Вера

— Детка, какая же ты сногсшибательная! — произносит мой муж с возбужденным придыханием.

От этих слов по коже привычно разбегаются мурашки.

Есть только одна проблема: мы с ним находимся по разные стороны закрытой двери его рабочего кабинета.

— Хочешь прямо здесь? — женский голос кажется знакомым, но я не узнаю его из-за оглушительного стука в висках.

На лбу выступает холодная испарина. Ноги дрожат, а во рту мгновенно пересыхает.

Кажется, перед глазами плывет картинка, и я едва успеваю выставить руку и упереться ладонью в стену, чтобы не упасть.

— Да, — хрипит муж. — Здесь. Сейчас. Не откладывая.

Господи, это не может быть правдой.

Это какая-то чудовищная ошибка.

Володя не может так поступить.

Кто угодно, но не он…

Не мы с ним.

Это невозможно.

Дышу тяжело и часто-часто, словно рыба, выброшенная на берег.

Невыносимо больно. Меня словно обжигает кипятком.

Прикусываю ладонь, чтобы не закричать. До боли. До крови.

Из-за двери доносится сочный звук поцелуя.

Томное женское постанывание режет по сердцу ржавыми крючьями.

Господи, Володя, как ты мог…

Тихонько вою от боли. Живот режет, совсем также, как недавно, когда я потеряла нашу девочку…

— Господин директор, — произносит игриво женщина за дверью, — откиньтесь…

Слышится звон бляшки ремни и резкий визг молнии.

— …и наслаждайтесь.

В ушах нарастает страшный гул, который избавляет меня от прослушивания причмокиваний и стонов.

Сердце колотится, спотыкаясь при каждом неровном ударе.

Володя, как ты мог? Как ты мог… любимый?

Сглатываю болючий ком и судорожно пытаюсь дышать.

Еще утром ты говорил мне, как сильно любишь.

Целовал так нежно, что у меня не возникло и малейшего сомнения в твоих словах.

Обещал, что мы справимся… обязательно справимся. Вместе.

А теперь?

Тошнота накатывает неожиданно, заставляя прижать ладонь ко рту.

Тело бьет дрожь.

— Нравится? — довольно причмокивая спрашивает девица.

— Продолжай и не останавливайся, — хрипит Володя.

Их реплики врываются в сознание огненными иглами.

Внутри вскипает первая волна гнева.

Я все еще не могу продышаться и едва держусь на ногах, но усилием воли справляюсь с приступом тошноты и отнимаю ладонь от лица.

Обхватываю блестящую латунную ручку.

Держи себя в руках, Вера. Только держи себя в руках.

Не смей показывать им, как тебе больно.

Они не достойны видеть твою слабость, твои слезы.

Стискиваю зубы до боли в челюстях, так, что желваки, кажется, лопнут от напряжения.

Не тороплюсь открыть дверь кабинета — мне нужна передышка.

Слишком силен неожиданный подлый удар.

Ноги словно налиты свинцом и не хотят слушаться.

Но я должна.

Должна увидеть все сама.

Мне это нужно… Необходимо.

Чтобы выжечь каленым железом предательство, без шанса малодушно отступить назад.

Слезы против воли затуманивают глаза.

Смаргиваю их и зло смахиваю рукой.

Никаких слез! Никакой слабости!

Не перед ними.

Рыдать и рвать подушку я буду потом, а сейчас…

Сейчас я должна быть собрана и хладнокровна.

Но это легче сказать, чем сделать.

Медленно выпускаю воздух через нос и делаю глубокий вдох.

Поворачиваю дверную рукоять и медленно толкаю дверь вперед.

Хорошая дверь, новая. Такая, как и должна быть в кабинете недавно назначенного директора фирмы.

Отворяется бесшумно, и перед глазами у меня…

Омерзительная сцена из низкопробного кино: большое кожаное кресло руководителя, над спинкой которого едва торчит голова Владимира.

Он сидит почти спиной ко входу — в пол оборота. Мне видны его длинные ноги с приспущенными брюками. Мускулистые и поджарые ноги моего хорошо сложенного мужа…

А между этими ногами устроилась девушка.

Мне видна лишь часть ее головы, которая ритмично поднимается и опускается, вырывая довольные хрипы из моего мужа.

Но я сразу же узнаю ее, и сердце сжимается от второго предательства: моего еще пока мужа усердно ублажает…

Карина — дочь моей лучшей подруги Розы!

— Ой, — Карина отрывается от своего увлекательного занятия и заливается стыдливым румянцем.

Владимир вздрагивает оглядывается через плечо.

— Вера…

На его лице написано такое изумление и растерянное удивление, что в другой ситуации я бы даже пожалела его.

Карина ловко поднимается с колен — так, будто для нее это совсем привычное дело.

Щеки девушки заливает легкий румянец, она делает шаг назад, потупив взгляд, но…

Мне кажется, или на ее губах играет едва заметная улыбка?

Володя судорожно натягивает брюки:

— Какого черта, Вер?

Быстро же он переходит от растерянности к злости.

— Что ты здесь делаешь? Почему не на работе?

Усмехаюсь глупости его вопросов.

— Володь, тебя и правда только это сейчас интересует?

Совладав с брюками, он выскакивает из-за кресла.

Лицо бледное, блестит бисеринками пота.

— Слушай…

Он быстро берет себя в руки. С самообладанием у него всегда было все в порядке.

— …давай только без истерик, ладно? — холодно произносит он.

Вера

Истерика… это все, что его сейчас волнует?

Все, что кажется важным?

Он изменяет мне. Пошло, цинично, почти не скрываясь, а его волнует только это…

Напряжение повисает в воздухе.

Тяжелое, плотное.

И… раскалывается осколками стекла.

Кажется, будто каждый из них проникает глубоко в душу, оставляя незаживающие раны.

Новая волна шока накатывает на меня, придавливая к полу.

Володя не отрывает от меня потемневших глаз.

Торопливо застегивает брюки, позвякивая бляшкой ремня. Заправляет рубашку.

Посмотрите-ка, какой аккуратный.

— Зря ты пришла…

— Действительно, — выдавливаю из себя с улыбкой, которая больше похожа на судорогу.

— Не так. Все должно было быть не так…

Вижу, как мелко дрожат его длинные узловатые пальцы, когда он заправляет рубашку в брюки.

Ту самую, которую я погладила ему еще с вечера.

Держись, Вера, только держись.

Твердит настырно какой-то внутренний голосок, заставляя меня напрячь все силы лишь бы не разреветься прямо сейчас.

— Не так? — переспрашиваю его я. — Так ты собирался набраться мужества и признаться мне во всем? Ты это хочешь сказать?

По лицу Владимира пробегает судорога.

Поджимает губы и выпячивает подбородок.

— Поговорим дома, — отрезает он. — Когда ты успокоишься…

— О чем, Володя? — сглатываю болючий ком. — О том, что делала дочь моей подруги перед тобой на коленях?

Володя делает шаг мне на встречу.

Испарина на его бледном лбу отчетливо видна, как и расширившиеся от страха зрачки.

— Я сказал, дома, — выдавливает он себя с такой злостью и ненавистью, что я отшатываюсь.

Буквально сверлит меня взглядом.

— Мне тут скандалы не нужны, — продолжает он надвигаясь.

Выпучивает глаза, выпячивает челюсть и сжимает кулаки.

Думает запугать меня грозным видом?

А мне и не страшно.

Сама шагаю ему на встречу. Глаза не отвожу.

Держусь изо всех сил — пусть не думает, что напугал меня или задавил авторитетом. Весь его авторитет теперь — только пыль, труха…

— Мне с тобой нечего обсуждать, — стараюсь говорить спокойно, но чувствую, что голос все-таки дрожит. — Все, что нужно я скажу тебе здесь и сейчас.

Он открывает рот, но я не даю вставить ему и слова.

— Не волнуйся, это быстро, а потом можешь вернуться к своей, — и киваю за спину, где, сжав руки в замок, стоит Карина. — Ты подлец и предатель. С тобой я больше не хочу иметь ничего общего. На развод подам сама…

— Какой развод, что ты несешь?

Владимир делает рывок вперед и оказывается вплотную ко мне.

— Прекрати устраивать сцены, Вера!

Я даже задыхаюсь от такой незамутненной наглости.

— По сценам, Володя, ты у нас мастер — устроил тут настоящую порно студию с молоденькой сотрудницей. Что, бес в ребро ударил или почувствовал себя большим боссом?

Его лицо искажается и становится просто страшным.

Хватает меня за руку и сильно стискивает.

— Я сказал, дома…

Не даю ему договорить — с размаху даю ему пощечину.

Звонкий шлепок ладони по коже звучит словно выстрел. Карина вскрикивает.

Его зрачки расширяются от удивления. Он тут же отпускает мою руку и прикладывает ладонь по горящей щеке.

А я чувствую пусть мелкое, пусть слабое, но удовлетворение.

Если это можно вообще назвать словом «чувствую»… Кажется, сердце уже успело окаменеть и, упав вниз, разбиться вдребезги.

— Не смей меня хватать, — зло выдавливаю я. — Вообще больше никогда не смей меня больше трогать, понял?

— Теть Вер, вы что творите-то?

Карина выходит из ступора и бросается на помощь любовнику.

Да, она обращается ко мне «тетя Вера», потому что ее мама — моя лучшая подруга всегда настаивала на этом и была против, когда я просила звать меня просто по имени.

— Это неуважение к старшему, — говорила всякий раз Роза. — Моя дочь будет воспитанной девочкой…

И никакие аргументы, что я ее ребенка знаю с рождения и качала на руках не работали.

Выросла дочка. Воспитанной.

— Помолчи, — неожиданно осекает ее Владимир. — Не лезь. Собирайся и иди работай.

Он бросает слова через плечо, даже не глядя на нее — продолжает прожигать меня взглядом.

А я…

Я больше не могу видеть его. Смотреть на него…

Его лицо… я же знаю на нем каждую складку, каждую морщинку… и еще несколько минут назад я бы сразу же, автоматически, добавила: знаю и люблю.

Теперь же каждая его черта вызывает во мне только боль и ненависть.

А от того, как быстро все перевернулось с ног на голову, становится дурно.

Тошнота физически накатывает.

Стискиваю зубы и резко разворачиваюсь.

— Не делай глупостей, — летит в спину.

Замираю на мгновение от этих слов. В них и предупреждение, и просьба, и… угроза?

И делаю шаг вперед — на выход.

Нет, глупостей я точно делать не собираюсь.

В том числе и самую большую — слушать тебя, мой еще пока нынешний муж…

Вера

С каждым шагом иду все быстрее — хочу как можно быстрее оказаться подальше от него.

В каждой встречной улыбке, в каждом обращенном взгляде я чувствую насмешку.

Меня здесь многие знают.

Владимир работает в этой компании уже довольно давно и сделал здесь карьеру.

Я иногда приходила к нему на работу, мы вместе бывали на корпоративах.

Приветствия и вопросы летят навстречу, но я почти ничего не слышу — только едва киваю с застывшей восковой улыбкой на лице.

Мне кажется, будто все знали о происходящем.

Они прекрасно знают почему именно в обеденный перерыв руководитель вызывает к себе стажерку…

Омерзение поднимается волной, но я сдерживаю себя.

Не собираюсь давать волю чувствам. Не на глазах у чужих людей.

Выскакиваю на улицу и резко выдыхаю воздух, словно весь этот путь мне пришлось проплыть под водой — задержав дыхание.

Еще совсем теплый осенний воздух обжигает легкие.

Голова чуть кружится.

Остро пахнет нагретым асфальтом и чем-то химическим — тянет с заводов, которые группой расположились вдоль по улице.

Стою несколько секунд, собираясь с мыслями.

В голове стучит пульс и… как это ни глупо, но мне не верится, что все это происходит со мной.

Еще десять минут назад я радостная и счастливая бежала к мужу, предвкушая время, которое мы можем провести вместе.

Подарить себе маленькую отдушину среди духоты рабочего дня.

Также как и сейчас шелестели пожелтевшей листвой тополя. Гудели троллейбусы и сигналили, ругаясь в потоке, автомобили…

Все было точно также, как и сейчас…

И, вместе с тем, что-то безвозвратно треснуло и сломалось.

Боль накатывает снова и снова скручивая в тугой жгут внутренности.

Хочется закричать. Может быть разрыдаться, но… я на улице.

И что мне теперь делать?

Этот простой вопрос вспыхивает в сознании.

Стискиваю кулаки и сжимаю зубы. До боли.

Нужно возвращаться на работу. И продолжать как-то дальше жить.

Как… пока не понимаю, но цепляюсь за какие-то понятные простые действия.

Медленно иду по улице вдоль тополей, и с каждым шагом мне становится все хуже и хуже.

Одни и те же вопросы мелькают в сознании и этому нужно положить конец.

Я просто больше не буду думать об этом.

Заставляю себя с яростью, со злостью.

Не позволю больше причинять себе боль!

Я сильная, справлюсь — смогу не думать о предателе.

Даже не замечаю, как тихонько вою, словно раненный зверь.

Захожу в здание заводоуправления в котором работаю и на меня опять накатывает так сильно, что приходится схватиться за лестничные перила.

Покрываюсь потом и дрожу — организм бунтует, а мое волевое решение слабо действует на подсознание.

Остановить боль приказом не так-то просто…

Медленно поднимаюсь по ступеням на свой третий этаж.

Думаю о Максиме… как воспримет происходящее наш четырнадцатилетний сын?

Он уже взрослый и сможет сам дать оценку поступкам отца и матери, но… и еще ребенок при этом.

Поднявшись по лестнице, тяжело дышу будто только что покорила Эверест. Смотрю в одну точку и ничего не вижу — перед глазами плывут темные круги.

— Вера Александровна, — неожиданно раздается над ухом взволнованный голос, — с вами все в порядке?

Слова доходят до меня с каким-то запозданием, будто им приходится пробиваться через плотную пелену.

Оборачиваюсь на голос — Саша, молоденькая девушка из соседнего отдела.

В ее взгляде читается искреннее беспокойство.

— Да, — хрипло выдавливаю я. — Со мной все хорошо…

Голос — чужой, больше похожий на хриплый лай.

По глазам Саши понимаю, что была не убедительна.

— Правда, Саша, — растягиваю рот в подобии улыбки.

А сама думаю — для кого и для чего я сейчас вру? Кому нужна эта ложь?

— Вы выглядите не очень… — мнется Саша, — здорово. Вся бледная, до синевы…

Она подходит ближе и заглядывает мне в лицо.

— У вас что-то случилось?

И тут я понимаю — от этих вопросов не будет отбоя, если я останусь сейчас на работе. Каждый будет подходить и участливо спрашивать. Даже, возможно, из благих намерений, но мне от этого не легче.

Киваю головой и с трудом сглатываю.

Саша тут же нервно оглядывается и берет меня за руку:

— Вам плохо? Может скорую вызвать?

Киваю еще раз и тут же спохватываюсь:

— Да, Саш, что-то дурно, но скорой не нужно… — и пытаюсь улыбнуться.

На этот раз вроде лучше получается.

— Пойду схожу к Олегу Михайловичу, возьму административный на остаток дня…

— Вас проводить?

Киваю — так будет проще, чем отказываться.

Хотя мне хочется просто побыть одной.

Свернуться калачиком, обхватить себя руками и повыть.

Саша провожает меня к руководителю отдела и участливо остается подождать.

Милая она девушка.

Заботливая. Искренняя.

Точно такой же я считала и Карину до сегодняшнего дня…

Олег Михайлович внимательно выслушивает меня и тут же дает свое согласие на административный.

— Уверены, что вам не нужно в больницу?

Я киваю, хотя совсем не уверена. Было бы только такое болеутоляющее которое успокоит душу, я бы поехала сразу.

Олег Михайлович подписывает бланк заявления и смотрит на меня внимательно.

— Посидите пока здесь, — говорит он. — Я вас на дежурной машине отправлю домой.

Я киваю точно также — машинально.

Для меня сейчас все едино — что проявления заботы, что пренебрежения…

Приезжаю домой.

Максим еще в школе, и это хорошо.

Мне нужно прийти в себя до его прихода. Мне нужно приготовиться к возвращению Владимира и решить что-то…

Брожу по квартире как привидение, а потом ложусь на кровать.

Закрываю глаза, а перед глазами мерзкая картина: Карина на коленях у ног Володи…

Просто не нахожу себе места, и в этот момент звонит телефон…

Вера

Протягиваю руку и нашариваю телефон на тумбочке.

Даже на экран смотреть не хочется, не то, что разговаривать.

Хочется просто скинуть звонок.

А еще лучше выключить телефон.

А прям совсем хорошо было бы швырнуть его об стену, чтобы разлетелся на мелкие осколки, а потом топтать его, вымещая боль на ни в чем неповинном аппарате.

Сглатываю и отгоняю от себя эту картину. Подавляю злость внутри себя.

Запечатываю ее — только один человек ее достоин. Ну, максимум, два.

Но теперь я очень хорошо понимаю тех людей, которые срываются в гневе — какой бы я ни была спокойной и уравновешенной, сейчас я просто на грани.

Телефон настойчиво вибрирует.

Подношу к глазам — Роза.

На картинке улыбающаяся подружка возле шикарных кустов роз. Хорошая фотография. Сама ее делала, когда мы ездили отдыхать в прошлом году на минеральные воды.

Двумя семьями…

Сердце режет вполне ощутимой физической болью.

Роза звонит и звонит пока время не истекает.

Потом прилетает сообщение:

«Ты занята? Обед же. Поболтаем?))»

Мы часто с ней разговариваем в обеденные перерывы. Мы вообще много общаемся — она такая болтушка, тогда как я — наоборот. Спокойная и немногословная.

Может поэтому мы так и сдружились еще в институте.

Сразу в след за сообщением Роза набирает опять.

Я выдыхаю.

Ну и как мне говорить с ней? Как вообще можно сказать подруге о таком?

Это же катастрофа! Для всех — для нее, для меня…

Но и игнорировать ее я не хочу. Не могу.

Хочу, чтобы она знала. Считаю, так будет честно.

Палец сам проводит по экрану.

— Але, мать, ну до тебя, как до Кремля — не дозвониться! Шеф напрягает?

— Алло, — это все что я смогла выговорить.

В горле словно кость встает.

Но Роза меня слишком хорошо знает и ей этого достаточно.

— Вер, что случилось? Что-то серьезное? — все веселость из ее голоса мгновенно испаряется.

Она само сочувствие и внимание.

— Случилось, — выдавливаю металлическим от хрипа голосом.

— У меня ноги ватными стали. Можешь ты толком объяснить в чем дело или нет? Или дождешься пока меня кондрашка хватит?!

— Мне Володя изменяет.

Слова повисают в воздухе оглушительной тишиной.

— Тебе… что?

Молчу. Повторять такое — не очень-то приятно.

Словно расписываешься в собственной… собственной никчемности, ущербности, ненужности…

— Нет, подожди, Вер, ты серьезно?

— Угу.

— Девочка моя, да ты ж мое золото… Ну и идиот же он! Я сейчас возьму отгул и приеду к тебе!

— Нет! — выкрикиваю я так неожиданно, что Роза, которую обычно ничем не заставишь замолчать, затихает.

— Да, я понимаю, что ты чувствуешь, но поверь, в такое время лучше быть с кем-то рядом, — говорит Роза от которой гражданский муж ушел когда дочери было два. — Выплакать горе. Ты моя девочка, моя стойкая девочка, ты все в себе держишь всегда, но сейчас надо… надо, Вернучик…

Она говорит и говорит, и слова сливаются в один сплошной гул, который едва пробивается через стук пульса в висках.

— А он идиот, что такую женщину променял… Семью растоптал. Идиотище! Еще локти будет кусать, что такую красоточку променял на лахудру какую-то долбанную. На шалаву подзаборную, на…

— Это Карина.

— Да плевать как ее зовут! Что нам ее имя шлю… — и Роза резко прерывается.

Хрипит что-то невразумительное в трубку:

— А-а… э-э…

Молчу.

Даю возможность подруге переварить новость.

Понимаю ее — это выбивает почву из-под ног.

— Подожди-подожди…

Слышу, как судорожно хватает ртом воздух.

— Подожди-подожди…

Да я и жду. Мне спешить точно некуда.

Замолкает опять и через несколько секунд:

— Карина?

— Да.

— Моя Карина?!

— Да, Роза. Твоя Карина.

— Подожди-подожди…

За окном оглушительно щебечут воробьи. Кричат дети на школьном дворе играя в футбол на физкультуре.

Жизнь идет.

Всюду. Но только не для нас двоих…

— Кто тебе сказал? — по голосу чувствуется, что Роза взяла себя в руки.

Говорит холодно, четко. Сухо.

— Кто бы тебе это не сказал — не верь. Это невозможно. Просто хотят оклеветать мою девочку. Успехам завидуют. Или Володиным — он у тебя большим человеком стал…

— Никто не говорил, Роз, а…

Она с пылом перебивает меня:

— А что тогда? Слухи какие-то грязные собирать и обсасывать! Не думала я, Вера, что ты…

— Я сама видела.

Слышу тяжелый вдох через нос и тут же шум в трубке от выдыхаемой струи.

— Сама ви-идела? — тянет так недоверчиво, что во мне что-то перещелкивает.

Гнев вот-вот выплеснется, хоть я и стараюсь его сдержать — Роза ведь ни в чем не виновата… правда ведь?

В ответ на собственный вопрос всплывает в памяти как я упрашивала Володю устроить Карину к нему в фирму. Ведь Роза совсем извелась из-за того, что дочка не может найти зарплату, которую, по ее мнению, заслуживает.

Я говорила:

— Володь, ну что тебе стоит? А им все легче вдвоем… небогато ведь живут!

Он морщился и отнекивался фразами:

— Я блатных не приветствую…

— А вдруг она не умеет ничего…

— Я не нянька…

Вот тебе и на — все оказалось, как он говорил.

И он не стал нянькой, и девочка, оказывается, все умеет…

— Да, Роза, я застала их сегодня, когда пришла к нему на работу во время обеда. Еще и тридцати минут не прошло. Можешь позвонить дочери и узнать у нее, если мне не веришь…

— Да нет, я верю… верю…

И продолжает упрямо гнуть свою линию:

— Но, Вер, может ты ошиблась? И что-то не так поняла, а? Ну всякое бывает в жизни — кто не ошибается… Но, чтобы Кариша…

— Хватит, — обрываю ее я.

Мне этот цирк порядком надоел, и позволять такое отношение к себе я не разрешу никому.

— Позвони дочери сама и поинтересуйся, что она делала стоя на коленях перед моим мужем.

И кладу трубку.

Злость внутри просто кипит.

Я выхожу из болезненной апатии и собираюсь пустить эту энергию в нужное русло.

И сейчас для этого есть только одно подходящее дело!

Вера

Не поднимаюсь с кровати — просто вскакиваю.

Рывком.

От резкого движения даже в глазах темнеет, но мне на это наплевать.

Сердце глухо бухает в груди, отдавая ударами пульса в виски — кровь просто кипит, а ярость требует выхода.

Оглядываю комнату и говорю себе:

— Нужно успокоиться. Нужно просто успокоиться…

Но какое там спокойствие!

Как вообще после такого можно быть спокойной?

Шагаю взад-вперед. Кусаю губы.

Как он мог?

Этот банальный вопрос в тысячный раз вспыхивает в сознании.

И в тысячный раз на него нет ответа — только тупое недоумение похожее на скулеж: у нас же все было хорошо! Была семья! Была любовь!

Был наш маленький уютный мир!

Зачем он все разрушил?

Ради чего?

И почему это произошло со мной? Именно со мной?

В чем я виновата?

Что я сделала не так?

Усилием воли останавливаю себя — нет, это самокопание сейчас просто путь в никуда.

Саморазрушение.

А я не позволю себя сломать, и сама не стану помогать в этом.

Измена — как опухоль на теле семьи. И разговор должен быть простой — отрезать, выжечь каленым железом и выбросить на помойку.

Резко разворачиваюсь и иду к шкафу — достаю наш чемодан.

Именно тот, с которым мы ездим на отдых.

Ездили.

На меня опять накатывает — неужели все наши счастливые моменты были просто ложью?

И с какого момента это все началось?

Когда он перестал ценить меня настолько, что позволил себе предательство?

Вопросы-вопросы…

Мозг кипит от возбуждения, а руки трясутся.

Я раскладываю чемодан и начинаю скидывать в него Володины вещи.

Делаю это скорее импульсивно, чем осознанно — этой мой протест против гнусной жестокой несправедливости.

Не собираюсь находиться в одном доме с этим… даже слова подобрать не могу.

Пусть убирается прочь!

Из шкафов летят рубашки, галстуки и обувь — я сметаю полки просто без разбора, в беспорядке скидывая вещи.

Часы и парфюм, аксессуары и гаджеты — все летит в бесформенную кучу.

Сначала я чувствую себя просто раненным зверем — хочется выть от злости и обиды, но с каждой брошенной вещью, мне становится немного легче.

Это похоже на очищение, а пустеющие полки шкафа радуют глаз.

Жаль, что у нас только один чемодан!

Не все его дурацкие вещи влезут.

В голове вспыхивает дикая, но такая привлекательная, манящая картинка представляю, как выбрасываю остатки шмоток просто на улицу.

С балкона.

Словно наяву наблюдаю за красивым полетом брюк и пиджаков, а потом следом отправляю и чемодан!

И пусть бегает собирает свои пожитки потом по округе, да с ветвей деревьев снимает.

Раз считает себя котом, который может гулять, так пусть и по веткам поскачет.

Эта дикая идея так мне нравится, что я не выдерживаю и смеюсь — искренне, горько и все внутри отдает болью.

Смеюсь и смеюсь.

До тех пор, пока в груди не становится больно, а на глаза не выступают слезы.

Обессиленная сажусь на пол и смотрю на переполненное нутро чемодана.

Поднимаюсь и сажусь на него — принимаюсь утрамбовывать весом тела.

Что-то жалобно хрустит там внутри, побрякивает, но мне на это наплевать.

Уминаю вещи и застегиваю молнию. Тащу чемодан к балкону.

Я в каком-то исступлении.

Чемодан тяжеленный, и колесики натужно скрипят по полу.

Распахиваю одной рукой дверь балкона и…

Щелчок в дверном замке.

Один. Второй.

Кто-то открывает дверь.

Ледяной пот прошибает меня дрожью — еще слишком рано, чтобы Максим вернулся из школы…

А значит…

Стискиваю кулаки.

Значит это он…

Бросаюсь к двери — еще не знаю, что буду делать, но хочется что-то очень страшное.

Жаль нет времени заскочить на кухню и схватить чугунную сковороду для стейков.

Он тяжеленая — килограмма три весит, не меньше.

Идеальный инструмент для работы с его головой.

Несколькими точными ударами довести ее до совершенства! Поправить немного, как говорится.

И ее тяжесть сейчас для меня не проблема — пожалуй, я бы с легкостью управилась и с ломом.

Но, к сожалению, такого в квартире не держим.

Кажется, одним гигантским прыжком тигрицы пересекаю зал и оказываюсь в прихожей.

Дверь открывается и…

На пороге показывается бледный, но чумазый Максим.

В спортивной форме, а не в брюках и рубашке, в которых я его видела утром.

Это что за новости?

Максим недоуменно смотрит на меня — явно не ожидал меня увидеть.

— Мама? Ты что здесь делаешь? — растеряно задает он вопрос, на который на самом деле ответ ему совсем не понравится.

— Я? — натягиваю маску спокойствия и стараюсь умерить сердцебиение.

И что ответить на этот вопрос? В голове мгновенно образовывается вакуум.

Вот я женщина, сорок три года, с высшим образованием, люблю читать и прочее-прочее, но этот простейший вопрос ставит меня в тупик на добрую секунду.

В голове вспыхивает сцена — папочка, а перед ним Кариночка — она же любимица нашей семьи.

Рассказать? Вот так? На пороге квартиры?

Ну уж нет. Я обязательно это сделаю — врать сыну не буду, но не сейчас.

Чуть позже.

— Мне что-то плохо стало… — мнусь. — А! Живот заболел, вот! — и радуюсь сказав полуправду. — И я отпросилась.

Звучит так, словно это я раньше времени свалила из школы и вынуждена оправдываться.

Пора меняться ролями обратно.

Нахмуриваю брови и сурово смотрю на Максима:

— А ты чего так рано?

Он проходит и скидывает кроссовки.

— И почему в спортивной форме и грязный?

— Я упал на физ-ре, — бурчит он и прячет глаза.

Упал значит.

— И что?

— Поцарапался сильно и отпросился. Вот, — и протягивает руку на которой действительно здоровенная царапина с несколькими кровоподтеками.

Ахаю и забываю обо всем:

— Как же тебя угораздило, Максим? Идем скорее обработаем.

Суетливо хватаю его и тащу в ванную смывать грязь.

— Я сам, — бурчит он и промывает руку.

Я только наблюдаю — пусть сам. Это правильно. Взрослый уже.

Я не из тех, кто считает, что с ребенком, тем более мальчишкой нужно сюсюкаться до сорока лет.

Потом вырастают великовозрастные инфантильные мамочкины сынки и все — пиши пропало.

Максим смывает грязь и запекшуюся кровь.

— Почему в школе не обработали? Медсестра же есть. Почему отпустили?

Ничего не говорит, только занимается своим делом.

Упрямый — просто ужас. Все по-своему делает.

Я достаю перекись и ватные диски и быстро обрабатываю рану.

Максим выходит из ванной, а я иду выкидывать ватные диски на кухню.

— Может расскажешь, что случилось-то? — кричу из кухни.

Тишина.

Выглядываю, а Максим стоит и удивленно разглядывает чемодан на балконе.

— Мам, а это что?

Вера

И меня словно застают врасплох.

Будто это я сделала что-то плохое — чувствую себя преступницей.

Во рту как-то разом пересыхает, а в голове — вакуум.

— Чемодан, — отвечаю первое что приходит на ум.

Самое очевидное.

И Максим одаривает меня таким взглядом, что мне становится стыдно.

Словно говорит: мам не считай меня за дурака, я прекрасно знаю, что это такое.

— Вижу, — отвечает спокойно.

Чемодан стоит, безобразно надувшись битком набитыми боками.

Не так я представляла себя разговор с сыном…

Господи, да я себе его вообще никак не представляла!

Просто сюр какой-то!

Володя изменяет, а я чувствую себя виноватой перед сыном.

— Понимаешь, — стараюсь взять себя в руки, — мы с папой…

Слова подбирать очень не просто — выдавливаю их из себя со вполне реальной физической болью.

Не могу посмотреть сыну в глаза — стыдно.

Но почему мне-то должно быть стыдно? Что за вселенская несправедливость!

Ярость вспыхивает, как пламя от раскаленного угля на ветру.

— Мы с папой решили… — телефон противно дребезжит и разрывается на тумбочке, перебивая меня.

Я его точно когда-нибудь разобью!

Ничего хорошего от звонка я уже не жду.

Кажется, меня вообще больше ничего хорошего не ждет…

Чуть слышно рычу и хватаю трубку.

На экране высвечивается городской номер и «образовательное учреждение, по данным…»

Обычно я такие звонки игнорирую — опять какой-нибудь самозванный капитан полиции будет пытаться выудить код от госуслуг, но теперь что-то заставляет меня смахнуть по экрану.

Возможно, я подсознательно ищу передышку, чтобы собраться для разговора с сыном.

А может просто малодушно убегаю к телефонному звонку…

Ведь мне и правда страшно. И стыдно. Хоть я ни в чем и не виновата.

Кажется…

— Алло.

— Алло, здравствуйте…

Голос женский, незнакомый.

Я уже от этих звонков скоро дергаться начну, а уж женских голосов — тем более.

— Вера Александровна? Вас беспокоят из гимназии номер шестьдесят девять.

Перевожу взгляд на Максима, и он тут же понимает кто звонит. И почему.

Лицо мгновенно приобретает суровую холодность. Он выпрямляется и спокойно смотрит на меня.

— Да, это я.

— У нас в школе произошло ЧП. Может быть, вы могли бы подъехать для разговора. Или вы, или ваш супруг. Можете вдвоем.

Нет, думаю, вдвоем мы уже можем сделать только одно дело — развестись. Это единственно, что я собираюсь делать с ним вместе.

Максим заметно напряжен, хоть и старается оставаться спокойным. Разговор ему не слышен, но это и не требуется.

— А что случилось?

— Драка, — просто и буднично отвечает женщина, а я холодею.

Кровь отливает у Максима от лица — он читает все по моему взгляду.

— Такое в нашей гимназии неприемлемо, и нам нужно встретиться, чтобы осудить этот инцидент. Если вы не возражаете.

В этом «если вы не возражаете» столько пассивной агрессии, что аж дурно.

Надеюсь, с детьми она так токсично не общается… Хотя, кого я обманываю.

— Да, буду через пятнадцать минут, — отвечаю я просто и кладу трубку.

В комнате повисает тишина.

В лице Максима — ни кровинки, но взгляд он не опускает.

— Расскажешь?

Сама стараюсь быть спокойной, но сердце уже пускается вскачь.

— Ты первая, — и не отводя взгляда кивает в сторону чемодана.

— Мне нужно быть в школе через пятнадцать минут, Максим…

Упрямо сжимает губы.

В этот момент он так сильно похож на отца, что сердце стискивает острой болью.

— Ты мне помог бы, если бы рассказал правду, — продолжаю я мягко, но сама слышу, как мой голос дрожит от волнения. — Если захочешь, все сказанное останется только между нами, но мне будет легче общаться с учителями.

Еще долю мгновения он раздумывает. Скользит взглядом по моему лицу, а я думаю о том, какой взрослый уже у меня сын.

Он же почти совсем мужчина!

— Я подрался.

Осторожно киваю — не хочу разрушить хрупкое доверие.

Молчит.

— Из-за чего, Максим?

Я просто не верю, что мой сын мог бы намеренно или со зла затеять драку.

Уверена, так думает каждая мать, но…

— Они достали ее.

— Кто?

Нервы напрягаются до предела.

Сегодняшний день точно будет стоить мне ни одного десятка седых волос и пары тройки новых морщин.

— Да козлы из школы. Старшеклассники из «Б».

У меня так много вопросов. Мне почти ничего не понятно, но я стараюсь себя сдержать и не торопить сына — пусть говорит, как ему удобно.

— Есть у нас девочка одна… — продолжает Максим, шумно сглотнув слюну. — Она… она, в общем, из небогатой семьи… — и тут же с пылом продолжает: — Но ты не подумай, она хорошая! Просто у них нет денег одеваться модно, телефон там классный купить и все такое… плюс она подрабатывает часто…

Его просто прорывает.

— А они цепляются к ней. Сначала это все шуточки такие были, мам. Подколочки… А потом стало все серьезнее… Они до слез ее довели. Толкали. Это ж как шакалы — чувствуют слабость и каждый раз хотят большего… И если не дать отпор…

Его сбивчивый рассказ рождает перед глазами яркую реалистичную картинку.

Не нужно много слов, чтобы поверить в нее — такое бывало и в моем детстве и, к сожалению, будет и после…

Горло сжимают рыдания из-за сочувствия и… гордости.

— Ну я и дал, — просто заканчивает он, сжав кулаки.

И напряжено смотрит на меня, ожидая реакции.

Резко подхожу к нему и обнимаю.

Чувствую под руками словно одеревеневшее, скованное тело.

— Ты поступил правильно, сынок. Правильно, — шепчу ему в волосы.

И проходит долгая секунда, прежде чем он отвечает крепкими объятиями.

Вера

Он отстраняется от меня и смотрит серьезно.

— Я так горжусь тобой, — негромко говорю я.

Мы смотрим друг другу в глаза и… это больше чем слова.

Взглядом я передаю ему поддержку. Повторяю то обещание, которое дают матери своим детям.

Любить. Верить. Защищать.

Несмотря ни на что.

— Я пойду схожу в школу…

Сама утираю тыльной стороной ладони выступившие слезы.

Расчувствовалась я.

Сегодня жизнь разделилась на «до» и «после», но и в такой момент Вселенная дает возможность ощутить не только боль и горечь.

— Хорошо, мама. Может быть мне пойти с тобой?

Улыбаюсь и качаю головой.

— Нет, сынок. Спасибо, — серьезно отвечаю я, потому что чувствую его искреннее стремление помочь. — Я справлюсь с ними сама.

Привожу себя в порядок и одеваюсь.

Не собираюсь выходить на улицу помятая и растрепанная.

Даже когда трудно, даже когда больно — лицо надо держать.

— Ты себя нормально чувствуешь? — кричу из прихожей, держась за дверную ручку.

— Ага-а, — доносится из комнаты, и я все-таки радуюсь, что неприятный разговор удалось отсрочить.

Понимаю, это глупо и не дает мне ничего, но… все-таки выскальзываю быстро за дверь.

Вдруг Максим спросит что-то вдогонку.

В подъезде пахнет влажной пылью и мокрой тряпкой.

Лифт гудит и скрежещет в шахте…

Мы живем в этом доме уже давно, и, кажется, эти привычные звуки, запахи (пусть и не самые приятные) должны меня как-то успокаивать, но…

Захлопнув дверь, я, словно отсекаю одну проблему — отодвигаю ее в сторону и способна полностью сосредоточиться на другой.

Сердце неспешно разгоняется в груди.

Но теперь это не боль раненного зверя, а ярость.

Злость.

Адреналин впрыскивается в кровь и разносится по телу.

Аж щеки начинает покалывать от возбуждения.

Даже не вызываю лифт — спускаюсь по лестнице.

Злая энергия наполняет меня все сильнее и сильнее и требует выхода.

Быстро слетаю по ступеням и выхожу на улицу.

Приятный ветерок развевает волосы. А солнце ласково пригревает.

Но я этого не замечаю — краски жизни для меня размылись и потускнели.

Сосредоточенно нахмурив брови, иду в школу.

Школы встречает суматохой и суровым охранником у входа.

Суровый дядечка с длинными седыми усами и не менее внушительным округлым брюшком просвечивает меня внимательным взглядом.

Суровый такой — ну я просто не могу.

Интересно, а он куда смотрел, когда девочку до слез хулиганы доводили.

Поднимаюсь на второй этаж и захожу в приемную директора.

— Добрый день, — вежливо здороваюсь с секретарем. — Абрамова Вера Александровна. Мама Максима…

— Проходите, пожалуйста, — секретарь докладывает по телефону.

В груди разливается холодок, когда я толкаю дверь директорского кабинета.

Меня уже ждут.

Три женщины: директор, завуч и классный руководитель.

Здороваемся. Чинно. Даже несколько церемонно.

— Спасибо, что пришли, Вера Александровна, — начинает директор, как только я устраиваюсь на стуле.

Стараюсь немного хоть умерить стук сердца, но куда там. От волнения ладони становятся влажными и холодными.

— Прискорбно, что некоторые родители находят время посетить школу, только когда случается ЧП.

После вежливого приветствия, директор решил не церемониться.

— Такие случаи, как драка в нашем учебном заведении… — она замолкает, подбирая слово: — Нонсенс!

Вот тебе на — оказывается, это нонсенс.

Что ж, я пока не спорю, но крохи моего спокойствия быстро исчезают под нарастающей злостью.

Мне кажется, я прекрасно понимаю куда она клонит и кого будет делать виноватым.

Интересно, для чего тогда этот цирк с вызовом родителей?

Директриса оглядывает своих подчиненных, и завуч с классной согласно кивают.

Она постукивает ручкой по столу. Видимо, по многолетней привычке.

— Ну, Вера Александровна, и что будем делать? Хулиганству в наших стенах — не место.

От пафоса меня просто выворачивает.

Киваю головой, специально повторяя жест группы поддержки.

— Согласна. А вам известны первопричины конфликта?

Лицо директрисы становится непроницаемо холодным.

— Причины, уважаемая Вера Александровна, не так важны…

Не удерживаюсь и вскидываю брови — о, как интересно!

— Важен сам факт эксцесса. Мы в серьез рассматриваем вопрос об исключении вашего сына из гимназии…

— Простите, — перебиваю я. — А с остальными участниками… эксцесса вы так же намерены поговорить? И поставить вопрос и об их отчислении?

Директриса поджимает губы.

— Драку устроил ваш сын. Он нарушитель дисциплины и зачинщик, а потому…

Внутри меня все клокочет от гнева.

Меня просто бесит такое отношение свысока и нежелание разбираться в вопросе.

Ни малейшее.

— Ложь, — прерываю ее я ничуть не заботясь о приличиях.

Речь идет о моем сыне, и плевала я на все правила.

— Мой сын защищал девочку.

Все три женщины синхронно вскидывают брови. Поразительное единодушие.

— Пожалуйста, только давайте не будем выдумывать… — и опять стукает своей несчастной ручкой по столу.

Ну, я тоже так умею. И терпеть не стану точно.

Подаюсь чуть вперед и легонько хлопаю ладонью по столу.

— Следите за словами, — делаю паузу и добавляю: — Пожалуйста.

Женщины просто прожигают меня глазами.

— Вы меня позвали, чтобы лично сообщить, что решили назначить моего сына виновником и козлом отпущения?

Такие выражения, видимо, смущают нежный слух директрисы, хотя я сама прекрасно слышала как выражаются детишки на переменах.

— Нет, послушайте… — начинает она хватать воздух.

— Это вы меня послушайте, — перебиваю ее я. — Я вам этого не позволю, ясно?

Поднимаюсь и упираюсь руками в столешницу.

— В вашей гимназии травили ученицу. Вы об этом знаете?

Женщины переглядываются между собой, и это могло бы быть комично, если б не было так грустно.

— Буллинг — такое понятие вам знакомо? А теперь вы собрались затравить и моего сына, по причинам, которые мне до сих пор не понятны.

— Ну что вы, Вера Александровна… — лопочет побледневшая от злости директриса. — Ну зачем вы так…

Взмахиваю рукой — мне не интересно это.

— Для чего вы вызывали меня? Что хотели сообщить раз уже осудили моего сына.

— К чему такие слова… — лопочет завуч. — Не нужно сгущать краски…

— Отвечайте, — командую я, пристукивая ладонью.

— Этот конфликт, Вера Александровна, можно было бы решить просто, но ваш сын отказался извиняться… Вообще, признавать вину…

— Он поступил как настоящий мужчина и ему не за что извиняться, — повторяю я.

Женщины пугливо переглядываются между собой.

— Было испорчено имущество… нанесен материальный ущерб…

Какой ущерб? Какое имущество?

— Говорите яснее, пожалуйста. Я не собираюсь вытягивать из вас слова.

