Специально для TOWWERS | ПЕРЕВОДЫ КНИГ

ВК: https://vk.com/towwersauthors

Уверена, никто не отправляется в отпуск в ожидании, что его расчленят и пропустят через дробилку для древесины. Но некоторые туристы — просто уроды и заслуживают своей участи.

Как тот тип в пабе «Буй и Маяк» в прошлом году, что припер Сельму Дейтон к стене у туалетов. Я была там. Слышала, как она сказала ему «нет». Когда я повернула за угол из бара, он пытался поцеловать ее и запустить руку под ее блузку. Мерзавец.

Дробилка.

Или тот, кто напился и обдолбался, врезался в забор на ферме Дейла Линдена, а потом принялся гонять по полю его лошадей. Те, конечно, запаниковали. Одна упала и сломала ногу. Дейлу пришлось ее пристрелить. Хотя он и вызвал копов, шериф Йейтс был слишком ленив, чтобы сделать что-то большее, чем составить протокол. Как обычно.

Дробилка.

Или мужчина, чью отрезанную руку я сейчас держу. Мистер Брайс Махони. Я видела его в бакалее «Кантри Карнаж», он пытался сфотографировать женщин под юбками. Когда я стащила его бумажник и пробила имя, выяснилось, что его уже уличали в том же преступлении в двух других штатах. И все же он тут расхаживал по Карнажу, будто это его собственная территория, едва скрывая, что снова занимается тем же дерьмом.

Определенно дробилка.

Я тихонько напеваю, разглядывая его ладонь. Кожа бледная, словно восковая имитация настоящей. Она холодная. Тяжелее, чем я ожидала, особенно с такими короткими пальцами. Я переворачиваю отрезанную руку и провожу пальцем по сети вен. Всего несколько часов назад по ним текла жизнь. Он знал их узор. Наверное, мог бы рассказать, как получил этот маленький неровный шрам на костяшке. Уверена, у него была история и о тех швах, что оставили на коже точки рубцовой ткани. Может, я должна чувствовать вину за то, что отняла у него эти воспоминания.

— Но не чувствую, — говорю я, бросая его руку в приемный бункер синего измельчителя. Куки Монстр служит мне верным инструментом уже для двенадцатого туриста, включая мистера Махони. И он всегда голоден. Прямо как я.

Звук дробилки опускается на несколько тонов ниже, перемалывая плоть и кости, разбрызгивая их на брезент, который я расстелила рядом с клумбой.

Может, когда-то давно я бы почувствовала раскаяние. Но я оставила ту себя позади, когда четыре года назад приехала в Кейп Карнаж. Когда начала новую жизнь. Когда поклялась скрыть свое прошлое и защитить это убежище тайн.

И я не позволю никому, вроде гребаного Брайса Махони, разрушить мой город.

Окидываю взглядом свой сад. Сейчас то самое переходное время года — уже не весна, но еще и не лето. Расцвели лишь нарциссы, тюльпаны и подснежники. И все же туристы уже начали съезжаться. Они фрахтуют рыбацкие лодки. Арендуют снаряжение и заказывают туры к затонувшему кораблю «HMS³ Карнаж», в честь которого назван наш город, и к другим многочисленным кораблекрушениям у скалистого побережья. Они осматривают музей. Изучают арт-галереи и милый причудливый центр города. Преодолевают сто пятьдесят две ступеньки к маяку Кейп Карнажа. Отправляются на местные винокурни и виноградники, чтобы продегустировать виски и вина.

Возможно, здесь странно. Порой даже жутковато. Но для меня это рай.

В нашем маленьком городке всего несколько тысяч постоянных жителей, включая меня. Когда разгар сезона туристов достигнет пика с фестивалем «Вкус ужаса» в конце лета, нас будет значительно меньше. И я понимаю это, правда понимаю. С таким названием, как Кейп Карнаж, логично, что город хочет использовать свое необычное имя и историю, чтобы привлечь отдыхающих. За эти короткие, драгоценные летние месяцы мы заработаем столько, чтобы прожить зиму, когда никто не приезжает. Поэтому я очень серьезно отношусь к своей роли в поддержании красоты города. Так же, как и к обеспечению его безопасности.

Я возвращаю внимание к окровавленному пластиковому брезенту у своих ног. Лучшее я оставила напоследок — голень Брайса Махони. На восковой коже под густыми волосами красуется дешевая татуировка с изображением форели. Просто уродливая рыба, скрывающая плоский шрам. Я морщу нос, а затем толкаю его ногу в бункер, готовясь к тому глубокому чувству умиротворения, которое неизбежно накроет меня, когда машина поглотит каждый дюйм плоти и кости.

Только вот этого не происходит.

Дробилка издает оглушительный визг и скрежет. Я инстинктивно поднимаю руки, прикрывая голову. Запах горелой резины бьет в ноздри. Это атака на мои чувства. Оглушительно, едко и непонятно. Мне требуется мгновение, чтобы сообразить, что нужно двигаться. Я ударяю по аварийному выключателю на крыле машины, чтобы остановить вал отбора мощности, но не раньше, чем раздается взрыв такой силы, что у меня звенит в ушах.

Глушу двигатель и в шоке смотрю на дробилку.

— Господи, Куки, что за херня? — шиплю я. Дыхание сбивается в легких. Я смотрю на Куки Монстра, словно измельчитель лично меня обидел. Но когда наконец открываю панели и добираюсь до лезвий, выясняется, что проблема была вовсе не в измельчителе. Проблема — это гребаный Брайс, насмехающийся надо мной из загробного мира. Я вытаскиваю его изуродованную ногу из машины. Кость раздроблена, половина отсутствует. Другая половина приварена к титановой пластине хирургическими винтами. Часть хвоста форели все еще цела на разорванной коже. Я явно недооценила шрам, скрытый под черным, серым и зеленым цветами татуировки. Мне и в голову не пришло, что у этого козла под уродливой форелью могут быть металлические пластины, и я знаю, что эта досадная ошибка будет пожирать мои мысли до скончания гребаного века.

Я бросаю ногу в пластиковый пакет и тяжело вздыхаю.

— Ублюдок.

Чтобы не размышлять о самодовольной ухмылке Брайса с того света, я бреду в сарай за запасными болтами и инструментами. На то, чтобы извлечь сломанные детали и заменить их, уходит почти полчаса. Ножи повреждены, но пока сойдут и такие. С помощью топорика я отсекаю кость Брайса выше титановой пластины, очищаю ее от плоти, затем снова завожу мотор и отправляю остаток ноги в бункер. На этот раз все идет по плану. Но я все еще не оправилась от почти случившейся катастрофы с поврежденным Куки Монстром, поэтому не испытываю особого умиротворения, наблюдая, как последние останки тела Брайса Махони разлетаются по брезенту.

Когда из изогнутого раструба больше не вылетает ничего, я выключаю устройство. Стоя на коленях у получившейся кучи, слышу знакомое карканье, привлекающее мое внимание к дереву у садовой калитки. Я смотрю на черную тень, скрытую в ветвях.

— Ням-ням. Еды, — требует ворон.

— Минуточку, — говорю я.

Но ворон лишь каркает и повторяет свою просьбу, и голос его — почти точная копия моего собственного. Оказывается, если выкормить вороненка-сироту, с помощью кусочков свежего мяса его легко научить говорить. Единственный недостаток — они очень настойчивы, когда видят что-то желанное.

— Да погоди ты. Успокойся, а то чаек приманишь.

Рукой в перчатке я зачерпываю часть перемолотой массы и несу ее к кормушке — черной платформе с готическими колоннами, поддерживающими остроконечную крышу. Я сделала ее специально для Морфея, который спрыгивает на каменную стену, окружающую сад, чтобы следить за моими движениями. Его смоляные перья отливают черным, индиго и глубоким лесным зеленым цветом. Я выкладываю измельченные плоть и кости на платформу. Не успеваю отойти и на два шага, как Морфей приземляется на кормушку и с головой окунает клюв в месиво. В этом есть гармония. Паршивая личность кормит дикое создание. Завершенность этого круга приносит мне мгновение покоя.

Я оборачиваюсь к куче, которая когда-то была Брайсом Махони, и поднимаю лопату, оставленную возле брезента. Один за другим я вываливаю комки грязи и обломки костей в ямы, выкопанные в садовой грядке, делая паузы, чтобы посадить цветы, которым еще не время цвести. Рододендроны. Ирисы. Георгины. Лилии. Вскоре тела как не бывало — оно погребено среди молодых растений. Оно будет питать их, так же как питало Морфея. Так же как питает и нечто во мне — то, что становится все голоднее с каждым новым сезоном. То, что никогда не насыщается.

Я убираю беспорядок. Складываю инструменты. Обрабатываю измельчитель для древесины спреем «Piss-Off!⁴» — просто предполагаю, что он сработает и против крови, ведь однажды он отбелил мою садовую пластиковую мебель, когда я использовала его, чтобы вывести запах мочи соседского кота Дага. Заношу в дом оставшийся кусок ноги Брайса, заворачиваю в фольгу и кладу в холодильник, а потом поднимаюсь наверх. Лишь когда вода в душе нагревается, я наконец смотрю на свое отражение в зеркале. На лице у меня размазаны кровь и грязь. В волосах кусочки Брайса, поблескивающие среди темных прядей. Я выгляжу безумной. Совсем как в тот день, когда я сбежала из того дома ужасов, где стервятники наблюдали за мной с дерева. Мои глаза были дикими, а сердце разбито. Возможно, сейчас я более уравновешенная, чем раньше, меньше терзаемая страхом и острой болью утраты, но в моем отражении все равно есть что-то безрассудное. Как будто я могу сорваться с места в любой момент и умчаться в любые уголки мира, не оглядываясь назад.

Но я твердо решила этого не делать. Здесь мое самое безопасное место. Наткнуться на Кейп Карнаж после тщетных попыток убежать от своего горя было все равно что обнаружить магический портал в страну, где я могла стать кем угодно. Может, это не совсем новое начало, но максимально близкое, на что я могла надеяться. Теперь это мой дом. И я здесь нужна.

Я наклоняюсь ближе к зеркалу, приближаясь к своему отражению, пока от моего дыхания не запотевает стекло. Откидываю челку с бледной кожи лба. Тонкая полоска блондинистых волос, переходящих в темно-коричневый, почти черный. Светлые корни отрастают. Иногда кажется, будто мое тело борется с тем, кем я решила стать.

Прикусывая нижнюю губу, я перевожу взгляд на телефон на столике и захожу в свой фейковый аккаунт в личные сообщения форума «Ищейки» — это сообщество любителей-криминалистов, за которым я иногда присматриваю. Именно эта группа была самой активной в попытках найти меня, когда я только исчезла, и до сих пор мое имя иногда всплывает на их сайте. Я открываю ветку, где идут основные обсуждения, и пролистываю последние сообщения. Там болтают о застывшем деле из штата Вашингтон, о серийном убийце, которого убили в Луизиане, о нескольких пропавших без вести. Но в потоке сообщений за последние дни я не нахожу ничего конкретного или тревожного. Уж точно ничего, что упоминало бы мое проклятое прошлое. Даже такие истории, как моя, со временем просто забываются. Исчезнуть легче, когда у тебя не осталось семьи, которая хранила бы о тебе память.

С облегченным вздохом я делаю заметку в телефоне купить краску для волос, прежде чем отложить его и зайти в душ.

Чуть позже полудня я выхожу из коттеджа на южной окраине обширной усадьбы. С исковерканной костью Брайса в сумке я направляюсь к Поместью Ланкастер — внушительному каменному зданию, что отбрасывает тень многовекового богатства на весь Кейп Карнаж. Но даже более устрашающим, чем сам дом, является мужчина, который в нем обитает. Мой любимый человек в этом городке. Мой лучший друг.

Я одна из всего двух людей, кто может просто так войти в его дом.

Когда я вхожу в фойе, меня никто не встречает. По жилам пробегает холодок страха. Обычно здесь звучит постоянный шум, который словно согревает суровые каменные стены: классическая музыка, старые фильмы или негромкий ропот Артура, разговаривающего самим с собой. Но тишина — редкость.

— Артур… — зову я, входя в парадную гостиную. Ответа нет. Я хмурюсь и направляюсь к библиотеке, где он обычно проводит время, читая у камина, даже в теплую погоду. — Артур… Я пришла приготовить тебе обед…

Только начинаю проходить мимо коридора, ведущего к кухне, когда Артур выскакивает из-за статуи с ножом, зажатым между зубов, — немалый подвиг для восьмидесятилетнего старика с ходунками.

— Господи Иисусе, Артур...

Он восстанавливает равновесие, затем хватает рукоять и замахивается на меня оружием.

— Кто ты такая?

— Это я. Харпер.

Он подкатывает на шаг ближе на ходунках и машет лезвием в угрожающем жесте.

— Если пришла меня обокрасть, я тебя зарежу...

— Я не воровка. Я — Харпер. Твоя садовница. Живу в коттедже, — на мои слова по его морщинистому лицу пробегает мимолетная тень замешательства. — Я пришла приготовить тебе обед. Как делаю это каждый день.

— Обед?..

— Как насчет твоего любимого сэндвича? Пастрома на ржаном хлебе. Ты голоден?

Артур моргает, его густые седые брови ползут вверх, туман в глазах, кажется, немного рассеивается, и он опускает нож. Крошечный осколок моего сердца падает вместе с лезвием. Я протягиваю руку, а он смотрит на нее, словно читает тайны, скрытые в линиях моей ладони.

— Харпер, — наконец произносит он, кладя рукоять ножа мне на ладонь. — Конечно. Я подумал, что ты воровка, — когда я сомнительно поднимаю бровь, его глаза сужаются. — Сюда кто-то приходит и ворует у меня.

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, беру его под руку и направляю на кухню.

— С чего ты взял?

— У меня пропали туфли.

— Кто-то украл твои туфли?

— Да.

— Но зачем…?

— Это «Стефано Ричи», — ворчит он, словно мне должно быть это очевидно.

— И кто-то захотел их забрать, потому что…?

— Потому что это «Стефано Ричи», — закатывает он глаза, будто я самая большая зануда на свете. — Они восхитительны.

— Ладно, — говорю я, когда мы заходим на кухню, и усаживаю его в уголке стола для завтрака. Устроив его, я кладу сумку на мраморную столешницу и мою руки. — Значит, кто-то украл твои поношенные, но восхитительные дедовские туфли. Но на случай, если никто не вламывался ради твоих прекрасных туфель, я потом поищу их — вдруг ты их просто положил не туда. Что-то еще?

— Моя сахарница от «Сваровски».

Я смотрю на него, не моргая.

— Сахарница. Кто-то украл твою сахарницу.

— Это дорогая вещь.

— Дорогая как из «Ломбарда Поли» или дорогая, как с международного черного рынка сахарниц?

Артур хмуро смотрит на меня, но я знаю, как ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы подружились.

Когда я приехала в Карнаж четыре года назад, я не испугалась его ворчливого нрава и внушительного состояния, и его это очень радовало.

— Поли не отличит «Вассили» от дешевой подделки, неотесанное ты создание.

— Я не поняла ни слова из того, что ты сейчас сказал.

— Стулья, ради всего святого, Харпер.

— Только не легендарные стулья «Вассили», — прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу. — Я в ужасе.

— Кажется, ты обещала мне пастрому.

— Точно, — слегка кланяюсь и направляюсь к холодильнику, открывая дверцу, чтобы найти пастрому и проволоне. Но нахожу не только мясо и сыр. Не поворачиваясь, спрашиваю: — Та самая суперособенная сахарница… Она зеленая?

— Да. С кристаллом Сваровски на крышке.

Я поднимаю крышку сахарницы, стоящей на полке холодильника на уровне глаз, и вздыхаю.

— Ну… типа… такая? — поворачиваюсь к Артуру с сахарницей в руке. Мгновенная вспышка удивления в его глазах быстро сменяется недовольным взглядом, будто во всем виновата сама сахарница.

— Я не клал ее туда, — заявляет он. И хотя я могла бы возразить, что никто не приходит в его дом, чтобы украсть его обувь или спрятать сахарницу там, где он не сможет ее найти, я молчу. Это только расстроит его, потому что он просто не помнит. Как однажды в ближайшем будущем он не будет помнить и меня.

Он подтягивает к себе газету, теребя уголок страницы, и долго смотрит на меня, прежде чем наконец опустить взгляд. Раньше он никогда так не делал — не теребил вещи, не разглядывал меня так, будто не может понять меня. С тех пор как я приехала в Кейп Карнаж, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. Но теперь между нами словно вырастают стены — те, что мы воздвигаем, чтобы сохранить того человека, которым он все еще хочет быть. И, возможно, это самое тяжелое — наблюдать, как он медленно угасает.

Я прочищаю горло и достаю телефон из заднего кармана, набирая сообщение.

— Спорим, Лукас случайно поставил твою сахарницу в холодильник. Сейчас напишу ему.

Ветер несет соленый запах и песчаную пыль с моря. Я делаю глубокий вдох. Мы всегда думаем, что запах океана освежает, очищает. Для человечества в этом есть своя правда. Мы говорим, что он дарит нам покой, хотя на самом деле это запах смерти и разложения.

Уголок моих губ приподнимается в улыбке, когда я смотрю на воду. И это правда — я действительно чувствую прилив сил от запаха смерти.

И не могу дождаться, когда появлюсь в Кейп Карнаже со своей местью.

Иду к багажнику арендованной машины и беру свои сумки. Бросив последний взгляд на океан, поднимаюсь по ступенькам гостиницы «Кейпсайд». Колено затекло после долгой поездки. Локоть тоже. Когда я наклоняю голову из стороны в сторону, позвонки хрустят, щелкают и трещат. Мысленно настраиваюсь на первый день.

Во-первых, нужно заселиться в отель. Во-вторых, прогуляться, чтобы размяться. Может, поесть сэндвич. В-третьих, начать охоту на ту стерву, чтобы устроить ей медленную и мучительную смерть, какую она и заслуживает за невыносимые страдания, боль, пытки и унижения, что мне пришлось перенести. В-четвертых, джакузи.

Моя ухмылка становится шире, когда я вхожу в лобби.

Каждый год в годовщину аварии, в которой погиб мой брат и в которой чуть не погиб я сам, я забираю еще одну жизнь. Она — главный приз моих ежегодных экспедиций во имя справедливости. Мой самый желанный трофей.

Это будет чертовски потрясающий отпуск.

За стойкой никого нет, когда я опускаю сумку на малиновый ковер, но из затемненной комнаты слева, за прилавком, доносится тихое похрапывание. Я прочищаю горло, но ничего не происходит. Храп продолжается.

— Простите, — говорю я, но ответа нет.

Тогда я замечаю табличку в рамке рядом с маленьким медным колокольчиком.

«ЗВОНИТЕ В КОЛОКОЛЬЧИК, ИЛИ Я БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ ХРАПЕТЬ», — написано на ней крупными буквами. А ниже, более мелким шрифтом: «Я не шучу. Звоните, или вы не получите ключи».

Я звоню в колокольчик.

В темноте раздается фырканье, а затем:

— Да иду я. Придержите коней.

Из комнаты слышатся шаркающие шаги. Невысокая пожилая женщина подходит к стойке регистрации, дыша на линзы очков, чтобы протереть их о расшитый фартук. Ее облако белых волос покачивается при каждом скользящем шаге, а улыбка прорезает борозды на смуглой коже. Когда она наконец останавливается у стойки, она надевает очки, а затем затуманенными глазами изучает черты моего лица. Все она делает слишком медленно. Моргает. Вздыхает. Прочищает горло. Громко сглатывает. И наконец:

— Заселяетесь?

— Да, — говорю я, протягивая через стойку водительские права и кредитную карту. — Я бронировал на имя Нолана Роудса.

Женщина берет карточки искривленными пальцами и кладет их рядом, открывая книгу в кожаном переплете.

— Добро пожаловать в Кейп Карнаж, — говорит она, перелистывая страницы. — Я Ирэн.

— Приятно познакомиться, Ирэн… — отвечаю я, хотя Ирэн не особо реагирует на мои слова. Она начинает повторять мое имя, водя пальцем по бухгалтерской книге. Наклоняется ближе к книге, ближе и ближе. Потом берет увеличительное стекло и нависает над ней почти вплотную.

— Нолан Роудс, — произносит она с ноткой триумфа, найдя мою фамилию. — Выезд пятнадцатого июля. Комната сто семнадцать.

— Та самая, с джакузи, верно?

— Именно так, — подтверждает она, поворачиваясь к доске на задней стене, где с медных крючков свисают ключи. — Приехали отдохнуть?

— Так точно, мэм.

— Хотите посмотреть на Карнаж?

Я прикрываю фырканье покашливанием.

— Что-то в этом роде, мэм.

— Вода все еще довольно холодная, но прозрачная. Уолли сдает гидрокостюмы, если у вас нет своего. Уолли вы найдете в центре водных видов спорта у пристани. Идите по дороге Харборсайд вдоль утеса, а затем следуйте указателям, не пропустите, — говорит она, указывая в общем направлении к морю.

Я помню карту города как свои пять пальцев, и она явно указывает не туда, но я просто киваю. Довольная, она протягивает мне ключ.

— Завтрак подается ежедневно с шести до десяти в столовой. В вашем номере есть небольшая кухня, но в городе тоже есть неплохие заведения, — она протягивает мне брошюру через стойку, затем пробивает мою кредитку, объявляя, что сделала мне скидку вне сезона, потому что я ей «пришелся по нраву», что бы, черт возьми, это ни значило. Я просто забираю свои карточки с парой вежливых слов благодарности, хватаю сумки и направляюсь по коридору к своему номеру.

Несмотря на то, что отелем управляет старушка, помещение излучает аутентичную, утонченную, вневременную атмосферу. Мой номер — это просторный люкс со стенами бледно-голубого цвета, мебелью из красного дерева и французскими дверями, выходящими к морю. Есть небольшая терраса с забором для уединения и джакузи, которое булькает под крышкой. Я недолго стою снаружи, глядя на скалы, затем возвращаюсь в номер, останавливаюсь перед кроватью, широко раскидываю руки и плюхаюсь на пышное стеганое одеяло.

Рукоять ножа, пристегнутого к моему поясу, больно упирается в ребро — напоминание о том, какой восхитительный отдых меня ждет. Я кое-как отвоевал себе целых чертовых шесть недель отпуска. Что, между прочим, не так-то просто, когда работаешь в Поисково-спасательной службе. Я столько раз представлял эту поездку за последние четыре года. И вот я наконец здесь, на пороге того, что так долго искал. Того, что поддерживало меня в самые темные времена: месть.

Я вытаскиваю лезвие из ножен и поворачиваю его, проверяя остроту большим пальцем. Когда оно царапает кожу и появляется капелька крови, я улыбаюсь.

— Теперь ты от меня не спрячешься. Больше нет.

Кладу нож на тумбочку, поднимаюсь и иду к сумкам, чтобы достать пластырь, прежде чем начать распаковываться. Раскладываю свежую одежду. Дорожную косметичку. Ноутбук и зарядку. И затем, в последний раз окинув комнату взглядом — словно кто-то посторонний мог за мной следить, — я извлекаю самую ценную вещь.

Мой альбом с вырезками.

Перелистываю на первую страницу. Я не из тех парней, на кого посмотришь и подумаешь: «Ага, он увлекается скрапбукингом». Но когда проводишь два месяца в больнице, поглощенный горем, болью и жаждой мести, иногда приобретаешь новые хобби. Первые страницы вышли немного хаотичными. Фотографии, приклеенные неровно, с пузырями воздуха под ними и волнами на краях. Из-за дрожащей руки. Но чем дальше, тем работа становится аккуратнее. Фото моих первых шагов, когда заново учился ходить в реабилитационном центре: я стою с ходунками рядом с сестрой и родителями. Помню, что сказал в тот день мой отец, со слезами на уставших глазах: «Мы гордимся тобой, сынок. На всем свете нет никого упорнее Нолана Роудса».

Возможно, это было немного преувеличено, но он хороший отец, и это именно то, что говорят хорошие отцы, когда их сын выживает после аварии. И в его словах есть доля правды насчет упорности — ее у меня очень много. Просто не в том смысле, в каком он имел в виду.

Большинство людей, наверное, скажут вам, что нужно найти свет во тьме, чтобы оправиться от таких страданий, какие перенес я. От меня ждали, что я ухвачусь за позитивные мысли, которые помогут мне двигаться вперед после аварии, перевернувшей всю мою жизнь. Например, принять то, что я не могу изменить. Освободиться от боли и гнева. Выздороветь. Простить.

Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была мне отвратительна.

Я поступил иначе. Не надежда и позитив заставили меня отказаться от обезболивающих, заново научиться есть самостоятельно или преодолеть унижение от того, что меня моют и одевают чужие люди. Не они помогли мне пережить утрату.

Я не нашел света в пропасти боли.

Вместо этого я отыскал в себе самую глубокую, самую беспросветную пустоту. Место, где человек, которым я когда-то был, растворился и родился новый.

С какой стати я должен прощать тех четверых, кто был в машине той ночью, за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной, мучительной смертью в одиночестве и темноте? Я должен простить их за смерть брата, которого они у меня отняли?

— Билли, — я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Я почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первым возникает не память о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не образ его улыбки, который я помню.

А его невидящие глаза, устремленные в мои. Багровые ручейки, стекающие из его рта и собирающиеся в лужу на асфальте. Тихий хрип, вырывающийся из его приоткрытых губ. Всего лишь последний выдох в прохладную ночь.

Нет, я никогда их не прощу.

Так что я цепляюсь за тьму. Лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, лелеет меня.

Она дает мне цель. Силу. Цель, к которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.

Я переворачиваю страницу альбома.

Марк Бомон.

