но именно этого мне сейчас мне было нельзя делать.

Второе, не менее важное: нужно вести себя шокирующе. Любые действия, приводящие противника в ступор, полезны для победы. Иногда для обретения тобой конкурентных преимуществ хватает даже секунды замедления реакции врагов. Именно поэтому женщинам от природы дан визг: он оглушает нападающих и вводит их в шоковое состояние. Ненадолго. При этом большинство мои однополиц не используют достигнутые визгом преимущества для развития тактического успеха, но…

Сейчас это тоже не мой вариант.

Третье правило: будь идиотом. Сделать вид, будто ты не боишься, не понимаешь, что происходит и так далее. То, что называется «вести себя естественно». Это вводит противников в иллюзию безопасности и даёт тебе небольшое, но иногда значимое, преимущество.

Именно от соблюдения третьего правила зависел мой успех.

— Ну, привет, красотка, — лениво отозвался тот, кто курил.

— Почему ты мне не сказал, что мы будем не одни? — я обернулась к Руслану. Мажор внимательно наблюдал за мной. — Я бы парням чего-нибудь поесть принесла, а так — только пирожки одни.

Гитарист поперхнулся и заржал.

— Как двусмысленно звучит, детка! — заметил курильщик невозмутимо.

— Ну да, — кивнула я. — Они двусмысленны. Вернее сказать, у них две начинки: с клубникой и с мясом.

— М-м-м, клубничка! Люблю сладенькое.

Парни обнялись многозначительными взглядами. Так-так. У нас тут грядёт нарушение статьи 82, групповое изнасилование. Отлично!

— А вот я больше мясо люблю, — жизнерадостно объявила я, подошла к шинам, поставила на них рюкзак. Вытащила пакет с пирожками, а заодно и Пасину звонякалку. Незаметно включила на ней камеру и запись, перенаправив её на звонякалку Хойра в режиме вотпрямсейчас, и прислонила к рюкзаку.

— Тё… — начал было Хойр, чьё лицо отразилось в экране, но я буквально завизжала от радости, заглушив его:

— Мальчики! Налетаем! Русланчик, ты хотел объявить меня своей любимой девушкой, да? Или зачем собрал столько народу? Да ещё такого… мужского народу?

Экран погас, видимо, эльфоорчёнок отвернул записывающую камеру к стене. Умничка! Толковый пацан растёт!

— О да, любимой, — заржал гитарист, подходя. — Всенародно, так сказать. Зачем ты, детка, прилюдно обидела хорошего человека?

А вот сейчас, раньше, чем Пася, которая должна была быть рядом с Хойром и видеть происходящее, успеет вмешаться, надо было переходить к решительным действиям. Не боевым, нет. И я тотчас «всё поняла».

— Руслан! — запищала испуганно и отчаянно: — Что твой друг такое говорит? Я тебя не обижала же… Я просто пошутила!

И слезу добавила в голос.

Я понимала, что, показав им, что догадалась о западне, я разом теряю все свои преимущества, кроме одного: Пася сейчас видит весь этот спектакль.

— Да ты не плачь, девочка, — засмеялся гитарист и, положив музыкальный инструмент, тоже приблизился. — И мы сейчас… пошутим. Пошутим и отпустим.

— Руслан, мне страшно! Пожалуйста, забери меня отсюда!

В моём голосе зазвенели истерические нотки. Я попятилась (аккуратно в центр фокуса камеры). Пора уже плакать или пока рано? Наверное, рано.

— Руслан! Пожалуйста!

— Ну что, Пася, теперь тебе смешно, да? — холодно процедил Руслан. — Посмеёмся вместе? Ты, идиотка, ты хоть понимаешь, сколько стоит Драфаэль? Да ты, если тебя целиком продать, даже рамочки этой картины не окупишь!

Вот же засранец! Можно подумать, превратить шедевр Макаронии в ставку на любовь придумала Пася! Я всхлипнула, заломила руки:

— Я всё-всё отдам! Я отработаю, только, пожалуйста, отпустите меня домой!

— Отдашь, — согласился Руслан, кривя губы, — и начнёшь отдавать прямо сейчас.

Я бросилась бежать. Не очень поспешно, потому что у моей клиентки не должно было остаться никаких иллюзий, а, значит, драма обязана разыграться до конца. Меня, естественно, перехватили. Сам же герой-любовник и перехватил: вцепился в длинный (благодарение небесным единорогам) хвост и швырнул на пол:

— Куда собралась, красавица? — заржал гитарист. — Не торопись, а то опоздаешь.

— Руслан! — запищала я.

— Какая горячая девка, а!

— Руслан, я же тебя люблю! Ты же говорил, что тоже меня любишь! Ты…

— Любит-любит, — заржал гитарист, а курильщик молча поднял меня за волосы, — мы все тебя любим! Ну, или сейчас полюбим. Давай, зажигай, детка!

Я продолжала отчаянно вопить:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Я всё отдам! Отпустите меня, я никому ничего не расскажу! Руслан, я всё поняла, пожалуйста, я всё поняла! Прости меня.

Мажор встал передо мной и принялся расстёгивать джинсы с недвусмысленным намерением. Я вывернулась так, это попало в кадр.

— Прощу, — прошипел Крыс, — но ты должна понять, кто ты, тварь, а кто — я. И заплатить…

— … первый взнос, — съязвил курильщик, стоявший за моей спиной.

Ух ты! Это от него что, мухоморами сушёными пахнет? Я принюхалась, едва не потеряв принятый облик. Спохватилась, вернула мордашку Паси на место. Точно, сушёные мухоморы! То есть, пацаны сейчас на кураже, я верно понимаю?

Мухоморин — особый вид психотропных средств, возбуждающий, активирующий скрытые рефлексы и придающий дополнительные силы. А Русик — сын орка, между прочим. Наверняка метис, причём пошёл в неизвестную маму-красотку, но это не исключает того, что он и правда может быть силён. Да и другие парни — вполне спортивные.

Конечно, я могу метаморфнуться, например, в тролля. Это не здорово, потому что чем сильнее особь отличалась от моей природной по габаритам, тем на меньший срок я могла держать её образ. Но мне бы хватило, думаю. Главное было не в этом.

Мне пришла идея.

Пока моё лицо запрокидывали, натягивая за волосы, пока Руслан возился с пуговицами, а его дружки (скорее наймиты) старались перещеголять друг друга в пошлости, я лихорадочно обдумывала план, не забывая подвывать и плакать, изображая отчаяние и покорность. Третье правило, вы же помните?

Нет, нет, сейчас, когда идёт съёмка, превращаться мне никак нельзя.

Но…

В человеческом, тем более девчачьем, облике одна я с тремя бугаями не справлюсь — факт. Да, я могу ошеломить их внезапным переходом из психологически раздавленной девочки в боевую, но это дастлишь несколько секунд и ничего не решит.

Три парня. Физически развитых. Занимающихся в спортзалах. Агрессивных.

Нет, драка Паси с тремя это плохой вариант. Очень-очень плохой вариант. Удивление быстро сменится яростью, а растерянность — боевой готовностью.

Метаморфнуть только лицо? Жаба, старуха, зомби? Просто напугать?

И спалить себя. Потому как убивать-то я их не буду, а, значит, в этом городе три отморозка будут точно знать, что я — метаморф. И вряд ли они поверят, что им приглючилось. И это очень-очень плохо для меня.

Когда Руслан, наконец, справился и вынул то, чем планировал воспользоваться, я уже приняла решение. Просто взяла и… умерла.

А почему нет? Очень удобно, между прочим.

Стук моего затылка о бетон отозвался эхом. Курильщик выругался.

— Чего это с ней? — испугался Руслан.

И застегнул штаны.

— Напугал ты её своим достоинством, — заржал гитарист. — Мужик! Да похрен, на самом деле. Можно и так расписать на троих. Так даже удобнее, не поцарапает.

— Ты идиот⁈ А если она умерла? — заорал Руслан.

— Ну и чё?

— Тебе «ну и чё», а мне эта дрянь всю жизнь поломать может!

Краш пнул моё неподвижное тело кроссовком.

— Да не ссы, просто бессознанка.

— А почему у неё глаза открыты? И мутные? И белая вся!

— Хорош панику разводить, — резко оборвал истерику «друга» курильщик, присел и приложил пальцы к венке на моей шее.

— Чёрт, — выдохнул, спустя несколько секунд.

А то! Агентство «А в пятак?» веников не вяжет!

— И правда, сдохла.

— И что теперь делать? — снова заистерил Руслан. — Что делать? Надо скорую…

— Чтобы тебя нравники вздрючили? — возразил курильщик разумно.

Он поднялся, и я бы облегчённо выдохнула, если бы тело зомби умело дышать. Между прочим, трансформация в мертвяка — максимально сложная из всех трансформаций. Очень-очень трудно удерживать собственное сердце! Не говоря уже о том, что это просто адски больно.

— А если её найдут? А если установят мою причастность⁈ — продолжал вопить краш.

Я бесшумно вдохнула. Сердце потихоньку входило из зомбического транса. Давайте вы просто свалите отсюда, а? Оставьте труп несчастной Паси на пустыре, ну! Это самое разумное, что вы можете сделать. В принципе, всё, чего я хотела, я уже добилась: видеокомпромат на подонков находится на звонякалке Хойра. Надеюсь, и Пася впечатлилась мизансценой достаточно. А если нет… ну тогда я уже ничем ей не могу помочь. Это будет её выбор.

— Не кипишуй, — холодно бросил курильщик. — Мы просто отвезём её в лес и закопаем. Кто её искать-то будет? Из родных, ты говорил, у девки только алкаш, из друзей — никого. Все знают, что вы поссорились и решат, что девка с тоски просто пошла, да утопилась. Бывает.

Руслан громко сглотнул. Вытер вспотевший лоб. Выдохнул.

— Тогда давайте, тащите её в багажник, — сказал уже почти спокойным голосом человека, принявшего решение.

Клопы зелёные! Быть закопанной под землю в мои планы никак не входило.

Надо что-то придумать новое. Неужели придётся палиться? Тролль? Орк? Волколак? Чей облик принять? Я впервые после утопления почувствовала, что сердце стиснула паника.

Так, Глаша, Глаша, успокойся! Всё хорошо, всё под контролем…

Да нифига не под контролем! После зомби, даже если я в дракона метаморфнусь, это будет хлипкий и полуобморочный дракон! Они его просто забьют ногами и хвост выдернут.

— Да куда нам торопиться-то? — сплюнул гитарист и хрипло рассмеялся. — Давайте сначала начатое доделаем, а то я чё-то возбудился. Малышка прям секси. А визжала как!

«Придётся палиться» — поняла я с досадой.

Это было плохо, очень-очень плохо. Но ещё хуже было понимание: оборот может мне не помочь. Шатающийся тролль, полудохлый дракон, тигр, с заплетающимися лапами против трёх накачанных бандитов не сдюжит. А тогда…

Я выровняла дыхание, стиснулась, сжимаясь. Очень мерзкое ощущение, когда уменьшаешься. Вот когда увеличиваешься, то чувствуешь себя лёгким надутым шариком, а уменьшаясь, будто превращаешься в комок свинца.

И тут зазвучал музыка. Лёгкая, как перистое облако, неуловимая, будто взгляд украдкой из-под ресниц.

Флейта. Дышать стало легче.

Я выскользнула из-под тяжёлой одежды, юркнула в тёмный угол, оглянулась и расправила усики.

Меня никто не замечал. Я даже не сразу поняла, что парни делают. В «Царь горы» играют, что ли? А попами зачем дёргают? А поняв, рассмеялась, клацнув резцами. Протёрла носик, почистила ушки. Ну и трансляция намечается! Пожалуй, потянет на 18+. Видать, ребят внезапно обуял сексуальный голод. Присмотревшись, я увидела, что все трое взгромоздились на мою иллюзию. Вернее, не мою, а Пасину.

Фу, какая мерзость!

Быстренько вскарабкавшись вверх по шершавой бетонной стене на окно, я снова оглянулась. Отсюда иллюзия Паси уже была не видна. Значит, на записи её тоже не будет, а тогда…

Ох ты ж ёжки!

Я спрыгнула и вздрогнула, когда мои пальчики коснулись острой травы. Прикинула расстояние до замка и ужаснулась. Из худшей беды я выскользнула, но попала в новую: я без одежды. До замка же — очень далеко. По крайней мере, в мышиных шагах. Но вернуть себе свой облик я не могу, ведь я — голая.

Попробовала переметаморфнуться в собаку, но не смогла, только хвост укоротился и завилял. Слишком много я сегодня делала сложных превращений: одна мантикора чего стоит! А зомби и остановка сердца⁈ Да и сжаться до мыши это, знаете ли… Все силы потратила. Ох.

Лунный свет исчез. Стало темно. Я задрала мордочку и увидела великана. Огромного, чёрного. На его башмаках оловянными футбольными воротами сверкали пряжки.

Бося… Мой Бося…

Из последних сил я запрыгнула на его туфли, побежала вверх по чулкам, по штанам, уцепилась коготками за край жилета, и тут вампир меня перехватил и поднял на ладони к груди.

— Вы мне позволите отнести вас в замок? — шепнул он.

Но его шёпот прогремел громом.

— Будьте столь любезны, — пропищала я, задрав носик и вслушиваясь усиками в колебания земли.

— Ты что делаешь, кретин⁈ — донёсся до нас истерический вопль Руслана. — Ты кого трахаешь, мать твою⁈ И где эта…

Видимо, магия внезапной похоти перестала действовать, и парни начали приходить в себя. То, что ответил Руслану курильщик, вообще не вписывалось в самые широчайшие цензурные рамки.

— Аглая Найдёновна, — полюбопытствовал Боэсхий, — я верно понимаю, что вы сейчас нагая?

— Верно понимаете.

— А долго ли вы сможете сохранять приобретённую форму?

— Боюсь, что нет, — призналась я честно, — уже начинаю её терять…

— Тогда боюсь, в замок вам сейчас нельзя. Там вас ждут ваши встревоженные друзья, а девичья нагота — это не то, что следует видеть в столь юном возрасте.

Я ткнулась носом в его ладонь. Она слабо пахла землёй. Из ангара доносились вопли и звуки ударов.

— Это ваша мелодия заставила их… кхм… позабыть о приличиях?

— Как мне кажется, они забыли о них задолго до моего появления. Мелодия лишь немного замутила их разум… точнее, то, что у этих бедолаг было вместо оного.

— Унесите меня куда-нибудь, — попросила я, — пока я не… Не хочется, знаете ли, случайно столкнуться с…

Ладони исчезли. Меня подхватили цепкие лапки летучих собратьев. Мы все вместе, единой чёрной тучкой, прыснули куда-то. Луна распахнула свой лик, заплясала вверх-вниз, воздух оказался упругим, будто вода, в нос ударили разнообразные ароматы, а потом…

Я начала стремительно расширяться, расти-расти-расти…

Одновременно запахи утрачивали свою определённость, а луна стремительно уменьшалась, пока не превратилась в волейбольный мяч. Я полетела вниз, распахнув руки, и… оказалась в объятьях вампира. Совершенно голая и немного напуганная.

— Ух ты ж! — выдохнула потрясённо. — И как ты только успел подхватить…

А потом поняла, что сказала глупость: он не только подхватить успел, он ещё и цветочки какие-то успел собрать. Вручил мне целый букет, нежно пахнувший и чуть-чуть белевший в темноте узкими лепестками. Пальцы его правой руки, касавшиеся моего бедра, были ледяные.

— Подождите меня здесь, будьте любезны, — попросил по-прежнему прохладным голосом.

Поставил меня на ноги, ступнями на свои туфли. Скинул с себя камзол, набросил мне на плечи. Снял жилет, аккуратно свернул его, бросил на пригорок в качестве сидушки. Я схватила вампира за руку. Призна́юсь, было странно видеть Боэсхия в одной рубахе. Почему-то он ощущался совсем раздетым, до неприличия, и почти беззащитным каким-то. Мне сразу вспомнился наш романти́к в ванной комнате.

— Как ты меня нашёл?

Бося отвёл взгляд. Я спохватилась, быстро напялила камзол и даже пуговки застегнула.

— Хойр нашёл меня в саду и сообщил, что вы попали в неприятное положение.

— Да, это понятно, но как ты меня нашёл? В записи ангар был виден изнутри, но по бетонным стенам вряд ли можно определить местоположение и…

Вампир взял моё лицо в ладони, наклонился. У меня дыхание перехватило. Чёрные-чёрные глаза совсем близко. И почти совершенно белое лицо. «Он меня сейчас поцелует. Или укусит. Или сразу то и другое», — подумалось мне, вот только эта мысль меня совсем не пугала. Почему-то.

— Я чувствую вашу кровь, — шепнул Боэсхий, полуприкрыв глаза. — Издалека, за много километров.

— Не просто кровь, а именно мою? Запах?

Вампир покачал головой:

— Нет. В человеческом языке нет определения этого чувства. Может быть, самое близкое — тепло. Но не вообще тепло. Оно индивидуально. У каждого своё.

— Ты так меня и на проспекте Двао нашёл? Тогда, когда нас с Хойром схватил нравник?

Боэсхий улыбнулся. На бескровной нижней губе блеснули острия клыков.

— Прежде, чем лететь за «Единорогом», мы сначала посмотрели, в какую сторону вы направитесь. Так что потом я последовал по проспекту, уже зная, что вы где-то здесь. Я почувствовал вашу кровь во дворе. И почувствовал в этой крови тревогу.

— Ты наблюдал за мной, пока я спала?

— Да, мы наблюдали.

— Мы? Это кто ещё?

Я переступила с его туфлей на холодную землю, положила руки на его плечи, привстала на цыпочки. Пусть он меня поцелует! Пусть вот прям сейчас! Сердце забилось сильно-сильно. Чёрный камзол изнутри был подбит какой-то нежной материей и очень приятно ощущался на коже, а по длине закрывал меня всю, как вечернее платье.

— Стая, — тихо ответил Боэсхий и наклонился ещё ниже так, что мы соприкоснулись носами. Его нос был холодным, точно у собаки.

Ну чего он медлит-то⁈ Я обхватила руками шею вампира и решительно поцеловала ледяные губы. На этот раз Боэсхий Назгулович не слинял. Притянул меня к себе, нежно лаская губы, а потом его рука взъерошила мои волосы и легла на затылок.

Моя метка истинности запульсировала и обожгла болью. Да плевать на неё! Однако вампир отстранился и выпустил меня из рук. Для верности отступил на шаг назад. Я с досады зарычала. Не, ну правда, что он как подросток⁈ Триста лет уже, мужчина в самом расцвете сил!

— Вам лучше держаться от меня подальше, — произнёс фон Быборг безэмоционально.

Так меня ещё никто не оскорблял! Ах ты… комар ты хладнокровный, вот ты кто! Со злости я метаморфнулась в волколака, отвернулась, уронила букет и зашагала по тропинке вниз, туда, где лунной чашей сверкало озеро.

— Аглая Найдёновна, — вампир оказался передо мной, загораживая тропинку, — я верно истолковал вашу реакцию как обиду?

— Нет, что ты, — буркнула я. — Как можно обидеться на мужчину, который после поцелуя просит держаться от него подальше? Я вот как раз и выполняю ваш приказ, господин фон Быборг.

Обогнула его и… вскрикнула, наступив босой ногой на какую-то колючку. Наклонилась, отцепила и выбросила заразу в лес.

— Аглая Найдёновна, — снова позвал меня вампир, но я даже не оглянулась, шагая прочь.

Он догнал, обнял со спины, останавливая.

— Я никогда не умел общаться с женщинами, даже когда был жив, — шепнул неожиданно мягко в мохнатое ухо. — А за триста лет несмерти вообще разучился общаться с человеками. Будьте любезны, объяснитесь.

— Да. Обиделась. Я понимаю, вы наверняка решили, что я со всеми подряд направо и налево изменяю мужу, или вас просто коробит от адюльтера, но… Это не так! Да, я не люблю Гарра, он не любит меня. У него миллион любовниц, и он не претендует на мою верность. Мы — друзья. Если понадобится, я приду ему на помощь, а он — мне, стоит только попросить, но…

— Дело не в вашем статусе.

Боэсхий ткнулся носом в мой затылок, втянул воздух со свистом, прижал меня к себе.

— Не в моём замужестве? — недоверчиво уточнила я. — Дело во мне? Я просто тебе не нравлюсь как женщина?

Он молчал. Мне казалось, меня обнимает мраморная статуя: я не слышала его дыхания. То ли его не было, то ли моё сердце билось уж слишком громко. Образ волколака растаял от милоты.

— Я — вампир, — напомнил Боэсхий тихо. — И я пробовал вашу кровь на вкус, я пил её. Вы мне нравитесь. Как девушка. И как человек. Тёплый, полный горячей, вкусной крови человек. И я не знаю сам, что меня сильнее сводит с ума: ваши губы или ваши вены.

Это прозвучало очень… искренне. Его голос стал хриплым и низким. Да ладно?

Я обернулась, положила ладони на мужскую грудь, скрытую рубашкой, и почувствовала, что его сердце стучит.

— Твои.

— Что? — непонимающе переспросил Бося.

— Твои губы или твои вены. И Аглая Найдёновна звучит отвратительно. Я Глаша.

Где-то запел соловей. Лучше бы комарами занялся, чем чирикать, честное слово! Я почесала голой ногой другую голую ногу. Все боятся вампира, а эти сволочи — даже не думают. Видимо, в крошечной головке совсем мало мозгов.

— Твои, — послушно повторил Боэсхий, подхватил меня на руки и понёс обратно.

— Мне надо встретить Юльси, они будут на станции полпервого, — шептала я, целуя уголок его губ, пока Бося поднимался со мной на руках по склону. — Помнишь, та девушка, которая визжала…

— Я встречу.

— Они с сыном будут.

— Угу.

Я снова потянулась к его губам, и Боэсхий снова остановился, спуская меня с рук. Его клыки царапали, но не до крови. Мы задыхались, обнимались и не могли нацеловаться. Я и не заметила, как мы подошли к кладбищу.

— У тебя губы теплеют, — заметила изменившимся, охрипшим голосом.

Голова кружилась.

— Я не удержался, — покаялся вампир между поцелуями (он покрывал ими моё ушко, шею), задержался над ярёмной веной, застыл, чуть отстранился и пьяно посмотрел на меня. — Тот, которого ты называла Русланом… У него резус-нулевой… Очень редкая кровь. На миллионы лишь один носитель…

— Ты его убил? — с надеждой поинтересовалась я.

Боэсхий помотал головой и вернулся к поцелуям, буквально втиснув меня в кирпичный столбик ворот. Я охнула, чувствуя, что, против моего предубеждения, у вампиров вполне себе может быть и десять минут второго, а не только полшестого.

Его губы, действительно потеплевшие, замерли на моей ключице.

— Простите, — прохрипел кровосос, — я был груб…

— … и развратен. Но мне всё ещё недостаточно ни грубости, ни разврата.

Он коротко выдохнул, расстегнул камзол и спустился губами к моему соску, осторожно взял его, коснулся языком, чуть прикусив клыками. Я застонала и запустила пальцы в длинные тёмные волосы, выгибаясь навстречу. А потом оперлась ладонями о его плечи и, подпрыгнув, обвила пояс ногами.

Жжение метки становилось почти нестерпимым. Вот зараза!

Небеса, или кто там заведует этой хренью, я не хочу дракона, я хочу вампира! Дикого! Единственного. Моего.

И я, наклонившись, укусила его за нижнюю губу. Крепко. Потянула на себя, вбирая и лаская языком. Моё! Только моё. Совсем рядом увидела округлившиеся чёрные глаза обалдевшего вампира, которого укусил человек. Улыбнулась и выпустила.

Боэсхий оглянулся, подхватил меня под попу (его ладони сжали мои ягодицы), и мы моментально оказались у одного из входов в замок. Не того, которым обычно пользовались мы с Хойром. Вампир спиной открыл дверь, повернулся и втиснул меня в стену холла. Я откинула голову, застонав от нетерпения, вытянула руки вверх, чтобы мужчине было удобнее меня ласкать. Адреналин от естественного для живого существа страха перед вампиром мешался в моей крови с эндорфинами, только усиливая их и превращая кровь в гремучий коктейль.

Бося, совершенно одурев, зарычал, впился губами в мою шею в том месте, где билась жилка, коснулся кожи острыми клыками и замер, вжимая меня в стену.

— Ну же, — прохрипела я, ёрзая, — сделай меня счастливой и можешь хоть всё выпить…

— Добрый ночер, господа, — раздался изумлённый возглас откуда-то сбоку. — Братец, а Лайси в курсе вашей страсти?

Я оглянулась. На лестнице стоял Цесарий, чтоб его!

— Твоё какое дело? — грубо рыкнул Бося, но всё же отстранился от меня.

На щеках моего вампира отчётливо проступили желваки, глаза засветились алым светом, а клыки… Ух ты ж! Они стали размером едва ли не с палец.

— Да так, — холодно отозвалось досадное виде́ние.

— Цесарио, сделать милость, сгинь, — прошипела я.

И сама подивилась своей вежливости. Видимо, переопылилась с кровососиком.

— Доброй ночи, Аглая Найдёновна, — холодно поздоровался тот, узнав меня. — Я бы сгинул, но у нас тут дело намечалось с вашим…

Он запнулся. Я встала на ноги, застегнула пуговицы и покосилась на лицо «моего…». Оно было бледно и сумрачно. Ну же, Бося, давай, прогони назойливого призрака. Этому вашему «делу» уже лет триста повторов.

— Цесарио, — как-то очень отстранённо заметил мой вампир, — я буду очень признателен тебе, если ты оставишь нас с Аглаей Найдёновной. Позже мы с тобой всё обсудим наедине.

М-да. Надо будет потом обучить Босю более кратко излагать свои мысли. Например: «иди в пень» — вполне интеллигентно звучит.

— А если нет?

Цесарио спустился, упёр руку в бок и насмешливо наклонил голову. И был сметён шквалом внезапного гнева: чёрный вихрь мелькнул в моих глазах, и вот уже младший вжат старшим в стену, клыки Боэсхия вновь удлинились и замерли над шеей настырного приведения, а кулаки подняли мундир, раздирая ворот когтями. Однако Цесарио, кажется, не удивился внезапному преображению брата.

— А как же Лайси, Боэсхий? — прохрипел зло. — Я-то уйду, это всё же твой замок. А о ней ты подумал? Или тебе безразлично?

— Любо-о-овь! Зачем ты мучаешь меня, как зве-е-ерь… — донеслось до нас откуда-то из коридора.

Боэсхий резко отпустил брата и отстранился. Оглянулся на меня. По виску его стекала, поблёскивая, тоненькая струйка пота. Алый огонь в глазах потух.

— Аглая Найдёновна, — глухо произнёс мой вампир, — могу ли я попросить вас вернуться к вашим друзьям?

Что⁈

— Безусловно, Боэсхий Назгулович, можете. Доброй ночи.

Я величественно кивнула, подобрала фалды его камзола, отвернулась и прошла мимо застывшей парочки в коридор, сияющий мягким светом свечей. У меня было отвратительное чувство, будто меня всё же укусили. Прямо в сердце. Но вовсе не так, как мне того хотелось: холодные острые клыки вцепились и жевали мой орган по перекачке крови. Даже пушистая ковровая дорожка, мне казалась колючей: она резала мои ступни, словно острые сабли — ноги Русалочки.

Не думая ни о чём, я дошла до нашей комнатки и тотчас оказалась в крепких объятиях Хойра:

— Тётя Глаша! — радостно завопил эльфоорчёнок. — Мы так волновались! Будете булкокотлету?