— Мы, как школа, пытались просто выступить посредником… — продолжает директриса. — Но раз вы так настроены… То мы отходим в сторону — решайте все претензии с родителями мальчиков сами.

— Прекрасно, — отрезаю я и оглядываю их по очереди. — Так и правда будет лучше. Но вы не спешите отходить далеко в сторону — займитесь случаем буллинга в вашей замечательной гимназии.

Иду к двери и взявшись за ручку, бросаю через плечо:

— Ведь городского отдела образования точно возникнут вопросы.

И выхожу за дверь. Спиной чувствую, как они сверлят меня взглядами.

Мутная история. И дурно пахнущая

Но я покорно терпеть я не собираюсь.

И словно в ответ на мои мысли звонит телефон — достаю.

И экран светится уже совсем неактуальной надписью:

«Любимый».

Вера

А у меня злость такая после общения с этими… этими чинушами от образования, что вот его звонок совсем не вовремя.

С шумом выдыхаю воздух и смотрю на экран телефона, где подсвечиваются белые буковки. А в конце — смайлик в виде красного сердечка.

Сейчас смотреть на это как-то дико.

Телефон вибрирует на ладони и смолкает, не дождавшись — я все еще не приняла решения.

Готова ли услышать его голос?

Ведь наверняка он начнет изворачиваться, а потом… потом просить прощения.

Слушать его лживые уверения? Клятвы, которым я больше никогда не смогу поверить, как и любым его словам вообще…

Да и не только слова — видеть его не могу. И не хочу.

От одной мысли о встрече — передергивает.

После краткого затишья, телефон начинает вибрировать вновь.

Так ведь и будет названивать!

Одновременно с этим приходит сообщение от него:

«Возьми трубку! Это срочно!»

Смотрите-ка, как у него припекло.

Снимаю трубку.

— Ты почему трубку не берешь? — начинает он без приветствия.

Голос злой, раздраженный и… какой-то раненный как будто…

Все-таки я своего мужа знаю далеко не первый год… и все это время любила его… до последних нескольких часов.

Не успеваю даже сообразить, что можно адекватного ответить в нашей с ним ситуации, как он продолжает:

— Что там у вас стряслось?

Что-то как-то не очень похоже на начало извинений.

— Почему мне трезвонят со школы? Почему я должен отвлекаться от работы?

В первый момент я даже немного теряюсь — ожидание и реальность слишком сильно не сходятся.

Что ж, будет мне прекрасным уроком — видимо, слишком хорошего мнения я о нем была.

Но он выбрал совсем не то время, чтобы наезжать так на меня.

Причем безосновательно.

Вы посмотрите какой занятой! Будто ему каждый день со школы звонят.

Разве это не повод немного попереживать о сыне?

— Тебе звонят со школы потому, что случилось ЧП, — непроизвольно говорю словами директрисы и чувствую, как меня пробивает ледяная яростная дрожь.

— ЧП? — недоверчиво переспрашивает он. — Какое еще ЧП? Что ты мне тут спектакль устраиваешь!

— Максим подрался, — продолжаю я ледяным тоном. — Пришел домой в крови.

Трубка затихает.

— Тебе звонили именно по этому поводу, а ты тут истерику устраиваешь — посмотрите какой занятой! Чем занят там, что тебя отвлекли? Очередной молоденькой помощницей? Или тем, что штаны натягиваешь в перерыве?

— Не забывайся, Вера, — сдавлено рычит он.

Но по голосу понятно, что я попадаю в цель и мои слова его задевают.

Конечно, а как иначе, если это правда?

— Кажется, это ты забылся, Володя, — саркастично отвечаю ему. — Ты у нас все берега попутал и имеешь еще наглость после всего звонить мне с претензиями.

И добавляю:

— Отвлекли его, видите ли. Занятой ты наш!

— Да, — рычит он уже громче, — занятой! Я вообще-то директор, если ты забыла…

— Да помню-помню — видела сегодня, как ты совещания с сотрудниками проводишь…

Он аж задыхается от возмущения.

— Да что ты несешь вообще! Я вкалываю как вол! Обеспечиваю семью, стараюсь! Конечно, я занятой! Лучше объясни нормально, что там случилось в школе — что за драка, кто почему, зачем. Только нормально, без истерик твоих.

Я чуть не подпрыгиваю от злости.

Вот самомнение у человека!

— Я тебе не секретарша докладывать по итогам встречи. Мог бы сам приехать в школу и послушать. А еще лучше, за то время пока мне трезвонил лучше бы сыну позвонил и поинтересовался как у него дела и что случилось.

Владимир вздыхает и зло выдавливает:

— Твое воспитание. Ты все трясешься с ним, как с маленьким. Вот и плоды вседозволенности. А я разгребать должен?

Слова — словно удар под дых.

Хватаю посиневшими губами воздух.

Между мужем и женой — одни отношения, но между отцом и сыном?

Максим в папе души не чает.

Я голову ломаю, как рассказать сыну, что папочка подлец и предатель, а этот — незамутненный, сыплет оскорблениями как фантиками из-под конфет и ничего его не смущает.

— Ты больше ничего не должен, Володя, — тихо отвечаю я. — Твои вещи я собрала. Приедешь, когда сможешь оторваться от своей важной работы.

— Какие еще вещи, ты что, совсем обалдела?

Я не собираюсь больше это слушать и бросаю трубку.

Меня просто трясет от злости и обиды.

Он только что оскорбил и предал не только меня, но и сына!

Господи, разве возможно так незаметно измениться? Или это я была слишком обманута любовью и не видела реальности?

Голова просто раскалывается от напряжения.

Ноги — будто налиты свинцом.

За спиной звенит школьный звонок. Кругом чирикают воробьи, и светит солнце… А я не могу сделать даже шага.

Меня просто придавило.

Встряхиваю головой.

Тут прилетает сообщение.

От Володи.

Не открываю — смотрю на предпросмотре.

Буквы даже через экран пышут яростью.

«Приеду домой — поговорим».

Ага, приедешь. Только вот общего дома у нас больше нет.

И не будет.

Стискиваю ладони в кулаки, и злость придает мне сил.

Беру себя в руки — у меня нет времени на раскачку.

Я должна действовать — без промедления.

Ради себя. Ради сына.

И первое, что мне нужно — это рассказать сыну всю правду о его отце.

Быстрым шагом возвращаюсь домой, звонко, по-боевому отбивая такт каблуками.

Но я хоть и настроена решительно, но в груди все равно разливается холодок волнения: как Максим отреагирует на все это?

Вера

Я не собиралась подслушивать — это вышло случайно.

Просто замок открылся легко, без привычного сухого щелчка. И дверь не скрипнула, как часто бывает.

Я вообще об этом мне думала, когда заходила в прихожую…

Но теперь все эти маленькие моменты молнией проносятся у меня в голове, складываясь в картину того, как это выглядит со стороны — словно сделано намерено.

Максим говорит довольно громко.

В тишине квартиры слова отчетливо разносятся даже из его комнаты.

— Я не позволю им обижать тебя, слышишь?

Замираю я на пороге.

— Ничего не бойся. Мне плевать кто что скажет…

Мгновенно вспыхиваю, когда до меня с запоздало доходит, что я подслушиваю интимный разговор.

— Плевать кто его папа… Да хоть дедушка с бабушкой…

Останавливаюсь ошеломленная — столько в голосе сына внутренней силы и огня.

— …я никого не боюсь…

Делаю шаг вперед и спохватываюсь.

Громко кашляю, привлекая к себе внимание.

Внутри — какая-то странная смесь чувств: тревога и гордость смешались в причудливый коктейль и будоражат кровь. Аж щеки покалывает.

— Прости, мама пришла, — спокойно произносит Максим.

Он не дергается, не бросает трубку… Даже голос не понижает.

Спокоен и уверен.

Я понимаю, что мой четырнадцатилетний сын ведет себя как настоящий мужчина.

— Узнаю, как у нее прошло в школе и перезвоню тебе чуть позже, хорошо?

После паузы добавляет.

— Помни о том, что я тебе сказал.

И выходит из комнаты.

Засматриваюсь на него, словно вижу… словно вижу в другом свете.

Высокий, красивый. Со спокойным и уверенным взглядом.

Гордость разгорается во мне.

Пусть Володя несет какую угодно чушь, но я знаю точно — я воспитала замечательного сына!

— Как прошло? — по-взрослому спрашивает он.

А всю мою злость смыло нахлынувшими сантиментами, и вместо ответа я подхожу и крепко обнимаю сына.

Он немного удивлено и смущено смотрит на меня, а я честно отвечаю:

— Прости, что-то я расчувствовалась, — и улыбаюсь несмело.

Он кивает и отвечает:

— Конечно, ты ведь женщина.

Это произносится так серьезно и со знанием дела, что я не могу не улыбнуться.

— Пообщалась с твоими… — подбираю цензурные слова, как бы их назвать и не нахожу. — С директором, завучем и классная там тоже была — головой кивала.

Сажусь на банкетку и скидываю туфли.

Выдыхаю.

И отвечаю на немой вопрос:

— Ничего хорошего они мне не рассказали. Винят тебя…

Вижу, как бледнеет его лицо и сжимаются твердо губы.

Встаю.

— Давай выпьем чаю, а?

Вижу, как Максим напряжен.

Прохожу на кухню, но спиной чувствую его взгляд.

Ставлю чайник.

— Я этого так не оставлю, Максим. Я сейчас им устрою — они еще завоют и бегать за нами будут.

Открываю дверцу шкафа:

— Ты какой будешь? Черный, зеленый или фруктовый?

Молчит.

— Только мне твоя помощь нужна будет, — продолжаю. — Расскажешь мне все подробности?

Чайник бурлит кипящей водой, и только этот шум нарушает нависшую в кухне тишину.

Сможет ли он мне довериться до конца?

Этот вопрос для меня сейчас — самый-самый важный в жизни…

Аж ладони потеют, а пальцы дрожат мелкой дрожью.

— Да, мам, — как гром раздается позади, и я чуть не выдыхаю от облегчения.

И добавляет спустя долю мгновения:

— Спасибо.

Оборачиваюсь резко:

— За что?

Разводит руками.

— Ну… ты могла бы как другие — просто наказать, наорать, сказать, что драться нельзя, и это нехорошо… и все такое… А ты…

Он задумчиво опускает глаза:

— Веришь мне.

В горле встает болючий ком.

Глаза затуманиваются от слез.

Но я улыбаюсь и стараюсь скрыть это от сына — не хочу смущать его своей излишней чувствительностью и мягкостью.

— Пф! — фыркаю я нарочито весело. — Они еще слезами умоются и пожалеют, что с нами связались!

Максим несмело улыбается и напряжение по чуть-чуть уходит из его глаз.

Разливаю кипяток по чашкам.

— Я тебе фруктовый сделала, — говорю, и он кивает в ответ.

Мне становится так легко и приятно на душе!

Как в погожий осенний денек ранней осенью, что я даже на какое-то мгновение забываю про Володю и его измену.

А может быть сознание просто таким образом пытается защитить себя от сильного стресса.

— Ты хотела рассказать что-то про папу, — сын возвращает меня в суровую реальность, и моя улыбка застывает.

Сжимаю чашку так сильно, что чуть не раскалываю ее. До боли в пальцах и не обращая внимания обжигающую температуру.

Киваю и пытаюсь собраться с мыслями.

Но замок входной двери на этот раз предельно громок.

Щелкает, как пистолетный выстрел в тишине.

Вздрагиваю. Максим спокоен.

Дверь отворяется в наш дом возвращается Владимир.

Я напряжено застываю, а Максим поворачивается ко входу на кухню.

Через мгновение Владимир появляется в дверях.

Высокий. Широкоплечий. Огромный.

Заполняет собой дверной проем и вползает к нам, как грозовая туча.

Глаза мечут молнии.

Бледный, с сжатыми губами и напряженными желваками.

И его появление не предвещает ничего хорошего…

Вера

Съежиться.

Моя первая реакция — съежиться.

Сжаться в комочек и опустить глаза под его взглядом.

Но это только первая. Непроизвольная. Естественная.

Неправильная.

Я не буду отводить взгляд.

И не отвожу.

Легкая дрожь тут же начинает поколачивать тело. Становится холодно даже после горячего чая.

Поднимаюсь ему навстречу и делаю шаг вперед.

Бояться должна не я.

— Что у вас стряслось? — сверлит меня темными глазами. — Что за паника? Мне из школы пол дня трезвонят не переставая.

Молчание.

Тишина.

Густая. Липкая. Наполненная угрозой.

— Ну? — касается плеча Максима. — Так и будем молчать? Что натворил-то?

— Максим, иди в свою комнату, пожалуйста, я хочу поговорить с папой.

Максим поднимает глаза — из-за стола на меня смотрит напуганный ребенок.

— Подожди-подожди, — прерывает меня Володя. — Я вообще-то вопрос задал. Какая еще своя комната?

Подхожу еще ближе.

Меня окутывает аромат.

Запах.

Его запах: аромат разгоряченного тела, смешанный с ноткой свежего, колкого парфюма.

Знакомый до боли… привычный.

Хочется добавить — родной, но уже нет.

Как отрезало.

К нему примешивается что-то еще. Что-то сладковато-приторное.

Как запах гниющих на земле яблок.

Он провонял ей…

И этим лишил себя права командовать в доме.

— Я работаю, — начинает медленно добавлять оборотов злости Владимир. — Вкалываю. Деньги зарабатываю. Все для вас — для семьи…

— Видела я как ты вкалываешь, — тихо говорю я и тут же громче добавляю: — Максим! Иди в комнату.

Перевожу взгляд на Владимира и говорю:

— А для тебя я все уже приготовила. Идем.

Его голова чуть заметно отстраняется, как недавно от пощечины.

Впивается в меня взглядом и бледнеет.

— Что ты имеешь в виду?

Я уверена, что все он давно понял и только тянет время пытаясь собраться с мыслями.

— Идем, — просто отвечаю я и иду на него.

Он вынужден отстраниться и встать боком, чтобы пропустить меня.

Максим выскальзывает вслед и идет в свою комнату.

Направляюсь к балкону и показываю на пухлый чемодан:

— Забирай и уходи.

Владимир застывает на месте у меня за спиной.

От такого соседства мне неуютно.

Мороз пробирает по коже — я больше ему не доверяю. Не верю и жду подлости в любой момент.

Удара в спину я сегодня уже дождалась, больше подставляться не намерена.

Чуть прохожу вперед и разворачиваюсь — хочу видеть его, отслеживать движения.

— Ты че устраиваешь-то?

Голос дрожит от ярости и злости.

— Че за цирк, твою мать?

От грубости слов становится еще страшнее.

Вижу, как сверкают недобрым огнем глаза и сжимаются кулаки.

— Совсем ахринела что ли?

Надвигается на меня.

— Ты здесь больше жить не будешь. Иди куда хочешь — к Карине, Марине, Алевтине или кто там у тебя еще есть из любовниц…

— Замолчи! — рявкает он. — Что ты несешь? Какие еще Марины-Алевтины? Совсем с ума сошла на фоне… — обрывает фразу.

А я словно получаю под дых.

Знаю, что он хотел сказать, но не договорил.

Губы словно слипаются, не позволяя сделать вдох — носом втягиваю воздух и противную вонь гнилых яблок.

Сердце стучит в груди, раскалывая ребра.

— Выкидыша, ты хотел сказать?

— Нет, я этого не хотел говорить.

Молчим.

Мгновение долгое, растягивается словно патока.

— Трус, — выплевываю ему в лицо.

Он удивляется еще раз.

Видимо, мое предназначение на сегодня — удивлять мужа.

Но, как говорится, есть один нюанс.

— Да-да, — повторяю я. — Трус ты. Больше и никто.

Его лицо идет алыми пятнами.

— Трус и слабак, — продолжаю добивать его правдой. — Не хватило смелости признаться и уйти? Или силенок не хватило удержаться?

— Да что ты такое несешь? — устало и раздраженно отмахивается Владимир. — Что за манера из всего драму делать? Трагедию, а?

Собирается с силами, и это видно — чтобы пойти в наступление.

— Я — мужик! Ясно?

Усмехаюсь вместо ответа.

— Я вкалываю, как проклятый, чтобы у вас все было. Ты хоть представляешь каково мне?

— Конечно. Я же за тобой замужем была пятнадцать лет, забыл?

Морщится, как от зубной боли.

— Не ерничай. Ты просто не понимаешь, что значит быть мужчиной. Настоящим мужчиной…

— Ты тоже, — перебиваю его.

И этот удар пробивает его броню по полной — лицо искажается от ярости и обиды.

— Все! — рявкает он. — Закончили бабий треп!

Я же спокойна и холодна.

Усмехаюсь только, но это защитная реакция скорее:

— Закончили, — соглашаюсь. — Вон чемодан — забирай. И радуйся, что я не успела его выкинуть с балкона, как хотела. На развод подам сама.

Делаю шаг вперед и становлюсь вплотную к нему.

От вони чужой женщины просто выворачивает, но я должна сказать ему последние слова с максимально близкого расстояния — чтобы наконец дошло до этого самовлюбленного эгоиста:

— Пошел вон из моей жизни!

Вера

Интересная штука жизнь — как быстро все может измениться на противоположное.

В один момент.

Кажется, щелчок пальцами и любимый человек превращается в объект ненависти и презрения.

Владимир нависает надо мной — огромный, пышущий яростным жаром и злобой.

Я не отвожу глаз — смотрю на него.

Знаю на его лице каждую морщинку, каждый изгиб.

Знаю и люблю.

Любила.

Совсем еще недавно любила, кажется, больше жизни…

— Ты не много ли на себя берешь? — выдавливает он с бешенством. — Совсем охренела гнать меня из моей же квартиры?

Стискивает кулаки. Надвигается.

Я могла бы даже испугаться.

Могла бы, но не стану — вместо страха подарю ему лучше презрение.

Только этого он и достоин. Не больше.

— Переживешь, — отвечаю я спокойно. — Вали к своей любовнице. Здесь ты все равно не останешься.

— И кто мне запретит? — усмехается, но глаза сверкают опасным огнем.

— Я, — стараюсь говорить спокойно, но голос все же дрожит от напряжения.

Между нами вот-вот вспыхнут молнии.

Напряжение — густое, почти осязаемое… Не может не взорваться.

Он нагнетает еще больше — придвигается близко-близко, почти вплотную, так что я чувствую тепло его тела и задыхаюсь от чужого запаха.

Поднимает к моему лицу сжатый кулак с белыми, неровными зубцами костяшек.

— Женщина не будет мне указывать… — переводит взгляд мне за спину и замолкает.

Резко оборачиваюсь и вижу в коридоре Максима.

Бледный — без единой кровинки в лице. Кулаки сжаты, руки опущены вниз, но тело сковано напряжением.

Владимир беззвучно выругивается и отступает назад.

Быстро переводит взгляд с сына на меня, рывком хватает чемодан и, распахнув дверь, выходит в подъезд.

Дверь хлопает, словно гром так и не разразившейся грозы.

Дрожа, выдыхаю. Хватаю воздух обескровленными губами, а потом бросаюсь на балкон и распахиваю окна — выветрить гнилую вонь.

Сын безмолвно стоит в коридоре и смотрит на меня, потом идет к двери и закрывает ее на внутренний замок. Тот, который не открыть снаружи.

— Понимаешь, сынок, — начинаю я. — Об этом не легко говорить…

Его взгляд прямой, светлый и, господи, так похож на взгляд Володи в молодости, что это просто рвет мне сердце крючьями.

— Ты уже взрослый и можешь сделать выводы сам. Как и принимать решения и нести за них ответственность.

Сглатываю — во рту стремительно пересыхает.

— У твоего папы появилась другая женщина… — выдавливаю я из себя, не опуская глаз.

Мне жутко стыдно: за себя, за него… за Володю… Но от этого я ненавижу его еще больше.

— Другая женщина?

Киваю и подхожу к нему ближе.

— Да. Так бывает, сынок. Теперь папа будет жить отдельно.

Он хмурит лоб, словно не до конца понимает то, о чем я говорю.

— Он от нас уходит?

Нервный смешок вылетает из груди.

— Ну, технически, не совсем так, — глупо посмеиваюсь я, но ничего не могу с собой поделать. — Как ты мог видеть — его выставила я. Он, наверное, предпочел бы остаться…

Максим еще раз кивает.

— Любовница что ль?

Поджимаю губы.

— Не знаю, Максим, какие у них планы друг на друга. Мне не интересно. Но фат остается фактом — мы с твоим папой расстаемся.

Максим невозмутим. Переваривает.

Он вообще спокойный, задумчивый. Чувствительный.

— Но мы всегда останемся твоими родителями — этого ничто не изменит.

Он все еще молчит.

Сердце ускоренно отбивает хронометраж.

Жду его реакции. Не буду врать — его поддержка для меня желанна, но… влиять на его решение и отношение я не хочу.

Он взрослый — пусть сам сделает выводы и примет решение. Каким бы оно ни было.

Секунда тянется за секундой.

Ноги словно окаменели…

— Мам, — после долго молчания начинает Максим.

— Что, сынок?

— Получается, он предал тебя. Он — предатель, — и поднимает на меня глаза.

Под его взглядом я не могу сдержать слез.

Сжимаю пляшущие губы, твержу себе:

— Не смей! Прекрати! Ты — сильная! Сильная!

Но это слезам все равно — они текут, прокладывая соленые дорожки по щекам, освобождая сердце от боли и напряжения.

И в тот же момент сын заключает меня в объятия и прижимает к себе.

Прячу лицо у него на плече и плачу.

Плачу-плачу, избавляясь от сложного и горького коктейля чувств, взамен получая облегчение.

Сколько проходит времени — я не знаю.

Но отстранившись от него я чувствую главное: жизнь — продолжается, и я — не одинока.

А это уже очень и очень много.

Достаточно для меня.

— Ну и денек сегодня, да? — хрипло смеюсь, смущенно утирая глаза.

Огромные и красивые глаза Максима стали еще больше и раскраснелись, но он держится — мой маленький мужчина.

Хотя… далеко уже не маленький — как настоящий мужчина больше многих в этом мире.

— Может устроим сегодня вечер плохой еды? — подмигиваю я ему. — Закажем пиццу или бургеры… Кажется мы заслужили немного вредного удовольствия.

Он кивает и несмело улыбается.

Я привлекаю его к себе и еще раз обнимаю.

Шепчу на ухо:

— Спасибо сынок, — и иду на кухню.

— Что ты больше хочешь? — кричу.

Нужно себя чем-то занять, даже если это просто заказ доставки по телефону.

— Я бы поел пиццу, — отвечает Максим и продолжает: — Ма, иди отдохни — я сам закажу, — и добавляет: — А то ты опять что-нибудь напутаешь с геолокацией.

И смеется — пока негромко и несмело, но хотя бы так.

Я смеюсь в ответ — водится за мной такой грешок. Почему-то только именно с доставками фастфуда.

Благодарно киваю и иду в спальню.

Голова раскалывается, а сил просто нет.

Ложусь и глаза сами закрываются.

Но перед тем, как я почти погружаюсь в сон, слышу жужжание мобильника.

Опять!

Закончится этот день когда-нибудь?

Вера

Хочется просто завопить:

— Оставьте меня в покое!

Свернуться калачиком и отвернуться к стенке.

Голова раскалывается, а глаза слипаются.

Но я — человек обязательный.

Часто даже в ущерб себе.

Протягиваю руку и достаю телефон.

Смотрю на экран — Елена Александровна.

Сердце неприятно сжимается от тревоги — зачем это свекровь звонит?

И тут же отпускает — Володя ушел совсем недавно, и она еще не может ничего знать о произошедшем.

Только если он не позвонил и не пожаловался ей.

А он все же не такого типа мужчина. Такие, как он не жалуются. Они стискивают зубы и напрягают жилы.

Терпят, исходя кровавым потом.

А потом, если нагрузка оказывается слишком велика, ломаются.

Просто в один момент…

Так что нет, свекровь может звонить по какому угодно поводу, но только не из-за нашего разрыва.

Выдыхаю медленно.

Общаться совсем не хочется.

Не могу сказать, что у нас натянутые отношения… Нет, совсем нет.

Вполне обычные… умеренно нейтральные — вежливо целуем друг друга в щеки, помогаем, делимся рецептами и новостями, но… близко мы так и не сошлись.

Она не тот человек, к которому я приду с горем или серьезной заботой.

— Здравствуй, Вера…

Голос свекрови слабый, усталый и такой жалостливый, что сердце невольно проникается жалостью.

— Здравствуйте, Елена Александровна.

В то время, как я наполняюсь жалостью и состраданием, чертенок на другом моем плече шепчет тихонько:

— Не расслабляйся. Не надо. Этот звонок не спроста…

Но у меня нет уже сил быть настороже — я просто жду.

— Ты на работе? Не занята? А то я поговорить хотела.

И не дожидаясь моего ответа, продолжает:

— Ты сегодня вечером сильно занята? У Марии Леонтьевны в выходные юбилей — родня съедется, родственники из Астрахани прилетят…

Я вообще ничего не понимаю.

Кажется, с моими мыслительными способностями что-то произошло непоправимое: какие родственники? Какой юбилей? О чем она вообще и причем тут я?

— К-какая Марья Леонтьевна? — выдавливаю наконец я.

Свекровь смеется таким смехом, будто говорит: ой, ну ладно, брось прикидываться, но милостиво объясняет:

— Ну как же, Верочка, Марья Леонтьевна — моя соседка. В прошлый ваш приезд она приносила вам пирог с вишней…

— Вспомнила? — добавляет строгости в голос Елена Александровна.

С этим у нее быстро — она в прошлом учитель в школе.

Алгебра и геометрия — через горнило ее воспитания прошло не одно поколение детей.

— Да, вспомнила.

— Так вот, Верочка, мы с Марией Леонтьевной переоценили свои силы и нам очень нужна помощь в подготовке…

Я все еще туго соображаю. В ушах что-то бухает, а слова с трудом продираются через головную боль.

— В подготовке? — переспрашиваю я.

— Да, в подготовке, — повторяет Елена Александровна, но уже чувствуется, что начинает терять терпение. — Приготовить и накрыть на стол.

И добавляет:

— Она так распереживалась, что мы не успеем. Так распереживалась, бедняжка! Говорит, стыд-то какой! Что люди скажут? Что подумают? И, знаешь, я ее прекрасно понимаю. Хорошая хозяйка такого позволить себе не может.

Не знаю, что и ответить.

Разве, что спросить: а я-то тут причем?

— Ну я и сказала ей, чтобы не переживала! Чего переживать-то правильно?

— Правильно, — киваю я на автомате.

— Со всем можно справиться, нужно только взять себя в руки и не ныть понапрасну. Правильно?

— Правильно…

А сама думаю, каким удивительным образом ее слова перекликаются с моей… нашей с Володей ситуацией.

Будто это знак какой-то.

Права Елена Александровна — сдаваться и унывать нельзя…

В мои мысли врывается тихий голосок свекрови:

— …Верочка обязательно поможет…

— Что-что, подождите?

Словно выныриваю из-под толщи воды — успеваю выцепить только часть предложения.

— Ты что, меня не слушаешь, Верочка?

Притворно ослабевший голосок свекрови тут же наливается строгостью и силой.

— Слушаю, Елена Александровна…

И сама не понимаю, как в моем голосе появляются просительные нотки.

Тут же сжимаю губы и одергиваю себя — мне не за что извиняться и не у кого просить прощения.

— Не отвлекайся, пожалуйста, когда я говорю, — одергивает меня словно расшалившуюся ученицу.

Раздается звонок в дверь, и Максим бежит к двери встречать курьера.

Из коридора тут же тянет ароматом свежеиспеченного хлеба, чем-то мясным, безумно теплым и уютным.

Я понимаю, что между ужином с сыном и мной стоит только строгая Елена Александровна…

Но резко обрывать разговор все же не хочется — не хочу грубить одинокой женщине.

А ее авторитарные замашки… Что ж, они меня не трогают. Почти.

— Кто это там пришел? — слух у Елены Александровны не смотря на то, что ей за семьдесят — еще ого-го! — Володя?

— Нет, — говорю. — Курьер.

И совершаю оплошность — говорю честно:

— Пиццу принес…

— Ох все эти ваши пиццы! Дрянь одна и химия. Лучше бы борщ сварила…

— Суп есть, — отвечаю и чувствую нарастающее раздражение, — но мы с Максимом решили побаловать себя пиццей…

— Одно баловство и деньги на ветер… Ладно, это пусть Володя решает…

Я не успеваю подумать, что именно должен «решать Володя», как Елена Александровна продолжает:

— Я сказала Марье Леонтьевне, что ты обязательно нам поможешь в пятницу вечером с приготовлениями. Мы будем тебе так благодарны. И Максима, конечно, возьмешь с собой — нечего ему дурью маяться, тоже дело найдем — мало ли, в магазин понадобится сбегать или еще что. Взрослый уже — помогать нужно старшим…

Я лежу в кровати раздавленная и усталая.

Именно физически — стресс не проходит даром для организма и поглощает слишком много сил.

Но после этих слов, произнесенных в ультимативной форме, я резко поднимаю на кровати.

— Приходите сразу после работы. Я тебе еще эсэмэску скину если что купить нужно будет…

Внутри нарастает волна гнева и раздражения.

Но прежде чем я успеваю что-то ответить на это любезное приглашение, Елена Александровна вновь опережает меня:

— Так, Верочка, подожди…

Будто это я ей звоню с просьбами.

— …тут по второй линии Володенька звонит. Перезвони мне позже, — и кладет трубку.

Вера

Легко можно представить, о чем будет идти сейчас разговор между ними.

«Володенька» уж своего не упустит — как пить дать нажалуется маме и постарается выставить меня в самом неприглядном свете.

Поднимаюсь с постели — сна уже ни в одном глазу.

В груди клокочет.

И почему меня это так волнует?

У нас с Володей все кончено — окончательно и бесповоротно, и мнение его мамы меня не должно волновать нисколько.

Как и то, что он наговорит ей обо мне. Да и любому человеку, в принципе…

Прохаживаюсь взад-вперед, стиснув руки в замок.

Не должно, но…

Это же не тумблер, который можно одним движением переключить.

Все эти годы мы все-таки были одной большой семьей.

И мне приходилось так или иначе сглаживать какие-то углы в наших отношениях — ради Володи, ради Максима.

Я считала это правильным, как и то, что уважать старших, а уж тем более маму своего мужа — святая обязанность.

А теперь я должна просто забыть это и выкинуть из головы?

Ах, если бы это так просто работало…

В голову закрадывается дикая, шальная мысль: а вдруг она встанет на мою сторону?

А почему бы и нет?

Женщина же все-таки, должна понимать.

Да и разве мало примеров хороших, адекватных отношений между свекровями и снохами…

Сама чувствую слабость аргументов.

Если бы у нас и была хотя бы надежда на подобные доверительные, теплые отношения разве позволила бы она себе такой звонок?

В этой пассивно-агрессивной манере, когда от просьбы остается лишь холодный презрительный приказ?

— Вера, не будь дурой и не тешь себя глупыми несбыточными иллюзиями, — произношу я негромко.

И сама с собой соглашаюсь.

Рассчитывать на поддержку свекрови — полный бред.

А я не тот человек, который предается ложным иллюзиям ради самоуспокоения.

По мне, так лучше горькая, но правда.

И правда заключается в том, что рассчитывать я могу только на собственные силы. И на сына.

Никто нам не поможет.

Никто не придет, не утешит и не решит наших проблем.

Выхожу из комнаты.

— Мам, все нормально? Я думал ты заснула…

Киваю, изображая улыбку, хотя внутри натянута как струна.

— Просто полежала и захотелось чаю…

Ставлю чайник.

Без аппетита смотрю на куски пиццы в картонной коробке.

От еды воротит.

Во рту будто вкус пепла…

Телефон настойчиво вибрирует в руке.

Тут уж можно к гадалке не ходить…

А может просто не брать трубку?

Нет, уж! Прятаться я ни от кого точно не собираюсь.

Лучше расставить все точки над «и» сразу.

Возвращаюсь в комнату, оставив чашку на столе.

Беру трубку.

— Ты не перезвонила, — голос Елены Александровны холоден, в нем нет прежних просительных ноток.

Ну что ж, этого следовало ожидать.

— Я и не обещала, — сразу демонстрирую иголочки я.

Пусть не думает, что я перед ней тут лебезить начну.

Молчит.

— Мне сейчас Володя звонил… — и молчит.

И я молчу — ну, звонил и звонил, тоже мне — событие.

Не дождавшись моей реакции, продолжает:

— Ну, рассказывай, что у вас там стряслось?

Даже в теории не представляю, чтобы я в ответ на вопрос в такой форме начала изливать душу.

— Это наше дело, Елена Александровна.

— Что-о? Ваше-е?

Она явно не ожидала такого открытого неповиновения и мгновенно выходит из себя.

— Ты замужем за моим сыном, если не забыла…

— Это пока, — прерываю ее твердо.

— Как это «пока»? Что ты такое несешь?

Мне живо представляется налившееся гневом лицо Елены Александровны с трясущимися щеками и подрагивающим кончиком носа.

— Елена Александровна, я ничего не несу, — вежливо отвечаю я, и ее это кажется бесит еще больше. — Я вам спокойно отвечаю, и прошу вас со мной в таком тоне не разговаривать…

— Вы посмотрите-ка какие все нежные стали! — чуть ли не визжит свекровь.

Я даже отодвигаю руку с трубкой от уха, чтобы не оглохнуть.

— Трудно матери слово уже сказать! Переломитесь будто!

— Задавайте вопросы сыну. От него и требуйте ответов.

Я становлюсь все спокойнее — с каждым мгновением общения меня отпускает.

Я ничего не должна ей объяснять.

Не должна оправдываться.

И уж тем более вестись на эти банальные манипуляции и вопли.

— Не удивительно, что у вас разладилось…

Она меняет тактику мгновенно — от криков переходит к ядовитому шипению.

— Разладилось? — машинально задаю вопрос, хотя ответ мне не интересен.

— Хороший муж от хорошей жены не сбегает ночевать к матери.

Так вот как он это представил? Как побег от меня? Занятно.

От ее «разладилось» мне становится даже смешно. Губы сами расплываются в улыбке.

Наверное, это что-то истеричное — после пережитого стресса…

— Понятно…

Говорю, по-прежнему спокойно — грубить я все равно не собираюсь ни в коем случае.

— …спасибо, Елена Александровна, за ваше мнение. Я его учту на будущее…

— Учти-учти, — злобно ворчит она. — Винить тебе некого, деточка. Просто нужно было быть хорошей женой и хозяйкой…

Так, кажется, начинается по второму кругу.

Если первый раз я отдавала дань уважения возрасту и прошлому, да и то — зря, то второй раз терпеть это я не намерена.

— У меня чудесный сын, прекрасный дом и была великолепная семья, которую разрушил ваш сын. А Владимир — это, между прочим, ваше воспитание. Так что, на вашем месте, я бы не спешила судить других людей — кто какая жена, мама или хозяйка. Лучше поищите в собственном глазу — там, уверена, далеко не соринка найдется, да и не одна.

Слышу ее возмущенное ошарашенное дыхание в трубке — словно порывы ветра.

— И еще одно — не смейте со мной разговаривать в таком тоне. Никогда.

Все это я произношу четко, спокойно и размерено, не позволяя эмоциям влиять на мой голос.

Кажется, все что хотела — сказала?

Ну, раз так, то можно ставить точку и не тратить время на абсолютно бесполезные и токсичные разговоры.

— До свидания, — говорю я, ставлю этим точку и кладу трубку.

Вера

Свекровь не спешит сдаваться.

Я заканчиваю разговор и не позволяю донести ценное мнение полностью.

После того, как кладу трубку, в комнате воцаряется тишина… и почти сразу телефон разрывается от звонка.

Елена Александровна — упорная.

Просто переключаю режим на беззвучный и откладываю телефон в сторону.

Мой игнор для нее — худшее наказание.

Вот тебе и поспала, думаю.

В голове неприятная тяжесть, а тело ломит, но сна теперь ни в одном глазу.

Иду убираться — это для меня как медитация.

Спокойно, неспеша драю кухню — от низа, до верха.

Усталости при этом никакой не чувствую, а в голове — просто приятный белый шум отсутствия мыслей.

Идеально.

— Мам, — Максим вырывает меня из задумчивости, — пойду погуляю. Ладно?

В этом «ладно» — больше, чем вопрос о разрешении.

Он уже у меня достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принять решение, когда пойти погулять.

В этом вопросе я без труда читаю:

— Ты справишься без меня? Или мне остаться, чтобы поддержать? Я могу просто быть рядом.

Улыбаюсь ему:

— Конечно, сынок. Только возвращайся не слишком поздно. И будь осторожен.

Дверь захлопывается, а я возвращаюсь к уборке, напрочь выбросив из головы все. И главное — телефон.

Закончив с кухней, залезаю в душ.

Постепенно увеличиваю подачу горячей воды все сильнее и сильнее, пока ванную комнату не заволакивает белым плотным облаком.

Выкручиваю вентиль до упора, но так и не могу избавиться от леденящего озноба где-то внутри, глубоко под кожей.

Горячие струи бьют по коже, но я упрямо стою и пытаюсь согреться.

Когда уже становится просто невыносимо, выключаю воду и выхожу из душа.

Растираюсь пушистым полотенцем, словно наждаком.

Но не помогает.

Стираю с зеркала конденсат и смотрю на себя.

Стыдно, хоть и нечего мне стыдиться. И не делала я ничего неправильного и плохого.

Даже после душа ощущение будто я измазана в грязи.

Ладони сами опускаются на живот. В глазах слезы…

Нет-нет-нет!

Нельзя раскисать! Нельзя позволять убедить себя, что произошедшее — моя вина.

Мир прост и понятен — Володя изменил и предал меня. Он сделал свой выбор.

А самокопание ничем мне не поможет.

Как не помогло и после потери ребенка.

Как и тогда, я должна сосредоточиться только на том, что действительно важно и не размазывать страдания вместе с соплями.

Стискиваю зубы до боли и поднимаю взгляд на себя в зеркале.

За слезами, в покрасневших глазах — твердость и жесткость.

Сегодня был тяжелый день. Один из самых тяжелых в моей жизни.

Завтра будет лучше. Я верю в это.

Я сама сделаю завтрашний день лучше.

А сейчас — спать. Отдыхать, набираться сил, потому что впереди непростая борьба.

Утираю слезы и привожу себя в порядок.

Надеваю любимую пижаму и сушу волосы.

На улице уже давно стемнело, и часы показывают девятый час.

Собираюсь лечь прямо сейчас и хорошенько выспаться.

Беру телефон, чтобы написать Максиму сообщение и… двадцать пять пропущенных!

Ого, кто это, интересно, обо мне вспомнил и так желал пообщаться?

Интрига слабая — не нужно обладать талантом Шерлока Холмса, чтобы понять: сначала названивала Елена Александровна, а потом, видимо, решил вступиться за мамочку Володя.

Звонков от них почти поровну — даже забавно.

Пишу сообщение Максиму с напоминанием, чтобы не загуливался допоздна, и почти сразу же слышу стук замка в двери и бодрое из прихожей:

— Мам! Я дома!

Теперь можно и ложиться со спокойной совестью.

Засыпаю с одной простой, но очень важной мыслью — мне нужно завтра же подать на развод.

А утро наступает, кажется, мгновенно — только я прикрыла глаза, как серый свет уже падает из окна.

Все тело ломит, будто я таскала вчера мешки с цементом.

В глазах — песок.

Поднимаюсь и первым делом заглядываю в комнату Максима — он спит, как всегда, свернув одело узлом и отпихнув от себя, а подушку зажав между ног.

Улыбаюсь этой привычной и милой картине и на душе становится тепло.

На телефоне еще пять пропущенных — я просто смахиваю, даже не глядя от кого.

Время — пол шестого утра.

До работы еще есть время, и я решаю провести его с максимальной пользой.

Захожу на смартфоне в популярное приложение для мам.

Я о нем узнала, когда готовилась ко второй беременности — читала истории других женщин, интересовалась врачами-гинекологами и добрую сотню других полезностей узнала.

Девчонки в приложении — самые разные. Социальные статусы, достаток, характеры, но объединяет нас всех одно — мы мамы или собираемся ими стать.

Я не из тех, кто делится сокровенным и интимным на публику.

Быть блогером мне никогда не хотелось — не мое это…

Но сейчас я как-то по наитию пишу в ленте:

«Девочки, посоветуйте хорошего адвоката для развода».

Я понятия не имею как разводятся — никогда не интересовалась этим, но почему-то уверена, что адвокат мне просто необходим.

Пусть это будет женская интуиция.

Палец нерешительно зависает над экраном на мгновение и… я нажимаю «отправить».

Ну вот и все, попозже, часа через два-три можно будет посмотреть — вдруг кто-то откликнется на мою просьбу и поможет дельным контактом.

А нет, так нет — сама справлюсь.

Иду ставить кофе и слышу жужжание телефона.

Оборачиваюсь — еще.

Уведомления из приложения начинают сыпаться одно за другим.

Неужели кто-то еще не спит так рано?

За несколько минут мне приходит десятка полтора ответов и сообщений.

В них указаны номер телефона и имя адвокатов.

Но не только это — большая часть сопровождается словами поддержки и ободрения.

От совершенно незнакомых людей!

Я растрогана до глубины души. Вот уж правда говорят — никогда не знаешь где найдешь, а где потеряешь.

Доброта незнакомых женщин согревает сердце.

Улыбаюсь и читаю сообщения, и только через некоторое время понимаю, что большинство из девочек скидывают контакты одного и того же адвоката.

Вообще, я не верю в знаки, но что это если не он?

Усмехаюсь и решаю связаться с ним сразу же на обеденном перерыве.

Вера

Выхожу из дома пораньше — чего рассиживаться?

Тем более, хочу немного разгрести те дела, которые пришлось отложить из-за вчерашнего внепланового отгула — не люблю быть обязанной.

Если ко мне относятся по-доброму, то для меня это только дополнительный повод ответить тем же.

Утро чудесное. Осенняя прохлада бодрит, а тротуары — в опавших листьях.

Красота.

Немного болит сердце, да пусто в груди, но после перенесенного я считаю это нормальным.

И не собираюсь себя корить или делать вид, что мне не больно.

Да, мне очень больно. И болеть будет еще долго… если не всю жизнь, но это же не повод останавливаться?

Сложить ручки и плакать…

Нет, жизнь не стоит на месте и, несмотря ни на что, она прекрасна!