Его лицо не просто вклеено на страницу моего альбома. Оно отпечаталось в моей памяти, навсегда выжжено шрамом на моем сознании. Так же ярко, как тепло летнего бриза, как последний луч вечернего солнца, как запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у скал Калверт в Мэриленде. Я помню, как хрустели иголки под ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Это были выходные четвертого июля. Короткий отпуск, чтобы повидаться с моим младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я так сильно по нему скучал. Помню, как подумал, как же хорошо снова слышать его смех, идти, перекинув руку ему через плечо. Он говорил про пиво, когда мы уже начали переходить дорогу, чтобы вернуться в лагерь.

Но мы так до него и не дошли. Машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.

И этот момент — самый яркий из всех. Я до сих пор помню шок на лице Марка Бомонта с пассажирского сиденья. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор слышу крик брата, когда он звал меня по имени — последний звук, который он издал.

У меня ушли месяцы на восстановление после травм. И еще несколько — чтобы вернуть себе силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на другую добычу. И в первую годовщину аварии, Марк Бомонт стал первым человеком, за кем я пришел.

«Назови мне имена двух парней, которые были с тобой в машине».

Это эхо воспоминания. Я сижу в своем номере в «Кейпсайд», но перед глазами ужас на лице Марка. Провожу онемевшим пальцем по его фотографии. Я до сих пор слышу его приглушенные мольбы, когда закрываю глаза. Помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая скотч от его рта.

«Назови их имена, и я, возможно, позволю тебе жить».

«Я не знаю, о чем ты! Пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня!»

Страх в его голосе был пробуждением. Откровением. Именно тогда я понял, что месть, — это именно то, что мне нужно. Наркотик, что успокоит меня. То, что мне всегда будет мало.

У меня уже были предположения, кто был с ним в машине той ночью, но мне нужно было убедиться. Марк утверждал в полицейских отчетах, что был дома один, а не со своей девушкой, когда она врезалась в нас, хотя его видели с ней на вечеринке менее чем за час до аварии. Он говорил, что ничего не знает о ДТП, которое забрало жизнь моего брата и едва не забрало мою. И которое, предположительно, забрало и жизнь водителя, когда она скрылась с места, оставила нас умирать, но врезалась неподалеку, а машина сорвалась со скалы в море.

Но Марк был там. Сидел на пассажирском сиденье, а двое мужчин — на заднем. Я помню их силуэты и лица, расплывчатые вдали, когда они вышли из машины и спорили, оставаться на месте или скрыться.

Им потребовались считанные секунды, чтобы решить бежать, пока водитель вернулась в машину и рванула с места с визгом шин. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, — это невидящие глаза моего брата, смотрящие на меня, пока я кричал его имя.

Мой взгляд переходит с фотографии Марка на противоположную страницу альбома.

«Тревор Фишер», — наконец признался Марк после всего нескольких ударов. «И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде».

Я скрутил его руки и привязал к стулу. Помню, как он опустил взгляд на свое предплечье, когда произносил это. Когда я вывернул его кожу, надпись была еще четкой, края зажили, но были ясными. Татуировке было около года или двух.

Memento mori.

«Дай угадаю», — сказал я тогда, отпуская его руку. «У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?»

«Д-да».

«Хорошо». Я отвернулся к столу с инструментами, которые жаждали крови. «Мне понадобится трофей».

Я делаю глубокий вдох и моргаю, отгоняя воспоминания, возвращаясь в свою комнату в отеле. Смотрю на нож, который лежит на тумбочке, его лезвие острое, как и в тот день, когда я использовал его для своего первого трофея. Моего первого правосудия. А затем опускаю взгляд на кусочек тонкой кожи, с неровными краями, прикрепленный к странице.

Memento mori.

Помни, что ты умрешь.

Я захожу в кофейню «Затонувший корабль» с сумкой через плечо, внимательно осматривая все вокруг в поисках чего-то необычного. Здесь, как обычно, одни и те же посетители. Трое Робертсов — Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе больше времени, чем на своей работе по заделке выбоин, появляющихся каждую весну. Бариста Мэддисон, старательная и тихая девочка-подросток, которая работает за стойкой все лето на полную ставку. Алекс, парень на год старше нее, с пышной шевелюрой и бесшабашным отношением к жизни. Мэддисон в него по уши влюблена, и, несмотря на несколько попыток подстроить их график, когда хозяин кафе занят своим другим рестораном, у меня никак не получается их свести. Я встаю в очередь и стараюсь не смотреть на него с презрением. Уверена, что только его полная невнимательность мешает этим двоим быть вместе.

Окинув последним взглядом посетителей, я подхожу к прилавку.

— Что приготовить, Харпер? — спрашивает Мэддисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой и беря бумажный стаканчик. Она уже знает, что я закажу американо, и начинает вводить заказ в кассе.

— Как обычно, пожалуйста, — отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. Я вздрагиваю, когда кончики пальцев не нащупывают его. — Черт. Я забыла кошелек.

— Ничего страшного, потом занесешь.

— Нет-нет, у меня где-то должна быть наличка, — достаю из сумки завернутый в фольгу кусочек ноги Брайса и наконец нахожу смятую десятку, которую передаю через прилавок с извинениями. Мэддисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а я осматриваю тарталетки, пирожные и глазированные пончики. Я заслужила небольшое угощение после напряженного утра. Непросто выследить и убить человека, а потом разрезать его на части — и все это до обеда. Может, взять булочку с кори…

— Что порекомендуете? — спрашивает мужчина позади меня. Его голос мягкий, соблазнительный, с легким южным акцентом. Его тон более притягателен, чем любое лакомство за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И этот голос, каким бы восхитительным он ни был, не идет ни в какое сравнение с тем, как он выглядит.

Он настолько высокий, что я сразу замечаю разницу в росте между нами — редкое явление, ведь мой рост почти что метр семьдесят семь. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит как-то непристойно. И он это знает. Я вижу это по его кривой усмешке, по тому, как его губы приподнимаются в уголке, показывая идеальные зубы. Когда его рука опускается, волосы ложатся на место, будто он физически неспособен выглядеть хоть как-то неидеально. Даже когда растрепан. Особенно когда растрепан. В густых каштановых прядях, едва касающихся скул, горят медовые блики — такой оттенок бывает только у тех, кто проводит много времени на солнце. Он притягателен. И чертовски… опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, и его взгляд опускается к моему горлу. Зеленые глаза загораются сдержанным весельем. Необычное коричневое пятнышко в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

— Зависит от того, чего вам хочется, — говорю я, стараясь казаться невозмутимой. — Сладкого или соленого?

Он слегка улыбается, и на его загорелых, слегка веснушчатых щеках появляются ямочки.

— Не уверен. А что вы выбрали? — сначала я не понимаю, к чему он клонит, пока он не кивает на фольгу, которую я сжимаю в руке. — Что это у вас?

— Э-э… — клянусь, я лишь моргнула, но этот миг растянулся на тысячу лет, пока мой мозг лихорадочно перебирал все пункты меню, в итоге выдав единственное слово, которое смог извлечь. — Мясной.

— Мясной…?

— Фарш… — мямлю я. Парень наклоняет голову. Мое горло сжимается от сухого сглатывания. — Фарш… шары. То есть… фрикадельки. Сэндвич с фрикадельками. Типа того.

Наши взгляды одновременно опускаются на фольгу в моей руке. Обертка едва ли десять сантиметров в длину и пять сантиметров в ширину. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержать гримасу смущения. Хотя он отвечает вежливой улыбкой, в ней сквозит что-то похожее на жалость.

— Пожалуй, я поем что-нибудь другое, — говорит он.

— Может, с индейкой, — выдавливаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через витрину клиенту передо мной.

Сэндвич чертовски огромный, и пергаментная бумага с трудом его сдерживает. Он раза в три больше того куска в фольге, который я стараюсь незаметно задвинуть за сумку у бедра. Какого черта я наплела? Ладно, я же не могла сказать: «Ах, это раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же, я могла бы придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот незнакомец. Его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкой полоской коричневого, цвета, которые, кажется, оживают, когда он забавляется. Прям как сейчас.

Его ухмылка дразнящая.

— Значит, не шары. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не в прямом, но хотелось бы.

Мужчина усмехается, словно мое хрюканье было чертовски очаровательным. Я отворачиваюсь, чтобы положить сдачу в банку для чаевых и кость Брайса обратно в сумку. Клянусь, моя кожа горит. По спине ползет противный пот. Но когда я снова встречаюсь с ним взглядом, мужчина просто улыбается. Откидывается немного назад. Изучает мое лицо, и в его глазах какая-то теплота.

— Итак, какой напиток вы рекомендуете к моему сэндвичу без мясного фарша? — говорит он, приближаясь ко мне и рассматривая меловую доску над прилавком.

— Наверное, мне стоит сказать что-нибудь про чайный пакетик, чтобы окончательно себя унизить.

Парень сдерживает ухмылку, бросая на меня взгляд через плечо.

— «Чайный пакетик⁵» отлично вписывается в тему с шаров. Браво.

— Я всегда придерживаюсь своего стиля.

Мэддисон протягивает через стеклянный прилавок мой кофе. Я беру его и, взглянув на мужчину рядом, замечаю, как он наблюдает за движением моей руки. Его брови сведены, улыбка гаснет, словно этот момент заканчивается слишком быстро. Возможно, он чувствует то же тянущее ощущение в груди, что и я, и не хочет, чтобы эта нить оборвалась.

Мне нужно отвернуться. Уйти отсюда. Оставить этого туриста позади. Не то чтобы мне очень хочется флиртовать с каким-то незнакомцем, который, вероятно, пробудет здесь всего несколько дней. Это не в моем стиле, как бы сильно я иногда ни жаждала связи, к которой, возможно, даже не готова. Мне следует уйти. Продолжить прогулку мимо маяка, где я люблю стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть изуродованную кость Брайса в океан, где она утонет и никогда больше не всплывет, став еще одним воспоминанием, поглощенным черной водой.

Но прежде чем я успеваю заставить себя двигаться, его рука оказывается на моем рукаве. Такое нежное прикосновение. Лишь шепот тепла и давления. И каким бы простым оно ни было, это прикосновение вызывает ток в моей коже. Дыхание замирает. Пульс ускоряется, согревая низ живота и проносится сквозь мысли, стирая их начисто. Всего мгновение назад я цеплялась за каждый аргумент, который могла придумать, чтобы уйти. А теперь все просто… исчезло.

— Я бы предложил оплатить ваш кофе, но, похоже, не успел, — говорит он, кивая на стакан в моей руке. В его глазах снова появляется поддразнивающий огонек. — Но если вы не против компании, пока будете есть эти шары, я с удовольствием присоединюсь.

Мои щеки заливает жар. Его глаза, кажется, загораются еще ярче. Мне нужно сказать «нет». Я это знаю. Но вместо этого говорю:

— Ладно.

— Ладно, — его взгляд задерживается на мне, словно он хочет убедиться, что я не передумаю, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэддисон. — Мне сэндвич с индейкой навынос, пожалуйста, и чай «Эрл Грей» с двумя пакетиками.

Ухмылка невольно появляется на моих губах, и я качаю головой. Взглянув на своего нового спутника, вижу на его лице точь-в-точь такое же выражение.

В его внимании есть притягательное. Я и забыла, как это приятно — позволить себе немного расслабиться. И вдруг ловлю себя на том, что хочу сказать что-то остроумное или милое. Подшутить над ним, например. Что-то вроде: «Индейка и чай? Ты нарываешься на неприятности». Нет, боже мой, это ужасно. Похоже, в таком состоянии мне вообще лучше молчать.

Может, просто улыбнуться по-особенному? Чтобы эти зеленые глаза наблюдали, как я заправляю прядь волос за ухо. Я думала, забыла, как это — заигрывать с парнями. Думала, закрыла эту дверь давным-давно. Мне почти двадцать девять, казалось, что эти навыки умерли вместе со мной в тот день.

Следующий клиент протискивается между нами к стойке, и это ощущение — будто воздух трещал от напряжения — мгновенно исчезает. Мой новый знакомый перемещается к месту выдачи заказов. Я отхожу к столику у стены, чтобы добавить в кофе сливок и сахара, и чувствую его взгляд на себе. Но, закончив, не возвращаюсь к нему.

Вместо этого я делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые обсуждают ямы на дорогах, местные сплетни, музеи, экскурсии и спектакли в театре. Но на самом деле я украдкой наблюдаю за ним. Замечаю детали — ведь именно этому я научилась. Например, потертости на его походных ботинках: кожа поцарапана, а на подошвах — тонкий слой засохшей грязи, словно он почти все время ходит. Отмечаю светлые прядки в волосах. Татуировку-уроборос на предплечье. Шрам, огибающий локоть и исчезающий под закатанным рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить какое-то скрытое напряжение в теле. И особенно я замечаю, как он окидывает других посетителей холодным, отстраненным взглядом, но его внимание неизменно возвращается ко мне. И каждый раз он улыбается.

Он кажется внимательным, но отстраненным. Словно его обаяние — это колодец, из которого он может черпать, когда захочет. Но все остальное время? Он невозмутим, будто этот колодец скрыт где-то далеко, в месте, которое он тщательно охраняет.

Может, это должно меня напугать. Но вместо этого лишь усиливает притяжение, манящее ближе.

Когда он получает свой сэндвич и чай, то подходит ко мне, чтобы добавить в чашку немного молока. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня, нахмурив брови.

— Здесь многовато народу. Сесть негде.

Я пожимаю плечами, хотя мое равнодушие кажется наигранным:

— Для «Корабля» это обычное дело, даже в начале сезона туристов. Но можем прогуляться, если хочешь?

Не знаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не предложить ему прогуляться по центру города. Я уже не тот человек, который легко раскрывается перед незнакомцами. Раньше была такой. А потом, в один прекрасный, безобидный августовский день, это дорого мне обошлось.

Но в этом мужчине есть что-то особенное, отличающее его от других туристов, проезжающих через Карнаж — людей, на которых я обращаю внимание лишь чтобы оценить, представляют ли они угрозу для моего города. А в нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он держится отстраненно от шумного кафе, окидывая помещение последним оценивающим взглядом. Может, в том, как он изучает пространство, будто ищет потенциальные угрозы, — это почему-то успокаивает. А может, в том, как проясняется его взгляд, когда он снова поворачивается ко мне и улыбается.

— С удовольствием, — говорит он, и на мгновение, всего на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.

Я прочищаю горло, едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он успевает опередить меня, открывая ее прежде, чем я успеваю коснуться ручки. И я не могу сдержать трепет волнения, танцующий у меня в груди.

— Итак, как человек оказывается в городе с таким названием, как Кейп Карнаж? Это что, ситуация «приехала из-за названия, осталась из-за фрикаделек»? — спрашивает мужчина, откусывая сэндвич, пока мы не спеша идем по улице к уютному центру города с магазинчиками и необычными ресторанами.

Я бросаю на него взгляд и вижу его поддразнивающую ухмылку. И хотя я знала, что он будет улыбаться, все равно чувствую себя неготовой к этой магнетической силе.

— Мясные шары меня заманили, конечно. Фрикадельки Карнажа премиум-класса, — я усмехаюсь, глядя в крышку своего кофе, прежде чем сделать глоток.

— Не будешь есть?

— Нет, оставлю на потом, — говорю я, похлопывая свою сумку, где спрятана завернутая в фольгу кость. Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, и я надеюсь, что моя улыбка выглядит менее натянутой, чем ощущается. — А тебя что привело сюда? Премиальные фрикадельки?

— Честно говоря, нет. Скорее, чайные пакетики, — говорит он, а я фыркаю от смеха, чувствуя тепло его веселья рядом. — Я здесь в отпуске.

— Ни за что бы не догадалась.

— Что меня выдало?

Пожимаю плечами:

— Я знаю в лицо каждого в городе. А твое лицо мне незнакомо.

— Сколько людей живет в Карнаже?

— Четыре тысячи двести десять.

— И ты знаешь каждого.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он изучает меня, прищурив глаза. Тепло в них все еще есть, хотя оно скрыто тонким слоем подозрения.

— Да, знаю.

— Родилась и выросла здесь?

— Нет, — отвечаю я, махая рукой Диане Монтгомери, владелице бутика «Старлайт» через дорогу. Она машет в ответ, прежде чем войти в магазин одежды. — Думаю, у меня просто было время и мотивация всех узнать, — пожимаю плечом и смотрю на своего спутника. Хотя подозрение все еще читается в морщинке между его бровями, оно немного смягчается. — А ты? Почему именно сюда приехал?

— Понаблюдать за птицами.

Я останавливаюсь и смотрю на него с подозрением, нахмурив брови.

— За птицами.

В его глазах пляшут искорки, и кажется, мое недоверие его забавляет.

— Ты не ослышалась, Фрикаделька.

— Только попробуй еще раз так меня назвать, и я оболью тебя кофе, — говорю я со стоном. Он улыбается в ответ на мою угрозу, делая глоток чая. — А какие птицы?

Мужчина пожимает плечами, его выражение лица все еще немного насмешливое, но в нем появляется какой-то темный отблеск, словно лезвие, поймавшее свет. Будто его наблюдение за птицами больше похоже на охоту, на поиск чего-то неуловимого в тенях отдаленных и пустынных лесов. Где-то в глубине сознания звенит тревожный звоночек, но его лицо смягчается, и я подавляю свою паранойю.

— Да всякие, наверное. Белоголовые орланы. Скопы. Но я не привередливый. Меня интересуют все — от соколов до скворцов.

Мы останавливаемся перед витриной одного из самых странных магазинов Кейп Карнажа. Горло перехватывает, пока я обдумываю следующие слова. Не помню, когда в последний раз испытывала такие чувства. Желание. Притяжение. Я не хочу задавать следующий вопрос. Но мне отчаянно нужно знать.

— Ты один? — мой голос звучит так тихо, что он не слышит меня, особенно когда его собственный вопрос звучит намного громче:

— «Сделай-себе-труп»? Это что, реально?

Я прокашливаюсь, пытаясь подавить желание сжаться в комок.

— Ага, — говорю слишком оживленно, явно не чувствуя себя так внутри. — Он открылся в этом году. Что-то вроде «Собери-себе-мишку», только… не совсем, — я указываю на витрину, где выставлен ряд искусственных рук в разных стадиях разложения. Некоторые держат шелковые цветы, другие сжимают пластиковое оружие, третьи застыли в разных позах.

В отражении окна я ловлю взгляд своего спутника, словно призрак над частями тел по ту сторону стекла.

— Они для гонок на Карнавале Карнажа. Собрать хорошего труп-компаньона для своей самодельной машины⁶ очень важно для получения очков. Конечно, главное — прийти первым, но иногда именно качество трупа решает исход гонки, понимаешь? И, наверное, проще собрать труп здесь, чем везти в чемодане фальшивые части тела.

— Ха. Это гениальная бизнес-идея, — говорит мой новый знакомый. Владелец магазина, Генри, машет нам отрубленной рукой, пока посетители раскрашивают различные части тела искусственной кровью. И хотя в витрине разбросаны реалистичные внутренности, глазные яблоки и отрубленные конечности, моего спутника эта жуткая сцена, похоже, не смущает. Он доедает сэндвич, оценивающе разглядывая части тел и кивая. — Мне нравится, — говорит он, хотя я не уверена, относится ли это к сэндвичу, магазину или к тому и другому.

— Да, круто. Очень в духе «Карнажа», — отвечаю я, изображая кавычки в воздухе. Помахав на прощание Генри, мы поворачиваемся и продолжаем прогулку.

— Ага, — соглашается он. — И кстати, да, — я смотрю на него с вопросительным выражением лица, но он уже ждет этого. Насмешливая теплота освещает зеленые оттенки его глаз, пойманных солнцем. При этом свете я лучше различаю коричневый участок в его левой радужке — словно частичка тени среди зелени, что кажется мне странно уютной. — Я здесь один.

По щекам разливается тепло. Я не могу скрыть румянец за чашкой кофе, но все равно пытаюсь, не отрывая от него взгляда, делаю глоток. И он меня не щадит. Он улыбается, словно поймал меня с поличным, и даже если мне очень хочется отвернуться, я не отвожу глаз.

По крайней мере, до тех пор, пока не звонит мой телефон.

— Прости, минутку, — я роюсь в сумке, пытаясь отбросить разочарование от того, что наш момент прерван. Достаю телефон, видя на экране имя Артура. Беру трубку, бросая на мужчину виноватый взгляд. — Алло?

— Харпер.

— Да, я.

— Где ты?

— В городе. Недалеко от «Корабля».

— Где моя черная сумка?

Я запинаюсь на шагу и чувствую, как спутник настораживается. Хотя я бросаю ему беззаботную улыбку, вряд ли она кого-то обманывает. Зная, что лежит в знаменитой черной сумке Артура, я не могу полностью скрыть внезапную вспышку тревоги. — Твоя сумка?

— Именно это я и сказал.

— Зачем она тебе?

— Квартиры Марии Флорес. Туристы, которые там остановились, просто ужасны. Вчера мужчина разворачивался на моей подъездной дорожке и задел край газона. А сегодня разрешил своему мерзкому песику обоссать мои розовые кусты и не убрал за ним дерьмо. Почему Мария превратила такой великолепный дом в апартаменты — для меня загадка. Каждое лето там селятся самодовольные мерзавцы.

— Ладно… ну… я не думаю, что эти проступки соответствуют критериям того, что ты, похоже, задумал…

— Сегодня соответствуют. Где моя черная сумка?

Мои надежды провести еще немного времени с загадочным незнакомцем тают на глазах. Я спрятала сумку Артура с оружием, наркотиками и его драгоценным «Грим-нуаром» у себя дома месяц назад. Выбрала место, где он вряд ли станет искать. Но я не сомневаюсь: он запросто может приехать ко мне на своем гольф-каре и устроить обыск. А потом он отправится к соседям. Очарует их, чтобы войти в дом, а затем убьет. Раньше меня это устраивало — жертвы были достойны, а он лучше помнил, куда девал тела. Но в эти дни он уже не так хорошо разбирается в том, что можно считать поводом для убийства.

Я вздыхаю и украдкой смотрю на часы. Надеюсь, к тому времени, как я вернусь в поместье, он забудет о своем плане убить наших временных соседей. А если нет, придется найти способ отвлечь его, пока не забудет.

— Приеду через двадцать минут и помогу тебе поискать ее, хорошо?

— Принеси мне двойной латте с соевым молоком и корицей, ладно?

Я закатываю глаза:

— Ладно.

— И очень горячий.

— Да, я поняла.

— С корицей, Харпер. Не с мускатным орехом.

— Я сейчас повешу трубку.

— Очень горячий, Харп…

Я обрываю звонок и останавливаюсь, пряча телефон в сумку. Мой спутник замирает рядом, и его взгляд скользит по моей разочарованной улыбке, оставляя на коже горячий след.

— Мне нужно идти, — говорю я, с трудом отрывая взгляд и оглядываясь в направлении, откуда мы пришли. — Нужно зайти снова в «Корабль», а потом к соседу. Он уже в возрасте, и иногда ему нужна помощь, чтобы найти свои вещи. В последнее время они стали теряться чаще, чем раньше.

— Я пройду с тобой, — почти не задумываясь, говорит мужчина. На этот раз легкий румянец заливает его щеки, словно он выпалил это быстрее, чем успел подумать. — Если ты не против, конечно.

— Да. Я буду только рада.

Воздух между нами снова наэлектризован, и теперь это чувствуется даже сильнее, чем до звонка Артура. Кажется, что каждая минута с этим незнакомцем только усиливает притяжение. Я знаю, что не должна поддаваться. Он всего лишь временный гость в моем убежище. Но, возможно, именно это меня и манит. Когда знаешь, что потеряешь нечто еще до того, как оно по-настоящему начнется, это не только больно, но и странно утешительно.

Обратная дорога до «Затонувшего корабля» занимает немного времени, и, хотя наш разговор легкий, в нем чувствуется какая-то глубина, которую мне сложно определить. Когда я смеюсь над его словами, я ощущаю, как он на меня смотрит — будто часть его самого впитывается в мою кожу. Когда он придерживает для меня дверь в кафе, его рука слегка касается моей, и прикосновение остается на коже еще долго после того, как мы с ним занимаем очередь. Я заказываю латте для Артура, и мы отходим в сторонку, ожидая, пока Мэддисон приготовит напиток. С каждой минутой я все острее чувствую, как бежит время. И, кажется, он тоже.

— Мне очень понравилась наша прогулка, хоть и короткая, — говорит мужчина, глядя на стакан, который все еще зажат в его руке. — Жаль, что в такой прекрасный день мне не удалось получить полную экскурсию.

— Ну, я хотя бы показала тебе, где можно собрать труп. Мне кажется, это минимум, чего может достичь гид в Кейп Карнаже.

Он улыбается, и я замечаю легкое волнение под маской непринужденности, которую он пытается изобразить.

— Может, если ты не занята в ближайшие дни, мы могли бы собрать труп… — он пожимает плечами, словно нет ничего страшного в том, что я откажу. — Ну, если тебе такое нравится.

Я пытаюсь сдержать улыбку, просто чтобы заставить его немного понервничать. Но она все равно прорывается, как огонь под снегом, который невозможно удержать.

— Я не против.

— Отлично, — говорит он, проводя рукой по волосам, а по его щекам разливается легкий румянец. Должно быть, в нем происходит какое-то внезапное озарение, потому что его глаза расширяются, а щеки становятся еще краснее. — Мы так долго разговариваем, а я даже не знаю, как тебя зовут. Как твое имя?

— Я…

— Харпер? — я отрываю взгляд от мужчины и смотрю на Мэддисон, которая протягивает через стойку латте для Артура. — Держи, — говорит она, и мне требуется мгновение, чтобы протянуть руку за стаканом. Я все еще застыла, словно насекомое в янтаре. Потому что я не собиралась называть ему имя «Харпер». Хотя это единственное имя, которым я пользуюсь последние четыре года. Это моя первая линия обороны. Я поклялась скрывать свое настоящее имя и прошлое, стоящее за ним. Но по какой-то причине хотелось его назвать.