— Аглая Найдёновна! — с другой стороны меня обняла, смеясь и плача, Пася. — Вы живы! Эти… эти… Ненавижу их! Как можно быть такими… мерзкими⁈ Как я могла любить такого… такого… таракана⁈

Я заставила себя улыбнуться:

— Всё позади. Теперь — всё позади.

Всё. Совсем всё. И мои чувства, растоптанные туфлями на каблуках и с оловянными квадратными пряжками — тоже.

Голос сына граф Андруш услышал ещё до того, как открыл двери в кабинет. И почти сразу же запищал девичий голосок. Да что там происходит⁈ Руслан, конечно, был зажравшимся балбесом, но не до такой же степени, чтобы устраивать свиданки с девочками в кабинете отца!

— Пожалуйста! Пожалуйста! Я всё отдам! Отпустите меня, я никому ничего не скажу! Руслан, я всё поняла, пожалуйста, я всё поняла! Прости меня.

Граф рванул дверь. Жалюзи в кабинете были спущены, и в полумраке ярко мерцал экран рабочей умняхи. Но она же… запаролена?

— Прощу, — ответил Руслан с экрана, — но ты должна понять, кто ты, тварь, а кто — я. И заплатить…

— Что это⁈ — потрясённо выдохнул Андруш.

Его любимое кресло повернулось, и наглая белобрысая девица, полностью утонувшая за спинкой, весело глянула на вошедшего.

— Класс, да? Бомба, не хуже тех, что закладывал Топор. Дальше будет жарче. Присоединяйтесь.

— Вы ещё кто?

Голос Андруша как-то сел, слова с трудом проталкивались из горла.

— Доброжелатель. Пока что. А вот останусь ли я им, зависит от вас. Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Но граф предпочёл постоять. Он успел заметить, что девица одета в белую футболку и голубые джинсы, что её ноги в белых кроссовках задраны на стол, а в руках — недоеденный бутерброд. Незваная гостья знакомой орку не была. Андруш напряг память, но не смог вспомнить это простое, ничем непримечательное круглое лицо, широкий рот с ямочками на щёчках, прямой нос, с чуть вздёрнутым кончиком, узковатые глаза невыразительного голубого цвета.

Но вскоре ему стало не до нахалки. Граф бледнел, краснел, зеленел по мере того, как происходящее на экране всё менее походило на дружеские посиделки.

— Довольно, — выдохнул с отвращением, когда парни повалились в единую кучу дёргающихся тел.

Девица нажала на паузу.

— Единственный сынок, да? Без мамы растили? — спросила сочувственно.

Андруш ослабил узел галстука, шумно выдохнул:

— Чего вы хотите?

— Покарать ублюдков, если честно. Завтра утром вся сеть будет кишеть этим видео. Из каждой звонякалки, из каждой полуумняхи будет слышно, как ваш сыночек взимает долги с несовершеннолетней девочки, которая к тому же ему ничего не должна, если говорить правду.

Шантажистка насмешливо смотрела на него и щипала себя за мочку уха. Стерва. Андруш знал таких беспринципных тварей, готовых на всё ради своих целей.

— Девочка… которую… она жива?

— Да. Вполне.

— Её… они…

— Нет, — холодный голос стервы чуть смягчился. — Она успела убежать, пока мальчики были очарованы мухоморином и любили друг друга.

Глаз графа дёрнулся. Ну, хоть не убийство. И не изнасилование. Уже неплохо. Он отошёл к окну, поднял жалюзи и взглянул на соседнюю нищенскую хибару, во дворе которой сосед-алкоголик выбивал какие-то тряпки.

— Сколько? — уточнил угрюмо.

— Чего сколько?

— Сколько вы хотите секариков за это видео?

Она спрыгнула на пол, подошла сзади, помассировала его плечи, привстала на цыпочки, шепнула в самое ухо:

— Нисколько. Если речь о секариках. Но вы откажетесь от претензий на Быборский замок. И уедете. С сыном. Навсегда. Сегодня.

Андруш взревел, обернулся, стиснул её горло, швырнув в стену, и приблизил к лицу оскаленную пасть:

— Тварь! Тебя прислал Обносский! Вы ничего, ничего не получите! Так и передай твоему хозяину! Вы ничего не докажете в суде! Мой адвокат разнесёт все ваши доводы в пух и прах. Идиоту понятно, что всё подстроено, а…

И разжал пальцы. Потому что девица, хоть ей и пришлось встать на цыпочки, чтобы глотать воздух, хоть лицо её и начало наливаться багрянцем удушья, всё равно — улыбалась. Не столько ртом, сколько ненавистными голубыми глазами. Насмешливо так, снисходительно. Пару раз она ещё вдохнула жадно, как вытащенная на сушу рыба, потом невозмутимо расправила футболку на груди, тряхнула светловолосой головой.

— Вы не поняли, — сипло, но мило пояснила, возвращаясь к столу. — Ваше Сиятельство, вам стоит сходить к отоларингологу: вы не слышите моих слов. Мы не будем обращаться в суд, просто запустим этот чудесный ролик в сеть. Тысячи, миллионы людей и существ увидят его, и вашей репутации наступит конец. Вам объяснить, что значит репутация для человека вашего круга?

— Мы снимем опровержение… — начал было Андруш, но девица насмешливо подняла брови и снисходительно посмотрела на него.

И она была права! Забодай его единорог, права! Если видео с нелепо дёргающимися подростками, с попыткой изнасилования, с глумлением над девочкой завирусится в сети… Пусть хоть все адвокаты мира докажут, что ничего не было, снимут хоть тысячи видео с опровержением…

… репутацию вернуть невозможно.

Это как с мясом: если оно не свежее, его можно засолитьб, замариновать, переперчить, но свежим оно уже не станет. А, значит, куда бы он ни отправился, хоть в Кенгурлянию, хоть в Пирамидию, везде люди и существа при одном его имени будут шушукаться между собой:

— Это тот самый?

— Да-да, он.

— А правду говорят, что это была неправда?

— Может быть, может быть. Кто ж теперь это установит? Граф Андруш богат, с его-то счетами легко доказать, и что солнце — огненный шар, а земля крутится вокруг него.

Прощайте клубы и ложи! Перед человеком с испорченной репутацией весь высший свет захлопнет двери!

Граф застонал. Схватился за волосы, заревев, как буйвол на водопое.

И сдался.

— Я оплачу ей колледж. Я заплачу за лучших душологов, куплю квартиру в другом городе. Пусть всё начнёт заново в месте, где никто её не знает и…

Белобрысая шагнула к нему, взялась тоненькими пальчиками за пуговку, покрутила её задумчиво. Взмахнула накрашенными ресницами и доверчиво заглянула в лицо:

— Ваше Сиятельство, вы снова меня не услышали, — вздохнула грустно. — При чём тут девочка? Она вообще не знает о существовании этого видео, а мне глубоко… м-м-м… ифигенственно, что там вы ей заплатите. Конечно, как честный человек, вы можете возместить ей… так сказать, убытки. Но это — уже ваше дело.

— Кто вы? — выдохнул Андруш, достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб.

Девица закатила глаза, а потом снисходительно повторила:

— Доброжелатель. Подводя итог нашей беседы, Ваше Сиятельство: если вы вот прям сегодня вместе с сыночком покинете Комарелию, а вечерком я зайду в Арусреестр и найду там отказ от притязаний на славный замок, то это видео останется для одного лишь моего домашнего просмотра. А вот если утром всё останется, как сейчас, то… я с удовольствием поделюсь сладеньким с любителями сладенького по всему миру.

Граф стиснул кулаки и шагнул к шантажистке. Та даже не дрогнула, не только не отступила, но даже не моргнула.

— Мне же не надо говорить, что моя смерть не повлияет на публичный киносеанс? — полюбопытствовала стерва. — В том смысле, что у меня есть сообщники, вот это всё, ну, вы понимаете? Вы же славненький, умненький орк, да? Вы сами сообразите, что я — всего лишь пешка в игре против вас, и даже если вы начнёте пытать меня калёным… э-э-э… что там у нас накаляют? вы не сможете через меня выйти на инициатора этой игры, потому что я лишь наймит и не знаю ферзя. Напротив, если со мной до вашего отъезда случится какая-нибудь пакость, то процесс запустится моментально. Вы же и сами всё это отлично понимаете?

Проклятье! Эту западню расставил профессионал. Уж точно не толстоногая белобрысая шваль.

— А какие гарантии, что, если я уеду…

Девица прижала растопыренную пятерню к груди. И граф невольно отметил, что бюстгальтер белобрысая не носила. Но тут же забыл об этом.

— Моё честное благородное слово, — пафосно произнесла девка.

А какой у него был выбор? Никакого. Андруш это понимал, и она это понимала, и он понимал, что она понимает, и что она понимает, что понимает, что она…

— Убирайтесь! — рявкнул несчастный граф.

— Так мы договорились? — мило улыбаясь, не сдалась шантажистка.

Андруш снова протёр лоб надушенным, выглаженным платком.

— Да. Мы уедем вечером. Но если вы не сдержите слова… Я вас из-под земли достану, клянусь!

— Вот и ладусеньки! — обрадовалась стерва и преспокойно направилась к двери. — Приятно иметь дело с умными человечками.

Проходя мимо висевшей в стеклянном футляре великой картины — сердца его коллекции — стерва запрокинула лицо, прицокнула восхищённо:

— Это и есть тот самый Драфаэль, который ваш сынулька проспорил другу? Ничё так, миленько. Даже жалко, что вы его потеряете.

И вышла.

Граф метнул вслед малахитовое пресс-папье, едва не пробив им дверь из вишнёвого дерева. Заорал кабанихой, увидевший всех шестерых кабанятразом в виде шашлыка. Дрожа от ярости, нажал на звонякалку, дождался сонного бормотания и прорычал:

— Жду тебя в кабинете. Да мне до синих ёжиков, что спишь! Немедленно сюда, отдери тебя комар!

Упал в кресло и схватился за голову. Всё пропало. Всё. Из-за какой-то тощей девки, отомстить которой взбрело в голову его тупому сыну, вся жизнь рухнула! Да пусть бы и поимели её, ничего, не сотрётся. Ну поразвлеклась бы молодёжь. Не убудет от человечки. Эх, было ж время, когда такие твари милость барина за честь считали…

Такое дело рушилось!

Если только не…

Он замер, вперил невидящий взгляд в полотно великого живописца из Макаронии. А что если…

А почему бы и нет? В конце концов, что ему теперь-то терять?

Я сидела в небольшом уютном кафе с вывеской в виде отрубленной змееволосой женской головы и пила солёный эспрессо. Солёный потому, что я плакала. И причиной моих слёз лишь отчасти был бокал крепкого лошадебыка, медово поблескивающий в бокале рядом. В конце концов, может половозрелая, отверженная девица хотя бы немного расслабиться? За мелких я не волновалась — с ними осталась Юльси, к великому неудовольствию, к слову говоря, первых, потому что моя прекрасная женщина была педагогом.

Одна из трёх проблем была решена, осталось две. И времени — до завтрашнего вечера. Тридцать шесть часов, неплохо. Одним словом, повод расслабиться был и ничего не мешало.

Причина тоже была.

Когда Цесарио Адонис Дарси фон Быборг собственной персоной опустился напротив меня за круглый пластиковый (под мрамор) столик, на стекло упали первые капли дождя, крупные, похожие на прозрачных слизней. К нам тотчас подошла девочка, выдававшая за столиком заказы, и плотно закрыла окно. Это дало мне ту самую минуту, которая была остро необходима, чтобы удержать кофе в чашке и не выплеснуть его в самодовольную морду.

— Извините, — девочка поправила белый фартучек и мило улыбнулась брату немоего вампира.

— Ничего страшного, — улыбнулся тот.

И это дало ещё несколько секунд, чтобы осознать сразу несколько простых истин:

Цесарио — не призрак, иначе девушка вряд ли почувствовала, что бедром задела его плечо;

Цесарио одет в джинсы и худи цвета хаки;

длинные волосы кавалера из восемнадцатого века собраны во вполне себе модный в наше время хвост.

Очень-очень интересно. Я внутренне подобралась, внешне оставаясь расслабленной. Вытянула ноги, откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно, где не отражался оживший призрак.

— Я так понимаю, слухи о вашей смерти несколько преждевременны? — уточнила сквозь зубы.

— А были слухи? — очаровательно улыбнулся Цесарио. — Вы любите эклеры?

— Я люблю мясо. Сырое. Мужское. Желательно, печень. Вы же не просто так решили кофе попить именно в том месте, где сижу я, верно? Чего вы хотите? Признаюсь, я сейчас не очень-то настроена на общение.

Девушка принесла кофе со взбитыми сливками и поставила перед моим визави. Снова улыбнулась, поправила выбившуюся прядку волос:

— Если слишком горячее, скажите обязательно.

— Благодарю. Выглядит, как не слишком горячее, — он поднял на девушку ласковый взгляд голубых глаз.

— Холодное? — испугалась та. — Давайте заменю.

— Благодарю. В самый раз.

Он взирал на русоволосую симпатичную девчушку, наверное, ещё с полминуты, прежде чем та очнулась, быстро-быстро закивала, как болванчик, глупо улыбнулась и снова вернулась за прилавок. Я проводила её задумчивым взглядом.

— Вы — вампир? — спросила утвердительно.

Цесарио развёл ладони в стороны, усмехнулся:

— Может, я просто очарователен? Без вампирского гипноза?

— А такой правда существует?

— Не знаю. Меня никто не очаровывал.

Он снова усмехнулся и, прикрыв глаза, начал с блаженством пить кофе. Любопытненько. Итак, Боэсхий соврал, когда рассказывал, что его брата сожгли полвека назад? Или у него не один брат? Гм. Мне вспомнилась экскурсия графа Андруша. «Её единственный сын Цесарио… пал смертью храбрых на поле битвы». Или это какой-то другой Цесарио? И почему вдруг единственный?

— Что вам от меня надо?

Вопрос прозвучал грубо, но после того, что произошло в вестибюле замка прошлой ночью, быть вежливой с братом Боэсхия я не собиралась.

— Вы злитесь на меня, — заметил тот. — И напрасно. Кстати, я нашёл про вас информацию в сети: Аглая Найдёновна Тририх, супруга дэрра Гарравардуса Патрикеевича Тририха, верно?

Я вспомнила, как Боэсхий меня представил, и разозлилась ещё сильнее. Зачем надо было называть подлинное имя девушки, которая находится в бегах? Ладно ещё проговориться призраку, который к следующей ночи всё забудет, но вот только приведением Цесарио, очевидно, не был. И у него, в отличие от Лайси, утро было.

— И?

— О, не сверкайте, пожалуйста, на меня вашими прекрасными глазоньками. Я не собираюсь вмешиваться в ваши личные дела с мужем-драконом. Мне удалось обнаружить другую, более интересную информацию о вас. Для меня, конечно. «А в пятак?» это же ваше агентство?

— Ну?

Не сказать чтобы меня порадовало его открытие.

— Вы — метаморф! — жизнерадостно продолжил Цесарио и слизнул сливки. — Вам доводилось становиться мужчиной?

— Ну.

— Забавное, должно быть, ощущение. И усы над губой… колючие.

Я сумрачно посмотрела на него.

— Если вы пришли, чтобы дружески поболтать, то мы с вами не друзья. Будьте любезны, пересядьте за другой столик раньше, чем я упомянула что-то про хрен.

Цесарио наклонился ко мне, его голубые глаза потемнели. В буквальном смысле, то есть, не зрачок расширился, а радужка изменила цвет. Взял мои руки в свои ладони и шепнул:

— Вы на меня сердитесь? Что я помешал вашему rendez-vous amoureux? Напрасно. Понимаю ваше негодование, но, Аглая Найдёновна, рассудите сами: Боэсхий вас не любит. Да, братишка опьянел от человеческой крови, а в этом состоянии вампир не просто становится живым, он превращается в курсанта, жаждущего сразу и всего во всех позах после длительного воздержания. Но это не изменит главного: мой брат влюблён в Лайси, только в неё. Вы для него — всего лишь мимолётное любовное приключение, кратковременная связь и… простите, удовлетворение внезапной похоти. Но в сердце…

— Да похер мне на его сердце, — рявкнула я, тоже наклонившись к собеседнику и чуть оскалив волчьи клыки. — Мне, может, тоже нужно мимолётное любовное приключение и удовлетворение внезапной похоти. А вы взяли и всё испортили. И мне, и ему.

Сказать, что мне удалось озадачить юного фон Быборга — ничего не сказать. Он аж отшатнулся и в немом изумлении уставился на меня.

— Мы планировали секс и ничего больше, — холодно бросила я, криво усмехнувшись.

А потом встала, забросила сумку на плечо.

— И откуда вы такие мумии взялись? — заметила презрительно. — Из восемнадцатого века, не иначе. В наше время, к вашему сведению, уже установлено, что потребность в сексе имеет не только мужской, но и женский пол. Удовлетворение естественных потребностей. Так что не ждите от меня слов благодарности за разрушенные планы на вечер.

Отвернулась и вышла из кафе. Уже вовсю хлестал дождь, а зонтик я, как это часто случается с психербуржцами, не взяла. Про нас говорят, что мы в любую погоду, даже зной, и в любое время года выходим с зонтом. Но это не так, а вернее, не всегда так: в любую, кроме дождливой. Тучи словно специально караулят, когда мы окажемся безоружными перед ними.

Я запрокинула лицо.

Ну… тёплый, летний дождь — это не дождь. Небо вдруг исчезло — надо мной распахнулся голубой купол клеёнчатой ткани.

— Вы позволите? — мягким голосом уточнил Цесарио.

— Вы словно задались целью мне всё обламывать. Ночью секс с вашим братом. Теперь вот — дождь. Птиц-обломинго, вот вы кто, — раздражённо выдохнула я.

Как раз загорелся красный, и я пошла на другую сторону улицы. Цесарио догнал, упорно держа зонтик надо мной.

— Боэсхий рассказал мне про ваш договор. Хотите, я помогу вам его выполнить?

— Не хочу.

Младший брат немоего вампира был хорош собой, атлетично сложен, куда как гармоничнее, чем Бося, но отчего-то ничего даже слабо не торкало при взгляде на него. Красивая кукла — не больше. Интересно, почему так? Вот Гарр тоже по-мужски очень даже ничего. Какое там ничего! Гарр шикарен, будем честны. Не будь он драконом, стал бы киноартистом, и тысячи поклонниц бегали бы за ним толпой, мечтая разодрать на части, чтоб каждой хоть по кусочку досталось. Даже те, кто не любит рыжих. Но меня почему-то мурчало от неестественно высокого и худющего Боси, а не от моего шикарного Гарра.

Я спохватилась, что совсем не слышу, о чём мне вот уже минут десять толкует Цесарио. Обернулась к нему.

— Послушайте, — выдохнула резко, — у меня мало времени. По сути, остались только сутки и один день. Но я всё равно обойдусь без вашей помощи. Агентство услуг метаморфа «А в пятак» пока не заинтересовано в пополнении штатов. Всего доброго.

Он перехватил меня за руку:

— Аглая Найдёновна… Глаша, я же могу вас так называть? Хотите, я расскажу, кто убил Бусинку?

— Убил?

Признаться, я надеялась, что котёнок всё же жив… Может, подобрал кто-то…

— Да. Я даже объясню вам зачем и для чего. Хотите?

— А что взамен?

— Ничего, — он снова премило улыбнулся. — Пусть это станет маленьким подарком от меня в качестве искупления моей вины…

Я подняла брови и выразительно глянула на него.

— Частичного искупления моей вины.

— Ладно. Слушаю.

— Это сделали Руслан и его компания, — заторопился Цесарио.

— Чушь какая-то. Зачем им убивать котёнка?

Мимо нас шли люди, торопились вернуться домой. Дождь шлёпал по лужам, заглядывал в чужие окна, бормотал, будто сумасшедший бездомный.

— Сыну графа Андруша давно не нравится увлечение отца развалинами. Граф хотел найти вампира, а сынок решил напакостить — натравить старую ведьму, чтобы та его убила.

— И Русик поверил, что ведьма сможет справиться с вампиром?

— Кто бы кого ни убил, ведьма вампира, или вампир ведьму, в любом случае — скандал, замок был бы признан опасным и его снесли бы.

— То есть… победил бы господин Обносский?

— Ага.

Я задумалась. Цесарио осторожно взял меня под ручку.

Положим, положим, но… Вряд ли дело лишь в том, что Русику не нравится увлечение отца… Можно ли допустить, что тут как-то основательно замешан господин Обносский? Ведь если замок будет признан угрозой для жизни и его снесут… кто от этого выиграет? Мог ли фабрикант нанять или как-то иначе завлечь сынка графа в свою интригу против сохранения исторического памятника? Но как? Подкупить? Мажора-то? Гм.

— А ты откуда знаешь всё это? — покосилась на него с подозрением.

И, кстати, про Бусинку тоже. Как-то ты подозрительно в курсе всего, милый. Он непринуждённо рассмеялся:

— У призраков есть свои преимущества.

Остановившись, я прямо взглянула на него:

— Кстати, насчёт призраков. Ты ведь погиб смертью храбрых в каком-то там бою, верно? Это первый вопрос. Второй: каким образом ты жив? Стал вампиром? И третий: граф Андруш на экскурсии рассказывал, что ты — единственный сын своей матери, однако мы с тобой знаем, чо есть ещё и старший брат — Боэсхий. Это как? Почему о нём никто ничего не знает, кроме смутных слухов в стиле «рассказывают, что одного из фон Быборгов отвергла невеста и…»? Раз уж ты жаждешь сотрудничества, рассказывай всё и по порядку.

И он рассказал.

Триста лет назад, во время правления Великой императрицы, вспыхнул народный бунт под предводительством Льяна Страшного. Гнев был направлен против вампиров: людям не нравилось, что те бесконечно высасывают у них кровь. Вместо того чтобы послушать глас народа или провести там… ну, голосование, например, императрица бросила на подавление бунта своего лучшего полководца — графа Сурового. Цесарио фон Быборг во всём этом участвовал, конечно, и даже получил орден и заслужил внеочередную побывку, но…

На пути к дому его подстерегли побеждённые, напали и забили насмерть оглоблями.

Умирающего Цесарио слуги принесли в дом. Лайси, рыдая над телом возлюбленного, грозилась покончить с собой, и старший брат, Боэсхий обратился к своему французскому гувернёру, и, по совместительству, вампиру за помощью. Когда старший фон Быборг стал вурдалаком, он обратил младшего брата, сохранив тем самым ему жизнь.

Позднее, уже после казни Льяна, Великая драконица провела конференцию 1768 года, на которой, во избежание повтора бунта черни, было принято общевампирское решение отказаться от употребления крови, а великий хирург Тёмкин нашёл вариант решения проблемы: кровососам удаляли глазные клыки, и эта операция превращала их в обычных людей.

— Так просто? — удивилась я. — То есть, если тебе выдрать клыки…

Цесарио отпрянул, зашипел и оскалился.

Оказалось всё не так легко: спасти удалось лишь десятую часть вампиров, иначе говоря — недавно обращённых. Чем дольше подопытный нежи́л, тем травматичнее происходила операция. Так погибло большинство кровососов, а те, кто побоялся экспериментировать на своём бессмертии, попрятались в глухих местах.

— Именно тогда и был принят закон о том, что мёртвые не могут владеть имуществом, — любезно разъяснил Цесарио.

Ну и братишки фон Быборги, внезапно оказавшиеся в западне новых законов, запустили временно́й повтор и попросту исчезли, чуть подправив исторические документы: сожгли те из них, где упоминалось имя Боэсхия, от Цесарио оставили ошибочную «похоронку», и таким способом выскользнули из-под угрозы лишения клыков и вампирской сущности, став мёртвыми и по документам. Днём они отсыпались в гробах, а по ночам устрашали новых владельцев, которые утром сбега́ли со всевозможной поспешностью и отказывались от злополучного имущества…

— Вдвоём?

— Отчего ж? Всей семьёй.

— Так, ладно. С этим разобрались. Но тебя полвека назад сожгли. Разве нет?

Цесарио улыбнулся. В свете зажёгшихся уличных фонарей блеснули его точёные клыки.

— Это было неприятно. Я очень обиделся и отправился в путешествие, не желая видеть ни местных людишек, ни красоты родных мест. Впрочем, я всегда любил путешествовать, а тут ещё и обрыдло всё после сожжения.

— Понятно.

То есть, огонь против вампиров не работает. Запишем.

— А что с Лайси?

— Мы не успели её спасти, — печально признался Цесарио. — Ей показалось, что я умер, и она сбросилась с башни. Лайси всегда была чересчур поспешна в своих решениях и их исполнении.

— Ну а тогда нахрена ты постоянно напоминаешь брату о невесте, умершей триста лет назад? Потешиться муками его совести или что?

«Метаморфнуться в волка и цапнуть его наглое, самоуверенное лицо. Вот было бы здорово!» — подумала я. Но Цесарио лишь грустно покачал головой:

— Понимаешь, Глашенька, любой договор с вампиром нерасторжим. В том числе и помолвка. Пока Боэсхий верен Лайси, пока он любит её, есть шанс оживить несчастную. Так сказал учитель…

— … который повесился на боярышнике? — ехидно уточнила я.

Красавчик-вампир удивился.

— Вы и это знаете? Боэсхий рассказал? Ну да, именно он.

Я хмыкнула.

— А ты не хочешь сам оживить красотку? Это ж в тебя она влюблена беззаветно, при чём тут Бося-то, я не понимаю? Почему он должен приносить себя в жертву ради девицы, которая его не любит?

— Как ты его назвала? Бося?

Цесарио расхохотался. Его смех мне решительно не понравился: высокий, тонкий. Но мне нужен был ответ, поэтому я потерпела.

— Потому, милая Глашенька, — отсмеявшись, ответил младший брат серьёзно, — что помолвлена Лайси была не со мной. Только жених может её вернуть. Таковы правила.

— И каким образом?

Он тонко улыбнулся:

— Простите меня, но мы не посвящаем посторонних в тайны вампиров. Так что, есть у нас шанс на сотрудничество? Я помогу вам всем, чем смогу, чтобы вы смогли выполнить контракт…

— А вам это зачем?

Цесарио наклонился к моему уху и прошептал низко и горячо:

— Вы мне нравитесь. Вы такая… необычная. Яркая. Дерзкая. Будь я на месте… Боси то, выбирая между Лайси и вами, я бы выбрал вас.

— Я подумаю, — хмыкнула я. — А сейчас прошу меня простить, но мне хочется побыть одной.

Вампир стёр пальцем капельку дождя с моей щеки:

— Поверьте, он не стоит ни одной вашей слезинки!

— Я не люблю, когда моего лица касаются руки, в стерильной чистоте которых я не уверена, — бросила я холодное и сквозь зубы.

Отвернулась и вышла в дождь.

Всё стало как-то и понятнее, и не понятнее в то же самое время. Во-первых, почему Бося врал? Ну, насчёт того, что его брат умер? А во-вторых… Вот нафига⁈ Что за долбанное благородство, рыцарство прилизанное⁈ Триста лет, триста лет хранить верность бабе, которая выбрала другого, чтобы её воскресить. А зачем? Что бы она сказала «мерси» и поскакала к другому?

Самопожертвование вообще глупо. Жизнь одна, зачем её отдавать кому-то?

Я добрела до кладбища, зашла в склеп Фунахрия, прислонилась лбом к холодному камню. И вдруг подумала: а если бы не Лайси? Если бы умерла я, и Бося…

… триста лет помнил меня и любил. Триста лет тосковал бы по мне, играя во дворе на флейте и раз за разом воскрешая тот самый день…

— Это другое, — прошептала угрюмо. — Лайси его не любила.

А я?

— Глупости, Глаша, — я встряхнула головой, мазнув себя мокрыми холодными прядями волос по лицу. — Какая любовь? Любви не существует, а если и существует, то лет через пятьсот хорошего, качественного брака. Но тогда она уже называется привычкой.