Особенно таким чудесным ясным днем.

На работу я прихожу почти первая — до начала рабочего дня еще чуть больше часа.

И сразу же погружаюсь в работу — для меня это всегда было отличным способом справиться с какими-то неприятными ситуациями.

Увлечено стучу по клавиатуре, проверяю таблицы норм расходов, расчеты, отчеты — так, что в глазах начинает пестрить.

Время летит незаметно.

Через пару часов я поднимаюсь и с удивлением вижу, что время доходит двенадцать. Нужно бежать быстрее на производство — я до обеда хотела технологов найти и хорошенько пропесочить их за несоответствия в цифрах и неряшливость в отчетах.

Можно, конечно, просто своему начальнику пожаловаться — он устроит им нагоняй, но я предпочитаю в личной беседе выяснять все нюансы. Так для дела полезнее.

Но обеденное время наступает неумолимо, как ни загружай я себя работой.

А вместе с ним — и звонок адвокату.

Ловлю себя на мысли, что ужасно не хочется с ним связываться.

Словно пока я этого не сделаю, все будто не по-настоящему…

Ругаю себя за малодушие и выхожу в коридор поговорить — не хочу, чтобы мы семейная жизнь становилась достоянием общественности.

Отхожу в дальний конец коридора — к окошку и прислоняюсь к подоконнику.

— Так-так, — негромко бормочу под нос, — Эрнест Валентинович, значит.

Когда копирую номер телефона из приложения вижу, что палец немного дрожит.

Хмурюсь и сержусь на себя.

— Хватит трястись, Вера! — строго произношу и тут же оглядываюсь кругом — не услышал ли кто.

Нерешительность подстегивает меня, и нажимаю кнопку вызова.

— Гороховский и партнеры, здравствуйте, — отвечает приятный женский голос.

Не знаю почему, но я ожидала услышать самого Эрнеста Валентиновича, и от неожиданности смущаюсь.

— Э… эм…

Да что с тобой такое, Вера?! Возьми себя, наконец, в руки!

Или ты специально тормозишь, малодушно надеясь получить веник в виде букета, и какую-нибудь побрякушку из золота и закрыть глаза на измену?

От одной только мысли о подобной слабости, трусости и неуважении к себе становится дурно. Физически даже.

Волна жара прокатывается по телу — до прохладной испарины на лбу.

Адреналин покалывает ладони.

— Вас не слышно, — терпеливо произносит девушка.

— Здравствуйте, — откашливаюсь, — я бы хотела поговорить с Эрнестом Валентиновичем.

В голове мелькает дикая мысль, что девушка сейчас рассмеется и скажет что-то вроде:

— Очередная обманутая неудачница звонит! Не смогла удержать мужа!

Но вместо этого она отвечает будничным тоном:

— По какому вопросу и как вас представить?

Она своим деловитым профессионализмом, сама того не знаю, поддерживает меня.

— Меня зовут Абрамова Вера Александровна. Я бы хотела проконсультироваться по разводу…

— Вижу, что вы не записаны. Эрнест Валентинович консультирует по предварительной записи…

У меня даже плечи опускаются — столько усилий, внутренней борьбы…

Даже смешно становится — улыбаюсь сама себе, и меня окончательно отпускает.

— Когда вас записать? — продолжает девушка.

— На ближайшее время, если можно сегодня же вечером.

— Секундочку. Проверяю.

В трубке слышится быстрое щелканье пальцев по клавиатуре.

— Сегодня у Эрнеста Валентиновича все занято. Ближайшая дата — двадцать пятое сентября…

Двадцать пятое! Это же еще только через две недели…

— Хорошо, спасибо… Могли бы вы сообщить, если вдруг у него освободиться окошко раньше?

— Да, конечно. Записала вас Вера Александровна.

Кладу трубку и задумчиво смотрю на улицу.

Обедать мне совершенно не хочется, а вот прогуляться в перерыве можно — проветрить голову и подумать, что делать дальше.

Очередной раздрай я пережила.

Не могу сказать, что с честью, но испытание выдержала — не отступила, справилась с непонятно откуда взявшейся паникой.

И это главное.

Значит двигаемся дальше.

Отталкиваюсь от подоконника и иду на улицу.

Рациональная часть сознания подсказывает, что свет клином не сошелся на этом Эрнесте Валентиновиче, и на свете есть и другие адвокаты.

Да и вообще, можно даже порадоваться — есть время подготовиться к встрече, почитать в интернете как это делается и не выглядеть на встрече полностью деревяной.

Спускаюсь по лестнице к выходу, уже набросав примерный план: изучаю вопрос сама, параллельно смотрю других специалистов, а Эрнеста Валентиновича оставляем на двадцать пятое — как план «Б».

Убеждаю себя, что все придумала правильно, но…

Посоветоваться бы с кем.

Раньше у меня была подруга к которой я могла прийти с любой проблемой…

Но теперь… Я совершенно одна.

Толкаю дверь и выхожу на улицу.

И тут же замираю на месте — недалеко от входа меня дожидается Роза…

Вера

Я еще не успеваю ничего понять, как Роза несется ко мне с распростертыми объятиями.

Ее лицо выражает вселенскую скорбь, а тонкие губы просто сжаты в нитку.

Я оторопело застываю на месте, а Роза обхватывает меня, обнимает и прижимает к себе.

— Здравствуй, милая, — шепчет мне в ухо, пока я пытаюсь осознать реальность.

Наш вчерашний разговор еще не изгладился из моей памяти, а мне самой рановато впадать в деменцию.

Отстраняюсь и удивлено смотрю на бывшую лучшую подругу.

— Я приехала поддержать тебя, — начинает она торопливо. — Решила, что это лучшее из того, что я могу сделать…

Слова застревают в горле и вылетают только сухим покашливанием.

— Ну как ты? Держишься?

Заглядывает мне в глаза, а я не могу смотреть на нее в ответ.

У меня всегда был такой характер: что уж разбито — не склеишь.

Вернее, склеить-то можно, только прежнего тепла и доверия больше не будет.

Кое-как окончательно освобождаюсь от ее объятий.

— Нормально.

— Бедная, — опять тянет ко мне руку, а я скорее инстинктивно отстраняюсь. — Тебе сейчас ох как нелегко. Очень нелегко… Я понимаю.

Она говорит и говорит — поток сочувствующих слов льется на меня легко… и так же легко проносится мимо сердца, не задерживаясь…

Розу я не виню — как мать она поступает, наверное, абсолютно правильно, но…

От этого мне не сильно легче.

— Ты куда? На обед? Пойдем вместе…

Ее детская непосредственность всегда и раздражала меня, и была чем-то вроде небольшой тайной зависти — мне тоже хотелось иной раз быть обезоруживающе бестактной, как будто так и надо.

— Я не иду на обед, Роза, — останавливаю ее.

— Да? А куда? Прогуляться? Давай вместе.

— Зачем ты приехала?

Роза вздыхает.

— Понимаешь… — разводит руками. — Все что произошло у вас в Володей ударило по мне так сильно, ведь я вас искренне люблю.

— Роза, пожалуйста, к сути — я не хочу грубить, но и тратить время на разговор с ней в данный момент мне совсем не хочется.

Она чуть надувает щеки.

Решили обидеться? Ну и пусть.

— У меня был долгий разговор с Кариной…

Перед глазами тут же вспыхивает сцена из офиса Володи.

Приходится стиснуть зубы.

— О том, что произошло, почему… понимаешь?

Качаю головой:

— Нет, Роза, не понимаю. Мы с тобой дружили еще до ее рождения. Она выросла у меня на глазах, и я всегда была добра к ней.

Роза открывает рот, но я жестом прошу не перебивать:

— Я относилась к ней, как к дочери, а она так поступила со мной. Разве это нормально? Разве это порядочно? Разве вообще с женатыми мужчинами… крутить — порядочно? Ты же ее не так воспитывала…

Роза бледнеет.

Мои слова достигают цели.

— Не так, Вер, не так. Но девочка запуталась… Понимаешь? Просто запуталась. Володя искал утешения… Того, что ты не могла ему дать…

Вижу, как она быстро поднимает на меня маленькие глаза-бусинки и тут же смирено опускает их вниз.

Не собираюсь больше тратить на это время — прохожу мимо Розы.

— Ее теперь будут травить, — летит мне в спину.

— Что? — бросаю через плечо.

— Она звонила мне утром. С работы. Не знаю как, — делает многозначительную паузу, — но слухи начали распространяться.

Оборачиваюсь.

— Считаешь, это моих рук дело?

Мы обмениваемся долгими взглядами, и словно спохватившись Роза качает головой.

— Нет-нет! Конечно, нет, Вер.

Но я ей не верю.

Ни единому ее слову.

— Пойми, я просто переживаю за дочь.

— Так. Понимаю. Только я тут причем? Если тебе важно узнать, то я ни с кем не обсуждала ничего. Тем более, на Володиной работе. С чего бы мне это делать?

— Она боится, что теперь ее могут уволить. Слухи, вроде бы дошли до собственников…

Пожимаю плечами — почему меня это должно беспокоить.

— Ну, — отвечаю я, — она не пропадет уж точно и в таком случае. До свидания, Роза.

Предпринимаю еще одну попытку уйти, но Роза и на этот раз меня останавливает — хватает за руку.

— Поговори, а?

— С кем?

— С собственниками — скажи, что все это слухи и полная ерунда, что…

— Ты с ума сошла, Роза?

Она бледнеет, и почти кожа на ее лице идет алыми пятнами:

— Решила отплатить таким образом, да? — выдавливает она.

— Не пори чушь, — резко осаживаю я.

Если и была надежда на какой-то другой разговор… призрачная надежда на примирение что ли, то теперь это разбивается окончательно.

— Я не собираюсь ей отплачивать. Ничем и никак — запомни это. Она для меня перестала существовать. И не донимай меня, пожалуйста, больше этим. Мне пора. Прощай.

Я ухожу, но еще долго чувствую неприятное жжение в спине — взгляд Розы.

Иду быстро — почти убегаю и думаю: как долго мне придется быть в этой грязи?

И как можно скорее все это прекратить?

Вера

Прогулочка выходит так себе.

После встречи с Розой не могу отделать от ощущения липкой грязи.

Стараюсь не думать о ней, о них…

Вообще выкинуть бы эти мысли из головы, но разве ж это так просто?

Быстрым шагом прогуливаюсь по небольшой аллее.

Не замечаю привычных мелочей, которые обычно радовали душу: ни игры света в поредевшей листве деревьев, ни шороха желтых листьев под ногами, ни свежего ветерка в лицо.

Все вокруг приобретает как-то неприятный маслянистый привкус.

Вместо отдыха — загружаюсь еще сильнее, и решаю пораньше вернуться с обеда.

К привычному и безотказно работающему лекарству — работе.

Стыдно признаться, но возвращаясь ко входу в наш административный корпус, я высматриваю Розу — не торчит ли она до сих пор?

Второй раз встречаться и разговаривать с ней для меня не по силам просто.

Внимательно оглядываю окрестности и только убедившись, что пусть свободен, быстрым шагом иду ко входу.

— Господи, — шепчу себе под нос, — ну и стыдоба.

Нашла кого бояться и избегать. Плевать на нее с высокой колокольни…

Я хоть и ругаю себя за слабость, но в глубине души рада, что мне не приходится проходить это испытание еще раз.

Ведь можно и сорваться. Наговорить много всего…

Погружаюсь в привычный мир цифр, отчетов и тихого шелеста пальцев по клавиатуре.

Вижу, девочки из отдела на меня странновато поглядывают. Кажется, перешептываются…

Неужели и до них докатились слухи?

Мне, вроде бы, и стыдиться нечего, но…

Невольно заливаюсь краской, а когда вдруг звонит внутренний телефон — аж подпрыгиваю на стуле.

— Абрамова, слушаю.

Я привычно спокойна, только тот, кто меня очень близко и давно знает мог бы распознать едва уловимую нервную дрожь в голосе.

— Вера, зайди ко мне, пожалуйста.

— Хорошо, Олег Михайлович. Нужно с собой что-то взять? Какие-то материалы?

— Нет, Вера, ничего не нужно.

Если сейчас ничего не нужно, значит он только планирует меня чем-нибудь озадачить.

В моем положении это к лучшему — платили бы у нас за переработки, я бы, наверное, на работе и на ночь осталась.

Уже у самой двери руководителя отдела, в кармане начинает вибрировать телефон.

Мельком бросаю взгляд — номер незнакомый, а поэтому я со спокойной душой сбрасываю звонок и захожу к боссу.

— Присаживайся, Вера. Расскажи, как ты себя чувствуешь после… после вчерашнего.

Пожимаю плечами и вежливо улыбаюсь.

— Все в порядке. Спасибо.

— Отлично-отлично. Тогда сразу к делу, — он откидывается в кресле и складывает пальцы домиком. — Завтра ты едешь на конференцию в Москву.

Я непроизвольно вздрагиваю.

— Да-да, — кивает Олег Михайлович, — я понимаю, что так не делается, но информация из головного офиса пришла только что. Наше предприятие вообще не должно было участвовать в этом съезде, но неожиданно в программу мероприятий внесли обсуждение перспективной установки…

Киваю — эти, из головного офиса, провинциалов вообще не слишком уважают.

Так что в такой ситуации ничего особо удивительного нет.

— От нас едет заместитель главного технолога, главный механик, и ты.

Ничего себе компания…

— Будешь работать пока по этому перспективному проекту. Представлять наш отдел. Вопросы?

Вопросов миллион, но в рту пересыхает.

И я выдавливаю из себя только:

— Но я… я не могу…

Олег Михайлович хмурится:

— Ты же, Вера, прекрасно знаешь какие словосочетания на работе я не люблю. Одно из них — «я не могу». Как это ты не можешь? Все ты можешь! И когда меня попросили отправить самого толкового сотрудника, я вообще не думал — у меня же Абрамова есть!

Киваю, и сглатываю комок.

— У меня сын…

— Что он, грудной что ли? Сколько ему?

Олег Михайлович не зря руководитель — обычно он довольно мягкий и добрый человек, но когда надо может и легко включает твердого собственника.

— Четырнадцать…

Присвистывает.

— Ну так и что ты мне голову морочишь? Дай пацану свободы. И мужу тоже. Пусть без твоей заботы и ласки поживут. Уверяю, это тебе еще на пользу пойдет. Тебя не будет-то неделю всего, а соскучатся они по тебе — будто год без тебя прожили. Уж поверь мне, я знаю — в браке тридцать лет.

Натягиваю улыбку, хотя его слова режут меня без ножа.

Еще месяц назад я бы радовалась этому предложению и не задумываясь поехала бы — я могла положиться на моих мужчин, а теперь…

На кого оставить Максима?

— Короче, — рубит ладонью воздух Олег Михайлович, — ничего не хочу слышать. Наташа уже билеты покупает и бронирует номера. Домой тебя отпускаю сейчас — собраться и отдохнуть. Вылет утренний будет, или может даже ночной… Наташа посмотрит, что там по билетам…

Смотрит на меня внимательно и строго.

Но я-то знаю, что за внешней грубоватостью скрывается добрый человек, который всегда пойдет на выручку своим сотрудникам и никогда не откажет в помощи.

Вздыхаю и киваю.

— Хорошо. Я что-нибудь придумаю.

Олег Михайлович сияет.

— Ну вот и славно, Вера! Я ничуть в тебе не сомневался.

Быстро собираюсь домой, перед уходом заскакиваю к секретарю — Наташе и прошу если будет возможность взять мне места у окошка.

Я не часто летаю, а когда появляется возможность очень люблю смотреть на удаляющуюся землю…

Уже на выходе вновь звонок с того же незнакомого номера.

На автомате беру трубку.

— Здравствуйте, Вера Александровна. Гимназия шестьдесят девять, завуч Елена Борисовна.

Мгновенно подбираюсь — от этого звонка точно ничего хорошего ждать не стоит…

Вера

— Слушаю вас.

— Вера Александровна, администрация гимназии приглашает вас на встречу…

Приглашают? Ого, что-то новенькое…

— По какому вопросу?

Я прекрасно понимаю, по какому, но просто пытаюсь выиграть время и внутренне мобилизоваться.

— Недавний инцидент. Родители учеников не удовлетворяются формальными извинениями.

Интересно, кто это перед ними извинялся? Уж точно не я.

— И мы просим вас прийти на встречу, чтобы окончательно уладить… ситуацию.

— Когда?

— Сегодня в семь, в кабинете директора.

— Хорошо, я буду, — не задумываясь отвечаю я.

Я должна пойти.

Любое сомнение будет воспринято как слабость, и тогда весь удар обрушится на Максима.

От этой мысли мне даже плохо становится — я этого не позволю.

Было бы чудесно, если бы Володя пошел со мной и отстоял сына и меня, но… у него теперь другие приоритеты в жизни.

А мне придется справиться со всем самостоятельно. В одиночку.

Легкая нервная дрожь начинает бить тело.

Иду и мысленно ругаюсь уже со всеми: с директором, родителями учеников…

И еще надо решить, как быть с Максимом — он у меня взрослый парень, но оставлять его одного дома на три дня… Нет, так делать нельзя.

До встречи время пролетает за сборами и готовкой ужина — хочется, чтобы, когда Максим вернется с тренировки, он мог поесть свежего, вдруг если я задержусь в школе.

К семи выдвигаюсь.

Напряжение внутри — достигает пика.

Мысленно готовлюсь к нападкам со всех сторон — и учителей, и родителей.

Настроение — боевая злость.

Они думают справятся со мной? Ха! Мы еще посмотрим кто кого.

За большим директорским столом меня уже поджидают: как и прежде трое из администрации и две семейные пары.

Родители мальчиков пришли оба: и мамы, и… папы.

Сжимаю упрямо губы.

Скольжу взглядом по лицам и вежливо здороваюсь. Сажусь напротив.

Грузный мужчина с толстой золотой цепью залипает в телефоне, а его худенькая жена сверлит меня ненавидящим взглядом.

Интересно, как ей удалось вообще затащить такого муженька на школьное, так сказать, мероприятие?

Оба одеты дорого, но, на мой взгляд, безвкусно.

Директриса указывает на них и говорит:

— Это родители Платона, — и делает жест рукой в сторону другой пары: — А это Доброслава.

Вторая пара очень похожа на первую: мужчина также сидит, активно занимаясь чем-то в телефоне, а его супруга выглядит очень молодо.

Ну, мне все понятно: отцы у нас в роли декора, и всем заниматься будут мамы.

— Вера Александровна, — начинает директриса таким медовым голосом, словно сказку собирается рассказать. — Мы здесь собрались, закончить конфликт, который возник между учениками нашей славной гимназии…

— Который начал ее сын, — худенькая мама Платона поднимает пальчик и направляет его в меня.

Ее мужу все происходящее — по-прежнему до фонаря.

— Мы никого не хотим обвинять. Никого не хотим делать виноватым, — пытается вернуть инициативу директриса, — но…

— Но ее дикий ребенок накинулся на моего Платошу! — взвизгивает худенькая.

Мама Доброслава невинно хлопает нарощенными ресницами и переводит взгляд с меня на нее, но голоса не подает.

— Ваш… Платоша — уже вполне взрослый юноша — это раз, — произношу, спокойно глядя ей в глаза. — Два — а оскорблять словом и делом девочку не делает его диким?

Глаза мамы «Платоши» наливаются злобной яростью.

Наклоняюсь к ней вперед и тихим голосом продолжаю:

— И три: еще раз применишь такой эпитет по отношению к моему сыну — узнаешь кто по-настоящему дикий.

Она бледнеет и отшатывается от меня.

— Вася, — верещит, — Вася, ты слышал ее? Ты почему ничего не делаешь?

Ситуация стремительно накаляется, и все уже позабыли о существовании администрации школы.

Вася поднимает бульдожье лицо и лениво смотрит на меня.

От этого взгляда мне становится страшновато.

— Простите, пожалуйста, — вдруг раздается голос второго папы. — Вы сказали, что Платон оскорблял девочку?

Отрываю взгляд от «бульдога» и киваю.

— Простите, нас не представили. Леонов Антон Николаевич, — и под аккомпанемент гробовой тишины протягивает ладонь для рукопожатия.

Мама Платоши в шоке, а папа искоса бросает взгляд на Антона Николаевича и опять погружается в телефон.

— Вера Александровна, — отвечаю на рукопожатие.

Сейчас, когда Антон Николаевич не сосредоточен в телефоне я вижу его глаза: серые, холодные, умные.

На губах вежливая улыбка.

Аккуратная прическа, ухоженный, одет просто, но стильно — по-деловому. Рубашка в тонкую полосу, галстук и темно-серый пиджак.

— Вера Александровна, будьте добры, расскажите подробнее. А то я знаю мнение только одной стороны конфликта, и это неправильно. Я так решения принимать не намерен.

Если начало предложения было вежливым, спокойным, располагающим к себе, то конец — звенел сталью.

Этот мужчина точно не прост.

И это демонстрирует, как реакция родителей Платоши, так и администрации школы.

Кратко излагаю без особых подробностей рассказанное сыном.

Вижу, как темнеют глаза Антона Николаевича.

И это не предвещает ничего хорошего.

— Если сказанное вами правда, Вера Александровна…

— Врать не привыкла, — перебиваю его я и вижу вспыхнувшие искорки в потемневшей глубине глаз.

Он кивает.

— Не хотел вас оскорбить, прошу прощения. Выскажусь корректнее: вся ситуация действительно дополняется некоторыми фактами. Дело играет другими красками… Как считаешь, Василий Степанович? — неожиданно поворачивается к «бульдогу».

Василий Степанович тут же откладывает телефон в сторону:

— Ну, Антон, я своему всеку раз так.

Мама «Платоши» аж подскакивает на месте и шипит:

— Ты что такое говоришь, Василий?

Он даже не поворачивается в ее сторону, полностью игнорируя.

— Василий Степанович, давай не будем торопиться, — усмехается одними губами Антон Николаевич и опускает руку в карман.

Достает визитку и протягивает мне.

— Давайте будем на связи. Я хочу добиться понимания в этом кейсе, и не считаю, что для этого нужно устраивать собрание в школе, как вы считаете?

Киваю — пока во всем этом кабинете только он один производит впечатление адекватного и заинтересованного человека.

Администрация ему просто в рот глядит и радостно приветствует его решение. С ними-то все понятно — для них мороки меньше если родители сами будут разбираться.

— Тогда встречу считаю законченной, — резюмирует Антон Николаевич, и никто не спорит с его решением.

Да кто же он такой?

Смотреть визитку прямо сейчас, когда мы с ним разговариваем как-то невежливо…

— Вера Александровна, может быть вас подвезти?

Вера

— Не стоит затрудняться, — отвечаю холодно.

— Что вы, — улыбается Антон Николаевич одними губами, — никаких затруднений.

Глаза его остаются холодными, пронизывающими и… опасными.

Да кто он такой?

— Я живу совсем недалеко, — медленно произношу я, не отводя взгляда. — И с удовольствием пройдусь. Погода замечательная.

— Дорогой, поехали, — встревает в разговор его жена. — Ей не нужно.

Антон Николаевич даже не поворачивает головы в ее сторону — продолжает смотреть на меня.

Пристально. Изучающе. Будто увидел какой-то ценный, занимательный экспонат.

От такого прямого, напористого взгляда становится не по себе.

Невольно краснею.

И сержусь — да что он привязался ко мне?

— До свидания, — говорю и резко разворачиваюсь.

— Тогда я пройдусь с вами. Провожу.

Застываю на месте.

— Анто-он, — тянет недовольно его супруга, — мы же опаздываем…

На нее по-прежнему ноль реакции.

Выдыхаю.

— Знаете, — отвечаю, — провожать меня не нужно. Я замужняя женщина и… Не стоит, в общем.

Антон Николаевич подходит ближе и до меня доносятся ненавязчивые нотки дорогого парфюма.

— Вера Александровна, это не проявление внимания. Я хотел бы поговорить с вами тет-а-тет о возникшем конфликте. Идемте.

И не поворачивая головы к жене бросает ей:

— Подожди меня в машине по адресу. Какой у вас адрес Вера Александровна?

Кажется проще согласиться на короткий разговор по дороге к дому, чем отнекиваться, стоя в кабинете директора.

Называю улицу и номер дома.

— Это сразу за школьным стадионом, удобнее проехать…

— Не стоит затрудняться, Вера Александровна. Мой водитель найдет адрес — это его работа, — улыбается Антон Николаевич. — Идемте.

На улице царит полумрак — осенний вечер опустился на город.

Антон Николаевич задает неторопливый темп шагами и каким-то образом не позволяет сорваться мне на быстрый шаг.

Сама себе удивляюсь, но иду так же, как и он — неспеша.

— Я хотел бы лучше понять роль моего сына в этой истории. Понимаете, я беспокоюсь за его поведение…

Удивительное рядом.

Не часто встретишь отца, который настолько участвует в жизни сына.

Ну или мне просто такие не попадались.

В сердце даже колет немного — было бы неплохо приходить на эти школьные разборки не одной, а вместе с мужем. Чувствовать себя… защищенной что ли.

— А маму Доброслава это разве не беспокоит? — неожиданно спрашиваю я и к своему неудовольствию чувствую едкую желчь в этом вопросе.

Словно пытаюсь отыграться за своего отсутствующего мужа.

— Почему она не пошла с нами? — добавляю.

Антон Николаевич усмехается, но не отводит глаз — его не так-то просто смутить или поставить в неловкое положение.

— Мама Доброслава в США. Она давно не участвует в жизни сына. А Лариса… Лариса не может и не пытается выполнять функции матери.

Смущаюсь от своей бестактности.

— Простите, пожалуйста, я не хотела…

— Все в порядке. Не стоит извиняться.

Несколько шагов делаем молча.

Мне хочется отплатить ему за невольную грубость.

Рассказываю ему все что знаю о девочке и вмешательстве сына, без упоминания личных подробностей.

Антон Николаевич внимательно слушает, не перебивает и только изредка кивает головой.

— Может быть вы позволите мне поговорить с вашим сыном?

Вопрос неожиданный и ставит меня в тупик.

Мы уже приближаемся к моему дому.

— Зачем?

— Понимаете, мужчина с мужчиной может говорить… иначе. А вашего сына, с ваших слов, я считаю настоящим мужчиной…

Антон Николаевич — необычный человек — это совершенно точно.

От него исходит аура власти, холодной расчетливости и… страха. И все же ему хочется верить.

Он каким-то образом располагает к себе.

Произносит такие слова, что невольно подчиняешься. Причем, сам хочешь этого…

Вот и теперь — его комплимент в отношении Максима безошибочно попадает в цель.

Мне приятно.

Эта оценка от такого мужчины… Я не знаю почему, но инстинктивно, женским каким-то чутьем, но чувствую — высокая планка. Очень высокая.

— Разумеется, я обещаю, что это будет максимально дружеский разговор без малейшего давления с моей стороны. Да и судя по вашим словам, Максим не из тех, кто позволяет на себя давить…

Вот опять — я даже краснею от удовольствия.

Я шла в школу готовясь к войне, противостоянию… скандалу, быть может, а теперь краснею от удовольствия принимая комплименты.

Мы подходим совсем близко к дому, и на углу я вижу длинную черную машину — Антона Николаевича уже ожидают.

— Ну, хорошо, — соглашаюсь я. — И полагаюсь на ваше слово.

— Разумеется.

— Только это будет возможно не раньше, чем дня через три…

— У вас есть моя визитка, Вера Александровна. Там указан мой личный номер телефона — назначьте день и время встречи сами.

Киваю.

Он протягивает ладонь, и я отвечаю на рукопожатие.

— С нетерпением буду ждать вашего звонка, — быстро распахивает заднюю дверь автомобиля и садится.

Я провожаю отъезжающий автомобиль взглядом.

— Очень интересно, Вера, — голос Владимира неожиданно разлается прямо над ухом, и я вздрагиваю, — кто это будет ждать твоего звонка?

Вера

Поворачиваюсь на голос, и…

Господи, да я физически не могу видеть Володю.

Аромат его парфюма, тела… его аромат окутывает меня.

Еще недавно такой родной, привычный и желанный… теперь меня от него просто воротит.

Непроизвольно кривлюсь, и Володя это замечает — бледнеет, а в глазах сверкает обида.

— Объяснишься?

— С какой стати?

Поджимает губы и хмурится.

— Ты жена моя вообще-то. Забыла?

— А ты об этом в какой момент вспомнил?

— Давай не начинай, а, — мгновенно переходит от расспросов к раздражению Володя.

Пожимаю плечами.

— Ладно, — говорю, — не буду, — и иду мимо него к подъезду.

Хватает за локоть.

— Постой, — крылья носа раздуваются от гнева.

Весь такой из себя суровый босс.

Только вот не мой.

— Я тебе уже говорила — не смей меня трогать.

Смотрит на меня, но пальцев не разжимает.

— Предупреждаю в последний раз, и через три секунды влеплю тебе пощечину и заору на весь двор — уж будь уверен, не постесняюсь. Мне терять нечего, а вот тебе…

Зрачки его глаз расширяются, но он не отпускает — пытается сохранить лицо.

Мужское эго не отпускает его — подводит под самую грань.

Он ждет одну секунду из двух отпущенных мной.

Я не хочу пощечин. Не хочу криков и скандалов.

Я почти блефую — ведь мне просто хочется спокойствия…

Но я не могу показать ему слабину и поэтому придется…

В последний момент Владимир разжимает пальцы и ухмыляется.

— А я ведь хотел поговорить…

Произносит это таким тоном, будто именно мне нужны какие-то разговоры с ним.

— Думал, мы сможем обсудить все, как взрослые люди — спокойно, без…

— Послушай, Володь, — перебиваю его я, — ты серьезно сейчас?

Вглядываюсь в его лицо и пытаюсь найти хотя бы след иронии, насмешки… чего угодно, но только не серьезности.

— Абсолютно.

— Мне не до дурацких шуток, прости. У меня очень много дел.

— Я заметил.

Его дурацкие намеки просто бесят.

— До свидания, — говорю, едва сдерживая ярость.

— Мы не можем так все разрушить… — долетает мне в спину.

Останавливаюсь и глубоко вздыхаю.

— Ты уже это разрушил, Володя, — через плечо бросаю я. — А теперь извини, я спешу — мне еще в командировку собираться и придумать с кем Максима оставить.

Володя быстро догоняет меня:

— Постой, Вер. Что значит оставить Максима? И какая командировка? Ты серьезно?

— Ты что, решил, что я выдумала командировку? — усмехаюсь я. — Для чего?

Володя разводит руками:

— Ну, как же… важность свою подчеркнуть или еще что…

— Господи, Абрамов, о чем ты думаешь? — качаю головой и продолжаю идти к подъезду.

И что у мужчин в голове? Как можно было до такого додуматься?

Думает весь мир вокруг него вертится? Ну, так и было… до предательства.

Владимир не отстает, идет рядом.

— А что насчет Максима? Что там в школе было? Я видел пропущенный звонок, да был на совещании…

— А ты, ради разнообразия, как-нибудь поинтересуйся жизнью сына не для галочки. Много нового узнаешь, еще покруче твоих совещаний. Хотя… тебе же некогда… да и видела я как ты совещаешься.

— Вера!

Мы уже у самого подъезда.

— Можешь ты нормально объяснить? Он ведь и мой сын тоже! Я беспокоюсь!

— Уезжаю на три дня, и Максим остается один. Он парень умный и самостоятельный, но одно оставлять я боюсь, — рассказываю Владимиру как есть, без прикрас. — Но я решу эту проблему. Как и многие другие.

Владимир хмурится:

— Почему мне не сказала?

— Угадаешь с трех раз? Или одного достаточно?

Молчит. Хочет ответить что-то, но сдерживается.

А он не привык себя сдерживать. И с ростом профессионального успеха и карьеры это стало проявляться только сильнее.

И вот к чему привело…

— Я останусь с ним.

Качаю головой.

— Это исключено.

Я не хочу пускать его обратно.

Даже временно.

Даже с учетом того, что меня не будет.

— У тебя нет выбора, Вер, — спокойно отвечает Володя. — Это самый хороший выход. Я помогу.

Хотела остаться холодной и серьезной, но тут все-таки усмехаюсь.

— Поразительное благородство!

— Не ерничай, пожалуйста, — устало отмахивается Владимир. — Я и правда хочу помочь. Искренне.

И не успеваю я ответить что-то, он продолжает:

— А у тебя и выбора-то нет никакого. Вернее — единственный. Довериться мне. Вера, помни, Максим и мой сын, а мы с тобой муж и жена и…

— И?

— И еще ничего не закончено.

— Тут ты прав — заявление на развод я еще не подавала. Займусь этим, когда вернусь из командировки.

— Никакого развода не будет, Вер. Я ошибся — с кем не бывает? Хорошая измена укрепляет отношения, — усмехается, изображает веселость, а в глазах мимолетно, но сверкнула боль. — А нашим с тобой отношениям нужно…

— Закончиться, — перебиваю его, потому что чувствую — он выводит меня на эмоции, а я больше не выдержу.

Не сегодня.

— Оставь оправдания себе. Меня они не интересуют.

Владимир поднимает обе ладони вверх, словно сдается.

— Хорошо, — неожиданно соглашается он. — Прости. Но я правда хочу помочь и переживаю за Максима. Когда ты уезжаешь?

Неожиданная перемена в поведении застигает меня врасплох.

— Ночью. Этой.

— Отлично. Завтра я освобожусь пораньше и приду домой. Встречу его после школы и позабочусь. А ты сможешь спокойно работать, не переживая.

Его слова звучат логично и правильно, но… я все равно не хочу пускать его даже на порог дома.

— Пойми, Вер, это возможность для меня пообщаться с сыном… Пожалуйста.

О-очень мне не хочется принимать от него помощь…

Но, кажется, у меня нет выбора.

Вера

Это самый простой и логичный вариант, но…

Не нравится мне все это все равно.

Интуитивно, в душе — что-то поднимается против.

Не могу даже объяснить сразу почему.

— Я подумаю, — отвечаю, и его лицо тут же меняется.

Становится холодным, жестким и даже злым.

— Что значит ты подумаешь? — выдавливает он. — Вера, это мой дом, мой сын и…

— Я сказала: подумаю и точка.

Резко разворачиваюсь и иду к подъезду.

Легкая неприятная дрожь пробивает тело.

Залетаю в подъезд и не дожидаясь лифта мчу по лестнице.

Пока скачу по ступеням, в голове бьется только одна мысль — может стоит сменить замки?

Дома играет музыка — что-то ритмичное из хип-хопа. Значит Максим уже дома.

Выглядывает из комнаты:

— Мам, привет, ты чего так поздно?

Всматривается в мое лицо и говорит:

— Что-то случилось? Ты какая-то…

И не скажешь же, что это из-за встречи с твоим отцом, сынок.

— Все хорошо, Максим, — отвечаю я улыбаясь. — Просто… просто мне по работе нужно будет уехать в командировку.

— О, круто!

Усмехаюсь — ага, круто, только головной боли доставляет.

— Папа вернется на это время домой…

— Зачем?

Вопрос звучит слишком быстро, слишком напряжено.

Максим оборачивается в комнату:

— Алиса, стоп! — и умная колонка замолкает.

— Зачем ему возвращаться, мам? Ты что, его простила? После всего…

— Нет, речь не о прощении, сынок.

Скидываю обувь и стараюсь найти адекватные формулировки.

— Просто ты еще ребенок, — и глядя на высокого рослого сына сама понимаю, как несуразно звучат мои слова, — и тебе нельзя оставаться одному. Без присмотра.

Максим бледнеет.

— Мам, я уже не ребенок, — тихо говорит он.

— Я знаю, сынок, но… не могу же я тебя оставить на три дня совсем одного?

Иду на кухню. Ставлю чайник.

— Ужинать будешь?

— Мам, я не маленький, — продолжает Максим. — Я… я не хочу, чтобы отец возвращался. После всего.

В его словах недетская жесткость, а я вынуждена искать ему няньку.

Самым простым вариантом было бы оставить все как есть: в Максиме я уверена, но… А вдруг что случиться? Вдруг что-то пойдет не так?

Достаю сковороду из холодильника и ставлю на плиту.

— Я знаю, Максим, что ты у меня самостоятельный и давно уже не ребенок, но…

— Я не хочу оставаться с ним.

Зажигаю огонь и оборачиваюсь.

— Послушай, сынок… — и слова застревают в горле.

И в этот момент в голову приходит простая мысль — с какой стати я его уговариваю?

Он имеет полное право не хотеть видеться с отцом. Для Максима все произошедшее — огромный стресс, и надо дать ему выдохнуть и прийти в себя.

Володя изменил мне, и я чувствую себя просто ужасно, а как чувствует себя Максим?

Его боль другая, но это совсем не значит, что она меньше.

— Твои предложения?

Максим несмело улыбается.

— Три дня я прекрасно проживу один.

— Ага, сейчас, разбежался, — шутливо хмурю брови. — Один — не вариант. Отказано и обжалованию не подлежит. Давай еще думай. Не придумаешь — впущу отца за тобой надзирать.

Его улыбка становится ярче — пик напряжения пройден.

Максим чувствует, что я на его стороне и, главное, учитываю его мнение.

— Я придумаю, — твердо говорит он.

— Давай, поторопись — время позднее тебе няньку искать, а у меня самолет ночью.

— Ого. Что за спешка?

Он залезает на табурет за столом и кладет руки на ладони — прямо как в детстве, когда слушал сказки.

— Ну вот так, — отвечаю.

— Ага, ты, ма, теперь вери импортант персон? Надо прям ночью в аэропорт срываться?

Шутливый тон нашего разговора согревает.

— Не говори, — подыгрываю ему. — Нифига без меня не могут.

Смеемся.

— Пойду у Коляна спрошу, можно ли мне у него перекантоваться три дня.

Звучит это так по-взрослому, что я только пожимаю плечами.

— А он пусть у мамы спросит, а то вы решите все сейчас, а мне потом краснеть — подкинула, мол, дитя свое…

Максим машет рукой:

— Решим-решим, все решим.

Ну какой деловой, я просто не могу.

С улыбкой провожаю его и режу салат.

Салат — это мой вклад в здоровое питание и компромисс с совестью.

Мне хочется верить, что этого достаточно, чтобы насыщать организм витаминами.

Успеваю закончить, когда на кухню врывается счастливый Максим.

— Ну все, ма, я все решил.

Аж светится от гордости!

Накладываю ему и ставлю тарелку на стол:

— Садись есть и рассказывай, что ты там решил.

— Потусую у Коляна пока ты не вернешься. Он сказал, хоть неделю! — и начинает хрустеть зелеными огурчиками.

— Та-ак, а мама его не против?

Я не знакома с родителями Коляна, да и самого его видела пару раз может и смутно представляю, как он выглядит.

— Он сказал, все утрясет.

Хмурюсь.

— Мы с тобой не так договаривались кажется.

— Ну, ма-а, не будь занудой, — тянет огорченно Максим.

Сейчас он опять похож на ребенка — которого поманили конфетой, но не дали ее.

Только вот я угрызений совести не чувствую:

— Мы с тобой договаривались? Договаривались. Хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому — соблюдай договоренности.

Максим наклоняется к тарелке.

— После ужина поговори с Колей. Если он и правда договорится с мамой, мне нужен ее номер телефона.

Максим обижено молчит.

— Договорились?

— Ла-адно, — бурчит.

Мне и самой, наверное, больше бы хотелось, чтобы Максим провел время у друга, но…

Все надо сделать правильно, не так ли?

Вера

Как выясняется чуть позже, Коле не удается уговорить маму.

Не знаю уж с чем это связано — может, банально, не хочется нести ответственность за чужого ребенка или просто неудобно, но она категорически отказывает.

И выхода у нас с Максимом не остается.

Он огорчен, но старается не показывать этого — просто замыкается.

— Может, я все-таки один поживу? — предпринимает последнюю попытку.

Я вздыхаю и качаю головой.

Максим разворачивается и уходит к себе в комнату, плотно прикрыв дверь.

А на меня накатывает.

Я устала быть стальной.

Внутри пустота.

Я ведь даже толком не поплакала за эти дни.

Руки опускаются — делать ничего не хочется.

Перед глазами будто сверкает вопрос: зачем? Зачем?

Командировка эта еще… Собираться нужно.

У меня жизнь разваливается на части, а мне заниматься работой.

Тошнота подкатывает к горлу.

Хочется заплакать — броситься ничком на диван, вжаться в подушку и сбросить хоть немного напряжение.

Спазм сдавливает горло, но ничего не происходит.

В глазах — сухо.

Стою, уставившись на дверь комнаты Максима и во мне зреет желание пойти на кухню и швырнуть тарелку в стену.

А потом еще и еще.

Может хоть это принесет облегчение?

Вместо этого набираю сообщение Володе:

«Уезжаю в аэропорт в 2 ночи»

И отправляю.

Ключи у него есть — зайдет.

Надеюсь, хоть капля совести у него осталась, и он не станет приводить сюда свою…

Даже мысленно язык не поворачивается назвать ее по имени, хоть и нянчила ее на руках.

И как Володя мог?

Неужели жажда молодого красивого тела лишает мужчин рассудка напрочь?

Вместо того, чтобы терзать себя вопросами, на которые все равно не будет ответа, я собираю вещи в командировку.

Приходится взять спортивную сумку, чемодан я ведь отдала Володе.

Аккуратно складываю пару черных строгих брюк и блузок, белье… собираю косметичку.

Пытаюсь найти успокоение, какую-то точку опоры в этих бытовых действиях и… не нахожу.

От напряжения начинает болеть голова, и я ложусь в постель.

Стискиваю уголок подушки зубами и зажмуриваюсь — только бы не начать выть.

Ворочаюсь без сна, а в первом часу ночи щелкает замок входной двери.

Поднимаюсь с постели.

Разбитая. Уставшая. С ненавистью на весь свет.

Прислушиваюсь к поскрипыванию дверей в комнатах.

Владимир ставит что-то тяжело на пол. Наверное, принес свои вещи.

Тянусь к дверной ручке и… понимаю, что если выйду сейчас вот так — как есть, то не просто признаю свое поражение, а продемонстрирую его.

Стискиваю зубы.

Нет, этого я позволить себе не могу.

Потому что это неправда.

Да, сейчас мне тяжело. Да, на меня накатывает волнами отчаяние. Да, сердце и душа еще долго будет болеть и кровоточить, но.

Но я не сдамся.

За дверью раздаются приглушенные голоса — Володя по обыкновению включает телевизор, а меня начинает потряхивать от злости.