Мои слова звучат как-то неестественно, когда я благодарю Мэддисон. Будто из них вынули душу, выскребли все живое.

А когда я поворачиваюсь к мужчине, из него тоже будто выкачали весь свет.

Мы застываем в молчании, глядя друг на друга. Этот момент словно растягивается в бесконечность. Он не просто смотрит на меня — он сверлит взглядом насквозь. Как будто я повернулась спиной к хищнику, а он вдруг готов броситься.

Может, я просто себя накручиваю? Этот холодок на коже просто игра воображения. За последние годы было столько ложных тревог. Когда видишь то, что видела я, легко начать подозревать зло в каждом встречном. Может, это просто секундная заминка. Странный момент. Бог свидетель, за последние минуты я вела себя куда более странно, чем он.

В конце концов, убийца здесь я.

В памяти всплывает картина: стервятники на голом дереве. Они разлетелись, когда меня протащили под ветвями, торчащими в небо, словно кривые пальцы.

«Они будут клевать твои кости», — сказал мужчина, таща меня за волосы по грязной траве. Я царапалась, кричала, но он только смеялся: «Дочиста».

Теперь нет, — напоминаю я себе, когда напряжение вдруг рассеивается. Теперь я сама убийца. Это я таскаю с собой кусок мертвой ноги, выдавая его за сэндвич. Может, у этого незнакомца просто запоздалая реакция, которая пройдет со следующим вдохом. Может, это просто сбой.

И я почти убедила себя в этом… если бы не то, как долго он моргает, стирая с лица это опасное выражение. Улыбка возвращается, но глаза остаются холодными.

Я делаю шаг в сторону, становясь между мужчиной и стеклянной витриной за спиной. Когда сглатываю, его взгляд тут же опускается к моему горлу. Глаза загораются, но уже не тем успокаивающим светом.

— Приятно было познакомиться, — говорю я. Но в моих словах появляется ледяная нотка. Я не могу игнорировать этот внезапный всплеск интуиции. И не буду. Нужно положить этому конец. — Приятного тебе наблюдения за птицами. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Я не поворачиваюсь к нему спиной. Только когда случайно натыкаюсь на другого посетителя и вынуждена отвернуться, чтобы пробормотать извинения. А когда оглядываюсь на мужчину, он все еще следит за мной.

Но улыбки как не бывало.

Я шагаю от двери к комоду. От комода к двери. От двери к окну, выходящему на море. И снова назад.

Но сколько бы раз я ни прохаживался по комнате, это не гасит тот комок тревоги, что жжет меня изнутри. Я не знаю, что беспокоит меня больше всего. Та ли легкость, что была между нами, прежде чем бариста назвала ее имя? Тот оттенок румянца на ее щеках, когда она запнулась о названии сэндвича в своей руке? Или то, как она улыбалась мне, с искоркой в глазах? Та застенчивость в ее взгляде, когда она опустила глаза и убрала прядь волос за ухо?

Или меня гложет то, что я позволил себе настолько поддаться очарованию, что даже не понял, перед кем стою?

А может, во мне горит нечто более зловещее, доводящее до физической боли? Та потребность, что жжет ладони, желая обхватить ее горло и сдавливать, пока отчаянное признание не сорвется с ее губ? Я должен вытянуть его из нее. Это признание. Последний недостающий фрагмент. Мне нужно услышать из ее уст, как все произошло. Она должна была видеть страх на моем лице в ту секунду до столкновения. Ее машина, несущаяся на скорости. Испуганный крик моего брата. Мое ничего не подозревающее тело. Единственный, неизгладимый момент, навсегда окрасивший наши жизни.

А потом она оставила меня там. Одного. С темнотой.

Не знаю почему я сразу ее не узнал. Я планировал эту первую встречу с Харпер Старлинг четыре года. Представлял себе каждый момент.

И все вышло совсем не так, как я планировал.

Я сажусь на край кровати, беру ноутбук с тумбочки и ставлю его на колени. Войдя в систему, открываю папку с данными о Харпер Старлинг. Щелкаю по первой фотографии. Это снимок из соцсетей — его опубликовали местные новости округа Калверт, штат Мэриленд, когда писали о ее причастности к наезду и предполагаемой гибели. Я тоже поначалу поверил в эту историю. Как и все остальные. Было логично предположить, что она погибла, а ее тело унесли течения Чесапикского залива. Но в поисках информации о девушке, которая сбила нас с братом и оставила умирать, всплыла одна важная деталь.

Сбережения с банковского счета Харпер Старлинг были сняты через несколько часов после того, как ее машина оказалась на дне моря.

Я вглядываюсь в экран. Она редко выкладывала свои фото в сеть, а те немногие, что были, либо сделаны издалека, либо сильно отредактированы фильтрами. Но темные волосы и светлый тон кожи вроде бы совпадают. Меня сбила челка? Или мягкие волны ее шоколадных прядей? Потому что остальные детали в основном те же. Форма лица. Телосложение, по крайней мере, насколько его видно. Все совпадает и со следующей фотографией, хотя ракурс и освещение затрудняют выделение каких-то отличительных черт.

Но вживую в Харпер есть что-то неуловимое, чего не передать статичным изображением — что-то обаятельное, но загадочное, что мгновенно притянуло меня.

Я слишком долго разглядываю эти фото. Не понимаю, как я мог не узнать в ней ту самую девушку, когда встретил ее в очереди в кафе. Я искал любую крупицу информации о Харпер, какую только мог найти. И ее было совсем немного. Вот заметка о победе в конкурсе садоводов в «Хронике Кейп Карнажа». Вот зернистое фото. Но я впитывал эти детали, словно они были моим топливом. И в самые темные времена так и было. Когда боль и горе грозили окончательно меня уничтожить, охота за Харпер Старлинг была единственным, что держало меня на плаву.

Какого черта я мог так ошибиться, глядя на нее?

Я захлопываю ноутбук и швыряю его на кровать, а потом направляюсь в лобби отеля. Каждый мой шаг сопровождается попытками скрыть тревогу под маской вежливости.

У стойки регистрации я останавливаюсь. Из боковой комнаты доносится храп Ирэн. Я вздыхаю и звоню в колокольчик. Через мгновение она появляется, шаркая ногами.

— Мистер Роудс.

— Просто Нолан, мэм.

Она кивает:

— Нолан. Чем могу помочь?

— На самом деле, хотел спросить вашего мнения. Я зашел в «Затонувший корабль» перекусить и познакомился там с женщиной по имени Харпер. Вы ее знаете?

— Да, Харпер Старлинг. Садовница с волшебными руками.

— Садовница? — спрашиваю я, делая вид, что слышу об этом впервые.

— Харпер занимается озеленением всего города. Ее сад в Поместье Ланкастер два года подряд получал награду как лучший в городе. Вы как раз успеете застать, как он расцветет во всей красе. Люди всегда ахают над главным садом усадьбы, но садик перед ее коттеджем на южной стороне тоже прелестный.

Бинго. Та самая деталь, которую мне не удалось выяснить, — где она живет.

Помутнение из-за катаракты в глазах Ирэн, кажется, слегка рассеивается, и в них появляется искорка, которая мне категорически не нравится.

— Харпер — милая девушка.

— Не сомневаюсь.

— Что бы вы хотели узнать? — спрашивает она. И в тот момент, когда я собираюсь выдать какой-нибудь фальшивый, ничего не значащий ответ — ведь она так легко дала мне именно то, что я искал — входная дверь лобби открывается.

Мы оба оборачиваемся к мужчине, который с трудом пробирается внутрь с огромным чемоданом на колесиках и рюкзаком за спиной. Но мое внимание привлекает третья сумка, перекинутая через его плечо, на ней вышита эмблема «Canon».

— Ах, мистер Портер, — произносит Ирэн, пока мужчина завозит свой багаж в гостиницу.

Ему примерно столько же лет, сколько и мне — наверное, чуть за тридцать. Его короткие светлые волосы почти полностью скрыты под бейсболкой с круглым логотипом, вышитым серебряными нитями. «Производство Портер» — гласит надпись, и это слово пробуждает тревогу где-то в самых темных уголках моих мыслей.

— Как ваши дела? — интересуется Ирэн.

— Неплохо, спасибо, Ирэн, — отвечает он, вежливо кивая мне, прежде чем снова обратить внимание на пожилую хозяйку «Кейпсайда». — Было бы немного лучше, если бы мой оператор дрона смог приехать. Вы не представляете, сколько времени ушло на получение всех разрешений и согласований.

У меня в голове вспыхивают идеи.

— Оператор дрона? — спрашиваю я.

По лицу незнакомца пробегает тень настороженности, и он делает вдох, словно собирается объяснится, но Ирэн опережает его.

— Мистер Портер снимает документальный фильм, — объявляет она. — Он пробудет здесь следующие несколько недель, а его оператор дрона заболел и не смог приехать, — Ирэн с серьезным видом качает головой и прищелкивает языком. — Жаль упустить такой прекрасный день. Знаете, как говорят: «Если вам не нравится погода в Карнаже, просто подождите час-другой — и она изменится».

Интересно, парень думает то же, что и я? Отзывы о «Кейпсайд» были правы — Ирэн и впрямь знает о своих постояльцах все.

— Бьюсь об заклад, вы не знали, что в Карнаже есть бывший аналитик ЦРУ, — говорю я, проверяя его реакцию и протягивая руку. — Нолан.

Мужчина принимает мое приветствие, крепко пожимая руку.

— Сэм Портер. Возможно, я тоже состою в списке наблюдения ЦРУ Кейп Карнажа.

Хотя я улыбаюсь ему непринужденно, вижу, что он еще не до конца мне доверяет. Может, его насторожил мой слишком пытливый вопрос о дроне. А может, он замечает, как я стараюсь скрыть волнение на лице. С трудом удерживаю его и от того, чтобы оно просочилось в голос, когда говорю:

— Я кое-что смыслю в управлении дроном. Может, смогу тебе помочь.

Почти вижу, как настороженность исчезает с лица Сэма.

— Да неужели?

— Я работаю в поисково-спасательной службе. Мы часто используем дроны в работе, — пожимаю я плечами, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя внутри меня все трепещет от предвкушения. — Если планируешь сегодня снимать и нужна помощь, у меня как раз есть время. Просто дай знать. Я в комнате сто семнадцать.

Кивнув, я заставляю себя отвернуться, сохраняя на лице нейтральное выражение. Руки держу в карманах, шаги делаю неторопливые.

Не успеваю сделать и трех шагов, как Сэм окликает меня:

— Эй… знаешь, я бы с удовольствием принял твое предложение, если ты серьезно? Если, конечно, ты не занят.

Улыбка, которой я одариваю тени в коридоре впереди, отличается от той, которой я улыбаюсь Сэму, когда оборачиваюсь к нему.

— Буду рад помочь.

Я жду Сэма в лобби, пока он относит свои вещи в номер. Через пятнадцать минут он возвращается с пластиковым кейсом и рюкзаком. Как только мы подходим к двери, за стойкой раздается голос Ирэн. Ее тон слишком веселый и поддразнивающий:

— Что вы хотели спросить у меня, мистер Роудс? Что-то о Харпер Старлинг?..

— Ничего, мэм, — наклоняю голову в благодарственном кивке, сохраняя на лице теплое, успокаивающее выражение, несмотря на волнение, бурлящее внутри. — Спасибо за помощь.

Коротко кивнув друг другу, мы прощаемся с Ирэн и направляемся к маяку. Хотя это и противоположно центру города и вероятному местоположению Харпер, я знаю, что это все еще самая высокая точка в округе. Если повезет, я смогу подлететь достаточно близко к Поместью Ланкастер, чтобы мельком увидеть ее.

— Так ты специалист по поисково-спасательным операциям? — спрашивает Сэм, когда мы сворачиваем на Бикон-роуд. Я киваю. — Не каждый день встречаешь таких. Что привело тебя в эту профессию?

Словно по команде, в локте вспыхивает боль, напоминая, что мне никогда не забыть о травмах, что преследуют меня, даже когда удается отодвинуть их на задний план.

— Я был пожарным. Со мной произошел несчастный случай. Просто не смог вернуться к работе после больницы, — пожимаю плечом, прикрывая ладонью шрам там, где в кости вставлены штифты и пластины. — Поисково-спасательная служба стала хорошим вариантом. Устроился в Национальный парк Грейт-Смоки-Маунтинс и не жалею. Много работаю с дронами, — киваю я в сторону его черного кейса. — Не только поиски, но и картографирование опасных участков троп, предотвращение инцидентов, все такое.

Сэм тихо смеется, сдвигая козырек кепки ниже, защищаясь от солнца.

— Ты, наверное, куда опытнее, чем тот парень, которого я планировал нанять. Видимо, это судьба.

— Ирэн сказала, ты снимаешь документальный фильм? — спрашиваю я. Он не смотрит в мою сторону, но по его лицу расползается сдержанная улыбка. — О чем?

Его прозрачно-голубые глаза мечутся в мою сторону. Он почти что кусает себе губы, чтобы не выболтать все свои секреты первому встречному.

— Что-то вроде тру-крайма, — он снова смотрит на меня, оценивая реакцию. Похоже, увидев, что мне любопытно, он улыбается шире. — Может показаться, что это просто милый городок, который нашел способ заработать на своем названии. Но давай скажем так: не все мрачные истории здесь — просто для показухи.

— В каком смысле?

— Ты когда-нибудь слышал о серийном убийце по прозвищу «Ла Плюм⁷»? — имя кажется смутно знакомым, но я качаю головой, и, похоже, Сэма это только радует — теперь он может просветить меня. Он достает телефон, открывает веб-страницу и ищет информацию о «Ла Плюме», протягивая мне устройство, чтобы показать фоторобот мужчины.

У него короткие волосы, зачесанные набок, очки в черной оправе обрамляют бездушные глаза.

— У него был очень специфический метод, — говорит Сэм, убирая телефон в карман. Он кивает в сторону тропинки, отходящей от тротуара, на которой висит вывеска «ТРОПА ВДОВЫ» из потертого дерева. — Он обездвиживал своих жертв и выцарапывал текст на их коже гусиным пером. Все тело было покрыто надписями. А когда заканчивал, убивал их. Почти тридцать лет назад он убил здесь молодую женщину, а потом просто… исчез. Но я не думаю, что убийства в Кейп Карнаже прекращались. С тех пор время от времени люди, проезжающие мимо, пропадают. Иногда они исчезают из соседних городков после визита сюда. Иногда кажется, что они пропадают прямо в самом городе.

Я оглядываюсь, словно на бурых скалах перед нами может проступить какая-нибудь подсказка.

— И что... их так и не нашли?

Сэм качает головой.

— Нет. Они просто испарились. Ни следов, ни доказательств. Больше о них никто не слышал. А полиция, понимаешь, не слишком-то хочет глубоко копать. Одно убийство и исчезнувший серийный убийца — не лучшая реклама для туристического бизнеса. Городу нравятся мрачные легенды, связанные с названием, но они не хотят, чтобы кто-то думал, что это реальность.

Наше внимание отвлекает туристический автобус, который с грохотом проезжает по дороге рядом с нами, направляясь к маяку и музею. Несмотря на то, что сезон только начался, автобус кажется забитым под завязку; за тонированными стеклами виднеются силуэты, занимающие большинство сидений.

— Городские легенды полезны для бизнеса, но только до тех пор, пока остаются просто легендами.

Мы останавливаемся на скалистом выступе на полпути к утесу. Вдалеке я слышу размеренный грохот моря о камни — нескончаемую битву воды и суши.

— Но именно легенда привела меня сюда, — говорит Сэм, опуская свой кейс. Темный и решительный взгляд, которым он окидывает меня, напоминает тот, что я иногда вижу в зеркале. — Я считаю, что в Кейп Карнаже пропала очень особенная для меня женщина. Думаю, «Ла Плюм» убил ее. И я хочу раскрыть всю правду об этом месте.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Уже понимаю — он все равно не расскажет. Эта натянутая улыбка, будто он дал мне лишь крохи информации, чтобы раздразнить любопытство, но не насытить его. Если я хочу узнать его секреты, придется подождать. Он из тех людей, которых отталкивает излишнее рвение. Если покажусь слишком заинтересованным, спугну его, и он замкнется. Поэтому я молчу, пока он настраивает дрон и рассказывает о технических характеристиках и нужных кадрах.

Я беру на себя управление дроном, поднимая его над центром города.

Едва сдерживаю всплеск триумфа, который разливается по венам, когда камера выхватывает Харпер Старлинг, идущую по боковой улочке недалеко от кофейни, где мы встретились. На одном плече у нее спортивная сумка, в ушах наушники, а огромная толстовка почти достигает подола черных велосипедок. Кажется, она направляется в спортзал, и как раз в тот момент, когда она сворачивает к входу, из здания выходит мужчина. Какой-то самодовольный качок, который сразу направляется к ней. Как только она его видит, снимает наушники и улыбается, останавливаясь.

Но в тот момент, когда он заключает ее в объятия, триумф, который я только что ощущал, рассыпается в прах.

— Давай снимем южную часть, там есть огромный особняк на окраине города, — говорит Сэм, хотя его слова едва доходят до моего сознания. Мое сердце подкатывает к горлу, пытаясь перехватить каждое дыхание, пока я наблюдаю, как Харпер и мужчина расходятся после объятий. Он все еще держит ее за руки.

Я хочу оторвать их, одну кость за другой, и запихнуть в его самодовольную рожу, когда он улыбается ей. Хочу…

— Нолан…? Южная часть?

— Да, извини. Видимо, задумался, — говорю я с ноткой смущения в голосе. Сэм кивает и начинает рассказывать о какой-то любительской следственной группе, в которой состоит, словно хочет рассказать больше, но еще не готов. Бросив последний взгляд на Харпер и ее спутника, ощутив очередную вспышку ярости, я направляю дрон прочь.

Мы снимаем остальную часть города. Обширные сады и величественный каменный особняк Ланкастер — историческое поместье, нависающее над городом подобно зловещему замку. Маленький коттедж на южной границе, большая часть которого скрыта дубами и вязами. Утесы, обрывающиеся в море. Когда заряд дрона начинает садиться, я возвращаю его на наш скалистый выступ.

Хотя я и пытаюсь поддерживать беседу с Сэмом, это ощущается именно как попытка. Напряженная. К тому времени, как мы возвращаемся в отель, я измотан и взбешен, и остаток дня пытаюсь заставить свою ярость остыть.

Но не получается.

Есть лишь одно, что способно облегчить это мучение: найти свою добычу.

И благодаря информации от Ирэн о саде Харпер в Поместье Ланкастер, я понимаю, что это, вероятно, лучшее место для начала.

Уже стемнело, и в воздухе чувствуется прохлада, когда я выхожу из «Кейпсайда» с рюкзаком, полным инструментов и оружия. Направляюсь на юг, держась тускло освещенных боковых улиц, а не главной дороги через центр города. Я достаточно хорошо запомнил карту, чтобы точно знать, куда иду, и снимки участка, сделанные дроном, определенно пригодились.

Приближаясь к каменной стене, которая следует по периметру обширных владений, я натягиваю капюшон, замедляя шаг возле главных ворот — кованой ограды, преграждающей подъездную дорожку к особняку. Продолжаю идти, сворачивая за угол в конце квартала, направляясь к второму входу на юго-западе. Ворота на подъездной дорожке заперты цепью с замком, но перед ними есть небольшая тропинка, ведущая к уютному каменному коттеджу. Маленькие ворота открыты. И в доме горит свет.

На секунду останавливаюсь и пальцами сжимаю лямки рюкзака.

Я вхожу на территорию. Медленно. Методично. Не сводя глаз с двери коттеджа, я проскальзываю в тень слева от широкого сада, ведущего к дому, следуя по декоративной дорожке к ряду кустов и деревьев. Впереди невысокая каменная стена, и я перепрыгиваю через нее, пригибаясь и держась в темноте. Затем крадусь ближе к дому.

Стена огибает коттедж, по обе стороны раскинулись сады и лужайки. Сзади дома возвышаются могучие дубы и простираются новые сады — в некоторых участках декоративные, в других — овощные. Эта сторона еще в процессе обустройства: рядом с грудой камней припаркованы измельчитель древесины и небольшой трактор. В стене есть еще одни небольшие ворота, ведущие на задний двор, большую часть которого от моего взгляда скрывают ветви деревьев.

Я представляю, как Харпер работает здесь летом, солнце палит ее обнаженную спину. Капельки пота стекают по коже. Сильные и загорелые руки от работы на свежем воздухе. Звук ее голоса, когда она разговаривает сама с собой. Или, может быть, она говорит со мной.

Я представляю, как протягиваю руку, обхватываю пальцами ее шею, выдавливая из нее признание. Те слова, которых я ждал четыре года. Слова вроде…

— Да, детка. Просто подойди чуть ближе.

Дыхание застревает в груди. Я даже не моргаю. Во мне борются желание сражаться и стремление убежать.

— Блять, да, покажи мне эти прекрасные сиськи, — шепчет мужской голос из тени под раскидистым дубом. — Передвинься немного влево. Вот так.

Видимо, Харпер с кем-то на заднем дворе. Может, с тем качком из спортзала. Может, они трахаются под звездами. Она может стоять перед ним на коленях. Этот образ отпечатывается в моем мозгу, как только появляется эта мысль. После нее остается ожог. Вкус пепла. Запах ярости.

Мои руки сжимаются в кулаки.

Часть меня хочет уйти. Отложить месть на другой день. Но мысль о Харпер с этим ничтожеством, кем бы он ни был, приводит меня в такую ярость, что я понимаю: не могу доверять себе и действовать чисто. Она не должна иметь право совершать катастрофические ошибки без последствий, наслаждаться такими священными удовольствиями, как любовь и близость, если разрушила жизни. Но как бы я ни хотел оказать всем услугу и стереть ее с лица земли, я не хочу, чтобы это закончилось моей собственной гибелью. А такой риск гораздо выше, если они оба находятся снаружи вместе.

Я отступаю на шаг назад. Кожаные перчатки скрипят, когда я сжимаю кулаки.

— А теперь достань игрушку из сумки. Вот умница.

У меня перехватывает дыхание.

Она не с ним на улице. Она в своем коттедже. Возможно, даже не знает, что он здесь.

Я крадусь вперед, ставя ноги медленно и расчетливо. Едва различаю силуэт мужчины, сгорбившегося под дубом по ту сторону садовой ограды. В коттедже горит свет, и, хотя я не вижу того, что видит он, могу догадаться.

Делаю еще шаг. И еще. В ушах стучит пульс. Вечная боль в теле приглушается всплеском адреналина, бегущего по венам. Я останавливаюсь и снимаю рюкзак с плеча, опуская его к ногам. Движения осторожные. Выверенные. Каждый зубец молнии отдается тихим щелчком, когда я открываю его ровно настолько, чтобы просунуть руку. Хватаю первое оружие, к которому прикасаюсь, и не могу сдержать улыбки, вытягивая его. Гаррота.

Оставляю рюкзак в темноте.

— Да, детка. Вот так, — шепчет тень под деревом.

Я сжимаю рукоятки еще сильнее.

Он не замечает меня, пока я приближаюсь. Нас разделяет невысокая каменная стена, но я прекрасно понимаю, чем он занят. Его рука движется в ритме. Дыхание застывает белым паром в тусклом свете из коттеджа. Он кряхтит, дроча свой член. Я бросаю взгляд на дом и мельком вижу Харпер — голую на диване, под светом телевизора, раздвинувшую ноги, с вибратором в руке.

— Блять, да, — шипит мужчина, и мое внимание возвращается на него. Сердцебиение учащается. Я испытываю прилив ярости и удовлетворения, когда подхожу ближе и понимаю — это тот качок, которого я видел на записи с дрона. Я развожу рукоятки гарроты, натягивая проволоку. — Вставь его в свою киску для меня...

Ярость взрывается в каждой клетке моего тела.

Я бросаюсь вперед к ограде. Лунный свет вспыхивает на тонкой проволоке, когда я перебрасываю ее через голову мужчины. Из его легких вырывается вздох шока, когда гаррота впивается под челюсть. Его руки судорожно царапают проволоку. Он сдается, когда я прижимаю его спинок к стене, что разделяет нас. Мне приходится использовать все свое самообладание, чтобы не затянуть петлю все туже и туже, пока металл не прорежет плоть и не дойдет до кости.

— Заткнись нахуй, — шиплю я, когда он пытается умолять о пощаде. Его ботинки скребут по каменной ограде. Хорошо, что она между нами — иначе он бы наверняка ловко зарядил мне по яйцам. Но все равно у него нет ни единого шанса одолеть меня. Я это знаю. И он это знает. Поэтому умоляет. Его мольбы отдаются вибрацией в проволоке, и все, чего я хочу, — это затянуть ее еще туже. Из моей груди вырывается низкий рык, когда он пытается дотянуться до моего лица, чтобы поцарапать. — Успокойся, блять, и я тебя отпущу.

Хотя он пытается просунуть пальцы между проволокой и своей шеей, все же дрожаще кивает. Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы он мог сделать вдох.

— Ч-что тебе нужно? — заикается он.

— Твое имя.

Его сглатывание отдается вибрацией через рукоятки моего оружия.

— Дж-Джейк. Джейк Х-Хорнелл.

Я закатываю глаза. Он обмочился. Я чувствую этот запах в воздухе, смешивающийся с ароматом свежескошенной травы под моими ногами, его дешевым одеколоном и сладостью энергетического напитка, который, должно быть, пролился где-то в темноте.

— Что ты здесь делаешь? — требую я.

— Ч-что, по-твоему, я здесь делаю? — он дергается, делая еще одну попытку вырваться из моей хватки. Я натягиваю проволоку туже, и сопротивление прекращается. — Просто с-смотрю, ясно? Смотрю.