И метаморфнулась в кошку. Во-первых, потому, что кошки о подобных глупостях не думают, а во-вторых…

Я выбралась из одежды, побежала по тропинке между надгробиями, вскарабкалась на кирпичную стену кладбища, спрыгнула в мокрую высокую траву и помчалась вприпрыжку по берегу реки, потряхивая лапами. Ух, дождь… Брр!

В крохотной кухоньке всё было тихо. Прокравшись по доскам пола и старательно избегая лунной трапеции, я внезапно оказалась в спаленьке, где на высокой кровати с металлическими шишечками и несколькими перинами, сложенными друг на друга, мирно почивала госпожа Туктукберг, гроза вампирьего клана фон Быборгов. Запрыгнула на лоскутное одеяло. Неудачно, чуть не сорвалась, вцепилась коготками, перехватилась, вскарабкалась и села прямо на грудь спящей старушки. Передёрнула намокшую шкуру.

Спящая госпожа Туктукберг выглядела очень уютно. Я подползла на передних лапах и куснула её в нос. Старушка чихнула и открыла глаза.

— Бусинка? — прошептала потрясённо. — Ты… ты жива…

Потянула руку ко мне, сонно моргая. Я отпрыгнула:

— Не касайся меня, — мурлыкнула тоненько. — Это — моя душа, я умерла. Если ты прикоснёшься, я снова умру.

Старушка отдёрнула задрожавшие пальцы. Глаза её сделались большими-большими.

— К-кто тебя убил? — прошипела она и принялась шарить рукой по прикроватной тумбочке, где сверкали стёклами очки.

— Никто, — мякнула я, насколько могла печальнее. — Я прыгала по склепам и сломала себе шею, я ведь ещё совсем маленькая и глупая была. Но сейчас всё хорошо: я снова стану котёнком и приду к тебе, только в ином облике. Не плачь по мне, а то у меня шёрстка от твоих слёз мокнет.

— Ты вернёшься? — жалобно переспросила Туктукберг.

Надо же! А я всегда считала, что кошки жалеть не умеют, и их сердце свободно от боли сострадания!

— Да. Скоро. Только помни, я буду совсем иначе выглядеть. Не плачь, моя милая-милая матушка! Мы скоро будем вместе. А сейчас закрывай глазки и спи.

Она послушно убрала руку под одеяло и зажмурилась, я соскочила с кровати, запрыгнула в форточку и сиганула наружу.

— Ну и зачем ты врала? — насмешливо уточнил наглый рыжий кот, валявшийся на толстой ветке старой черешни, упирающейся в окно.

Я его вспомнила: он съел мой бутерброд и оставил кучу шерсти на моей футболке, когда я приходила сюда в прошлый раз.

— Не хочу, чтобы с вашей хозяйкой случилось что-то плохое, — промяукала в ответ.

И побежала обратно в замок. Рыжик спрыгнул и последовал за мной, перепрыгивая через лужи длинными скачками.

— Хорошая идея, — промурчал одобрительно. — Но ты обещала, что Бусинка вернётся…

— Ну… Теперь госпожа Туктукберг любого брошенного котёнка примет за свою Бусинку. И всем хорошо.

— Но это ложь.

— Ой, не начинай.

Перебежав по скользкому мостику над речкой, я запрыгнула на кирпичную стену кладбища и пошла по намокшим, широким кирпичам. Рыжик последовал за мной.

— Знаешь, а ты пр-рава, — признался он протяжно. — Мне и самому неловко, когда матушка плачет… Пр-редлага-аюу пр-рямо сейчас сделать ей новую Бусинку. Мр-р.

— Это с тобой, что ли? — саркастично оглянулась я и дёрнула ушком.

— Я в этом деле хор-рош, — без ложной скромности признался кот.

А почему бы и нет? Он и правда был хорош: поджарый, сильный и такой… харизматичный… Отличная генетика для будущих котят!

Мы спрыгнули со стены внутрь, и Рыжик, вздёрнув хвост, пометил кирпичи, доказывая мне, что здоров, силён и способен к размножению. Я оценила. Призывно мяукнула и мотнула хвостом. Села на каменистую тропинку, облизывая лапку и чутко приглядываясь к действиям моего ухажёра. Мне вдруг захотелось котят. Срочно. Как минимум четверых. А лучше сразу шесть. Шесть — идеальное число. И моросящий дождик не был помехой.

Рыжик покогтил кирпичную стену, демонстрируя прекрасно сложенное, гибкое тело. И вдруг вздыбил шерсть, попятился, рыжей молнией перемахнул через стену и был таков. А надо мной раздалось знакомое:

— Аглая Найдёновна?

Я с досадой оглянулась на кожаного. Этот-то что здесь забыл?

— Вы снова без одежды? — поинтересовался Боэсхий.

— Так-то у меня шерсть, — мурлыкнула я.

Он присел на корточки и протянул руку. Это была твёрдая и узкая конечность, о которую так кайфовенько чесаться! Все мои вибриссы заныли от желания, и я, не выдержав, потёрла о человеческую кисть и щёчки, и макушечку, правое ушко, затем левое, запрыгнула на колени. Вампир почесал мне спинку перед хвостом, я заурчала от блаженства и принялась когтить чёрные штаны.

Да, да, ещё! И вот тут — тоже… А ещё вот здесь… Что хорошо в людях, так это — их пальцы…

Я упала на спину, подставляя животик, а потом обхватила руку всеми четырьмя лапами и принялась вылизывать, пока другая рука продолжала чесать мою шейку.

О да-а-а!

— Аглая Найдёновна, — заметил вампир, — у вас проэструс. Это опасно в вашем положении. Лучше бы вам сейчас вернуться в человеческий облик.

Глупости какие! Я мурлыкнула, заёрзала спиной по его коленям, перекатываясь с бочка на бочок, а потом вцепилась клыками в запястье и от восторга принялась драть руку задними лапами.

— Глаша, — позвал меня Боэсхий.

Я снова расслабилась и принялась вылизывать его пальцы. Душу затапливала любовная нежность. Его пальцы были такими вкусными! Как куриные косточки… И я, конечно, не удержалась — ласково укусила. Решено: будем жить с ним в замке вдвоём, днём — отсыпаться в гробу, а по ночам ловить мышей. Если не это, то что тогда счастье?

Внезапно Бося нагнулся ко мне и поцеловал в мордочку, аккурат в носик. Я, закрыв глаза, ответила, обвила его шею руками. Крупные металлические пуговицы царапнули торчащие соски. Язык коснулся его клыка и… я размахнулась и влепила нахалу затрещину. Вскочила:

— Какого лысого гоблина, фон Быборг⁈ Вы бы сначала определились чего хотите, а потом уже пользовались обстоятельствами!

Он потёр щёку, поднялся, привычным движением сбросил с себя камзол и протянул мне.

— Если бы вы спарились с котом и забеременели, потом не смогли бы вернуть себе облик человека, — пояснил ровным голосом, с трудом переводя взгляд от моей груди на лицо. — Эструс — самое опасное время для оборотней. Неужели вам раньше никто этого не объяснял?

— Эструс? — не поняла я.

Забрала камзол, завернулась в него, как в вечернее платье, связав рукавами над грудью и оставив плечи обнажёнными. Боэсхий терпеливо вздохнул:

— Иными словами — течка, период овуляции, когда…

— Достаточно. Что такое течка, я знаю, — буркнула я, краснея.

— У вас ещё не она, только проэструс, но скоро…

— Я. Поняла. — прошипела я.

Конечно, меня никто этому не учил! Оборотням — да, оборотням в приюте рассказывали разные нюансы, но что и как происходит у метаморфов преподаватели и сами не знали. Конечно, я следила за своим циклом и знала, что через два дня у меня должны начаться месячные, но даже не подозревала, что они как-то влияют на оборот! Однако вампир совершенно точно не лжёт, это понятно хотя бы по тому, что никогда раньше в облике зверя я не испытывала полового влечения к самцу своего вида. Никогда раньше не теряла человеческого разума и восприятия мира…

Я покосилась на пальцы вампира и почувствовала, что щёки зажглись, словно фонари над кварталом любви. Он чесал меня над хвостом! И пузико… А я подставляла ему все свои эрогенные местечки и вылизывала пальцы… Ох. И это после того, как меня совершенно недвусмысленно отвергли!

— Аглая Найдёновна, — Боэсхий словно не заметил моего смущения (я смущаюсь⁈ я⁈) — к моему сожалению, вынужден признать свою ошибку. Вы и правда слишком юны и неопытны для порученной вам работы, и ваша неграмотность в основах оборотничества — тому подтверждение. Я всё ещё предлагаю разойтись полюбовно.

Дурацкое слово «полюбовно». Вроде бы речь о любви, а смысл — совершенно противоположен.

— В некоторых вещах я действительно некомпетентна, Боэсхий Назгулович, — холодно отозвалась я и переступила с ноги на ногу, — и, как вы верно заметили, неопытна, но кое-какие вещи я вполне понимаю. Например, вот такие слова в договоре: «он нерасторжим и не подлежит изменению» — обычно означают, что он нерасторжим и не подлежит изменению.

Лицо вампира закаменело.

А вот то-то милый! Да, утром, под влиянием эмоций, я растерялась. От неожиданности. Но я — Глаша, а Глаша без мыла пролезет туда, куда другие и с мылом не пролезут, и уж точно не позволит прокатить с оплатой!

— Так что даже вопрос о сроках остаётся открытым, — насмешливо заметила я. — Вы не имеете права ограничивать меня…

— Не имел, — прохладно согласился он. — Но вы согласились и приняли изменения сроков, а, значит, это изменение вступило в силу.

— Потому что вы меня подловили!

Я шагнула к нему, невольно привстала на цыпочки, чтобы казаться выше и убедительнее. Бося даже не пошевелился.

— Но больше этого не случится, запомните! Да, я понимаю, что условия сделки для вас не выгодны, вы пересчитали и передумали, но…

— Не выгодны? — переспросил он.

— Ой, не делайте вид, что не понимаете: на одного «Единорога» десяток таких замков купить можно, — фыркнула я. — Но договор есть договор. Я выполню условия сделки, а вы отдадите мне заслуженное вознаграждение.

Его глаза были совсем близко, сверкали, точно антрацит. И белое лицо, и алые губы… так близко, что их так и тянуло коснуться губами… Голова закружилась, и мне пришлось схватиться за плечи кровососа, чтобы не упасть. И встать на пятки, наколовшись на какой-то камушек.

— Как скажете, — процедил вампирюга. — Вот только вы не справитесь с заданием за отведённое время. А, подтвердив срок, вы изменили пункт о неограниченном времени. И тогда вы не получите ничего. Поэтому ещё раз взываю к вашему трезвомыслию и напоминаю: если вы добровольно…

— Не справлюсь⁈

Я буквально взорвалась, ударила его в грудь ладонями. Даже глаз задёргался от ярости.

— Не справлюсь, да⁈ Ах ты сноб трёхсотлетний! Какая-то там жалкая малявка двадцати трёх лет, конечно, не справится! Куда ей! Ты потому и нанял меня, да? Позлорадствовать, Ваше Комарейшейство? А вот, не получится. Через два дня я уеду отсюда на собственном «Единороге», вот так вот! Вот увидите. Потому что двое из трёх пунктов уже выполнены. Граф Андруш с сыном уже уехали, а в Арусреестре лежит письменный отказ Сиятельства от претензий на замок — я проверила. И госпожа Туктукберг больше не станет вам мстить за Бусинку. А уж с одним господином Обносским я как-нибудь за это время да справлюсь.

Резко отвернувшись от него, я зашагала к склепу, в котором осталась моя одежда, но главное — обувь.

— И как вы этого добились? — потрясённо уточнил вампир.

Догнал, подхватил на руки.

— Отпустите, — прошипела я.

Эх, жаль, что я уже не кошка! Так бы и разодрала ему всю физиономию.

— Здесь много стёкол и камней, а вы босы. Позвольте, я вас донесу.

Само благородство! Нет, вы только посмотрите! И не скажешь с виду, что сей доблестный Ахвенго собрался отобрать у бедной девушки честно заработанного ею «Единорога»!

— Туда, — ткнула я пальцем в нужном направлении.

Ну хочет, пусть несёт.

— И всё же, расскажите, как вы добились таких потрясающих результатов и так быстро, — попросил он, послушно двинувшись мимо надгробий со мной на руках.

— У вас свои вапирячьи секреты, а у нас, человечков — свои, — упрямо не согласилась я.

— Глаша, вам же самой хочется похвастаться. Расскажите.

Ах ты ж! Я удивлённо заглянула в его лицо. Он же вроде вовсе ничего не соображает в женской психологии? Откуда вдруг такая проницательность? А похвастаться мне и правда хотелось. Я отвернулась и процедила снисходительно:

— Госпоже Туктукберг явилась Бусинка и сообщила, что умерла без вашей помощи и скоро переродится заново.

Бося хмыкнул, оценив мой ход.

— А граф Андруш? Признаться, я считал его самым сложным из претендентов на замок. Фанатики всегда меня пугали. Что вы сделали с ним?

— Ничего особенного. Обычный шантаж.

Мне хотелось коснуться его волос, жёстких (я уже это знала) и гладких. Кто там говорил «я таю»? Не помню. Вроде какая-то безумная женщина, выбравшая вместо жизни любовь, о которой даже не знала ничего. Чистое бабье любопытство. Никогда не понимала её. А вот сейчас…

«Единорог», — напомнила само́й себе мрачно.

У меня есть цель, и я её добьюсь. Клянусь всем… всеми лютиками, как говорит Хойр.

В склепе вампир спустил меня с рук и вежливо отвернулся. Я быстро оделась, натянула на ноги кроссовки. Ну наконец-то! Кошачья жизнь хороша, конечно, но вот босыми лапками по лужам и камушкам…

— А сейчас — доброй ночи. Завтра утром мы съедем. Уверена: здесь непременно есть гостиница, и в ней, может быть, даже кровати не исчезают днём.

— Глаша…

Он обернулся, шагнул ко мне, прижал к себе, положив ладонь на мой затылок, ткнулся носом в волосы.

— Пожалуйста, — прошептал хрипло, — не будь ты такой упёртой…

Я зашипела и отпрянула.

— Вот только не надо мной манипулировать! Вот эта вот хрипотца в голосе, обнимашки… Да у тебя соблазнялка не отросла, чтобы меня соблазнять!

Алые губы дёрнулись от гнева, гнев вспыхнул алым пламенем в глазах.

— Не выросла? — возмутился Бося, наклонился и поцеловал меня.

Надо было бы снова врезать ему. Показать своё «фе», так сказать… Но я лишь потянулась к его губам, чтобы продлить поцелуй, чересчур горячий для вампира. В конце концов, сказать «фе» никогда не поздно…

— Глаша, — прошептал Боэсхий, оторвавшись от моих губ.

Я приложила палец к его рту:

— Не порти момент.

Закрыла глаза и ткнулась лбом в его подбородок, чуть колючий от щетины, отросшей за день.

— Ты всё равно не переубедишь меня, фон Быборг, — прошептала, не в силах сдержать нежность. — Даже не пытайся. Я справлюсь с Обносским, выполню все три пункта нашего контракта и отберу у тебя тачку. А ты продолжишь хранить верность своей Лайси и утешаться собственным благородством. Но, знаешь, это выбор каждого: живому — живые, а мертвецам — мертвецы.

Отвернулась и решительно зашагала прочь. Потому что поцелуи — поцелуями, а контракт — контрактом. Вот завершим наши рабочие отношения, и тогда можно будет подумать о личных. А я никогда не отступаю и не сдаюсь. И я же вижу: его ко мне тянет. Ко мне, а не к покойнице. Не вчера на свет родилась. Так что выбор фон Быборга ещё не сделан.

Юльси с сыном расположилась в соседней комнате и уже, очевидно, спали, а в моей сидела и плакала Пася, Хойр её утешал.

— Мужики — все сволочи, — изрекла девочка вековечную женскую мудрость. — Я папе говорю: я сейчас быстренько обед сделаю, а он: «да я уже сделал макарошки с котлетками, как ты любишь». А он же готовить не умеет, понимаешь? Меня так все эти издёвки достали, просто ужас как! Почему они все надо мной издеваются⁈

Хойр погладил девочку по волосам. Она всхлипнула:

— Ну и я в сердцах ему высказала: говорю, пап, хоть ты-то надо мной не издевайся, а? Я и так на нервах. А он вдруг побледнел весь, затрясся, вытаращился на меня и говорит: «Не котлетки, нет? Надо было курочку в духовке?». Ты понимаешь⁈

Я замерла в дверях.

— Он серьёзно? — насупившись, уточнил Хойр. — Почему сразу, курочку-то? Можно было и борщ сварить… Борщ вкуснее. И полезнее. Особенно с петрушкой.

— Меня и тряхнуло. Достало всё. Я даже закричала: «ты меня достал! Прекрати сейчас же!».

— А он?

— «Прости, — говорит, — доченька. Мне на работу пора. Я вечером курочку сделаю». И — бежать.

Хойр беспомощно оглянулся на меня. Пася никого не замечала.

— Ты обиделась, что он обещал котлетки, ты приходишь на кухню, а их нет, да? — предположил мальчик.

И к его ужасу, Пася разревелась всерьёз:

— Не-е-ет! Он правда сварил макароны и пожарил котлеты…

— Но невкусно? — с отчаянием в голосе предпринял Хойр ещё одну попытку угадать.

— Вку-у-усно. Но за что было надо мной так издеваться-то⁈ Я ждала его весь день, чтобы всё высказать, потому что даже моему терпению есть предел, а он прислал сообщеньку, что на ночь на работе останется… На работе, понимаешь⁈

— Ну да. А тебе грустно и одиноко и…

— Не-е-ет! — Пася ткнулась в плечо мальчика и вся затряслась от рыданий. — Он никогда не работал, понимаешь⁈ Никогда. Я… я не знаю, что думать. Что он замыслил? Мужики все сволочи!

Хойр сидел с видом человека, ударенного пыльным мешком. Зажмурился, неловко погладил русые волосы Паси растопыренной пятернёй.

— Не плачь, — попросил тихо. — Вот вырасту и женюсь на тебе. Честно.

Она обняла его и расплакалась уже с облегчением. Эльфоорчёнок беспомощно оглянулся на меня. Я подняла палец вверх и кивнула. Хороший мужик из мальчика вырастет. Умение утешить женщину — редкое качество. Прошла и рухнула на свой матрас. Потянула носом.

Чем это таким подозрительно сладким пахнет?

Поднялась и…

— Хойр, Пася, что это⁈

Дети с недоумением оглянулись на меня.

— Тётя Глаша? — хлюпнула носом Пася. — Вы уже вернулись?

— Да, да. А вот это вы откуда взяли⁈

Пася посмотрела на подоконник, потом на меня. Пожала плечами:

— Тётя Юльси нашла. Во внутреннем дворе, но они все чертополохом и лопухом заросли. Она сказала, что грех такой красоте пропадать, ну и срезала самые красивые.

— И весь день в саду возилась, — буркнул Хойр. — И нас заставила пропалывать эти дурацкие клумбы. Вот, смотрите — я порезался. И мозоли вскочили. А у меня скрипка, мне нельзя мозоли.

Он протянул ко мне ладошки, но я никак не могла отвести глаз от букета роз в банке на подоконнике. Бархатных, цвета старого красного вина. Пьянящих голову своим ароматом…

Ну всё. Приплыли.

— Ваше Сиятельство, вы же вернётесь?

Граф Андруш с раздражением покосился на поклонницу. Уже и поезд пыхтел на станции, и вещи занесли в вагон, выкупленный для графа целиком, а Руслана всё не было видно. Где этот…

— Вы ведь не можете оставить нас насовсем, правда? — жалобно зудела преподавательница гимназии.

Как там её… Асира… Асира…

— К сожалению, меня ждут неисследованные просторы Пирамидии, — с долженствующим прискорбием ответил Андруш, взглядом продолжая рыскать по переполненному перрону.

— Ах, но как же так⁈ — взрыднула Асира Бикентьевна.

Она вытащила из кармана платочек, вытерла слёзы, высморкалась и, жалко мигая, уставилась на кумира:

— А как же любовь к отеческим гробам? — спросила уныло.

— Я — гражданин мира, — возразил Андруш.

И вдруг вспомнил: та девка… Она же училась в классе этой мымры?

— Но знаете, прежде чем отправиться в страну далечу, я бы хотел помочь одной девочке… Такая, из бедной семьи. У неё ещё отец — алкоголик… Она в одном классе с моим неслухом учится.

— Пася? — сразу догадалась эльфийка.

— Да-да. Сын хвалил её, говорил, что девочка борется с жизненными обстоятельствами, хорошо учится и хорошо себя ведёт…

— Пася — самая прилежная из моих учениц. Правда, по истории культуры у неё всё не очень хорошо, и золотой диплом Пасе не светит, но я не могу её осуждать: девочка учится и работает, поэтому постоянно отсыпается на первом уроке. А история культуры как раз идёт первой…

Граф Андруш добродушно улыбнулся, и наконец заметил среди голов пассажиров русый хохолок сына. Надо было торопиться. Руслану вовсе не обязательно было слышать, что…

— Да-да. Будет обидно, если юное дарование не получит шанса пробиться в жизни. Так вот, мною принято решение оплатить её обучение в колледже…

— Это та-а-ак благородно! — учительница снова разрыдалась.

Протёрла слёзы с прекрасных зелёных глаз, высморкалась. Граф мельком заметил, что узор на платке у преподавательницы был странный, больше похож на чертёж какого-то сооружения, но думать об этом было недосуг. Да и какая разница, что там нарисовано на носовом платке женщины, которую Андруш никогда больше не увидит?

— Асира Бикентьевна, второй гудок. Я, к сожалению, не отдал необходимых распоряжений… спешка, понимаете… Всё так неожиданно… Могу ли я прислать к вам человечка, а вы ему скажете, где Пасенька живёт и кто её родители?

Эльфийка изумлённо захлопала глазами:

— А ваш сын не говорил разве, что вы с Пасей — соседи?

Андруш вспомнил соседа-алкоголика. Граф никогда не обращал внимания на сброд вокруг, а оказывается смазливая бомба, заложенная неведомой рукой под его благосостояние, всё это время жила у него под боком!

— Здравствуйте, Асира Бикентьевна, — из людского потока вынырнул Руслан, прячущий фингал за темнотой очков. — Привет, пап.

— Иди на место, — процедил Андруш, не глядя на провинившегося сына.

Тот мрачно запрыгнул в вагон.

— Так что скажете? Приютите неместного юриста? Я очень-очень рассчитываю на ваше гостеприимство, — пробасил граф, заглядывая в глаза, сияющие любовью.

Осторожно снял золотистую волосинку с румяных губ. И как она туда попала? Асира Бикентьевна любила носить волосы гладко зачёсанными в тугой хвост, от этого казалось, что её волосы приклеены к черепу намертво. Эльфийка моргнула.

— О, ради вас я… я… на всё готова, — почти простонала в исступлении преданности.

Андруш окинул женственные очертания её фигуры и вдруг подумал: эх, ещё бы одну ночь… Но этой самой ночи у него как раз и не было.

— Сердечно вам благодарен. Я пришлю вам открытку из Немфиса. Позвольте на прощанье вас обнять? По-дружески?

И он широко распахнул объятья. Тоненькая эльфиечка так и прильнула к его груди, сотрясаясь от сладостных вздохов. Поезд тронулся. Граф разжал объятья, кинулся за ним, запрыгнул враспахнутую дверь. Оглянулся: старенький вокзал будто закатывался куда-то вниз. Орк снял с головы цилиндр и помахал плачущей женщине, а когда та скрылась из виду, вынул звонякалку, нажал тайный номер, спрятанный под псевдонимом «очередной коллекционер древностей», и пробасил:

— Всё готово. Вас ждут на улице Энуреза, четыре. Асира Бикентьевна. Что? Нет, она считает вас юристом и согласилась приютить и помогать вам. Что? А, я пообещал оплатить её ученице Пасе колледж. Да, я предполагаю, что на заказчика можно выйти через эту Пасю. Нет, та женщина уверяла, что гимназистка не в курсе, но сами подумайте: как так случилось, что тот, кто снимал, оказался в нужном месте и в нужное время? Варианта, полагаю, только три: вышли через Пасю или через тех двух шельмецов, фотографии которых я вам уже высылал. Не думаю, что гимназистка знает обо всём, но вероятность, что за ней наблюдают или кто-то работает в её окружении… Да. Да. Что? Размер? Э-э-э… полагаю, троечка… А какая, собственно, разница, какой размер у Асиры Бикентьевны? На что это влияет?

Но ему уже не ответили: связь разъединилась. Андруш тупо уставился в звонякалку. Поезд въехал в зону «неслышимости». Пожав плечами, граф убрал аппарат в карман. Выдохнул. В конце концов, всё это неважно. Главное, чтобы Ужасный за помощь не затребовал бесценного Драфаэля, а уж остальное…

Орк-экскурсовод прошёл в своё купе, любовно поправил висящий над спальным местом фотографический портрет старинного замка, за которым и была спрятана картина великого макаранника. Теперь нужно было её как-то вывезти из Арусии и… И подождать на побережье Прекрасного моря, пока люди Ужасного разберутся с неприятной ситуацией, после чего можно будет вернуться и… Главное, чтобы поганец Обносский за это время не успел взорвать замок, в чьих подвалах, как уверяли старинные документы, сокровищ хватило бы не на одну такую вот картину.

Андруш лёг на полку, скинул с ног туфли, расправил пальцы с заскорузлыми кривыми когтями, блаженно потянулся. Уф-ф-ф… Всё же нет худа без добра: в Пирамидии не обязательно будет носить этот ужасный костюм цивилизованного существа! Одежда пирамидолога, исследователя древних пирамид, куда более свободна, легка и удобна.

Обнял подушку, почесал волосатую грудь, зевнул и уснул сном младенца.

А тем временем Асира Бикетьевна, прыгая по ступенькам перрона, вбивала в звонякалку таинственное сообщение:

«Объект А. отбыл. Просьба принять на Чухонском в-ле. Вагон № 7. В Х. прибудет человек объекта А. Считаю необходимым продолжить наблюдения здесь».

Ей ответили незамедлительно:

«Осюшки. Держите связь».

Эльфийка воровато огляделась. Где-то на горизонте, в стороне вампирского замка, полыхали молнии. Будет гроза. Провожающие и прибывшие поторопились раствориться в ночи. Свидетелей не было. Асира Бикетьевна вытащила из высокого каблучка туфельки-лодочки сигарету Черноморканала, подпалила её замаскированной под серёжку зажигалкой и с наслаждением затянулась.

— Интересно-интересно, — проворчала хриплым баритоном, — какое отношение ко всему этому делу имеет Пася?

Сплюнула, сняла туфельки и неспешно, вразвалочку направилась к дому, в котором жила, на улицу Энуреза, четыре. В очередной раз хохотнула мысленно над наивностью местных, обожающих звучные и красивые слова, чьё значение им было неведомо, и запрокинула лицо в звёздное небо, багровеющее всполохами.

Эх, хорошо вот так, без шпилек. Выбросить бы эти туфельки в мусорку! Но нельзя: каждый каблучок был заточен под нужным углом, каждая туфелька в случае необходимости могла выплюнуть наружу по три жалящих свинцом разрывных пули.

— Значит, будем следить, — пробормотала Асира Бикентьевна устало.

А хотелось — домой, на родину. Обнять мужа, ласково отшлёпать сына. Поиграть с ним в кубики… Или он уже постарше и кубики его не интересуют? Асира Бикентьевна задумалась, пытаясь вспомнить, сколько её ребёнку лет, но в памяти крутились совершенно другие цифры: высота потолков, ширина коридоров, стоимость обеда, подсмотренного в чужом чеке, ёмкость в тротиловом эквиваленте и другие важные, но неконкретно сейчас нужные ей сведения.