Он ведет себя так, будто все нормально. Будто он просто задержался на совещании и пришел поздно домой.

Привычные вещи окружают его, и просыпаются прежние спокойные привычки.

Хочется закричать на него, заорать, спросить: совесть-то у тебя есть хоть немного? Болит ли у тебя душа за меня? За семью?

Дрожу и стискиваю кулаки — я так делать не стану.

Я выбираю другой путь — моя жизнь не будет только лишь реакцией на его поступки.

Выскальзываю за дверь спальни и иду в душ.

Потом причесываюсь, неторопливо увлажняя кожу кремом и слегка крашусь — неброско, но стильно: любимая губная помада кораллового цвета с увлажнением, тон и хайлайтер.

Придирчиво оглядываю себя в зеркало: светлые локоны обрамляют лицо, в серых глазах — отблеск стали.

Иду одеваться.

Сначала я хотела одеть в аэропорт что-то простое: джинсы, какой-нибудь просторный худи…

Но теперь нет.

Я — красива и хочу выглядеть красивой.

После возвращения из командировки обязательно нужно устроить шоппинг.

И заняться спортом.

Выбираю черную юбку-карандаш и белоснежную блузку. Надеваю еще длинный пиджак в крупную клетку и достаю любимые лодочки.

Выгляжу супер.

Почти.

Не хватает какого-то небольшого штриха… Парфюм? Обязательно, но еще мне нужно украшение — небольшая деталь, которая сделает образ полноценным.

Открываю шкатулку и перебираю свои богатства — большую часть дарил мне Володя, и я не хочу это надевать…

Большую, но не все…

Достаю небольшие серьги из белого золота с маленькими рубинами — подарок бабушки на восемнадцатилетие.

Смотрю на них и жалею, что так давно не надевала.

Тут же вспоминаю тепло бабулиных рук, ее ласку и заботу.

Она мне заменила и маму, и папу, но тоже быстро ушла, из вещей оставив на память совсем немногое.

Задумываюсь вспоминая ее.

Как же мне ее не хватает!

— Ты точно собираешься в командировку?

Голос Владимира раздается неожиданно, и я едва не подпрыгиваю от страха.

Только усилием воли сдерживаю себя.

— Стучаться не учили?

Оборачиваюсь — он стоит, прислонившись к дверному косяку. В руках бокал.

Делает неторопливый глоток.

— Я в своем доме, — усмехается, — зачем мне стучаться?

В его глазах странный блеск…

Но я его не боюсь.

Мысленно повторяю себе: это ты, Вера, впустила его сюда. Ты позволила ему быть здесь. Стоит только захотеть — и он исчезнет.

Гордо вскидываю подбородок и делаю шаг навстречу.

— Затем, что это больше не твой дом. Не забывай об этом. И дай мне пройти — мне пора выходить.

Он вальяжно отстраняется от косяка и продолжая усмехаться преграждает путь:

— Я задал вопрос, — еще глоток, — а ты еще не ответила. Пойдешь, когда я разрешу…

Вера

Бабушка любила выражение: «пусти козла в огород».

И я чувствую, что сейчас оно актуально как никогда.

Владимир сверлит меня взглядом, перегородив путь.

Я открываю рот объяснить ему, что малейшие подозрения беспочвенны и даже глупы, но…

— С каких пор тебя стало это волновать? — вырывается у меня вместо оправданий и объяснений.

Владимир поджимает губы и хмурится.

— Или тебе стало скучно развлекаться с молоденькой девчонкой, и ты решил добавить огонька в жизни?

Резкий неприятный запах врывается в ноздри, когда Володя делает очередной глоток.

Ну, все понятно — расслабился.

— Может стоит подумать, почему так произошло? — выдает он.

Это он что, мне предлагает подумать почему изменил? Самомнение уровень «бог».

— Подумай, — огрызаюсь я, — а пока будешь думать, отойди в сторону — мне ехать надо.

В несколько кликов вызываю такси.

Пытаюсь пройти мимо Володи, но он ставит руку на дверной косяк.

— Это ведь правда командировка, да?

Он смотрит на меня сверху вниз. Глаза горят темным пламенем, от которого невольно по коже бегут мурашки.

— Володь, — вздыхаю я, — ложись спать. И больше не пей. Не забывай, что ты пример для сына… хоть и посредственный…

Его голова отклоняется назад словно от пощечины.

— Ты за ним приглядываешь и только. Я вернусь, и ты уйдешь.

Мы стоим близко-близко друг к другу.

Меня воротит от его запаха и жара горячего тела и… близости.

Но я должна проговорить все еще раз.

Не знаю для кого больше: для него или для себя.

— Потом я вернусь и подам на развод, — вбиваю каждое слово как гвоздь, не отводя взгляда. — И на этом все.

— А если я не дам тебе развод? — усмехается Володя, но в глазах мелькает что-то непонятное, неуловимое.

— Не дашь развод? Так ты, Володя, фильмов пересмотрел. Тебя и спрашивать никто не будет.

И с этими словами я ловко ныряю под его руку и выскальзываю из комнаты.

Чувствую спиной его взгляд, но не останавливаюсь и не оборачиваюсь.

Я не убегаю, хотя так и хочется скорее выйти из квартиры, но показывать ему свой страх я не буду.

Приоткрываю дверь в комнату сына.

Максим спит, как обычно, положив руку под голову и зажав подушку между ног.

Улыбаюсь, глядя на него, а сердце сжимается от уже привычного болевого спазма.

Как же ты мог все разрушить, Володя?

Притворяю плотно дверь.

Обуваюсь. И не оглядываясь выхожу из квартиры.

Ночной воздух окутывает прохладой, и я дрожу.

То ли от холода, то ли от встречи с ним.

Стараюсь сосредоточится на предстоящей работе, на задачах которые могут возникнуть, но в голове все вертится его вопрос:

«Может стоит подумать, почему так произошло?»

Слова его эхом звучат в голове.

Это обвинение? То есть, он меня винит в собственной измене?

Это прост абсурд, я повторяю себе это раз за разом, но мерзкий червячок в душе начинает делать свое дело — постепенно точит уверенность в себе.

И вот я погружаюсь в глубины самокопания: была ли я хорошей женой? Давала ли ему все, что должна была? Любовь, заботу, ласку.

Его вопрос бьет в то самое, хрупкое место, которого я сама стараюсь не касаться.

Я потеряла нашего ребенка.

Мы оба это переживали… вернее, я была больше сосредоточена на себе, но думаю, что Володя тоже сильно переживал, хоть и не показывал этого.

В таких условиях мы, конечно, не могли не отдалиться друг от друга…

И… и в этом моя вина?

От тяжелых мыслей, переживаний и бессонной ночи голова раскалывается и пульсирует огнем.

Стискиваю зубы и заставляю себя запрятать эти мысли глубже.

Рассматриваю здание аэропорта, людей и пытаюсь отвлечься.

Жаль, что мы вылетаем так рано — мне было бы легче серди суетливо спешки пассажиров.

Нахожу свою стойку регистрации, прохожу предполетный контроль.

В зале ожидания высматриваю коллег: с ними я знакома не очень хорошо — не часто пересекаемся по работе. Все-таки я работник рядов, а это уже уровень управления.

— Вера Александровна, — раздается голос позади.

Оборачиваюсь и смутно узнаю главного механика.

Он протягивает руку:

— Андрей Васильевич Орлов.

— Доброе… — и теряюсь: что сейчас? Ночь? Утро?

Андрей Васильевич улыбается и словно читает мысли:

— Будем считать, что утро, Вера Александровна.

Он невысокий мужчина чуть за сорок. Худощавый, сутулый, с абсолютно лысой головой, похожей на яйцо. За стеклами кругленьких очков — маленькие, но очень добрые глазки.

И улыбка у него — не смотря на неказистую внешность — обаятельная, приветливая и очень добрая.

Сразу располагает к себе, и я улыбаюсь в ответ.

Ощущение такое, будто после холода сделала глоток чего-то теплого, согревающего.

К нам подходит еще один мужчина, и Андрей Васильевич представляет его:

— Кирилл Олегович Борисенко, заместитель главного технолога.

— Здравствуйте, — гудит он низким басом, — ну, в такой компании мы просто обречены на успех.

И протягивает мне пластиковый стаканчик с кофе.

— Я не знал какой вы любите и взял на свой вкус.

Улыбаюсь и благодарю.

Кофе черный, крепкий и горячий.

Все что нужно, чтобы взбодриться и с уверенностью взглянуть в наступающий день.

Вера

Ужасно боюсь самолетов и перелетов.

Ощущение беспомощности просто угнетает.

Сейчас сижу, вцепившись в подлокотники кресла, молюсь всем богам и думаю зачем я все-таки согласилась на эту командировку.

Дома — неразбериха.

На сердце неспокойно. Так и кажется, что Володя какую-нибудь подлянку устроит.

Виню себя — сама пустила козла в огород…

Может переименовать его так в телефоне? Все равно другого отношения не заслуживает.

Мысли мелькают от Володи, к Розе, потом к бессовестной Карине, к Максиму и обратно по кругу — все, чтобы не думать о предстоящем полете.

— Боитесь? — поворачивается ко мне Андрей Васильевич.

У меня во рту пересохло уже. С трудом сглатываю и борюсь с желанием вскочить и выбежать из самолета.

Если я сейчас погибну в авиакатастрофе, с кем останется мой сын? С папашей? С тем самым который спит с дочкой маминой лучшей подруги.

Хорош пример.

Я просто этого не могу допустить.

Иррациональная паника захлестывает мозг.

— Вы же экономист, Вера.

Киваю, стискивая подлокотника до скрипа.

— Значит разбираетесь в цифрах…

Киваю еще раз.

В висках стучит, я не понимаю куда он клонит, но, как ни странно, его слова немного отвлекают.

Гаснет свет в самолете.

— Так вот по статистике вероятность погибнуть в авиакатастрофе в десятки раз ниже, чем в автомобильной аварии.

На автомате киваю.

Но логика, даже подкрепленная таким фактом, все равно отступает перед страхом.

— Не помогло, да? — улыбается виновато Андрей Васильевич.

Натянуто улыбаюсь.

— Вы старались. Спасибо.

— Нам лететь всего полтора часа. Скоро все закончится.

Скоро все закончится — очень двусмысленная фраза.

Но я уже не могу думать — самолет начинает движение, я прилипаю к иллюминатору.

— Будьте добры, закройте шторку иллюминатора, — раздается вежливый голос борт-проводника.

Вздохнув, подчиняюсь и остаюсь в кромешной темноте взлетающей стальной птицы.

И наедине со своими мыслями.

Как дальше жить?

Этот простой вопрос давит с новой силой.

Вроде бы все понятно, и нужно просто, скрипя зубами, двигаться вперед, но… место сомнению находится и сейчас.

А сейчас, сидя в темноте, в набирающем высоту самолете, я поддаюсь им с новой силой.

Справлюсь ли я одна? Не совершаю ли ошибки.

В ушах начинает звенеть от перемены давления, а глаза сами закрываются.

Усталость наваливается. Не хочется думать ни о чем — пусть бы все стало просто как прежде!

Семья: сын, любящий муж… Какие-то невзгоды, которые казались раньше серьезными проблемами, кажется теперь смехотворными.

Я настолько измотана, что сама не замечаю, как засыпаю.

Сон тяжелый, липкий не освежает, но позволяет пережить перелет.

Просыпаюсь от удара шасси о взлетную полосу и аплодисментов пилотам.

Растеряно оглядываюсь кругом.

— Ну вот и все, Вера Александровна, — улыбается Андрей Васильевич. — Мы это сделали.

Смущено улыбаюсь в ответ.

Выходим из аэропорта.

— Сейчас сразу едем на конференцию, работаем, а потом уже размещаемся в отеле и отдыхаем. План понятен?

Андрей Васильевич, как старший по должности, возглавляет нашу мини-делегацию.

Мы загружаемся в микроавтобус, который нас встречает и едем в головной офис.

— Вы как, в порядке? Сможете работать? — тихо спрашивает Андрей Васильевич.

Киваю.

— Да, конечно, — улыбаюсь в ответ. — Со мной все хорошо, спасибо. Не стоит переживать — это просто небольшая фобия и только.

— Хорошо. И можете звать меня просто по имени. Официоз ни к чему, тем более, что мы трудимся на сопоставимых позициях.

Очень мило.

Только он, конечно, приукрасил. Сравнил экономиста, пусть и старшего, с главным механиком предприятия.

— Хорошо, Андрей, — все соглашаюсь и немного смущено наблюдаю за выражением его глаз.

Он очень заботлив. Галантен. Но чем больше он проявляет свою заботу, тем больше меня начинает это напрягать.

Складываю руки на коленях, и правую кисть кладу поверху левой — чтобы обручальное кольцо было хорошо и четки заметно.

Не хочу неловких ситуаций и двусмысленности.

В головном офисе царит суета — мы приезжаем в самый ее пик, когда все делегации размещаются в зале, а первое выступление только готовится.

Организация, однако, на высшем уровне — и потоки прибывших довольно быстро разводят по нужным секторам.

— Ой, — скептически морщится Кирилл Олегович, — сейчас как обычно будет болтовня, никакой конкретики. Могли бы неспеша выпить кофе…

И тут же в противоположность его словам модератор конференции называет тему первого выступления — строительство экспериментальной установки по переработке химических отходов нашего производства.

Андрей Васильевич сжимает мою руку:

— Работаем, Вера.

Но я и без его слов уже держу наготове тетрадь для записей и ручку.

Тема интересная с профессиональной точки зрения, и уже через пятнадцать минут у меня рука устает делать пометки.

Но я вся во внимании, даже в первое время не осознаю, как мне приятно полностью погрузиться в рабочую тему.

Вот что идеально отвлекает от дурных мыслей.

Я плохо спала, переживала и боялась перелета, но всю конференцию я провожу с большой пользой.

Когда заканчиваются выступления спикеров — у меня исписанная тетрадь и почти онемевшая от напряжения кисть.

— Вижу ты отлично поработала, — хвалит меня Андрей. — Я очень рад, что нам дали именно тебя для усиления.

Мы выходим из здания к автомобилю, который отвезет нас в отель.

— Сейчас разместимся и можем отдыхать до завтра. Вера, как ты смотришь на то, чтобы обсудить услышанное на конференции за ужином?

Вера

Что ж, предложение логичное, правильное и своевременное.

У меня довольно много мыслей по услышанному на конференции и возможность обсудить их с командой профессионалов из смежных подразделений — то, что надо.

Я киваю и прощаюсь с коллегами. Ухожу к себе в номер.

Конечно, кроме профессионализма для меня это возможность сбежать от собственных тяжелых мыслей.

Максим периодически в течении дня записывал мне голосовые и кружочки, всячески убеждал, что дома все в полном порядке, но мне все же неспокойно.

Долго нежусь под горячими струями душа.

Неторопливо вытираюсь пушистым полотенцем и собираюсь на ужин.

За целый день я выпила лишь пару чашек кофе, но голода все равно до сих пор нет.

Усталость медленно, как расплавленный свинец, растекается по телу, но я повторяю себе, что работа еще не окончена.

Представляю себе неспешную беседу втроем, за столиком в ресторане отеля.

Идеальный способ завершить этот бесконечный день.

Для меня — идеальный.

Спускаюсь в фойе, приведя себя в порядок.

Андрей уже ждет, приветливо улыбаясь.

Он выглядит свежо, несмотря на перелет и долгий день.

— Прекрасно выглядишь, Вера, — говорит он, и в его тоне слышится что-то большее, чем просто вежливость.

— Спасибо, — сухо отвечаю я, оглядываясь. — А где же Кирилл?

Андрей отмахивается.

— Задерживается, наверное. Найдется, не маленький. Пойдем, займем столик.

Неприятный холодок пробегает по спине.

План начинает рушиться уже на старте.

Но отступать некуда — мы уже идем к уютному столику в углу ресторана.

Садимся.

Изучаю меню, стараясь сосредоточиться на описании блюд, а не на нарастающей тревоге.

Андрей, недолго думая, заказывает на двоих «что-нибудь освежающее и бодрящее».

Вскоре официант приносит изящный графин с золотистой жидкостью и два бокала.

— Так, — Андрей наливает, его глаза блестят оживленно. — Завтра нас ждут цифры и серьезные разговоры, а сегодня — отдых. Расслабься, Вера, мы в командировке.

Фраза «расслабься» режет слух.

А его переход на «ты» теперь кажется… неуместным.

Я качаю головой:

— Мне только воды. Спасибо.

Андрей усмехается и одним глотком осушает свой бокал.

— Знаешь, я обратил внимание на твою работу, — начинает Андрей, быстро наполняя бокал вторично.

Его взгляд скользит по моему лицу, шее, и мне хочется натянуть пиджак плотнее.

Точно ли на работу он обращал внимание?

— Очень профессионально. Собрано, четко… В женщинах я очень ценю…

Глаза начинают поблескивать.

— Профессионализм и ум, — и сам же усмехается.

— Спасибо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но ты делаешь выводы преждевременно — я еще ничего не сделала.

— Ну, ты поняла, о чем я, — он откровенно ухмыляется и протягивает руку через стол, будто желая коснуться моей.

Я убираю кисти с поверхности, складывая руки на коленях.

Кольцо холодом прижимается к пальцу.

— Андрей, давай вернемся к проекту. Меня заинтересовала практика по утилизации…

— О, оставь это на завтра! — он машет рукой и наливает себе еще. — Работа не волк. Командировка — это маленькая жизнь. Можно позволить себе быть собой, а не только сотрудником.

Его «быть собой», судя по всему, означает сидеть все ближе, смотреть все наглее и говорить все развязнее.

И вместо обсуждения, услышанного на конференции, он рассказывает о своей жене.

О том, что она «его не понимает», что у нее на уме один лишь только быт и все-то ей не нравится.

— А я главный механик завода, понимаешь? — тон становится все более развязным. — Я нормально поднимаю: зарплата, тендера, опять же, мимо не проходят… ну все есть у человека, а ей все не то, понимаешь?

Смотрю на этого мужчину, который поначалу произвел такое приятное впечатление и думаю о том, что понимаю.

Хоть и не знаю, но понимаю эту женщину.

На лице застывает брезгливое выражение.

Но Андрей не замечет этого — тут же переходит на комплименты моей внешности.

Меня тошнит от этой фальши, от этого дешевого сценария.

Я чувствую себя не коллегой, а мишенью.

И даже не мишенью, а легкой добычей какой-то.

Будто мы играем роли в дешевой мелодраме о курортной интрижке.

— Андрей, — говорю я резко, когда он в очередной раз пытается поймать мой взгляд. — Я устала. И этот ужин явно не рабочего формата, как мы договаривались. Я пойду в номер.

— Ой, ну что ты так… — он хватается за мой локоть, когда я встаю.

Его пальцы обжигают через ткань блузки.

Я резко дергаю руку.

— До завтра. На конференции. По рабочим вопросам.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

Спиной чувствую его обиженный, нетрезвый взгляд.

В горле стоит ком, но это не слезы.

Это гнев и злость.

Ну почему мужчины могут вести себя как последние подлецы?

Сама же горько и усмехаюсь от бесполезности вопроса.

Не дожидаюсь лифта — поднимаюсь по лестнице и с каждым шагом испытываю все большее облегчение, что ушла.

Захлопываю дверь номера и прислоняюсь к ней.

Кажется, после липких взглядов этого «почетного отца семейства и мужа» мне придется долго драить кожу мочалкой.

Неужели все мужчины настолько двуличны и подлы?

Вера

Утро встречаю с тяжелым сердцем.

Ночь прошла беспокойно.

В голове крутились обрывки вчерашнего разговора, перемешанные с горькими мыслями о Володе.

Принимаю прохладный душ, будто смывая с себя остатки той мерзкой ситуации.

Одеваюсь тщательно, даже чуть строже обычного — темный костюм, собранные волосы.

Деловой дресс-код становится моими доспехами.

Спускаюсь в холл отеля одной из первых.

Неторопливо прохаживаюсь — ехать на одной машине с Андреем мне не хочется, и только я собираюсь вызвать себе такси, как они с Олегом появляются.

Андрей — помятый, всклокоченный, с налитыми глазами.

Похож на растрепанного воробья.

Кирилл немногим лучше.

Видно сразу — мужчины дорвались до долгожданной свободы и неограниченных женами горячительных напитков.

Из них хоть кто-нибудь о работе думал, когда сюда ехал?

— Куда же вы вчера пропали? — вместо приветствия начинает Кирилл. — Я вчера все оббегал… пришлось травиться местной стряпней одному.

Куда «мы вчера пропали» вспоминать совсем не хочется.

Как и смотреть на Андрея Васильевича. Он неприятен мне.

И в первую очередь как напоминание — мой-то муж, судя по всему, не далеко от него ушел.

Андрей бросает на меня осторожные взгляды, но я стараюсь не встречаться с ним глазами.

— Я в номере была… — вру, только чтобы не развивать эту тему. — Устала вчера и решила пораньше спать.

На лице Андрея мелькает что-то — смесь злости, стыда и досады.

— Ладно, — бурчит Кирилл, — пойду за кофе… тебе взять, Вер?

Киваю.

Чашка кофе сейчас точно не повредит.

По крайней мере, перебьет неприятный флер исходящий от мужчин.

Хотя… они и сами постарались его перебить своей туалетной водой, но как-то безуспешно.

Как только Кирилл отходит, Андрей откашливается и начинает разговор:

— Вера, — его голос хриплый. — Насчет вчерашнего… Думаю, тебе не стоит распространяться об этом. Неловкая ситуация, понимаешь ли. Все мы взрослые люди.

Я медленно поднимаю на него взгляд, держа лицо абсолютно бесстрастным.

— Я никому ничего рассказывать не собираюсь, Андрей Васильевич, — специально зову его по имени отчеству, чтобы вновь дистанцироваться. — У меня нет ни времени, ни желания обсуждать ваше поведение или кого-то воспитывать. Но и находиться в вашем обществе сверх необходимого по работе я тоже не намерена.

Он вспыхивает мгновенно, его щеки покрываются нездоровым румянцем.

Стыд тут же сменяется агрессией.

— О, вот как! — он шипит, стараясь, чтобы его не услышали окружающие. — Сразу на дыбы! Могла бы и проще отнестись. Легкая история в командировке, ничего особенного. Не строила бы из себя невесть что!

Его слова обжигают.

Но я не отвожу взгляд, встречаю его налитые кровью глаза.

— Знаете, Андрей Васильевич, меня поражает, насколько у вас, мужчин, все просто и примитивно устроено в голове. Есть только ваши сиюминутные желания, а все остальное — семья, данное слово, уважение к коллеге — просто исчезает. Вы свою жену дома совсем забыли? Или вам просто наплевать?

Он отшатывается, словно от пощечины.

И дать ему пощечину — не кажется плохой идеей.

Сдерживаю порыв.

Злоба на его лице становится почти осязаемой.

Он хочет что-то сказать, резкое, колкое, но в этот момент в зале включают микрофон, и модератор объявляет о начале утренней сессии.

Слышу, как он скрипит зубами, но в этот момент возвращается Кирилл с двумя стаканчиками кофе.

— Вот и попили кофейку, — сокрушается он. — Ну ничего, в машине попьем.

Сегодня участников конференции организованно отвозят к месту проведения на больших автобусах.

Благодарю за это судьбу, ведь могу занять место подальше от Андрея Васильевича.

Стекла в автобусе быстро запотевают — видимо, мое отношение к рабочим командировкам тут разделяют далеко не многие.

Я делаю глубокий вдох, разжимая сжатые кулаки.

Дрожь в руках постепенно утихает.

Унылое лицо Андрея мелькает где-то позади, и я понимаю, что хоть и одержала победу в нашей короткой стычке, но до конца командировки он так и останется унылым пятном где-то на фоне.

Конференция продолжается.

Спикер, энергичный мужчина лет сорока, представляет проект экспериментальной установки по переработке отходов.

Той самой, что меня так заинтересовала вчера и ради которой мы, собственно, и приехали сюда.

Он красиво рисует радужные перспективы, но в его цифрах и схемах я начинаю видеть тревожные нестыковки.

Когда объявляют время для вопросов, я, не раздумывая, поднимаю руку и беру слово.

Чувствую на себе взгляд Андрея — тяжелый, недобрый.

— Благодарю за презентацию, — начинаю я, и мой голос звучит на удивление четко и уверенно. — Однако у меня есть ряд вопросов по экономической составляющей. Вы указали стоимость логистики сырья на основе данных полугодовой давности. С учетом текущего роста тарифов, эта цифра, по моим прикидкам, вырастет как минимум на тридцать процентов.

В зале наступает тишина.

Спикер моргает.

— Во-вторых, — продолжаю я, не давая ему опомниться, — ключевые компоненты системы — импортные. Процесс импортозамещения в текущих условиях крайне сложен и удорожит проект в разы. И, в-третьих, предварительные расчеты эффективности, которые вы привели, основаны на идеальных условиях эксплуатации. На практике, судя по аналогичным проектам, КПД будет на пятнадцать-двадцать процентов ниже.

Я говорю спокойно, оперируя только цифрами и фактами, но чувствую, как по залу пробегает волна одобрительного шепота.

— Учитывая динамику роста затрат, как предполагается снижать издержки и, собственно, эксплуатировать установку с учетом рисков?

Спикер краснеет.

— Понимаете, — не слишком бодро начинает он, — это эскизное экспериментальное производство и проект…

— Простите, но на основании этой информации предстоит реализовать этот проект, какой бы он ни был: пилотный, эскизный и… иной.

По залу пролетает одобрительный смешок. До меня долетают чьи-то слова:

— Любят у нас под ширмой инноваций бабки попилить…

Спикер моргает растеряно и начинает путаться в ответах.

Я вижу, как кивают головой несколько серьезных мужчин в первом ряду.

Как на меня смотрит представитель головного офиса — с нескрываемым интересом.

Сажусь на место, и впервые за эти сутки на мои губы наплывает легкая, едва заметная улыбка.

Это моя территория. Здесь я сильна. Здесь меня не унизить и не обесценить.

И этот маленький профессиональный триумф — лучшая месть и Андрею, и Володе, и всем, кто считает, что женщина не может ясно мыслить.

А женщина, пусть и разбитым сердцем, может все!

Вера

Докладчики заканчивают выступления, и зал наполняется гулом голосов.

Я собираю блокнот и ручку, чувствуя приятную усталость от умственного напряжения.

Кирилл подходит ко мне, его лицо расплывается в широкой улыбке.

— Ну, Вера, это было сильно! — он аж бесхитростно крякает от удовольствия. — Так размазать по стенке! Я смотрю и аплодирую стоя.

И добавляет почему-то:

— Мысленно, само собой. Мысленно, — и посмеивается.

Мне становится неприятно от его восторга и странного смеха.

— Я никого не «размазывала», Кирилл Олегович, — холодно отвечаю я. — У меня не было такой цели. Я просто задавала вопросы по проекту, который, судя по всему, плохо проработан. Старалась делать свою работу хорошо. Только и всего.

Краем глаза я замечаю Андрея, который стоит поодаль.

Он слышит наш разговор и скептически качает головой, будто говоря: «Ну конечно».

Потом разворачивается и уходит, демонстративно дистанцируясь.

Кирилл же усмехается, подмигивает мне и произносит с придыханием:

— Ну да, ну да, «просто вопросы». Которые вгоняют в краску и ставят под сомнение всю презентацию. Так держать!

Меня раздражает его подмигивание и этот намек на некое «мужское» понимание, будто мы с ним заодно в какой-то игре.

Я резко застегиваю сумку.

— Всего доброго, Кирилл Олегович. До завтра.

Вечером я твердо намерена остаться в номере.

Усталость наваливается не только физическая, но и моральная.

Мысли о Максиме не дают покоя.

Когда в дверь стучится Кирилл и настойчиво приглашает на ужин я решительно отказываюсь.

— Спасибо, но нет. Я хочу поговорить с сыном, — говорю я, прикрывая дверь.

И это правда.

Но не вся. Не менее важная причина в том, что я просто не хочу их видеть.

После истории с Андреем я смотрю на всех мужчин через призму его поступка и уверена — все они одинаковы.

Все хотят лишь дорваться до выпивки и закрутить легкую интрижку в командировке, пока жены ждут дома.

Омерзительно.

Кирилл, обиженно хмыкнув, уходит.

Я захлопываю дверь и, прислонившись к ней, набираю номер Максима по видео связи.

Он отвечает почти сразу.

Его лицо появляется на экране.

— Мам, привет!

— Привет, сынок. Как ты? Как дела?

— Да нормально все, — отвечает он спокойно.

Но мне кажется, что-то не так.

Взгляд у него какой-то… скользящий, неспокойный.

Он старается казаться беззаботным, но у него не очень хорошо получается.

— Максим, — говорю я мягко. — Я же вижу. Что-то случилось? Это… отец?

Лицо сына мрачнеет.

Он мгновение подбирает слова.

— Нет. Я с ним просто не общаюсь.

Я вздыхаю с облегчением, но ненадолго.

— Тогда что? Я же вижу, сынок…

Максим отводит взгляд, молчит секунду, а потом выдает:

— Да так, ерунда… Учителя некоторые… Ну, косо смотрят. Позволяют себе шуточки… язвительные.

У меня сжимается сердце.

Я прекрасно понимаю, о чем он.

Скандал и разборки не заканчиваются встречей в кабинете директора.

Этот пожар потушить не так просто.

Даже после двух встреч, и когда, кажется, инцидент исчерпан, угли все равно продолжают тлеть.

Ну еще бы — директор не может простить своего поражения…

— Какие шуточки? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.

— Да так… — уклончиво отвечает, и мне не удается добиться больше никакой конкретики.

Он пытается сделать вид, что это и правда мелочи, но по его голосу я слышу, как его это все-таки задевает.

— Максим, это не мелочи, — говорю я твердо. — Я скоро приеду. Послезавтра уже дома. И мы вместе все решим. Обещаю.

Он кивает, и отводит глаза.

Или мне кажется это из-за качества связи?

Мы еще немного болтаем о пустяках.

После разговора мне становится чуть легче, но тревога за сына теперь вновь прочно поселилась в душе.

Еще один день работы на конференции, и я буду дома. Остается перетерпеть немного.

Усмехаюсь — главное, чтобы терпения хватило. А то что-то столько всего навалилось за последнее время.

Все и сразу.

На третий день конференции я ловлю на себе странные взгляды.

Участники, проходя мимо, внимательно меня разглядывают, потом отводят глаза.

В кулуарах смолкают, когда я подхожу.

Я не понимаю, с чем это связано.

Возможно, вчерашнее выступление? Или что-то еще?

Я слишком поглощена мыслями о Максиме, чтобы всерьез переживать об этом.

Слушаю докладчиков вполуха, мысленно перебирая варианты решения проблемы со школой.

Неужели остается только перевод? Похоже на трусливый побег…

После одного особенно скучного выступления Андрей наклоняется ко мне с насмешливой ухмылкой.

— Что, Вера Александровна? Оставите этот проект без вопросов? А как же осветить недочеты?

Голос наполнен ядом.

Я смотрю на него с холодным удивлением. Что с ним такое? К чему эта злоба?

А такое приятное впечатление производил поначалу.

— Нет, не хочу, — отвечаю я вежливо, но отстраненно. — Спасибо.

Он фыркает, а я снова погружаюсь в свои мысли.

Возвращаюсь домой утром следующего дня.

В квартире пахнет кофе и туалетной водой Володи — аромат, от которого меня уже привычно воротит.

Раздраженно думаю: ну что за привычка выливать на себя половину пузырька?

Прохожу в гостиную и замираю.

Повсюду — на диване, на стуле — разбросаны вещи Владимира.

Не просто дорожная сумка, а его свитера, джинсы…

Даже раскрытая и перевернутая вниз страницами книга.

Словно ему позволили сюда вернуться не на три дня, а насовсем.

Раздражение, острое и жгучее, подкатывает к горлу.

Он что, действительно считает, что задержится? Сжимаю кулаки.

Нет, Володя. Ты сильно ошибаешься.

Твой дом теперь не здесь.

Вера

Сама нахожусь в каком-то раздрае.

Голова — как в тумане.

Пришлось встать очень рано, чтобы успеть в аэропорт, и соседство с Андреем Васильевичем обратный полет совсем не красило.

Только страх усилился отвращением — от него исходил тяжелый запах перегара.

Самолет еще не успел взлететь, как он уже похрапывал откинувшись в кресле.

Я на него даже с завистью смотрела — я не то, что глаз сомкнуть не могла, даже подумать об этом было страшно.

А теперь я стою, смотрю на разбросанные по-хозяйски вещи и не знаю за что схватиться.

Размышления прерывает сообщение.

Олег Михайлович:

«Вера, завтра руководством запланировано обсуждение материалов конференции. Я знаю, что сегодня у вас день приезда — выходной, постарайтесь завтра утром составить краткий отчет и ознакомить меня с ним. Руководство очень заинтересовано в этом проекте, поэтому такая спешка».

Олег Михайлович — отличный руководитель, лучший из тех с кем мне доводилось работать.

В меру мягкий, когда надо строгий. Не любитель проявить власть на ровном месте, поэтому я конечно же пойду ему навстречу.

Тем более, что сейчас я с радостью займусь рабочими вопросами, в глубине души понимаю, что просто сбегаю от насущных проблем.

Пишу ему:

«Олег Михайлович, здравствуйте! Я сделаю отчет сегодня же и вышлю вам для ознакомления».

В ответ прилетает большой палец вверх.

Улыбаюсь.

Наверное, все-таки есть нормальные мужчины в этом мире?

И тут же мне на глаза попадается грязный Володин носок.

И гнев вновь мгновенно вскипает.

— Ну что за свинство! — ругаюсь я вслух, отпинываю носком несчастный носок и ищу его собрата — пару.

Но Володины носки, видимо, уходят умирать в одиночестве — в неведомые дали, о которых никто не знает, потому что как ни стараюсь, но второй найти не могу.

Дурацкая ситуация раздражает только еще больше.

Беру его чемодан и начинаю сваливать вещи.

Ощущение дежавю накрывает с головой — только недавно мы это проходили.

Хорошо хоть теперь у него не так много вещей.

Быстренько сваливаю все и иду на кухню. Несколько грязных тарелок и чашек — вот и все что он после себя оставляет.

Интересно, Карина будет за ним так носки собирать и посуду мыть?

Когда я ставлю посуду в посудомойку, раздается щелчок дверного замка.

Резко оборачиваюсь и вижу на пороге удивленного Максима. Из-за его плеча выглядывает девушка.

Только этого мне не хватало.

Я так и застываю с тарелкой в руках.

— Мама?

Качаю головой.

— Ты кого-то другого ожидал здесь увидеть? — вырывается у меня.

— Я пойду, Максим, — раздается голосок из-за спины.

Опускаю глаза и вижу, как он сильнее сжимает руку девушки.

— Я думал… думал…

— Думал? — саркастично изгибаю бровь.

Он сосредоточено кивает и хмурится.

— Думал ты на работе.

— А я думала, ты в школе.

Максим топчется на пороге, как неродной, а потом делает шаг назад.

— Ладно, мы пойдем…

— Стоять, — спокойно командую я.

Я уже справилась со всплеском раздражения.

— Куда вы пойдете? Не в школу же.

Надо отдать должное Максу — он юлит, как его папаша, а смотрит прямо и твердо.

— Мам…

— Мне еще не хватало, чтоб вы по подъездам шлялись.

А сама отгоняю мысли о том, что они и так шляются. И будут шляться — разрешения не спросят.

И обманывать себя не нужно.

— Давайте-давайте, заходите.

Они переглядываются на пороге и боязливо проходят.

Я ставлю последнюю тарелку в машинку, а сама думаю о том, как быстро летит время — вот мой сын уже почти совсем взрослый.

Аж голова кругом идет.

Я еще не готова! Не хочу. Мне всего-то… я по-прежнему ощущаю себя молодой девушкой, хотя возраст…

Уже сорок три.

— Давайте на кухню — знакомиться будем.

Ставлю чайник.

— Вера Александровна, мама Максима.

— Юля… — отвечает гостья.

Невысокая, худенькая, с длинной толстой косой и огромными серыми глазами.

Симпатичная.

— Рада познакомиться, Юля, — улыбаюсь я искренне.

Чувствую, как напряжен Максим и бросаю на него красноречивый взгляд, мол, успокойся, не покусаю я ее.

— Мам, а ты почему дома?

— Ты забыл какое число? Я сегодня же должна была вернуться. Хорошо ты тут время проводил, значит, — смеюсь и стараюсь разрядить обстановку.

Юля несмело улыбается и смотрит на Максима.

Тот неуклюже потирает лоб и выглядит таким смешным, что мы с Юлей смеемся одновременно.

И этот смех нас по-женски как-то сближает.

— Сейчас чай будем пить, а потом вы пойдете в школу… — смотрю на часы. — Хотя бы к четвертому уроку придете…

Они на мгновение смурнеют, а потом Юля встает:

— Может быть вам помочь?

— Можно и помочь, — улыбаюсь я. — Расставь, пожалуйста, чашки…

Я поглядываю на Максима, стараясь понять из-за чего они ушли из школы.

Серьезно там или это просто… просто юношеское желание просто побыть вдвоем?

Спросить об этом напрямую? Так они вместе — не выведешь же его в сторону…

Ну и ситуация…

Я никак не думала, что мне придется об этом ломать голову еще хотя бы годы три-четыре.

— Что, — предпринимаю попытку, — в школе слишком скучно, что решили прогулять?

Оба напрягаются.

Заметно.

Сильно.

И я решаю не играть в игры.

— Опять проблемы? — просто спрашиваю я.

— Да нет, мам, — юлит Максим, а я чувствую, как груз на моих плечах с каждым вздохом становится тяжелее.

Вижу, Юлин быстрый взгляд на него и бледность, отдающую синевой.

Во рту привкус… неприятный, будто я детей, не знаю куда отправляю, а не в школу.

Не даром говорят: пришла беда — отворяй ворота.

Все валится и валится, как из рога изобилия.

Еще только утро, а у меня уже голова раскалывается от напряжения.

— Ладно, сидите тут, не шляйтесь, — говорю.

Может я не очень хорошая мать, но лучше оставлю ребенка дома пока не решу эту проблему.

Только как ее можно решить?

Вера

Собираюсь рвануть в школу — в эту «элитную» гимназию и устроить там разнос как следует, но останавливаю себя.

Нет.

Спешить не нужно.

Это не тот путь, которым можно все уладить.

И хоть от злости я просто вскипаю, но заставляю себя остаться дома.

Натягиваю на лицо маску спокойствия ровно до тех пор пока Максим с Юлей не уходят в комнату.

Потом срываюсь с места и начинаю расхаживать как разъяренная тигрица.

— Ну что за люди? — бурчу я себе под нос об учителях гимназии.

Я ведь даже с родителями учеников все решила…

Вспоминаю Антона Николаевича и его желание встретиться и… невольно краснею.

Взгляд этого мужчины даже в воспоминании пронизывает.

А мужчину по взгляду видно сразу — всего, как на ладони.

Антон Николаевич… про таких говорят: крутой мужик.

Одергиваю себя: ну мне-то что за дело крутой он или не крутой.

Встреча с ним может быть интересна только с позиции сумеет ли он одернуть своего мажористого сынка или нет.

А вот как быть с преподавателями? Ведь эти насмешки явно идут сверху…

Расхаживаю и напряжено думаю об этом.

Самое худшее для матери — понимать, что вокруг ребенка сгущаются темные тучи угрозы и не знать, как помочь…

Перевести Максима в другую школу?

Останавливаюсь у окна. Задумываюсь.

Нет, это самый последний вариант. Если не получится решить вопрос другим способом.

Да и подавать сыну такой пример решения проблемы — убежать, спрятаться…

Мне совсем не хочется.

Он у меня растет настоящим мужчиной, и я хочу чтобы так и продолжалось.

Тем более, что его отец не проявляет себя на поприще положительных примеров.

Вспоминаю о Володе и взгляд тут же натыкается на его вещи.

Они меня просто бесят!

Решаю отвлечься и немного успокоиться, переключиться на работу.

Составлю отчет по командировке и конференции для Олега Михайловича.

Работа не очень сложная, больше рутинная. Может быть, это мне поможет разложить мысли по полочкам?

Погружаюсь в разбор своих записей.

Часы пролетают незаметно.

В процессе работы я понимаю и погружаюсь в тему еще глубже и нахожу дополнительные замечания к представленной идее.

Работа мне нравится — она действительно успокаивает и служит прибежищем.

Только вот никак не способствует решению проблем в школе.

За окном медленно сереет — день движется к вечеру, когда дверь комнаты Максима открывается.

— Мам, мы пошли, — басит сын, а я опять поражаюсь тому, как быстро растут дети.

— Не долго, Максим, — откатываюсь на кресле из-за стола и смотрю на них. — Еще уроки делать и…

— Да, мам, я помню. Я только провожу Юлю.

Киваю.

— Спасибо вам большое, — улыбается несмело Юля.

— За что? — усмехаюсь я. — За то, что не выгнала вас в школу?

— За вкусный чай, — смеется она. — Ну, и за школу тоже.

Они обуваются, и уже с порога она добавляет:

— Рада была с вами познакомиться. До свидания.

— И я рада, Юля. Приходи еще в гости…

Их уход оставляет приятное послевкусие.

У меня в жизни почти все валится кувырком, но точно есть что-то не просто хорошее — замечательное.

Мой сын.

Улыбаюсь и возвращаюсь к своему отчету: таблицы, графики и расчеты ждут меня.

Уверена, Олег Михайлович ожидает завтра увидеть краткое сообщение о проведенном времени на конференции, а получит полноценную аналитическую справку.

Он — будет во всеоружии на совещании у директора, а я получу свою порцию самоуважения за отлично сделанную работу.

Я заканчиваю отчет и с удовлетворением просматриваю сорокастраничный документ, и в этот момент щелкает входная дверь.

Быстро же Максим вернулся…

— Привет, — раздается голос из прихожей от которого я вздрагиваю и чуть не подскакиваю в кресле.

Резко оборачиваюсь.

Володя.

Стоит в коридоре. Бледный. Глаза горят лихорадочным блеском.

Мне требуется мгновение, чтобы взять себя в руки от неожиданности.

— Даже не поздороваешься? — усмехается он.

В этой усмешке — горчинка.

— Здравствуй, — отвечаю я и поднимаюсь навстречу.