Мое внимание переключается на коттедж. Сейчас под таким углом я не вижу Харпер, только свет из окна.

— Она знает, что ты здесь? Это какая-то игра?

— Н-нет. Она н-не знает. Я буду держаться подальше, я о-обещаю.

Ярость разливается по венам. Челюсть сжимается так сильно, что начинает болеть. Его панические мольбы вибрируют в моих ладонях, а я улыбаюсь.

— Что ж, — шепчу я, резко наклоняясь вниз и перебрасывая его через стену. Я чувствую, как наконец-то поддается натяжение его кожи, когда вытаскиваю его из укрытия подальше от коттеджа. Пар поднимается от потока крови, льющегося в ночь. — Лучше убедиться, что ты сдержишь это обещание.

Возможно, я не спал всю ночь, но зато подготовил свой маленький сюрприз. Я чувствую себя бодрым. Гораздо бодрее, чем Харпер, судя по всему. Наблюдаю через окно столовой, как она спускается по лестнице. Ее небрежный пучок на макушке съехал набок, выбившиеся пряди обрамляют лицо. По пути она выключает свет, который оставила включенным на ночь. Странно, что даже лампы в ее спальне горели всю ночь. На ней серые спальные шортики, облегающие ягодицы, и тапочки с пингвинами. Не то чтобы меня волновало, как выглядят ее ягодицы или ноги. Или то, что я вижу ее соски сквозь тонкий хлопок майки, когда она поворачивается в мою сторону.

Может быть, мой член и твердеет при виде нее, когда она проходит на кухню, а я следую за ней, чтобы наблюдать через следующее окно, но это просто биология. Автоматическая реакция на визуальный стимул. Ничего больше.

Наблюдать за тем, как она готовит кофе, утомительно. Ее глаза полузакрыты, они слезятся от зевков. Она едва справляется со всеми этапами приготовления эспрессо. Хочется ворваться к ней на кухню и сделать все за нее, просто чтобы ускорить процесс, когда она с третьей попытки не может прикрутить верхнюю часть к резервуару.

Теоретически, вода закипает через две минуты, но кажется, будто прошло два часа. Хотя, за эти годы ожидания я научился важному уроку: предвкушение достижения цели иногда даже лучше, чем удовлетворение от ее достижения.

— Хотя на этот раз, пожалуй, нет, — шепчу я, наблюдая, как она наливает кофе в кружку, слегка разбавляя его молоком. Она идет с напитком к двери, ведущей на патио с видом на сад, а в другой руке сжимает выпечку. В конце концов, в Кейп Карнаже прекрасное солнечное утро. Кто удержится от соблазна посидеть на улице с кофе и круассаном, наблюдая за птицами?

Я тихо хихикаю про себя, выглядывая из-за угла коттеджа.

Харпер ставит кофе на столик на патио и садится, не поднимая глаз, все ее внимание приковано к жидкости в чашке. Она закрывает глаза, делая первый глоток, и подставляет лицо солнцу, наслаждаясь простым удовольствием от его тепла на своей коже. Даже когда карканье ворона нарушает ее умиротворение, она не открывает глаза.

Ворон каркает снова.

— Тише, Морфей, — говорит она, даже не взглянув в сторону источника звука. Но я-то смотрю. Сердце бешено колотится у меня в груди. — Сейчас покормлю.

Харпер подносит чашку к губам, ее глаза по-прежнему закрыты. Ворон каркает громче прежнего.

Все происходит будто в замедленной съемке. Между ее бровями залегает морщинка. Она делает глоток кофе, словно собираясь с силами для борьбы с настойчивой птицей. Поворачивается к кормушке.

Кофе брызгает с губ Харпер, когда она открывает глаза и наконец видит.

Ворон стоит на крыше кормушки, склонившись, чтобы клевать глазное яблоко Джейка Хорнелла — второго уже нет. Птица вытягивает из глазницы кровавую плоть и с жадностью проглатывает. Взмахнув крыльями, он каркает в сторону Харпер, явно довольный собой.

— Джейк?.. — шепчет она.

По моим венам разливается ликующий восторг. Я отступаю за угол коттеджа, как раз когда взгляд Харпер мечется по саду. Может, она издаст испуганный вопль. Эффектно рухнет на колени, схватившись за голову. Может, станет трясти кулаками в небо. Уж слезы-то наверняка будут. Сейчас, с минуты на минуту…

Я снова выглядываю из-за угла. Харпер замерла без движения, слегка склонив голову набок. Хотя она стоит ко мне спиной, и я не вижу ее лица, кажется, будто все в ней застыло в ожидании.

Сейчас начнется истерика. Я в этом уверен.

Харпер делает шаг к кормушке, где лежит отрубленная голова. Затем еще один. Муха пролетает мимо нее и садится на щеку Джейка, прежде чем заползти в пустую глазницу. Как бы я ни привык к гротескному унижению смерти, это чертовски отвратительно. Уж она-то наверняка так думает. Сейчас ее вырвет. Я знаю. Кофе и круассан окажутся повсюду.

Харпер опускает взгляд на телефон в руке, выбирает контакт и включает громкую связь. После двух гудков раздается тихое и хриплое «алло» от пожилого мужчины.

— Ты нашел свои туфли? — спрашивает Харпер.

Пауза.

— Что?

— Туфли. Кристины Риччи, или как там.

— Стефано! — рявкает мужчина. — Стефано Риччи, невежда!

Хотя ее лица не видно, она поднимает руку, пытаясь сдержать смех, будто такой ответ и предсказуем, и забавен одновременно.

— Стефано Риччи, конечно. Нашел? Ты не брал их, случайно, на… прогулку?

— С какой стати мне гулять в Стефано Риччи?

— Не знаю, может, хотел немного их опробовать… Прошлой ночью…?

— Говори конкретнее, Харпер. Я как раз на моменте, где Алисия крадет ключ от винного погреба в «Дурной славе⁸».

Харпер поворачивается ровно настолько, что я успеваю заметить, как она закатывает глаза, прежде чем ее взгляд скользит по саду. Мне едва удается сдержать свой шепот «Какого черта?» на неслышном уровне, пока в крови клокочет смесь недоумения и разочарования.

— Ладно. Ты брал эти самые Стефано Риччи, ходил к некому Джейку Хорнеллу и отрубил ему голову в качестве сувенира? Это достаточно конкретно для тебя?

Пауза. Ворон каркает с крыши кормушки, затем снова наклоняется, чтобы поковырять в глазнице. Жужжание встревоженной мухи приглушено зияющей темнотой.

— Нет, — наконец отвечает мужчина.

— Уверен?

— Да.

— Ты же знаешь, что у тебя с памятью не ахти, да?

— Харпер, я не убивал мистера Хорнелла. И если это какая-то мерзкая шутка, вроде той, когда ты уверяла меня, что наконец-то позволишь прикончить этого напыщенного старого хрыча, Саймона Маккарти, а вместо этого притащила меня на семьдесят седьмой день рождения Ирэн Кеннеди, я никогда тебе этого не прощу.

— Да ладно тебе, отличный был вечер. Ты же запал на Ирэн, признай, — Харпер грызет ноготь, пока мужчина бормочет что-то в ответ, яростно отрицая, но звучит это натянуто и фальшиво. Она переносит вес на одну ногу и потирает икру другой, словно успокаивается, потрепав тапок с пингвином. Кажется, она обдумывает его ответ, но, глубоко вздохнув, наконец произносит:

— Ладно. Мне пора бежать.

— Погоди секунду... Голова Джейка?

— Бежать надо. Увидимся за обедом.

— Харпер…

Она заканчивает разговор и засовывает телефон под майку, где он устраивается между грудей на тонкой резинке бюстгальтера. Затем смотрит на отрубленную голову, уперев руки в бока, словно это всего лишь небольшое неудобство.

— Ну что ж, — произносит она. — Это… странно.

Странно…?

Я чуть не произношу это вслух, прячась в тени коттеджа, пока Харпер медленно поворачивается, словно ищет улики в саду. Она возвращается внутрь, и я отступаю к кухонному окну, наблюдая, как она меняет тапочки-пингвины на рабочие ботинки. Контраст между изношенной кожей ботинок и ее голыми ногами в этих нелепых шортах заставляет меня поежиться — снова начинается эта чертова физиологическая реакция. Я пытаюсь отогнать возбуждение.

«Она убила твоего брата», — твержу я себе. «Она чуть не убила тебя. Она совершенно не привлекательна».

Харпер поворачивается ко мне спиной, выходя за дверь. Я мельком вижу ее округлые ягодицы в этих шортах размером с салфетку и провожу рукой по лицу, словно могу стереть этот образ из памяти.

— Черт побери! — шиплю я, но моему члену плевать на упреки.

Я прижимаюсь спиной к холодному камню, пока Харпер направляется к садовому сараю, стоящему рядом с низкой стеной. Это недалеко от того места, где я убил Джейка прошлой ночью. Если бы она перегнулась через стену, то могла бы увидеть кровь, испачкавшую траву за гортензиями. Но она этого не делает. Вместо этого она исчезает в сарае и через мгновение целеустремленно выходит оттуда, держа садовые перчатки в одной руке и пульверизатор в другой.

Она возвращается к кормушке для птиц, ставит оранжевую бутылку у ног, надевает перчатки, а затем засовывает руку в кормушку, чтобы вытащить голову с платформы.

Что.

За.

Хрень…?!

Когда я выглядываю из-за угла, она хватает за уши и пытается взять голову. Честно говоря, прошлой ночью я отлично закрепил ее между крышей и платформой кормушки. Волновался, что еноты заберутся туда и испортят всю мою работу, пока я буду бежать в гостиницу за новыми припасами. Мне потребовалось несколько часов и несколько ходок, чтобы расчленить Джейка Хорнелла и отнести его тело к неглубокой могиле рядом с рекой Баллантайн, которую я выбрал несколько месяцев назад по топографическим картам. Там я собирался избавиться от тела Харпер. Не думаю, что моя подготовка в качестве пожарного и специалиста по поисково-спасательным работам подразумевала, что мне придется запихивать в рюкзак расчлененные конечности и складную лопату, чтобы пробежать с ними две мили, но зато вчера вечером я хорошо потренировался.

И я не единственный, кто тренируется.

— Блять... ну... давай... же... Джейк... — шипит Харпер сквозь стиснутые зубы, толкаясь и дергаясь, пока наконец не вырывает голову с такой силой, что та вылетает. Харпер вскрикивает, когда башка врезается ей в грудь, но это скорее звук раздражения, чем того ужасного страха, на который я рассчитывал. — Даже в загробной жизни, Джейк? Серьезно? Это пиздец, чувак.

Ничего не понимаю. И, честно говоря, немного злюсь. Я всю ночь рубил этого ублюдка на куски и таскал их за собой, и еще даже не закончил, блять. У меня за спиной до сих пор висит рюкзак с частями тела. Нужно чертовски много времени, чтобы распилить человека на куски в кромешной тьме и не разбудить спящего врага. А я рассчитывал на бурную реакцию. Крики. Слезы. Ужас. Паника. Но то, что я вижу, больше похоже на легкое замешательство с примесью раздражения, как будто это не более чем досадное нарушение ее утреннего распорядка. Она просто невозмутимо стоит, зажав голову в руках и глядя на окровавленные пустые глазницы.

Ворон каркает, сидя на ветке ближайшей яблони.

— Ничего не хочешь сказать? — спрашивает она птицу, которая снова каркает, хотя, клянусь, смотрит в мою сторону. — Учитывая, что я тебя бесплатно кормлю, ты должен приносить больше, чем просто случайные безделушки.

Харпер поворачивается в мою сторону, но не смотрит на меня в упор и не замечает, что я наблюдаю за ней из тени. Все ее внимание приковано к голове в руках. На ее майке остались два кровавых следа от глазниц, и меня охватывает желание найти способ воскресить этого придурка из спортзала, чтобы снова убить.

Я трясу головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, которые появляются каждый раз, когда смотрю на Харпер. Наверное, это просто желание заполучить свою добычу. Тот парень явно представлял угрозу. Все это — лишь биология. Я как любой другой хищник, не готовый уступить свою трапезу или упустить частичку безопасности в этом безжалостном мире.

— Похоже, у тебя была насыщенная ночь, — говорит Харпер голове, переворачивая ее и изучая края разорванной кожи. Я не мог как следует рассмотреть это в темноте, но на позвонках, должно быть, остались следы от топора. Она издает негромкое задумчивое мычание, засовывая один из пальцев в перчатке прямо в плоть, оттягивает ее и изучает кость, поворачивая голову к свету. Ее нос морщится. Кажется, она размышляет. Придя к какому-то выводу, она пожимает плечами, и хотя выражение ее лица все еще неуверенное, она решительно кивает голове Джейка Хорнелла.

И тут, к моему ужасу, она, блять, нюхает его.

В ту же секунду она отшатывается. На лице Харпер смесь отвращения и замешательства, пока она держит голову на максимально возможном расстоянии от себя.

— Как мерзко, — шепчет она.

Она еще говорит о мерзости? Да я покажу ей настоящую мерзость.

— Полностью с тобой согласен, — говорю я, выходя из своего укрытия. Поднимаю отрубленные руки Джейка и медленно хлопаю в ладоши, пока Харпер поворачивается ко мне лицом. Голова все еще зажата в ее руке в перчатке. В ее глазах цвета отточенной стали мелькают удивление и замешательство, но быстро исчезают. Шокированное выражение быстро сменяется таким взглядом, от которого, кажется, можно содрать плоть с костей.

— Парень с мясными шариками, — шипит она.

Я одариваю ее мрачной и коварной ухмылкой, и ее глаза сужаются.

— Так ты меня запомнила? «Парень с мясными шариками»? Что ж, — говорю я, почесав свою щеку пальцем на руке Джейка в притворно задумчивом жесте, — от тебя такое слышать вполне логично.

Я подкрадываюсь на несколько шагов ближе, но останавливаюсь, заметив, как она застывает от страха. Почему я резко остановился, понятия не имею. Это просто выработанная реакция, когда тело действует вопреки разуму. А разум твердит, что она — именно тот человек, которого я искал. Душа, которую я пришел забрать. По идее, мне должно быть трудно удержаться от того, чтобы не броситься вперед и не сомкнуть руки на ее горле. Она этого более чем заслуживает.

Я заставляю себя сделать еще один шаг в ее сторону.

— Кто такой Артур?

Щеки Харпер заливает багровый румянец.

— Ты… — парирует она, уклоняясь от моего вопроса. — Ты следил за мной?

— Я не слежу. Я охочусь. Он следил, — указываю на голову, все еще зажатую в ее руках. Ее брови дергаются, пока она пытается осмыслить происходящее. Когда ее взгляд возвращается ко мне, она наклоняет голову.

— Значит, ты убил его ради меня… Чтобы защитить…?

Мой рот открывается и закрывается, но ни звука не вырывается наружу.

Нет.

…Точно нет.

Я словно врезался лицом в кирпичную стену. Ничто в ней не соответствует моим ожиданиям. Все пошло совсем не так, как я планировал.

— Послушай, — говорю я, опуская отрубленные руки по бокам, — если мы будем заклятыми врагами, нам нужно улучшить навыки общения.

— С чего бы мне быть твоим врагом?

— Может, потому что я только что убил Джейка, мужчину, в которого ты влюблена, и оставил его голову в твоей кормушке для птиц?..

— Я не влюблена в Джейка.

Я вздыхаю:

— Начинаю это понимать.

— Если ты преследуешь меня…

— Я охочусь…

— Хреново у тебя получается. Потому что явно не заметил, что Джейк Хорнелл — настоящий извращенец. Отсюда и его прозвище — «Противный прилипала Джейки». Думаю, ты на самом деле оказал мне услугу, — она пожимает плечами, изображая небрежность, которая никак не сочетается с ее пронзительным взглядом. — Может, из-за этого мы подружимся?

— Мы не подружимся.

Харпер вздыхает, словно я просто трачу ее время — еще одно неудобство, которое она легко преодолеет, прежде чем вернуться к своей явно ненормальной жизни.

— Понятно. Так просвети меня. Почему ты здесь?

Я делаю шаг ближе.

— Ты правда не помнишь меня?

— Ты любишь чайный пакетик и сэндвичи с индейкой, — говорит она, отступая на шаг назад. — Думаю, я хорошо тебя запомнила, да.

— Это не первая наша встреча.

Глаза Харпер скользят по моему лицу, изучая черты так медленно, что я буквально чувствую ее взгляд на коже.

— Похоже, я оставила после себя впечатление, — произносит она.

Я смеюсь. Это первый искренний смех за долгое время, и я только сейчас это понял. Точно так же улыбка, которая появилась вчера в кофейне, когда я поддразнивал Харпер, стала первой после аварии. Мое сердце трепетало в груди. Я и забыл, как сильно скучал по этому ощущению — тому, что накрывает тебя, словно ты оказался на вершине американских горок и внезапно начал падать вниз.

— Можно и так сказать, — наконец выдавливаю я, когда смех стихает.

Очевидно, Харпер не находит это таким же забавным, и я немного удивлен, что это не пробудило в ней воспоминаний.

— Что ж, думаю, мы выяснили, что я понятия не имею, кто ты такой, и, вопреки твоим предположениям, я никогда раньше тебя не встречала. Так что, спасибо, наверное, за эту случайную услугу, из-за которой ты можешь сесть в тюрьму до конца жизни. Но только если ты не хочешь обсудить свое хобби за завтраком, — говорит она, поднимая голову между нами, — можешь просто уйти.

Моя хватка вокруг окровавленных запястий усиливается. Харпер, кажется, чувствует угрозу, подмечая каждое малейшее изменение в напряжении моих мышц, ярость в моих глазах или темную, безжалостную улыбку, которая расползается по моим губам.

— Я пока что никуда не уйду, — говорю я, делая еще один шаг ближе. Она всего в нескольких футах от меня. Одно быстрое движение — и она окажется в моей власти. Но напоминаю себе, что время еще не пришло, осталось еще несколько недель. Но так чертовски хочется броситься к ней прямо сейчас. Я мог бы выдавить из ее нежного горла те слова, которые ждал услышать: «Это моя вина».

— Харпер? — зовет женский голос из дома. Глаза Харпер расширяются. Ее рот приоткрывается в беззвучном «о».

— Кто это, блять? — шиплю я, но дверь кухни уже закрывается, чьи-то шаги приближаются. Ворон каркает и взлетает со своего насеста на вершине испачканной кормушки, прячась среди ветвей дуба, словно не желая становиться соучастником преступления, которое, несомненно, приведет к нашей неминуемой гибели. А мы с Харпер? Мы словно застыли во времени, не в силах сделать ничего, кроме как смотреть друг на друга.

— А вот и ты, — произносит женщина, выходя из-за угла с книгой в руках. Она едва бросает на нас взгляд, входя в сад, кивает мне и снова погружается в чтение. — Привет.

Я выдаю слабое, натянутое «Привет», пряча за спиной отрубленные руки. Но Харпер не торопится двигаться. Она все еще держит голову в руках и вместо того, чтобы избавиться от нее, прижимает лицо к груди и обхватывает руками.

— Привет, Майя, — пищит Харпер.

Майя поднимает взгляд, ее темные глаза сужаются за очками в золотой оправе, когда она переводит взгляд с отрубленной головы на лицо Харпер.

— Ты в этом году участвуешь в гонках?

— Ха… да. Типа того, — улыбка Харпер слишком яркая, слишком натянутая. Ее глаза мечутся слишком быстро, когда она смотрит на голову, прижатую к груди, прежде чем снова сосредоточиться на нежданной гостье. — Подумала, что… ну знаешь, — она похлопывает по макушке головы, — стоит попробовать свои силы.

Она морщится от собственной ужасной шутки, а Майя наклоняет голову, словно пытаясь разгадать Харпер. Но Харпер Старлинг опасна. Возможно, даже опаснее, чем я мог представить в ту ночь, когда лежал на дороге, борясь с потерей сознания, пока она уезжала прочь от жизней, которые навсегда разрушила. Она могла бы легко убить эту женщину, если бы захотела. Майя миниатюрная, почти хрупкая, с длинными черными косами, спускающимися по спине до самых бедер, а аромат апельсина и гибискуса создает вокруг нее сладкий ореол.

Но еще одна мысль пробирается в мой мозг, словно незваный гость. Как бы мне ни нужно было защитить Майю от Харпер, мне также нужно оберегать Харпер от вреда, независимо от того, насколько опасной она сама может быть. Я не позволю, чтобы ее забрали у меня до того, как я сам получу то, ради чего проделал весь этот путь. И именно эта мысль заставляет меня сделать шаг вперед.

— Хорошо, что искусственная кровь смывается, — говорю я. Майя поворачивается ко мне, и я достаю из-за спины отрубленные руки, небрежно их демонстрируя. — Я Нолан. Пожал бы вам руку, но эта штука немного пачкается. Надеюсь, мы получим много очков за стиль на гонках. Мои-то навыки в строительстве самодельных машин, мягко говоря, не очень.

Майя смотрит на руки и поправляет очки концом ручки.

— Вы купили кровь в «Сделай-себе-труп»?

— Именно там.

Она поднимает подбородок, и на мгновение я думаю, что попался на лжи. Когда перевожу взгляд на Харпер, она не дает мне никаких подсказок. Она выглядит нелепо: с отрубленной головой, прижатой к груди, с плотно сжатыми губами и широко раскрытыми от тревоги глазами. Она ужасный человек и, кажется, неуравновешенная. И уж точно она мне ни капли не симпатична. Вот абсолютно.

— Кровь из «Сделай-себе-труп» и правда оставляет пятна, — говорит Майя, вырывая меня из попыток избавиться от навязчивых мыслей о привлекательности Харпер Старлинг. Я благодарен за отвлечение и прилагаю все усилия, чтобы сосредоточить внимание на женщине, стоящей между мной и моим заклятым врагом. Стараюсь игнорировать, что это намного труднее, чем должно быть. — Я делаю средство для удаления пятен, которое их выводит. Его можно купить в моем магазине на Мэйн-стрит. «Волшебные микстуры Майи». И я вообще-то тоже продаю искусственную кровь, у нее получше качество. Она даже съедобна, можно добавлять в торты, напитки. Есть со вкусом клубники и малины. Полей ею на взбитые сливки в горячем шоколаде с чили их «Затонувшего корабля» — и твоя жизнь изменится.

Майя достает визитку из последних страниц книги и подходит, чтобы положить ее в карман моей рубашки, похлопывая меня по груди, прежде чем повернуться обратно к Харпер.

— Кстати, мне нужны ягоды. У тебя есть?

— Эм-м… — Харпер прочищает горло и пытается выдавить улыбку, но получается скорее гримаса. Напряжение заливает ее щеки, не давая свету проникнуть в глаза. — Конечно, угощайся.

— Спасибо, — кивнув нам обоим, Майя снимает с плеча тканевую сумку и направляется к калитке вдоль задней стены сада, после чего скрывается в огороде.

Харпер сверлит меня взглядом. Я отвечаю тем же. И затем, к моему удивлению, она подходит прямо ко мне, оказываясь в нескольких дюймах от моего лица. От ее кожи исходит запах смерти, цитрусов и ароматных трав.

— Уходи, — рычит она.

— Я еще не закончил собирать труп.

— Собирай его в другом месте. И забери это с собой, — она толкает голову мне в грудь, но я не беру ее.

— Оставь себе, — говорю я, возвращая ей голову вместе с отрубленными руками Джейка. — Считай это подарком.

— Подарком на прощание? То есть ты свалишь отсюда и больше не вернешься?

На моих губах проступает улыбка, и я уверен, Харпер ощущает в ней смертоносную клятву. Я ощущаю это, как ток. Как гул. Как покалывание в теле. Мои пальцы сжимаются вокруг запястий, которые я все еще держу, оставляя следы на холодной коже.

— Я никуда не уйду, — говорю я.

Я ожидаю, что угроза напугает ее. Хочу почувствовать в ней ужас. Увидеть его в сузившихся до размера игольного ушка зрачках или уловить в ее запахе. Но ничего такого нет. Я слышу только вызов, когда она отвечает:

— Я тоже.

— Хорошо. Не трать силы впустую. Потому что ты можешь уехать из Кейп Карнажа, но от меня тебе не скрыться.

— Харпер? — зовет Майя по другую сторону стены. — У тебя в этом году есть клубника сорта «Сладкий поцелуй»?

— Конечно. Сейчас помогу тебе.

Кажется, я замечаю едва уловимый проблеск страха на лице Харпер. Но так же быстро, как он появляется, она прячет его за злобной ухмылкой. Она знает, что я не сделаю ничего при Майе. Но она не знает, что это только начало. И я здесь не для того, чтобы торопить события.

Я здесь, чтобы наслаждаться ими.

— Куда бы ты ни пошла. Сколько бы времени это ни заняло, — шепчу я, наклоняясь чуть ближе. Между нами остается всего дюйм или два. Мой взгляд впивается в ее и не отпускает. А Харпер отвечает мне тем же. — Если ты убежишь, я найду тебя. Ты можешь спрятаться в самых дальних уголках глубочайшего ада, и я все равно вытащу тебя оттуда. Даже дьявол не спасет тебя от меня.

Бросаю отрубленные руки на землю.

А потом поворачиваюсь и ухожу.

«Парень-Фрикаделька» меня недооценивает, это совершенно ясно.

Он считает меня слабой. Что я побегу. Что я спрячусь. Что он может запугать меня или загнать в какую-то ловушку, которую придумал.

Я пока не знаю, чего он хочет от меня, но он явно неадекватный и чертовски опасный. Но я тоже. И это мой город. Каждый его квадратный дюйм — под моей защитой.

Включая отель «Кейпсайд».