Ладно. Не кубики. Но надо полагать, любой мальчишка будет рад экскаватору? С управляемым ковшом и настоящими гусеницами. Особенно если и сам экскаватор — настоящий. А с остальным она как-нибудь разберётся. Всегда разбиралась и в этот раз — разберётся.

Всю ночь за окном грохотало и вспыхивало красными молниями. Гроза всё начиналась и всё никак не могла начаться. Мне казалось, что это злится Боэсхий, обнаруживший срезанные розы. И, может быть, даже и не казалось: соединяя в себе мир мёртвых и живых, вампиры получают некоторую власть над стихиями и временем. Доподлинно неизвестно точно какую, но уже тот факт, что братцы фон Быборги закольцевали в замке время…

Так, или не так, однако немой вампир не решился войти в комнаты, где спали женщины. Ну или делали вид, что спали. Я, по крайней мере, никак не могла заснуть. Не столько из-за грозы или даже срезанных роз, сколько из-за попыток разгадать местные тайны.

Цесарио солгал или нет?

Бусинку убил Руслан? Но зачем? Иных мотивов, кроме того, чтобы его папаша проиграл спор с Обносским, я не видела.

А если выигрывает Обносский, значит ли это, что заказчик — фабрикант?

Вроде логично, но что мог пообещать старый, пусть и богатый, гоблин юному и зажравшемуся мажору? Всяко не деньги.

Я ворочалась, засыпала, просыпалась и никак не могла решить эту задачу. Между тем, если я права, и если Русик действовал в интересах конкурента отца, это давало мне хоть какую-то зацепку в подступах к третьему врагу немоего вампира, а, значит, к выполнению контракта и получению «Единорога» в единоличное пользование. Но… если честно, все эти едкие слова Боэсхия привели к тому, что мне уже не столько хотелось авто премиум-премиумиального класса, сколько просто заставить уважать свой профессионализм.

Даже возмечталось было, когда получу ключ доступа к тачке, швырнуть его в лицо фон Быборгу-старшему. Но это уже совсем глупо, и эту идею я тотчас откинула.

Встала я поздно и с раскалывающейся головой.

— Аглая Найдёновна, — Юльси перехватила меня уже на территории кладбища, — я думаю, нам нужно снять номер в гостинице. Всё же ребёнку в грязных и холодных помещениях без всяческих удобств…

— Да-да, — бросила я и похлопала в ладоши, призывая «Единорога».

— Может, вы нам поможете? А ещё давайте устроим экскурсию в город. Опять же, мы здесь, вероятно, надолго, и Пася пообещала показать школу. Думаю, самое время позаботиться о переводе Никандрика. Да и мне стоит немедленно устроиться на работу…

«Единорог» не отозвался. То есть… Бося передумал мне его предоставлять? Ах ты ж гад! Мелкие палки в колёса строим, гражданин кровосос⁈

— Признаться, мне будет трудно объяснить директору причину внезапного переезда из Психербурга, — продолжала Юльси, вытерла пот со лба грязной перчаткой и с надеждой уставилась на меня. — Вы не могли бы помочь и…

Босенька, ты всерьёз надеешься, что эта ерунда меня остановит⁈ Фу, не ожидала от тебя такой мелочности!

— Да-да. Обязательно, — ответила я Юльси и решительно зашагала к выходу.

— Но куда же вы? А как же…

— Вы пока сами. Я очень-очень занята. У меня срочное дело. Дайте мне одну ночь и на вторую… тьфу, два дня. На третий день я всё сделаю что нужно.

— А чем таким срочным вы сейчас заняты? — крикнула Юльси вслед, поколебалась. — Может, я могу помочь?

— Да вот: волосы отросли. Пора подкрасить корни. На обед меня не ждите, — крикнула я. — Обедайте сами. На ужин, возможно, меня тоже не будет.

И выбежала за ворота.

Парикмахер парикмахером, но в первую очередь мне нужно было проверить: знаком ли Руслан с госпожой Туктукберг, ведь для спланирования её мести, надо было знать, что старушка ради своих котят действительно пойдёт на всё, даже на убийство вампира.

Уже на берегу меня догнал Хойр:

— Тётя Глаша, а можно я с вами?

— Ну, вообще-то — нет. А зачем? В замке тётя Юльси остаётся. И Никандрик, кстати. Он вроде твоего возраста. Поиграйте.

Эльфоорчёнок взял меня за руку липкой ладошкой:

— В том-то и дело, — заметил уныло, — что тётя Юльси и… Никандрик. Тётя Юльси снова захочет что-нибудь пропалывать, а Никандрик…

Он шумно вздохнул, отвёл глаза. Я попыталась вспомнить Юльсиного сына. Да вроде ничего: миловидный, с копной русых кудрей, небесно-голубыми глазами, длинными ресницами и малиновыми губками. Вежливый. Одет аккуратно.

— Дерётся, что ли? — сделала попытку угадать. — Обижает тебя?

— Нет.

— Тогда что не так? Слушай, не темни. У меня времени мало.

Хойр густо покраснел и выпустил мою руку.

— Просто он… он идеальный, тётя Глаша. Он занимается карате, и у него чёрный пояс. Играет на скрипке, солирует в детском императорском хоре. Умеет готовить трюфель под кальмаровым соусом. У него даже манжеты рукавов чистые и глаженные!

Я вспомнила: Никандрик действительно ходил в отутюженной рубашке с пришивными манжетами и отложным воротничком.

— Ну так и что? Тебе с ним скучно, что ли?

— Н-нет. Он хороший собеседник и просто великолепно играет в футбол, но…

Хойр запнулся. А я вдруг поняла: эффект сына маминой подруги, вот что! Встречая идеального человека, у которого всё, вот просто всё лучше, чем у нас, очень трудно отделаться от зависти и безнадёжности. Потому что тебе никогда не стать таким же. Ты обречён либо составить свиту человеку-солнце, либо свалить в тень.

— Ну хорошо, пошли.

Я быстренько переметаморфнулась в Пасю.

— Похоже, — грустно одобрил мальчик.

— Ну, тогда вперёд. Нам остался только господин Обносский, и мы в шоколаде.

На другую сторону реки, там, где темнела хижина госпожи Туктукберг, вёл странный мостик в три брёвнышка шириной. Он был так себе приделан к берегу и отчаянно раскачивался, когда по нему шли. Местами сохранились поперечные досочки, которыми кто-то пытался починить гнилые места, но в целом мостик претендовал войти в первую десятку мостов для экстремальщиков.

— А нет другого? — боязливо спросил Хойр, останавливаясь в самом начале.

Я оглянулась:

— Есть. Мостов вообще много. Есть Доровальский. Есть Меньшеухтинский. Или там Деньгизабиральный. Но всех их объединяет одно: они очень далеко отсюда. Так что ты либо прямо сейчас идёшь со мной, либо возвращаешься к Никандрику.

И пошла вперёд. Мост подо мной закачался — это на него вступил Хойр. Всё же смелый пацанёнок из него может вырасти.

Старушка мы застали копающейся в садике. Её шляпу больше не украшал боярышник, а на шее не висели чесночные бусы, а вот бубенчики на капюшоне позвякивали вполне жизнерадостно и задорно.

— Здравствуй, милая, — Туктукберг подняла очки и подслеповато всмотрелась в моё лицо. — Пася, да? Ты за пирожками?

— Не… — начала было я, оглянулась на Хойра и вздохнула: — Ничего не могу с собой сделать! Они та-а-акие вкусные! А друг мне не верит. Говорит, что вкуснее, чем в «Булкокотлете» не бывает…

Мы и глазом моргнуть не успели, как всё повторилось, как и в прошлый раз: маленькая кухонька, мгновенно поднявшееся тесто, русская печь, и — вот, пожалуйста — целая гора пирожков на фарфоровом блюде.

— Она ведьма, — шепнул Хойр мне на ухо.

— Потомственная, — закивала Туктукберг.

И принялась рассуждать о прелестях бытовой магии. А в двери кухни вошёл Рыжик и вонзил в меня укоризненно-обиженный взор. Я вспомнила про шестерых нерождённых котят и почувствовала крайнюю неловкость.

— Ну что, вкусно? — улыбнулась потомственная ведьма, вытирая руки о расшитое полотенце, которое умудрилась вышить прямо у нас на глазах, пока я переглядывалась с котом, а Хойр, нерешительно протянул руку, взял пирожок и откусил его.

— М-м-м! Вкушнатиша! — выпалил эльфоорчёнок, давясь выпечкой.

— Вот эти — с луком и яйцом, это — с печёнкой, а это… А ты чего не ешь, милая?

Я облокотилась о стол и пригорюнилась:

— Ах, моё сердце разбито! Милёнок уехал и ничего не сказал. Бросил меня, наверное. Он красивый, а я — дурнушка. Он богатый, а я — нищебродка. Девчонки говорят, что он меня бросил, что он — фазан самодовольный, и у него небось в каждом городе по девочке… Да и зачем ему нищенка…

Хойр поперхнулся и закашлял.

— Вполне симпатичная девочка, — не согласилась Туктукберг.

Глаза её блеснули любопытством. Видимо, страсть всех женить была ей присуща. Впрочем, не мной замечено, что многие женщины в определённом возрасте предпочитают любовные истории вместо хлеба.

— Да! — поддакнул Хойр и схватил пирожок с печенью.

— Вот-вот, — уныло пожаловалась я, — я только симпатичная, а он вон, смотрите, какой красавец!

И показала ей заранее скачанную фотку на звонякалке. Туктукберг наклонилась, ахнула:

— Русланчик! Да, паренёк ладный… Но нет, этот точно не изменщик!

Хойр снова поперхнулся. На этот раз пирожком с клубникой.

— Откуда вы знаете? — я выразительно хлюпнула носом.

— А они с друзьями приходят ко мне, — охотно пояснила старушка, опустилась в кресло, утонула в котиках и застучала спицами. — То дрова поколоть, то грядки с мухоморами перекопать. Настоящие мурму́ровцы! Очень хорошие ребята.

— Про смерть Бусинки вы тоже от них узнали? — невзначай полюбопытствовала я.

— Не припомню… хотя… Да-да, это мне Нило́й рассказал. Вот только ошиблись они, видать, что-то не так увидели в темноте. Не виноват вампир!

И она поведала нам о ночном явлении Бусинки. Я в ответ показала стоп-кадры с видео, на которых видны были лица двух подельников Пасиного козлика — Гитариста и Курильщика.

— Да-да, это они. Молодцы ребята! Сказали, что создали клуб опеки старости и детства. И помогают тем, кому империя даже не думает помогать! Воло… воло… быконтёры, вот. Очень отзывчивые и добрые. Все были бы такие, мы бы совсем в другой империи жили!

Нилоем был тот, которого я для себя обозвала Гитаристом, тот, который весёлый. Любопытненько.

— А это — Ферт, — ткнула пальцем Туктукберг в «Курильщика».

Вот и познакомились.

— Ну всё, — заулыбалась я, — нам пора. У меня ещё уроки. Это я так забежала, на минуточку…

Нам, конечно, тотчас собрали целый рюкзак пирожков, мы пообнимались и распрощались. Я перецеловала несколько кошек (Рыжик меня игнорировал), и мы с Хойром оказались на улице. Эльфоорчёнок оказался в оранжевой вязаной шапке с помпоном и такой же шарфе, только с двумя помпонами.

— Хотелось бы мне знать, — пробормотала я, — зачем это Руслану и компании? Ну ладно, один раз, чтобы отправить старушку в джихад на замок — да. Но постоянно помогать на грядках?

— Так ведь у неё ж там мухоморы растут, — пискнул Хойр.

— Что?

Я остановилась прямо посередине реки и посмотрела на него.

— Если мухомор сварить в слизи слизняков, а потом перегнать по трубам, то грибное вещество расщепится на мухоморин и нитроглицерин, — поспешил пояснить мой юный напарник. — А мухоморин это средство повышения… ну, привлекательности в глазах противоположного пола. Оно делает существо более красивым.

А нитроглицерин — одна из компонент динамита…

— Ты это откуда знаешь? У вас что, лицей химический?

Почти под нашими ногами плеснула рыба. Хойр поёжился:

— Так ведь у меня папа — эльф, — пояснил опасливо. — Тёть Глаш, давайте мы быстрее пройдём мост? А то у меня на нём коленкотряс начинается.

К парикмахеру я и правда пошла. Отпустила эльфоорчёнка встречать Пасю со школы и поискала салон красоты. Нашла его на центральной площади городка, неподалёку от ратуши. Салон назывался «Гуинплен» и претендовал на некую сакральную элитарность. Было довольно-таки рано, а потому парикмахерши скучали, гоняли чаи с кренделями и сплетничали. Кроме меня был лишь один посетитель — какой-то оборотень, которому подравнивали усы и бороду.

То, что нужно!

Я заказала коррекцию и покраску ресниц и бровей, окрашивание корней волос и стрижку с мелированием и уходовым комплексом. А что? Всё — процедуры нужные, полезные, а главное — долгие. И ещё — ноготочки. Для оплаты закинула счёт Гарра. На моём было пусто, счёт Хойра тоже обнищал, а Боэсхий сделал вид, что не понял моих намёков на необходимость карманных расходов. Приходилось рисковать. Но даже если завтра сюда нагрянут люди Ужасного, уж сутки-то я со своим даром метаморфа смогу протянуть. Они вряд ли станут искать меня в развалинах замка.

Итак, у меня есть день, ночь и день до заката. Я справлюсь.

Когда надо мной уже вовсю порхали умелые ручки местных жриц красоты, я вдруг услышала необходимое мне:

— … интересно, кто приедет на День города? Вот бы «Кошкин дом»! Такие ребята молодцы, я прям млею от них…

— Да ну! Надоели. Пригласили бы Евфросинию…

— Старая она уже…

— Девочки, — перебила я их лениво, не открывая глаз, — успокойтесь. Никто не приедет в нашу глушь. Теперь, когда граф Андруш покинул нас… увы-увы. Скоро господин Обносский взорвёт замок вампиров, и у нас останется только ратуша и мужик с мечом перед ней. Кто к нам поедет, я вас умоляю?

Они зависли.

— А разве он насовсем уехал? — дрожащим голосом переспросила рыженькая пышечка, которая мечтала о приезде «Кошкиного дома».

— Да ну!

— Да вернётся, куда денется! Он же претендент на замок…

— Неа, — зевнула я, — всё. Отказался. Мне соседка шепнула, что в Арусреестре видела отказ… Я посмотрела: и точно. Теперь господин Обносский — единственный претендент. Вот тут перламутр, осюшки? Указательный и безымянный — голубым перламутром, остальные — розовым…

Кто-то из девочек полез в звонякалку (я полулежала, закрыв глаза, и не видела кто).

— Действительно, — вздох удивления.

— Покажи! Покажи… ну надо же!

Какое-то время салон «Гуинплен» гудел от ахов, охов и стонов вроде «и как же мы теперь?», а потом темноволосая, носатая женщина в шёлковом халатике с аистом (я внимательно глянула на неё мельком), презрительно цокнула:

— Ой, да подумаешь! Бегал только и кричал всякие глупости. Нужен нам этот замок! Одни развалины, того и гляди кого-нибудь камнем пришибёт, а Андруш ещё и детей туда таскал. Зачем? Историю рассказать? Так можно ж в классе, в тепле. Уехал и уехал, и лысый гоблин в дорогу ему!

— Ну, Самселла, ты даёшь, — удивилась другая. — Ваши ж сыновья дружили, а ты такое говоришь!

— Дружили, ага. Это Дриончик дружил, а этот… Кинул он друга-то. Проспорил ему картинку там какую-то и удрал. Так и было бы что путёвое, ладно, поняла бы. Ну дорогая вещь, ну жалко на спор каким-то малолеткам отдавать, так ведь — обычная копия Драфаэля. Такую за пару сотен секариков в сети можно отыскать. Жмотина!

— Вот не уважаю мужчин, которые долги не отдают! — согласилась та, что равняла усики другому посетителю.

Я снова закрыла глаза. Значит, Дрион, друг Руслана, не знал, что наградой победителю должен был стать подлинник? Может, Руслан и сам этого не знал, а понял позже? Например, когда попросил у отца отдать или подарить ему картинку со стены?

Но… но… Разве коллекционер, приобретший подобное сокровище, станет скрывать его? Разве настоящий обладатель такого шедевра не будет кричать на всех углах о том, что в его коллекции находится сам Драфаэль? Обычно наоборот, нечистые на руку собиратели сокровищ объявляют фальсификацию подлинником.

К моменту, когда с меня сняли все защитные покрывала и поднесли зеркальце, в салон красоты уже набился посетительницами, а на месте любителя своей бороды расположилась усталая тётушка с клетчатой хозяйственной сумкой в ногах, которую клиентка всячески пыталась контролировать.

Я вышла из салона, взяла стаканчик кофе в автомате и загрузила в поисковую строчку запрос «Маманя Купера, Драфаэль». Прочитала найденную информацию. Хмыкнула. Всё интереснее и интереснее, однако.

Это произошло во времена, когда я заканчивала институт благородный девиц и готовилась выйти замуж за Гарра. Ну как готовилась: придумывала бесконечные планы, как избежать этого брака. Пять лет назад, студёной зимой «Маманю Купера» перевозили из Психербурга в Моркву, бывшую столицу Арусии, утерявшую статус в связи с появлением картофеля и картофелеманией (а как известно, паслёновые предпочитают психербургскую прохладу). И на станции Аннушки поезд заскользил в целом озере подсолнечного масла. Там как раз есть низинка, куда злоумышленники и вылили пару цистерн масла. Естественно, состав пошёл под откос, и много народу погибло, а шедевр мирового искусства, гордость Психербурга «Маманя Купера» бесследно исчез. В ходе облав нравники вышли на целую банду террористов-подрывников и схватили знаменитого Топора, анархиста-бомбиста. Его подозревали в организации кражи века, и на следствии Топор подтвердил свою причастность.

«Старый мир отжил, — вещал он, отвечая на вопросы журналистов. — Старое искусство, старая культура должны быть уничтожены. Чтобы выросло что-то новое, что-то ветхое должно сдохнуть. Мы, анархисты седьмого дня, будем ликвидировать всяких слащавых маманек и папанек отжившего прошлого».

На все вопросы следователей ответ был: картины больше не существует, анархисты её облили кислотой и спалили.

И вот, пожалуйста. Если верить Русику, картина жива-здорова, да ещё и у самого графа Андруша.

А можно ли верить Русику?

Я шла и пинала все встречные камушки. Из чего они делают этот кофе, интересно? Вкус такой, будто жгут покрышки, потом угли мелко перемалывают и потом заваривают.

Вообще-то, Руслану верить нельзя, это очевидно. Но конкретно в этом вопросе я больше верила его отцу. Если картина, висевшая в его кабинете, всего лишь копия с Драфаэля, то она не представляет собой такой уж ценности. Копий «Мамани Купера» существует великое множество. Да, положим, она стоит миллион секариков. Положим, это вот прям совершенно шикарная копия, но…

Репутация!

Та самая, ради которой граф-орк принуждён был отказаться от претензий на замок и уехать из места, где обитал. Андруш высоко ценит свою репутацию, но… не отдал картину, которую его сын проспорил, тем самым безнадёжно потеряв эту самую репутацию среди местных сплетников. Всё равно, что не отдал карточный долг.

Гм. Гм-гм-гм. Ради подлинного шедевра Драфаэля — вполне понятно, ради копии… Нет. Нет, нет и нет. Нереально.

А если картина — оригинал, то… Граф Андруш связан с Топором, однозначно. Топора из исправляльни выкрал Ужасный пять лет назад… То есть… то есть…

Я снова открыла звонякалку, загрузила сеть и принялась читать биографию господина Обносского. В общем доступе о нём было не очень-то много информации. Тогда я открыла юридические сведения о его предприятиях. Завод «ИмпОблКомСталь», выкуплен Обносским пять лет назад. «АрусТехМашСтрой» — пять лет назад. Прядильно-чулочная фабрика «Ариадна» — пять лет назад. Фабрика «Ваш носок!» — пять лет назад. Бумагомарательное предприятие «Бугага» (Бумага Гарантированно Газетная) — пять лет назад… Ничего, что принадлежало бы ему раньше.

Гм.

Тогда я отыскала фотки Топора и задумалась. Убрала с его лица шкиперскую бородку, побелила волосы сединой, проредила и скомпоновала в два рожка, состарила лицо и…

Ох ты ж…

Эх, зря я заказала шеллак! Потрескается же, когда буду метаморфиться. Дело привычное, конечно, но вот прям сразу… Я вздохнула, зашла в магазин дорогих шмоток.

— Здравствуйте, — заулыбалась милая белокурая продавщица. — Подбираете платье? Юбочку? Или, может быть…

— Джинсы, футболку и худи, пожалуйста. Фирменное. На парнишку шестнадцати — восемнадцати лет, — вздохнула я.

По-хорошему надо было вызвать нравников. А то и спецов Особого отдела «ВАМПИСЕЦ» (ВсеАрусского Мобильного Полка Императорской Службы Единения Царства). Потому что вот это всё — не моего уровня дело. Но… приехавшие спецы совершенно точно отстранят меня от дела и тогда…

Я:

не выполню контракт,

не получу «Единорога»,

не докажу немоему вампиру, что я — крутой профи, а не девочка-припевочка для поцелуйчиков.

Ну уж нет! Сначала контракт, а потом уже безопасность империи и вот это всё.

«Кажется, последний стакан екилы был лишним», — подумала Асира Бикентьевна и заморгала, зажмурилась, снова открыла глаза.

Нет, всё-таки их было четверо. В одинаковых чёрных костюмах от Джуччи, солнцезащитных очках от Трифани, золотых запонках от Лайтсан и антрацитово-сверкающих туфлях от «Кирзача». Под острыми уголками белоснежных воротников-стоек алые удавки галстуков затягивали могучие шеи, из-под рукавов таинственно поблёскивали золотые часы на волосатых запястьях, воздух густел от аромата духов «Панель номер Семь».

— А… а я думала, что… вас будет только один, — жалко проблеяла учительница, сняла очки и протёрла их замшевой тряпочкой.

«Кажется, надо вызывать подкрепление…»

— А, вы об этих? — оборотень-волк оглянулся на сопровождающих. — Это мои детишки, просто не с кем было оставить. Они не будут мешать, ведь правда, Вой, Пой, Ной? Не шалите тут, а то тётя рассердится.

«Детишки» согласно кивнули, одновременно перекатив жвачки с одной щеки на другую. Этот процесс хорошо просматривался по движению мускулатуры гладковыбритых квадратных подбородков.

«С другой стороны, все лучшие сейчас задействованы на Чухонском вокзале, — размышляла Асира Бикентьевна, приветливо улыбаясь и хлопая глазками. — Пришлют каких-нибудь простигосподи. Одна отвага и удаль молодецкая, и мозги в трусах». А дело было деликатным, дело нельзя было провалить…

— Так не будем тянуть быка за яйца? — мило улыбнулся главный оборотень. — Давайте вы прямо сейчас покажете нам дом милой девочки Паси?

— Прямо сейчас не могу: у меня обеденный перерыв. Давайте после занятий?

«Нет, не нужно подкрепления, пожалуй. Их всего четверо. Справлюсь», — наконец решила она.

— А мы на машине, — возразил лжеюрист, осклабившись так, что блеснули его острые зубы. — Живо домчим вас туда-сюда. Вернём в целости и сохранности.

— Ну, если на машине, — неуверенно промямлила Асира Бикентьевна и водрузила очки на переносицу.

— Крокодилий Брутьевич Мерзавчиков, к вашим услугам. Для вас — просто Крокодилий. Пр-р-рошу!

И мужчина элегантно распахнул дверь перед педагогом физической культуры старших классов. Та опустилась на сиденье, зацепившись каблучком за порожек, выронила сумочку, нагнулась, чтобы подобрать рассыпавшуюся косметику. Покраснела не только щеками, но и лбом, и шеей, и даже областью декольте… Крокодилий покосился на два розовых полушария, глаза его блеснули жёлтым волчьим огнём.

— Ой, простите, — прошептала Асира Бикентьевна, распрямляясь и одёргивая подол, но то, что раскроено выше колен, ниже стать не может.

— Ничего страшного. Пристегнитесь, будьте любезны. И назовите адрес.

«Интересно, куда поместились трое других оборотней?» — подумала педагог.

— Липовая аллея, сто четыре. Но лучше бы я вам сама показала дорогу…

Оглянулась: задняя часть салона раздвинулась, и в ней привольно расположились «детишки». Ага-ага, значит, пятым измерением балуются, паразиты. А ведь его запрещено использовать всем, кроме драконов и высшего командного состава «ВАМПИСЕЦа»! Чай, нерезиновое.

— О, не беспокойтесь. У меня в машине путеводитель со встроенным «Кудапопёр». Прямое подключение к спутнику, — рассмеялся волколак, его пальцы стиснули руль, сверкая перстнями.

«Астоний Мартиний» рванул вперёд.

Асира Бикентьевна села, насколько могла сесть соблазнительнее, но при этом не вызвать подозрений в нарочитости позы. Всё шло, как нельзя лучше: специальное устройство на каблуке, ударив по порожку, определило серийный номер автомобиля и послало в сеть запрос. Не пройдёт и пары часов, как полная информация о владельце автомобиля появится на внутреннем дисплее очков. А собирая косметику, Асира посеяла целых три жучка, которые в настоящий момент расползались по салону.

«Хотелось бы только понять, причём здесь Пася», — думала учительница, обшаривая чертоги разума в поисках ответов, но, как ни странно, не находила их.

— Ля! — грязно выругался Крокодилий, когда путеводитель «Лиса» нежным девичьим голосом произнёс:

— Маршрут перестроен. До места назначения осталось…

И вырубился. Следом за ним с неловким бормотанием отключился «Угол», а «Ян из КС» даже и не подумал загрузиться. Крокодилий сумрачно опустил тонированное стекло, выглянул наружу и спросил молодого парнишку на жёлтом самокате:

— Добрый день, не подскажете, где мы сейчас находимся?

— Липовая аллея, шестнадцать, — бодро ответил тот и умчался, обдав «Астония» грязью из лужи, неожиданно оказавшейся глубокой, словно портал в преисподнюю, хотя в диаметре легко накрывалась колесом.

Асира Бикентьевна закрыла глаза, наслаждаясь. Ей сразу вспомнилось своё собственное появление в этом городе.

Крокодилий оказался осторожным. Проехав немного вперёд, он снова выглянул в окно и переспросил местоположение у бабушки, выгуливающей на шлейке кота.

— Липовая аллея, дом пять, — жизнерадостно оскалилась старушка. — Мурзик, ты что делаешь⁈ Паразит такой!

В салоне остро запахло кошачьим мускусом. Крокодилий лязгнул зубами, круто развернул автомобиль и помчал обратно. Проехав несколько домов, снова остановил тачку и спросил дедка-гоблина на лавочке. Тот услышал не с первого раза, пришлось поорать дружно всем четверым.

— Липовая аллея три, — прокряхтел довольный старичок. — А что милый, ты эту колымагу почём купил? Вот у меня в сарае — вот то машина, так машина. Передпорожец! В те времена на века делали. А это — пшик один!

— Дедуля, — пробасил кто-то из салона, — что ты брешешь⁈

— Ей-ей, сынок! Легендарный Передпорожец! Отдам недорого и то только потому, что вы мне приглянулись.