Не смотря на легкую бледность и трехдневную щетину Володя выглядит великолепно: широкоплечий, в отличном темно-сером костюме с накинутым на плечи небрежно бежевым плащом. Массивный подбородок и чуть нахмуренные брови над горящими глазами.

И от этого он ненавистен мне еще больше.

Весь его вид, запах, энергетика…

Все вызывает во мне жгучий протест.

Никогда! Никогда я не смогу забыть его слов и поступков.

— Поговорим?

Усмехаюсь и качаю головой.

— О чем нам говорить? О твоей измене? Или о твоем поведении после? Не считаю, что здесь есть смысл говорить о чем-то.

— Ты не даешь мне возможности…

— А я и не должна, — перебиваю его. — Я тебе ничего не должна давать. Ты утратил право не просто на хорошее отношение. Даже на нормальное, как к незнакомцу, тоже.

Делаю шаг к нему навстречу.

Он тяжело дышит и скользит глазами по моему лицу и фигуре.

— О чем ты хочешь говорить? Давай поговорим. Из всех тем, которые ты можешь предложить, мне больше всего интересна тема развода.

Желваки играют на скулах, а пальцы сжимаются в кулаки.

— Вера, я не хочу развода. Я хочу объяснить…

— Мне не нужны слова. Я вижу поступки, Володя. Или тебе уже так быстро надоело проводить время с молоденькой девушкой?

— Я не хочу проводить ни с кем время, — хрипит он. — Я пытаюсь…

— Не хочешь, но проводишь, — отрезаю я. — Спасибо тебе за то, что откликнулся и побыл с Максимом эти три дня, но с тобой я больше не хочу разговаривать ни о чем кроме развода.

Крылья его носа раздуваются от бешенства, он делает шаг вперед, но я не боюсь — чувствую себя… внутренне сильной.

— Вера…

Телефон на столе разрывается пронзительной трелью.

Мы с Володей мгновение смотрим друг на друга, и я перевожу взгляд на телефон.

«Сынок».

Сердце сжимается от дурного предчувствия — с чего бы ему звонить сейчас?

Беру трубку и слышу взволнованный голос Юли…

Вера

— Вера Александровна…

Девочка просто захлебывается слезами. Голос срывается. Дышит тяжело.

— Мы… Они!

Паника.

Ее паника передается мне через трубку и несется по коже ознобом.

Меня начинает трясти, а пальцы до хруста сжимают пластиковый корпус мобильного.

— Юля, что случилось?

— Максим… — Юля не может справится с паникой и слезами.

Ничего не понятно, а от этого ужаснее всего.

— Юля! — кричу в трубку, стараясь силой своего крика встряхнуть ее.

Одним рывком Володя оказывается рядом и выхватывает телефон из пальцев.

Ужас охватил меня саму ледяными пальцами и не отпускает.

— Где ты, — рычит в трубку Володя. — Говори же. Ну!

От его требовательного «ну!» я вздрагиваю и невольно вытягиваюсь в струнку.

Сквозь всхлипы едва доносится лепет.

— Держитесь, сейчас буду, — рявкает Володя в трубку.

Срывается с места и выскакивает в подъезд.

Едва успеваю за ним.

В трубке — короткие гудки.

Все происходящее — будто старый фильм из слайдов.

Черно-белый, прерывистый.

Вспышка — мы в квартире, вспышка — уже на улице.

Паника бьет в висках. Руки дрожат.

Бегу за Володей, который как доберман несется вперед.

Подбегаем к машине — пиликает сигналкой и прыгает за руль.

Плюхаюсь на соседнее сиденье.

— Что там… — пытаюсь задать вопрос.

— Не знаю, — сквозь зубы отвечает он прерывая меня.

Бледный, глаза горят, а губы сжаты.

Желваки напряжены, а челюсть хищно выпячена вперед.

Лицо — будто высечено из белого мрамора.

Внешне спокойное.

Резко бьет по газам, и автомобиль срывается с места, оставляя после себя отвратительный запах паленой резины и визг покрышек.

Володя ведет машину мастерски: длинные узловатые пальцы побелели от напряжения, но цепко держат руль.

На грани лавирует в вечернем потоке автомобилей.

Смотрю в окно, а сердце, как метроном считает удары:

— Успеть! Успеть! Успеть!

Сворачиваем с проспекта. Промзона вдалеке надвигается все ближе и ближе.

— Куда мы едем?

Не узнаю свой голос: хриплый, лающий, скрипучий…

В отражении окна на меня смотрит разом постаревшая женщина.

Но все это не имеет никакого значения.

Только бы с Максимом было все хорошо…

— Они где-то возле реки, возле старого цементного завода, — не отрываясь от дороги отвечает Володя.

Больше ничего не спрашивает — сосредоточенно высматривает путь.

Сворачиваем на старую асфальтобетонную дорогу. С одной стороны ряды полузаброшенных дач, с другой — заросли.

Сумерки опустились, и здесь совсем нет уличного освещения.

— Смотри внимательно по сторонам, — нарочито спокойно говорит Володя, — мы их найдем…

Я знаю, что он переживает и напряжен, но его самообладание поддерживает меня.

Становится спасательным кругом в этой дикой ситуации.

Вглядываюсь кругом. Кручу головой на все триста шестьдесят и ужасно боюсь проглядеть.

— Вот они, — еще более спокойно говорит Володя, но в его голосе — просто затишье перед бурей.

Заросшая тропинка спускается к небольшому пустырю на обрывистом берегу реки.

Сердце обрывается и… заходится в неистовом темпе.

Прижавшись к самому обрыву спиной, стоит Юля. Перед ней с длинной палкой — Максим.

Даже издалека вижу кровь на его лице.

Напротив них — семеро.

Впиваюсь ногтями в ладони и закусываю губу, сдерживая стон.

— Останешься в машине, — негромко говорит Володя.

— Что?

— Это мужские игры, — и плавно поворачивает рулем и давит на газ.

Автомобиль пронзает заросли, подскакивает на ухабистой дороге и ревет, как раненный буйвол.

На лице Володи не вздрагивает ни один мускул — он ведет авто, и когда мне кажется, что сейчас мы сорвемся с обрыва прямо в речку, он резко крутит руль и останавливается.

Не успеваю даже сообразить, а он уже выскакивает наружу, хлопнув дверцей.

Пацанва от неожиданности нашего появления сперва бросается в рассыпную.

Но после останавливается.

Подбадривают друг друга.

— Ты че, дядя?

— Ты куда прешь, а?

Смотрю широко распахнув глаза от ужаса — это же дети.

Пусть подростки, но им лет тринадцать-четырнадцать.

А они, как стая шакалов, смыкают круг вокруг Володи.

Кто-то поднимает палку и примеривается для удара.

— Даю вам три секунды свалить, — начинает он спокойным низким голосом, от которого лично у меня — мурашки по коже.

Но детишкам кажется все ни почем.

— А не то, что, дядя? Может у тебя зубы лишние?

— А потом я вас, как щенков пошвыряю в речку — остудиться.

Его слова дети встречают басовитым хохотом.

Но Володя не смущен.

— Она мелкая, грязная и вонючая — как раз для вас, шакалов.

Тот, что подобрал палку решает переходить от слов к делу.

Никогда бы не подумала, что ребенок может не то, что так вести себя с человеком который раза в три старше, но даже разговаривать в таком тоне…

А тут — драка.

Просто сюр какой-то.

Удар палкой и…

Зажмуриваюсь.

Но Володя легко уклоняется от него и перехватывает палку.

Резкое, едва уловимое движение на себя — и нападающий обезоружен.

— Раз, — спокойно считает Володя.

— Пацаны! Вы че встали, ссыкуны?

Двое бросаются с разных сторон.

— Два, — отмеряет Володя и уворачивается от первого, а второго хватает за шкирку и не оглядываясь швыряет в речку-вонючку.

— А-а! — кричит пацан плюхнувшись в болотистую жижу.

— Три, — спокойно ставит точку Володя и успевает схватить лидера, пока остальные предпочитают убегать.

Он сгребает его за грудки и поднимает близко-близко к своему лицу.

Что-то говорит — мне не слышно. Это — только между ними двумя.

Дожидается пока мальчишка не кивает испугано и потом отшвыривает его в сторону.

Только после того, как я вылезаю из авто, Максим бросает свою палку на землю и обнимает плачущую Юлю…

Вера

Сумерки сгущаются над нами.

Автомобиль освещает поляну призрачным белым светом.

В его свете вижу Максима, который прижимает к себе Юлю, ее вздрагивающие плечики под его руками и… Володю, который стоит, сжав кулаки и наклонив голову, как бык.

Он огромный.

Распаленный адреналином и злостью.

Страшный в гневе.

Сильный мужчина.

Сердце сжимает от боли и холода.

Я больше не могу чувствовать себя защищенной.

Не могу сказать, что я в безопасности, ведь этот большой и сильный мужчина — больше не мой…

Он предал меня.

Бросил одну, со своим ребенком перед всем миром.

Да, сейчас он помог нам и спас Максима, но это ничего не меняет.

Сейчас я отчетливо это понимаю.

Инстинктивно, на уровне каких-то природных женских знаний.

Бросаюсь вперед к сыну.

Володя ближе, и опережает меня.

— Максим, ты как, сын?

Володя еще дышит тяжело после недавней схватки. Голос его хриплый, еще угрожающий, но в нем искреннее тепло.

— Нормально, — бросает Максим прижимая к себе Юлю.

Мы с Володей подходим ближе.

— У тебя кровь, — говорит Володя и тянет руку к лицу Максима.

— Сам справлюсь, — огрызается он и отстраняется.

Рука застывает на полпути.

Володя ошарашено смотрит на сына.

— Сын, ты чего…

— Ничего. Я тебя о помощи не просил. Справился бы сам.

Володя невольно отступает назад на пол шага.

В округлившихся глазах — непонимание.

Удивление.

Боль…

— Мам, — зовет Максим. — Поможешь?

И я до конца не уверена, что понимаю, о чем он просит.

— Все кончилось, Юль, — привлекаю девочку к себе, и она доверчиво прижимается ко мне.

Все еще плачет, но уже успокаивается.

— Иди сюда, — велю Максиму и осматриваю его лицо.

— Болит? — киваю на нос.

Качает головой.

Бледный, измазанный в крови, но не сломленный.

В глазах Максима сверкает упрямство, челюсть напряжена и сжата и… и сейчас они безумно похожи с Володей.

— Проводим Юлю? — тихо спрашивает он.

В этом вопросе большее — он словно спрашивает: чью сторону приму я.

Папину или его.

Киваю.

— Конечно. Сейчас вызовем такси.

Притихшая отстраняется и лепечет что-то о том, что не хочет причинять нам неудобств.

Обрываю ее и велю им выбираться на дорогу.

Володя стоит, прислонившись к капоту автомобиля и опустив голову.

Ковыряет носком туфли квелую землю.

— Спасибо, — говорю и останавливаюсь напротив.

Он лишь кивает — не поднимая лица.

— С тобой все будет нормально? — спрашиваю.

— Ага. Как я понимаю, вас провожать не нужно?

Слова наполнены горькой иронией.

Качаю головой:

— Не нужно.

Разворачиваюсь и иду в след за сыном.

Останавливаюсь и, обернувшись говорю:

— Ему нужно время.

Володя поднимает лицо и смотрит на меня: бледный, взъерошенный.

Адреналин и возбуждения столкновения улеглись в нем.

Теперь это только одинокий и… несчастный человек в полумраке осеннего вечера.

Он будто хочет что-то сказать, но… я не даю ему возможности — быстро спешу вслед ребятам.

Еще через полчаса мы порядком испачкавшиеся и усталые подвозим на такси Юлю до дома.

Она живет в частном секторе в небольшом домике.

Благодарит смущено и будто стыдится того, что я вижу то, как она живет, выпархивает из автомобиля и бежит к калитке.

Я смертельно устала.

Чувствую себя загнанной лошадью, которая преодолевает гористую местность — холм за холмом, пригорок за пригорком, возвышенность за возвышенностью.

Только ощущение такое, что бегу я все время вверх, а позади — пропасть.

Остановишься — сорвешься…

Дома расходимся по комнатам, и я падаю лицом в подушку и сразу же проваливаюсь в сон.

Следующее утро встречает ярким лучом солнца, который пробивается между занавесками и игриво будит меня.

Тело ноет от усталости, будто я перетаскала за вчера ни один мешок.

Открываю глаза, заставляю себя подняться с кровати и распахиваю окно — утро просто чудесное.

И против воли, несмотря ни на что, ни на какие обстоятельства — в душе расцветает надежда.

Надежда на то, что мир состоит не только из сумеречной мути и жестокости.

И в нем обязательно есть много хорошего.

Улыбаюсь утру — даже не заставляя себя и иду варит кофе.

— Алиса! Включи песни!

Из динамика раздаются любимые мелодии.

Заглядываю к Максиму в комнату — еще спит.

Ну, пусть поспит — у него еще есть время.

Принимаюсь за завтрак и неожиданно ловлю себя на том, что думаю о Володе.

Все-таки мы оставили его вчера там одного — в сгущающейся темноте, с машиной на которой он заехал в бурелом.

Интересно, как он там?

Беру телефон и набираю сообщение:

«Привет, ты выбрался вчера? Все в порядке? Напиши»

Колеблюсь мгновение и… жму «отправить».

В конце концов, это обычная вежливость — ничего больше.

Нажариваю целую гору оладьев, бужу Максима и бегу на работу.

В привычной офисной рутине сегодня чувствуется какое-то напряжение.

Олег Михайлович встречает меня в нашем кабинете и с порога ошарашивает:

— Идешь со мной на директорское.

— Когда? — выдавливаю я удивленно даже не поздоровавшись.

— Сейчас, Абрамова, сейчас! Давай, погнали — они начинают в восемь тридцать, и опаздывать туда я никак не хочу, уж прости.

Бежим на верхний этаж. Я прижимаю к груди свои заметки и прерывисто дышу от волнения — я впервые буду присутствовать на совещании такого уровня.

И зачем я им там понадобилась.

Еще Олег Михайлович просто пыхтит впереди — нет чтобы объяснить хоть немного зачем и почему, но нет — обычно говорливый, сейчас он предпочитает пыхтеть молча.

Заходим в просторный конференц-зал.

Чувствую себя неуютно пока рассаживаемся.

Мне все кажется, что на меня все странно как-то смотрят…

Вера

Сердце замирает на мгновение и начинает быстро колотиться.

Кажется, где-то в районе горла…

Я присаживаюсь на кресло рядом с Олегом Михайловичем.

Не поднимаю глаз от своих записей и пытаюсь прийти в себя.

Чего это я так разволновалась? Обычное совещание. Пусть и директорское.

Ну и пусть, что здесь все начальники собрались …

Кончики пальцев холодеют, но я упрямо сжимаю губы.

Просторный конференц-зал с полированным столом давит на меня.

Я ловлю на себе взгляды — быстрые, оценивающие.

Когда наконец решаюсь поднять глаза и осмотреться сразу замечаю его.

Андрей Васильевич сидит чуть наискосок напротив, откинувшись на спинку стула.

Его губы растянуты в самодовольной, ядовитой ухмылке.

Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде… торжество?

По спине бегут мурашки.

Что он задумал?

Или… или уже что-то сделал?

Какую-то пакость — в этом не может быть сомнений.

Директор, Александр Петрович, открывает совещание своим ровным, басовитым голосом.

— Коллеги, собрал вас по главному вопросу — перспективе строительства экспериментальной установки. Прошу заслушать участников конференции, а остальных — проанализировать информацию и дать обратную связь.

— Андрей Васильевич, как глава нашей делегации, — едва заметно усмехается Алекандр Петрович, — прошу вас начать.

Андрей встает, поправляет галстук, и начинает сыпать общими фразами.

— Уровень организации конференции — высочайший. Прекрасная возможность для нетворкинга среди коллег…

Александр Петрович кивает.

— Выступления — подготовленные, с глубоким анализом и структурой. Интересующий нас проект… — заминается на мгновение. — Проект, безусловно, прогрессивный… Открывает новые горизонты… Команда разработчиков произвела сильное впечатление своим профессионализмом…

Я слушаю и не верю ушам.

Он скачет по верхам, не вдаваясь в суть, словно заученно повторяет рекламный буклет.

Неужели это уровень главного механика завода?

Неужели директор удовлетворится таким выступления?

Андрей продолжает бойко сыпать фразами без конкретики, но старательно нахваливая проект.

За ним выступает Кирилл Олегович, технолог, и вяло поддерживает его, кивая и поддакивая.

Пока технолог говорит, Олег Михайлович наклоняется ко мне, с серьезным и озабоченным лицом.

— Вера, ты уверена в своих выкладках? Ты слышишь, что они говорят? Твои выводы противоречат всему, что здесь звучит.

Мне страшно.

Страшно идти против общего мнения, против такого напора…

Но я не могу ошибиться — я в отличие от некоторых все не только внимательно слушала, но и конспектировала! Ошибки быть просто не может.

Ощущение такое, будто Андрей с Кириллом показывают на черное и убеждают всех, что это белое.

Сюр какой-то!

В горле пересыхает.

Перед мысленным взором проносятся мои таблицы, расчеты, цифры.

Я киваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ощущение — будто прыгаю с мостков в прорубь — ледяная вода сейчас обожжет.

— Абсолютно уверена, Олег Михайлович. Их слова не подкреплены экономическим анализом.

Следом выступает мой начальник.

Четко, структурированно он излагает нашу общую позицию, основанную на моем отчете.

Он говорит о завышенной стоимости логистики, проблемах с импортозамещением и заниженном КПД.

Александр Петрович, до этого смотревший в стол, поднимает на него взгляд, а затем переводит его на меня.

— Вера Александровна, я так понимаю, это ваша аналитическая работа легла в основу выступления Олега Михайловича? Прошу вас, изложите вашу позицию лично.

Я встаю.

Ноги ватные, но голос, к моему удивлению, звучит четко и ровно.

Я не смотрю на Андрея, не смотрю на других коллег…

Смотрю только на директора.

Я говорю о конкретных цифрах: о динамике роста тарифов, о реальных сроках и сложностях импортозамещения, о данных по аналогичным проектам.

Каждое мое слово — не эмоция, а факт, подкрепленный расчетом.

Я вижу, как кивают некоторые из присутствующих, как Александр Петрович делает пометки в блокноте.

Моя победа становится очевидной.

И тут поднимается Андрей Васильевич.

Он бледен, лицо перекошено гримасой злобы.

— Простите, Александр Петрович, но я не могу не высказаться, — его голос сдавлен и ядовит. — Мне кажется, или все это «противостояние» Вера Александровны — не более чем женская попытка обратить на себя внимание успешного мужчины? Так было на конференции, где она с таким жаром набрасывалась на уважаемого спикера, и сейчас она продолжает свои… женские игры, пытаясь оспорить мнение опытных специалистов.

В зале повисает гробовая тишина.

Все замирают.

Сердце пропускает удар и падает в пятки.

Во рту пересыхает.

Жар бросается в лицо — становится так стыдно, будто я и правда в чем-то виновата…

Во мне просыпается старый, дремучий инстинкт — опустить глаза, смолчать, быть скромной, терпеливой, «не высовываться».

Но потом что-то ломается.

Вскипает.

Что-то горячее и яростное, что копилось все эти недели — измена мужа, похабные ухаживания в командировке, насмешки над сыном.

Я поднимаю голову и смотрю на Андрея Васильевича прямо.

— Андрей Васильевич, — мой голос звенит сталью в тишине зала. — Если бы вы уделяли на конференции больше времени изучению представленной информации, а не… исследованию местных баров, то поняли бы, что проект является сырым и недоработанным. Вне зависимости от того, кто и как его презентует. Даже самый уважаемый человек, как вы изволили выразиться.

Я не добавляю больше ничего.

Просто стою и держу его взгляд.

Его лицо становится багровым.

Тишина в зале взрывается сдержанным гулом.

Я медленно опускаюсь на стул. Руки дрожат, но внутри — чистое, холодное пламя победы.

На этот раз — моей победы.

Вера

Только вот победа моя — омрачена.

Словно, что-то драгоценное поблескивает из грязи.

Словно в тумане, я слышу, как Александр Петрович резко обрывает Андрея.

— Андрей Васильевич, это непозволительно! Давайте все же оставаться в рамках приличий, культуры и корпоративной этики.

Строго смотрит на Андрея, который глуповато кивает.

— На моих совещаниях обсуждаются рабочие вопросы, а не личные домыслы. Прошу забыть эту тему и вернуться к сути.

Его голос обрушивается на Орлова.

Тот, багровеет, опускается на стул.

Сверкает глазками на меня, будто только я — единственная причина по которой он получил справедливую отповедь.

В очередной раз не могу не поражаться двуличию этого человека — прикидываться таким добрым и заботливым, чтобы почти сразу превратиться в откровенного подлеца…

Директор больше не смотрит ни на него, ни на меня.

Переводит разговор в конструктивное русло.

— Уважаемые коллеги. Настоятельно прошу вас отнестись к вопросу со всем вниманием и серьезностью. От всех профильных служб требую тщательной проработки документов. Всю информацию нам скоро предоставят, так что подготовьте ресурсы…

Он говорит еще что-то.

Правильные слова, но они до меня долетают обрывками.

В ушах гудит, а сердце бьется часто-часто.

Я сижу, уставившись в стол, и чувствую на себе десятки взглядов.

Одни — сочувствующие, другие — любопытные, третьи — ехидные.

Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

Я знаю разумом, что не сделала ничего плохого.

Я не виновата ни в чем… Разве что только в том, что не ответила взаимностью нахалу.

Я хорошо работала и просто отстаивала свою профессиональную позицию.

Но противное, липкое чувство унижения обволакивает меня с головой.

Словно меня публично оплевали, а я даже вытереться не могу.

— И отдельно хочу отметить качественную аналитическую работу Веры Александровны, — вдруг четко произносит Александр Петрович, и его слова падают в наступившую тишину. — Именно такой вдумчивый подход и нужен при оценке перспективных проектов. Спасибо.

Это «спасибо» звучит как оправдательный приговор.

Еще недавно я была бы горда и счастлива такой оценке, а теперь…

Только горечь во рту, да слезы на глазах.

Я поднимаю на него глаза и киваю.

Стараюсь улыбнуться, но выходит криво.

Олег Михайлович одобрительно хлопает меня по плечу, но его прикосновение кажется тяжелым.

Я одна, и это одиночество… его не передать словами.

Беззащитна, одинока, слаба — женщина среди властных мужчин, считающих, что им позволено все…

Остаток совещания проходит как в полусне.

Когда все расходятся, я стараюсь уйти быстро и незаметно, но чувствую, как взгляды преследуют меня до самого выхода.

И весь день я не могу избавиться от этого гнетущего ощущения.

В столовой, в коридоре, у кофемашины.

Шепотки за спиной затихают, когда я прохожу, а потом возобновляются с новой силой.

Я вижу ухмылки, слышу обрывки фраз: «…Андрей Васильевич сказал…», «…женские игры…», «…сама напросилась…».

Я стараюсь держать голову высоко, делать вид, что меня это не касается.

Упираюсь в работу, но пальцы плохо слушаются, а цифры путаются в голове.

Эта грязь давит на меня, как тяжелый пресс.

Сильнее, чем я могла бы представить.

Каждый шепот, каждый взгляд — как маленький удар тупым ножом.

Стараюсь думать о Максиме, о том, как решить его проблему с хулиганами.

Это единственная светлая и важная мысль, за которую можно зацепиться.

Понимаю, что действовать нужно осторожно, аккуратно…

Не усугубить ситуацию и его взаимоотношения со сверстниками.

И что делать? Посоветоваться с Володей? Может быть, он что-то предложит?

В голову приходит мысль об Антоне Николаевиче.

Может, стоит все-таки поговорить с ним?

Тем более, что он сам предлагал встречу.

Он влиятельный человек.

Сам отец...

Произвел впечатление неглупого честного человека.

Возможно, он сможет повлиять на ситуацию, пока дело не зашло слишком далеко.

Эта мысль дает слабую надежду.

Островок, на котором можно спастись от грязного потока сплетен.

С горем пополам дотягиваю до конца дня, не приняв еще окончательного решения.

Выхожу из офиса с ощущением, что провела на передовой под непрерывным обстрелом.

Измотанная и усталая.

Единственное желание — поскорее добраться до дома, увидеть сына и отгородиться от этого мерзкого мира.

Иду привычной дорогой, углубившись в свои невеселые мысли.

Уже почти подходя к своему подъезду, поднимаю глаза.

И замираю.

Володя сидит на лавочке.

Он хмурится.

Увидев меня, сжимает челюсти и поднимается.

Быстро подходит.

— Да уж, Вера. Я ведь как чувствовал, что история с этой командировкой — мутотень…

Вера

Кровь ударяет мне в лицо.

Его слова — с недвусмысленным подтекстом.

Хлесткие, как удар пощечины.

Наполнены ядом.

Я останавливаюсь в двух шагах от него, сжимая сумку так, что пальцы немеют.

Сегодняшний день, эта грязь, эти взгляды — и вот теперь он.

Господин безупречность со своим обвиняющим тоном.

— Что ты хочешь этим сказать? — голос мой звучит ровно, но внутри все замирает, ожидая удара.

Он бледен от злости.

Его даже, кажется, потрясывает.

Лоб рассекают глубокие морщина, а из-под нахмуренных бровей сверлит меня взглядом.

— Я говорю, о твоих приключениях…

— Неужели? — вскидываю бровь.

Внутри расползается ледяное спокойствие.

Не представляю откуда оно берется, ведь силы мои уже на исходе…

Кивает.

— Мне позвонили и рассказали все.

— Все? — усмехаюсь я. — Сильно сомневаюсь…

— А ты бы не ерничала… Потрудись-ка лучше объяснить, что происходит и почему ты ставишь меня в дурацкое положение.

Я. Ставлю. Его.

Прекрасно.

Лед в душе сменяется искренним возмущением и злостью.

Я открываю было рот объяснить ему, что все не так!

И что нарассказывали ему явно всякой ерунды и неправды, но…

Я только усмехаюсь:

— Значит тебе можно изменять, правильно я понимаю? А когда дело касается меня, включаются какие-то двойные стандарты? Так вот я тебе напомню, Володя, мы расстались. Пусть наше расставание еще не оформлено официально, но не переживай — я над этим работаю. Ты, главное, запомни, что я — свободная женщина. И делать буду теперь, что хочу…

Я едва успеваю договорить, как лицо Володи искажается бешенством.

На лбу поблескивают бисеринки пота, а желваки яростно ходят ходуном.

Его просто корежит от моих слов.

Дергается на пол шага ко мне, сжав кулаки так, что костяшки белеют.

Собирается сказать что-то — даже воздух глотает судорожно.

— Вера, — хрипит он, — я знаю, что ты специально так говоришь.

Пожимаю плечами.

— Специально мне провоцируешь и доводишь. Подначиваешь.

— А ты не городи ерунду.

Выдыхаю.

Где-то в глубине души меня радует его реакция.

Не бешенство и подозрения — это только внешняя реакция, наносная, а та, что в глубине души — он прекрасно понимает, что я бы так не поступила никогда.

Я пытаюсь обойти его и пройти к подъезду, но он хватает меня за локоть.

Его пальцы обжигают даже через ткань.

— Постой. Вера, подожди, — его голос внезапно срывается, ярость куда-то уходит, сменяясь чем-то другим. — Ладно-ладно, я не прав. Зря сорвался… Но что там случилось-то на самом деле? Расскажи.

Я смотрю на его руку на своем рукаве, потом поднимаю глаза на его лицо.

И чувствую, как устала держать оборону все это время.

Я не собираюсь ему жаловаться, но и сдерживаться больше нет сил.

— Я сама разберусь со своими проблемами, — отвечаю, и слышу в собственном голосе подступающие слезы.

Так, Вера! Взяла себя в руки.

Не собираюсь выглядеть перед ним слабой и нуждающейся в защите.

— Да я же по нормальному спрашиваю. Помочь…

— Я тебе сказала — мне от тебя нужен только развод, понял? Помочь он хочет… Ты мне никто — помогать.

Выплескиваю на Володю всю накопившуюся боль и унижение.

Он растеряно отстраняется, но локоть мой не выпускает.

— К Карине иди к своей, — зло выплевываю слова я. — Ей предложи помощь…

— К Карине?

Володя отступает на шаг. Растерянно смотрит на меня.

— Так мы с ней никак…

— Мне плевать! — срываюсь на крик. — Понял?

Истерика вспыхивает неожиданно.

И, кажется, я больше не способна это контролировать.

Резким движением вырываю руку и бросаюсь к подъезду.

А когда Володя пытается схватить меня снова я, неожиданно для самой себя, разворачиваюсь и влепляю ему пощечину.

Она выходит отменной — аж ладонь горит, а по двору разносится и резонирует звон.

Он ничего не горит, только глаза округляет.

Я быстро поворачиваюсь и, почти бегом, заскакиваю в подъезд.

Володя остается один, потирая щеку.

Не вызывая лифта, бросаюсь к лестнице и бегу домой.

По щекам уже текут злые болючие слезы.

Залетаю в квартиру, отшвыриваю сумку и, не разуваясь, бросаюсь на диван лицом вниз.

Плачу долго, стараясь высвободиться слезами, от всего того, что давит и отравляет изнутри.

Жизнь моя просто превращается в какую-то череду унижений, боли и испытаний.

Слишком много всего для обычной женщины.

Слишком тяжело.

Рыдаю от жалости к самой себе. Не сдерживаюсь — просто отдаюсь потоку.

Легче не становится.

Вместо облегчения приходит усталость.

И злая решимость — жизнь нужно менять кардинально.

Резко.

И не оглядываться назад.

Вера

Я лежу, вжавшись лицом в подушку, пока не становится трудно дышать.

Рыдания постепенно стихают, сменяясь тяжелой, давящей пустотой.

Отталкиваюсь от дивана и медленно поднимаюсь на ноги.

Ноги дрожат, подкашиваются, будто я только что пробежала марафон.

Меня знобит, хотя в квартире душно.

Все тело покрыто липким потом, блузка прилипла к спине.

Стою посреди гостиной и впервые вижу нашу квартиру другими глазами.

И не только квартиру…

Раньше она казалась мне воплощением уюта и стабильности.

Теперь всюду видится фальшь.

Эти идеальные подушки на диване, этот блестящий паркет, эти семейные фото на полке — все это бутафория.

Декорации к спектаклю под названием «Счастливая семья».

В котором я, как дурочка, участвовала.

Все моя жизнь кажется теперь блеклой.

То, чем гордилась и отчего была счастлива теперь… Теперь не вызывает ничего кроме болезненного спазма.

Идиллия оказалась мишурой, а фундамент — трухой.

Медленно, как лунатик, прохожу по комнатам.

Провожу пальцами по корешкам книг в стеллаже.

Смотрю на большую вазу, которую мы купили вместе в Италии.

Каждая вещь — словно кричит об иллюзии.

В груди — ледяное опустошение.

Но потом, из самой глубины этого ледяного пепла, начинает пробиваться маленький, яростный огонек.

Сначала это лишь искра, но она быстро разгорается, сжигая апатию и жалость к самой себе.

— Нет, — говорю я себе вслух. — Хватит.

Я встряхиваю головой, будто сбрасываю оцепенение.

Иду в ванную.

Умываюсь ледяной водой.

Смотря на свое заплаканное, но решительное отражение в зеркале.

Потом возвращаюсь в гостиную, беру ноутбук и сажусь за стол.

Пальцы летают по клавиатуре с лихорадочной энергией.

Я погружаюсь в изучение информации о разводах.

Читаю о разделе имущества, об алиментах, о сроках.

Хватит плакать и ждать, когда кто-то придет и сделает за меня жизнь лучше.

Потом перехожу к поиску адвокатов.

Я не собираюсь ждать ни дня, ни часа.

Ни Эрнеста Валентиновича, каким бы хорошим адвокатом он ни был.

На одного хорошего найдется десяток еще лучше.

Просматриваю сайты.

Читаю отзывы.

Отсеиваю слишком мягких и слишком агрессивных.

Мне нужен профессионал, хладнокровный и эффективный.

Только вот как оценить эту эффективность, глядя на завлекающие слоганы в интернете?

Только личной встречей. И чем скорее, тем лучше.

Выписываю контакты трех юристов, которые произвели на меня впечатление.

Потом, не теряя темпа, открываю рабочие файлы.

Цифры, отчеты, таблицы — теперь это мое убежище, моя крепость.

Я работаю с такой яростью и концентрацией, будто от этого зависит моя жизнь.

А оно так и есть.

Я так поглощена, что не слышу, как открывается дверь.

Только когда тень падает на клавиатуру, я вздрагиваю и поднимаю голову.

В дверях стоит Максим, сбрасывает рюкзак.

— Привет, мам.

Я смотрю на него, а потом на часы.

Боже, уже вечер.

Я же не приготовила ужин.

Вообще не думала о еде.

Эта простая, бытовая деталь вдруг обнажает всю глубину произошедших во мне перемен.

Раньше мой мир крутился вокруг таких вещей — вовремя приготовленный ужин, чистая рубашка для мужа, уроки сына.

Теперь этот мир рухнул.

Забыт.

Оставлен навсегда.

— Максим, — говорю я, и голос мой звучит чуть хрипло от напряжения. — Садись. Мне нужно тебя кое о чем спросить.

Мысль вспыхивает ярко — будто все это время мое подсознание работало над ней.

Он настороженно садится на край дивана напротив меня.

— Как ты смотрел бы на то, чтобы… переехать? Сменить район. Может, даже город.

Да, да!

Это именно то, чего я хочу.

Район? Пф-ф! Город, и подальше отсюда.

Он замирает.

Глаза широко раскрываются от удивления, но в них нет паники.

Он уже не ребенок.

И не пугается перемен.

Он серьезнеет, его взгляд становится взрослым и оценивающим.

— Переехать? Куда? И зачем? — спрашивает он спокойно.

— Чтобы начать все с чистого листа. Чтобы уйти от… от всего этого, — я делаю неопределенный жест рукой, охватывая всю квартиру.

Всю нашу жизнь.

Максим медленно качает головой.

— Нет. Я не хочу никуда уезжать, — и через мгновение добавляет веско: — И не поеду.

— Максим, понимаешь… — я слегка наклоняюсь к нему, пытаясь донести свою мысль. — Здесь — только плохое… И для тебя, и для меня — для нас обоих… Мы можем начать новую жизнь — сначала. Там, где нас никто не знает и…

— Я ни от кого не бегу, — отвечает Максим твердо.

Его челюсть упрямо сжимается, и в этот момент он снова до боли похож на Володю.

Того, прежнего.

— И бросать все из-за каких-то подонков? Нет. Я здесь живу, и останусь здесь.

Я понимаю, о чем он думает.

Конечно, дело в Юле.

Он не бросит ее, не убежит, как трус.

Он не произносит ее имени вслух, но это висит в воздухе между нами.

И странным образом, его упрямство, его готовность стоять на своем, несмотря ни на что, вызывает во мне не раздражение, а горькую гордость.

— Хорошо, — просто говорю я. — Я поняла.

Разговор окончен.

Он не сдался, а я не стала настаивать.

Но глядя на его серьезное, решительное лицо, я думаю, что мой сын, по крайней мере, честен.

И он не бросает тех, кого любит.

В отличие от некоторых.

И в этом есть своя, суровая правда.

Вера

На следующее утро даже воздух в офисе кажется густым и нездоровым.

Я вхожу в отдел, и на меня снова обрушивается шквал взглядов — быстрых, украдкой, оценивающих.

Шепотки за спиной не стихают, а лишь ненадолго затихают, когда я прохожу мимо.

Кажется, история с Андреем Васильевичем обросла новыми, еще более нелепыми подробностями.

Что ж, ничего удивительного — грязная история упала на благодатную почву — народ любит посплетничать.

Каждый такой взгляд, каждый шепот — как маленькая иголка, вонзающаяся в кожу.

Они вытягивают из меня силы.

Работать в таких условиях невыносимо тяжело.

Дышать — и то непросто…

Я сжимаю зубы и включаю компьютер.

С головой ухожу в анализ документации по экспериментальной установке.

Утром пришли уточненные данные, и я с лихорадочным упорством погружаюсь в цифры, графики, спецификации.

Это мое спасение.

Экран становится барьером между мной и остальным миром.

Я проверяю расчеты, ищу малейшие несоответствия, анализирую.

В этой работе есть четкость и логика, которых так не хватает в жизни.

К одиннадцати часам от напряженной работы голова начинает идти кругом.

Усталость в плечах и ноющая шея становятся невыносимыми.

Мне нужно сделать перерыв — выйти из этого токсичного аквариума.

Хоть ненадолго глотнуть другого воздуха…

Я встаю и направляюсь в коридор, к автомату с кофе.

Проходя мимо окон, достаю телефон.

Хватит откладывать — отличная возможность назначить встречу с адвокатом.

Набираю номер первого из моего списка — Елены Викторовны Зайцевой.

Договориться о встрече оказывается проще, чем я думала.

Сегодня же, в семь вечера.

— Отлично, жду вас, — говорит деловой женский голос.

Я кладу трубку с чувством легкого головокружения.

Шаг сделан.

Точка возврата пройдена.

Тут же горько усмехаюсь — она, вообще-то, давно уже пройдена. И не мной.

В обеденный перерыв я не иду в столовую.

Мысли о том, чтобы сидеть там под прицелом любопытных глаз, вызывают тошноту.

Вместо этого я выхожу на улицу и медленно иду по скверу рядом с офисом.

Прохладный воздух приятно ласкает лицо.

В голове вспыхивает простая до боли мысль: если так будет продолжаться и дальше, мне придется уволиться.

Мысль об этом вызывает привычный ужас потери работы и… почти приятную пустоту в душе.

Чем-то похожую на облегчение.

— Все к лучшему, Вера, — старательно подбадриваю себя.

Ага, только где оно — это лучшее? И какое из последних событий можно назвать хорошим?

Раньше в такой ситуации я бы первым делом позвонила Розе…

Годы дружбы мелькают перед глазами и превращаются в пепел.

Она сделала выбор.

Не могу ее винить за него — ведь он очень не простой и… одновременно до ужаса очевидный.

Горький комок подкатывает к горлу.

Но она могла бы хотя бы попытаться найти какой-то компромисс. Сама ведь когда-то проходила через измену мужа. Сама — преданная женщина…

Я осталась совсем одна в этой войне.

Возвращаюсь в офис с тяжелым сердцем. Прогулка не приносит облегчения.

Сажусь за стол, стараясь не смотреть по сторонам.

И тут дверь в наш отдел открывается, и на пороге появляется Андрей Васильевич Орлов.

Он выглядит… посредственно — бледный, помятый, под глазами темные круги.

В его позе нет и следа вчерашнего самодовольства.

Он нервно обводит взглядом отдел, и все затихают, чувствуя напряженность момента.

Подходит к моему столу.

— Вера Александровна, — начинает он, и его голос едва заметно дрожит. — Коллеги. Я хочу публично извиниться перед Верой Александровной за свои вчерашние слова. Они были непозволительны, оскорбительны и не соответствуют действительности. Я вел себя недостойно, и глубоко сожалею. Прошу у вас прощения.

Он кивает мне, и в его движении что-то подобострастное, почти испуганное.

В отделе повисает гробовая тишина.

Я сижу, не в силах пошевелиться от удивления.

Что это?

Неужели у него действительно проснулась совесть?

Или его кто-то заставил?

Выглядит он так, будто провел ночь не в постели, а на допросе.

И как я вообще должна на это реагировать?

Я киваю ему, не в силах найти слов.

Он быстро разворачивается и уходит, оставив после себя шепоток уже совсем другого рода — удивленный.

Остаток дня проходит в каком-то странном вакууме.

Взгляды уже не такие колючие, а больше любопытные.

Но внутри все еще ноет от перенесенного унижения.

После работы я почти бегом выхожу из здания и спешу на остановку чтобы доехать до адвокатского офиса.

Еду, глядя в окно на мелькающие огни города, и пытаюсь привести мысли в порядок.

Решаю выйти заранее и пройтись пару остановок пешком, чтобы подышать и немного успокоиться.

Иду по оживленной улице, и в голове роятся мысли о разводе, о квартире, о Максиме…

И вдруг я поднимаю глаза и замираю на месте.

Прямо передо мной, у витрины ювелирного магазина, стоит она.

Высокая, стройная, в элегантном бежевом пальто.

Она смотрит на что-то в витрине, а потом поворачивается.

Наши взгляды встречаются.

Карина.

Она замирает, и на ее лице застывает смесь шока, страха и чего-то еще, что я не могу определить.

В руках у нее маленький фирменный пакетик из бутика.

Она стоит всего в нескольких шагах от меня.

Мир вокруг словно выключается, сужаясь до узкого туннеля между нами.

Вера

Она изменилась.

Поменяла прическу и из брюнетки, с темно-каштановыми волосами превратилась в высветленную блондинку.

Прическа каре, яркий макияж.

Все в ее лице говорит о том, что девочка, которую я знала с рождения давно исчезла.

Мгновенная волна страха и шока сменяется ледяным самодовольством.

Эта девочка смотрит на меня свысока.

Будто я ей дорогу перешла. Или денег должна.

Глаза сверкают, а на губах появляется легкая, едва заметная ухмылка.

Застываю на мгновение, и все эти мысли проносятся в один миг.

Я не собираюсь с ней разговаривать, хотя имею полное моральное право оттаскать ее за волосы.

Но это не в моих правилах. Я по-другому воспитана.

И подлость, а физическое насилие — это ни что иное как подлость, для меня неприемлемы.

Смотрю на нее еще долю секунды и делаю шаг вперед. Для меня это сродни точке — Карины для меня больше не существует.

Она больше не будет присутствовать никоим образом в моей жизни — вычеркнута и забыта.

Только вот она так не считает.

Двигается ко мне наперерез.

— Здравствуйте, тетя Вера, — усмехается и акцентирует речь на слове «тетя».

Думает задеть меня этим? Ха!

— Даже не поздороваетесь? — вскидывает черную, как смоль, бровь.

— Не хотелось бы, — отвечаю честно. — Я спешу вообще-то.

И пытаюсь пройти дальше, но она делает еще один шаг наперерез.

— Не вежливо вообще-то…

— Не тебе меня вежливости учить, — отвечаю спокойно.

Смотрю на нее и… мне становиться жаль эту глупенькую девочку.

Пыжится что-то, очевидно, что пытается задеть меня хоть чем-то.