Я наблюдаю с каменистого холма рядом с парковкой, как Нолан выходит из гостиницы в толстовке и свободных шортах. Он натягивает капюшон, защищаясь от сырого тумана, наплывающего с моря. Взглядом осматривает окрестности и потягивается. Может, он чувствует, что за ним следят, потому что кажется, будто он выискивает в пейзаже подсказки. Его внимание скользит по кустам и валунам, где я притаилась, но он не замечает меня, замаскированную в тени. Вместо этого он наклоняется, поправляя фиксатор на колене, прежде чем потянуть ногу. Мгновение спустя он вставляет наушники и направляется в сторону города легким бегом. В ноге с наколенником заметна легкая хромота, которая, кажется, слабеет после того, как он разминается на пологом подъеме.

Я переключаю внимание на свою цель. Отель «Кейпсайд». Темное возбуждение бурлит в моей груди.

Спускаюсь с холма, останавливаясь на краю парковки — на случай, если он вдруг вернется. Несмотря на то, что спала ужасно, прячась под столом в своей гостевой комнате с пистолетом, прижатым к груди, сейчас я чертовски бодра. Не свожу глаз с Нолана, пока он не доходит до конца улицы и не исчезает из виду за гребнем холма. И тогда я бегу к отелю.

Когда вхожу в лобби, из офиса рядом со стойкой регистрации доносится тихое похрапывание. Я проскальзываю под перекладиной и попадаю во владения Ирэн. Заглянув в кабинет, вижу, как она сидит в своем откидном кресле, разинув рот, а по телевизору, который выглядит почти таким же старым, как и она сама, без звука идет мыльная опера. Возвращаюсь к стойке регистрации и листаю последние страницы гостевой книги, где нахожу именно то, что ищу.

Нолан Роудс, 6 июня — 15 июля, номер 117.

Я проверяю дату на своих часах, надеясь, что каким-то волшебным образом ошиблась. Но нет. Сегодня 8 июня.

— Блять, он здесь на целых шесть недель? — шиплю я сквозь зубы. В соседней комнате фыркает Ирэн, и я инстинктивно пригибаюсь, но через мгновение ее храп возобновляется.

Сезон только начался. В гостевой книге Ирэн на эту неделю записано всего несколько других бронирований. Большинство людей останавливаются максимум на неделю-другую. Кейп Карнаж, конечно, милый городок, но в нашем населенном пункте не так уж много развлечений. Если, конечно, ты не приехал повидать кого-то конкретного. А судя по его болтовне про «мы будем врагами, нам нужно улучшить навыки общения», для него этот кто-то — я.

С трудом сдерживая желание захлопнуть книгу, я закрываю ее куда аккуратнее, чем хотелось бы. Затем ныряю под перекладину и бегу трусцой к номеру 117.

Добежав до места, я прислушиваюсь у двери, хотя и знаю, что там никого нет. С таким типом нельзя допускать небрежных ошибок. Оглянувшись через плечо, стучу, в ответ тишина. Тогда я вставляю универсальный ключ, который сделала два года назад, в замок и вхожу во временное логово моего нового противника.

Сначала в комнате не вижу ничего особенного. Кровать заправлена. У двери выстроены в ряд его ботинки. Черная дорожная сумка раскрыта на стойке для багажа, но в ней ничего нет. Переворачиваю бирку багажа — никакого адреса, только телефонный номер. Делаю снимок и продолжаю осмотр.

На одном из прикроватных столиков стоит ноутбук. Открываю его на всякий случай — не удивлена, что он защищен паролем. Может, я и разбираюсь в мелких кражах, но хакером меня не назовешь. На другом столике пузырек с обезболивающими таблетками по рецепту. Перехожу к кухонному уголку, открываю шкафы и холодильник. Еды не так много, но все свежее и полезное. Видно, что он часто готовит сам.

Затем открываю шкаф, аккуратно перебирая каждую вещь, чтобы найти улики, но не создавая беспорядка. В дальнем углу за одеждой замечаю черный рюкзак. Вытаскиваю его и широко распахиваю.

— О, мистер Роудс, — говорю я, доставая из сумки гарроту. От чистой проволоки поднимается запах хлора. — Ты, блять, не в тот город попал.

Быстро просматриваю содержимое сумки, замечаю пару кожаных перчаток и молоток. Затем застегиваю молнию, перекидываю ремень через плечо и закрываю шкаф, направляясь к следующей цели.

Полки напротив ванной.

Там стоят утюг с доской. Пара сложенных халатов. Дополнительные полотенца и подушки. А на средней полке — сейф.

Сердце тяжело колотится о ребра. Ладони потеют в перчатках. Я уже собираюсь нажать кнопки, вводя главный код — тот самый, который удалось выпытать у Ирэн, когда я напоила ее старой бутылкой виски с давно закрытой винокурни Артура. Может Ирэн и стошнило тогда на мою единственную приличную пару обуви, но оно того стоило. Особенно в такие моменты.

Но тут звонит мой телефон. Достаю его из кармана и смотрю на экран.

— Артур, — говорю я, включая громкую связь и кладя телефон на сейф. Нажимаю первую цифру кода.

Ноль.

— Что ты делаешь?

— Кто сказал, что я что-то делаю?

— Ты обещала рассказать, если задумаешь что-то нехорошее. Я старый, умирающий человек, который не так уж медленно скользит в забвение загробной жизни…

— Ты такой драматичный. Либо говори, либо молчи, старик…

— …и мне нужно жить дальше через свою протеже.

Я фыркаю, нажимая следующую кнопку сейфа. Девять.

— Я не делаю ничего плохого, — говорю я, нажимая двойку. — Просто немного осматриваюсь.

— Где именно?

— В отеле «Кейпсайд». Я в номере туриста.

— А где он сам?

— На пробежке, — отвечаю я, глядя на часы. То, что он прихрамывал на одну ногу, настораживает меня. Если у него нога заболит сильнее на крутых холмах, у меня осталось немного времени. Я тоже бегаю по этим улицам и знаю, как тяжело это может быть, когда тебя преследует боль, особенно в прохладном тумане, который словно пробирается в кости, остужая тебя изнутри.

— Почти закончила, — говорю я больше себе, чем Артуру. — Просто хочу понять, насколько вероятно, что этот турист окажется в пасти «Куки Монстра».

Нажимаю последнюю кнопку кодового замка сейфа. Три.

— И к какому выводу ты пришла? — спрашивает Артур. Замок щелкает, дверца открывается. Я достаю книгу в кожаном переплете, кладу ее на левую ладонь и открываю на странице, отмеченной закладкой.

— Харпер?..

— Ого, очень даже вероятно, — шепчу я. Это какой-то альбом с вырезками. Заголовок страницы гласит: «Тревор Фишер». Слева карта с крестиком, нарисованным красной ручкой, рядом с рекой. Под именем — список дат и преступлений. Некоторые из них относительно незначительные: кража из магазина электроники, нарушение общественного порядка. Другие — серьезные: нападение в баре, обвинение в хранении огнестрельного оружия. Неоднократные аресты за домашнее насилие. Справа на странице — фотографии мужчины, сделанные издалека. А затем несколько снимков крупным планом. Лицо мужчины искажено ужасом, забрызгано кровью. И внизу страницы что-то похожее на кожу. Высушенное, сморщенное и приклеенное к странице. Но я вижу тонкие волоски, застрявшие в ткани. Различима искривленная надпись, все еще читаемая на иссушенной коже.

Memento mori.

— Что там, Харпер? — спрашивает Артур. В его голосе слышится тревога. — Что ты видишь?

Я закрываю книгу и прижимаю ее к груди, беру телефон с сейфа и направляюсь обратно в комнату.

— У нас здесь появился кто-то очень опасный, — говорю я.

— Насколько опасный?

Я могла бы сказать «кто-то вроде нас». Но правда в том, что даже если у нас похожие… увлечения… мы с Ноланом полные противоположности. Но я встречала таких, как он. И пережила их. Как и Артур.

— Он похож на «Ла Плюма», — отвечаю я.

На том конце провода наступает тишина, пока я засовываю альбом в отделение для ноутбука в рюкзаке и застегиваю молнию. И я знаю, что это не потому, что Артур пытается вспомнить. «Ла Плюм» — прозвище, которое он никогда не забудет. Оно будет преследовать его до последнего вздоха.

Голос Артура понижается на октаву, когда он произносит:

— Тебе нужно немедленно уйти оттуда. Уходи.

— Я уже ухожу, — сквозь зубы отвечаю я и кладу трубку прежде, чем Артур успевает сказать что-то еще.

Останавливаюсь у прикроватного столика и фотографирую пузырек с таблетками, стараясь запечатлеть все детали и название аптеки, которая выдала рецепт. Затем смотрю на бумагу и ручку. Я должна была испугаться того трофея, который увидела в альбоме. Нолан знает, где я живу. Он убил человека на моей территории, а я даже не подозревала об этом. Он играет со мной.

Мне лучше убежать как можно дальше от Кейп Карнажа.

Но бегства недостаточно. Я уже убегала и меня ловили. Я уже однажды умерла и начала все сначала. И не собираюсь делать это снова.

Я пишу записку на бумаге, и с каждым словом моя улыбка становится шире.

Складываю ее и кладу туда, где он обязательно найдет.

А потом покидаю отель «Кейпсайд» с рюкзаком через плечо, погруженная в мысли о предстоящей войне.

Ирэн все еще спит, когда я прохожу через лобби и останавливаюсь у двери, неторопливо осматривая парковку. Идет дождь, вокруг туман. Здесь припарковано всего несколько машин, и, кроме старого «Хендая» Ирэн (я на девяносто девять процентов уверена, что у нее нет прав), остальные, похоже, взяты в аренду. Неприметный внедорожник. Серебристый седан. Есть еще «Эскалейд» с личными номерными знаками — эту машину я сразу отметаю.

С победной улыбкой я бегу под дождем к черному внедорожнику.

Добежав до машины, пригибаюсь рядом с передней шиной, сбрасываю рюкзак с плеча и достаю из него нож в чехле. Спустя мгновение лезвие по рукоять вонзается в шину, и я проворачиваю его так, чтобы воздух медленно выходил. Затем поднимаюсь, надеваю рюкзак и затягиваю лямки.

Тихо рассмеявшись, поворачиваюсь и убегаю, оставив ему свой подарок — его же оружие.

Я промокаю насквозь, пока добираюсь до своего коттеджа. Нижнее белье липнет к коже, вода хлюпает в ботинках при каждом шаге, когда я направляюсь к кухонному столу и бросаю на него рюкзак. Страх, возбуждение и предвкушение обжигают вены и дрожью отдаются в пальцах.

Берусь за молнию и открываю основное отделение, вытаскивая спрятанное внутри оружие. Ножи. Отвертки. «Глок» и два магазина с патронами. Кусачки. Складная пила. Даже ломтерезка для сыра, от которой у меня мурашки по коже, когда я думаю о книге Нолана.

В его рюкзаке есть все, о чем только может мечтать психопат-убийца для своего отпускного набора. Даже трофеи.

Запихиваю обратно в основное отделение все, кроме пистолета и боеприпасов, а затем расстегиваю отделение для ноутбука, достаю книгу и кладу ее на стол, опускаясь на стул.

Делаю глубокий вдох и открываю страницу с закладкой.

— Тревор Фишер, — шепчу я. Провожу пальцем по имени, написанному в верхней части левой стороны страницы, скользя по бумаге к тому, что, несомненно, является человеческой кожей. — Кем ты был?

Я ничего не узнаю. Ни преступления, ни место, отмеченное на карте, ни татуировку «memento mori». Переворачиваю на предыдущую страницу — там похожий набор мелких преступлений, карта и высушенный кусок человеческой кожи, еще одна татуировка «memento mori» отпечатана на сморщенном ломтике. «Дилан Джейкобс» — имя вверху пергамента над фотографиями незнакомого мужчины. Судя по снимкам, он работал мастером в тату-салоне. И, видимо, умер такой же мучительной смертью, как Тревор Фишер. Его лицо искажено болью и ужасом на втором наборе фотографий.

Но фотография, которая интересует меня больше всего — та, где Нолан стоит рядом с Диланом в салоне, и на его предплечье татуировка змея уробороса. Дилан улыбается с гордостью за свою работу. Нолан тоже улыбается, но в острых контурах его улыбки скрывается что-то зловещее. Он не просто доволен чернилами на своей коже. Он упивается юмором шутки, которая смешна только ему. Он — охотник, играющий со своей добычей.

Возможно, я не знаю, кто такой Нолан Роудс. Но я знаю его типаж, и не только потому, что мы похожие существа на разных ветвях одного эволюционного древа. В конце концов, он не первый серийный убийца, с которым я пересекаюсь. Но он первый, кто пришел специально за мной. Я не просто случайная возможность для захвата. Я — приз, которого он ждал.

И я понятия не имею, почему.

Стук раздается у окна.

Я подскакиваю на месте и тянусь за пистолетом, разворачиваясь в сторону звука. Но это всего лишь Морфей, сидящий на оконной клумбе, с блестящей серебряной цепочкой, свисающей из клюва. Я издаю долгий и дрожащий вздох и направляюсь к окну, все еще сжимая пистолет в руке.

— Ты меня до усрачки напугал, — говорю я, открывая окно и беря кусочек домашнего вяленого мяса из контейнера на подоконнике. Со стуком приветствия и взъерошенными перьями он кладет свой подарок мне на руку, прежде чем взять мясо и немного отойти. Я знаю, что это, еще до того, как оно оказывается на моей ладони. — Ох, Морфей, — большим пальцем провожу по гравированной серебряной панели на браслете. «ОАБК». Трещины в моем сердце, которые никогда не затягиваются, кажутся немного шире, и требуется долгое мгновение, чтобы подавить внезапный поток слез. Морфей, видимо, следил за мной, когда я ходила на семейное кладбище Ланкастеров на прошлой неделе, и принес браслет обратно на случай, если я, вдруг, потеряла. — Спасибо, но я хотела оставить его там, где ты нашел. Ты не должен брать вещи с кладбища, люди могут расстроиться.

Морфей каркает и стучит клювом, затем передразнивает мой голос, произнося «хороший мальчик», не отрывая взгляда от банки с вяленым мясом. Со вздохом и мимолетной улыбкой я оставляю браслет на подоконнике и даю ему еще кусочек говядины, настороженно оглядывая сад.

Дождь прекратился, но туман все еще висит в воздухе, скрывая усадьбу из виду. Велика вероятность, что Нолан уже вернулся в свой номер. Возможно, он еще не заметил, что я там побывала. Но я не могу быть уверена. Может у меня осталось не так много времени.

Я раскладываю еще несколько лакомств для Морфея, чтобы занять его, и оставляю окно открытым, зная, что он поднимет тревогу, если кто-то проникнет со стороны сада. Затем, бросив последний взгляд в окно, возвращаюсь к столу, держа пистолет наготове, и сажусь перед книгой Нолана, полной его грехов и секретов.

Переворачиваю страницу ближе к началу книги, продвигаясь дальше в прошлое. Третий мужчина — Марк Бомон. Еще одно незнакомое имя. Еще один кусочек кожи, еще один набор фотографий. На этот раз нет списка преступлений, только карта с крестиком на какой-то реке. Вероятно, он похоронен там — по крайней мере, то, что от него осталось. Я прикусываю губу, пытаясь сложить эти фрагменты воедино, но пока ничего не получается.

Переворачиваю страницу.

На этот раз нет ни кусочка кожи, ни имени вверху страницы. Вместо этого фото с именем, высеченным на гранитном надгробии: «УИЛЬЯМ ЭМЕРСОН РОУДС». Есть фотографии молодого человека — некоторые, где он один, некоторые с Ноланом и молодой женщиной. Семейное сходство прослеживается в форме губ, очертании носов и ямочках на щеках. Два брата и сестра. Я всматриваюсь в глаза Уильяма, пытаясь установить связь, которая словно скрыта от моего взгляда, как будто если соскрести еще один слой осадка, то картина станет ясной.

Мой взгляд возвращается к надгробию. Я уже знаю, что увижу, еще до того, как прочитаю.

5 июля, четыре года назад.

— Билли, — шепчу я, но слышу не свой голос. Это отчаянный мужской голос в ночи. Это горе, запертое в хриплом крике.

«Билли».

Моя рука дрожит, когда я переворачиваю следующую страницу.

Нолан Роудс стоит с тростью, его родители и сестра рядом, над их головами белыми буквами вывеска больницы «Уиком Мемориал». Нолан Роудс в реабилитационном центре, занимается с физиотерапевтом, шрам на его локте все еще красный и свежий. Нолан Роудс учится ходить. Учится писать. Учится есть самостоятельно. Переворачиваю страницу. Нолан Роудс в больничной койке. На аппарате искусственной вентиляции легких. Он в гипсе и трубках. Его лицо опухшее и неузнаваемое. Нолан Роудс цепляется за жизнь.

Нет фотографии того момента, который я вижу в своей памяти. Человек на пустынном шоссе, его сломанная рука тянется к человеку с открытыми, но невидящими глазами. Каждый его вдох — мучительный стон. Каждый выдох — шепот. Мольба.

«Билли. Проснись, Билли. Пожалуйста, проснись».

Переворачиваю последнюю страницу, первую в книге. На ней только список.

Марк Бомон, переднее пассажирское сиденье.

Дилан Джейкобс, заднее пассажирское сиденье.

Тревор Фишер, заднее сиденье за водителем.

И наконец, последняя запись — девушка, которая была за рулем машины, сбившей его. Девушка, которая лишила его брата жизни. Та, что оставила их умирать и уехала прочь. Моя кровь превращается в кристаллы льда, танцующие в венах, когда последние слова в списке выжигаются в моей душе.

Харпер Старлинг, водитель.

Харпер Старлинг. Первый человек, которого я убила.

В этом городе есть что-то притягательное, даже в тумане и моросящем дожде. Викторианские дома, окрашенные в разные яркие цвета. Бескрайняя темная вода и волны, разбивающиеся о скалы. Местные жители останавливаются поболтать с соседями у свежевыкрашенных заборов. Они машут друг другу, проезжая по улицам, где вдоль тротуаров тянутся старинные газовые фонари и развеваются на ветру бесконечные флажки с рекламками. Для туристов местные жители дружелюбны, но сдержанны, они оберегают свой Карнаж от таких гостей, как я. Они спрашивают, откуда я. Как долго пробуду здесь. Чем зарабатываю на жизнь. Что привело меня сюда. Но они не запомнят мои ответы. Большинство моих ответов все равно не правдивы.

Бег дается мне тяжело: холмы крутые и беспощадные, влажный холод просачивается сквозь кожу, покрытую потом. Сделав два круга по городку, я решаю не нагружать колено сильнее и возвращаюсь к гостинице, переходя на шаг, когда выхожу на Мэйн-стрит. Я приближаюсь к кофейне «Затонувший корабль» и вспоминаю Харпер, стоящую в очереди, с темными волосами, свободно спадающими на плечи. Аромат кофе и выпечки перебивал ее нежный запах, который я ощутил лишь тогда, когда мы вышли наружу. Сладкие мягкие травы, дикая мускусная нотка. Цветы апельсина и бергамот. Я все еще помню его, словно он до сих пор витает в тумане, окутывающем город.

Мне требуется секунда, чтобы осознать, что я стою как вкопанный перед кафе. Смотрю на очередь у прилавка, и как будто вижу Харпер. Заново переживаю тот момент, когда я спросил ее совета, и она повернулась. Эти полные губы. Сияющая кожа. Челка, обрамляющая брови, темные пряди, оттеняющие серые глаза, радужки цвета пасмурного неба. Черты казались такими нежными, но она не хрупкая девушка. Она свирепа. Я понял это в тот момент, когда она повернулась и посмотрела на меня, настолько чертовски красивая, что у меня чуть не подкосились колени.

Мое сердце замирает, и я прижимаю руку к груди, закрывая глаза. До сих пор не понимаю. Как я мог не узнать ее? Как я мог так легко попасть под ее чары? Это та самая женщина, которая в меня врезалась. Которая украла у меня младшего брата. Которая разрушила мою жизнь, а потом просто… уехала.

Когда я открываю глаза, то вижу свое будущее. Мои руки так крепко сжимают горло Харпер, что она даже не может молить о пощаде, которую я не дам.

Она может инсценировать свою смерть. Может вести тайную жизнь в приморском городке. Может прятать свои секреты и убегать от неизбежного. Но ей не скрыться от меня.

Я отворачиваюсь от кофейни и иду сквозь туман, снова сосредотачиваясь на охоте, позволяя мести всплыть и прорезать ту мглу, что просачивается в мой разум всякий раз, когда я думаю о женщине, которую приехал убить.

Когда я возвращаюсь в гостиницу, то чувствую себя снова сосредоточенным на миссии. Я знаю, кто она и что натворила, но ей, видимо, до сих пор совсем не понятно, кто я. Честно говоря, это бесит. Но по крайней мере, на моей стороне преимущество.

Тело Джейка зарыто в укромном месте у реки, и я могу выкопать его в любую минуту, когда захочу помучить ее. Ничто так не давит на психику, как человеческая ступня в почтовом ящике или бедренная кость в шкафу, когда идешь на кухню мучительно долго заваривать кофе. Я цепляюсь за эти маленькие фантазии. Они дают мне ту ясность, которая нужна среди сумбура последних двух дней.

Шагать все равно еще больно, но стало намного легче. Я даже улыбаюсь, входя в гостиницу и идя по коридору. В конце концов, у меня же есть преимущество.

До этого момента.

Когда я вхожу в свой номер, то успеваю сделать всего один шаг, прежде чем застываю на месте. Я стою неподвижно, пока дверь за мной тихо щелкает, закрываясь. Волосы на руках встают дыбом. Детали вокруг меня становятся более четкими. В комнате ничего не изменилось с тех пор, как я ушел, но будь то запах, энергия или отголосок намерения — я знаю.

Она была здесь.

Сначала я подхожу к шкафу и резко открываю дверцы, сдвигая вешалки по металлической перекладине, чтобы осмотреть заднюю часть гардероба.

Мой рюкзак исчез.

Я безрезультатно кручусь по комнате, отчаянно пытаясь поверить, что просто положил его не туда. Что он не пропал. Но это так.

Мое сердце подкатывает к горлу, перехватывая каждое дыхание яростными ударами.

— Блять. Блять.

Я бросаюсь к полкам напротив раковины в ванной, где в нише стоит сейф. Пальцы дрожат, когда я нажимаю каждую цифру. Ноль. Семь. Ноль. Пять. Тяну за ручку.

Она не поддается.

Пот стекает между лопатками. Кожа горит. Зрение плывет. Я пробую снова, считая вслух, словно это может изменить результат.

— Ноль. Семь. Ноль. Пять.

На этот раз я трясу ручку. Но она по-прежнему не двигается.

Ярость и паника наполняют каждую клеточку моего тела. Я отворачиваюсь от полки, чтобы ударить кулаком по столешнице. Боль не успокаивает дикую ярость, которая грозит вырваться криком. Я смотрю на свое отражение. Глаза широко раскрыты. Брови нахмурены, между ними залегли складки. Волосы влажные от пота и дождя. Я наклоняюсь ближе, пока от моего неровного дыхания не запотевает зеркало, руки дрожат, когда я хватаюсь за край раковины.

Кто, черт возьми, знает, что Харпер сделала с моими вещами. Она может быть сейчас в полицейском участке, выкладывает мое оружие одно за другим на стол, наслаждаясь игрой в «покажи и расскажи». Она может показывать им мою книгу…

Мой кулак в очередной раз врезается в столешницу, боль разливается по костям.

— Я убью ее нахуй.

Это обещание повисает в воздухе перед стеклом.

Я иду по коридору, сверля взглядом каждый угол, где нет камер. А их здесь нет вообще. Это одна из причин, по которой я выбрал этот чертов отель. Полное отсутствие охраны — большое преимущество, когда твоя единственная цель приезда в город — совершить чертову расправу.

По крайней мере, так было, пока кто-то не украл мою драгоценную трофейную книгу из долбанного сейфа, хотя меня не было меньше часа.

Рычание вырывается из груди, когда я поворачиваю за угол и вижу стойку регистрации.

Как обычно, из темноты офиса доносится храп Ирэн. Я закатываю глаза и раздраженно вздыхаю, нажимая на звонок с большей силой, чем необходимо.

В темноте раздается испуганный всхрап:

— Иду, иду, придержи коней.

Я снова бью по звонку.

— Я же сказала, что иду, Господи Иисусе в корзинке с цыплятами! — Ирэн возникает в поле зрения, поправляя очки кривыми пальцами. — Мистер Роудс…

— Ирэн, — я подавляю раздражение, хотя дается это с огромным трудом, — кажется, я запер свой сейф, а мне нужны важные документы.

— Ах, ах. Минуточку, — она поднимает палец и начинает рыться в ящиках за стойкой, перебирая их содержимое. Я предполагаю, что она ищет ключ, что вселяет в меня крошечную искру надежды: возможно, моя книга все еще в безопасности, если ничем не примечательный мастер-ключ завалялся среди ее вещей. Но эта слабая надежда полностью испаряется, когда она достает листок и кладет его на стойку. — Держите.

На листке написано: Ноль, девять, два, три.

А сверху:

Код от сейфов во всех номерах.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Медленно выдыхаю, пощипывая переносицу.

— Ирэн, — открываю я глаза и смотрю на нее ровным, безразличным взглядом, — вы правда думаете, что стоит давать это мне? — я подвигаю бумажку обратно к ней, но она лишь отмахивается от моих опасений и кладет листочек обратно в ящик.

— Я управляю этой гостиницей сорок лет. Видела, какие люди приходили и уходили, — она смотрит на меня непоколебимым взглядом поверх оправ своих очков. — Самые разные. Хорошие, плохие и безразличные. Я чувствую, мистер Роудс. Вы хороший человек.

Все упреки, которые я готов был произнести, все язвительные реплики и даже раздраженный вздох, подкатывавший к горлу, — все будто испаряется. Она улыбается мне так, словно искренне верит в сказанное. Так, словно каким-то образом знает, что я с этим не согласен.