— Какой дом три, если мы едем от пятого и проехали шестнадцатый⁈

— Уймись, — буркнул Крокодилий и закрыл окно. — Видно же, что дедок из ума выжил. Спросим ещё у кого-нибудь…

Следующей оказалась девушка лет двадцати, укачивающая коляску:

— Дом семь, тс-с, ля-ли-ля-ли, ля-ли-ля! А вам кто нужен-то? Тут по номерам не найдёшь. Мы их и сами не знаем. Лет десять назад улицу перестраивали, и в мэрии раздавали номера. Так кто раньше в очередь встал, тот и получил первые числа, а кто позже — последние. Вон тот дом, например, сто первый. Там Нунехия живёт с сыном Бовочкой. Они первыми подоспели, выбрали самый прикольный номер. Слева от него — 48, а справа — два. А справа от правого — девяносто четыре, у них мамка одна, и она сутками работает, так что не успела взять более красивый…

Морда волколака (уже начинающая от злости вытягиваться и приобретать волчьи черты) вытянулась ещё сильнее. Крокодилий выругался сквозь зубы одними согласными. Покосился на Асиру. Помрачнел. Учительница сидела, сохраняя доброжелательную улыбку и сложив руки на коленях.

— А сто четвёртый дом не подскажете где? — наконец сдался приезжий оборотень.

— А кто там живёт? Мы просто соседей по именам знаем, а номера домов не знаем у кого какой.

Крокодилий обречённо обернулся к пассажирке.

— Кислицыны, — понятливо шепнула та.

— Кислицыны, — повторил оборотень, стискивая руль так, будто хотел круг превратить в эллипс.

— Не, таких не знаем, — улыбнулась мамаша.

Тут малыш, соскучившись без внимания, завопил, и собеседнице резко стало не до приезжих.

— Агу-агу. Гоблин-вор секарики спёр. Этому дал, этому подал, а этому поддал…

Лжеюрист задраил окно и посмотрел на Асиру Бикентьевну. Улыбнулся широко и добродушно:

— Был неправ. Раскаиваюсь в своей самонадеянности. Так в какую нам сторону?

— На другой конец города, — всё тем же дружелюбным тоном ответила она. — Нам нужно вернуться к ратуше и там повернуть направо. Я покажу.

— Но Липовая аллея же здесь?

Асира вздохнула.

— У нас их три.

— Три улицы с одинаковым названием⁈

— Ну, это как бы одна улица, просто разбита на три части и да, они в разных концах города.

Крокодилий закрыл глаза, пробормотал что-то напоминающее название древнеаруской буквы, шумно выдохнул и втопил газ в пол.

— Вот только Пася сейчас на уроках, — заметила Асира, когда серый автомобиль подъезжал к роскошному особняку Андруша, за которым спряталась убогая хижина Кислицыных. — Нам всё же стоило приехать позже.

— Ничего, мы подождём. Может быть, дома мать или отец. В конце концов, девочка несовершеннолетняя, так что в любом случае мы будем решать вопросы с родителями. Вы же представите нас?

— О, конечно-конечно.

Автомобиль остановился. Пассажиры вышли и уставились на чахлые кустики перед покосившимися заборами.

— У меня только один вопрос. — Кажется, это был Пой. — А где липы? Ну… если улица называется Липовой аллеей, то здесь должна быть… ну… аллея. И липы. Не? А тут щебень и… вот это… грязь какая-то…

«Я тоже когда-то была такой», — подумала Асира Бикетьевна, но педагогический стаж взял своё, и она всё же объяснила, поправив очки на носу:

— Прилагательное «липовая» имеет два значения, молодой человек. В данном случае имеется в виду второе. И это вам не грязь, а асфальт местного производителя.

И чётким шагом направилась в дом Кислицыных. Четвёрка столичных пижонов, потрясённых, растерянных, обескураженных, двинулись за ней.

Обносский жил недалеко от замка в многоквартирном доме. Из сплетен в парикмахерской я уже знала, что дом принадлежит самому фабриканту, но все квартиры в нём сдаются. Причём сдаются покомнатно, а сам гоблин-террорист занимает крохотную каморку на чердаке. Я поднималась по чёрной лестнице, крепко зажав пальцами нос. Они что тут, писают, что ли? А… не только. Меня чуть не вытошнило, но я всё же переступила через темнеющую в полутьме кучку.

Здесь жили сатиры. Вообще, в природе сатиры очень чистоплотны. Если вы когда-нибудь бывали в сатирьих посёлках, то непременно обратили бы внимание на аккуратные лужайки, подметённые дорожки, на весёлые кустики и раскидистые деревья перед круглыми домиками из круглых камушков, побелённых известью. Сатиры любят природу не меньше эльфов, только эльфы как-то больше в теории, с тоской, со стенанием и с заламыванием рук, с замиранием и трепетом перед каким-нибудь жучком, слетевшим на палец. А сатиры — попроще. Они вполне могут, например, заколоть козлёнка и потушить его с безжалостно сорванными кабачками, но пока козлёнок жив, он будет сыт и весел, будет гоняться за бабочками жизнерадостным галопом, и сатир никогда не забудет вычесать ему шёрстку. А кабачок при жизни будет полит, подвязан и удобрен.

Эльфы частенько устраивают массовые пикеты против оранжерей, ограничивающих стеклом свободу растений, а сатиры — посадят в своём огородике множество различных растений, и те будут цвести и плодоносить.

У сатиров тоже случаются природные загулы, но, как правило, длятся они день-два-три. Козлоногие массово уходят в лес, разводят костры, пьют и бузят, горлопаня разудалые песни. Никакой тишины и единения с природой они не понимают. В общем, как легко догадаться, обе расы плохо переносят друг друга.

Но в наше время, когда лесов становится всё меньше, а мегаполисов всё больше, сатиры массово переселяются туда, где можно найти работу. Согнанные же с привычных ареалов обитания, сатиры превращаются в… в козлов они превращаются. Вместо чистоты и красоты — грязь, вонища, пьяное буйство и агрессия. Сатир в родном доме — рачительный и добродушный хозяин, обожающий играть на дудочке своим козочкам, которые дружно отплясывают, встав в хоровод. Сатир в мегаполисе — обозлённое существо, задирающее всех встречных-поперечных.

Наконец, я поднялась на самый верх, толкнула плечом небольшую, грубо сбитую из досок дверь и оказалась в низком помещении, похожем на гроб, оклеенный изнутри старыми жёлтыми обоями. У окна сидел Обносский и штопал носки. Заслышав мои шаги, он оглянулся, заморгал подслеповато. Вскочил:

— Ты чего здесь забыл?

— Мне нужно прибежище, — грубовато ответила я. — Нельзя мне ехать в Пирамидию.

— Ты сбежал от бати⁈

— Да.

Я прошла, плюхнулась на проваленный топчан, почесала лоб.

— И мухоморин. У меня внешность плывёт.

Сказала наобум. Просто потому, что… Руслан же наполовину орк, так? Так. А где вы видели красавчиков-орков? Неспроста же «мурмуровцы» трудятся в огороде Туктукберг…

Обносский поморщился.

— Твоя страсть к бабам до добра не доведёт. То, что внешность плывёт, это хорошо, так тебя нескоро обнаружат. Ты принёс то, что должен был?

Вот же! Что должен был принести ему Руслан? Я криво усмехнулась и выразительно посмотрела на фабриканта, не зная, что сказать. Мухоморин? Нитроглицерин? Одно можно было точно сказать: Руслан действительно в союзе с Обносским, но…

Так, Глаша, думай, думай! Что может объединять мажора и буржуа?

Или… или не буржуа? Не хозяина фабрик и заводов, а… революционера-бомбиста? Так, революционеры не едины, они разбиты на партии, взаимно конфликтующие. И к какой принадлежал уважаемый гоблин?

— Выкладывай, — миролюбиво предложил тот и натянул носок на ногу. Пошевелил длинными когтистыми пальцами в дырках.

Мне срочно надо потянуть время. В принципе, для себя я уже сделала выводы, достаточные для шантажа, но… Что-то было во всём этом, что-то, что стоило раскопать. У меня нюх на такие вещи.

— Я голоден, — пожала я плечами. — На попутках добирался.

— Мог бы и булкокотлету взять, — проворчал Обносский, но всё же поднялся. — Разоришься, если всех кормить…

Революционеры бывают коммунистами, анархистами и… много кем ещё. А Топор… И тут я вспомнила: Топор был анархистом. Это широко освещалось в новостях, и если бы я не была в тот год погружена в собственные переживания, непременно запомнила бы. Анархисты борются против власти драконов. Значит…

Топор — гоблин.

Руслан — орк.

И папаня его — орк.

Можно ли допустить, что их очень угнетает осознание того, сколько бы денег им ни принадлежало, какими бы землями и титулами они ни владели, им никогда не светит попасть в Высший свет, извините за тавтологию? Вся власть в Арусии принадлежит драконам, но это… может быть обидно для всех остальных.

Вот, если допустить такую мысль, то становится понятно, почему мажор помогает Обносскому. Вот только… Почему свет клином сошёлся на замке Боэсхия? Положим, Топор выкрал «Маманю Купера» и продал её графу Андрушу, а на эти деньги купил фабрики и заводы, но… С какой стати оба дерутся за один и тот же замок? Причём один хочет водить по замку экскурсии, а другой — снести. Сходство и противоположность интересов двух взаимосвязанных людей.

И что должен был передать Обносскому Руслан?

Гоблин поставил передо мной щербатую тарелку и плеснул в неё суп.

— Давай-давай, — проворчал сварливо, — поторапливайся. Отец не хватится?

— Не. Он думает, что я к другану заглянул. До утра время есть.

— При чём здесь ты? Её не хватится?

Её?

Кого? О чём речь? Я дёрнула плечом:

— Не.

Лаконичность ответов — наше всё. Никогда не надо вдаваться в лишние подробности, если ты не уверен, о чём говорит твой собеседник.

— Ты её подменил? — продолжал допытываться Обносский. — Думаешь, он не увидит подделки?

Я проглотила ложку вонючей жижи, которая у гоблина именовалась супом и сделала вид, что ем. Подделка, подделка… Уж не о картине ли Драфаэля они? Но… зачем им картина? То есть понятно: дорого, шедевр, но… Тут же явно речь не о цене? Ведь когда-то Топор уже продал её…

Что-то тут было большее. И что-то, завязанное на замке.

Решившись, я пошла ва-банк:

— Подделку он, конечно, заметит, но копия «Маманьки» сделана отлично, а вглядываться раньше, чем пересечёт границу, папаня не станет.

И замерла. Что, если я ошиблась? Как-то сразу вспомнилось про динамит и… И те трупы нравников, которые сопровождали поезд, и которых замазывали квадратиками по всем каналам визора…

Гоблин пригладил седые волосы.

— Жри давай. Надо торопиться. Наверняка ночью он уже вернётся. Мы должны успеть раньше. Не знаешь, почему он от замка-то отказался?

Я проглотила ещё одну ложку.

Итак, картина. Дело в ней. А торопиться — куда? Ехать перепродать? Но… Нет, это как-то слишком просто. Глупо как-то…

— Не знаю, — буркнула я и проглотила ещё ложку.

Что может связывать картину макаронника и замок вампира? Что? Зачем анархисту шедевр живописи?

— Долго ты, — сердито заметил Обносский. — Давай быстрее. Ну или давай её сюда, а сам ешь сколько хочешь.

— Э-э, нет. Я, конечно, доверяю товарищам, но не настолько, чтобы позволить себя кинуть, — зло рассмеялась я.

— Ты дебил? — угрюмо уточнил гоблин.

— Был бы дебилом, отдал бы картину вам. Ничего. Подождёте, пока поем. Дольше ждали.

Глаза гоблина полыхнули жёлтым. Злится. Реально хотел кинуть? Но Обносский тотчас сладенько улыбнулся:

— Русик, ты реально дебил. Мне всё равно нужен напарник: фонарь подержать, верёвку кинуть. Да и стар я уже, чтобы по развалинам лазить в одиночку.

По развалинам? То есть… картина нужна для того, чтобы лазить по развалинам? Замка, надо полагать… И я вдруг вспомнила: «Готов оплатить ваши услуги золотом» и… про подсвечник. Каким золотом со мной собирался расплачиваться Боэсхий, когда только-только заговорил о найме? Ведь то, золото восемнадцатого века, всё растащили и разворовали, а из прошлого достать ничего невозможно…

… если только…

Если только братики заранее не организовали себе сокровищницу. То есть, речь о кладе? Если где-то в подвалах имеется нечто подобное, то это разом всё объясняет. Не только интерес графа Андруша, но и навязчивые желания самого Топора.

Кроме одного: при чём здесь картина? Да ещё и не арусского, а макаронного художника?

Я открыла было рот, чтобы задать очередной наводящий вопрос, как вдруг почувствовала, что… худею. И уменьшаюсь в росте. И… и… мамочки! Я стремительно теряю внешность Руслана!

Попыталась вернуть её обратно. Вот этот вот прямой аккуратный нос, тёмные красивые брови и широкие плечи и… Но внешность слезала меня столь же стремительно, как обгоревшая кожа с утомителя пляжа.

Ещё пара минут, и я перестану быть Русланом. Что мне подмешали⁈

Я вскочила, схватилась за живот:

— Мне в туалет!

И бросилась на лестницу.

— Стоять! — завопил Обносский, с неожиданной резвостью выбегая следом. — Эй, козлы, хватайте его! Её… вот это вот!

Лестница была узкой, лестница была загаженной, но это полбеды — беда заключалась в сатирах, выбежавших на площадки и растопыривших мохнатые руки. Я попыталась стать сатиром. Не получается! Мой метаморфизм! Куда вы его, сволочи козявчатые, дели⁈

Я обернулась к Обносскому, на мгновенье замерев, потрясла кулаком:

— Коммуналку! Коммуналку, сволочь, хотя бы не повышай! — глянула на угрюмых сатиров и завопила: — Братья! Да что ж это делается-то⁈ По сто секариков за киловатт⁈ Да как мы козлят-то прокормим? А тепло? Вы видели квитанции за отопление⁈ Какое, к ёжикам, летнее отопление⁈ И трубы, трубы ржавые, а за воду мы платим, словно она из скважины серебряной! Да сколько ж можно это терпеть⁈

— Сто секариков за киловатт? — ахнул кто-то.

Обносский топнул ножкой и завизжал:

— Она вам зубы заговаривает! Хватайте…

Но я нырнула за широкие плечи детей природы и завопила ещё громче и жалобнее:

— Крыша течёт, на стенах — трещины, а он квартплату увеличивает! Одно слово — гоблин и есть! В три раза увеличил! Да что ж это делается-то, а?

— В три? — заахали вокруг.

Бородатые лица вытянулись, глаза с горизонтальными зрачками расширились.

— Она врёт! — почти завизжал Обноссский, но я продолжала рыдать:

— Куда мне с пятью детьми поддаться? Сатиры добрые! Что ж делается-то!

— Какое отопление? — нервно переспросил сатир слева от меня. — Его же не было? Холодно, как в Карлсонии, а отопления не было!

— Я чуть не околел этой ночью, — согласился и другой.

Вокруг заблеяли.

— Эй, хозяин, так не пойдёт!

Они двинулись на гоблина, наставляя рога. Я подхватила спадающие джинсы и продолжила бег вниз, подвывая про детей и тарифы. Но и Топор не лягушачьей был смазки:

— Тому, кто поймает эту девчонку, прощу коммуналку за полго… за месяц! — услышала я уже на первом этаже.

Плечом с разбега шарахнула в дверь, выскочила на улицу, и тут мир резко закружился. Меня скрутило и вырвало. Всё залил красно-зелёный свет. Я попыталась бежать, но упала на колени.

Ох ты ж!

Топот копыт неумолимо приближался, как конная лава, как… Голову, невыносимо тяжёлую, будто начинили динамитом и запалили шнур.

Мне не уйти.

И Бося не поможет — только-только начинало вечереть, и солнце безжалостно лупило лучами по глазам.

— Я первый! — завопил кто-то безумно гремящим голосом. — Я её схватил!

Сатиры начали спорить, а потом и драться за право первому схватить беглянку, за которую хозяин пообещал награду. Я встала на четвереньки и поползла. Конечно, так я далеко не уйду, но…

Внезапно нестерпимое солнце закрыла стена слева. Огромная, чёрная, лакированная. Единорог? Единорог! Дверь открылась.

— Аглая Найдёновна, вам помочь? — весело уточнил низкий приятный голос. — Или агентство услуг метаморфа «А в пятак» пока не заинтересовано в пополнении штатов?

— Помогите, — прохрипела я.

Цесарио (а это был он) перегнулся через сиденье, схватил меня за шиворот рукой в перчатке и зашвырнул в салон. Вопль и топот копыт оповестил нас, что мимо сатиров этот кульбит судьбы не прошёл, но «Единорог» уже мчал, сотрясаясь на гребёнке.

Я заставила себя пристегнуться. Мутило просто ужасно. В салоне оказалось тепло и прохладно.

— Откуда вы взялись днём? — прохрипела я, мучаясь от спазмов.

Цесарио обернулся. Блеснули солнцезащитные очки.

— Тонировка на стёклах, подземный паркинг — все эти изобретения проплачены дикими вампирами, разве вы не знали? Очень удобно иметь маленький кусочек ночи днём. Водички?

— Да. И угля. Кажется, меня отравили.

Он нажал на какую-то кнопку, бардачок передо мной открылся. Там оказалась бутылочка и аптечка. Я жадно проглотила целую пластину активированного угля и запила.

— Лучше?

— Немного.

Но, попытавшись переметаморфнуться, я тотчас поняла: нет. Схватилась за лицо, дёрнула нос, губы, подёргала себя за мочки ушей.

— Что он со мной сделал⁈ Что это⁈

Я закричала, вонзила ногти с раскрошившимся шеллаком в ладони. Я больше не метаморф⁈ Но как же… но… Нет! Только это не это! Желудок умолк, придавленный волной истерики.

— Останови тачку! — завопила я, задёргала дверную ручку. — Останови! Я его убью!

— Аглая…

— Я убью его! Как он… Я больше не метаморф! Нет! Нет!

Я забилась в попытках распахнуть дверь. Мне нужно срочно убить Обносского. Плевать, сколько у него сатиров. Я превратилась в человека? В обычного человека? Я больше не смогу превращаться в кого-нибудь? Даже в русалку? Даже в обычного орка? А тогда зачем жить⁈

— Глаша!

— Вернись! Пожалуйста! Он что-то сделал… я…

«Единорог» действительно замер. Сильные руки встряхнули меня. Дальнейшее я почти не помнила: я билась, рыдала, меня, кажется, обнимали, гладили. И вроде я… ревела? Да, точно. Я ревела навзрыд, кусалась, дёргалась.

— Глаша! — слышала сквозь какой-то рёв и грохот в голове.

Я больше не метаморф! Но это невозможно! Нет! Нет-нет-нет!

Меня снова сильно встряхнули, а потом щёки что-то резко и остро обожгло.

— Хорош истерить! — рявкнул Цесарио. — Ты пила что-то? Ела?

— С-суп, — прошептала я, стуча зубами.

Но истерика действительно начала остывать.

— У Обносского?

— Да.

— Ну и дура.

Я закрыла глаза, откинулась на спинку кресла и попыталась заново научиться дышать.

— Ты знаешь, почему сигареты вредны? — полюбопытствовал Цесарио, снова газуя.

— Лёгкие… лошадь, — устало отозвалась я.

Голова кружилась. Осознание настоящего ужаса зависло тяжёлой чёрной волной. Нет, об этом лучше не думать. Дышать. Вдох-выдох. Не думать, главное — не думать о том, что… Ни о чём не думать!

— Для организма никотин вырабатывать, естественно, — пояснил Цесарио спокойно. — Но в сигарете его столько, что тело очень быстро приспосабливается и перестаёт работать само. А потом, когда ты бросаешь, тело уже отвыкло и не желает учиться заново вырабатывать кислоту. То же самое с метаморфином. Думаю, похлёбка, которой тебя накормили, содержала мухоморин, составная часть коего — метаморфин. Ты получила лошадиную дозу и траванулась.

— Ты хочешь сказать, что…

Мой голос дрогнул и сел. Я с силой укусила свою губу и заставила себя договорить, стараясь не обращать внимания на то, что голос позорно дрожит:

— … что это может быть… не навсегда?

Никогда, даже в детстве не слышала, чтобы мои слова так жалко звучали!

— Не знаю, — Цесарио пожал плечами. — Всё от дозы зависит.

— Но ведь… но Руслан же употреблял метаморфин…

— Да, но он орк, а не метаморф. У него организм не вырабатывает его естественным путём. Вот в этом всё дело.

Я вжалась в кресло. Было холодно. Тело тряслось от озноба. Я сама! Я сама сказала Обносскому, что теряю внешность… Вот он и дал мне похлёбку с мухоморами. Кто же знал, что мухоморин на меня действует вот так?

— А ты откуда всё это знаешь? — спросила я угрюмо.

— Мне триста лет, — рассмеялся Цесарио. — Навидался всякого. Ну так что, примешь в Агентство?

— Не сейчас. Я не принимаю подобных решений в таком состоянии. Просто подбрось меня до замка. Отлежусь и скажу.

У меня осталось так мало времени! Чуть больше суток, но… Меня знобило, голова кружилась, мутило, и всё плыло. Надо выспаться. Я завтра всё решу. Я завтра пойму, зачем картина обеим личностям. Причём здесь замок. И что со всем этим делать, но сейчас мне нужно набраться сил. Лучше потерять несколько часов на здоровый сон, чем накосячить и потерять всё. А я уже достаточно наделала глупостей.

— Ну хорошо, — добродушно согласился Цесарио. — Потом так потом. Просто знай, что я готов помочь.

«Единорог» въехал на кладбище и остановился. Дверь открылась. Я обернулась и посмотрела на спутника. Интересно… а ведь он выглядит вполне нормальным человеком. Не такой бледный, как Бося. Губы обычного цвета, не белые, но и не кроваво-алые…

— Если хочешь помочь, — предложила ему, — скажи, что может объединять картину «Маманя Купера» кисти Драфаэля и ваш замок. Счита этот вопрос вступительным испытанием.

Цесарио пожал плечами:

— Эта картина была сердцем коллекции фон Быборгов и когда-то украшала гостиную. Но её украли.

— Она не осталась в зацикленном прошлом?

— Нет. Но, честно признаться, мне не жаль: она мне никогда не нравилась. Драфаэль, конечно, прекрасен. Краски вот эти, перспектива, но… уж слишком все фигуры статичны.

Я задумалась. Думалось просто ужасающе плохо: мысли ворочались каменными слизнями.

— Когда её украли?

Цесарио задумался. Пожал плечами:

— Двадцать или десять лет назад. Не помню точно.

— В замке есть сокровища?

Вампир рассмеялся. Я нахмурилась:

— Я не прошу сообщить мне, где они лежат. Просто да или нет?

— Конечно.

— Не зацикленные во времени?

Цесарио снисходительно глянул на меня. В глазах его поблёскивали красные искорки:

— Зацикленные в петле времени вещи невозможно вынести из замка, они пропадут. Но нам, конечно, иногда бывает что-то нужно приобрести. Поэтому да, мы спрятали часть богатства Быборгов там, где время не зациклено. И картина Драфаэля находилась именно там.

— Спасибо.

Я кивнула и выбралась из автомобиля. Пошла к замку, стараясь ступать осторожно, чтобы не упасть. Итак, сокровища. В этом замке есть сокровища… И господин Обносский, и граф Андруш, безусловно, охотились именно на них… Причём оба появились в этих краях после исчезновения картины, а, значит, узнали о существовании клада именно через картину…

И вот это — их истинная цель.

Вот только что это открытие давало мне? Единорожки небесные, как же кружится голова! Ещё немного, и она лопнет!

Нет, всё. Хватит ломать голову, она и без того сломано. Я подумаю об этом завтра.

Я взялась за ручку входных дверей аккурат в момент, когда солнце коснулось крыши замка. Потянула на себя и словно провалилась в прохладную сырость. Как хорошо-то!

— Юльси, Хойр! — крикнула в темноту. — Согрейте мне чаю, пожалуйста. Я всё потом расскажу, сначала мне нужно поесть и поспать…

Сзади на мои плечи легли две тяжёлые руки:

— Давай наоборот? — шепнул приятный мужской голос на ухо. — Сначала расскажешь, а потом поешь и поспишь? Возможно.

Я обернулась и увидела морду волко-оборотня. Я даже узнала его! Это был тот самый оборотень, с которым мы зажигали в «Таракани во тьме». Вот только сейчас он был облачён в костюм-тройку, жёлтый свет его глаз почти скрывали солнцезащитные очки. Шевелюра сверкала от геля.

Дёрнувшись, я смогла освободиться. Попятилась. И тотчас из тьмы выступили ещё три совершено одинаковых фигуры во всём чёрном. И в кипенно-белых рубашках.

Говоривший вынул пилочку и, полируя ногти, ласково заметил:

— Не стоит. Во-первых, не убежишь. Во-вторых, у нас твои друзья. Такие миленькие в наручниках! Как думаешь, с кого начать? С мальчиков или девочек?

Их было четверо, и я сразу поняла, что четверо — это много. Спецы. Агенты. Убийцы. Профессионалы. А я не только не могла переметаморфнуться в тролля, например, и разметать их по стенам, но даже соображала сейчас плохо.

Как же не вовремя!

— Дяденька! — пропищала испуганно и жалобно. — Пожалуйста, не обижайте меня! Я бедная сиротка и…

— Жена богатого дракона, да? — весело осклабился он. — Аглая Найдёновна Тририх. Видишь, нам всё о тебе известно. И что ты сирота, и что ты — истинная пара дракона, человечек-метаморф. И много-много всего интересного. Вот только непонятно: зачем тебе было нужно то видео? Зачем тебе, чтобы граф Андруш уехал? М? Объяснишь? Ну очень любопытно.

И он, наклонившись, провёл пальцем по моей нижней губе.

Так это Андруш на меня настучал? Сволочь! Эх, надо было догадаться: Топор украл Драфаэля, Драфаэль оказался у Андруша, а Топора освободил Ужасный. Вероятность, что оба красавчика связаны с Ужасным, близка к ста процентам.

— Не виноватая я, дяденька! — всхлипнула я и пустила слезу.

Это было несложно: голова болела, тошнило, было так плохо, что плакать очень даже хотелось.

— Знаю, знаю, девочка, поэтому ты сейчас быстренько расскажешь нам, кто тебя подослал к графу, а мы…

— Тётя Глаша! — раздался несвоевременный вопль сверху, со второго этажа лестницы, спускающейся в холл. — Не говорите им ничего!

Хойр! Ну что же ты…

— Я видел такое, — важно сообщил эльфоорчёнок, — они получат ответ, а потом убьют свидетеля! Как в сериале про комиссара Катану.

— Какой умный мальчик! — ухмыльнулся волк. — Вот с тебя и начнём. Оторвём ручки-ножки и то, что бывает у мужчин и у птичек…

Пацан побледнел, но стоически крикнул мне:

— Бегите, тётя Глаша, я их задержу!

Вот же… герой, чтоб его!

— Хойр! — завизжала и заплакала Пася где-то позади товарища.

Главный оборотень мотнул головой, и двое из четверых бросились наверх. Я вывернулась, мобилизовавшись ударила лбом оборотня в нос и… упала на четвереньки, зажав ладонями рот — меня снова замутило.

— Не-е-ет! — завизжал Хойр и поднял над головой кирпич…

И тут вдруг двери почти взорвались, отлетели в стороны, и в проёме показалась женская фигура. В туфельках на высоких каблуках-шпильках, в капроновых колготках, в офисной юбке-карандаше, в строгой блузке…

— Асира Бикентьевна? — заблеяла Пася растерянно.