Только вот зачем ей это нужно? Пожалуй, на этот вопрос я искать ответа не буду.

— Да, — тянет нахально Карина, — это верно. Вы же у нас такая правильная. Эталон, прям. Только я кое в чем другом могла бы вам пару уроков преподать…

— Прости, — говорю, — но, как ложиться под чужих мужей мне знать не хочется. Оставь это при себе.

Она бледнеет, так что кажется сейчас рухнет в обморок.

Даже несмотря на яркую губную помаду видна синева губ, а на скулах появляются алые пятна бешенства.

— С дядей Володей никаких умений и не требовалось, — приближается она, стискивая кулаки.

Стою спокойно на месте и прямо смотрю ей в глаза.

— Ласковое слово, обтягивающие брюки и восхищение в глазах — вот и весь рецепт. Не благодарите.

— И не думала, — парирую я.

Я была готова к любому развитию разговора, но ее слова все равно меня задевают.

Она говорит о человеке, которого я так сильно любила еще недавно, как о неразумном… животном.

— И не надо меня сверлить глазами, — продолжает молодая соблазнительница. — Сами виноваты. Он искал утешения, и получил его. И еще кое-что.

Сердце колотится в груди и вот-вот расколет ребра. В висках пульсирует.

Но я превращаю свое лицо в маску ледяного равнодушия.

И это бесит Карину все сильнее и сильнее.

— Мужчина он видный, статный… Нам было хорошо…

— Рада за вас, — отрезаю. — Теперь живи этими воспоминаниями и держись от меня подальше.

Она отшатывается будто от пощечины.

— Если бы вы не полезли куда не надо и не устроили скандал, то всем жилось гораздо лучше! Вы что, теть Вер, не понимаете, что сами во всем виноваты?

Киваю.

— Понимаю, а как же. В том, что слишком доверяла людям и рассчитывала на порядочность. Но тебя это, девочка, не касается.

Надвигаюсь на нее.

— Тебе все игрой кажется, да?

Карина вновь бледнеет.

— Смешным? Забавным? Разрушенная семья, сын без отца — Максим, тот самый, да, которого ты всю жизнь знаешь. Считаешь это забавным? Походя ломать судьбы людей…

— Я его не заставляла! — шипит она.

Качаю головой.

— Я его и не оправдываю. Вы оба виновны. Наравне, — делаю еще один шаг вперед, и она невольно отступает. — Только запомни одну простую вещь: ты свою жизнь только начинаешь, и уже с самого начала наполняешь не тем.

Добавляю задумчиво:

— Не тем, Карин. Земля круглая, и судьба всегда расставляет все по местам. Я это говорю не для того, чтобы тебя напугать. Предупреждаю — то, что ты сеешь, еще пожнешь. В будущем.

Пытается смеяться.

— Не надо только меня пытаться бабкиными поговорками напугать…

Но смех ее выглядит неестественным и жалким.

— Каждый берет от жизни все что может, ясно? Вот и я беру! А из-за ваших истерик меня с работы попросили уволиться! А я не для того с вашим… — осекается и прикусывает язык не договорив.

— Бери, — спокойно продолжаю я. — Бери. Кушай, только не подавись. Хотя…

Делаю еще один шаг.

Карина смотрит на меня сверху вниз — испуганно, затравленно.

— Хотя, мне абсолютно все равно, что с тобой будет. Ты для меня больше не существуешь, ясно?

Каждое слово для меня — словно очищение.

Есть в этом какой-то внутренний сакральный смысл.

Вижу перед собой эту… девушку. Еще дрожащие губы и страх в глазах. Ее яркий макияж, способный лишь ненадолго прикрыть внутреннюю пустоту.

И мне становится легче.

Немного, но все же.

Плечи распрямляются, и я заканчиваю:

— Прощай.

И прохожу мимо, не оглядываясь.

Впереди — еще одно дело, которое тоже, несомненно сделает меня счастливее.

Вера

Небольшой бизнес-центр родом из двухтысячных появляется мгновенно в вечерних сумерках.

Непритязательный вход. Обшарпанная лестница. Разбегающиеся в разные стороны извилистые коридоры.

Мне нужен офис четыреста одиннадцать, и какое-то время приходится поплутать по этажам.

Люминесцентные лампы моргают голубым светом, создавая атмосферу тревожности и уныния.

На темно-коричневой двери висит латунная табличка:

«Зайцева Елена Викторовна. Адвокат».

Останавливаюсь перед дверью.

Оглядываюсь кругом.

Да уж.

Стараюсь напомнить себе, что не место красит человека, а…

Выдыхаю.

Я уже пришла, и уже договорилась о встрече.

Отступать не только бессмысленно, но и глупо — потеря времени и сил.

Раз уж пришла — стоит сделать следующий шаг и постараться адекватно оценить Елену Викторовну, как профессионала.

Громко уверенно стучу в дверь и тяну на себя.

Кабинет небольшой.

Простой офисный стол по середине у окна.

За столом в потрепанном кресле сидит женщина под пятьдесят.

Черты лица острые, жесткие. Глаза — цепкие.

Она не поднимается навстречу, а наоборот откидывается на спинку кресла.

— Вера… — опускает глаза на стол, поправляет одну из бумаг и добавляет. — Александровна?

Киваю.

— Проходите, присаживайтесь, — царственным жестом приглашает она меня к столу.

Сажусь, и деревянный простой стул жалобно поскрипывает подо мной.

Оглядываю кабинет.

Скромно.

— Рассказывайте с чем пожаловали, — подается вперед Елена Викторовна. — Я, так понимаю, дело о разводе? Супружеская измена?

Киваю.

Чувствую себя тут некомфортно. Еще и цепкий взгляд Елены создает нервоз…

— Это дело привычное и понятное, — усмехается Елена Викторовна. — Кто изменил кому?

Вспыхиваю.

— Я хотела бы сначала узнать об условиях и… — заминаюсь немного. — Возможностях…

— Тю! — откидывается опять в кресле Елена Викторовна. — Какие особенно условия? Оформим документы, дети есть-нет? Если есть — пойдем в суд. Я составлю все заявления для вас, сопровожу на каждом этапе… Ну что еще? Оплата у меня фиксированная…

Чем дольше она говорит, тем меньше мне хочется иметь с ней дело.

По телефону она произвела куда более хорошее впечатление.

Но раз уж я приехала, то из встречи нужно извлечь максимум пользы.

— Я хочу понять, как будет осуществлять раздел имущества, не будут ли нарушены мои права и права моего сына. И что вы можете сделать для того, чтобы отстоять мои интересы…

— Супруг проблемный разве?

Пожимаю плечами:

— Почему вы думаете, что он не проблемный?

— Жены олигархов ко мне сюда не заходят, — улыбается Елена Викторовна. — Но если я ошибаюсь — тем лучше. Я уверяю, что приложу все усилия чтобы мы могли ободрать его как липку и поживиться. В таком случае я работаю фикс плюс процент. И все в выигрыше: вы получаете моральное удовлетворение и деньги, а он — по заслугам.

Я поднимаюсь.

— Я не хочу ни на ком живиться, — говорю. — И обдирать тоже. Хочется просто справедливости и честности… Но, видимо, за этим не сюда.

— О! Честность. Справедливость. Знаете, что я вам скажу, уважаемая… — опять косит взгляд на бумажку. — Вера Александровна. Вы можете потратить всю жизнь, но не найти ни того, ни другого.

— Спасибо… — и не сдержавшись добавляю: — Спасибо за вашу мудрость. Всего хорошего.

Выхожу из кабинета злая, расстроенная — столько времени потратила зря.

Прямо в коридоре возле двери кабинета адвоката достаю листочек с отобранными контактами и вычеркиваю Елену Викторовну.

Смотрю на оставшиеся два имении.

А почему бы не попробовать устроить еще одну встречу?

Время — восьмой час, и, возможно, кто-то работает допоздна.

Во всяком случае, за спрос денег не берут.

Достаю телефон и прежде чем успеваю набрать номер прилетает сообщение.

От Антона Николаевича.

«Вера, здравствуйте. Я поговорил с сыном и узнал о недавнем инциденте. Думаю, нам с вами нужно встретиться. Завтра. В 20:00 ресторан отеля Лофт. Спасибо».

Тон сообщения не то, чтобы особенно просящий.

Скорее предписывающий явиться.

Сынок уж явно выставил дело с выгодной ему стороны.

Правильным было бы позвать на встречу Володю, но…

Отвечаю просто:

«Здравствуйте. Хорошо».

Сама разберусь.

Не собираюсь ни за кого прятаться.

Внутри вскипает какая-то странная адреналиновая злость.

Встретиться завтра? Прекрасно!

Отличная возможность навести порядок и поставить на место зарвавшегося мажора.

Если, конечно, отец для него авторитет.

Во всяком случае после завтрашнего разговора все станет проще и понятнее.

Звоню по второму номеру из списка:

Кужелин Анатолий Ефремович.

Его офис в двадцати минутах езды на маршрутке — совсем не далеко.

К моей радости, он соглашается на встречу в восемь — времени впритык, но я все успею.

Быстрым шагом чуть ли не бегу по коридору.

К боевой злости добавляется какое-то ничем не обоснованное воодушевление.

Аж кончики пальцев покалывает.

И мне нравится это состояние.

А уж когда звонит телефон и на экране высвечивается имя — «Роза» я думаю, что самое время поговорить со старой подругой.

Вера

Беру трубку.

— Ты что себе позволяешь, а? — начинает не говорить, а просто верещит в трубку Роза.

Мне даже приходится отвести руку от уха, чтобы не оглохнуть.

— Ты как с моей дочерью себя ведешь? Ты совсем обнаглела что ли? — продолжает орать она, и я воочию представляю ее маленькое кругленькое лицо, перекошенное злобой.

Летящую во все стороны слюну, и вздыбившуюся вену на лбу.

Когда Роза впадает в бешенство, то просто преображается… и не в лучшую сторону.

— Тебе кто дал право мою девочку обижать?

Я останавливаюсь, отвожу телефон и… даже чуть улыбаюсь.

Вот это самомнение!

Совсем незамутненное сознание.

Мне бы так.

— Да я тебя…

— Помолчи, — спокойно обрываю я словесный поток.

— Че-его-о? Ты кого затыкать вздумала, ты…

Сбрасываю звонок и, не сдерживаясь, посмеиваюсь — представляю, как ее там сейчас разрывает.

Мне не приходится долго представлять — Роза тут же звонит снова, чтобы в красках продемонстрировать это самостоятельно.

— Ты совсем офигела что ли, ты! Ты…

Еще раз сбрасываю.

И тут же перезваниваю сама. Пусть не думает, что меня пугают ее крики и визги.

— Теперь слушай меня внимательно, — со спокойной яростью начинаю я. — Я…

— Да я тебе все волосы повыдергаю, гордячка недоделанная! Да я…

Сброс.

Роза вошла в штопор, и это просто превращается в театр одного актера.

Не собираюсь тратить время и пытаться вразумить ее — мне нужно спешить на встречу с адвокатом.

Но внутри все клокочет от злости.

Пальцы холодеют, а висках пульсирует с такой скоростью, что кажется вот-вот что-то лопнет.

Роза не заставляет себя ждать долго — примерно через полторы секунды звонок.

Снимаю трубку.

— Прооралась? — спокойно интересуюсь я на ходу.

— Да я тебе все глаза вы…

Сбрасываю и перезваниваю сама.

Глупость. Абсурд.

Зачем мне это надо? Пытаться разговаривать и рассчитывать на конструктивный диалог со взбешенной женщиной?

Но внутри меня нарастает как-то злое упрямство.

Я хочу этого разговора. Хочу ответить на ее претензии и ее дочери. Раз и навсегда закрыть эту тему.

Для себя.

Я хочу и сделаю это для себя.

Не собираюсь отступать, и если Роза думает, что меня достанет, то… она глубоко ошибается, считая себя охотником, а меня жертвой.

Все наоборот.

— Теперь закрой рот и слушай, — и что-то ледяное, яростное прорывается в моем голосе, что заставляет Розу удивленно замолкнуть.

Вряд ли это дольше чем на несколько секунд, так что я спешу воспользоваться тишиной.

— Твою дочь никто не обижал. Она сама себя обидела выбрав путь, который посчитала легким и приятным. Она ошиблась в этом, да еще и наплевала на мою доброту, поняла? Точно также как плюешь на нее и ты сейчас.

Быстро перевожу дыхание.

— Ты мне тут грозилась волосы выдернуть и глаза выцарапать? Так вот заруби себе на носу — я ни тебя, ни Карину больше ни видеть не хочу, ни слышать. Вас для меня нет. Не существуете. Запомни, я тебе не подруга, ни близкий человек — никто. Еще раз попытаешься заговорить со мной в подобном тоне, или вообще заговорить или приблизиться — я тебя просто уничтожу.

В трубке изумленная тишина.

От меня спокойной, мягкой и доброй Роза точно не ожидала такого отпора.

Даю ей полсекунды на осмысление.

— Все. Разговор окончен, — и кладу трубку.

Чувство облегчения накатывает на меня заставляя ноги дрожать.

Ощущение — будто скинула с плеч мешок с цементом!

Улыбаюсь и вижу, как к остановке подъезжает нужная мне маршрутка.

Бегу к ней.

И бегу легко, будто мне снова семнадцать…

Усталость дня не слетает полностью с моих плеч, но и жизнь больше не кажется состоящей из одних только трудностей.

А если и встречаются сложности, то я их сумею преодолеть.

Как, например, с выбором адвоката.

Офис Кужелина Анатолия Ефремовича расположен на первом этаже обычного панельного девятиэтажного дома, и вход меня по началу тоже не впечатляет — заурядный.

Небольшая вывеска «Кужелин и сыновья».

Обычная темно-коричневая металлическая дверь…

Когда я вхожу, меня встречает пустой офис.

— Здравствуйте. Пусть вас не смущает отсутствие сотрудников, — в дверях появляется пожилой господин.

Он одет в темно-серый костюм-тройку с голубой сорочкой. Полностью седые волосы зачесаны аккуратно назад.

Лицо морщинистой, но глаза живые, быстрые, цепкие.

— Мы вообще-то работаем до семи, и все разошлись по домам, а я… — он разводит руками и улыбается. — Я старый полуночник и спешить мне некуда.

Улыбка приятная, располагающая, но немного печальная.

— Вера Александровна Абрамова, протягиваю ему руку, и он пожимает ее.

— Кофе? У меня зерна чудесной обжарки. Поверьте, я в этом разбираюсь. Даже лучше, чем в юриспруденции, которой занимаюсь чуть больше сорока лет…

Говорит он негромко, с приятными бархатистыми нотками и производит разительный контраст с предыдущим кандидатом.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ. — Пожалуй, не откажусь.

— Прекрасно. Тогда за чашечкой кофе расскажете, что же вас привело ко мне…

Вера

Анатолий Ефремович проводит меня в свой кабинет.

В отличие от клетушки Зайцевой, здесь просторно, пахнет старыми книгами, кожей и кофе.

Аромат кофе здесь господствует безраздельно.

Он указывает на глубокое кожаное кресло, и я тону в нем, чувствуя, как напряженные мышцы спины наконец-то расслабляются.

— Устраивайтесь поудобнее, Вера Александровна, — его голос, бархатный и спокойный, льется, как и ароматный напиток, который он наливает в две фарфоровые чашки. — Мой секрет — бразильские зерна и щепотка кардамона. Грех не разделить такое удовольствие.

Я беру чашку, чувствуя тепло через тонкий фарфор.

Делаю глоток.

Он прав — кофе восхитителен, глубокий, насыщенный и согревающий.

Постепенно ледяная дрожь внутри меня от разговора с Розой отступает, сменяясь странным, почти забытым чувством — я в безопасности.

Здесь меня выслушают.

— Спасибо, — говорю я, и голос звучит уже не так сжато. — Кофе и правда чудесный.

— Рад, что вам нравится. А теперь, если готовы, расскажите мне свою историю. С самого начала.

И я начинаю.

Говорю о Володе, о его измене, о Карине, о том, как рухнул мой мир.

Говорю о Максиме, о его боли, о проблемах в гимназии.

Рассказываю о своем страхе — остаться ни с чем, о своем недоверии к человеку, который когда-то клялся в верности.

Слова льются легко, будто я годами ждала этой исповеди перед беспристрастным, умным слушателем.

— Я не хочу мстить, Анатолий Ефремович, — подытоживаю я, ставя пустую чашку на стол. — Я хочу справедливого развода. Хочу, чтобы были соблюдены мои права и права моего сына. Я больше не доверяю Владимиру и не верю в его порядочность. Мне нужна уверенность, что он не попытается меня обмануть.

Адвокат внимательно слушает. Его цепкие глаза не пропускают ни одной детали.

Он кивает.

— Я понимаю вашу позицию. И да, я могу представлять ваши интересы. Позвольте задать прямой вопрос: вы хотите, чтобы мы провели небольшое расследование? Нет ли у вашего супруга каких-то скрытых активов, счетов, долей в бизнесе, о которых вы можете не знать? Опыт подсказывает, что в таких ситуациях «сюрпризы» — не редкость.

Я задумываюсь всего на секунду.

Нет.

Мысль копаться в его грязном белье, становиться сыщиком, вызывает во мне отвращение.

— Нет, — твердо говорю я. — Я не хочу этого. Я не собираюсь опускаться до слежки. Пусть все будет честно и открыто, насколько это возможно. Я хочу разделить то, что нам официально принадлежит. Если он что-то скрывает… Пусть это останется на его совести. Мне не нужно чужое, даже если оно по праву могло бы быть моим.

Анатолий Ефремович смотрит на меня с нескрываемым уважением.

— Благородная позиция. Рискованная, но благородная. Что ж, тогда мы действуем в рамках того, что известно. Я подготовлю необходимые документы для подачи на развод и начну работу над соглашением о разделе имущества.

Мы заключаем соглашение.

Я выхожу из его офиса с папкой документов и с легким, странно светлым чувством внутри.

Дело сдвинулось с мертвой точки. Я сделала первый реальный шаг к свободе.

Вечерний город встречает меня прохладным воздухом и неярким светом фонарей.

Я иду не спеша, без обычной суеты, впервые за долгое время.

Вместо привычного кома тревоги в груди — легкая, почти неуловимая надежда.

Я вдыхаю полной грудью и ловлю себя на мысли: скоро все это закончится.

Скоро я стану свободной.

Не просто без мужа, а по-настоящему свободной — от лжи, от предательства, от необходимости делить пространство с человеком, который разбил мое доверие.

Эта мысль так сладка, что я невольно улыбаюсь прохожим.

Подхожу к своему подъезду, все еще пребывая в этом легком забытьи, и замираю.

У парадной, прислонившись к стене, стоит Антон Николаевич.

Он в темном пальто, руки в карманах, и его поза говорит о том, что он ждет уже какое-то время.

Удивление заставляет мое сердце на секунду замереть.

Я останавливаюсь в паре метров от него.

— Антон Николаевич? — произношу я, и мой голос звучит глуше, чем я ожидала. — Вы… ко мне?

Он отталкивается от стены и делает шаг навстречу.

Его лицо в свете фонаря кажется усталым и серьезным.

— Вера Александровна, — он слегка наклоняет голову. — Простите за вторжение без предупреждения. Я понимаю, что это неправильно, но не мог иначе.

Во мне все сжимается.

Предчувствие беды, острое и холодное, пронзает легкую эйфорию, разбивая ее в дребезги.

— В чем дело? — спрашиваю я, и в голосе снова появляется стальная нотка, знакомая по разговору с Розой.

Он смотрит на меня прямо, и в его глазах я вижу не злость, а что-то более сложное — смесь досады, ответственности и решимости.

— Мой сын, — начинает он, и каждое слово падает, как камень, — рассказал мне о недавнем происшествии. И я считаю своим долгом лично во всем разобраться.

Вера

Сердце на секунду замирает…

И тут же срывается в бешенный галоп. Так, что звон стоит в ушах.

Ситуация уже зашла очень далеко, но появление Антона Николаевича у моего дома не может не пугать.

Этот конфликт...

После прошлой стычки я думала, ситуация пойдет на спад.

Но теперь, когда здесь стоит он, этот человек с властной осанкой и серьезным лицом, ситуация обретает совсем иной, опасный вес.

Я внутренне сжимаюсь в комок, но заставляю себя выпрямить спину и поджать губы.

Если мне и страшно, то никто об этом не узнает.

Натягиваю маску ледяного спокойствия и, как могу контролирую себя.

Никакого страха наружу. Я не позволю ему увидеть мою тревогу.

Мои мысли несутся галопом — пытаюсь оценить ситуацию и принять верное решение.

Чего он действительно хочет? С чем и, главное, как разобраться?

Меня пугает, перспектива их встречи с Володей.

Два мужских самолюбия, два упрямца... Ни одного из них язык не повернется назвать трусом…

Это будет как столкновение двух поездов.

А я и Максим окажемся посередине.

Антон Николаевич, кажется, считывает мое напряжение, хоть я и стараюсь держать лицо каменной маской.

Его взгляд смягчается, но в этой мягкости все равно чувствуется стальная воля.

— Вера Александровна, не волнуйтесь, пожалуйста, — его голос низкий, бархатный, но в нем есть такая убедительная мощь, что не подчиниться ему кажется немыслимым.

Он не просит — он мягко, но неумолимо направляет.

— Я здесь не для скандала. Мне нужна правда. Просто расскажите, как было дело. Без эмоций.

Смотрю на него, стараясь до последнего не отводить глаз.

Всем своим видом показываю, что не нуждаюсь в разрешениях и мягкости.

И с любым другим человеком было бы именно так — мне не пришлось бы играть роль, но не с Антоном Николаевичем.

От него исходит мощная энергетика: осанка, взгляд, манера говорить… Все еще в первую встречу ярко дало мне понять, что человек он далеко незаурядный.

И сейчас впечатление только усиливается.

Его внутренняя сила… и пугает, и манит, как манит бабочку огонек свечи в ночи.

Играть в игры с таким мужчиной опасно.

Но и сдаваться я не собираюсь — я на защите семьи, раз уж так получилось, что муж меня больше не защищает.

И буду биться за сына против любого.

До последнего.

— Пожалуйста, — добавляет он, но это звучит больше как мягкое подталкивание, а не просьба.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.

Какой-то женской интуицией я понимаю, что лучшая тактика сейчас — это сухие факты.

— Ваш сын, Антон, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза, — в течении нескольких недель участвовал и организовывал травлю.

Ничто не выдает на лице Антона Николаевича эмоций. Только глаза чуть сужаются — всего лишь на мгновение.

— Со своими друзьями они преследуют девочку из школы и издеваются над ней из-за ее невысокого материального положения. А когда мой сын заступается — достается и ему.

Антон Николаевич не перебивает. Он слушает, его лицо непроницаемо.

— В последний раз произошел просто кошмар — групповая драка, и если бы не вмешательство нас с мужем, то… я боюсь представить, чем могло бы все закончиться.

Антон Николаевич задает несколько уточняющих вопросов: где именно, во сколько, что именно говорил.

Его вопросы точны и конкретны, как у следователя.

Я так же четко отвечаю, насколько обладаю информацией.

Он выслушивает и медленно, тяжело кивает.

— Понятно. Благодарю вас за прямоту, — говорит он. И затем, глядя на меня так, будто взвешивает мое состояние, добавляет: — А теперь, Вера Александровна, будьте добры, позовите вашего сына.

У меня перехватывает дыхание.

Кровь отливает от лица, и я чувствую, как бледнею. Максим? Зачем ему Максим? Мой материнский инстинкт кричит об опасности.

— Не пугайтесь, — Антон Николаевич, видя мою реакцию, поднимает руку успокаивающим жестом. — Мой сын хотел бы лично принести ему извинения. Это правильно.

Он негромко щелкает пальцами, и из темноты у стоящей неподалеку дорогой иномарки выходит тот самый паренек.

Он стоит, опустив голову, руки в карманах, выглядит совершенно раздавленным.

Облегчение волной накатывает на меня.

Я достаю телефон и набираю номер Максима.

— Сынок, выйди, пожалуйста, во двор, к подъезду. На минуту.

Пока мы ждем, Антон Николаевич, его взгляд скользит по подъезду, произносит как бы между прочим:

— И, пожалуйста, позовите тоже вашего супруга, Владимира. Перед ним мой сын тоже должен извиниться.

Я удивлено смотрю на Антона Николаевича, перевожу взгляд на его бледного сына понимаю, что участвую в наказании.

— Простите, этого я сделать не могу, — отвечаю, и чувствую, как внезапно пересыхает во рту.

Антон Николаевич удивлено вскидывает бровь.

Да, этот человек не привык получать отказы.

— Он здесь больше не живет, — поясняю я с достоинством, — но я могу передать ему ваши извинения.

Но он лишь кидает короткое и… тактичное:

— Понял.

Выходит Максим.

Он настороженно смотрит на всю эту сцену.

Антон Николаевич просто переводит взгляд на сына, и тот бледнеет еще сильнее.

Максим непонимающе смотрит на меня, но сжимает кулаки.

Паренек, подгоняемый незаметным для постороннего взглядом отца, делает шаг вперед.

Его извинения тихие.

Он не поднимает глаз и смотрит вниз.

Я украдкой смотрю на Антона Николаевича — он спокоен, слегка бледен, а в глазах какая-то гамма эмоций, которую я не могу сразу ни понять, ни оценить.

Максим, после секундного замешательства, кивает:

— Ладно. Принято.

Антон Николаевич жестом отправляет сына обратно в машину, а потом протягивает руку Максиму.

— Я тоже хотел бы перед тобой извиниться, — произносит он, и мы с Максимом не можем не переглянуться удивлено. — И выразить тебе свое уважение. Ты поступил достойно настоящего мужчины.

Максим вспыхивает румянцем, и я невольно тоже — какой матери не лестна похвала ее сына?

— Вера Александровна, не могли бы вы задержаться еще на пару слов?

Я замираю, снова чувствуя, как внутри все сжимается.

Разговор окончен, извинения принесены. Что еще может ему понадобиться?

Вера

Подъездная дверь захлопывается с негромким стуком.

Повисает тишина, нарушаемая только гулом автомобилей на проспекте по ту сторону дома.

Опускаю глаза и медленно повожу носком туфельки, вычерчиваю невидимые узоры на асфальте.

— Вера, я вас прошу… если подобный инцидент еще раз повторится…

— Подобный? — переспрашиваю, не сдерживая легкого сарказма.

Антон Николаевич улавливает эти нотки и хмурится.

— Простите, Вера. Вы правы. Если мой сын или его друзья решат продолжить свое… эм… поведение. Просто дайте мне знать.

Киваю. Молчу.

— Спасибо, — произношу, потому что так правильно и нужно что-то сказать.

Молчим.

Он делает полшага ко мне, и я чувствую тонкий аромат его парфюма. Изысканный, дорогой.

— Вера, я хочу пригласить вас на ужин.

Он произносит это так просто и, одновременно с этим, неожиданно, что в первый момент я теряюсь.

— На ужин? — растеряно переспрашиваю.

Кивает.

— Да.

Я взрослая женщина. Замужняя. У меня сын — подросток, который уже совсем скоро станет взрослым.

Но почему я смущаюсь и чувствую себя совсем девчонкой?

— Сегодня. Сейчас, — продолжает Антон Николаевич.

— А ваша жена? — вырывается у меня.

Антон Николаевич едва заметно морщится.

Отшатывается, будто от легко толчка.

Хотя он совсем не производит впечатление мужчины, которого можно поколебать толчком.

Тут надо постараться… Приложить усилие.

Хмурится. Легкая, быстрая судорога пробегает по лицу.

— Жена — не помеха ужину, — отвечает он, и голос его становится чуть более хриплым.

Переступает с ноги на ногу.

— У нас все непросто.

Качаю головой.

— Я замужем, — отвечаю.

— Женщина говорит о муже «он здесь больше не живет» только в одном случае, Вера, — мягко начинает он.

Тембр его голоса становится низким, обволакивающим.

В моменте хочется ему поддаться.

Позволить окутать себя и нести, словно течение…

Качаю головой.

— Важно не это.

Он приподнимает бровь, вглядываясь в мое лицо.

— А что?

— Я замужем, — повторяю. — А вы женаты. И это неизменно.

— Все течет, Вера, все меняется. Нет ничего постоянного…

Пожимаю плечами.

— Глубокомысленно, — киваю. — Но это не меняет для меня ничего.

Разворачиваюсь.

В душе разливается непонятная маслянистая горечь.

Не понимаю ее природы… да и не хочу задумываться об этом — слишком больно, слишком… неприятно.

— Вера!

Окликает меня Антон Николаевич.

Оборачиваюсь через плечо.

— Я не отступлюсь.

Ничего не отвечаю — просто захожу в подъезд.

Поднимаюсь в квартиру. Скидываю туфли, и ноги благодарно наливаются теплом.

Дверь квартиры закрывается за мной с глухим щелчком, отсекая внешний мир.

Я прислоняюсь спиной к прохладной деревянной поверхности, словно ищу опору.

Глаза закрываются сами собой.

«Я не отступлюсь».

Его слова звонят в тишине моего сознания, низкий, уверенный голос, от которого по коже бегут мурашки.

Не отступлюсь. И что тогда? Что будет, если я… позволю?

Мысль вспыхивает, яркая и запретная, как всполох молнии в ночном небе.

Один ужин.

Всего один вечер в обществе сильного, харизматичного мужчины, который смотрит на меня так, будто я — не надоевшая жена, переживающая кризис, а желанная женщина.

Представляю, как его пальцы касаются бокала, как он наклоняется ко мне через стол, как этот пронизывающий взгляд устремлен только на меня.

Тепло разливается по венам. Сладкое и предательское.

Я с силой трясу головой, словно могу стряхнуть эти образы.

Это постыдно. Унизительно.

Мой муж только что предал меня, но это ничего не меняет для меня.

Я становлюсь такой же, как он? Нет. Нет и нет.

Отталкиваюсь от двери и иду на кухню, наливая себе стакан воды.

Рука дрожит. Я ненавижу эту слабость в себе. Ненавижу это смятение.

— Мам?

Я вздрагиваю, оборачиваюсь. В дверном проеме стоит Максим. Он смотрит на меня пристально, слишком взрослыми, понимающими глазами.

— Что он хотел, этот… — спрашивает он, и в его голосе — натянутая проволока настороженности.

Я делаю глоток воды, чтобы выиграть секунду.

— Просто поговорить. Хотел убедиться, что конфликт исчерпан. Что его сын больше не будет к тебе приставать.

— И все? — Максим не отводит взгляда. Он будто сканирует мое лицо, ищет скрытые смыслы. — Долго ты там с ним разговаривала после того, как я ушел.

Во взгляде сына — не просто любопытство.

В нем есть что-то новое, колючее. Ревность?

Нет, не то слово. Скорее, защита.

Он стоит на пороге, плечи напряжены, будто готовится к бою с невидимым противником, посягнувшим на нашу территорию.

На меня.

— Обсуждали детали, Максим, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я отворачиваюсь к раковине, ставя стакан.

Максим кивает.

Задумчиво, словно по инерции…

А я… я настолько малодушна, что избегаю его взгляда.

Будто мне есть за что себя винить.

Он шумно глотает воздух.

И его следующий вопрос повисает в тишине кухни, тяжелый и неотвратимый, как приговор:

— Скажи… у вас с папой окончательно все?

Вера

Сжимаю пальцы в кулак и упираюсь в столешницу.

Вопрос висит, создавая чувство тревоги и… какой-то пустоты и обреченности.

Как же я устала. Как мне все надоело — кто бы знал.

Гашу мгновение слабости.

Натягиваю маску спокойствия на лицо. Поворачиваюсь к сыну.

— Окончательно.

Смотрит на меня.

В кухне сгущается полумрак. Осенний вечер заполняет пространство чернильной синевой — медленно, но неотвратимо.

— А этот мужик что хотел?

В голосе Максима — надрыв, вызов. Дрожит от едва сдерживаемых эмоций.

Сын ищет логику. Выводит причинно-следственные связи. Мужчина.

Пожимаю плечами, и спокойно отвечаю:

— Отец твоего одноклассника.

Но внутри меня, где-то в глубине души тлеет уголек.

Маленький еще, поддернутый пеплом, он то вспыхивает ярче, то затухает.

Но ритм его созвучен нарастающему бою сердца.

— И все? — недоверчиво продолжает Максим.

Я не понимаю…

Уголек наливается малиновым светом.

…не понимаю, почему я должна оправдываться.

Вспыхивает теплом, мгновенно перерастающим в жар пламени.

Почему я все время позиции жертвы. Обороняюсь даже там, где должна быть под защитой.

— И все, — киваю.

Глаза Максима в полумраке поблескивают. Он смотрит на меня, а я не отвожу взгляда.

Пожар в душе разгорается все сильнее, все ярче.

Я устала. Доведена до предела. До края — за которым или слом, или… надо жить как-то по-другому.

Сейчас самый близкий мне человек — мой сын — всего лишь обычный мужчина.

Требует объяснений, уверений и считает, что может оценивать мои поступки.

— Хорошо, — кивает он в ответ и разворачивается, собираясь уйти.

— Максим, — останавливаю его.

Замирает.

— Я не оправдываюсь перед тобой.

Вижу, как вздрагивают его плечи.

— И не спрашиваю разрешения.

Оборачивается. Удивлено смотрит на меня.

— Это ясно?

— Мам, я…

— Это. Ясно? — перебиваю, вколачивая вопросы.

— Мам, я просто не хочу, чтобы…

— Я задала простой вопрос и жду на него такого же простого ответа.

Молчит. Открывает рот, потом закрывает, и наконец, выдавливает:

— Д-да.

— Прекрасно. И давай я тебе напомню кое-что: ты взрослый, и я уважаю твои решения. Не забывай, что я твоя мама и взрослый человек с головой на плечах. Договорились?

— Конечно, мам. Я не хотел…

— Я знаю, сынок. Знаю, что не хотел, — отворачиваюсь и опять беру стакан, открываю воду. — Иди делай уроки, скоро будем ужинать.

Мои пальцы дрожат, когда я наполняю стакан водой.

Максим тихо, едва слышно уходит.

Выливаю воду обратно и сажусь на стул — ноги дрожат, а в теле — опустошающая слабость.

И вместо этой слабости разгорается приятный горячий огонь.

Огонь самоуважения.

Следующим утром я просыпаюсь страшно усталая. Почти истощенная, но… с улыбкой на губах.

Включаю музыку пока готовлю завтрак.

В голове бурлят мысли и эмоции — они еще не сформировались в конкретику, но играют будто весенний сок в стволах деревьев, почувствовавших весну.

Быстро завтракаю и убегаю на работу.

Заводоуправление встречает меня обычной будничной суетливостью, косыми заинтересованными взглядами и перешептываниями.

Формальные извинения Орлова не остановили слухов — на это глупо было бы рассчитывать.

Я иду, звонко выстукивая каблуками по коридорам.

Под удивленные взгляды, прохожу мимо офиса и направляюсь сразу к начальнику отдела.

Привычно заношу руку для стука — чуть притормаживаю и собираюсь ударить легонько два-три раза, но… вместо этого требовательно ударяю по двери.

— Да-да! — тут же откликается Олег Михайлович.

Отворяю дверь и вхожу в кабинет.

Он удивлено смотрит на меня, застыв за столом.

Кажется, я действительно на себя не похожа.

На себя обычную, прежнюю — спокойную и… покладистую женщину.

И чувствую я себя определенно по-другому.

Сажусь без приглашения за стол, закидываю ногу на ногу.

— Здравствуйте, Вера… Александровна, — проникается он мои обликом. — Что-то случилось?

— Нет, — поджимаю губы, — я хочу написать заявление на отпуск, и на увольнение по собственному желанию.

Внутри аж холодеет от неожиданности — пока я не произнесла эти слова, я и сама не знала, зачем иду к нему в кабинет.

А теперь четко понимаю — именно за этим.

Избавиться от хлама — вот, что мне нужно.

Разгрести завалы внутри себя. Тогда и все вокруг придет в норму.

— Стоп-стоп-стоп…

Кажется, утро Олега Михайловича начинается не так радужно как мое, но столь же стремительно.

— Какой отпуск? Какое увольнение? Я ничего не понимаю.

Улыбаюсь ему. В душе разливается спокойствие и удовлетворение.

— Два заявления: на отпуск — у меня там скопилось немало, и на увольнение. Все просто.

— Вера, почему увольнение? Какое увольнение?

Он возмущенно вскакивает с места.

— Вы что, нашли другую работу?

Качаю отрицательно головой.

— Вы себя плохо чувствуете? Так зачем же увольняться…

— Я чувствую себя отлично, Олег Михайлович, и спасибо вам за участие. Но работать здесь я больше не хочу.

Он хочет что-то сказать, но я добавляю жестко:

— И не буду.

Всплескивает руками. Выглядит беспомощным, огорошенным и даже заслуживающим жалости.

Давлю в себе это чувство — меня бы кто пожалел. Где-то слышала, что лучшее оружие для женщины — это быть стервой. Кажется, оно верно на все сто процентов.

Поднимаюсь.

— Из уважения к вам, я пришла сообщить лично. На этом все.

— Вера, подождите, давайте вы успокоитесь, и мы все обсудим… У нас же столько работы…

Качаю головой и иду на выход.

— Я не подпишу! — кричит в след Олег Михайлович.

Пожимаю плечами, а сама думаю: подпишешь. Еще как подпишешь.

Иначе я тебе — не позавидую!

Вера

Новость разносится по отделу со скоростью лесного пожара.

Опять слухи, домыслы, возбуждение.

Еще недавно я была просто Верой Александровной, иногда — Верой.

Но события последних дней превращают меня в главную достопримечательность.

И что интересно — меня это больше не пугает.

Я не смущаюсь, не чувствую стыдливой вины, которая в другое время накрыла бы меня с головой…

Прохожу мимо кабинетов — разговоры резко обрываются. Иду к кофемашине — мне буквально выжигают взглядами спину.

Шепотки, перешептывания, украдкой брошенные фразы… Все это должно бы нервировать, вызывать желание оправдаться, объясниться.

Но нет.

Внутри меня — странная, бархатистая тишина и ощущение легкой, почти детской радости.

Я иду по коридору, четко отбивая каблуками ритм, и улыбаюсь про себя.

Пусть шепчутся. Пусть гадают. Мне нечего им объяснять.

Впервые за долгие годы я не чувствую себя обязанной отчитываться за свои решения.

Сажусь за свой стол и включаю компьютер.

Первое, что я делаю — открываю папки с текущими проектами.

Начинаю методично, не спеша, разбирать электронные архивы, систематизировать документы, составлять подробные реестры.

Все должно быть идеально подготовлено для передачи.

Каждый файл, каждая цифра.

Я не хочу, чтобы после моего ухода кто-то мучился, разгребая мои завалы. Это дело принципа.

Ко мне подходит Лидочка, наша главная сплетница, с фальшивым участием в голосе.

— Вера, а правда, что ты увольняешься? Почему? Может, передумаешь? У нас тут без тебя…

Я поднимаю на нее взгляд. Спокойный, ровный. Без раздражения, но и без желания вступать в диалог.

— Все хорошо, Лида. Спасибо за заботу.

— А что, может и работу другую нашла? С большей зэ-пэ?

Прерываю ее одним взглядом.

Вежливо улыбаюсь и молчу. Она не поймет, даже если бы я хотела что-то объяснять.

А я не хочу.

Разворачивается и уходит.

Удовольствие, которое я при этом чувствую, почти грешно. Я — крепость, и ворота закрыты.

В этот момент в телефоне вибрирует сообщение. Достаю его.

Антон Николаевич.

«Вера, настаиваю на ужине. Сегодня в 20:00, ресторан «Белладонна». Буду ждать.»

Просто. Без вариантов. Без вопросов. Как приказ.

Вместо приятного волнения, по телу разливается раздражение.

Настоящее, колючее.

Кто он такой, чтобы мне «настаивать»?

Чтобы назначать время и место, как своему подчиненному?

Эта настойчивость, эта уверенность в том, что я брошу все и явлюсь по первому зову, задевает меня за живое.

Я не Карина, готовая бежать на любой зов.

Я только что начала отвоевывать свое пространство, и он уже пытается в него вломиться с другой стороны.

«Спасибо, но нет», — коротко отвечаю я и откладываю телефон.

Больше не смотрю в его сторону.

После обеда меня снова вызывает Олег Михайлович.

Захожу в кабинет. Он выглядит помятым и усталым.

— Вера, садись, пожалуйста, — он указывает на стул, и я снова сажусь без лишних церемоний. — Давай поговорим по-человечески. Что случилось? Если что-то не так — скажи. Мы все решим. Может, ты устала? Бери отпуск! Месяц! Два! Мы тебе зарплату сохраним, премию накинем… Ты нам очень нужна. Без тебя отдел просто рухнет.

Он смотрит на меня вопросительно, даже умоляюще.

И я верю, что он искренен. Но его слова больше не находят во мне отклика.

— Олег Михайлович, я не устала. И денег мне не нужно. Мне нужно… поменять жизнь. Вы не представляете, как сильно. Я благодарна за все годы, но мое решение окончательное.

— Но почему? — он разводит руками. — Нельзя же вот так бросать все! Ты столько лет здесь работаешь — все знаешь… куда пойдешь? Как начинать все сначала? Ты ж не девочка, чтобы эмоциональные, импульсивные поступки исполнять…

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Не девочка — это верно. Именно поэтому я не хочу больше терпеть. Я готовлю дела к передаче. Скажите, кому их передать, и я все оформлю.

Он понимает, что уговоры бесполезны. Его плечи безнадежно опускаются.

— Ладно… Передавай Светлане из второго сектора. Она у нас расторопная.

— Хорошо, — киваю я и встаю. — К концу недели все будет готово.

Выхожу из кабинета с чувством полного, абсолютного завершения.

Одна глава жизни закрыта. Впереди — пустота, но пустота светлая, полная возможностей.

Рабочий день заканчивается.

Собираю вещи, прощаюсь с коллегами, которые провожают меня взглядами, полными недоумения и любопытства.

Выхожу на улицу. Вечерний воздух прохладен и свеж.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя невероятную легкость.

И тут же эта легкость куда-то улетучивается.

У въезда заводоуправления, прислонившись к машине, стоит Володя.

Внимательно следит за входом — бледный, слегка похудевший.

Замечает меня почти сразу и тут же отталкивается, идет на встречу.

— Вер… Вера, — его голос хриплый. — Нам нужно поговорить.

Вера

Невольно останавливаюсь.