Мне следует сказать ей, что я не хороший человек. И что я не уверен, был ли им когда-то. Возможно, чудовище во мне всегда пряталось в тени, выжидая подходящего момента, чтобы выйти на свет. И когда Билли умер, удерживать его в клетке больше не было причин. После первого глотка мести ему захотелось только одного — больше.

Иногда мне правда хочется рассказать кому-нибудь о том, кто я на самом деле. Возможно, я и не чувствую вины за содеянное, но грехи мои разрастаются вокруг, словно непроходимая стена глухого леса. Меня не разглядеть, когда я скрываюсь в этих тенях. Я никому не показываю свое истинное лицо. Разве что тогда, когда сжимаю в руке лезвие и всаживаю свою тьму прямо в плоть другого.

Я прокашливаюсь, прогоняя прочь и протесты, и признания, и выдаю Ирэн слабую улыбку.

— Спасибо за код, — киваю я в сторону бумажки, разворачиваюсь и иду обратно в номер.

К тому времени, как я оказываюсь внутри, реальность окончательно доходит до меня. Нет ни малейшего шанса, что моя книга все еще лежит в сейфе, особенно когда все мое оружие исчезло. Я подхожу к полке, где он стоит, словно насмехаясь надо мной, и ввожу универсальный код. Ноль, девять, два, три.

Механизм щелкает, и дверца открывается.

Как я и подозревал, моей книги там нет. Но, к моему удивлению, на ее месте что-то лежит. Я достаю сложенную записку и, отвернувшись, разворачиваю рваную бумажку, чтобы прочитать витиеватый, четкий почерк.

Привет, Фрикаделька. У меня твой маленький творческий проект. Может свалишь из города, пока не поздно?

С наилучшими пожеланиями,

Твой заклятый враг

P.S. Как тебе такой способ общения, мудак?

Я ловлю свое отражение, когда отвожу взгляд от бумажки в руках. Я вижу не только ярость. Я вижу азарт погони. Мне бросила вызов не просто добыча, а другая хищница, возможно, похожая на меня. Я оставил Харпер Старлинг напоследок, потому что знал — она станет лучшим трофеем. Просто не представлял, насколько окажусь прав. Насколько сильно она будет заслуживать мести.

— Скорее бы убить тебя, Харпер Старлинг, — говорю человеку в зеркале, и каждое слово звучит как осознанная, решительная клятва.

Я складываю записку по сгибам и кладу на тумбочку, затем беру ключи от машины и ухожу.

Ну, пытаюсь.

На парковке только мой автомобиль и «Эскалейд». Я не успеваю сесть за руль и проехать и половины пути до дороги, как понимаю: с моим внедорожником что-то не так. Резко ставлю его на ручник, заняв два пустых места парковки, выхожу, с грохотом захлопываю дверь и обхожу машину с пассажирской стороны.

Мой нож воткнут в спущенную шину по самую рукоятку.

— Господи, блять, — рычу я, выдергивая клинок, пока последний воздух с шипением выходит через оставленную прорезь. Колено пронзает боль, пока я осматриваюсь вокруг. Других вариантов нет. Я не могу вызвать такси, чтобы тот отвез меня к дому человека, которого я, возможно, прикончу голыми руками.

Тяжело вздохнув, прячу лезвие под манжету рукава и начинаю мучительную пробежку в сторону особняка Ланкастер. Держусь подальше от главных дорог. Выбираю тихие боковые улочки, где есть и викторианские дома, и бунгало военного времени и случайные новостройки, которые всегда слишком современны для своего окружения, но каким-то образом удачно контрастируют с более колоритными соседями.

Туман такой густой, что видимость составляет всего несколько шагов. На дорогах ни души, но в этой мгле я слышу разные звуки. Хлопнувшую дверь. Сдержанный шепот детей — один из них начинает отсчет, затевая игру в прятки. Но эти жутковатые декорации почти не разбавляют мою одержимость; Харпер по-прежнему занимает все мои мысли настолько, что я пропускаю поворот и оказываюсь в тупике.

Колено пульсирует болью. Ноет шея. Спина гудит от нарастающей боли, отзываясь на каждый шаг, что привел меня сюда. Но я не останавливаюсь. Лишь сжимаю рукоятку ножа еще крепче, представляя момент, когда приложу лезвие к горлу Харпер, когда почувствую биение ее пульса через отполированную сталь. Я заставляю себя бежать дальше и не позволяю сбавить темп до шага, пока не добираюсь до уединенной улочки, где на холме высится особняк Ланкастер, взирая на город, укутанный туманом.

Но когда я наконец достигаю цели, оказывается, что я не один.

Сэм Портер стоит напротив главного входа в особняк, его камера закреплена на штативе, и он медленно двигает ею по фасаду, наговаривая заметки в диктофон. Лишь подойдя чуть ближе, я улавливаю отдельные слова: серийный убийца… убийство в коттедже… никогда не станет прежним…

— Возможно, «Ла Плюм» был здесь все это время. И, возможно, он так и не уходил, — говорит он, встречая меня мрачной ухмылкой, когда я останавливаюсь в паре шагов. Он выключает камеру и убирает диктофон в карман, сдвигая капюшон дождевика с бейсболки с надписью «Производство Портер». — Привет, дружище. Отличный денек для атмосферных кадров, не думаешь?

— Ага, точно. А вот для пробежки не очень. Пожалуй, скоро вернусь в отель, — ложь слетает с моего языка с легкостью, пока я бросаю взгляд на зловещий дом на холме, что словно стражник таится в давящей мгле. — Как продвигается твой фильм?

— Хорошо, спасибо, — говорит он, и когда я киваю и не задаю лишних вопросов, он продолжает: — На этой неделе я начну брать интервью у местных жителей.

— Да? — я киваю в сторону особняка. — Начнешь с тех, кто там живет?

Щеки Сэма раздуваются, когда он выдыхает через сжатые губы.

— Хотел бы. Но, учитывая все обстоятельства, сомневаюсь, что старик согласится дать мне интервью, — я наклоняю голову, хмурю брови, и Сэм ухмыляется. Он знает, что заинтриговал меня, и я отреагировал достаточно, чтобы заслужить крошку информации. — Ты правда не знаешь историю этого места?

Я качаю головой. На этот раз мой ответ честен. Я подавляю вспышку гнева на себя за то, что, будучи настолько сосредоточенным на охоте за Харпер, не изучил древнюю историю города, и теперь вынужден обращаться к этому типу, похожему на выпускника братства, в рубашке-поло, с дурацкими белыми зубами и заурядно-пресными, но «привлекательными» чертами лица в стиле загородного клуба. Я стискиваю зубы от раздражения, прежде чем натянуть ленивую улыбку и сказать:

— Я слышал, что они выиграли пару конкурсов по садоводству, но больше ничего.

— Поместье Ланкастер так же старо, как и Кейп Карнаж. Семья Ланкастер владеет половиной предприятий в городе и его окрестностях. В прежние времена у них был серебряный рудник. Винокурня. Универсальный магазин. Список можно продолжать. Проблема в том, что когда ты веками возвышаешься над таким городком, это может принести тебе богатство и успех, но также делает тебя мишенью, — Сэм долго смотрит на дом, прежде чем переключиться на свое оборудование, снимая камеру со штатива и убирая пластиковую крышку, защищающую ее от дождя.

— Ты имеешь в виду того парня «Плум»? — спрашиваю я, намеренно коверкая прозвище, хотя отчетливо помню его с нашей последней встречи.

— «Ла Плюм», да. Ты когда-нибудь слышал об «Ищейках»? — когда я качаю головой, на лице Сэма проскальзывает тень разочарования. Он поправляет кепку и кладет камеру в мягкую сумку, прежде чем начать разбирать штатив. — Я один из основателей. Это онлайн-группа любителей расследований. Мы уже раскрыли два убийства. Ты правда не интересуешься историями о настоящих преступлениях, да?

— Звучит, в принципе, интересно, — вот и все, что я могу выдавить, пожимая плечами.

В каком-то смысле он не так уж отличается от меня, учитывая, что я в свободное время тоже охочусь на преступников. Но мысль о том, что у нас с Сэмом Портером могут быть схожие хобби, не вызывает у меня восторга. Не знаю, почему это меня задевает. Возможно, дело в его ауре — в чем-то, что нельзя увидеть или услышать, но можно почувствовать. А возможно, все дело в этой его гребаной кепке.

— И что, теперь ты охотишься за «Ла Плюмом»?

— Можно и так сказать. Мы пытаемся отследить его подлинную историю вот уже пять лет, — Сэм фыркает. Качает головой, затем резко кивает в сторону поместья. — Насколько известно, это место — последнее, где было совершено убийство «Ла Плюмом». Женщину звали Поппи Ланкастер. Он убил ее прямо здесь, на территории, в маленьком каменном коттедже, где она жила со своим сыном. По легенде, ее тело нашел отец. В итоге он сам вырастил внука.

Моя первая мысль — о Харпер, одиночестве в том самом каменном коттедже, о мужчине за ее окном, подглядывающем за ее сокровенными моментами из теней сада. Пальцы сжимаются на рукояти ножа в кармане, воспоминание о последних вздохов Джейка Хорнелла вписано в мою кожу. Я бы убил его снова, будь у меня возможность.

«Ее ты тоже хочешь убить», — напоминаю себе. «Просто хочешь ее себе, вот и все».

— Но, как мне кажется, — продолжает Сэм, вырывая меня из водоворота мыслей, — если Поппи Ланкастер наткнулась на секрет, который скрывал ее отец, кто сказал, что это не он убил ее, чтобы скрыть свой тайны? Это лучший способ отвести от себя подозрения, убить ее тем же способом, а затем замести следы слабым алиби и бременем внука? А если он потом полностью изменил свой метод после убийства Поппи, он мог продолжать убивать в Кейп Карнаже, так и не будучи пойманным.

— Я думал, серийные убийцы не меняют свои методы. Ты правда считаешь, что он полностью отказался от своего шаблона и сумел этого придерживаться?

Сэм хмурит брови, и через чур резко застегивает молнию на чехле камеры.

— Такое случается, — говорит он, мельком встречаясь со мной взглядом, словно пытаясь скрыть раздражение от моего пренебрежительного комментария. — Он умный. Если он правда убил собственную дочь, чтобы остаться незамеченным, то изменение схемы — это не такая уж большая проблема. Он не первый, кто так поступил.

— Интересно. Ты разбираешься лучше меня, это точно, — говорю я, и он явно польщен признанием. — Думаю, это логично, если исчезновения здесь не прекратились, как ты говорил.

— Именно. И полиция не собирается ничего предпринимать для их раскрытия. Их волнует только поддержание туризма и приток денег. Они не хотят привлекать к этому внимание, понимаешь? Кейп Карнаж был просто еще одним скучным маленьким приморским городком на пути к заброшенности, пока несколько лет назад не избрали мэра Пател, и она внесла планы по обновлению туристической индустрии. Сейчас они гребут деньги лопатой со всей этой странной и жуткой чепухой Карнажа. И этот город принадлежит Артуру Ланкастеру, как принадлежал поколениям до него.

Артур.

Я изо всех сил стараюсь сдержать коварную ухмылку, которая грозит выдать мои тайные желания. Харпер Старлинг, возможно, и забрала мое самое ценное имущество, но у меня есть нечто столь же могущественное. У меня есть волк на цепи. Тот, кто учуял своего драгоценного зверя. Тот, кто явно не отступится от охоты за добычей. Артур Ланкастер.

— Полагаю, в этом есть смысл, — говорю я, пытаясь скрыть свое возбуждение под налетом скептицизма. — Думаю, все, что тебе нужно, — это доказательство.

Сэм убирает штатив в чехол и перекидывает сумку с камерой через плечо.

— У меня есть кое-что получше. История всей моей жизни. И все, что мне нужно сделать, — это дождаться, когда солнце, луна и море сойдутся в одной точке. Во время следующего весеннего прилива всплывет на поверхность величайшая тайна Артура Ланкастера, и даже он не осознает, насколько она велика.

— Весенний прилив? — спрашиваю я. Но Сэм не отвечает. Он просто улыбается так, словно хочет заинтриговать и контролировать, чтобы я не сорвался с крючка, который он не готов вытащить.

Он хлопает меня по плечу — жест, который должен быть дружелюбным, но кажется пустым.

— Подвезти тебя до гостиницы?

— Нет, — отвечаю я. — Но спасибо. Я еще прогуляюсь.

— До встречи, — Сэм приподнимает край своей кепки и направляется к машине. Я смотрю, как он уезжает. Жду, пока все погрузится в тишину. Всего несколько ударов сердца — и я остаюсь наедине с особняком на холме. Ветви тянутся ко мне в тумане, словно раскрывая свои тайны. Харпер Старлинг не убежит от призраков.

В тумане каркает ворон. Со стороны маленького каменного домика доносится рев дизельного двигателя.

Я улыбаюсь.

— Хороший мальчик, — говорит Морфей, перекрикивая рев тракторного двигателя, пока клюет измельченную плоть на моей ладони в перчатке. — Красивая птица-убийца.

Я стягиваю перчатку с другой руки и медленным, плавным движением поднимаю ее, чтобы погладить его по спине.

— Верно. Ты красивая птица-убийца, — его перья переливаются под моими пальцами, радужные синие, зеленые и лиловые отблески ярко вспыхивают даже в тусклом свете пасмурного дня.

Я поворачиваюсь и сажаю его на каменную стену с куском изуродованной правой руки Джейка Хорнелла, чтобы он поел.

— Попозже принесу тебе еще угощений.

Я сверяюсь с часами и прижимаю руку к кобуре у бедра, проверяя, на месте ли пистолет, словно он может просто исчезнуть и оставить меня безоружной. Сейчас почти полдень, прошел почти час с тех пор, как я вернулась из отеля «Кейпсайд». Нолан, вероятно, уже закончил свою пробежку, и кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что я была там. На это могут уйти дни — в зависимости от того, как часто ему требуется его барахло. Он может заглядывать в сейф еще реже, если планирует пробыть здесь несколько недель. Возможно, он не слишком увлекается скрапбукингом. И я не могу сидеть сложа руки весь день в ожидании, когда он все поймет и либо уедет из города, как ему и следует, либо явится в особняк Ланкастеров на верную смерть.

Наверное, мне стоило лучше все спланировать. Например, купить камеры и спрятать их в его номере. Принять его замечание насчет общения и написать более подробное письмо. Изложить свою «невиновность». Я могла бы ясно дать понять, что он прав — я не святая. В конце концов, я и правда оставила его на той дороге. Бросила умирать, чтобы начать свою новую жизнь. Но я не тот человек, которым он меня считает. И я не нарушу свое слово, данное Артуру. Я не собираюсь отказываться от жизни, которую так усердно создавала, только потому, что он перепутал одного монстра с другим.

Я не обязана давать объяснения Нолану Роудсу или кому-либо еще. Больше нет. Черт возьми, мне нужно защищать город от дерьмовых туристов и заботиться о пожилом серийном убийце с Альцгеймером. Я не могу поставить на паузу всю свою жизнь из-за какого-то привлекательного психопата, который хочет меня убить.

— Пустая трата моего времени. Так что пошел он к черту вместе со своими убийственными ямочками, — говорю я, обращаясь к отрубленной руке Джейка, пытаясь избавиться от воспоминаний о улыбке Нолана в кофейне и о том, как она зажгла во мне давно дремлющее, забытое пламя.

Я сгибаю пальцы Джейка, оставляя только средний в неприличном жесте, затем бросаю руку в измельчитель «Куки Монстра». Он — единственный человек, попавший в мой измельчитель, о котором я немного сожалею, и даже не я его убила. Ну, да, он был «Прилипалой Джейки», возможно, даже более жутким, чем я предполагала, но он был из нашего города, а инструкции Артура были предельно ясны.

«Я сохраню твои секреты, Харпер, но ты должна пообещать мне. Пообещай, что всегда будешь защищать этот город, чего бы это ни стоило».

Я глубоко вздыхаю, наблюдая, как машина перемалывает последние остатки его плоти и костей, выплевывая их на брезент. Наклоняюсь, чтобы поднять голову Джейка за волосы, когда машина внезапно выключается.

Мое сердце замирает, когда я достаю пистолет. Роняю голову и вместо нее поднимаю баллончик со спреем «Piss-Off!», целясь в сторону трактора.

В поле зрения появляется Нолан Роудс с мрачной улыбкой, которая подчеркивает его глубокие ямочки на щеках.

— Привет, Харпер, — говорит он, опуская капюшон толстовки с влажных волос. — У тебя есть моя вещь, и я хотел бы ее вернуть.

Морфей запоздало каркает в предупреждении, пока я целюсь в Нолана, удерживая его лицо в прицеле пистолета и снимая предохранитель с боковой части оружия.

— Вижу, ты получил мою записку. Думала, я изложила все достаточно ясно, но раз ты здесь, значит, чего-то не хватило. А если по-другому? — я демонстративно прокашливаюсь, выдерживая паузу. — Съебись. Нахуй. Из. Кейп. Карнажа. Никогда не возвращайся, и я гарантирую, что твоя книжка останется в надежном укрытии. Сейчас понятнее?

Улыбка Нолана становится только шире. В тусклом свете что-то поблескивает у него сбоку. Это нож, который я оставила в шине — его кулак крепко сжимает рукоять, а смертоносное лезвие готово к удару.

— Я пока не собираюсь уходить. Никуда не денусь, пока ты не вернешь мою книгу.

— Думаешь, я просто так отдам свой козырь? Ни хрена ты от меня не получишь, — заявляю я, крепче сжимая пистолет. — Уйди, пока все не стало еще хуже. Ты совершаешь ошибку. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Ты права. Я думал, ты трусиха, что просто бежишь от своего прошлого. А оказалось, ты бездушный монстр, — Нолан усмехается, его взгляд медленно скользит от моих ног до глаз, и на его лице проступает отвращение. По какой-то причине это ранит больнее, чем все ядовитые слова, что он говорил мне за время нашего короткого знакомства.

«Пат⁹».

Это слово возникает из ниоткуда и обрушивается на меня с такой силой, что я почти выпадаю из настоящего. Голос, произнесший его, до сих пор звучит в моей памяти, несмотря на прошедшие годы, — воспоминание, которому не следовало бы вторгаться в такой напряженный момент.

Я едва заметно качаю головой, пытаясь отогнать эхо. Не ожидаю, что Нолан заметит, но, кажется, он видит, потому что хмурит брови. Это не забота, хотя на поверхности может показаться и так. Всего лишь недоумение. Но даже если бы это был мимолетный проблеск эмпатии, он мне не нужен. Тем более от него.

Я делаю глубокий вдох, собираясь продолжить спор о его трофейном альбоме, но другой голос прерывает мои мысли.

— Красивая птица-убийца, — произносит Морфей с садовой стены. Наши взгляды обращаются к нему, пока он клюет последние кусочки плоти с камня. — Ням-ням. Это для Куки.

Морфей издает три стучащих клика, а затем имитирует звук дизельного двигателя.

Нолан переводит взгляд на измельчитель, а затем снова смотрит на меня. Недоверие смешивается с отвращением, которое все еще не сходит с его лица.

— Ты назвала свой измельчитель в честь персонажа «Улицы Сезам» — Куки Монстра, — и потом научила ворона выпрашивать человеческие закуски, приготовленные из людей, которых ты убила?

Я с трудом сглатываю.

— Все не так плохо, как звучит.

— Нет, — говорит Нолан, и весь свет угасает в его глазах. — Все гораздо хуже.

— Мне нравится, — говорит Морфей, с болезненной точностью копируя мои слова для Куки.

Мне отчаянно хочется провести рукой по лицу, но я не могу отпустить ни пистолет, ни бутылку со спреем. Ни то, ни другое не кажется мне мощным оружием, когда Нолан смотрит на меня с безжалостной злобой. В его взгляде столько жара, что можно спровоцировать извержение давно потухшего вулкана.

— Ты ужасный человек, — говорит он, словно утверждает это не только для меня, но и для самого себя.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — шепчу я.

— О, правда? Думаю, я знаю достаточно, — он делает шаг ближе, и хотя каждая клеточка моего тела кричит бежать, я остаюсь на месте, держа пистолет направленным ему в лицо. — Я знаю, что ты убиваешь людей и исчезаешь. Знаю, что избавляешься от трупов с помощью измельчителя.

— Ты убиваешь людей и делаешь из них альбом с вырезками, тебе ли мне нотации читать?

— По крайней мере, я утилизирую их как положено. Ты же понимаешь, что осколки костей не растворяются в почве по волшебству? Теперь понятно, как ты получаешь все эти награды по садоводству. Может полиции тоже будет интересно это узнать, — Нолан хмуро смотрит на брезент, потом на клумбы со свежевысаженными цветами и, наконец, возвращает свой гнев ко мне. Он делает еще один шаг вперед, крепче сжимая рукоять ножа. — Скажи, ты охотишься вместе со стариком? Или просто прибираешь за ним? Может, поэтому он разрешает тебе жить в коттедже? Может ты та дочь, о которой он всегда мечтал?

Горячая волна подкатывает к горлу. Я не знаю, понимает ли он, что говорит, или это просто жестокая случайность. Но так или иначе, его слова заползают под кожу, отчего моя ладонь в перчатке становится горячей, и я крепче сжимаю пистолет.

— Свали к черту с моего участка, и, возможно, я оставлю тебя в живых, — рычу я, когда он делает еще один небольшой шаг вперед.

Мне следует отступить. Или выстрелить — просто принять риск, что грохот привлечет внимание соседей и туристов, остановившихся поблизости. Я могу вырвать страницу со своим именем из его книги и предъявить ее как доказательство. Быстро уничтожить остатки Джейка Хорнелла и надеяться, что никчемный шериф Йейтс не станет слишком внимательно изучать что-либо, кроме самого Нолана — человека, который вторгся в поместье Артура Ланкастера и угрожал мне.

Я все еще взвешиваю риски и преимущества выстрела Нолану Роудсу в лицо, когда он произносит нечто, прорезающее всю вереницу мыслей, крутящихся в моей голове.

— Раз уж местные полицейские ни на что не способны, — говорит он, — может, стоит обратиться к тому самому любительскому сообществу «Ищеек»? Старик уже привлек их внимание.

Вся ярость, что пылала в моих жилах, мгновенно сменяется леденящим холодом.

— Что ты сказал?

— «Ищейки». Они уже здесь, и это лишь вопрос времени, пока...

— Кто здесь? — перебиваю я, отступая на шаг. — Кто именно?

В глазах Нолана вспыхивает искра интереса, почти скрытая злобой и ненавистью, что он носит как доспехи. Словно вопреки голосу разума он произносит имя, которое я боюсь услышать. Имя человека, что шел по моим следам, когда я только исчезла. Человека настойчивого. Упрямого. И, что хуже всего, жаждущего славы как гончая, учуявшая лису. Того, за кем я не следила слишком пристально, решив, что моя история забыта, когда его группа переключилась на другую добычу.

Но я понимаю, что совершила колоссальную, блядскую ошибку, когда Нолан произносит:

— Сэм Портер.

Я дрожу от этих двух слов. И Нолан замечает. Замечает тот единственный пропущенный удар сердца, когда мой палец отрывается от спускового крючка. Когда ствол пистолета опускается на несколько сантиметров.

И он атакует.

Пистолет вырывается из моих пальцев и с глухим стуком падает на траву. Мне хватает доли секунды, чтобы ударить бутылкой со спреем по плоской стороне его клинка, отправляя нож на землю. Но пока тот еще в полете, другая рука Нолана уже смыкается на моем горле. Он оставляет мне ровно столько воздуха, чтобы я задохнулась. Его ладонь впивается в челюсть, пальцы сжимаются с безжалостной силой. Я чувствую, как мой пульс бьется о его горячую кожу, когда он притягивает меня так близко, что наши лица почти соприкасаются. Его взгляд прожигает меня насквозь, словно пытаясь выжечь мою проклятую душу.

— Где. Моя. Книга.

С каждым его выдохом врывается смесь мятной свежести и чистой ярости. Гнев исходит от него волнами, заряжая воздух между нами. Коричневое пятнышко в его левом глазе темнеет, будто демон внутри прорывается наружу. И я смотрю ему прямо в глаза, бросая вызов самому дьяволу. Мой голос хрипит, но слова полны яда:

— Пошел нахуй.

Его пальцы сжимаются сильнее, и я с трудом сдерживаю кашель.

— Я буду пытать тебя, пока не заговоришь.

— Меня уже пытали. Попробуй, — выдыхаю я, чувствуя, как пульсация в висках сливается с бешеным стуком сердца. Взгляд Нолана на мгновение становится неуверенным, он скользит к моим губам, прежде чем вновь встретиться с глазами. — Но знай… — моя рука в перчатке сжимает его запястье, и я сама сокращаю оставшиеся сантиметры между нами. — Твоя драгоценная книга мгновенно попадет к ФБР вместе со всем, что я успела о тебе узнать. Номер твоего авто. Название твоих лекарств. Аптека, где ты их получаешь. Твой чертов номер телефона. Делай что хочешь — пытай или убивай. И смотри, как рушится твоя жизнь. Уверена, твои родители и сестра будут в восторге, узнав, кем на самом деле является Нолан Роудс. Особенно после всего, что они уже потеряли.

При упоминании его семьи я вижу, как первая искра настоящей тревоги пробивается сквозь безжалостную маску Нолана. Мышца на его скуле сжимается, словно он пытается подавить страх. Его хватка на моем горле ослабевает ровно настолько, чтобы я могла сделать полный вдох.

— Только одним способом ты получишь свою книгу, — говорю я. По лицу Нолана скользит тень ярости, его губы сжаты. — Помоги мне защитить Артура. Убери Сэма отсюда.

— Если хочешь, чтобы я его убил, я не буду этого делать.