Учительница нервно дёрнула высокими эльфийскими ушами, скинула сапожок, выставила его каблучком вперёд и зарычала:

— Руки за голову, мордой к стенке!

— Асира, девочка, тебя комарики энцефалитные покусали? — весело поинтересовался главный волк, поворачиваясь к новенькой участнице драмы.

Двое убийц на лестнице тоже остановились, обернулись и, заухмылявшись, стали наблюдать. Четвёртый, оставшийся у дверей, неспешно направился к эльфийке.

— Пиу!

Я не сразу поняла, почему с потолка на меня посыпалась извёстка. Запрокинула лицо и увидела отверстие. Лазер! Лазерная пушка! Села на пятки и перевела взгляд на главного из оборотней. Выражение его морды стало растерянным.

— Крокодилий Брутьевич, — съязвила красотка, — как бы эти комарики не покусали вас. Давайте, я жду. Мордой в пол, руки за голову. Костюмчик, конечно, жаль…

Четвёртый волк прыгнул на неё, но был услан в кратковременное небытие точным ударом пяточкой в солнечное сплетение. Приземлившись после прыжка, учительница красиво, словно фигуристка, развела руки.

— Ух ты! — выдохнул Хойр.

Я глянула на него и заметила рядом с его головой русую Пасину. Интересно, где сейчас Юльси с сыном? Не надо было обладать особо трезвым рассудком, чтобы понять: под личиной педагога захолустной комарельской школы прячется спецагент «ВАМПИСЕЦа». И, хотя служба эта императорская, мне лучше бы с ней не сталкиваться…

Мимо меня пролетел один из волков и сполз по стеночке. Я успела вовремя оглянуться на Асиру Бикетьевну, чтобы увидеть, как та перекинула очередного противника, дослала ударом, и тот воткнулся мордой в пристенок у двери. Теперь оставался лишь сам Крокодилий. Он выхватил пистолет.

— Оружие на пол, девочка, шутки кончились!

— Шутки и не начинались, — рассмеялась та, прижав длинные уши к волосам и целясь в злодея из каблука.

Ну вот. Самое время сматываться. Я змеёй скользнула на лестницу, но Крокодилий внезапно перехватил меня за волосы, притиснул к груди и прижал дуло к моему виску.

— А так готова пошутить?

Голодный, холодный металл буквально впился в мою кожу. Я вздрогнула. Ну всё, Глашенька, допрыгалась. Кажется. Асира Бикентьевна зарычала.

— Отпусти мирняк, — проревела низким голосом, — давай поговорим как убийца с убийцей, наедине.

Крокодилий мерзко рассмеялся:

— Нет, девочка. Уже поговорили. Бросай оружие. Подними руки вверх и дай моим людям надеть на тебя наручники. А потом будем разговаривать.

— Трус! Мерзавец! — рычала Асира Бикентьевна.

— Да-да, я такой. Ну давай же, девочка. А то этой малютке будет бо-бо. Недолго, конечно…

Эльфийка презрительно скривила губы. Бросила туфельку на пол, потом скинула с ноги вторую и подняла руки.

— Тебя всё равно расстреляют, урка. Вас всех. Четверых.

Троица волков приблизилась к ней, очень осторожно. Быстро защёлкнули наручники.

Картина, замок, сокровища, зацикленное время… Я так сильно вздрогнула, что пистолет в лапах Крокодилия едва не лишил мой мозг радости осознания разгаданной загадки. «Спрятали часть богатства там, где время не зациклено», — говорите, Цесарио Адонис Дарсик? А где у нас время — не зациклено?

В наших спальнях, конечно! Ведь именно в них не появляются ни подсвечники, ни гардины, ни кровати! То есть, получается, всё это время мы жили над сокровищами вампиров? Но если так, в подземелье из комнаты должен вести тайный ход…

И я вспомнила на удивление сохранившийся камин, из которого по ночам дуло. Боэсхий говорил что-то о паровом отоплении, не так ли? А тогда зачем камин в крошечной служебной комнатке? Ведь тепло, и для красоты он не нужен.

— Может быть, может быть, — хихикнул Крокодилий. — Но ты ж меня подождёшь на том свете, красотуля?

Он отвёл пистолет от моей головы, выпустив заодно и волосы, прицелился в заступницу. Я очень-очень быстро на четвереньках перебежала на лестницу. В конце концов, Асира Бикентьевна — офицер при исполнении, её наградят посмертно. А у меня тут два ребёнка и насмерть перепуганная (думаю) Юльси. Их надо вытаскивать. И вообще, пора сваливать отсюда, пока не…

— Пиу!

— Ааргх!

— А-а-а-а!

Все три страшных звука прозвучали почти одновременно, и я, уже ящеркой пробежавшая половину пролёта, не выдержала — оглянулась.

По центру холла возвышалась громадная гора мускулов. Всех этих бицепсов, трицепсов и прочих цепсов. И только аккуратные очки, немного сползшие с носа, и перекрученный резиночкой хвост шелковистых волос на макушке давали понять, что это всё ещё была Асира Бикентьевна. Глаз успел зафиксировать летящих от неё в разные стороны волков-оборотней. Рядом со мной упал осколок наручников и позвякал по каменной ступеньке.

— Мама! — взвизгнул Хойр и от восторга выпустил из рук кирпич.

Тот, впрочем, не разбился — он приземлился на мягкую тушку Крокодилия и, кажется, отправил волкооборотня в лучший из миров.

— Хойр? — недоверчиво переспросила орчиха, ещё минуту назад бывшая худенькой эльфийкой.

А потом вихрем пронеслась по лестнице, по пути подхватив меня и забросив на плечо.

— А где папа? — был второй вопрос, когда мы уже оказались на втором этаже.

Но у мальчика не хватило дыхалки на ответ, он просто обнял мамину ногу-колонну и прижался к ней.

Я соскользнула с плеча. Увидела, что Асира (или как её зовут по-настоящему?) ранена. Останься она эльфийкой, пуля попала бы аккурат в сердце, а так застряла где-то в бедре:

— Не тратьте время! — рявкнула на них. — Нужно срочно бежать. Хойр, в нашу комнату! Там есть спуск в подземелье! Где Юльси?

— Не зна-а-аю, — всхлипнул мальчик.

Орчиха открыла пасть что-то возразить или спросить, но тут мимо нас — пиу! — пролетела пуля, брызнула кирпичным фонтанчиком в стене. Я бросилась бежать, Асира — за мной. На одном её плече трепыхался Хойр, на другом — Пася.

Мы ворвались в нашу комнатку, захлопнули двери. Асира сбросила детей с плеч и привалилась к ветхим деревянным полотнам, запирая их собой. По её ноге текла кровь.

— А что дальше? — пискнула Пася. — Ой, тётя Глаша, это я виновата! Наверное. Я пришла со школы домой, а там… там папа… пья-а-аный! И я побежала к вам сразу… мне кажется, это, это…

— Похрен, — рявкнула я.

— Аглая, здесь дети! — возмутилась Асира.

— Похрен и на детей тоже. Там, в камине — тайный ход. Его нужно найти. Пася, Хойр, бегом! Ищите и спускайтесь первыми!

Дети бросились к камину и принялись простукивать стенки. Пася попыталась вытаскивать кирпичи, поворачивать остатки лепнины…

— Почему вы решили, что там что-то есть? — сухо уточнила орчиха. — У меня к подолу юбки приделана аптечка. Достаньте компрессионный бинт, иначе я кровью истеку.

Под разованными ошмётками бывшей юбки я действительно нашла супер-тонкую аптечку и принялась бинтовать ногу, которая была шире моей талии, радуясь, что лифчик учительницы оказался куда как более эластичным. В дверь ударили. Пася завизжала.

— Девочки, выходите, — предложил глухой и насмешливый голос Крокодилия. — А то хуже будет.

— Мы сдадимся, если вы отпустите детей, — твёрдо заявила Асира.

Я возмутилась:

— Вот ещё! Забирайте детей, я жить хочу!

— Ничего нет! — захныкала Пася, всплёскивая руками.

— Наверное, в дымоходе, — страшным шёпотом предположил Хойр.

Подпрыгнул и втиснулся в трубу. Мы с Асирой переглянулись и правильно друг друга поняли. Даже удивительно, насколько выразительными могут быть взгляды! Орчиха кивнула.

— Я вам вышвырну наружу Аглаю, — предложила она громко, — а вы отпустите нас с детьми. Предупреждаю: попробуете взломать дверь, мы будем отстреливаться.

— Давайте лучше я вам выдам Асиру! Вы сможете шантажировать императора жизнью его офицера и требовать вертолёт!

— Ах ты гадина! Тварь! Эгоистка! — завопила та.

— Ну и что! — заорала я в ответ. — Открой дверь немедленно и проваливай! Я — жена дракона! Знаете, что с вами сделают Тририхи, если с меня хоть волос упадёт⁈

И, сменив тональность и громкость:

— Ну что там?

— Бу-бу-бу! — отозвалось из камина.

— Он застрял, — перевела Пася.

Час от часу не легче!

— В задницу Тририхов! — понятливо проревела Асира и изобразила звуки борьбы.

Я затянула бинт, поднялась. Голова кружилась. Вот только не хватало ещё, чтобы меня вырвало прямо тут! Хойр бился, пытаясь выпасть обратно. Я подошла, кивнула Пасе:

— Ты за левую ногу, я за правую. Давай! Три-четыре!

Кое-как перехватив брыкающую ногу запаниковавшего Хойра, мы разом рванули мальчика вниз.

— Перестань меня душить, тварь высокородная! — захрипела Асира и попой пару раз для убедительности саданула по дверям. — Ах ты… ах ты! Да я тебя своими руками выкину!

— Не получится! — всхлипнула Пася.

— Всё у нас получится! — прошипела я. — Давай. Не паникуем. Слышишь? У нас всё хорошо. Мы вместе, а это — самое главное. Ну? Соберись, девочка! Твоя судьба в твоих руках, запомни это раз и навсегда. Ни один метаморф не поможет, если ты не поможешь себе.

Она шмыгнула носом, вытерла слёзы с глаз.

— Ну что, готова?

Пася решительно кивнула и снова схватилась за коленку Хойра.

— Три-четыре! — скомандовала я.

Мы рванули и…

Падая, Хойр инстинктивно вцепился в кирпичи и сорвал толстую холстину со стены очага. Все эти камни, сажа, трещинки и… всё это оказалось нарисованным!

— Ой! — он сел на колени, сморщил лицо, схватился за ушибленный локоть…

Я подскочила к своей сумке, вытащила из неё налобный фонарик, надела на Хойра, а простой фонарик вручила Пасе. За холстом оказалась дверь. Металлическая, как в сейфе, только размером с эльфоорчёнка. Кое-кто точно мог бы сломать о неё деревянный нос. Я надавила на дверь обеими руками, и та внезапно с мягким, тихим щелчком открылась.

Внутри была тьма, но когда на неё попал свет фонаря, оказалось, что это что-то вроде капсулы в камне, откуда вниз вела очень крутая и узкая винтовая лестница.

— Вперёд! — зашипела я.

А вслух заорала:

— Ну всё, жирдяйка! Ты меня достала! Сейчас увидишь меня в гневе!

— Эй, девочки, не поубивайте там друг друга, — захихикали в коридоре. — Вы нам обе нужны.

— Визжи от страха, — шёпотом велела я Асире.

Та сделала большие удивлённые глаза. Но объяснять времени не было: Хойр уже спускался. Умница Асира тоненько-тоненько завизжала.

— Нет-нет! О, единороги…

— А как же вы? — шёпотом спросила Пася.

— Дуй давай! — прорычала я тихо.

Девочка испуганно обернулась на дверь, но упрямо повторила:

— Я с вами!

О ёжики лысые! Как это бесит!

— Твоя задача вывести отсюда Хойа. Ты же старшая, — прошипела я.

Пася поколебалась, но всё же послушалась.

— Вперёд, — шепнула Асира мне одними губами, а потом продолжила завывать, подражая и своему, и моему голосам.

Подождав, пока Пасина голова скроется, я шагнула внутрь, пошарила по внутренней стороне двери и… Мы спасены! Все!

— Тут есть запирающий механизм!

Мы сможем скользнуть в ход и закрыть за собой дверь! И… и… я уставилась на гиганстскую орчиху. Сглотнула. Мне показалось, что я сглотнула собственную неистовую радость.

— Вы сюда не пролезете, — заметила хрипло, осознавая, что не готова к тому, чтобы кто-то жертвовал ради меня собой.

Та хмыкнула, достала откуда-то из чудом уцелевшего лифчика флакончик с блестящей жидкостью и подмигнула мне:

— Давай. Я сама закрою.

Оборотное зелье? Тот самый мухоморин, который лишил меня силы? Ну конечно! Иначе как из великанши могла бы получиться тонкая и звонкая эльфийка? Интересно, как у них решается вопрос с побочкой?

Я стала спускаться, нашаривая ногой ступени, как могла быстрее. Да уж на такой лестнице можно все ноги переломать! Внизу, под тёмно-красными кирпичными сводами, держась за руки, меня ждали Хойр и Пася. И почти сразу, как только мой носок коснулся каменной плиты, сверху послышался щелчок. Потом вопль, и сверху скатилась…

Эльфийка. Худенькая, растрёпанная, с кровавым пятном на разодранной в клочки юбке.

— Нужно уходить как можно быстрее! — зашипела она.

— Хойр, где Юльси? — задала я наконец давно мучивший меня вопрос.

— Она у них, — испуганно подтвердил мои худшие предположения Хойр. — И Никандрик.

Сверху что-то ударило: видимо, волки ворвались в комнату, и, конечно, сразу заметили металлическую-то дверь в камине.

— Уходим! — свистящим шёпотом повторила Асира.

Я покачала головой.

— Нам нужно спасти Юльси. Асира, ты можешь вызвать подкрепление?

— Угу, — буркнула учительница, мрачнея.

Скорее всего, за такую заваруху и самонадеянность её тоже не погладят по головке. И всё же она вытащила звонякалку и…

— Нет связи, — прошептала и растерянно посмотрела на меня.

Я кивнула:

— Уводи детей. Хойр, помнишь домик госпожи Туктукберг? Уходите туда. Подвалы замка огромны, думаю, вы найдёте выход…

— Мы с вами! — пискнула Пася.

Я покачала головой:

— Вам нужно уходить. Ни одна металлическая дверь не выдержит испытание взрывом. Так что найти нас в подвале для врагов — дело времени.

— А вы?

— А я… Асира, сколько сейчас времени?

— Час ночи.

Я кивнула:

— У меня есть план. И есть… человек, который может мне помочь. Уходите. И ещё…

У меня очень неплохая ориентация в пространстве. Я попыталась вспомнить, как мы шли с Босей, когда заключали договор, и довольно быстро смогла представить, где находится зал с гробами. Конечно, уверенности в том, что я смогу туда выйти, не натолкнувшись на глухую стену, у меня не было, но… Попытаться же можно? Тем более, Боэсхий должен чувствовать мою кровь. Может, он сам меня отыщет?

Но он не отыскал.

Я шла и шла, подсвечивая себе путь фонариком и от всей души надеясь, что Асире с детьми удалось выбраться из каменной западни. Коридоры сворачивали, петляли, но я продолжала упрямо идти, и моё упорство, наконец, было вознаграждено.

Знакомые тяжёлые своды. Закрытые гробы — с одной стороны, мумии на столе — с другой. Я сразу узнала нужный гроб. Замерла в несвойственной мне нерешительности. А что, если Боэсхий давно проснулся и куда-нибудь… ну, уехал? Улетел?

— Да что тут гадать! — прошептала вслух, чтобы слышать собственный голос.

Не припомню, чтобы когда-нибудь была настолько робкой и слабой.

Подошла, открыла крышку и… Бося спал. Бледный, как мертвец, его лицо по цвету сливалось с подушкой. Руки были сложены на груди в характерной позе. Чёрный костюм. Даже башмаки не снял! На несколько мгновений мне показалось, что он мёртв, а потом я напомнила себе, что он реально мёртв, но как бы не до конца, наклонилась и поцеловала его в губы. Тотчас отстранилась. Ой, мы же поругались! Впрочем, сейчас это такие мелочи…

Боэсхий открыл глаза. Они слабо блеснули. Вампир сел в гробу.

— Аглая Най…

— Да-да. Это я. Мне нужна твоя помощь. Нам всем нужна твоя помощь.

Вампир прыснул стаей летучих мышей, она заклубилась чёрным дымом, и почти тотчас снова обрёл человеческое тело, но уже стоя́щее на полу.

— Что случилось? — спросил Боэсхий холодно.

— Я так устала! — пожаловалась я ему, обняла и прижалась щекой к бархатной ткани камзола. — Обносский напоил меня какой-то дрянью, в которой был метаморфин, и я потеряла способность переворота…

— Ты пила метаморфин? — изумился он. — Зачем?

— Я не знала, что он там. И… и я не знала, что мухоморин так на меня подействует!

Его пальцы легли на мои волосы, ладонь скользнула снизу-вверх.

— Как это не знала? Ты же метаморф.

— Может быть, лет триста лет назад, — горько усмехнулась я, — когда ты был человеком, всё и было иначе, но в наше время представителей моего вида практически не осталось. Я никогда не встречала другого метаморфа. И книг с инструкциями для метаморфов — тоже. Боюсь, что… что это насовсем, понимаешь?

И невольно всхлипнула. Почему-то рядом с ним я почувствовала себя беззащитной и беспомощной. Необычное чувство!

Боэсхий молча погладил меня. Я снова всхлипнула, щёки защипали предательские слёзы. Почему я плачу при нём? Я никогда ни при ком не позволяла себе плакать! Даже когда приютские учителя били меня линейкой по пальцам или запирали в чулане с пауками.

— Андруш вызвал Ужасного… ты помнишь такого? Но сам Ужасный, хвала всем поросячьим хвостикам, не приехал. Однако вместо него приколдыбал оборотень-волк. Мы были в плену, и я, и Пася, и Хойр… Они сейчас с его мамой, и я… я не знаю, выбрались ли они или попали в беду. Я почти победила всех! И тут такое… Ты же чувствуешь их в своём замке, да?

— Да.

— Юльси и Никандрик попали в плен. О-ох! Теперь Ужасный сможет её найти… Но я не знаю, что будет хуже… Их могут пытать, и убить, и…

Вампир молчал, только осторожно гладил мои волосы.

— Ну почему? Почему всё, что я делаю, приводит к обратным результатам? Всё становится хуже, чем было до того, как я попыталась исправить зло.

Боэсхий обнял меня, ткнулся в макушку носом.

— Ты поможешь? — с надеждой спросила я.

Запрокинула голову, попытавшись заглянуть ему в лицо, но вампир подбородком удержал мою голову.

— Помогу, — согласился хрипло. — Но с одним условием.

— С каким? — уточнила я, предчувствуя, что именно за условие мне выдвинут.

И меня замутило. Он же не может… он же… не сейчас! Нет, только не сейчас, когда мне и без того плохо, поставить на кон… это же будет значить, что Бося просто пользуется моей слабостью…

— Ты уедешь. Прямо сейчас, — подтвердил Боэсхий мои худшие опасения.

— Нет, — прошептала я сдавленно. — Нет… Бося, у нас контракт! Мне так мало осталось до его выполнения…

— Вы уедете сегодня, — непреклонно отказал он.

— Как ты можешь! — крикнула я и решительно отстранилась. — Как ты можешь шантажировать меня в такую минуту⁈ Там Юльси с ребёнком в беде и… Неужели тебе «Единорог» дороже живых людей⁈

— Ты забыла: я — вампир. Люди для нас… коровы. Только сосём мы не молоко, а кровь.

В его холодном голосе я расслышала горечь. Или мне показалось? Я ударила вампира ладонями в грудь.

— Перестань! Ты не такой! Вспомни: Юльси, та девушка, которую ты спас из «Таракани во тьме»! Помнишь?

— Ты никогда не спрашивала, что я там делал, — неожиданно напомнил он.

Я пожала плечами:

— Какая разница? Мы все иногда нуждаемся в отдыхе, а кто и как отдыхает…

— Для меня отдых — игра на флейте в саду, — сухо перебил он. — Ночь, темнота и тишина. Я люблю одиночество, а не развратных существ в моргающем свете. Ненавижу толпу народа.

— Ну… у каждого свои слабости. Послушай, сейчас-то зачем это? Юльси…

— Именно сейчас. Аглая, я приехал в «Таракань» потому, что это одно из немногих мест Психербурга, где из-под полы торгуют запрещёнкой. В ту ночь я пил кровь. Человеческую кровь, не коровью и не свиную. Ненавижу свиную кровь! Ужасный запах!

— Ч-человеческую? — прошептала я недоверчиво.

Он же сейчас… не всерьёз?

— Да.

— Н-но… ты лжёшь! Откуда у них кровь⁈

— У гэрра Гориллы налажены связи со станциями переливания крови. Чёрный рынок, Глаша, существует в Психербурге, если ты не знала.

Я разозлилась:

— Ну кровь и кровь. Человеческая так человеческая. Мне до этого какое дело, Бося⁈ Сейчас Юльси…

Он схватил меня за плечи и встряхнул легонько.

— Глаша! — рявкнул, и голос разнёсся эхом под сводами. — Очнись! Ты — человеческая женщина, я — вампир. Ты для меня… булочка с котлеткой. Не больше того.

Ну да конечно!

Я привстала на цыпочки, обняла вампира за шею и поцеловала в губы. Булочкой с котлеткой меня ещё никто не называл! Боэсхий вздрогнул. Притянул меня к себе, закрыв глаза. Ответил, лаская губы губами. Прижался бессильно лбом ко лбу.

— Глаша, — прошептал устало.

— Ты меня любишь, — просто констатировала я и погладила его щёку, колючую от щетины, отросшей за день и ещё не сбритой.

Он тихо простонал. Стон перерос в рычание. На нижней губе блеснули клыки.

— Нам надо поспешить, — нежно напомнила я. — Юльси…

— Пожалуйста, Глаша, послушай меня: уезжайте. Убью я твоих бандитов, это несложно…

— Их четверо, и у них пистолеты…

Бася презрительно фыркнул:

— Пуля летит очень медленно, Глаш. Пока она долетит, я их полностью обескровлю. Не волнуйся, я всё успею. И эти четверо щенков мне не помеха, но после вы — ты, Юльси, её сын, Хойр, Пася, та женщина — садитесь в электричку и едете… домой. В Психербург. Пообещай мне. Ты вернёшься к мужу…

— В электричку⁈ — я возмущённо уставилась на него. — А «Единорог»⁈ Я практически выполнила контракт, я…

— Практически, но не до конца.

— Но…

— «Единорог» останется здесь, согласно условиях договора.

Я смотрела в его глаза, не в силах понять: он шутит? Ну не может же Бося быть таким жмотом!

— А если нет? — спросила его тихо. — Если я откажусь? Ты правда… ну то есть, тебе совсем не жаль Юльси и ребёнка?

— Она сорвала мои розы, — с ледяным хладнокровием ответил он. — Я предупреждал: не трогать мои цветы.

Лицо его потеряло остатки тепла. Зимнее озеро, стремительно покрывающееся льдом.

— Ты сдурел⁈ Ставить на одну доску цветы и живого человека!

— Они тоже живые.

Я стояла и смотрела на него, будто динамитом шарахнутая. Губам стало холодно. Сердце сжалось в комок и отчаянно пульсировало. А потом я отвернулась и пошла прочь.

— Глаша, — позвал он тихо

Новый болезненный толчок сердца. Упрямая несдохшая надежда выпустила бутон. Боэсхий бесшумно оказался рядом, обнял со спины, прижал к себе. Выдохнул рвано.

— Ты спрашивала, почему все твои действия приводят к обратным результатам. У меня есть ответ.

— Почему?

Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста, скажи мне что-нибудь такое, чтобы из сердца ушла стужа, чтобы я поняла, чтобы…

— Потому что ты борешься с меткой истинности, Глаша. Ты должна вернуться к мужу, ты должна с ним консумировать истинность. Пойми: корабль не идёт против ветра, а человеку нельзя идти против судьбы. Возвращайся в Психербург. Сегодня. Пожалуйста.

Ох уж этот низкий, бархатный шёпот! Эта сдержанная мужская нежность! Как же от неё кружится голова!

Я резко вывернулась и ударила его по щеке. Сморгнула слёзы:

— Иди на хер, Бося! Иди… в пень! Мы обойдёмся без твоей помощи!

И бросилась к выходу, вытирая дурацкие слёзы с мокрых щёк на бегу. Ненавижу!

Я уже ступила на узкую лестницу в стене, когда услышала нежную мелодию флейты, и мир растаял пломбиром. И, уже улетая в небеса, полные мёда и зефира, я почувствовала, что моё падающее тело подхватили, и услышала тихое:

— Нет. Прости.

Они вернулись ближе к утру. Злые, взъерошенные, с волчьими головами, которые бандиты даже не соблаговолили скрыть за человеческими лицами.

— Ну что, зайчишка, — прорычал тот, что называл себя Крокодилием, — придётся за всех отвечать тебе.

Юльси задрожала. Уставилась на забинтованную голову бандита.

— Дядя, вы же нас не убьёте? — тихо спросил Никандрик.

— Именно что, — широко оскалился волк.

— Отпустите моего сына! — взмолилась Юльси. — Он же совсем маленький!

— Отпустим-отпустим. А вернее, опустим. В холодную могилу, ха-ха.

Они заржали, сверкая клыками и отсутствием оных. Юльси невольно отметила, что полный набор зубов есть не у всех. «Наши проиграли, — поняла она. — Ожесточённо сопротивлялись, но проиграли и… может быть, убиты». Ей стало зябко.

— Пожалуйста, пощадите моего сына, — тихо попросила она. — Я сделаю всё, что вы скажете, только пощадите Никандрика. И… и я правда не знаю ничего ни о каких видео, ни о…

— Шеф, нам пора сваливать, — свистящим (беззубым) шёпотом заметил один из волков.

— Кончайте их, — буркнул тот.

Они… они серьёзно⁈ Юльси рванулась, но крепкие верёвки удержали её привязанной к стулу. Глаза поискали надежду, но вокруг были лишь пустые развалины, и солнце безжалостно вычерчивало розоватым светом пустоту и пыль. И старый, разбитый клавесин, должно быть, сохранившийся ещё века с восемнадцатого.

— Мой сын ни в чём… — начала было Юльси, но Никандрик перебил мать:

— Хорошо, мы умрём. Но вы ведь должны исполнить последнее желание приговорённых к смерти?

Крокодилий оглянулся на коллег:

— Мы должны? Мы что-то кому-то должны? Я тебе должен?

— Нет, — белозубо ухмыльнулся Ной.

— А тебе?

— Нет, шеф, — беззубо тяфкнул Пой.

— Может, тебе?

Вой только помотал головой, мрачно взирая на пленников.

— Вы должны нам, — упрямо повторил Никандрик. — А если вы не исполните последнее желание обречённых, то мы станем призраками и будем приходить к вам по ночам и терзать вашу совесть!

Крокодилий рассмеялся:

— Для начала эту совесть надо где-то отыскать…

Но, оглянувшись, увидел, что заявление мальчонки произвело-таки эффект на суеверных бандитов.

— Хорошо, — буркнул сумрачно. — Только бабу для тебя мне взять неоткуда, а вот алкоголем и сигареткой могу угостить.

— Дядя, вы того? — Никандрик удивлённо уставился на оборотня. — Мне восемь лет. Какие сигаретки, алкоголь и бабы? Вам не стыдно при мне о таком говорить?

И Крокодилий с изумлением обнаружил, что ему стало… стыдно. Нервно вытащил пачку из нагрудного кармана, помусолил сигарету в руках. Он киллер вообще или кто? Какое нафиг шестнадцать плюс⁈

— Шеф, ну ты чего… при мальчонке курить решил, что ли? Правда, нехорошо же.