Сердце стучит быстрее, а во рту пересыхает.

Володя надвигается на меня медленно.

Высокий, но похудевший.

Сейчас, в сгущающейся вечерней синеве особенно ярко видно, как он… измотан.

Сжимаю губы в нитку и давлю в себе непрошенную жалость.

Подлецом не надо быть, вот и не будешь худеть и изматываться.

— Привет, — останавливается в нескольких шагах от меня.

— Привет.

Смотрю на него даже с каким-то любопытством, а внутри клокочет.

Привычным движением морщит лоб и вскидывает брови.

Потирает переносицу.

— Отлично выглядишь.

Усмехаюсь.

— Спасибо. А вот ты не очень.

Уголок рта нервически вздрагивает, но он гасит в себе желание ответить на колкость.

— Работы много, — поясняет.

— У тебя там отличные помощники есть, — не удерживаюсь от ядовитой шпильки еще раз. — Вернее, помощницы.

Бледнеет. В глазах вспыхивает — проняло, значит.

Ну, а мне-то что — я все только по делу говорю.

Откашливается.

— Как на работе?

— Ты сюда о моей работе пришел поговорить? — усмехаюсь.

— И о ней тоже, — кивает головой. — Вообще, хотел узнать, как у вас с Максимом дела…

С его стороны произнести имя сына — более чем естественно, но…

Что-то у меня екает в груди.

Вчерашний, несколько странный разговор с Максимом, теперь появление Володи…

— У меня все чудесно, — отвечаю осторожно, — а Максиму ты можешь позвонить и сам. Ему, кстати, очень нужен отец. И пример мужчины, но ты…

Его лицо тут же искажается такой болью и яростью, что слова застревают в груди.

Не заканчиваю фразу.

— Об этом я и хотел поговорить, — коротко выдохнув берет себя в руки Володя.

— О Максиме?

Кивает.

— О Максиме, о тебе, о… нас. Нашей семье…

Сердце привычно сжимается, но внутри все словно покрыто льдом.

— Нет никаких нас. Никакой семьи. Нет и больше не будет…

Он вскидывает на меня глаза. Во взгляде — такая буря… и…

Меня охватывает легкая дрожь, но я не могу отвести глаз.

Володя быстро берет себя в руки. В очередной раз, и я не успеваю вглядеться в гамму чувств, которая только что бушевала в его глазах.

— Максиму позвони сам. Поговори. У мальчика… — прерываю сама себя. — У парня уже… представляешь, наш сын — уже парень?

Произношу это с невольной гордостью, потому что как бы то ни было, но Володя единственный кто может полноценно разделить мою гордость и любовь к сыну.

Кивает.

— У парня не простой период в жизни, — продолжаю. — Недетские проблемы и первая любовь…

— Я говорил с ним, — перебивает меня. — Он сердит и зол на меня.

Усмешкой скрываю удивление.

Неожиданно, что он сумел преодолеть барьер Максима.

— Есть за что, как считаешь?

Опять кивает и отвечает просто:

— Есть.

Второй раз несколько секунд Володя умудряется меня удивить.

За чем же он все-таки пришел?

Я не понимаю его. И это пугает. Будто контроль над жизнью ускользает из рук.

— Вера, мы взрослые люди… — подходит ближе. — Я совершил ошибку. Я это признаю.

Каждое слово увеличивает темп сердцебиения.

Воздуха катастрофически не хватает.

— Признаю это… — повторяет, словно старается закрепить.

Молчу.

Я не ожидала, что его слова повергнут меня в такое оцепенение — почти шок.

— Я… — видно, что слова даются ему непросто. — Я прошу у тебя прощения за это.

Поднимает взгляд на меня, отслеживает реакции.

Для меня же будто мир перестал вращаться — все вокруг замерло.

— Мы давно в браке. Знаем друг друга, любим… Слышишь, Вера? Я люблю тебя. Уверен, что и ты любишь… Да, ты сейчас обижена. Да, я признаю свою неправоту и готов загладить вину. Но это не меняет главного — мы должны быть вместе… Ради нашей семьи, ради сына, ради друг друга.

Так, стоп, вот сейчас извинения были? Серьезно, это называется извинениями?

Вроде извинился, а вроде и кость мне бросил. Будто он долго думал и решил, что я должна его простить.

Володя распрямляет плечи и делает несколько шагов навстречу.

Мое молчание воспринимает как согласие.

— Я понимаю и согласен с тем, что должен загладить вину… Просто скажи как. Чего ты хочешь?

— Чего я хочу, — безэмоционально повторяю я его слова.

Ощущения, словно меня ударили деревяным паленом по голове — звон стоит в ушах, и мысли ворочаются с трудом.

Но сердце во всю разгоняет по телу кровь, насыщенную адреналином.

— Я хочу развода, Володя, — негромко произношу я, скорее для самой себя, чем для него.

— Что, прости? — переспрашивает, а по лицу видно — все прекрасно слышал, иначе так удивлено не вытянулся бы… и не скривился будто лимон съел целиком.

— Развода я хочу, вот чего, — громко повторяю.

Незаметно для самой себя улыбка вспыхивает на губах.

Смешно видеть его ошарашенное лицо.

Неужели думал, что после такого «щедрого» предложения я все прощу и забуду?

Как бы не так!

— Постой-постой…

— Да нечего уже стоять, Володь. В ближайшее время мой адвокат с тобой свяжется прояснить детали.

Прохожу мимо Володи, постукивая каблуками также задорно и дерзко, как на работе сегодня утром.

Прохожу и не оборачиваюсь. Просто оставляю его за спиной.

Владимир

Когда тоска окончательно скручивает внутренности и отравляет душу, я не выдерживаю.

Бросаю все и еду к ней на работу.

Хочу увидеть ее.

Хотя бы просто увидеть… Да нет! Уж самому себе можно постараться и не врать.

Я скучаю. Тянет меня к ней магнитом.

Не знаю как, но я должен найти способ навести к ней мосты…

Наладить общение, как-то выправить все…

Бросаю к чертям все дела.

На работе — просто жесть. Собрание акционер, бесконечные вызовы на ковер, ханжеские взгляды…

Хотя я прекрасно знаю, что каждый второй из совета директоров не просто изменяет женам, а делает это регулярно, в том числе и с сотрудницами.

Не думаю об этом — пусть делают что хотят. Осуждают, увольняют… Пусть все катится к чертовой матери.

Мне плевать.

Плевать на карьеру, общественное мнение и слухи за спиной.

Вера. Вот, что важно. И моя семья.

Вера и Максим.

Приезжаю незадолго до окончания ее рабочего дня. Паркуюсь.

Выхожу из авто.

Холодный воздух немного кружит голову. Когда я последний раз ел? А, не важно.

Прислоняюсь к стене и смотрю на темный прямоугольник двери проходной.

Что я скажу? Не представляю.

Задумываюсь.

В очередной раз. Я об этом только и думаю — днями и ночами напролет, но ничего толкового не придумал.

Может, потому что не представляю сам, как можно оправдать измену?

Как можно простить то, чего сам бы простить не смог?

Сколько раз я задавал себе эти вопросы…

Дверь проходной открывается, и на пороге появляется она.

Выглядит — просто потрясающе.

Сердце, как и двадцать лет назад начинает бешено стучать, разгоняя кровь.

— Вера… Вер! — зов я.

А что дальше?

Соображалка работает хуже, чем у школьника.

— Нам нужно поговорить…

Фух, начало положено. Давай, Володя, дальше.

Только не тупи…

Вера вздрагивает и останавливается.

Застаю ее врасплох, когда она переводит на меня взгляд.

В ее глазах — застывший крик. Боль.

Глаза раненного.

Это длится только мгновение — она ту же берет себя в руки и сжимает губы.

— Привет, — останавливается в нескольких шагах от меня.

— Привет.

В висках стучит.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить: что сказать? как?

Какая-то часть меня вопит в душе: просто скажи, как есть. Проси. Проси прощения. Кайся!

— Отлично выглядишь.

Выдавливаю из себя пошлость.

Выглядит она и правда — чудесно, но не об этом, не об этом я должен говорить!

— Спасибо. А вот ты не очень.

Упади на колени. Обхвати ее ноги и проси. Объясняй, говори, как есть — искренне…

Против голоса совести тут же выступает застарелый враг — эго.

Меня просто выворачивает от этого противоборства.

— Работы много, — брякаю первое, что приходит в голову вместо того, что нужно.

— У тебя там отличные помощники есть. Вернее, помощницы.

Она думает я там постоянно ей изменяю?

Ну, естественно, разве она может считать иначе? Сам бы как думал на ее месте?

От этой мысли ледяная испарина покрывает спину.

— Как на работе? — выдавливаю с трудом.

Усмехается.

— Ты сюда о моей работе пришел поговорить?

— И о ней тоже. Вообще, хотел узнать, как у вас с Максимом дела…

— У меня все чудесно. А Максиму ты можешь позвонить и сам. Ему, кстати, очень нужен отец. И пример мужчины, но ты…

Она ударяет в одно из больных мест.

Сын.

Я помню взгляд с которым он теперь смотрит на меня.

Я знаю о проблемах в школе и…

Я в стороне. На обочине событий.

Один раз повезло — успел вмешаться, благодаря Вере, но так нельзя… Нельзя быть в стороне от своей семьи, когда у них сложности.

Сердце простреливает острая боль. Кривлюсь.

Выдыхаю судорожно. Становится чуть легче.

— Об этом я и хотел поговорить.

— О Максиме?

Киваю.

— О Максиме, о тебе, о… нас. Нашей семье…

— Нет никаких нас. Никакой семьи. Нет и больше не будет…

Каждое слово — удар.

— Максиму позвони сам. Поговори. У мальчика... У парня уже… представляешь, наш сын — уже парень?

Киваю.

— У парня не простой период в жизни, — продолжаю Вера. — Недетские проблемы и первая любовь…

— Я говорил с ним, — перебивает меня. — Он сердит и зол на меня.

Усмехается, стараясь скрыть удивление.

— Есть за что, как считаешь?

— Есть.

Давай же к сути!

Кричу мысленно сам на себя.

Хватит ходить вокруг да около!

— Вера, мы взрослые люди…

Опять не то!

Подлец! Трус! Возьми себя уже в руки!

— Я совершил ошибку. Я это признаю.

— Признаю это…

Молчит. От этого и легче, и… сложнее.

— Я… Я прошу у тебя прощения за это.

Продолжаю, пока есть возможность.

Слова идут с трудом и не те, но это все же лучше, чем ничего.

— Мы давно в браке. Знаем друг друга, любим… Слышишь, Вера? Я люблю тебя. Уверен, что и ты любишь… Да, ты сейчас обижена. Да, я признаю свою неправоту и готов загладить вину. Но это не меняет главного — мы должны быть вместе… Ради нашей семьи, ради сына, ради друг друга.

Хочется треснуть себя по лбу за такую тираду, но дело уже сделано.

Подхожу к ней чуть ближе.

— Я понимаю и согласен с тем, что должен загладить вину… Просто скажи как. Чего ты хочешь?

Господи, да что ты несешь? Хочется выкрикнуть это самому себе, и сказать Вере: забудь, это не то! Я просто… просто боюсь, не могу…

— Чего я хочу, — безэмоционально повторяет.

— Я хочу развода, Володя.

Как удар по голове. В ушах звенит, а картинка трясется перед глазами.

— Что, прости?

— Развода я хочу, вот чего.

Улыбается.

Счастливой такой улыбкой. Искренней.

И это больнее всего.

— Постой-постой… — пытаюсь выиграть время, как в спарринге — отдышаться и биться дальше.

— Да нечего уже стоять, Володь. В ближайшее время мой адвокат с тобой свяжется прояснить детали.

Вбивает каждое слово, как гвоздь.

Она проходит мимо.

Гордо вскинув подбородок и распрямив плечи.

Русые волны волос спадают на плечи и чуть вздрагивают при ходьбе.

Ошеломленно втягиваю ее аромат и смотрю вслед.

Она не оборачивается.

Вера

Стараюсь держать темп — не частить. Не дай Бог он подумает, будто я бегу от него.

Поворачиваю за угол и медленно выдыхаю.

Прохожу по инерции еще шагов десять и чувствую, как начинают дрожать колени.

Накатывает такая слабость, что даже обернуться не могу — посмотреть не идет ли за мной.

Грудь стягивает, будто каменная плита падает.

Дышать тяжело. В ушах шумит.

На глазах вскипают злые слезы.

Впереди остановка — кое-как дохожу до нее.

Слава Богу никого. Плюхаюсь на скамью и прячу лицо в ладонях.

Вроде же все отболело, отмерло…

Почему же так больно?

Господи, почему больно-то так до сих пор?

Изнутри распирает. Кажется сердце расколет сейчас ребра и упадет к ногам.

Шорох.

Тень надо мной.

— Вера!

Володя! Вздрагиваю от его голоса.

Кто угодно сейчас, но не он.

— Вера! Что с тобой?

Подбегает. Садится на корточки передо мной и обхватывает колени.

— Тебе плохо?

Да, мне плохо.

Ужасно.

Собираю последние силы.

Поднимаю лицо и натягиваю усмешку.

В висках пульсирует, а картинку будто прыгает и дергается в глазах.

— Нет, Володя. Мне хорошо. Очень хорошо…

Душа — натянутая струна.

Истончившаяся звонкая…

Чихает вдруг подъехавший автобус.

С шипением раскрываются двери.

Я вскакиваю, скидывая его руки со своих колен и не оглядываясь забегаю в салон.

Бросаюсь на сиденье и не смотрю на его удивленное, расстроенное лицо.

Он одним своим видом причиняет боль.

Будто тянет медленно жилы наживую…

Утыкаюсь лбом в стекло и закрываю глаза. Слушаю биение собственного сердца и отпускаю ситуацию.

Позволяю эмоциональному шторму захлестнуть себя.

Куда меня везет автобус — не представляю. Я даже номера не посмотрела.

Он останавливается, раскрывает людям двери. Пассажиры заполняют его все больше и больше по мере движения от промышленной окраины к центру.

Секунды складываются в минуты, людей становится все больше и меня медленно отпускает.

Есть какой-то завораживающий, успокаивающий гипнотизм в этой поездке в вечернем автобусе.

Выхожу на одной из остановок.

Оглядываюсь — места мне не знакомые. Где-то в центре.

Бреду не спеша и не думаю ни о чем.

Вечерняя синева сгущается. Холодает — в воздухе начинает пахнуть морозной свежестью.

Зябко поеживаюсь.

Теплые огни небольшого кафе манят меня своим уютным светом.

Захожу.

Внутри совсем пусто.

Привычно проглядываю меню и думаю заказать обычный маленький кофе — подешевле, а потом…

Потом я просто улыбаюсь — сама себе, и прошу принести большую чашку орехово-карамельного рафа.

Устраиваюсь удобно перед большим панорамным окном. Сжимаю ладонями горячую чашку и наслаждаюсь покоем.

— Добрый вечер, — раздается вдруг низкий бархатистый голос.

Я не вздрагиваю — внутри меня вместе с теплом разливается какое-то умиротворение.

Просто оборачиваюсь и медленно вскидываю бровь.

Возле моего столика стоит высокий мужчина.

На вид его ему около пятидесяти лет. Одет с классической строгостью, стильно и аккуратно.

Черные волосы густо серебрятся сединой, которая полностью захватила виски. Это придает незнакомцу аристократичный вид благородного человека.

— Прошу прощения за вторжение, — улыбается он. — Вы, наверное, кого-то ждете?

Поджимаю губы и качаю отрицательно головой.

— Разрешите угостить вас?

Я словно застываю в моменте.

Предательство Володи, Розы и Карины, мерзость на работе — моя самооценка где-то на дне.

Но сегодня, именно сейчас, я чувствую себя оттолкнувшейся ото дна.

Действительно оттолкнувшейся.

И внимание этого привлекательного мужчины — первое тому подтверждение.

Я благодарна ему за мгновение, когда я могу себя вновь почувствовать привлекательной, интересной женщиной.

Не смотря на все тяготы и мои сорок три…

Улыбаюсь ему:

— Поверьте, не стоит.

Он принимает отказ, как и подобает мужчине.

Слегка кланяется и разворачивается.

— Но спасибо вам, — добавляю негромко, но он слышит.

Оборачивается. Наши взгляды встречаются и мне кажется, а может быть просто хочется верить, что в эту минуту он понимает меня.

Еще раз улыбается и отходит.

Я тоже отставляю чашку с недопитым кофе и выхожу на улицу в объятия вечера цвета индиго.

Гуляю по незнакомым местам, ни о чем не думаю и никуда не тороплюсь. Теперь в моей душе приятное теплое спокойствие.

Останавливаюсь неожиданно перед торговым центром.

Панорамные окна верхних этажей светятся бело-голубым светом и в них я вижу людей: девушек и мужчин, которые бегают на беговых дорожках, крутят педали велотренажеров и занимаются на тренажерах.

Мускулистые, подтянутые, поблескивающие потом.

И я вдруг понимаю, что хочу быть с ними.

Настало время стать лучшей версией себя. Для этого никогда не поздно.

Вера

И я записываюсь в спорт зал.

Сначала долго думаю. Выбираю: поближе, попроще и подешевле, рассматриваю разные варианты, сравниваю, анализирую, а потом… потом посылаю все рациональные мысли куда подальше.

С какой стати я должна выбирать попроще и подешевле?

Мне за сорок, и я всю жизнь в первую очередь экономила на себе.

Ущемляла себя, жертвовала собой… и это проявлялось не только в материальном плане, но и вообще — по жизни. Чьи угодно интересы я выбирала и ставила превыше своих: сына, мужа, свекрови, подруги.

Может хватит?

Пора бы уже расправить крылья и полюбить себя. Хотя бы в такой мелочи, как выбор спортзала.

Я откидываю все в сторону и выбираю тот, который нравится.

Не дешевле, не дороже, а нравится.

И ощущаю от этого непривычный прилив удовлетворения.

Мне изменил муж, я в процессе развода, у сана все непросто в его пафосной гимназии, а я без работы…

Но той ночью я ложусь спать с улыбкой. И долго ворочаюсь — не думаю ни о чем, но просто не могу уснуть.

Чувствую себя девчонкой что ли молоденькой — будто скинула лет десять с плеч.

Следующим утром, проводив Максима в школу, я подбираю форму для занятий спортом и оказывается, что у меня даже нет подходящей одежды.

Я и спортом-то, кажется, миллион лет не занималась…

Бросаю в сумку шорты, наиболее подходящий по фасону лонгслив, потрепанные кроссовки и сажусь за составление резюме.

Чувство предвкушения бьется в груди все сильнее и сильнее.

За окном — солнечное морозное утро.

— Вера, у тебя вообще-то отпуск! — напоминаю себе и включаю музыку.

Начинаю с приготовления обеда, а заканчиваю расхламлением шкафов. Господи, сколько же всего ненужного скопилось за годы!

А потом в свой самый первый раз иду на тренировку в фитнес-центр.

Глаза разбегаются от обилия тренажеров. В воздухе царит терпкий запах пота, смешанный с разнообразными дезодорантами.

Позвякивает железо, и раздаются натужные вздохи.

Ужасно стесняясь я быстренько вскарабкиваюсь на беговую дорожку и тыкаю наугад кнопки на панели: «старт» должен как-то запустить ее, а там будь что будет.

Дорожка начинает медленное движение, и я иду по ней.

Ноги дрожат, на лбу выступает пот, а губы расплываются в улыбе.

«Ну и не так уж страшно!»

Мне кажется, все только и делают, что смотрят на меня да посмеиваются над неумехой.

Выдыхаю и оглядываюсь — никому до меня нет и дела.

Двое накачанных парней прохаживаются, отдыхая между подходами.

Подруги примерно моего возраста вместе занимаются на велотренажерах.

Молодая еще совсем девушка приседает со штангой на плечах — невольно засматриваюсь на нее.

Невысокая, в обтягивающих оливковых леггинсах и топе. Одежда на ней — как перчатка обтягивает высокую красивую грудь, приятно округлые подтянутые ягодицы и накачанные бедра.

Да и сама девушка красивая.

Невольно, сама того не осознавая сравниваю ее с Кариной.

Миловидное лицо — без капли макияжа. Кожа читая, блестящие волосы убраны в простой хвост.

Оглядываю свою мешковатую одежду: бесформенный лонгслив и старые шорты.

Стыд накатывает горячей волной, но я стискиваю зубы — я возьму от этого места максимум.

Во всех отношения.

И я пришла сюда учиться: учить быть красивой, сильной и уверенной.

Еще раз разглядываю девушку подмечая детали одежды — надо заказать себе такую же на маректплейсе. И дело не только в красоте, но и в удобстве при занятиях.

Я прибавляю скорость на дорожке и начинаю бежать.

Почти с разу появляется отдышка, а потом и в боку покалывает.

Пот крупными каплями скользит в глаза, но я упрямо продолжаю бежать.

Вперед. Только вперед.

То и дело бросаю взгляды на эту девушку, которая становится для меня образцом.

Она замечает мой взгляд, и когда я, выдохнувшись, соскальзываю с дорожки и пытаюсь отдышаться, она подходит ко мне.

— Добрый день. Я вас раньше здесь не видела.

Киваю тяжело дыша.

— Меня зовут Наталья, и я — фитнес-тренер в нашем клубе. Если у вас возникнут какие-то вопросы по тренажерам — не стесняйтесь.

Во рту у меня пересыхает, а губы, кажется, растрескаются. В глазах бьет темными пульсациями.

Вот тебе и оздоровление!

Ну ничего — первый раз он такой. Главное не останавливаться.

Хрипловато благодарю Наталью, и она отходит.

Какие мне тренажеры? Мне бы хоть бегать по чуть-чуть… и тут же мысль, словно внутренний голос: так подумала бы старая Вера — зажатая и стесняющаяся. Ты для чего сюда пришла? За результатом, вот и действуй!

И, прежде чем я успеваю сообразить, ноги сами двигают меня вперед — я догоняю Наталью.

— Наталья, вы можете мне помочь?

Объясняю, что хочу быстрее прийти в форму, правильно и, главное, с умом заниматься в зале.

Наталья внимательно меня слушает. Задает несколько уточняющих вопросов про возраст, вес, заболевания и уже через десять минут мы болтаем с ней легко и непринужденно.

А следующие сорок минут я старательно пыхчу на разнообразных железяках под руководством персонального тренера.

После тренировки изможденная я выползаю на улицу.

Разгоряченное лицо окутывает вкусный морозный воздух.

Запахи кажутся острее и приятнее, а в теле разливается приятная усталость.

Заботы и тревоги никуда не исчезли, но с каждым вздохом уверенность только растет — я справлюсь!

Вера

Утро начинается не с тревожного просмотра вакансий, а с чашки ароматного кофе у окна.

Я смотрю на иней, узорами расписавший стекла, и чувствую странное, непривычное спокойствие.

Работа подождет.

Сейчас время — только для меня.

Сейчас я наслаждаюсь жизнью.

Я открываю маркетплейс и с упоением выбираю себе новую форму для тренировок.

Не просто удобную, а красивую — темно-синие леггинсы с деликатным перламутровым отливом, поддерживающий топ цвета спелой вишни, стильную ветровку.

Заодно обновляю и повседневный гардероб, добавляя в корзину пару свитеров мягкого песочного оттенка и элегантные брюки.

Но этого недостаточно. Свитера? Это для повседневности, а я в своей жизни теперь оставляю место для чудес и праздника. Пусть и создавать их мне придется самой…

Решаю побаловать себя платьишком, но посмотрю его вживую — не буду заказывать через телефон.

Я балую себя без зазрения совести. Впервые, наверное, за всю жизнь.

Надеваю новые кроссовки и выхожу на утреннюю пробежку.

Морозный воздух обжигает легкие, но это приятно.

Он кажется искрящимся, пьянящим.

Я бегу не потому, что надо, а потому что хочу.

Чувствую, как мышцы ног становятся упругими, как ровный ритм сердца успокаивает ум.

Я — центр своей вселенной.

А после — на тренировку в фитнес-зал.

Тренировка с Натальей проходит на ура.

Она хвалит мои успехи, и мы легко болтаем о всяких пустяках.

И я осознаю, как давно я ни с кем не общалась так просто — без напряжения, без необходимости казаться кем-то или держать лицо, ожидая удара...

На следующий день, свободный от зала, я просто иду в парк.

Длинная неторопливая прогулка по замершим аллеям. Зима еще не наступила, но все уже сковано морозцем.

Тишина, покой и… одиночество, которое больше не давит, а наполняет.

Я слушаю хруст листвы под ногами и стук сердца — мой собственный ритм.

Потом выбор платья в магазине… и плевать, что такого дорого я себе уже тысячу лет не покупала.

Я — достойна.

А вечером я делаю легкий макияж и иду выгулять его в театр.

Одна.

Я ловлю на себе взгляды — заинтересованные, мужские.

И внутри не вспыхивает паника, не возникает желания отвернуться.

Напротив, я чувствую, как по мне разливается теплое удовлетворение.

Самооценка, потоптанная, как трава, наконец-то расправляется и тянется к солнцу.

Дни пролетают один за другим: легкие, звенящие новыми ощущениями и тихой радостью.

Но ненадолго. Возвращаюсь с вечерней пробежки, вся в приятной истоме, и слышу в комнате Максима оживленный спор.

— Но это же глупо, Юль! Бросить школу после девятого? — голос Максима звенит от раздражения.

— Тебе легко говорить! Ты не ходишь каждый день в место, где на тебя смотрят как на прокаженную! — голос Юли дрожит от обиды. — А эти курсы… Я хочу заниматься тем, что люблю. Дизайн, фотография… Я сразу смогу зарабатывать!

— А потом что? Без образования ты никто! Нужно доучиться и поступить в институт! А так ты просто потратишь время в пустую на глупые мечты…

— Не нужно мне твоего института! — взрывается она. — Я сама знаю, что мне делать! Я хочу развиваться по-своему!

Я замираю в дверном проеме.

Максим стоит к ней спиной, его плечи напряжены.

Юля, увидев меня, широко открывает глаза, хватает свою куртку и, пробормотав «до свидания», выскальзывает из квартиры.

Максим разворачивается — бледный, дрожащий и… так похожий на своего отца в последнюю нашу встречу.

— Сынок, — начинаю я, слегка смущенная деликатностью сцены.

Ни слова ни говоря, он тоже проходит мимо и с грохотом захлопывает дверь в свою комнату.

Я вздыхаю.

Сын все больше копирует манеру отца — давление, напор, уверенность в своей непогрешимости.

Подхожу к запертой двери, поднимаю ладонь, чтобы постучать, но… останавливаю себя — пусть немного выдохнет.

Успокоится, а после — мы поговорим.

Мне нужно быть максимально тактичной, ведь подростки…

Эх, верно говорили: большие детки — большие проблемы, а когда-то я не верила и считала бессонные ночи и хроническую усталость самым большим испытанием.

Иду разбирать сумку, как вдруг звонок в дверь.

Может Юля вернулась?

Но за порогом курьер с огромным букетом.

Пионы.

Пушистые, розовые, пахнущие летом.

Мои любимые.

Принимаю их, ищу открытку.

Ничего.

Тут сомнений немного — ну, конечно, это Володя. Он знает какие цветы я люблю. Старая уловка — цветы вместо разговора.

Достаю телефон.

«Спасибо за цветы. Но свою энергию лучше потрать на сына. Ему сейчас нелегко».

Почти сразу же вижу, что сообщение прочитано, но ответа нет.

Зато через полчаса в дверь снова звонят.

Открываю — на пороге Володя.

Бледный, с глазами, в которых сверкает гром и молния.

— От кого цветы? — выпаливает он, переступая порог без приглашения.

Неужели цветы не от него, и я ошиблась? Блин, как неловко…

Пора приучать себя смотреть в глазок и спрашивать «кто».

— Это не твое дело, Володя.

— Не мое дело? — его голос набирает громкость, в нем клокочет ярость и боль. — В моем доме, моей жене приносят цветы, а ты говоришь не мое дело?

— Этот дом скоро перестанет быть твоим, — отвечаю я спокойно.

Его истерика не цепляет меня.

Я — скала, а его эмоции — волны, разбивающиеся о нее.

— И я уже не твоя жена. Имею право принимать цветы от кого захочу.

Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах ярость сменяется отчаянием.

Он понимает, что напор, давление — все его старые инструменты больше не работают.

— Вера, — его голос внезапно становится тихим, срывающимся.

Он делает шаг ко мне.

В его лице проносится гамма чувств: ревность, ярость, боль…

— Ладно. Хорошо. Ты хочешь развод? Я дам тебе развод — безо всяких уловок. Отдам все, что скажешь. Квартиру, деньги… Все. Только… — он замолкает, глотает воздух. — Только выслушай меня. Пожалуйста.

Вера

Сила моего преображения так велика, что меня почти не волнуют его слова.

Сознание словно окутано оберегающим покровом: ни его согласие, ни его просьба, больше похожая на мольбу не может пробиться до меня и больно уколоть.

Пожимаю плечами.

Устало усмехаюсь:

— Не поздновато для разговоров-то?

Володя машинально скидывает руку и позвякивает часами на запястье.

Потирает лоб:

— Да-да… я не займу много времени.

Усмехаюсь еще раз — про себя.

Ничего-то ты не понял, Володя.

Ну, ладно, это будет даже интересно.

— Я слушаю тебя.

Не приглашаю его пройти, не предлагаю сесть. Просто замираю напротив в ожидании.

Только ладони немного потеют.

— Я ухожу с работы, — негромко говорит он.

Пожимаю плечами.

— Так, это твое решение взрослого человека, а я тут при чем?

Я прекрасно знаю, как важна для него эта работа и должность. Как долго он ее добивался — лез с самого низа…

Кому этого не знать, как не мне? Если каждый шаг его пути я была рядом. Поддерживала и подбадривала, верила в него.

— Меня не увольняют, — продолжает он, не глядя и думая о чем-то своем, — я сам решил… пока дело не дошло.

Прислоняюсь спиной к стене. Ощущаю прохладу, и мелкая дрожь вонами бежит по телу.

— Ты об этом пришел рассказать? Не волнуйся, с алиментами я подожду — смогу прокормить ребенка и сама…

— Ну зачем ты так, Вера? — вскидывает голову.

В глазах плещется боль и растерянность.

— Кто виноват в том, что ты оставляешь любимую работу? Не я уж точно…

— Просто… просто я хочу измениться, — говорит он, твердо глядя в глаза.

Я почти верю, но что-то все равно останавливает.

Не понимаю пока что именно…

— Вера, — Володя подходит ближе, но я даже не пытаюсь уйти в сторону, — я все осознал, правда. Я переосмыслил. Я знаю, что нужно делать и сделаю все… Я хочу вернуться в семью. Я хочу вернуть тебя, Максима… Я хочу, чтобы все было как прежде.

Он с надеждой вглядывается мне в глаза.

И тут меня осеняет — я понимаю, что не так.

Володя выглядит как ученик, который отвечает на экзамене и пытается нащупать, глядя на преподавателя, в правильном ли направлении он говорит.

Осознание настолько мощное, что кровь отливает от лица.

Неужели я надеялась, что он сильно изменился? Действительно верила в это?

Володя воспринимает мою внезапную бледность за хороший знак.

Кивает на букет цветов.

— Я понимаю тебя, Вер, но прошу… Пусть развод, пусть. Но не торопись, пожалуйста с… этим. Дай нам шанс и не разрушай семью окончательно.

— То есть ты ее разрушил как, слегка? — язвительно вскидываю бровь.

Он играет желваками.

— Я виноват, — кивает он через долю мгновения, — но ты можешь не повторять моих ошибок…

Мне даже спорить не хочется с ним.

— У тебя все? — просто спрашиваю я.

Не устаю после активного дня, как от этих нескольких минут разговора.

В его глазах боль и отчаяние вспыхивают с новой силой.

Отстраняюсь от стены.

Его взгляд пробирает меня до самых глубин, и я решаю все-таки немного сжалиться:

— Понимаешь, Володь, ничего нового и действительно важного я не услышала… Да, ты много говорил, но этого недостаточно.

Он бледнеет. На виске ярко-синяя венка быстро пульсирует.

— Я вижу маску, — смотрю ему прямо в глаза. — Маску, которую ты сам не можешь, или не хочешь, или… боишься снять. А у меня…

Его кадык нервно дергается.

— А у меня просто нет сил ее срывать с тебя. Ни сил, — развожу руками, — ни желания.

Делаю шаг вперед:

— Ты много говоришь «я». Я хочу, я изменился… но изменений в твоем внутреннем «я» не видно.

Подхожу к нему вплотную, протягиваю руку и открываю дверь.

— Если тебе нужно мое прощение…

Мы стоим близко-близко.

Его взгляд скользит по моему лицу, губам…

— То я не могу тебе его дать, прости. Не потому что не хочу — именно не могу. Только… только безразличие. Это все.

Распахиваю перед ним дверь.

Володя выходит, пошатываясь, как пьяный.

Запираю за ним дверь и замираю, прислушиваясь.

Шагов не слышно.

Заглядываю в глазок — он стоит спиной ко мне, плечи поникшие, голова опущена.

Дышу тихонько, словно боюсь, что он меня услышит. Наблюдаю.

Володя медленно отходит от двери, останавливается.

Поднимает руку, медленно сжимает ее в кулак и с силой опускает вниз, разрубая воздух.

Потом вскидывает голову и не оборачиваясь уходит.

— Мама…

Вздрагиваю от неожиданности.

— Ты не собираешься прощать папу?

Оборачиваюсь.

Максим стоит в дверях комнаты.

— О чем ты? — хрипло спрашиваю вместо ответа, стараясь выиграть время.

— Я слышал ваш разговор. Папа пришел просить прощения…

— Ты слышал наш разговор? — вскидываю бровь.

Он серьезно кивает.

— Да, я подслушивал.

Так легко признается, что у меня аж дыхание перехватывает, а потом… потом я просто смеюсь.

— Но это наше с папой дело, а подслушивать нехорошо.

— Это слишком серьезно, чтобы я оставался в стороне, — серьезно отвечает Максим. — Так что, ты не простишь папу никогда?

Вера

Сын стремительно взрослеет.

И сам становится источником взрослых сложностей, и ставит очень взрослые вопросы.

Как я должна ответить на этот вопрос? Не представляю.

— Некоторые вещи простить почти невозможно, — отвечаю искренне.

Как объяснить сыну, что я сама — другая теперь?

Измена его отца надломила меня старую, но не сломала.

Это я знаю с уверенностью — потому что чувствую. Ежедневно. Ежеминутно.

И даже сейчас: сначала с Володей, теперь с Максимом — с самыми важными мужчинами моей жизни я не чувствую себя жертвой.

Не чувствую обороняющейся.

— Но он же просит прощения.

— А ты простил?

Хмурится. Сводит брови, как Володя и точно также играет желваками.

— Он ошибся, — разрубает воздух рукой, — так?

Киваю.

Удивительно, но сейчас мне даже интересно наблюдать за ним — как он пытается спрятаться за логикой и рациональностью.

— Он осознал, — поднимает на меня недоверчиво взгляд и чуть медлит, — так?

Усмехаюсь.

— Ты у меня спрашиваешь?

Хмурится и сжимает губы.

Кивает.

— Осознал. Иначе не пришел бы, правильно?

— Допустим.

— Раскаивается в своем поступке, так?

— Наверное.

— Ну как это «наверное», мам! — взрывается Максим. — Я же слышал его! Ну, конечно, раскаивается! Почему ты не можешь в это поверить?

Вера.

Если бы дело было только в вере… Женщины любят обманываться, жаждут этого, даже, порой, не отдавая себе отчет в этом.

И я — не исключение.

Но дело не только в том, верю ли я в раскаяние Володи.

— Считаешь, что ему достаточно попросить прощения и он должен получить его?

Но я не хочу повторения того, что произошло.

И его не будет — потому что я — другая. Обновленная.

Пусть я только начала свой путь, но не сломалась и продолжу расти.

Максим смотрит на меня исподлобья.

А я не могу не поймать себя на эгоистичной мысли, что рада.

Рада тому, что он уже такой взрослый. Был бы малюткой — я бы точно себя винила, что лишаю ребенка отца и детства.

А сейчас… Да, рухнувшая семья — это ужасно, но Максим достаточно взрослый, чтобы справляться с этим горем уже как самостоятельная личность.

— Ну это же папа, мам, — выдавливает он тихое, и на его глазах поблескивают слезы.

Самое сильное оружие против матери — слезы ее ребенка.

Я стремительно подхожу к нему и обнимаю — он высокий парень уже.

Ему приходится согнуться, чтобы упереться лицом в мое плечо.

Глажу по спине, волосам и не собираюсь продолжать этот разговор.

Не собираюсь говорить ему, что я рядом со мной — обновленной, старому Володе не может быть места. Я не хочу совершать прежних ошибок.

А пока… пока я боюсь, что он обречен повторять все снова и снова.

Пусть не сразу — через какое-то время, но…

— Все будет хорошо, сынок, — шепчу, поглаживая. — Все будет хорошо.

Максим прячет заплаканные глаза и уходит в комнату.

Я наливаю чай и сажусь в гостиной перед окном.

Смотрю на темное, в облаках небо и огни города и чувствую, как в душе, где-то в области сердца разливается прохладная спокойная уверенность.

Я все делаю правильно.

Засыпаю с улыбкой и сплю крепко.

А на утро выходит солнце. За ночь подморозило, и иней на тонких ветвях деревьев искрится под солнечными лучами.

Улыбаюсь новому дню и спешу одеваться.

В планах: пробежка, собеседование, а потом поход в зал.

Ледок под подошвами кроссовок похрустывает, а морозный воздух наполняет тело предвкушением чего-то волшебного — как в детстве.

После — горячий душ.

Каждое движение, каждый вздох приносят тихую спокойную радость.

Даже собеседование, которое, кстати, проходит легко и ненавязчиво, кажется правильным шагом в будущее.

Когда я выхожу из фитнес-клуба, усталая и разгоряченная после жесткой тренировки с Натальей, я понимаю, что каждое мгновение моей новой жизни приносит удовольствие

И не собираюсь чувствовать за это вину.

Возвращаюсь домой в своих мыслях и вздрагиваю от голоса:

— Вам понравились цветы?

Антон Николаевич возникает из морозной синевы осеннего вечера.

В коротком темном пальто. Темно-синих брюках и начищенных до блеска туфлях.

Он опять дожидается меня возле подъезда, и… это уже больше похоже на навязчивость, чем на ухаживание.

Непроизвольно сжимаюсь.

Замедляю шаг.

— Да, цветы хорошие. Красивые. Спасибо, но не стоило.

Он шагает мне на перерез.

— А мне кажется стоило, — усмехается.

Глаза опасно сверкают.

Парфюм его сегодня кажется особенно колким, агрессивным.

— Уверяю, что нет, — вежливо улыбаюсь и стараюсь пройти дальше.

— Почему вы так грубы со мной, Вера? Я к вам со всей душой, — в голосе Антона Николаевича едва заметная дрожь.

Он протягивает руку в кожаной перчатке и хватает меня за предплечье.

— Всего лишь ужин. Вот и все, о чем я прошу, — приближается, давит.

Кровь отступает у меня от лица.

Во рту пересыхает.

Его напор, его изменившееся поведение пугают меня.

— Мам, — раздается голос Максима, — привет.

Антон Николаевич еще мгновение смотрит мне в глаза, а потом отпускает руку.

Разворачивается, бросает взгляд на Максима и, не здороваясь идет к машине.

— Мам, все в порядке? Ты домой?

— Да, — улыбка выглядит даже не натянутой, а голос совсем не дрожит. — Идем…

Владимир

Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.

Неужели все?

Неужели я не смогу достучаться до нее?

Делаю несколько шагов. Останавливаюсь — сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.

Душу выворачивает.

Что же я не так сказал?

Растерянность.

Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.

Просто какое-то отупение.

Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи — понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.

Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.

Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.

Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить — выпустить ярость.

Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.

Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.

Из динамиков льется какая-то музыка — не слышу и не вижу ничего.

Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.

Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.

Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.

Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?

Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.

— Володя? — зовет мама и выходит в прихожую.

В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.

— Что случилось, сынок?

— Ничего, мам, все нормально.

Всплескивает руками.

— Да на тебе лица нет.

Больше всего не люблю эти мамины глаза — в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает — она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.

Годы прошли, а привычка осталась.

— Да ничего, мам. Правда, — прячу глаза.

— Домой ездил?

Ничего-то от нее не скроешь.

Вздыхаю и киваю.

— И что она?

Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто — стараюсь выиграть время.

— Не молчи, сынок.

— Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…

Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека — маму. Она точно не виновата в моих неудачах.

— Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?

Молчу.

Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.

— Совсем она о семье не думает, — продолжает мама и шлепает на кухню.

Включает свет, ставит тарелку на стол.

Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.

Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.

— Ну как так можно? Не понимаю, — достает половник и наливает суп. — Семья ведь все-таки…

— Мам, — устало перерываю ее, — давай не будем.

— А что не будем? Что не будем? Разве я не права.

Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.

— А я тебе скажу прямо, сынок…

Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…

— Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела — гордыня это как есть. Разве я не права?

Не хочу даже отвечать…

— Нет, мам, — неожиданно сам для себя произношу, — не права.

Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.

— Это… это... — не могу выразить словами то, что чувствую. — Это, мам, не гордыня и не обида.

— Да как ты можешь так говорить сынок! — капли супа разлетаются по кухне незамеченными. — Ты оступился, ты мужчина. А она — женщина. Это женская мудрость и умение — семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка — соображение должно быть…

— Прекрати, мам, — поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. — Не говори о ней так. Нет на ней никакой вины, слышишь?

Боль концентрируется где-то в верхней части головы, привнося необычайную, жесткую ясность в мысли.

— В чем же ее вина, если это я сломался?

Мама непроизвольно прижимает половник к груди и испуганно смотрит.

Не понимает.

Как и я не понимал еще час назад.

— Она ребенка нашего потеряла, — подаюсь вперед.

И говорю это не маме.

Говорю это себе.

— Понимаешь? Потеряла нашего ребенка, а что сделал я?

— Такое бывает, сынок. На все воля Божья. Ты-то в чем виноват?

— В предательстве, мам. Я предал ее. В самый тяжелый момент нашей жизни я ее предал. Ушел уже тогда, когда вроде и был рядом.

— Да что ты такое говоришь, Володя? Она же тебя сама выгнала! Она! Не ты…

— Нет, мама, — поднимаюсь и подхожу к маме вплотную. — Но и это не самое страшное.