— Блять, нет, — я смотрю на него в упор, сдерживая желание закатить глаза. — Если ты это сделаешь, сюда сбегутся все эти долбанные «Ищейки». Город заполонят эти психи в шляпах из фольги. Просто заставь его уехать.

Нолан издает короткий, резкий смех. В улыбке, которую он бросает мне, нет ни капли радости или тепла.

— То есть ты хочешь, чтобы я помог тебе защитить твоего покровителя-убийцу от парня, который, кажется, вышел на его след? Забавно.

— Таково мое предложение. Соглашайся или проваливай.

— А почему бы тебе самой не отвести Сэма в сторону? Судя по твоей милой обстановке, — он резко кивает в сторону дробилки, — я уверен, ты можешь придумать причину, чтобы он переключил внимание с твоего дружка на что-то другое. Попробуй впервые в жизни проявить великодушие и взять огонь на себя вместо Артура.

Я закусываю губу, вспоминая данные обещания. Обещания, которые готова выполнить любой ценой.

— Если бы я могла взять огонь на себя, я бы сделала это, — отвечаю ему. Хотя я уверена, что Нолан мне не поверит, это правда. Я знаю о Портере достаточно, чтобы понимать: он здесь не просто для того, чтобы распутать загадку. Он здесь ради славы. И никто не сможет подарить ему историю лучше, чем я. Если я позволю Сэму Портеру подобраться ко мне слишком близко, он снова вытолкнет меня в центр внимания, и кто знает, что может всплыть под ярким светом софитов. Все обещания, что я когда-либо давала — Артуру, себе, призракам моего прошлого — рассыплются в прах.

Если бы все было так просто.

Я не справлюсь с этим одна. Нолан Роудс, возможно, пришел сюда, чтобы убить меня, но теперь внезапно он — единственный, кто может меня спасти.

— Помоги мне, или твоя книга попадет в правоохранительные органы.

Он фыркает, его взгляд скользит по моему лицу, словно он способен содрать кожу с костей одним лишь взглядом.

— Допустим, я помогу тебе. И что тогда? Ты просто вернешь мне книгу и отпустишь восвояси?

— Да.

— А откуда ты знаешь, что я не развернусь и не прикончу тебя, как только она окажется в моих руках?

— Можешь и прикончить, — пожимаю я плечами. — Но, полагаю, остальные доказательства все еще станут для тебя проблемой.

Между нами повисает тишина. Его пальцы снова сжимаются на моем горле, и я ловлю воздух, задерживая дыхание. «Пат», — снова слышу я, пока края зрения начинают темнеть. Я ненадолго закрываю глаза, прогоняя воспоминание, и в тот же миг хватка Нолана ослабевает ровно настолько, чтобы гул в голове поутих.

— Я помогу тебе с Артуром. А затем ты отдашь мне книгу и все остальное, что припрятала, — наконец говорит он.

— Ты получишь книгу и свое оружие. И уедешь из города. Все остальное останется у меня, ведь я не сомневаюсь, что за время нашего супер-веселого совместного досуга, которого я жду с нетерпением, ты соберешь против меня компромат. Соглашайся или вали.

Я вижу, как отчаянно он хочет получить эту книгу. В его глазах бушует война. Но даже если у меня есть козырь и мне нужна его помощь, это не значит, что я могу ему доверять. Что бы я ни оставила себе после выполнения нашей сделки, он убьет меня в ту же секунду, как книга окажется в его руках. Я это знаю.

Единственный способ выжить — убить его быстрее.

— Красивая птица-убийца, — раздается в тумане голос Морфея, безупречно подражающий моему собственному.

Я сглатываю, высвобождаю свою руку из его хватки и протягиваю для рукопожатия.

— Итак, договорились?

Нолан смотрит на мою руку, предложившую перемирие. Его лицо ничего не выражает, взгляд прикован к запачканной кровью перчатке. Проходит долгий момент, прежде чем он наконец поднимает глаза на меня и разжимает хватку на моем горле, медленно, палец за пальцем. В тенях каркает Морфей. Возможно, это предвестник рока. Или судьба, скрепленная зловещим звуком.

Его крик становится фоном, когда Нолан стаскивает садовую перчатку с моей руки и бросает ее на траву, затем вкладывает свою ладонь в мою, не отрывая пристального взгляда.

— Не сомневайся, — говорит он. — Если я паду, ты отправишься вслед за мной.

— Не сомневаюсь, — я не могу сдержать жестокую улыбку и дважды трясу его руку. — Начнем завтра.

Другой рукой я поднимаю флакон «Piss-Off!» и брызгаю ему в лицо.

Нолан отпускает мою руку и отступает, прикрываясь.

— Какого хрена? Что ты делаешь?

— Заставляю тебя отвалить¹⁰! Ты меня сегодня уже заебал.

— Жжет!

— Я рада, — рычу я, брызгая еще три струи ему на руку. — Свали с моего участка. Забери эту долбаную голову. Мне не интересно разгребать твой бардак.

Швыряю голову Джейка в Нолана, и она с глухим стуком ударяется о его грудь. Пока он вытирает средство с глаз рукавом худи, я открываю вентиль на садовом шланге, лежащем рядом с брезентом, и кидаю в его сторону.

— Возвращайся завтра днем, разберемся со всем этим дерьмом, — говорю я, поднимая нож и пистолет, пока он неуклюже хватается за шланг, и из его губ вырывается поток проклятий. Он направляет конец шланга на свое лицо и моргает под струйкой холодной воды. — И если придешь раньше, я пропущу тебя через свою дробилку, еще до того, как наша сделка начнется.

Бросив последний взгляд, я поворачиваюсь спиной к человеку, который пришел сюда, чтобы убить меня, и ухожу.

— Ты уверена? «Карманная Ракета» — это, по сути, самоубийство на колесах, — говорит Лукас, пока я резко сдергиваю брезент со старого гоночного миникара.

— А разве не все они такие? — облако пыли окутывает нас, подсвеченное утренним солнцем сквозь запыленное окно сарая. Я размахиваю рукой перед лицом, приближаясь к самодельной машине, корпус которой собран из двух распиленных бочек с добавлением стальных панелей. Изобретательность Артура будто отпечатана прямо рядом с клеймом «Винокурня Ланкастер» на состаренном дубе. — Не могу поверить, что Артур позволил тебе назвать ее «Карманная Ракета».

Лукас усмехается, проводя ладонью по выцветшему названию, нарисованному над декоративным спойлером.

— Он тогда не шарил про шутки о пенисах, понимаешь? Когда Берт чуть от смеха не обмочился, объявляя мой заезд, и начал вбрасывать довольно очевидные намеки, Артур быстро сообразил. Меня тогда на две недели дома заперли, — улыбка Лукаса становится грустной, а взгляд устремляется вдаль, словно он смотрит в прошлое. — Но даже так, оно того стоило. Это был лучший день.

Мое сердце сжимается, когда я вижу, как Лукас проводит рукой по своим коротким черным волосам и замирает, положив ладонь на затылок, — жест, который он всегда делает, когда груз его жизни кажется неподъемным. Хотя наши взгляды встречаются всего на мгновение, этого достаточно, чтобы разглядеть незаживающую, кровоточащую рану. Рану по имени Максин — девушке, которую он любил всю свою жизнь. Та самая, что в ночь после выпускного тихо исчезла из Карнажа, не оставив ни объяснений, ни слов, словно не могла провести здесь ни секунды дольше.

Это сломало его. И, несмотря на его высокий рост, спортивное телосложение, большое состояние, сколоченное до тридцати, и болезненно-притягательную внешность в стиле «раненая душа», я на девяносто девять процентов уверена, что Лукас — девственник. Хотя, это не мое, блять, дело.

— Ты точно не против, что я буду использовать «Ракету»? — спрашиваю я, отгоняя мысли о внутреннем споре «Девственник ли Лукас?», который вела с собой много раз, хотя меня и коробит от этого, ведь он мне почти как брат.

Лукас качает головой, отмахиваясь от моих сомнений.

— Нет, конечно. Все в порядке, Харп. С радостью посмотрю, как она вернет былую славу, — он с любовью шлепает по бочке, и что-то с глухим стуком отваливается в ходовой части и падает на пол, укатываясь в тень. — Да… Полагаю, десять лет простоя не пошли на пользу этим запчастям из вторсырья. Придется разобрать ее и убедиться, что теперь она хотя бы немного надежнее, чем когда мы ее собрали.

До гонки всего две недели, так что капитальный ремонт нереален. Но я просто улыбаюсь и киваю.

— Ага, сделаю так, чтобы она была готова к полету. Но, пожалуй, дам ей новое имя. Не хочу снова позорить тебя перед твоим дедом.

— Я до сих пор злюсь, что ты подставила меня с этими водостоками. Это просто ужас. У меня уйдет весь вечер на это, и я не успею принять душ перед репетицией в театре. Росс злится, что я получил роль Чудовища в постановке. Он точно устроит мне разборки из-за моего запаха на глазах у всей труппы.

— Тогда ты должен благодарить меня за то, что я не заставила тебя прочистить септик, — улыбаюсь я, пока Лукас закатывает глаза и швыряет в мою сторону пыльную тряпку. — Не волнуйся, я уже вызвала мастера. Тебе ничего не придется делать. Пока что.

Выражение лица Лукаса смягчается. Он проводит рукой по поверхности табуретки и опускается на потрескавшуюся кожзаменительную обивку.

— Спасибо, что всегда присматриваешь за моим дедом. Без тебя это место развалилось бы.

— Не стоит благодарности.

— Это Артур Ланкастер. С ним всегда проблемы.

Лукас прав. С Артуром всегда проблемы, но в каком-то смысле я им восхищаюсь. И его самые проблемные поступки — отражение той тайной жизни, о которой даже Лукас не подозревает. Я одна из всего двух людей, кто знает, на что он способен. Я — его величайший союзник. «Ла Плюм» — его грозный враг. И, пожалуй, теперь появился третий.

Нолан Роудс.

Мой взгляд падает на сумку, которую я сунула под гоночную тележку вчера, до того как Нолан появился в моем коттедже.

— Вообще-то, — говорю я, поднимая рюкзак, — мне нужно попросить об услуге.

Лукас поднимает брови в безмолвном вопросе, и я отвечаю ему серьезной улыбкой, протягивая рюкзак Нолана.

— Мне нужно, чтобы ты спрятал это. Положи туда, где я не смогу найти. И никому не говори, где он. Только если со мной что-то случится.

Его брови хмурятся. Он смотрит на рюкзак так, будто тот может взорваться, если его коснуться. Наконец, сглотнув, он берет его и кладет себе на колени.

— Что ты имеешь в виду под «если что-то случится»?

— Например, если я пропаду. Или если я серьезно пострадаю — так серьезно, что никогда не приду в себя и не смогу рассказать, что произошло. Или если меня найдут мертвой.

— Что за хрень? У тебя проблемы?

— Все нормально.

— Звучит совсем не нормально, черт возьми. Что происходит?

Я качаю головой и кладу руку на его запястье, когда он начинает открывать молнию. Лукас — светлый человек, несмотря на то, что тьма часто окутывает его жизнь, порой даже без его ведома. Я не собираюсь рушить дело всей жизни Артура из-за себя.

— Это ситуация, когда нужно знать только необходимое. И чем меньше ты знаешь, тем лучше для всех, — я киваю и сжимаю его руку. — Пожалуйста. Просто спрячь это в надежном месте и не заглядывай внутрь. Если что-то случится, отправь это прямо в ФБР.

— ФБР!? Ты что, издеваешься надо мной?

— Шериф Йейтс полезен примерно так же, как вставшие соски. Это нужно передать кому-то, у кого есть хотя бы две извилины в голове.

В сарае воцаряется тишина. Лукас всматривается в мое лицо. Частички пыли кружатся в луче света между нами — неземная граница между двумя существами, которые словно принадлежат разным мирам. Лукас Ланкастер — ангел Кейп Карнажа. А я — дьявол, который забирает души тех, кто приходит осквернить его рай.

Когда он перекидывает лямку рюкзака через плечо и кивает мне, я не могу избавиться от чувства, что подвела его, не сумев защитить его убежище.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я правда беспокоюсь за тебя, — говорит Лукас, его карие глаза изучают мои, а на нахмуренном лбу читается тревога. Для парня с такой внешностью — темные волосы, щетина на точеной челюсти, атлетическое телосложение и широкие плечи — никто бы не подумал, что он такой, какой есть на самом деле. Все его тревоги написаны на лоскутном узоре клетчатых рукавов, закатанных до локтей и пахнущих солодовым виски. — Прости, что тебе приходится заботиться об Артуре. Мне надо проводить здесь больше времени…

— Нет, Лукас, — я набрасываю брезент обратно на «Карманную ракету», и облако пыли вздымается вокруг нас, словно призрак. — Мне нравится проводить время с Артуром. И он очень счастлив, что ты восстанавливаешь винокурню. Я знаю, это отнимает много времени. Со мной все в порядке.

— Ты уверена?

— Поверь мне, — говорю я, похлопывая его по руке и направляясь к двери. Лукас поднимается, чтобы последовать за мной. — Если мне понадобится твоя помощь, я обязательно дам знать. Скоро ты вернешься к более нормальному графику, не переживай. И это того стоит. Весь город будет в восторге, когда винокурня снова заработает.

Лукас пожимает плечами и поворачивается, чтобы продеть цепь между ручками сарая и закрыть за нами замок. Он останавливается рядом со мной, и мы любуемся видом. С холма, где стоит поместье Ланкастер, виден весь город. Пушистые белые облака плывут высоко над нами под напором неустанного прибрежного ветра. Лучи солнца пробиваются сквозь облака, стремясь к воде, по сверкающей поверхности которой вдалеке скользят лодки. Викторианские дома в центре города стоят лицом к морю — яркие краски, противостоящие мраку глубин, хранящих смерть и темные воспоминания для тех, кто прожил здесь достаточно долго. Каждая частица этого города существует в тени поместья Ланкастер. Даже люди, живущие на его территории.

— Не уверен, что они будут в восторге, — говорит Лукас, словно прочитав мои мысли. — Некоторые, конечно, да. Но не все.

Я поднимаю на него взгляд, щурясь от солнца, и замечаю его задумчивое выражение.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Просто такое чувство, что некоторые вещи они никогда не смогут отпустить. Как то, что случилось с моей мамой, — он приподнимает плечо, не отрывая взгляда от города, и крепче сжимает ремень рюкзака. — Когда я зашел сегодня утром к Майе за чистящими средствами для водостоков, она сказала, что какой-то парень спрашивал ее о поместье для какого-то документального фильма. Документального фильма, Харпер. Кто-то постоянно пытается выкопать прошлое моей семьи. Понимаешь? — он качает головой, не глядя на меня, за что я благодарна. Потому что если бы он посмотрел, то мог бы заметить, как напряжена моя челюсть, когда я стискиваю зубы, или как покраснели мои щеки. — На днях он разговаривал с Дэрилом Винклом о нашем участке у реки Баллантайн.

Я сужаю глаза, и он смотрит на меня, словно чувствуя тревогу, которая внезапно пульсирует в моей груди.

— Зачем ему интересоваться этим участком?

— Наверное, потому что я продал его в прошлом месяце, хотя не понимаю, какое это имеет значение, — отвечает Лукас.

Я едва не задыхаюсь от изумления.

— Ты что?!

— Продал, — повторяет Лукас, и между его бровями появляется морщинка. — Он нам больше не нужен, и совет ускорил рассмотрение заявки на застройку…

— Кому ты его продал? — я слишком поздно осознаю, что мой тон звучит резче, чем следовало бы. Теперь на лице Лукаса появляется настороженность, пока он смотрит на меня. — Прости. Артур говорил, что передал тебе доверенность, и это не мое дело. Просто я в шоке, вот и все.

— Это как-то связано с тем, что ты просишь меня спрятать?

— Нет, — я качаю головой, словно пытаясь избавиться от этой лжи, застрявшей в горле. — Нет, мне просто любопытно, вот и все.

Хотя Лукас все еще внимательно изучает выражение моего лица, его беспокойство постепенно утихает, и напряжение в стиснутых челюстях спадает.

— Продал некой компании по развитию недвижимости под названием «Вицерой». Они уже обращались ко мне с предложением построить новый бутик-отель вдоль реки. Они очень хотят начать строительство. Я слышал от Берта, что они уже получили все разрешения и арендовали экскаваторы. Я был так поглощен делами на винокурне, что просто забыл рассказать об этом, извини. Все время занят.

— Нет, не извиняйся, — я стараюсь изобразить улыбку, надеясь, что она будет достаточно убедительной. — Это здорово, — говорю я, и это очередная чертова ложь.

Укол вины пронзает мое сердце. Мое существование и так полно обмана, и я стараюсь ограничить количество прямых лживых заявлений, которые говорю близким людям. Помимо Артура, Лукас — единственный человек, с которым я по-настоящему сблизилась, и я постоянно чувствую себя виноватой из-за того, что он не знает, какая я на самом деле. Не хочу все усугублять

— Когда состоится сделка?

— Через три недели.

— Через три недели, — повторяю я за ним, с трудом подавив желание издать горький смешок. — Круто… круто. Что ж, мне пора идти, — я стараюсь подавить нарастающее в глазах Лукаса подозрение, одаривая его легкой, беззаботной улыбкой.

Коротко, но неловко махнув на прощание, я поворачиваюсь к тропинке, ведущей к моему коттеджу на краю территории.

— В следующий раз под осуждающий автобус пойдешь ты! — кричит он мне вслед, но я лишь показываю ему средний палец и борюсь с непреодолимым желанием добежать до дома бегом.

Когда я вхожу внутрь, мое дыхание сбивчивое, а сердце с силой колотится о ребра при каждом ударе. Три чертовых недели.

Я направляюсь к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и поворачиваю к гостевой комнате. Воздух в этой комнате, которая принадлежала Лукасу, когда он был еще младенцем, кажется застывшим. Помимо кухни, это единственная комната, в которую Артур, скорее всего, не зайдет, если будет искать свою сумку. Воспоминания настолько глубоко въелись в его сознание, что, думаю, даже болезнь не сможет их вытеснить. Я достаю сумку из тайника под кроватью и отношу ее вниз.

— От одной сумки убийцы к другой, — произношу я вслух, садясь на один из мягких диванов и опуская сумку к своим ногам. — Что, черт возьми, я сделала со своей жизнью?

Это определенно не то, чего я ожидала. У меня был хороший дом. Счастливое детство. Я думала, что у меня будет нормальная жизнь. Но Вселенная любит доказывать, что ты ошибаешься. Однажды все меняется. Однажды ты можешь оказаться в плену у серийного убийцы, запертой в его подвале, и тогда Вселенная окончательно скажет: «Да пошло нахрен твое представление о нормальной жизни!»

И вот я здесь, достаю «Грим-нуар» Артура из его сумки с секретами.

— Черт побери. Это так… по-артуровски, — провожу пальцами по названию, тисненному на мягкой коже, где каждая буква украшена золотом, которое Артур, должно быть, нанес собственноручно. Это первый раз, когда я осмеливаюсь так близко рассмотреть его драгоценный реестр имен, дат и способов смерти.

Я открываю потертую обложку. Внутри — рецепты ядов. Заметки о ядовитых газах. Оценки оружия, методы разложения. На протяжении многих лет он подробно описывал избавление от каждого тела, отмечая места цифрами на картах своих владений.

Перелистываю до страницы с участком земли у реки Баллантайн.

Я почти уверена, что моя кровь застывает в жилах.

Закрываю глаза и выпускаю долгий, обреченный вздох.

— Я в полной заднице.

Мой взгляд перемещается на шахматную доску на маленьком столике у незажженного камина.

«Пат».

Его голос всплывает снова.

Я закрываю глаза и прижимаю ладони к векам.

«Никто из нас не победил», — эхом отзывается его голос.

«В этот раз я могу проиграть, Адам», — вспоминаю я свои слова. Это был тот день, когда мы ждали эвакуатор, чтобы забрать нашу сломанную машину с пустынной грунтовой дороги. До сих пор помню запах дыма пало санто, горящего в подставке для благовоний в форме полумесяца, которую так любил Адам — той самой, что стояла на крошечной дровяной печи в фургоне, который мы называли домом. В тот день наши жизни разлетелись на осколки и обрушились вокруг.

Иногда мне кажется, что пяти лет, прошедших с тех пор, просто не существовало. Особенно когда я так ясно слышу его голос в своей голове.

«Я всегда буду проигрывать ради тебя», — слова Адама согревала его неизменная улыбка, когда он опрокидывал своего короля на шахматной доске, сдаваясь мне, как всегда делал, когда в игре не оставалось ходов.

Всего мгновение спустя в нашу раздвижную дверь постучали три раза.

Я заставляю себя открыть глаза, вырывая из прошлого, которое постоянно отталкиваю, — времени, которое утопит меня, если я позволю. Смотрю на шахматы, расставленные и готовые к новой игре. Просто смотрю и смотрю, делая один глубокий вдох за другим, пока воспоминание о улыбке Адама наконец не исчезает.

Мне нужно сдержать свои обещания. То, что я дала Адаму — никогда не терять надежду. То, что я дала Артуру — защищать этот город.

Те, что я дала себе.

Заставляю себя вернуться к книге, раскрытой у меня на коленях. Смотрю на карту, достаю из кармана телефон, едва отрывая взгляд, чтобы навести большой палец на новый контакт.

«Парень-Фрикаделька».

Я нажимаю и включаю громкую связь.

После двух гудков слышу радушное приветствие от Нолана Роудса:

— Кто это?

— А ты как думаешь? — я снова смотрю на свое ближайшее будущее, нарисованное чернилами и коричневыми пятнами, которые подозрительно похожи на старую кровь. Подношу книгу ближе к лицу, прищуриваюсь, разглядывая капли, а затем осторожно принюхиваюсь. От страницы поднимаются запахи чернил и кожи, затхлость, которая словно призрак таится в волокнах бумаги с неровными краями. Я морщу нос. — Почему у этих мужчин одержимость книгами с кровью и кожей?

— Что ты сказала?

Я закатываю глаза, закрываю «Грим-нуар» и кладу его рядом с собой на диван.

— Все еще хочешь вернуть свой драгоценный альбом?

— Знаешь, у меня есть и другие дела. Нельзя просто сказать «альбом», и я тут же примчусь к твоей двери.

— Мы оба знаем, что это ложь. Ты пришел сюда из-за меня. Хотел сделать меня одним из своих маленьких кожаных трофеев. И если у меня твой альбом, у тебя всегда должно быть свободное время.

— Думаешь, что весь мир будет вращаться вокруг тебя? Поразительно.

Я сдерживаю грубый ответ. Хочется сказать ему, что он не знает, с кем имеет дело, но я молчу. Мой взгляд возвращается к шахматной доске. Как бы далеко я ни пыталась убежать от девушки, которой была раньше, она все еще здесь, готовая предъявить права на прошлое, которое я пыталась стереть. Но я хранила ее в тайне так долго не для того, чтобы кто-то вроде Нолана Роудса вытащил ее на поверхность.

— Это простой вопрос, Нолан. Если хочешь, я могу отправить альбом прямо в ФБР.

В его голосе слышится самодовольство, и я представляю, как он ухмыляется, говоря:

— Если бы это было так просто, ты бы уже это сделала. Но нет. Тебе нужна моя помощь.

Ради всего святого. Я искренне ненавижу этого человека. И не только потому, что он прав.

— Тебе нужна твоя тупая книга или нет?

Наступает долгая пауза. На мгновение мне кажется, что связь прервалась, но секунды продолжают идти на экране. Книга рядом со мной словно шепчет в тишине. На карте участка у реки Баллантайн слишком много имен. Слишком много тел, чтобы я могла их самостоятельно найти за такое короткое время. Враг он или нет, Нолан Роудс — единственный человек, на которого я могу положиться, чтобы сохранить секрет Артура, защитить Лукаса и остальных жителей Кейп Карнажа. И я не знаю, что буду делать, если он скажет «нет».

Он отвечает всего одним словом, но в его глубоком голосе я слышу и настороженность, и решимость:

— Да.

— Тогда у нас много работы.

— Три недели до закрытия сделки. Три чертовых недели, — рычу я.

Харпер кивает:

— Три чертовых недели.

— И сколько там тел? — спрашиваю я, хотя прекрасно слышал, как она говорила об этом в первый раз. Пристальным взглядом таращусь на ее профиль, но она не отрывает глаз от илистого участка поймы¹¹, раскинувшемся перед нами, где темная вода течет чуть дальше луча ее налобного фонаря.

Она сглатывает, прочищает горло:

— Шестнадцать.

— Шестнадцать гребаных тел! Это почти по одному телу за ночь, и это при условии, что у нас будут идеальные условия и никаких ошибок.

— Да, — отвечает она, и ее глаза сверкают в тусклом свете, когда она закатывает их. — Спасибо за объяснение математики. Не знаю, что бы я делала без этого революционного вклада.

Я раздраженно вздыхаю:

— Я не пытаюсь объяснять тебе математику.

— Может, тогда объяснишь свой, несомненно, хитроумный план, как ты собираешься заставить Сэма уйти? Вот это было бы действительно полезно.

Точно. И это тоже. Я уже начал отслеживать его передвижения сегодня утром, чтобы выявить какие-либо закономерности в его поведении, которые можно было бы нарушить или использовать. Пока что я не придумал ничего грандиозного, кроме как вывести из строя его оборудование и машину.

— Я работаю над этим, — бурчу я.

Харпер фыркает:

— Уверена. Что ж, тебе лучше поторопиться, Фрикаделька, — говорит она, с точностью тукая черенком лопаты мне в грудь, хотя даже не поворачивается и не смотрит в мою сторону. — Нам нужно спровадить Ищейку из города и выкопать ровно ноль целых семьдесят шесть сотых тела в день в течение великолепных трех недель, которые мы проведем вместе, так что лучше нам приступить к делу.

Она уходит к пологому склону, спускающемуся к полосе ила у реки, где растительность скудна, а ориентиров мало.