Кажется, это был Пой. Слабак! Крокодилий сплюнул, убрал сигареты обратно.

— Так что там у тебя за желание, малыш? Давай, не затягивай. У нас времени мало.

— Понимаете, я учусь в музыкальной школе, — пояснил мальчик. — На фортепиано, скрипке и тромбоне. И мы как раз разучиваем Иса Бабаха «Соната номер три, ми мажор» на фортепиано. Но великий композитор писал его не для фортепиано, и даже не для рояля, а для клавесина, понимаете?

— Пока нет, но жажду понять, — нервно хмыкнул Крокодилий.

— Хочу хотя бы раз в жизни услышать это так, как задумывал маэстро, — признался Никандрик.

Крокодилий поразмышлял.

— И где я тебе клавесин возьму?

— Так вот же он стоит! Я его быстренько настрою и сыграю сонату, а мама подыграет мне на скрипке.

— А скрипка…

— У меня с собой. Я же не мог уехать из дома, не взяв скрипку! Любой скрипач вам скажет, что за два месяца «отдыха» от инструмента, пальцы разучатся играть.

И мальчик просительно и жалобно заглянул убийце в лицо.

«Фигня какая-то, — подумал Крокодилий. — Пацаны засмеют». Оглянулся и увидел: пацаны кто сморкается, кто отвернулся, кто делает вид, что в глаз соринка попала.

— Ну ладно, дуди в свою дуделку, — разрешил милостиво.

Прошёл и плюхнулся на диван. Вот и как доложить Ужасному, что главный объект они провыли? Крокодилию стало как-то неуютно и холодно. Ужасный просто ужас как не любит провалов и наказывает за них ужаснейшим образом!

Бандиты развязали руки матери и её сыну. Никандрик прошёл к клавесину, открыл крышку и с видом профессионального слесаря принялся что-то настраивать. Вой ушёл в бывшую спальню пленников и вскоре спустился с футляром в руках. Не глядя, ткнул им в руки Юльси.

— Мы готовы, — тихо заявил Никандрик, сел на трёхногую круглую табуреточку перед инструментом, на секунду прикрыл глаза, глубоко вдохнул и коснулся пальцами потёртых клавиш. — Мам, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Ник, — шепнула Юльси, фиксируя и лаская подбородком лакированный изгиб скрипки.

Взмахнула смычком.

И потекла, полилась, заструилась меланхолично-изящная музыка, наполняя и замок, и город, и рассвет тихой печалью. Минут через пять, не выдержав, трое волков, окончательно очеловечившихся, обняли друг друга, а ещё через несколько — зарыдали, обнимаясь.

— Простыл я чё-то, — прохрипел Пой, утыкаясь в клетчатый платок.

На него зашипели. Тихонько, чтобы не мешать музыкантам.

«Надо будет памятник заказать им, — прочувствованно думал Крокодилий, вытирая лапой едкие слёзы. — Мраморный. Красивый. С золотой надписью. Что-то вроде „пусть земля будет вам музыкой“. Или как-то так… Да. Это будет хорошо».

Ему вдруг вспомнилась мамаша, как она, закусив папироску клыками, варит кашу с ягнятиной, повернув уши к визору, на котором Лаура разбивает тарелки о голову любимого Деменцио и, рыдая, рассказывает, что беременна именно он него, а не от Сексуалио, тот же не верит и верещит пронзительно и томно про измену. Эх, любимый мамин сериал «Бедные, не плачьте, богатым сыро!». Таких больше не снимают. И любимая каша с нежной ягнятинкой, бекавшей ещё пять минут назад…

Детство. Романтика. Эх, было, было тогда настоящее, не то что сейчас! Настоящая романтика. Настоящее мясо. Табак, кстати, тоже испортился с тех пор.

Ностальгию испортил «Централовский Владим». Крокодилий вздрогнул, перепуганно уставился на экран собственной звонякалки. Дрожащим когтем нажал красный кружочек.

— Да, шеф… — почувствовал, как шерсть поднимается на холке дыбом. — Нет, мы… Да. Упустили, но… Мы найдё… что? Это? А, тут труп шпарит. Будущий труп… что? Да, сейчас.

Направил камеру на Никандрика крупным планом.

По лицу мальчика текли слёзы вдохновения. Крокодилий подошёл, продемонстрировал Ужасному клавесин под разными ракурсами, пальцы пацана, порхающие над клавишами.

— Что? А… скрипочка… вот.

Он повернул звонякалку к Юльси. Девчонка тоже плакала, но глаза её были закрыты. Небольшие пухлые губы подрагивали, и скрипачка, видимо, так ослабла, что её нехило так мотыляло из стороны в сторону от взмахивания смычком.

— Попросили просто… ну типа последнее желание, — виновато оправдывался Крокодилий. — Святая ж вещь… Но как только, так мы их сразу… этого… Что?

Отпрянул от звонякалки, настороженно посмотрел на неё.

— В смысле: везти к вам? Они действительно ничего не знают… Что? Понял. Прямо сейчас? А та, сбёгшая? Ну которая белобрысая?

— Нахер херню, — рявкнул Ужасный. — Даю тебе, хрен, час на дорогу, нахрен. Жду у себя. И её, и сынишку. И чтоб ни один волос ни хрена… Ты понял? Как царицу вези.

— Так точно, шеф, — сипло выдохнул Крокодилий и моргнул пару раз для верности.

Что за чудеса?

Я открыла глаза и увидела кирпичный свод. Заморгала. Посмотрела налево-направо.

Всё та же Босина спаленка. Горят высокие свечи, и всё украшено венками белых цветов. Я — в гробу. Обивочка бархатная, вишнёвая. Миленько, ничего не скажешь!

Простонала, села, сбросив с груди букет нежных матиол. Что за…

На мне было длинное кружевное белое платье. Не хватало ещё только… Я подняла руки ко лбу и нащупала венок и тафту. А нет, хватало. Скинула фату, перебросила ногу через стенку гроба, вторую, спрыгнула на пол.

— Бося, что за шутки!

Ещё и музончик какой-то нерадостный. Вот такое: па-па-па-па-а. Орга́н, вот, вспомнила. Это орга́н играет. Напугать меня, что ли, хотят? Я задрала подол повыше (но он всё равно волочился по полу, собирая пыль) и двинулась к лестнице.

Боэсхий нашёлся в розовом скверике. Против обыкновения, хозяин замка не играл на флейте, стоял, сложив руки за спину, и смотрел, как в небе догорают всполохи заката. В кустах чёрными дырами темнели отсутствующие розы.

Это ж сколько я спала⁈

— С твоей стороны это было подло и нечестно! — выдохнула я. — Ладно, не помогать, но усыпить меня, чтобы я проиграла!..

— Я не обещал не вредить, — заметил Бося, не оборачиваясь.

Гад!

— Уезжай, Глаша. Время истекло, контракт ты не выполнила.

— Но так нечестно!

Боэсхий обернулся. Глаза — чёрный лёд.

— Нечестно, — согласился равнодушно. — Но договор не нарушен.

— Почему ты так поступаешь? — с отчаянием прошептала я.

— Просто уезжай. В замке больше нет никого из твоих… питомцев.

Голова кружилась, меня мутило, ноги противно и мелко дрожали, но мне жизненно важно было получить ответ на мой вопрос:

— Почему, Бося?

— Моё имя — Боэсхий Августус Ксенофобиус Гематоген Назгулович фон Быборг и никак иначе. И мы не переходили на «ты», Аглая Найдёновна.

Сердце рвалось во мне. Но я закусила губу, вскинула подбородок и яростно уставилась на бесчестного нанимателя. Усмехнулась зло:

— Хорошо, я уеду. Как скажешь. Но сначала, будь добр, ключи от «Единорога».

И требовательно протянула руку ладонью вверх. Вампир судорожно выдохнул, ноздри его затрепетали.

— По условию контракта, — вопреки ярости в глазах заметил скучным ровным голосом он, — ты должна была устранить троих людей: графа Андруша, господина Обносского и госпожу Туктукберг. С двумя ты, к моему удивлению, действительно справилась. Вот только господин Обносский оказался тебе не по зубам. Однако я буду добр. Возьми.

И он вложил мне в ладонь билетик на электричку. Мне захотелось пнуть Его Комарейшество посильнее, а ещё лучше — ударить коленом в пах. Но усилием воли я удержала порыв искренности.

— Благодарю за доброту.

Растянула губы в самой любезнейшей из своих улыбок, а потом деловито уточнила:

— У тебя же есть звонякалка? Я свою где-то посеяла. Хочу позвонить Гарру, пусть меня встретит.

Боэсхий молча достал требуемое откуда-то из-под плаща, и я заметила, что вампир одет как-то очень торжественно, не так, как всегда. Даже серебро на камзоле вроде бы менее вытерто. И плащ ещё этот… до земли, даже по земле волочится, чёрный, с прорезями для рук. Чёрный, но с алой подкладкой.

— Спасибушки.

Я забрала звонякалку, открыла доступ к сети и вбила: «задержание господина Обносского». И тут же всплыл перечень новостей: «Намедни „ВАМПИСЕЦ“ задержал крупного заводчика и фабриканта…», «Господин Обносский, кто вы? Создатель рабочий мест или злодей», «Шпион или просто бандит?», «Топор затупили», «Арест графа Андруша и легендарного Топора в один день: что это, совпадение или…». Сунула в нос вампиру.

— Наслаждайся, — бросила насмешливо. — Полагаю, там пожизненное будет. Ну или смертный приговор. В любом случае, твой замок свободен от его покушений. А пока ты читаешь, я бы отправилась в путь, а? Ключи.

Боэсхий побледнел, хотя казалось: куда уж белее? Выронил звонякалку, и та упала в кусты роз. Поспешно убрал руки за спину и сделал шаг назад, не отводя от меня взгляда:

— Нет.

— Да! Контракт есть контракт, тем более скреплённый кровью. В гробах ведь золото, да? Так что ещё себе тачку купишь. Поновее. И без царапины на бампере. Ключи!

В его взгляде засверкало отчаяние:

— Глаша, ты не по…

— А ведь она права… Бося, — раздалось насмешливое слева.

Цесарио! Птиц-обломинго снова прервал наш разговор! Впрочем, конкретно сейчас я не была против его присутствия и поддержки.

— Я не отдам ей ключи, — хрипло выдохнул Боэсхий и стиснул зубы. На щеках его заходили желваки.

— А я — отдам, — насмешливо заметил Цесарио. — Лови, малышка.

Я обернулась как раз вовремя, чтобы поймать в ладони сверкнувший болт.

— Сделка завершена, — рассмеялся младший фон Быборг, — награда получена. Аглая Найдёновна Тририх перестала быть гостьей замка.

И ухмыльнулся. Его лицо поплыло, будто горящая свеча, замерцало… Его будто стирали резинкой и занаво рисовали акварельными красками. Цесарио стремительно уменьшался в росте, укорачивались его плечи, а грудь… Я попятилась.

— О да, — зло рассмеялась белокурая девица в мундире Цесарио, — да, Глашенька, ты не единственный на свете метаморф. И нет, это не раса, глупости! Это генетическое уродство, врождённое заболевание, если угодно. Повышенная выработка метаморфина может случиться с каждым, даже с летучей мышкой.

— Лайси? — неверяще переспросила я.

Но взгляд вампирши-красотки был направлен не на меня. Гневный, презрительный, он сверлил Боэсхия. Светлые волосы облаком парили вокруг розового лица.

— Ты! — завизжала невеста фон Быборга. — Ты снова пожалел человечку? Сентиментальное ничтожество! Дудочник-романтик! Как ты мог⁈ Твой брат погиб из-за тебя! Из-за тебя! Из-за твоей бесхребетной жалости к той бабе твой брат, голодный, алчущий, вцепился в прокля́тую корову, забыв про осторожность! Зачем ты спас ту ведьму⁈ Она сама забрела к нам, она — наша законная добыча! Ненавижу! Ненавижу! И вот теперь, когда есть возможность напитать мёртвого кровью, ты снова выбираешь человечку⁈

Она наступала на него, словно сама чёрная ярость. Взметнула руку, чтобы ударить. Бося перехватил запястье:

— Остынь, Лайси, — процедил сквозь зубы. — Ты же слышала: её кровь отравлена. А мы с тобой не знаем, как на Цесарио подействует мухоморин…

— Она метаморф, — резко возразила Лайси. — Уж как-нибудь да подействует, всё лучше, чем ничего. Здесь было столько людишек! Мы могли оживить их всех, всех! Цесарио бы так и сделал! Цесарио бы не колебался, а ты… ты… Как жаль, что умер Цесарио, а не ты! Лучше бы ты сдох!

Я тихонечко пятилась. Попыталась переметаморфнуться в мышку, в летучую мышку, в мантикору, но… безрезультатно! Отрава всё ещё действовала, от воплей обиженной невесты голова раскалывалась, в ушах гудело. То есть… Бося тогда сказал правду: Цесарио действительно сожгли. А вот Цесарио… то бишь Лайси… солгала… Значит, оживить предполагалось брата, а не невесту… и вовсе не любовью, а при помощи человеческой крови…

— Ну почему? Почему именно ты жив⁈ — всхлипнула вампирша.

Боэсхий отпустил её руки.

— Лайси, — позвал мягко, — не время для слёз. Время для жертвоприношений.

Я рванула к дверям, но он вдруг оказался рядом со мной, подхватил меня на руки. Мир помчался яркими полосами, стремительно убегая. Я вцепилась в узкие плечи вампира.

— Бося! Пожалуйста…

Снова усыпальница. Гробы. Мумии. Вот только теперь я поняла, что Боэсхий и насчёт них мне соврал. По крайней мере, одна из лежавших на столе мумий была Цесарием, его братом. Сожжённый селянами фон Быборг был действительно мёртв, а вот Лайси оказалась вполне живой.

И спасения мне не было. Ниоткуда. Потому что, отдав Асире звонякалку с нарытым на Топора компроматом, я уверила орчиху, что всё остальное сделаю сама, и осталась без связи. Я была настолько уверена, что Бося, мой Бося, справится со всеми обидчиками, что мы возьмём Юльси с сыном и улетим в бескрайние просторы тайги, что…

— Ты меня убьёшь? — спросила его тихо. — Ты правда это сделаешь?

Вампир не счёл меня достойной ответа. А у меня впервые не было никаких сил сопротивляться. И кто бы ещё сказал, что делать с этой чёрной невидимой скалой, рухнувшей и придавившей сердце?

— Ты будешь очень красивой мёртвой невестой, Аглая, — мерзко захихикал лжецесарио. — Самой милой из всех мумий.

Боэсхий поставил меня на ноги. Я пошатнулась. Он придержал, но тотчас обернулся к Лайси:

— Я выпью её сам.

Она нахмурила красивые тёмные брови, ярко-алые губы и голубые, светящие в темноте глаза.

— Ну уж нет! Это сделаю я! Выпью и волью её кровь в тело моего Цесарио!

— Нет. Ты не удержишься и проглотишь.

— Неправда!

— Ты уже пила своё, — равнодушно заметил он. — От тебя пахнет человеческой кровью. Кто это был?

— Так. Один парень. Немного помог мне с Русиком. Неважно. Мы недолго втроём тусили, но… Боэсхий, при чём тут это? Ты всерьёз думаешь, что я проглочу всё сама и не волью в Цесарио⁈ Что за чушь! Я люблю его больше вечности! Я так долго ждала этого дня!

Бося передёрнул плечами:

— Ложь, Лайси. Ты любишь только себя. Если бы ты хотела, перелила бы в брата кровь того парня.

— Не тебе об этом судить! — прошипела разгневанная невеста.

Её алые губы кривились от гнева. Вампир притянул меня к себе, обняв так, что его руки легли на мою грудь, чуть куснул шею:

— Это — моя добыча, Лайси. Её заманил я, а не ты.

— Если бы не я, она бы сдохла у Обносского и никогда не досталась бы нам! И это я запутала волчат так, что те не нашли нашу жертву в подземелье. И это я…

— Не сдохла бы. Она умная девочка.

— Её бы схватили сатиры! Ты лжец и предатель! Ты даже не соизволил предупредить меня, что она метаморф! А если бы там, в гараже она и правда сдохла? Я же не знала, что это не Пася! И вообще…

— Замолчи. А то мне придётся вызвать тебя на поединок. Так ведь поступали древние вампиры в спорах за кровь?

Она зарычала и кинулась на него. Я успела заметить это краем глаза — Бося отпихнул меня в сторону… двери. Но раньше, чем я вскочила на ноги и попыталась удрать, на лестнице появилось новое действующее лицо. Высокий рыжееволосый, красный от злости дракон. Его зелёные змеиные глаза сверкали бешенством.

— Гарр⁈ А… а…

Договорить я не успела. Муж подхватил меня на руки и тотчас выдохнул алое пламя поверх моей головы. Оно промчалось огненным смерчем. Рёв, стон, жар, и Лайси сгинула в огне, а вместе с ней заполыхал стол с мумиями. Гар снова вдохнул воздух, набирая лёгкие и готовясь спалить и Босю, распластавшегося по противоположной стене. Кжется, в драке невеста отшвырнула бывшего жениха.

— Нет! — крикнула я, закрывая рот мужа ладонью. — Нет, Гарр. Просто забери меня отсюда.

Обняла его шею, уткнулась в неё, спасаясь от удушливой вони и дыма.

Дракон послушался. Взбежал по лестнице, и мы оказались в розовом садике. Гарр распахнул крылья и взлетел в квадрат звёздной ночи, прижимая меня к себе. Неужели он вот так собирается лететь до самого Психербурга?

Оказалось нет: в белёсой туче нас ждал вертолёт с открытой дверцей. Гарр чудом успел сложить крылья, убирая их из-под рубящего винта, нырнул в салон, посадил меня на пассажирское сиденье, поправил перепачканный подол белого платья:

— Ты как?

— Хочу домой, — прошептала я, щурясь от слёз.

Из водительского сиденья к нам обернулся пилот в шлемофоне:

— Ну что? Полетаем? — заорал, громкостью голоса превышая шум двигателя и винтов.

— Домой, Дирр, — рявкнул Гарр в ответ.

Плюхнулся рядом, прижал меня к себе и погладил по волосам:

— Всё будет хорошо, Глаш. Теперь всё будет хорошо.

Целый месяц или больше я провела под капельницей: отравление мухоморином не прошло без последствий. Врачи вводили в мою кровь лекарства и витамины, а мне казалось, что прозрачные шланги наоборот выкачивают из меня жизненнные силы.

Умереть, уснуть. Уснуть и видеть сны, быть может, вот в чём сложность… Кто-то умный это сказал, но кто — я не помнила.

Ко мне приходила Юльси, какая-то необычно счастливая, в удивительно красивом вишнёвом бархатном платье и кружевном болеро. С Никандриком под ручку. Принесли мандарины. Рассказали, что тётушка Нуси всё это время провела в квартире племянницы и немного повредилась рассудком. Когда её забирали на скорой, она жевала бумагу и вопила, что от целлюлозы у неё снова вырастут глазные клыки и она станет настоящим вампиром, наконец.

— А ещё я выхожу замуж! — сияя глазами сообщила моя бывшая клиентка.

И замолчала, загадочно глядя на меня. Видимо, ждала чего-то. Чего?

— Прекрасная новость, — квёло отозвалась я.

Голова болела. Хотелось спать. Посетители раздражали.

— Мам, мне кажется, Аглая Найдёновна плохо себя чувствует, — заметил Никандрик.

И они как-то незаметно ушли.

Несколько раз появлялся Хойр, от которого я узнала, что его мама нашла папу и вытащила из лесов. Папа не особенно сопротивлялся, потому что началась осень. Теперь они живут все вместе, а вместо балета эльфоорчёнок ходит в клуб единоборств. Или карате. Или чего-то такого, я не запомнила.

Оказывается, в тот день, когда им удалось выбраться из подвала, Асира (это было настоящее имя агента под прикрытием) от кровопотери потеряла сознание прямо на мостике через речку, и плачущим детям пришлось её тащить в домик Туктукберг едва ли не на руках. Так что компромат на Топора в ВАМПИСЕЦ отправил сам Хойр. Если я ничего не перепутала, конечно, в сумбурных монологах мальчика.

Но чаще появлялся Гарр. Приносил мандарины, уносил заплесневелые и высохшие. Садился рядом и держал меня за руки. От его присутствия становилось как-то легче дышать.

Однажды мне позвонила Пася и, рыдая в трубку, простонала:

— Папа сошёл с ума! Он везде наставил рогатин и ловушек и не пускает меня домой! Кричит про какую-то мантикору. Тётя Глаша, я боюсь.

— Ничего не бойся, иди на станцию, — устало выдохнула я и посмотрела на Гарра: — Мы же можем оплатить учёбу в колледже одной хорошей девочке?

— Можем, — кивнул мой дракон.

— А пока не начался учебный год она поживёт в моей комнате? Со мной?

Он снова кивнул.

— Тогда забери, пожалуйста, Пасю со станции.

Я устало откинулась на подушку и закрыла глаза. Гарр бесшумно поднялся и вышел, а на его место села мать-драконица. Закинула ногу на ногу и коснулась моей руки:

— Глаша, нам надо поговорить.

— Говорите.

— Глаша, — мягко шепнула она, — ну хорош уже. Ты должна взять себя в руки. Ради Гарра. Он так тебя любит!

Хмыкнув, я всё же глянула на посетительницу:

— Это неправда. Мы просто друзья.

— Увы, — согласилась свекровушка. — Глаша, я знаю, что метка истинности у тебя появилась против твоей воли. Но пойми: она никуда не исчезнет. Вы оба можете прожить всю жизнь несчастными, потому что истинную любовь вам уже не встретить. А можете полюбить друг друга…

— … против воли. Зачем?

— Затем, что от вашей любви зависит не только ваша жизнь, — внезапно разгневалась она.

— Ну да… вы хотите внука. Но у вас есть ещё Дирр.

Я снова было смежила веки, но…

— При чём здесь я? Если у вас не появится ребёнок, пострадать может вся Арусия! Хаос, мятежи, войны, миллионы убитых…

— Что?

Ну это уже как-то… перебор. Я села, опираясь на подушки, и внимательно уставилась в лицо драконицы, пытаясь найти в его чертах признаки ранней деменции или поздней шизофрении. Свекровушка вздохнула.

— Единороги небесные, Глаша! Нельзя же быть настолько неграмотной. Ну-ка, назови мне имя наследника нашего государя. Кто станет следующим императором?

Я пожала плечами:

— Александр? Николай? Да какая разница, собственно…

— Глаша! — застонала свекровь. — За что мне небо даровало такую невестку, а⁈ Нет, ты, конечно, хорошая человечка и очень мне симпатична, но… Император бездетен, Глаш. Ну как можно этого не знать⁈

— И что? Ну, бездетен. Не повезло.

Драконица закатила глаза и раздражённо выдохнула дымком.

— Я — троюродная внучатая племянница императора, ближе меня у него нет родственников. То есть, мой сын — его ближайший наследник. Услышь меня: наследником императора станет Гарр, понимаешь? Он — ближайший к трону дракон мужского пола. А значит его дети это уже не просто ваше личное семейное дело, а дело государственной важности!

— Но Дирр…

— О змеи подводные, Глаша! Неужели ты не замечала, что у Дирра не растёт борода? И кадыка нет⁈ Ты же с ним столько раз за одним столом рядом сидела!

— В смысле…

— Дирр — девочка, Глаш. Её зовут Диарра. По закону Арусии женщины трон не наследуют. Мы ж не какая-то там Туманландия отсталая! Будь Диарра родной дочерью императора — другое дело, тогда бы венчался на царство её муж. Но троюродная правнучатая племянница — слишком дальнее родство. Нужен дракон-мужчина.

Я захлопала глазами. Они все рехнулись, да?

— А зачем вы…

— Солгали, что Диарра мальчик? Да потому что Топор, понимаешь?

— Нет.

Свекровушка расправила ярко-алое чешуйчатое платье, поменяла ноги местами — правую на левую.

— Как сложно говорить с человечками! Не обижайся, милая, но у вас мозг всё-таки крохотный и убогий мозг. Топор убил родную дочку императора, когда та была ещё в Яйце. Узнай он, что Гарр — единственный наследник, как думаешь, кого бы он уничтожил следующим? А мой мальчик был тогда ещё совсем маленьким! Малюткой. Тогда мы с Патти сделали вид, что у нас не один, а два сына. Двух уничтожить сложнее. Поэтому мы зачислили Дирра в закрытое кадетское училище лётчиков, чтобы не так просто достать было. Поэтому и Гарр постоянно в офисе, на глазах у отца. Ну что непонятного-то?

Переварить этот пердимонокль было сложно.

— А Гарр знает, что у него не брат, а сестра?

— Нет. Никто не знает. Кроме, конечно, государя императора и его супруги. Но Гарр обычно не смотрит на мужчин, его больше женщины интересуют. В общем, просто прими и поверь: если вы с Гарравардусом не снесёте яйца… то бишь, извини, ты же человечка, тебя придётся — бр-р — рожать, не зачнёте ребёнка, Арусию ждут междоусобицы, революции и, возможно, гражданская война. А то и анархия наступит. Пойми, милая, у вас просто нет выбора.

И она была права: метка истинности не даст Гарру зачать от другой женщины. Я знала, что всё это время он мог спокойно трахаться с любой, не опасаясь нежелательных последствий.

— Хорошо.

Она не поверила:

— Ты согласна?

— Да.

— То есть… Глаш, подожди, я правильно поняла, что ты согласна активировать метку истинности и…

— Да, вы правильно поняли.

— А ты понимаешь, что как именно активируется метка…

— Мне нужно потрахаться с вашим сыном. Да, я всё поняла. И я согласна. А сейчас, пожалуйста, оставьте меня, я устала и очень хочу спать.

Из больницы меня выписали к самому Осеннему балу — всеарусскому празднику абитуриентов. Уже завтра они станут учащимися колледжей и студентами университетов, а пока, пока…

Где-то там, в дикой Операндии, по обычаю празднуют день выпускников. По мне так — глупо и очень странно. Ну то есть, у тебя впереди — экзамены в универ или поиски работы, если ты универ закончил, чему тут радоваться? Да, ты получил аттестат или там диплом, ну — молодец, чё. Соберись и решай следующую задачу, не время расслабляться, время готовиться, зубрить или составлять резюме и обивать пороги офисов. Другое дело — День Абитуриента! Ты только-только поступил, у тебя впереди долгие годы безоблачной учёбы, весёлых студенческих кутежей, дружбы и первой любви, ты счастлив и беспечен.

Ну да операндцы вообще народ странный. У них даже столица называется Евной в честь нашей реки. Кто собственную столицу в честь чужой реки называет, скажите мне, пожалуйста?

Я всё ещё чувствовала себя слабой, и Гарр с Пасей повсюду меня сопровождали. Пася была такой красивой в нежно-кремовом платье с розочками по подолу. Просто прелесть, а не девочка! Русые волосы стилист уложил в замысловатую, но кажущуюся простой, причёску, скрепив жемчужными заколками. Тонкую шею тоже украшал виток жемчуга.

В огромном, сверкающем неоном и зеркалами императорском дворце Пася робко жалась ко мне и дрожала с головы до ног.

— А мне обязательно надо будет танцевать? — пищала она, едва ли не со слезами на глазах.

Я поискала глазами свекровь, но та вместе с мужем о чём-то общалась с императором. А жаль: драконица очень милостиво отнеслась к новому домочадцу, да и Пася как-то при ней становилась поувереннее.

— Выше нос, — с деланным весельем приказала я девочке. — Ты очень хорошо выглядишь. А танцы с тобой репетировал сам Гарр. Уж кто-кто, а он танцевать точно умеет.