Улыбаюсь горько, а в горле ком. Я, здоровый взрослый мужик, стою со слезами на глазах.

— А что? — шепчет мама.

— Я хуже Иуды, — отвечаю. — В своей слабости я ее обвинил. Добил после предательства, понимаешь?

Мама замирает.

По глазам вижу, что старается понять, но… материнская любовь сильнее.

Она простила бы мне что угодно. И это правильно.

А вот Вера не простит. И это тоже правильно.

— Мам, я тебя очень люблю. Но не говори о Вере никогда плохо. Ее я тоже очень и очень люблю.

Разворачиваюсь и у порога бросаю через плечо:

— Я не буду есть, мам.

Владимир

Утро разрывает настойчивое жужжание мобильного на толе возле кровати.

С трудом разлепляю глаза.

Состояние такое, будто вчера водки выпил или дубиной по голове получил.

Может лучше бы и получил — шишка поболит-поболит и пройдет, а вот с Верой мы…

Телефон зудит и зудит.

Противно, мерзко, заставляя меня возвращаться в реальный мир.

И кому я мог понадобиться с утра?

Рабочие дела все поставлены на паузу, а вопрос моего ухода — чисто технический.

Плевать. Буду спать дальше.

Усталость заполняет меня словно свинцом.

Не хочу вставать. Не буду ни с кем разговаривать…

Но телефон, зараза, не унимается.

Протягиваю руку и нащупываю мерзкий аппарат.

Номер не знакомый.

Мошенники, наверное… Что-то заставляет меня смахнуть по экрану.

— Здравствуйте… — голос не знакомый.

— …меня зовут Анатолий Ефремович Кужелин. Я представляю интересы Веры Александровны Абрамовой в бракоразводном процессе…

Ледяной пот прошибает меня.

Это все по-настоящему.

Господи, по-настоящему.

Стискиваю зубы, чтобы не закричать.

В глазах темнеет.

— Слушаю вас, — хриплю в трубку и откашливаюсь.

— Я бы хотел предложить вам встречу и обсудить аспекты этого процесса. Мирно, цивилизованно…

— Что вы хотите? — переспрашиваю.

В голове ужасная каша. Боль простреливает.

Ясно бьется только одна мысль: я теряю Верю. Я теряю Веру.

Это правда. Это чертова правда.

Хочется завыть, зарычать и… придушить этого адвокатишку — гиену, которая кормится на людском горе.

— Встретиться, — спокойно повторяет адвокат. — И обсудить детали.

— Не хочу ничего, — провожу ладонью по лицу. — Не нужны мне никакие детали.

— Но, постойте, проще же обо всем договориться, чем доводить дело до суда и прочих разбирательств.

— Не будет суда. Ничего не надо — оформите все в интересах Веры. Я все подпишу. Оставляю ей все…

В трубке повисает молчание.

Оно тянет и рвет мне душу, как и разговоры о деньгах.

Да плевать я хотел на все деньги мира!

— Вы уверены? — вежливо осведомляется адвокат.

— Абсолютно. Делайте, — кладу трубку и бросаю телефон на кровать.

Он соскальзывает по одеялу и падает на пол — плевать.

Почему-то именно этот разговор о разводе с адвокатом ставит для меня точку.

Глупость какая-то, но это так.

Апатия достигает апогея.

Если она ставит точку, то… я сделаю ее началом нового отсчета.

Поднимаюсь на постели. Кожу покрывает еще не высохший липкий пот.

Она хочет развода? Пусть так. Я дам ей его.

Но это не значит, что все закончено — это только штамп в паспорте.

Я все еще могу быть рядом. Все еще могу и стану добиваться ее прощения.

Какой-то внутренний реактор разгорается, смывая свинцовую усталость.

Вскакиваю с кровати и бегу в душ — мне срочно, безумно срочно нужно смыть с себя все… это.

Включаю воду и залезаю еще под холодные струи. С наслаждением фыркаю и отплевываюсь. Втягиваю ноздрями влажный, пахнущий чистотой воздух.

Осознание кружит голову.

Я не смогу все исправить.

Это невозможно.

Мысль эта — кристально ясна в сознании.

И как я раньше этого не понимал?

То, что произошло — уже не исправишь. Раны нанесены, но я… я могу постараться загладить причиненное зло. Помочь исцелить раны.

Не знаю хватит ли жизни, энергии, возможностей на то, чтобы это сделать, но я не остановлюсь.

Кто бы видел меня со стороны, подумал бы, что я сошел с ума: стою под ледяной водой, дрожу и смеюсь.

Что-то внутри сломалось окончательно.

Говорят в таких случаях — шоры с глаз упали.

Выхожу из душа, растираясь жестким полотенцем.

Поднимаю мобилу с пола — три пропущенных.

Хмурюсь, вроде же ясно сказал адвокату, чтобы он готовил документы?

Перезваниваю.

— Владимир Германович Абрамов? — вместо приятного баритона женский голос.

— Да, это я.

— Какая удача, что вы нам перезвонили, — радуется девушка, а я ничего не понимаю. — Я HR партнер холдинга «Мост», и мы узнали, что вы, в данный момент, находитесь в поиске работы.

Хмурюсь еще сильнее — вообще-то я не нахожусь ни в каком поиске. Себя если только.

— Откуда у вас такая информация? Я до сих пор…

— Да-да, Владимир Германович, мы в курсе про незаконченные отношения с предыдущим работодателем, но вас нам крайне рекомендовали и вот — я спешу с предложением, — девушка кокетливо смеется, — чтобы вас не успели перехватить.

— С каким предложением? Честно говоря, ничего не понимаю.

— Мы предлагаем вам должность управляющего директора на нашем предприятии с релокацией в Москву. Детали вышлю вам оффером при вашей заинтересованности.

Неожиданно. И, не буду врать, приятно.

Чувствовать себя востребованным, за которым бегают в то время, как я еще не успел уволиться…

Да, это определенно тешит самолюбие.

— Только, Владимир Германович, решение вам нужно принять очень быстро…

Владимир

— Пришлите, пожалуйста, официальный оффер, — говорю я, и голос звучит чужим, деревянным. — Но я принципиально согласен.

— Конечно! Отправляю в течение часа! Мы так рады, что вы с нами! — щебечет hr-партнер.

Вешаю трубку.

Принципиально согласен.

Вот что я сказал. Но что это значит? Это значит, что я — трус. Я не могу отказаться от этой соломинки, брошенной мне вселенной в момент полного краха. И я не могу заставить себя ухватиться за нее.

После разговора в голове стоит гулкое, навязчивое эхо.

Одна мысль, четкая и беспощадная, как приговор: если соглашусь и уеду — потеряю ее навсегда.

Не «может быть», не «вероятно».

Навсегда.

Москва сотрет меня из ее жизни, как ненужную опечатку.

Там я стану абстракцией — «бывший муж, который хорошо устроился».

А здесь… Здесь я хоть боль, хоть проблема, хоть призрак — но я есть. Я часть ее ландшафта.

Нужно действовать. Сейчас. Пока еще есть время и не все возможности исчерпаны.

Час спустя я сижу в кабинете Анатолия Ефремовича Кужелина.

Передо мной стопка документов и его спокойный, профессиональный взгляд.

— Вы подтверждаете свое добровольное согласие на передачу всей доли в квартире по адресу… Вере Александровне Абрамовой?

— Да.

— Вы согласны с условиями…

— Согласен со всеми условиями. Где поставить подпись?

Я роняю автографы, не вчитываясь.

Мне плевать на проценты, на оговорки.

Пусть заберет все.

Это не жест отчаяния — это попытка заполнить долг.

Не ей, а себе. Чтобы смотреть в зеркало и не отводить глаз.

Потом — банк. Перевожу все накопления.

Цифра на экране кажется абстрактной. Это не деньги. Это годы жизни, стресса, амбиций.

Я нажимаю «подтвердить».

На ее счет падает вся моя финансовая история.

Теперь у нее — свобода. У меня — пустой счет и странное, щемящее чувство легкости, как после сложной операции.

Возвращаюсь в пустую квартиру. Мамы нет дома, и это к лучшему.

Тишина давит. На почту уже пришел оффер.

Я открываю его. Зарплата, бонусы, опцион, служебное жилье в Москве… Шикарно. Идеально. Спасение. На экране компьютера — билет в новую жизнь.

В телефоне вибрирует сообщение.

От нее.

Сердце падает в пятки, потом взлетает в горло.

«Спасибо за деньги. Они пойдут на Максима. На его учебу».

Коротко. Сухо. Деловито.

Ни единого намека на эмоцию.

Не «зачем?», не «это слишком».

Просто — констатация. Принятие дара как должного. Меня будто окатывают ледяной водой. Я думал… Что я думал? Что она расплачется? Позвонит? Это такая жалкая иллюзия, что меня воротит от самого себя.

Иду в магазин. Покупаю бутылку дорогого виски. Ставлю ее на стол напротив распечатанного офера. Два пути. Бутылка — это путь в никуда, в забвение, в петлю жалости к себе. Офер — путь в блестящее, одинокое будущее.

Сижу и смотрю на них.

Напряжение внутри нарастает, клубится, ищет выхода.

Рука тянется к бутылке. Пальцы обхватывают холодное стекло.

Так просто.

Открутить. Налить. Выключиться.

Я резко отодвигаю бутылку. Она с глухим стуком съезжает по столу. Нет. Не сегодня. Не так.

Вместо этого я вскакиваю, хватаю ключи и вылетаю на улицу.

Мне нужно ее видеть. Сейчас. Не просто для разговора. Для… свидетельства. Чтобы увидеть ее глаза, когда я скажу о своем решении.

Мчу, как одержимый туда, где еще недавно был мой дом. Стучу в ее дверь. Стучу не как раньше — властно, а нервно, отрывисто.

Она открывает не сразу. Потом щелчок замка. Она в леггинсах и просторной футболке, без макияжа. Выглядит… выглядит офигенно.

— Володя? — в ее голосе удивление и легкая настороженность.

Никакого страха. Уже никакого.

— Можно? На минуту.

Она молча отступает, пропуская меня в прихожую. Не предлагает пройти дальше. Мы стоим, как два чужих человека.

— Мне… Мне предложили работу. В Москве. Хорошую. Руководящую. Но… нужно переезжать, — выпаливаю я, следя за ее лицом.

Ничего. Ни вспышки в глазах, ни гнева, ни боли.

Только ее спокойная, глубокая усталость.

— Поздравляю, — говорит она ровно.

— Я… Я думаю принять. И уехать, — продолжаю я, вгрызаясь взглядом в ее лицо, ища хоть трещину, хоть отсвет чего-то.

И — вот оно.

Она чуть вздрагивает. Не телом, а веками. Ее взгляд на секунду уплывает в сторону, потом возвращается ко мне. Это мгновенное замешательство. Неравнодушие? Нет, слишком сильно. Но… растерянность. Значит, мое возможное исчезновение — все еще событие для нее. Не радостное и не грустное — но событие. В моей груди вспыхивает крошечный, трепещущий огонек надежды.

Молчит.

— Делай как считаешь нужным, Володя, — ее голос возвращает меня в реальность.

Реальность, в которой я для нее уже почти окончательно чужой человек.

Огонек хлопает, как на сильном ветру и вот-вот потухнет.

— Прощай, — бросаю я в пространство и разворачиваюсь к выходу.

Она не отвечает.

Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной тихо закрывается.

Не захлопывается. Закрывается.

Спускаюсь по лестнице, этот огонек надежды внутри гаснет, оставляя пепелище.

Я дохожу до своей машины, уже почти смирившись.

— Пап!

Резкий, молодой голос Максима разрезает тишину двора. Я оборачиваюсь.

Он стоит в нескольких метрах, в куртке нараспашку, дышит тяжело, будто бежал.

Его лицо не читаемо — не гнев, не просьба. Нечто твердое, решительное.

Он делает шаг ко мне.

— Пап, — повторяет он, и в его голосе слышится не детская требовательность, а что-то взрослое, не терпящее возражений. — Подожди. Нам нужно поговорить.

Владимир

— Привет, сынок, — протягиваю руку.

Вижу мелькнувшее замешательство в глазах сына. Сердце сжимается, но он все-таки отвечает на рукопожатие.

— Ты говорил с мамой?

Киваю:

— Угу.

Если это можно назвать разговором.

— И… как вы?

Как мы? Этот вопрос тяжелой плитой лежит на душе. Как мы… да никак. Кажется, она просто стерла меня из жизни.

Пожимаю плечами:

— Знаешь, сынок, мама очень… обижена на меня. Ей нужно время, и поэтому между нами все непросто.

Максим засовывает руки в карманы и хмурится.

Деловито так, по-взрослому.

Когда успел так вырасти?

— Пап, к маме тут какой-то тип подкатывает. На черном майбахе.

Ощущение будто сердце останавливается

— Что? — переспрашиваю.

В ушах звенит, и это точно не к богатству.

Я просто в растерянности.

— Угу, — Максим повторяет меня непроизвольно. — Вообще-то я знаю его — это отец одного из тех козлов из школы.

— Каких козлов? — продолжаю тупить, а сердце разгоняется все быстрее.

— Ну, помнишь, ты еще разобрался? — нехотя объясняет Максим. — Не знаю, пап, что ты делать будешь, но…

А теперь он превращается из взрослого парня снова в обиженного, напуганного ребенка.

— Я разберусь, сын.

Он вскидывает голову и смотрит на меня.

В глазах — недоверие и… надежда.

— Ну, не знаю.

— Давай присядем, сынок, — обнимаю его за плечи и тяну к лавочке возле подъезда.

— Как у тебя с этими… козлами?

Он молчит. Ковыряет истрепанным кроссовком асфальт.

— Как с девочкой этой…

Твою мать, как ее зовут? Давай, Вован, напрягай мозги, ты знаешь — надо просто вспомнить.

Вика, Алена? Юля! Точно!

— С Юлей.

Максим быстро поворачивается ко мне и тут же опять опускает голову. Вздыхает.

— Поссорились?

— Да нет, — нехотя отвечает Максим. — Просто она упрямая. Не слушает меня.

Молчу. Жду пока он сам начнет.

Прохладный воздух обжигает легкие. Испарина на лбу — холодит.

В жизни у меня все рушится, утекает словно песок сквозь пальцев, а я…

Мне сейчас хорошо сидеть на этой лавочке рядом с сыном и разговаривать.

Давно мы так не говорили.

Если вообще говорили когда-то…

— Хочет бросать школу после девятого. Курсы какие-то себе втемяшила в голову и слушать ничего не хочет.

Качаю головой.

— А ты что?

— А я говорю, что надо доучиться, потом институт — профессия нужна, а не ее глупости. Только время потеряет.

Невольно усмехаюсь — сколько в нем прагматизма.

Хорошо он не замечает этого и продолжает усиленно ковырять твердый асфальт.

— Я ведь прав, пап? Правильно же говорю?

Поднимаю лицо к небу. Плотные, тяжелые, они будто бы едва плывут по небу и вот-вот сыпанут снегом.

— Ты не замерз?

Качает головой.

— Ты говоришь правильно, но и ее тебе надо слушать. Не всякому человеку стоит идти проторенным путем, понимаешь?

Смотрит на меня — не понимает еще.

— Ты пойми, сынок, женщину поддерживать нужно. Ты для нее — как стена, за которой и спрятаться можно, и опереться. Ты только не придави ее.

С сыном о таких вещах говорить непросто и просто одновременно.

Хочется передать мудрость свою, да есть ли она у меня? Опыт хотя бы, мысли.

— Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас. Я пытаюсь донести: не будь тем, кого еще ей нужно преодолевать — их и так в жизни достаточно и встретятся такие люди еще не раз. А будь тем, благодаря кому она сможет все преодолеть. Расцвести…

— Пап.

— А?

— А ты для мамы кто?

Замираю на мгновение.

В точку.

Философствуешь, Володька, а сам…

Так стыдно перед сыном, перед собой… хуже, чем в грязи вымазался.

— Я для мамы предатель.

Сын вздрагивает.

— Я ошибся, сын. Очень и очень серьезно. Я отступил и не сделал в отношении твоей мамы того, о чем даю советы тебе.

— Почему пап?

Вздыхаю. В груди сжимается.

— Наверное, я зациклился на себе и оказался слишком слаб. Вот и оступился.

Молчим.

Опять запрокидываю голову и смотрю в небо.

— Оказался слаб, оступился и предал ее. Самого дорого мне человека. А так, сынок, мужчина поступать не может.

Горько признавать ошибки. Да еще и перед сыном.

Во рту вкус пепла, а внутренности будто перекручиваются.

— Теперь все потеряно?

Молчу.

На этот вопрос я не могу ему ответить.

— Пап, — зовет Максим. — Па-па.

Поворачиваюсь.

— Ты же не отступишься? Ты же не совершишь эту ошибку во второй раз.

— Нет, сын. Не отступлю.

Привлекаю его к себе и прижимаю к груди.

Целую в макушку и часто моргаю.

— Я верю в тебя, пап. Я на твоей стороне.

— Спасибо, сынок. Спасибо.

Украдкой промакиваю уголки глаз рукавом.

— Беги домой, а то замерзнешь.

Он кивает, поднимается.

— Спасибо, пап.

— Нет, сын, это тебе спасибо, — протягиваю ему руку, и он крепко пожимает ее.

Как настоящий мужчина.

Идет быстро к подъезду, а я спохватываюсь:

— Максим, подожди!

Подбегаю:

— Скажи-ка мне фамилию того, на майбахе…

Владимир

Звоню Сереге. Это мой знакомый в органах.

Ну, как знакомый — деловой партнер, если так можно выразиться.

На определенном этапе карьеры у любого серьезного управленца волей-неволей появляются такие знакомые.

Через Серегу можно было решить некоторые вопросы, скажем так, неформально, и сейчас его помощь мне была необходима.

— Сергей Саныч? Приветствую, Абрамов.

— Здорово-здорово, Володя.

— Серега, я знаю, ты человек занятой, поэтому не буду ходить вокруг да около — помощь твоя нужна.

— По-омощь? — тянет Сергей, и внутри все недобро сжимается.

Знает уже, что я не директор в ближайшем будущем, вот и сомневается — дружок-то он не мне был, а должности моей.

— Ну, выкладывай, что там у тебя.

Подавляю вздох облегчения.

Сергей Саныч не дурак — понимает, что директор вчера, легко станет директором завтра. Просто в другом месте. И дружить по полной можно будет снова.

Так зачем ломать выстроенную коммуникацию?

— Человечка одного пробить надо. Кто такой, чем живет…

— Глубоко копать? — хмыкает Серега.

— Да нет. Так, общую инфу дай мне, да и все.

— Ну давай, бомби, что там за человечек тебя так заинтересовал?

Не нравится мне цепкая ехидная интонация работника общественной безопасности — как бы он мою заинтересованность не использовал против меня, но обратиться мне больше не к кому.

— Волынский Антон Николаевич, бизнесмен какой-то, ездит на черном майбахе…

— Понял, — хмыкает Серега. — Как срочно надо?

— Вчера.

— Жди звонка, — говорит Серега и, не прощаясь кладет трубку.

Прислоняюсь к своей машине и запрокидываю голову.

Ледяной вечерний воздух обжигает кожу.

Засовываю руки в карманы.

И что дальше? Ну, узнаю я кто это. Ну, поговорю — отстанет от Веры.

Это важно. Бесспорно.

Но мы с ней как дальше? Мне уехать и все?

Смотрю на нашу панельку, на теплый желтый свет из окон и чувствую себя песчинкой.

Кленовым листом на дороге.

Мое место там, с ними. Рядом с женой и сыном.

Достаю телефон и набираю сообщение HR-партнеру:

«Добрый вечер. Вынужден отказаться от вашего предложения».

Не колеблясь, отправляю — без них никуда я не поеду. Не смогу.

Не смогу я без Веры жить.

Сажусь в машину.

И надо было честно ей во всем признаться, а не пытаться манипулировать отъездом.

Что за позиция тоже такая детская? Она что ли за мной должна бегать и упрашивать не уезжать?

Злюсь на себя. Противен я себе.

Завожу авто и выруливаю со двора.

Но как исправить то, что уже сделано? Подарками? Цветами? Словами?

Поступками? Да, но какими? Как я могу доказать ей, что безумно, все также сильно люблю ее, и в моей измене нет ее вины — только моя?

От напряженного обдумывания голова начинает раскалываться.

Скажи ей хотя бы правду, твою мать! Вспыхивает мысль в сознании, и тут же вибрирует телефон.

Протягиваю руку — Серега.

— Да, Сергей Саныч, слушаю.

— Пробил я твоего человечка…

— Что? Уже?

— Да человек он видный, так что не сложно было… — усмехается Сергей. — Так что за эту услугу обойдемся банькой с шашлыком-коньячком, да девочками.

— Без проблем. Скажешь, когда — организую досуг.

— Человечек твой — бизнесмен крутой. С такими я бы дружить хотел…

Пауза.

— А ты? — задает вопрос.

Не понимаю куда клонит.

— У меня к нему личное дело, и только. Никакого бизнеса.

— Ну да, ну да, — вздыхает Серега. — Понял-понял. Ну в общем кратенько инфу я тебе скину сообщением. А баньку ты на следующей недели в субботу организуй, лады?

— Заметано. Спасибо, Серега.

— Обращайся, — и опять не прощаясь кладет трубку.

Чуть погодя прилетает смс.

Притормаживаю на остановке. Начинает сыпать то ли дождь, то ли мелкая ледяная крупа уже…

Проглядываю информацию: учредитель того-то, владелец сего-то, связан с тем-то и тем-то…

Да, серьезный человек — знатная шишка.

Но это только придает мне решимости провести с ним беседу.

И тут меня пронзает мысль: а вдруг Вера предпочтет меня ему? Что если так?

Осознание это просто ошарашивает.

Словно дубиной по голове.

Сжимаю губы.

Я буду бороться. За Веру, за семью, но она… она имеет после всего выбор. И это справедливо.

Только, Володька, это не имеет большого значения, потому что ты в лепешку расшибешься, но как и много лет тому назад, сделаешь так, что она выберет тебя!

Читаю дальше и…

Да он женат!

Стискиваю корпус телефона до жалобного скрипа.

Этот козел подкатывает к моей жене, имея законную… какую там по счету? Третью супругу!

Бросаю телефон на панель.

Резко выруливаю и надавив на газ мчу к его дому.

Самое время поговорить с этим Антоном Николаевичем по-мужски.

Владимир

Адрес в центре города, но без навигатора я не доберусь. Достаю телефон, вижу, что он почти сел и шарю руками в поисках зарядки.

— Да твою мать! — рычу я.

Зарядка никак не находится.

Ладно, прорвемся и так — заряда хватит на путь туда, и это главное.

Забиваю адрес в навигатор и мчу по вечернему городу.

Улица, на которой живет Антон Николаевич считается одной из самых дорогих в нашем городе.

Въезд перекрыт шлагбаумом. Установлена будка охраны — так просто туда не попадешь.

По обе стороны виднеются роскошные дома местной элиты.

Торможу перед шлагбаумом и давлю на сигнал.

Стая воронья взметается в небо черно-серой тучей.

В окошке будки показывается мордатый секьюрити. Даже наружу ленится выйти.

Оглядывает мою машину, сверлит глазками меня, и с легким презрением холуя бросает:

— К кому?

— К Волынскому, — называю адрес.

Лениво опускает лицо, проверяет что-то у себя там в бумажках.

Нетерпеливо постукиваю пальцами по рулевому колесу.

Сердце бьется чуть быстрее, чем обычно, но, в целом, я спокоен и настроен решительно.

— У меня нет информации о вашем визите.

— Позвони и скажи, что приехал Абрамов, муж Абрамовой.

Охранник причмокивает, и выводит меня этим из себя:

— И давай в темпе — я спешу.

Привычный приказной тон благотворно действует на него. Он снимает трубку внутренней связи и захлопывает окошко.

Конспиратор, блин.

Через десять секунд шлагбаум лениво начинает ползти вверх.

— Проезжайте.

— Спасибо, — поднимаю стекло и въезжаю на улицу «нищих».

Шикарные дома слепят яркими фасадами, а мысль, что Волынский хочет попытаться заполучить мою жену к себе и упрятать здесь, просто приводит в ярость.

Останавливаюсь на дороге у белоснежного, двухэтажного особняка.

На подъездной дорожке меня уже ждет мужчина.

Высокий. Широкоплечий.

Вылезаю из машины и тут же натыкаюсь на острый взгляд маленьких глаз.

— Здравствуйте, меня зовут Владимир. Я — муж Веры Абрамовой, к которой вы настойчиво проявляете знаки внимания.

Молчит.

Только уголки губ сползают чуть ниже.

Делаю несколько шагов навстречу.

— Она моя жена, — повторяю я. — Не лезьте к ней. Забудьте ее адрес и номер телефона. Вам ясно?

Волынский неторопливо шагает ко мне навстречу.

Сверлит взглядом.

— Нет.

Кровь отливает от моего лица от такой наглости.

— Нет?

— Ваш брак — только формальность.

— Брак тут ни при чем, — рычу я. — Штамп ничего не меняет и не поменяет. Она — моя. Предупреждаю еще раз, и последний — отстаньте от нее.

— Ты сам виноват, — усмехается нагло Волынский. — Упустил такую женщину. А я подобрал. Разглядел сокровище. И она будет моей, знаешь почему?

Меня охватывает яростное оцепенение. Только пульс в висках стучит.

— Потому что я так хочу. Хочу, понял? А значит буду обладать. А после посмотрим — если надоест… верну тебе, так и быть, потому что…

Не даю ему договорить — прямой удар в челюсть, и Волынский отлетает на свою безупречную дорожку.

— Это ты зря, — шипит он, сплевывая кровь.

Легко вскакивает и обрушивает на меня град ударов.

Мужик подготовленный. Опытный.

Опасный боец.

Только от его ударов мне — никакого толка.

Слишком поглощен своей яростью. Отмахиваюсь и двумя хуками ровняю ему зубы.

Голова его ощутимо мотается от ударов, и финальный — в нос.

Глухой треск костей, и чьи-то сильные руки обхватывают меня в замок.

— Антон Александрович, — охранники ЧОПа возникают из ниоткуда, — скорую? Полицию?

Меня оттаскивают от него.

— Не нужно, — булькает он кровью и не сводит с меня ледяных глаз.

— Ну давай! — кричу. — Решим, как мужчины. Что ты? Спрятался?

— Уберите его отсюда, — бросает он и уходит в дом.

Меня волокут к машине.

— Вам лучше покинуть территорию, — говорит один из бойцов. — Это частная охраняемая территория, и, если вы откажетесь, мы будем вынуждены доставить вас в отдел полиции.

Поднимаю руки в верх.

— Все!

Открываю дверцу.

— Я сам уеду.

Дышу тяжело, руки дрожат.

Я со школы не дрался!

— Ублюдок, мать его, — ругаюсь на Волынского и тут же смеюсь.

Нормально я ему вмазал. Будет знать, гнида.

Выезжаю, а руки еще трясутся.

И первая мысль о Вере.

Хочется услышать ее голос.

После его мерзких слов, хочется… будто оградить ее от этой грязи, чтобы не запачкалась.

Беру телефон и набираю ее.

— Алло, — голос спокойный и усталый.

— Вер, привет, — энергия так и бьет во мне ключом. — Прости, что поздно…

Телефон издает звуковой сигнал и сообщает о намерении выключиться.

Вот непруха!

— Слушаю тебя, Володь.

Такие простые слова, но так меня приободряют.

— Верочка, — чувствую голос дрожит как у влюбленного мальчишки, — я хочу тебе сказать, я отказался от предложения. Я буду рядом, я все исправлю…

Мысли путаются в этом адреналиновом шторме.

— Я буду отстаивать тебя… любым способом!

Говорю, а сам думаю: «Не то! Не то!»

— Вера я…

— Володь, не надо, — перебивает она. — Хватит. Давай не будем терзать друг друга и просто пойдем…

— Нет, Вера, я не отступлюсь… — второй сигнал противного телефона. — Я совершил ужасную ошибку, Вера! И теперь я это отчетливо понимаю. И с этим мудаком, я поговорил — он этот разговор запомнит надолго, — не сдерживаюсь и бравирую перед ней, как мальчишка.

— Володя, — голос Веры звенит тревогой, — только не делай глупостей! Я тебя прошу…

И телефон сдыхает окончательно.

А, чертова штука! Швыряю его и давлю на газ.

В душе разливается такое радостное тепло, будто действительно нет ничего не поправимого и сейчас я горы могу свернуть.

Заезжаю во двор — все парковочные места забиты.

Объезжаю дом, останавливаюсь на обочине и выхожу из машины.

Улыбка еще играет на губах, когда белый свет фар вспыхивает и выхватывает меня из темноты.

Хлопанье дверей.

— Этот да? — раздается голос с южным акцентом.

Поднимаю ладонь к глазам, чтобы разглядеть хоть что-то.

— Слышь, дядя, постой-ка…

Вера

Ну что он опять натворил?

Голос Володи радостный и, кажется, что впервые за долгое время… живой, искренний.

От этого внезапно и радостно, и… страшно в душе.

Возбуждение прокатывается дрожью по телу и вибрирует на кончиках пальцев.

Перенабираю его:

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…»

Холодок пробегает по спине.

И чего я так разволновалась?

Он взрослый мужчина. Уже не мой.

Встаю и прохаживаюсь по комнате взад-вперед.

Оглядываюсь растеряно кругом. Лежит моя спортивная сумка, наполовину собранная… Сегодня у меня по плану легкая тренировка и бассейн с сауной…

Что же я хотела?

Подхожу к ней растеряно, перекладываю вещи…

Еще раз набираю Володю — отвечает опять робот.

Хмурюсь и стараюсь отогнать тяжелые мысли.

Но сердце точит червяк. Душу выворачивает тревогой.

Не случилось ли чего? Он же за рулем был, когда звонил. Я это отчетливо слышала по гулу улицы.

— Ерунда какая, Вера, — ругаюсь сама на себя. — Что за глупые суеверия?

Сжимаю губы, бросаю без разбора вещи в сумку и зло дергаю молнию.

Беру телефон — набрать его еще раз.

Мысленно твержу себе:

«Только убедиться, что он не угодил в аварию и все. Один звонок и все. И мне дела больше нет чем он там занимается и с кем разговаривает…»

Не успеваю разблокировать экран, как телефон взрывается входящим.

От неожиданности вздрагиваю и роняю мобильный на пол. Дыхание почему-то перехватывает, а тяжелое предчувствие становится только сильнее — обволакивает маслянистой тягучей каплей.

Антон Николаевич.

Это был ожидаемый звонок, но сердце все равно сдавливают ледяные пальцы.

— Алло, — сглотнув комок, твердо отвечаю.

— Вера, здравствуй…

Голос Антона Николаевича сегодня какой-то другой. В нем нет привычных низких рычащих ноток. Наоборот — у него словно нос заложило… Может быть заболел.

— …я очень разочарован, Вера.

— Чем? — выдыхаю.

Сердце колотится, и меня больше всего раздражает, что моя тревога — абсолютно иррациональна.

— Твоим выбором.

— Каким выбором? — беру себя в руки, качаю головой, но ничего не понимаю.

Звонок Володи, звонок Антона теперь… все смешивается в какую тревожащую кашу.

— Ты предпочла меня, — делает акцент на «меня», — ему? Серьезно? Я был большего о тебе мнения…

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — холодно отвечаю я.

Меня трясет от его слов, от его тона и, вообще, от того, что мы обсуждаем мою личную жизнь, учитывая, что никаких намеков и обещаний я ему не давала.

— Все ты понимаешь, — гундосит он. — Не надо из себя… строить.

И грязно выругивается.

Меня словно кипятком ошпаривает.

Этот интеллигентный, даже галантный мужчина будто маску сбросил.

— Ты могла бы иметь все, о чем мечтаешь, а теперь…

— Спасибо, — перебиваю его, — я не понимаю, о чем ты говоришь, но не приемлю разговора в таком тоне и в таких выражения. И единственное, о чем я сейчас мечтаю, чтобы ты оставил меня в покое.

— Теперь, — повышает голос, не слыша меня, — оставайся там, где ты есть. В своей унылой убогой жизни. Со своим овощем.

И смеясь кладет трубку.

Меня изрядно потряхивает.

Я поднимаю глаза — передо мной стоит встревоженный Максим.

— Мам, кто звонил?

— Никто?

— Папа?

— Нет.

— Этот?

— Забудь о нем, Максим и…

Не успеваю договорить, как телефон звонит вновь.

С надеждой смотрю на экран, но… номер незнакомый.

Очередной неприятный сюрприз или Володя звонит с чужого номера?

За это мгновение вихрь эмоций проносится в душе: от безудержной надежды, до липкого страха.

— Алло, — отвечаю осторожно.

Максим подходит ближе и, несмотря на мой строгий взгляд, тянется ухом к трубке.

— Капитан полиции Пафнутьев беспокоит…

Сердце замирает.

— Ваш муж сейчас находится в городской клинической больнице номер один…

Бледнею. Замершее сердце с последней судорогой проваливается куда-то вниз.

Капитан полиции говорит и говорит, и его голос едва пробивается через шум в ушах.

Вижу, только как побледнел Максим.

Говорю несколько «да» невпопад и кладу трубку.

— Что с папой? — Максим вглядывается мне в глаза, надеясь найти там облегчение.

Качаю головой:

— Не знаю. Надо ехать.

Реакции заторможенные, в ушах звенит, но я пытаюсь взять себя в руки.

— Одевайся, — хрипло командую Максиму, который застыл возле меня.

Сама вызываю такси.

Потом дорога по ночному городу. В лобовое бьет и завывает осенний ветер, кидая колкую, уже почти сосем зимнюю крупу.

Дрожащими пальцами натягиваем бахилы на входе, бежим по коридорам.

Страшное слово «реанимация» колотится в мозгу.

Подбегаю к регистратуре:

— Абрамов, Владимир Германович, реанимация, — выдыхаю я. — Нам только что звонили…

Оператор проверяет информацию:

— Не реанимация. Палата 416…

Громадное чувство облегчения расплескивается в душе.

Сжимаю руку Максима.

— Как он?

— Дежурный врач все расскажет и объяснит, проходите прямо по коридору…

Мы залетаем палату.

Вера

Владимир лежит на кровати: рука и нога — в гипсе, на лице черные-красные кровоподтеки.

Он поднимает на меня глаза — красные от лопнувших капилляров, и… улыбается.

Перед кроватью сидит сотрудник полиции и записывает что-то в планшете.

— Вера!

Голос Володи хриплый, разительно отличающийся от того мальчишеского и звонкого.

Максим бросается к отцу, обнимает его и прячет лицо на его груди.

Я замираю у входа.

— Вера Александровна? — чуть поворачивается ко мне полицейский.

Киваю.

— Капитан полиции Пафнутьев. Мне нужно будет, чтобы вы дали пояснения, но… — оглядывает нас, вздыхает. — Но, если вам так удобнее, можете прийти в отделение завтра с утра.

Тут же хмурится, словно не доволен собственной добротой и поднимает палец вверх:

— Только с самого утра, и чтоб я за вами не бегал!

— Хорошо, — шепчу.

Я совсем не понимаю, что произошло, и какие я должна дать пояснения, но это совсем не важно.

Смотрю на Володю, который исцарапанной, какой-то покореженной рукой неловко гладит нашего сына по голове.

Пафнутьев переводит взгляд с меня на него и обратно. Откашливается и протягивает Володе планшет:

— Распишитесь.

Володя неловко чиркает ручкой.

Капитан выходит, пробормотав под нос:

— До свид…

Остаемся одни.

Подхожу ближе к кровати.

Володя выглядит ужасно, но улыбается.

— Красавчик я?

Напряжение прорывается усмешкой. Максим отстраняет голову.

— Тебе идет, — говорю, и Володя смеется.

Хрипло, задыхаясь, кашляя, но бодро и искренне.

Сажусь на стул.

— Что стряслось, Володь? Мы перепугались. Авария?

Качает головой.

— С этим мерзавцем поговорили.

Кровь отливает от лица.

— С Антоном? — выдыхаю.

— С Антоном-Антоном. Подонок редкостный. Неудивительно, что его именно его сынок активный участник школьной травли.

Про звонок я молчу — понимаю, что сейчас это только масла в огонь подливать.

— И?

Володя радостно ударяет кулаком почти здоровой руки по простыне.

— Я ему морду набил!

Максим удивленно смотрит на отца, а у меня руки опускаются.

— Ты сделал… что?

— Ага, нос поправил — сто процентов! — смеется Володя. — А он, как настоящая мразь, каких-то ребят отправил за мной — подкараулили…

— Господи…

— Ничего, — улыбается Володя разбитыми губами, — ты просто не видела этих парней. Я бился, как лев…

Возбужденная радость в его глазах притухает.

Он становится серьезным.

— Вера, — тянет ко мне руку, а я не задумываясь, инстинктивно вкладываю пальцы в его ладонь.

Потом замираю, хочу выдернуть, но он уже сжимает их. Крепко.

Его ладонь горячая и… такая родная, забытая…

На глаза наворачиваются слезы, и я быстро моргаю — не хочу плакать при нем, а то подумает еще, что не безразличен мне…

— Вера, — зовет еще раз, — прости меня за все.

— Мам, может мне выйти?

Володя не дает мне ответить:

— Нет, Максим, я хочу, чтобы ты остался и слышал это. Ты уже взрослый парень, с головой на плечах. Я хочу, чтобы знал, что твой отец раскаивается в малодушии… трусости по отношению к твоей матери. Я предал ее, потому что… потому что мне так было проще.

Володя смотрит на меня не отрываясь.

— Я поступил подло и низко. Нет поступка хуже. Я это понимаю, и прошу у тебя прощения. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь дать мне его — я прошу очень много. Безумно многого, но не могу не просить. Я люблю тебя, Вера, и не могу жить без тебя. Не могу и не хочу.

Он гладит Максима по плечу:

— Без вас.

Переводит дух. Из его груди доносятся хрипы, но он продолжает.

— Оправдания мне нет, Вера. Но я прошу тебя поверить мне. Поверить в меня. И дать надежду, что у меня есть хотя бы крохотный, хотя бы самый малейший шанс. Не искупить вину, не загладить, не… — подбирает слова и смеется смущенно. — Не покрыть ее штукатуркой и замаскировать.

— А для чего же, Володь?

— Доказать тебе, что я изменился. Стал другим. Показать себя тебе…

Он прерывается от кашля.

Мы обмениваемся взглядами, и я прошу:

— Максим, сходи, пожалуйста, и принеси попить.

Максим молча кивает и выходит из палаты.

На соседней тумбочке стоит графин с водой. Наливаю в стакан и подаю Володе.

Он жадно пьет.

— Спасибо, — шепчет.

Опускаюсь на стул.

В душе — ураган. Голова кружится от потока мыслей и чувств, но Володя опять опережает меня.

— Когда мы потеряли нашу дочь, — тихо говорит он. — Тогда я еще не понимал, как сильно ненавижу себя за это…

Вскидываю на него глаза и вижу, как слезы катятся у него по щекам.

— Я трус, Вера, да. И в тот момент я спрятался. Спрятался за злобу и ненависть, — судорожно втягивает воздух. — Я обвинял весь свет в произошедшем. Тебя, кого угодно… случай, судьбу… но никак не мог признать своей вины. Это я не уберег вас. Я должен был лучше заботиться о тебе и оберегать. Я не справился, Вера. Теперь я отчетливо это понимаю. И никогда не прощу себя за это…

— Ты причинил мне такую боль… и в такой момент, — шепчу я.

Мои глаза удивительно сухие. Даже кажется будто воздух больничной палаты режет их и обжигает легкие.

Володя поднимается на постели и наклоняется ко мне.

— Я знаю. Знаю…

— Смогу ли я тебе когда-нибудь поверить? — смотрю на него.

Наши лица близко-близко. Он не отводит глаз.

— Я не знаю, Вера, — шепчет он. — Единственное, что я знаю точно — я сделаю все чтобы ты когда-нибудь смогла мне поверить снова… и прошу у тебя единственный шанс — на это…

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я не могу рассуждать рационально — голова плывет. Да и не нужно это…

Душу переполняет какое-то странное светлое чувство.

Будто ночное небо озаряется первым проблеском зари…

Я не думаю. Не рассуждаю. Не строю планов.

Просто киваю.

И Володя медленно приближается ко мне и нежно целует меня в губы…

Владимир

Телефон дребезжит в кармане пальто.

— Алё, пап, — пролетел всего год, а сын басит совсем уже по-мужски. — Мы приедем чуть попозже — у Юли съемка затянулась, хорошо?

Улыбаюсь и вдыхаю влажный воздух. Медленно кружась, валит хлопьями снег.

Запрокидываю голову в привычным жесте и смотрю на небо.

— Конечно, — говорю, — будьте аккуратнее. Юле привет. И, Максим…

— Что, пап?

— Спасибо, что позвонил и предупредил.

Улыбаюсь и кладу трубку.

Люблю, когда сын звонит мне — в душе разливается тепло. Хоть это случается и не так часто, как хотелось бы.

Но это нормально — он совсем уже взрослый.

Впереди у него — своя жизнь со взлетами и падениями.

Выпускаю пар в небо и поскрипывая снегом быстро иду дальше.

Руку оттягивает тяжелый пакет. Целлофановые ручки впиваются и режут ладонь.

Сегодня пришлось припарковаться подальше от дома — в Москве с парковками значительно сложнее.

Ускоряю шаг. Спешу, чуть поскальзываясь на ледке.

Нога сломанная год назад чуть поднывает, напоминает о том, что и без этого не забуду никогда. Может к перемене погоды?

Залетаю в подъезд и поднимаюсь на этаж.

Открываю дверь своим ключом и… в лицо мне бьет аромат и тепло дома.

Золотистый свет льется в прихожую из гостиной.

И почти сразу в дверном проеме появляется Вера.

Ее глаза искрятся отражением новогодних гирлянд.

— Максим звонил, просил передать, что задерживается.

Подхожу к ней. Обнимаю за талию и кладу руку на округлившийся животик.

Мы соприкасаемся лбами, и я шепчу:

— Как мои девочки?

— Ждали папу… — улыбается Вера.

Я целую ее, чувствуя, как под ладонью толкается ребенок.

— Кажется, я выбрала имя, — шепчет она.

Мы стоим в полумраке прихожей и словно танцуем.

— Нравится тебе имя — Надя?

— Чудесное, — шепчу в ответ. — Самое лучшее на свете…