И подмигнула ей. Пася потупилась и покраснела. Гарр был как-то тоже на удивление молчалив.

— Эй, приветики!

Мы обернулись и увидели, что к нам сквозь разряженну толпу придворных спешит Пшерика, секретарша Уйбышева. Её неприлично короткое платье сверкало золотом, на волосах красовалась алмазная диадема.

— Ну, привет, — удивилась я.

— А я замуж выхожу! — глупо хихикнула блондинка. — Так что, Гарр, возвращаю тебя в лоно семьи, так сказать.

Да она пьяна!

— И за кого? — полюбопытствовала я, ловя перепуганный взгляд Паси.

«Кто это? Королева? Императрица?» — казалось вопрошал он.

— За Уйбышева. Ну, за меня! — Пшерика схватила бокал шампанского и разом его выпила.

— А он об этом знает? — рассудительный голос Гарра ничем не выдал его эмоций. Может потому, что тех и не было.

Пшерика снова хихикнула.

— Не-ет! Пока нет! Но я беременна! На УЗИ сказали: двойня! Теперь он совершенно точно на мне женится! Уйбышев просто не сможет не полюбить своих красотулечек!

— А почему ты ему не сказала, что он станет…. э-э-э… отцом?

— Ой, Гарр! Глупенький! Если я скажу, то Уйбышев подумает, что я всё специально подстроила, чтобы он на мне женился! И не женится. Потому что боится меркантильных женин. А я не скажу! У меня идеальный план. Я вообще уволилась и квартиру продала. Босс, конечно, захочет узнать, с чего бы это я всё бросила и уехала, да ещё и тайком. Наймёт людей, выследит и поедет за мной. А там — я с близняшками. И он такой: «это чьи дети?», а я: «это не твои! А кто отец, я тебе не скажу!», и тогда он сразу поймёт, что это — его, и что это — настоящая любовь, а не расчёт! Вот!

Дракон задумчиво посмотрел на бывшую любовницу.

— Ну… ты хоть предварительно записку анонимную ему напиши… на всякий случай. Про детей. И на работу вернись, пока срок отработки не вышел. Декретные ещё ни одной матери не повредили…

— Ой, да много ты понимаешь! — насмешливо фыркнула счастливая секретарша и упорхнула на крыльях надежды.

— Кто это? — шёпотом спросила Пася.

Мы с Гарром переглянулись.

— Бывшая, — пояснила я. — Бывшая секретарша Уйбышева, соляного магната. У них с Гарром одно время был общий проект.

Мы прошли на балкон и полюбовались, как в моросящем дождике по Евне плывёт чёрный корабль под чёрными парусами. Правда самого корабля в темноте видно не было, но фейерверк, звёзды, блики и тени на воде очень впечатляли.

А потом зазвучал он — вальс. Пася судорожно стиснула веер и панически посмотрела на меня. В огромных глазах оленёнка стыл ужас.

— Разрешишь? — спросил муж, протягивая мне ладонь.

Это было приглашение на танец. Я покачала головой.

— Потанцуй лучше с Пасей. Ей с привычным партнёром будет не так страшно. А я не особо люблю вальсы.

Отвернулась и прикоснулась лбом к холодному стеклу. Над ухом зазвенел последний осенний комар, и мне вспомнилось совсем другое место. Тихое, зловещее, звенящее комариными песнями. Сердце заныло.

Уже под утро, вернувшись домой, мы с Гарром прошли в его покои, где теперь, после появления Паси, которую я поселила в мезонине, располагались и мои комнаты. На мебели валялись мои шмотки, сброшенные второпях: признаться, я не самая аккуратная из женщин.

— Есть хочешь? — тихо спросил муж.

Как-то очень придавлено спросил. И это — мой жизнерадостный Гарр? Я заглянула в его глаза, полные недраконьей печали, и меня вдруг осенило:

— Ты влюблён⁈ Ты влюблён! Рожки-единорожки! Гарр! Неужто Пшерика настолько хороша⁈

— Причём тут Пшерика? — устало выдохнул он.

Прошёл и сел на подоконник. Взял со стола бутылку с вином, зубами вытащил пробку:

— Будешь?

— Ты давай, не увиливай. Рассказывай.

— А что тут рассказывать? — уныло переспросил муж. — Какая в бездну разница, в кого я влюблён, Глаш? Это ничего не изменит, ты же знаешь.

И тогда я догадалась. Молча протянула ему бокал. Гарр так же молча налил. Мы выпили, не чокаясь.

— Ей шестнадцать лет, — напомнила я.

— Знаю, — он раздражённо дёрнул плечом. — Ты считаешь меня педофилом?

— Я к тому, что с ней нельзя спать… тебе хотя бы года два надо…

— Гоблина лысого! — рявкнул Гарр, из ноздрей его заструился дымок.

Дракон залпом выпил вино, отвернулся и выдохнул в окно пламя, а потом посмотрел на меня зеленющими глазами с вертикальными зрачками:

— Ты за кого меня принимаешь, Глаш? Да я её пальцем не трону даже в мыслях! Она же… она же… Ты же видела её. Ей такие мерзости сердце разобьют! Да я в её сторону не то что дышать — смотреть боюсь.

Бедный ты мой, бедный. Надо же так влипнуть! Я опустилась в кресло, вытянула усталые от каблуков ноги и выпила вино из своего бокала.

— Да, — заметила уныло. — Ну… ты хоть можешь быть счастлив просто от того, что она есть. Можешь ей восхищаться и любоваться украдкой. Она тебя не предавала и не пыталась выпить твою кровь, чтобы спасти брата. Знаешь, иногда достаточно просто того, что есть такой человек, которого…

Я вытерла мокрые щёки.

— Слушай, давай побыстрее потрахаемся, а? — предложила, хлюпнув носом. — Сколько можно мучиться? Метка заработает, и мы всё это позабудем. И ты, и я.

— Давай, — согласился Гарр и встал.

Поставил бокал на стол, подошёл ко мне, обнял и коснулся губ губами. Я обняла шею мужа, взвихрила волосы, закрыла глаза. Представила на месте Гарра того подлеца, который меня предал и чуть не убил. Почему нельзя просто взять и приказать сердцу не любить?

Впрочем… можно: метка истинности же. Сейчас она заработает, я влюблюсь в Гарра, он в меня, мы родим детей и будем счастливы. Все будут счастливы. Отличное решение проблем!

Мои губы коснулись губ дракона. Те были тёплые и… невкусные. Тогда я просунула язык в его рот. Гарр лизнул его своим языком. Меня чуть не вытошнило от отвращения.

Да когда ж эта метка заработает-то⁈

Я решительно отстранилась:

— Давай без поцелуев, осеюшки?

— Давай, — с готовностью согласился Гарр. Мне кажется, даже обрадовался.

Он скинул рубаху, я повернулась спиной и муж расстегнул молнию на моём платье. Нежный шёлк упал на ковёр. Гарр принялся снимать брюки. Я стянула трусы — больше белья не было, крой платья его не подразумевал. Вынула ноги из туфелек.

— Глаш, слушай… тут такое дело… — дракон запнулся.

Я оглянулась. Глаза у него были растерянными.

— Ну? — сердито поторопила его.

— Ты… ну, не могла бы ты… короче, у меня полшестого, Глаш.

— Ты хочешь чтобы я… чтобы… Фу-у!

Он пожал плечами. Неуверенно так, будто подросток.

— Ладно, я сам попробую. У меня просто… ну, впервые такое.

Да что ж эта чёртова чёрная метка не срабатывает⁈ Какого гоблина она выделывается-то⁈ Я злобно глянула на собственное запястье и остолбенела.

— Гарр… покажи руку.

— Какую? — недоумевающе переспросил он, но я уже схватила его за запястье, развернула руку и уставилась на то место, где раньше была метка истинности.

Он тоже посмотрел. Потом на точь-в-точь такую же чистую кожу моей руки.

— Этого не может быть! — прошептали мы одновременно.

Я натянула трусы, потом — белую футболку, валявшуюся на столе. Подняла со спиртового камина чёрную кожаную мини-юбку.

— Всё отлично, Гарр, — заявила весело. — Я не знаю, как это получилось, но всё просто супер! Нас теперь разведут, насколько я понимаю, если мы того захотим. Легко. А мы же захотим, да? Ты сможешь жениться на Пасе, а я… я наконец буду свободной.

— И что будешь делать дальше?

Дракон тоже начал поспешно одеваться.

— Не знаю. Асира предложила мне поступить в ВАМПИСЕЦ, а Юльси от имени мужа — в его компанию.

— Банду, ты хочешь сказать.

— Не. Ужасный отошёл от дел, вроде бы. Купил себе оперный театр и стал продюсером пасынка. Никандрик гений и вот это всё…

— И что тебе нравится больше?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Больше всего мне по душе агентство «А в пятак?», если честно. Независимость, свобода, понимаешь и…

— Глаш…

Он застегнул ремень, подошёл и положил мне руки на плечи. Надо признаться, вид у дракона уже не был таким унылым, как полчаса назад. Да и испуганная растерянность из глаз исчезла.

— Глаш, я просто хочу тебе напомнить: мы — друзья. Я всегда рад буду помочь. Пожалуйста, не отказывайся. Мне правда будет приятно знать, что… Ну и… Я всегда приду на помощь, ты поняла? Развод ничего в этом плане не значит.

— Ну да, ну да, — я радостно тряхнула головой. — Знаю. Ты же уже доказал, что на тебя можно положиться. Ворвался в вампирий замок прям ух! Как… как дракон!

Он рассмеялся. И тут я замерла.

Подождите-ка…

— Гарр, — я сглотнула колючий комок, — а откуда ты узнал, что я в замке и… и что мне нужна помощь?

Дракон пожал плечами:

— Мне позвонили. Аноним. Сказал, что ты в беде и тебя нужно срочно спасать. Что если я на закате не буду в этом дурацком замке, то ты погибнешь. Признаться, я очень нервничал, когда солнце садилось, а мы с Дирром были ещё далеко. Но пока я его нашёл, пока нам предоставили вертолёт…

— И этот голос тебе объяснил, где конкретно в замке меня искать? Или…

— Ну да. Сбросили схему мне на телефон. Признаться, я пробовал выяснить, чья это звонякалка, но… ты не поверишь…

— Оказалось, что абонент давно умер?

— Ага. А как ты догадалась? Эй ты чего?

Он подхватил падающую меня на руки. Побледнел:

— Скорую вызвать?

А у меня просто подкосились коленки. Ничего страшного, просто…

— Н-нет… Скажи, а Дирр… и его вертолёт, они далеко?..

Звуки флейты я услышала, когда уже оказалась на кладбище. Вошла под арку замка, ведущую во внутренний двор. Луны не было. Фонтанов тоже не было. Розы разрослись и, честно сказать, нуждались в обрезке, не выглядели так ухоженно, как в призрачные ночи. Высокая чёрная фигура замерла у сломанного, заросшего мхом фонтана. Уже начало светать, и всё это отчётливо просматривалось в серовато-серебристой дымке тумана.

Я подошла, обняла и прижалась щекой к его лопаткам.

— Ты, конечно, идиот, — шепнула осипшим после дороги голосом, — высокомерный гордец и… но я тебя люблю.

И услышала, как грохнуло его сердце. Вампир обернулся.

— Аглая Найдёновна?

Я обняла его шею, привстала на цыпочки и поцеловала холодные губы.

— Ну давай, скажи мне, что я всё придумала, и ты вовсе меня не любишь. Что спасал меня от Лайси просто из одного гуманизма, из любви к человечкам, а потом вызвал Гарра, понимая, что тот скорее всего спалит тебя, но сделал это просто… ну, от безнадёжной любви к кинувшей тебя невесте. Что отчаянно пытался сорвать нашу сделку, чтобы Лайси не выпила мою кровь. Скажи мне, что не любишь меня.

— Не скажу, — шепнул он, целуя мои губы.

Пронзительно нежно. Жадно. Притянул к себе, закрыл глаза.

— Глаша, — прошептал хрипло.

Мы помолчали. Я даже не подозревала, что Бося так сильно по мне соскучился. Его сердце билось по человечески часто.

— Почему ты мне просто не сказал обо всём? Сразу?

— Я дал клятву Лайси. Тогда, когда сожгли Цесарио.

— Нанимая меня ты был уверен, что я не справлюсь, да?

— Да.

— А тогда — зачем?

Он взъерошил мои волосы.

— Ты поцарапала мой автомобиль… К тому же не призналась в этом. Ни сразу, ни после. И я решил, что это стоит наказания.

— Когда ты узнал? — виновато шепнула я.

— Когда впервые увидел твою Шалунишку. Видеорегистратор, Глаш. Даже диким вампирам не чужды изобретения цивилизации.

Вот же жучара! Комар болотный! Знал, но ничего не сказал и ничем не выдал! Я снова потянулась и поцеловала его тёплые губы. Сердце ломилось в рёбра, и я слышала собственное рваное дыхание.

— Никогда, никогда больше… — выдохнула я.

Он заглянул в мои глаза:

— Обещаю. Твой муж…

— Я не замужем. То есть… но это временно. Гарр обещал сегодня подать документы на развод. Смотри!

И я протянула ему руку, на запястье которой…

… чернела метка.

Летучая мышь несла в коготках розу. Боэсхий изумлённо посмотрел на меня, поднял свою руку, завернул обшлаг повыше, расстегнул рубаху и…

— Я тебя люблю, — потрясённо выдохнул вампир, хотя необходимости в этом признании уже не было: метка свидетельствовала об истинной любви. И на этот раз она не лгала. Потому что мы вызвали её сами.

— И я тебя, — ответила я. — Но ты даже не навестил меня в больнице!

— Я прилетал каждую ночь, — возразил он.

Ну или скорее промычал, потому что мы уже снова целовались. Жадно, как два одичавших, оголодавших после молочных ночей вампира.

Мы лежали на остатках крыши замка и наблюдали, как мерцают загадочные мелкие звёзды севера. Лежать на крыше, скажу я вам, совершенно неудобно, поэтому Бося притащил мне надувной матрас. Стало мягко. От мороси вампир укрыл меня плащом, а от холода спасала шерсть. Я положила голову на грудь любимого, и тот чесал меня между ушками, а я мягко когтила его бок.

— Лайси стала моей невестой ещё до своего рождения, — тихо рассказывал вампир. — Это было решено между нашими родителями. Когда она появилась на свет, меня стали приучать к мысли, что вот эта девочка — моя судьба. Я рано осиротел, и после смерти отца мне пришлось взять управление поместьями полностью на себя, потому что матушка…. Она не совсем практична, прямо скажем, а земли моего родителя пришли в упадок. Когда же Цесарио поступил в свой полк, то… э-э-э… подхватил все болезни века своего, скажем так. Азартные игры, мотовство, женщины… Его проигрыши порой приводили меня в совершеннейшее отчаяние.

«Нет, ну какие же всё-таки у него замечательные пальцы! — думала я, мурча. — Длинные и такие… такие… Ему бы карманником стать! Равных бы не было».

— Ты ревновал Лайси? И… почему ты не отказался от брака, если видел, что твоя невеста увлечена другим?

Боэсхий хмыкнул:

— Ты не поверишь. Я не знал. Наивность ли моя тому виной, или моя постоянная занятость… В своих землях я освободил крестьян, устроил нечто вроде артелей… Лесосплав, кирпичные, лесопильные и лесообрабатывающие заводы… Я пытался сделать деньги даже на заготовках морошки! И всё это требовало неусыпного внимания, так что даже когда Лайси с родителями переехали и стали жить в нашем замке, я редко видел невесту. Как правило, мы виделись вечерами праздничных дней. Она играла на клавесине и пела…

— Между нами говоря, — ревниво заметила я, — голос у твоей невесты пренеприятнейший!

— Мне нравится, — возразил вампир.

Я зашипела, хвост заметался, задёргался из стороны в сторону. Боэсхий не стал меня томить:

— Моя невеста — это ты. И твой голос мне нравится.

Вот… умеет же, вампирюга, по шёрстке погладить! Умиротворённая, я снова замурчала.

— А голос бывшей тебе тоже нравился? — уточнила на всякий случай.

Боэсхий заколебался. Ответил неохотно:

— Я с трудом досиживал эти вечера. Проблема не в голосе, а скорее… в манере исполнения.

Ты ж мой деликатный кровосос! Мне невольно вспомнилось, как Лайси барабанила по клавесину и вопила своё «любо-о-овь, зачем ты мучае-ешь меня-а…». Вздрогнула. И это я-то! Вот совсем не меломан, признаться. А каково было Босеньке с его страстью к нежной музыке?

— И когда ты узнал, что твоя невеста любит другого?

— После подавления бунта Льяна Страшного, Цесарио возвращался домой. Мы его ждали и выслали навстречу экипаж. Вот только…

— На Цесарио напали местные драконоборцы, верно?

— Скорее вампиробойцы. Да, верно. Его привезли умирающим. Лайси хотела покончить с собой, и когда я увидел, как она страдает, понял, что они созданы друг для друга. Тогда я обратился за помощью к своему учителю…

— Вампиру из Дартаньянии…

Боэсхий напрягся:

— Откуда ты это знаешь?

— Цеса… Лайси сама рассказала.

— Угу. Ну так вот, я обратился к Джану Ополю, который преподавал мне музыку… Я знал, что он — вампир, бежавший из Дартаньянии после антивампирской революции. И, призна́юсь, Джан Ополь не раз предлагал мне… Но я никогда не хотел стать вампиром.

— А почему он просто не укусил Цесарио и только его?

— Учитель любил меня и терпеть не мог моего брата. Не без причины: Цесарио высмеивал гувернёра с детства и порой весьма жестоко подшучивал над ним. А тот, разумеется, ничем не мог защитить себя от барчука.

— Но всё же согласился…

— Я его обманул, — тихо покаялся Бося. — Я не сказал ему, что хочу пройти обряд посвящения, чтобы сделать вампиром своего брата. О ранении же Цесарио Джан Ополь ничего не ведал.

Вампир замолчал. Прижал меня к себе. Снова почесал между ушек, а потом подбородочек, голышко. Перевёл дыхание и горько заметил:

— В его смерти виноват именно я. Когда Джан Ополь узнал, что… Он ощутил, что его предали, пошёл и повесился на боярышнике.

— Но разве повешение может навредить вампиру?

— На боярышнике, — тихо напомнил Бося.

Ну да… Это как отравиться чесноком.

— А как вампиром стала Лайси? Её Цесарио посвятил?

— Н-нет… Их всех посвятил я… я не мог отказать их желанию бессмертия.

Мы снова замолчали. Надолго. А потом вдруг пошёл дождь. Боэсхий встал, поднял меня на руки и через мгновение мы оказались в комнате с видом на розовый садик.

— Надо будет всё же отремонтировать замок, — прошептала я, возвращая себе человеческий вид. — Знаешь, я… не хочу становиться вампиром. Пока, по крайней мере, точно. Но жить в таком…

— У меня есть сокровища.

— В гробах?

— Да.

— Ты разрешишь мне самой нанять бригаду и…

Боэсхий сел в разбитое кресло, посадил меня на колени, нежно поцеловал в шею.

— Этот замок мне не принадлежит, — напомнил тихо.

— Знаю. Но Гарр обещал поговорить с дэрром Тририхом. Пора уже избавляться от предрассудков и страхов прошлого! Да, вампир может убить человека. Да, дикие вампиры пьют кровь. Но человека может убить и орк, и оборотень, и другой человек тоже может убить! И многие оборотни жаждут крови и сырого мяса, а русалки обожают мужчин и, желательно, дохлых, под водой. У нас у всех свои недостатки, но пока не нарушен закон империи, разве можно судить несовершённое преступление? Почему, например, законы обращены против тебя, который даже не кусает людей, а не против тётушки Нуси, которая…

Но тут меня прервали предательскими поцелуями…

Спустя час мы снова вернулись к диалогу. Лежали на надувном матрасе, нежаясь под горой одеял и пледов. В камине уютно потрескивали угли. За окном шелестел дождь.

— В общем, Гарр сказал, что мои мысли совершенно разумны. А его папа — председатель Тайной ложи молчунов, куда входит и сам император! И министр и… вообще. Давно пора признать, что мёртвые граждане империи имеют те же права, что и живые! Долой несправедливость и…

Тут меня снова прервали.

— Люблю белые потолки, без картин и лепки, — заметила я, спустя какое-то время, — и, конечно, без трещин и вот этой… А камин нужно будет оставить хотя бы один. И можно будет приглашать мадам Туктукберг в гости… с котами. Коты это хорошо…

— Угу, — шепнул Бося мне на ухо.

— А что такое говорила Лайси про женщину, которую ты спас?

— Так… Неважно.

Я оглянулась и прищурилась. Вампир сдался:

— Однажды, полсотни лет назад, к нам в замок заглянула в поисках кошки юная ведьма. Это случилось осенью, когда шли затяжные дожди. Мы ещё не спали (мы впадаем в зимнюю спячку), и были ужасно голодны, потому что крестьяне уже не выгоняли стада на пастбища. Цесарио напал на неё…

— А ты её спас?

— Да. Я старался оставаться хотя бы отчасти человеком, чтобы не одичать до конца. А потом Цесарио почувствовал одинокую корову. Обычно мы нападаем стаей, чтобы не причинять животным вреда и не вызывать агрессии сельчан, но… Корова была только одна, а Цесарио был голоден…

— И его сожгли?

— Да.

— И чтобы его воскресить…

— … нужна была человеческая кровь. Вся разом.

— И ты пообещал Лайси…

— Да.

Я ткнулась в его подмышку. Хлюпнула носом:

— Неужели ты был в таком отчаянии, что ради неё был согласен нарушить собственные принципы?

Боэсхий мягко погладил меня, поцеловал мои волосы.

— Нет. Я был в отчаянии из-за смерти брата и чувства собственной вины. Очень скоро я пожалел о данном обещании заманить человека в ловушку.

— А почему именно я?

— С первого взгляда ты показалась мне… м-м… наглой и беспринципной девушкой, и я решил, что…

— … для мира моя смерть не станет большой потерей?

— Д-да. Но потом… Я понял, что не прав.

— И тогда ты предложил мне кровавый договор, который должен был сохранить от Лайси меня в безопасном статусе твоей гостьи, пока я его не исполню…

— Я был уверен, что не исполнишь.

За окном не светало: мир был тёмен от дождя. Но я уже чувствовала себя сонной. Потянулась, закинула ногу на живот любимого кровососа. Зевнула.

— Остался последний вопрос. Картина. Как она оказалась у Андруша? Ну то бишь… Но подожди, давай я отгадаю? Ты её продал, да? В обмен на «Единорога».

— Да, — удивился Бося. — Откуда ты…

— Ну не за золото же ты купил тачку! — рассмеялась я. — В автосалонах золото не принимают. Тем более, золото без пробы и документов. Вот только на оборотной стороне картины была карта сокровищ, да?

— Верно. На секарики.

— Думаю, действительности карта не соответствовала. Вы с Лайси таким способом хотели заманить в развалины жертву. Я права? Однако картина быстро оказалась в музее, и только нападение Топора на поезд запустило хитрую цепочку.

— Да, но…

— Ой, Бось… Ну это и дураку понятно! Иначе с какой стати бы и Андруш, и Обносский так бегали вокруг замка? А не убили их почему? Сентиментальность?

— Нужно было, чтобы кто-то из них пришёл ночью. Днём-то мы спим, — пояснил Бося.

Всё же, кровосос безжалостный! Девушек, значит, ему жалко, а орков и гоблинов — нет? Впрочем, конкретного орка и конкретного гоблина мне тоже не было жаль.

— И никаких люстр с висюльками, — прошептала я. — Ненавижу их! Только мягкий приглушённый светодиодный свет. И много-много кресел-мешков и диванчиков мягоньких… Мебель я буду покупать сама…

Что мне ответил Бося, я не услышала. Мне снилось, что я бабочка. Летаю по садику, от одной цветущей розы к другой, а вампир бегает за мной и переживает, чтобы я не сломала какой-нибудь из бутонов внезапным оборотом.

1. Всё дело в яйце

— Внучка, дорогая, а ты уверена? — император Александр Восьмой поиграл бровями. — Ну просто твой сын уже женился однажды на человечке, и ничего хорошего из этого не получилось!

Супруга дэрра Патрикия только пожала плечами:

— А если мальчику нравятся человечки, что тут сделаешь? И потом, это можно очень красиво подать в прессе: небесные драконы снисходят к простым смертным. История Пепелушки в реальности. Любовь превыше знатности рода и богатства. М? Теперь, когда анархистов развелось, как мух на навозной куче, подобный маркетинговый ход выгоден для империи.

— Ну ладно, — вздохнул император. — Пепелушка так Пепелушка. Пригасите там дэрра Гарравардуса и его… как там её… невесту.

— Пася, — тихонько напомнила супругу императрица.

— Пася, Ася, Дася… да какая разница? Через каких-то сто лет она всё равно…

Но договорить государю не дали: высокие двери распахнулись, гвардейцы красиво шагнули по обе стороны, вытянувшись во фрунт и вскинув сабли наголо. В приёмный зал вошёл высокий, огненно-рыжий молодой дракон с милой и нежной девочкой, одетой по самой последней моде: волочащая подол по полу шёлковая юбка скреплялась с лифом тоненьким ремешком кружев.

— Дети мои! — милостиво улыбнулся император и устремился навстречу паре.

И тут произошло непредвиденное. Гарр резко остановился, как и подобало, щёлкнув каблуками и склонив голову, а вот перепугавшаяся и оробевшая Пася наоборот — шагнула вперёд и… сапог жениха прижал шёлк юбки к паркету, кружевной ремешок лопнул, и нижняя часть костюма упала прямо на атласные туфельки, явив всем присутствующим девичьи бёдра, а тому, кто стоял позади — соблазнительные ягодицы, почти не скрытые тонкими верёвочками трусиков.

Опозоренная девочка тоненько вскрикнула и опрометью кинулась из зала, но Гарр перехватил невесту, прижал к себе лицом и укрыл плащом.

— Нет… подожди, — прохрипел император, повёл шеей, высвобождая кадык из жёсткого воротничка. Сдёрнул плащ со спины несчастной и наклонился, рассматривая…

— Ваше!.. — зашипел разъярённый Гарр, но государь оглянулся на супругу. Губы его тряслись.

— Моя… моя… дорогая…

Он сглотнул.

— Милый, что случилось? — растерялась императрица.

— Та… тату… ировка… императорская татуировка на левой ягодице, — всхлипнул Александр Восьмой. — Метка Великого Дома. Эта девочка — наша украденная дочь!

— Но её же убили в яйце! — не поверила дэрра Тририх.

Император покачал головой:

— Так заявил Топор, но… Яйцо исчезло, и кто знает… Мы просто не хотели поднимать панику и…

— Доченька! — всхлипнула драконица-императрица и кинулась к пропавшему много лет назад сокровищу.

— Это какая-то ошибка! — перепугалась Пася. — Мне только шестнадцать лет, а Яйцо было потеряно тридцать семь лет назад! Я знаю, я читала в учебнике…

Драконы переглянулись, и губы всех троих взрослых тронули улыбки снисхождения.

— Милая, — мягко заметил император, — Яйцо в неблагоприятных условиях может созревать не один год. Шестнадцать лет ты назад вылупилась, а сколько ты в нём провела… никто не знает.

— Но мой папа… — растеряно начала Пася.

— Не называй это чудовище папой! — возопил Александр Восьмой. — Тебя скрыли под ненастоящим именем, спрятали у ненастоящих родителей…

— О, милая, я боюсь даже представить, что ты перенесла! — разрыдалась императрица.

И оба счастливых родителя заключили обалдевшую Пасю в любящие объятья. Прямо так, снова закутанную в плащ не менее охреневшего Гарра.