Я могу убить ее. Оглушить лопатой, которая сейчас у меня в руках, и рискнуть — вдруг она не блефовала насчет моей книги. Уйти в дикие земли. Принять, что больше никогда не увижу свою семью, окончательно разбив и без того осколки их сердец. По крайней мере, они узнают, что я вершил правосудие над теми, кто того заслуживал.

Моя хватка на черенке лопаты немного ослабевает, пока я наблюдаю, как Харпер кладет свою спортивную сумку на землю и ставит рядом лопату. Она стоит ко мне спиной, луч света от ее фонаря скользит по земле, пока она осматривает пространство вокруг, словно проецируя свои мысли на почву. Она боится, но не меня и не за себя. Она беспокоится о старике. Настолько беспокоится, что готова рискнуть жизнью, чтобы подчинить меня своей воле. И я хочу знать почему.

Хотя мне очень не нравится эта мысль, я могу понять, почему она могла столкнуть свою машину со скалы и инсценировать собственную смерть после смертельного наезда. Я понимаю, почему она скрывалась в странном маленьком городке четыре года. Ради самосохранения. Но я не понимаю, почему она рискует всем ради пожилого мужчины, который, возможно, убил собственную дочь. Как человек, без колебаний бросивший меня и моего брата умирать, может быть настолько предан, что готов подвергнуть себя опасности?

В Харпер есть что-то такое, что заставляет меня задавать вопросы, которые раньше не приходили мне в голову. И это не те вопросы, с которыми я приехал в Кейп Карнаж.

Харпер наклоняется и расстегивает сумку, роясь в содержимом. Фантазия, которой я жил последние четыре года, находится всего в нескольких футах от меня. Я столько раз мечтал заставить ее признаться. Делаю несколько шагов ближе. Всего несколько ударов сердца — и она будет под моим контролем. Но вместо этого я опускаю лопату, глубоко вдыхаю и спокойно иду к ней, создавая шум, чтобы она не напугалась.

«Я получу ответы, за которыми пришел», — обещаю себе. Я здесь, чтобы воздать по заслугам за выбор, который она сделала — выбор, от которого нам обоим не сбежать. Но сначала хочу узнать все ее секреты.

— Итак, — говорю я, останавливаясь рядом с ней, — с чего начнем?

Щурюсь от света ее налобного фонаря, пока она смотрит на меня, ее взгляд скользит к лопате в моей руке, прежде чем вернуться к моему лицу. В моем присутствии она чувствует себя в опасности. Я должен наслаждаться этим дискомфортом, который она испытывает рядом со мной. Но не могу.

Я втыкаю лопату в землю рядом с собой, демонстративно отхожу от нее и скрещиваю руки. Словно в ответ на это, она выключает фонарь и включает походный светильник.

— Думаю, можно начать у того края и двигаться слева направо, — говорит она, кивая мимо меня в сторону скопления гранитных валунов вдалеке. Вытаскивает из сумки рулетку и бросает ее к моим ногам, затем встает, держа в руке пульверизатор. Свет от лампы освещает ее снизу — такой свет обычно портит внешность. Но не Харпер. Она пугающе красива, какая-то неземная, в голубоватом сиянии лампы и лунного света. Особенно когда начинает распылять средство над своей головой — капли мерцают, падая на ее волосы.

— Что это?

— Жукоеб.

Я усмехаюсь. Ее губы даже не шевелятся, пока она распыляет облако средства вокруг своей головы. Комар садится мне на шею, успевает вонзить хоботок в кожу, и я прихлопываю его.

— Серьезно?

Она пожимает плечами:

— Майя любит давать креативные названия. Но, черт возьми, у нее же есть докторская степень по химии в «MIT». Все, что она делает, просто невероятно. Это — качественный продукт.

Харпер опрыскивает свои руки, не отрывая от меня взгляда, словно готова направить распылитель на меня, если я хотя бы дернусь. Судя по ее безжалостному взгляду, которым она меня сверлит, она бы с удовольствием содрала кожу с моего лица ногтями, если бы могла. Это убийственно очаровательно.

Нет, черт возьми, это не очаровательно. Что, сука, со мной не так?

Я качаю головой — может, надеясь прочистить свои блуждающие мысли, а может, надеясь, что облако капель с ароматом цитронеллы приблизится и покроет мою кожу прохладой.

— Я бы тоже хотел немного, — говорю я.

Глаза Харпер сужаются до тонких щелей злобы:

— А где твое?

— В гостинице.

— Хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь поисково-спасательными работами и приходишь на ночную вечеринку по выкапыванию тел у водоема без средства от насекомых?

Я отмахиваюсь от очередного комара, но за то время, пока убиваю одного, на мое тело садятся еще два.

— Во-первых, говоря «вечеринка», ты слишком легкомысленно относишься к ситуации. Во-вторых, когда ты сказала: «Забери меня в десять и помоги кое с чем для Артура», ты упустила часть про выкапывание трупов у гребаной реки. Так что… Можно мне немного попшикаться?

На ее губах мелькает ехидная ухмылка.

— Ты какой-то невежливый. Может, если бы ты сразу сказал «пожалуйста», я бы отдала твою книгу, когда ты просил.

— Нет, не отдала бы.

— Ты прав. И сейчас я тоже не горю желанием отдавать тебе это, — говорит она, опрыскивая переднюю часть своего тела, не отрывая от меня взгляда. Кровь шумит у меня в ушах. Не знаю, то ли это гнев, то ли заманчивая дерзость ее вызова, то ли то, как туман оседает на открытой коже ее груди, мерцая на ключицах. Может, из-за всего этого я горю.

Моя челюсть напрягается, когда я делаю шаг ближе.

— Я могу сам забрать.

Она стоит всего в нескольких дюймах, глядя на меня с полным неповиновением, ее полные губы сжаты в линию.

— А я могу пшикнуть тебе в лицо. В прошлый раз хорошо сработало.

Я приближаюсь еще на шаг. Она по-прежнему не отступает. Вместо этого убирает бутылочку за спину таким образом, как будто провоцируя дотянуться, обнять ее и забрать из ее рук. Как бы я ни старался не думать об этом, я все равно представляю, каково это — чувствовать ее рядом. Ее тепло. То, как поднимается и опускается ее грудь возле моей. Ритм ее сердцебиения.

Ее твердый взгляд проникает прямо в меня, просачиваясь сквозь все слои, пока не возникает ощущение, будто она вросла в мое сердце, пронзая меня изнутри.

— Пожалуйста, Харпер, — наконец говорю я, не упуская того, как ее взгляд наконец опускается на мои губы и задерживается там, когда я медленно произношу ее имя, — могу я взять средство от насекомых?

Ее слова звучат немного прерывисто, когда она отвечает:

— Ты перестанешь ныть, если я дам его тебе?

— Уверен, я найду из-за чего еще поныть, не переживай.

Одна ее рука медленно появляется из-за спины, поднося бутылку в поле моего бокового зрения.

— Не могу дождаться, какие еще радости ты преподнесешь.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бутылку. Электрическое покалывание пробегает по коже даже после того, как мимолетное прикосновение проходит. И я задаюсь вопросом: почувствовала ли она то же самое? Если и почувствовала, то ничем этого не показывает. Как только она отпускает бутылку, то сразу наклоняется, чтобы одной рукой взять фонарь и рулетку, а другой — лопату.

— Иди за мной, — это все, что она говорит.

Я поднимаю спортивную сумку и свою лопату, опрыскивая себя средством от насекомых, пока Харпер ведет нас к валунам, возвышающимся в конце равнины. Когда мы добираемся туда, она кладет лопату и фонарь, затем передает мне конец рулетки, держа в руке катушку.

— У тебя есть карта? — спрашиваю я.

Она пронзает меня взглядом:

— Я и есть карта. Шесть метров от середины самого большого камня. Там должна быть небольшая линия, — говорит она, проводя пальцем по поверхности валуна. — Вот здесь.

Я наклоняюсь ближе к тому месту, где лежат ее пальцы, и действительно, в камне есть небольшая выемка, сделанная человеком. Когда я выпрямляюсь, мы оба поворачиваемся, чтобы осмотреть пойму.

— Но как ты узнаешь, что идешь прямо? Оно может быть там, — говорю я, указывая на место на земле рядом с берегом, — или там, — поворачиваюсь по дуге и указываю снова. — Или где-то между. Если у тебя нет второй точки для привязки, оно может быть где угодно в этом районе.

Взгляд Харпер скользит по широкой, медленно текущей реке, останавливаясь на другой группе валунов на противоположном берегу. Ее плечи опускаются совсем чуть-чуть, но я замечаю.

— Есть еще одна точка привязки. Камень ближе всего к воде.

— Ладно… ну… это, наверное, полезно. За исключением того факта, что вторая точка находится на другом берегу реки.

— Да, — наступает долгая, напряженная пауза. Я ожидал, что она подойдет к берегу реки и нырнет туда с рулеткой и, возможно, ножом в зубах. Но она молчит. Только покусывает губу, затем пожимает плечом, словно пытаясь скрыть свои опасения небрежным жестом. — Думаю, все будет в порядке, если мы измерим от этого камня, — говорит она, жестом предлагая мне прижать конец рулетки к выемке в валуне. — Если я пойду примерно прямо…

Я громко вздыхаю и останавливаю ее, касаясь руки — она вздрагивает от этого прикосновения.

— Ты сама сказала, что у нас мало времени. Лучше избежать лишней работы, не будем же мы копать повсюду. У тебя есть еще одна рулетка? — я присаживаюсь на корточки, чтобы порыться в содержимом сумки, и замечаю, как Харпер качает головой.

У нее может и не быть второй рулетки, но в сумке лежит новенький нейлоновый шнур длиной метров шестьдесят, и я надеюсь, что это нам подойдет.

— Какое расстояние на твоей карте от валуна на том берегу до первого тела?

— Сорок четыре метра.

— Хорошо. Вот что мы сделаем.

Мы отмеряем длину шнура до отметки в сорок четыре метра, завязывая узел. Затем отмечаем шесть метров на рулетке, фиксируя положение на катушке. Когда все готово, мы направляемся к берегу с фонарем и веревкой. Остается сделать только одно.

Я делаю глубокий вдох и снимаю рубашку через голову.

— Что, блять, ты делаешь? — шипит Харпер, озираясь по сторонам, словно кто-то может подглядывать.

Я усмехаюсь, расстегивая пряжку ремня.

— Иду купаться.

Уверен, она краснеет. Почти слышу, как кровь приливает к ее щекам. Она пытается отвернуться, но не может удержаться. Ее взгляд то и дело возвращается, задерживаясь на моем прессе, или грудных мышцах, или плечах, или на моих руках, пока я не спеша вожусь с пуговицей на джинсах. Она смотрит на любой открытый участок кожи.

Какого черта? Нельзя соблазнять женщину, которую я могу убить.

Убью. Я убью ее.

Позже.

— Теперь я понимаю, — говорю я.

— Что понимаешь?

— Почему ты так долго пряталась именно в Кейп Карнаже, — скидываю обувь и расстегиваю джинсы. Глаза Харпер встречаются с моими, она наклоняет голову, и клянусь, я чувствую, как ее взгляд скользит по моей коже, и этот холодок больше связан с ней, чем с прохладным ночным воздухом.

— И почему же, о мудрейший?

— Сначала я думал, ты выбрала это место только потому, что оно… своеобразное, — я стягиваю джинсы с бедер, и хотя ожидал, что она посмотрит вниз, она этого не делает. Легкое разочарование колет в горле, когда я сглатываю. — Но теперь понятно: ты проводишь все свободное время, присматривая за «Ла Плюмом» и выполняя за него грязную работу — убийства в обмен на жилье и еду.

Если бы я реально флиртовал с ней (чего я не делал), мои слова точно разрушили бы все шансы. Взгляд, которым она меня одаривает, более чем смертоносен. Он испепеляющий.

— Поверить не могу, что именно ты пытаешься меня прикончить. Никто не смог бы быть тупее тебя, даже если бы постарался. Поздравляю, ты не угадал буквально ничего обо мне, и о ком-либо другом, — ее глаза как клинки злобы, но мне кажется, я замечаю проблеск обиды в их глубине, прежде чем она бросает конец веревки к моим ногам. — Не утопись. Мир не сможет без твоего гениального ума.

С ухмылкой она направляет свой налобный фонарь мне в лицо — специально долго, чтобы ослепить, — а потом резко отворачивается и идет обратно к валуну. Хотя я не могу четко разглядеть ее из-за светящегося ореола перед глазами, сомневаюсь, что она хотя бы раз оглянулась. Если она и чувствует тяжесть моего взгляда, то не показывает этого.

Ореол постепенно рассеивается, оставляя лишь бледное сияние походного фонаря и темный лес на противоположном берегу.

Я привязываю веревку к лодыжке и вхожу в воду, которая будто кусает кожу ледяными челюстями.

Мягкая земля уходит из-под пальцев ног, когда я отхожу от берега, и меня охватывает течение — достаточно медленное, чтобы с ним можно было справиться, но достаточно быстрое, чтобы сбить с намеченной цели. Аромат пресной воды смешивается с запахом масла цитронеллы, все еще держащегося на моем теле. Я продвигаюсь в темноту, не теряя из виду тот серый валун. Я должен думать о том, как, черт возьми, вернуть свою книгу или как выработать стратегию, чтобы избежать этого плана с эксгумацией. Но нет. Я думаю о Харпер. Вспоминаю ту вспышку обиды, которую только что увидел в ее глазах. Я не ощутил злорадства, понимая, что ее обидели мои слова.

Закрываю глаза и погружаю голову под воду, пытаясь вытеснить этот образ. Но он застрял там. Не желает отпускать.

Дрожь пробегает по моему телу, когда я выбираюсь на узкий берег. Наклоняю голову из стороны в сторону, между позвонками что-то похрустывает. Потягиваюсь и сгибаю руку, чтобы унять боль в локте. Колено ноет после того, как я слишком много бегал в тот день. Рубцы и переломы так и не срослись идеально. Когда я оглядываюсь на воду, Харпер наблюдает за мной — налобный фонарь выключен, только мягкий свет фонаря растекается у ее ног. Интересно, о чем она думает, увидев шрамы на моей коже, когда я раздевался. Представляет ли она страдания, которые пришлось пережить, или ту боль, что скрывается глубоко под их неровными краями?

Слишком темно и далеко, мы не ясно видим друг друга. Но никто из нас не двигается, и это мгновение тянется так же долго, как извивающаяся между нами река.

Первой отступает Харпер. Она наклоняется, чтобы поднять другой конец веревки, все еще привязанной к моей лодыжке.

— Ты готов? — кричит она мне. А я все еще стою неподвижно.

Наконец я опускаюсь на одно колено, чтобы развязать веревку, а затем подношу ее к камню, где в его поверхности вырезана выемка. Харпер натягивает веревку и совмещает ее с другой рулеткой. Когда она находит точку, где совпадают оба измерения, то вонзает лопату в ил. Мы не произносим ни слова. Она начинает копать. А я плыть.

К тому времени, как я возвращаюсь на берег, она уже успела хорошо продвинуться в мягком грунте. Я наблюдаю за ее плавными, размеренными движениями, пока одеваюсь, все еще мокрый. Она вонзает лопату в землю и перекидывает ее рядом с вырытой ямой. Она сильная. Изящная. Не сбивается с ритма, даже когда я беру лопату и присоединяюсь к ней. Мы не разговариваем. Думаю, она даже не смотрит на меня — по крайней мере, не так, как я, украдкой бросая взгляды, словно вор. Только когда она натыкается на необычную текстуру острием лопаты, ее глаза встречаются с моими.

— Похоже, твой план сработал, — шепчет она.

Я киваю:

— Один есть.

— Осталось пятнадцать.

С единственным мрачным взглядом, которым мы обмениваемся, мы извлекаем тело — от него остались лишь кости в разлагающемся полипропиленовом мешке с выцветшей черной печатью, на которой крупными буквами написано «РОЖЬ». Когда яма засыпана, а инструменты убраны, мы на мгновение замираем, осматривая пойму и весь объем работы, который еще предстоит выполнить. И, вероятно, она думает о том же, о чем и я, когда мы поворачиваемся и начинаем идти обратно к дороге.

Я знаю, что не должен этого ждать с нетерпением, но какой-то предательский голосок в моем мозгу твердит обратное. Это всего лишь предвкушение охоты — вот и все. Я собираю доказательства и изучаю повадки своей добычи. Сегодняшняя ночь была лишь подготовкой к тому, чтобы узнать о Харпер побольше и использовать это против нее. Это было всего лишь потаканием моему любопытству.

— Спасибо, — говорит Харпер, нарушая тишину, которую я даже не замечал в водовороте собственных мыслей.

— Конечно.

— Что не так?

Я моргаю, глядя на нее:

— В смысле «что не так»?

Хотя она пожимает плечом, я замечаю, как ее брови хмурятся, пока она изучает мое лицо, словно ищет подсказки.

— Ты выглядел несчастным весь вечер, но сейчас ты… особенно несчастен. Я не думала, что такое возможно, но посмотри на себя.

— Может быть, я просто думаю о том, насколько все это ненормально.

— Не думала, что ты из тех, кого может смутить небольшое перемещение тел, учитывая твое увлечение скрапбукингом. Но да, — говорит она, останавливаясь, чтобы провести пальцами по подбородку и осмотреть дорогу впереди. Я хочу напомнить ей, что она только что работала с мешком с трупом и что жидкость разложения определенно прошла через полипропилен. Но не делаю этого. — Думаю, это немного странно.

— Немного. И теперь я помогаю женщине, которую хочу убить, скрывать убийства, совершенные другим серийным убийцей. Это самая извращенная вечеринка с убийствами, о которой я когда-либо слышал.

— Ты даже не представляешь, — бормочет Харпер, перебрасывая мешок с костями через плечо и уходя прочь.

— Подожди… что? Что ты имеешь в виду? — я делаю пару шагов вслед за ней, прежде чем она бросает на меня недоуменный взгляд. Неожиданно кровь в моих венах становится на сто градусов горячее. — У вас с Артуром что-то… типа отношений?

— Что за бред? Нет. О боже. Ты вообще хоть в чем-то разбираешься? Артур запал на Ирэн, — она фыркает, и хотя отворачивается прежде, чем я успеваю это увидеть, клянусь, я слышу, как у нее закатываются глаза. — Забудь об этом, Фрикаделька.

Харпер выходит на неглубокую гравийную площадку, где припаркована моя машина. Я следую за ней, но когда она доходит до моего арендованного автомобиля, то просто продолжает идти, направляясь к тропинке, уходящей в лес на другой стороне дороги.

— Куда ты идешь? Я же тебя подвозил, — говорю я, выходя на середину неосвещенной дороги.

— Я справлюсь. До завтра.

Не говоря больше ни слова, она исчезает. И, как в нашу первую встречу, оставляет меня одного.

В темноте.

В мире не хватит кофе, чтобы пережить этот день, не говоря уже о следующих семнадцати днях этого кошмара. Я едва могу собраться с мыслями, чтобы просто вскипятить воду, черт побери. Вчера я даже забыла включить плиту. Стояла просто так целых десять минут.

Это четвертый день. Но клянусь, ощущается как четыреста восемьдесят пятый. Эти поздние ночи меня убивают. Дело не только в том, что я ложусь в два-три часа ночи, или в том, что еще приходится выкапывать тела после подготовки сада Артура к очередному сезону, разрушающему надежды и мечты Сары Винкл. И не в том, что я пытаюсь починить старую «Карманную Ракету» или боюсь, что Сэм Портер появится на пороге с победной ухмылкой.

Нет. Все дело в стрессе от пребывания в уединенном месте с человеком, который хочет меня убить, и единственное, что его останавливает — это улики, которые сейчас находятся во владении очаровательно наивного и постоянно рассеянного Лукаса Ланкастера.

Но что хуже всего во всей этой возне с трупами?

Нолан Роудс чертовски горяч.

Эти ямочки на щеках… Они стали бы моей погибелью, если бы он улыбался мне без презрения. Его кожа… До Нолана я никогда не теряла дар речи от вида мужской кожи. Лунный свет каждый вечер ложится на него, словно стремясь подчеркнуть рельеф мышц его невероятного тела, когда он раздевается, чтобы переплыть реку. Иногда этот свет скользит по шрамам на его локте, плече, спине, нижней части живота. Боже, этот особенно ужасен. Он тянется вдоль диагональной линии мышц, ведущей к поясу трусов. Они всегда сидят так низко на бедрах, словно нарочно дразня, будто приглашая опустить взгляд, когда он снимает одежду, чтобы войти в темную воду и скрыться в ее предательских объятиях. Никогда прежде я не завидовала гребаной воде. Но вот мы здесь.

Но дело не только в его внешности. Дело в его присутствии. Хотя я знаю, что он, вероятно, предпочел бы ударить меня лопатой по лицу, есть что-то странно успокаивающее в его угрожающем молчании каждую ночь. Самый опасный монстр рядом со мной. Но когда он рядом, я не боюсь темноты.

Похоже, у меня какая-то долбанутая версия стокгольмского синдрома. Разумом я понимаю: в его сознании я принадлежу ему. Ничто и никто не встанет между Ноланом Роудсом и жизнью, которую он пришел забрать. Но мое нерациональное сознание считает это чертовски привлекательным. Быть объектом чьей-то одержимости настолько сильно, что он готов уничтожить любого, кто угрожает тебе — это безумно опьяняет. Я понимаю, насколько это ужасно звучит. И всем своим существом осознаю, что должна убить этого человека, прежде чем окажусь сувениром в его книге с кожей. Мне надо бежать в противоположном направлении и проверить его теорию о том, что он найдет меня, независимо от расстояния, но мысль о том, что он готов отправиться на край света в погоне за мной, почему-то делает его еще более привлекательным.

Мое добровольное многолетнее воздержание сейчас играет против меня. Так и тянет представить альтернативную концовку нашей полной неприязни истории, возможно, даже счастливую. Но реальность жестока: он убьет меня — вот и все. Здесь стопроцентная вероятность смерти.

Я вздыхаю и закатываю глаза, упираясь руками в плиту с обеих сторон.

— Возьми себя в руки, — шепчу я, наконец осознав, что снова не включила конфорку, чтобы вскипятить воду в кофеварке. — Он просто парень. Психованный серийный убийца с красивой кожей, мускулами и симпатичными ямочками, — я зажмуриваюсь и откидываюсь на стойку. — Лучше скормить его «Куки Монстру» и покончить с этим.

Хотя я произношу эти слова вслух, я знаю, что они не изменят моих истинных чувств на противоположные.

Мой враг прямо перед глазами. Мне нужна не просто его помощь — я хочу ее. Может быть, какая-то часть меня даже хочет его.

— Нет, ты точно не хочешь его, — говорю я себе, когда вода в кофеварке начинает закипать. — Тебе просто нужен кофеин.

Я выключаю газ, продолжая ругать себя за предательские, навязчивые мысли, которые никак не оставляют меня в покое. Наконец я наливаю кофе и пытаюсь составить мысленный список запчастей для «Карманной ракеты», как вдруг со стороны сада раздается внезапный грохот. От резкого звука моя рука дергается, и половина чайничка с обжигающим кофе проливается на другую руку и на столешницу.

— Блять, — шиплю я, чувствуя, как боль разливается по тыльной стороне ладони. Нет времени подставлять руку под холодную воду, чтобы облегчить ожог. Я хватаю кухонное полотенце и промокаю руку, спеша к двери. — Нолан Роудс, если это ты, я тебя прикончу.

Я выхожу наружу и прохожу через заднюю калитку в каменной ограде, где вижу Артура, вылезающего из своего гольф-кара, передняя часть которой застряла в кустике.

— Господи, Артур, — говорю я, беря его за руку. — С тобой все в порядке?

— Я в полном порядке.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

— Разбиваю эту рухлядь, — отвечает он, ударяя тростью по помятому капоту. — На что похоже?

— Специально?

— Конечно, нет, — он вонзает трость в газон и, прихрамывая, направляется к моему коттеджу, словно ничего не произошло. — Педаль газа застряла.

— Под твоей ногой? Потому что ты жал на газ вместо тормоза?

Артур бормочет что-то неразборчивое в ответ.

— Где твои ходунки? — спрашиваю я, осматривая помятое крыло его гольф-кара, а потом иду. Тихий шелест привлекает мое внимание к стене, куда садится Морфей. Он расправляет крылья, с интересом наблюдая за нами. Мне удается подавить стон, но с трудом. — Ты оставил их в доме?

— Да.

— Почему?

— Они мне не нужны. Только замедляют, — это не хороший знак. Когда решимость убивать проникает в его кости и укореняется там, Артур обычно отказывается от громоздких ходунков в пользу одной из своих тростей ручной работы. Особенно он любит ту, что у него сейчас — из красного дуба с бронзовой волчьей головой на рукояти. Я вижу, как темная энергия струится в нем, когда он сжимает трость и целеустремленно направляется к садовым воротам. Я точно знаю, что он скажет, еще до того, как вопрос сорвется с его губ.

— Где моя черная сумка?

Я сглатываю и надеваю на лицо маску невинности, пока он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не знаю, Артур. Куда ты ее положил?

— Я знаю, что ты ее взяла. Видел на камерах наблюдения, когда просматривал записи, чтобы найти, кто украл мой зонт «Пасотти».

— Кто-то украл твой зонт? — спрашиваю я. Он не отвечает. — Ты его нашел?

— Это сейчас не важно, Харпер, — говорит он, пока я прикусываю губу, нервничая от его острого взгляда. — Я хочу получить свою сумку.

— Зачем?

— Не твое дело.

— Убийца, — раздается голос Морфея со стены. Артур морщится от отвращения, когда его угрожающий взгляд устремляется к источнику звука. — Красивая убийца.

— Красивая птица-убийца, — поправляю я.

Морфей взлетает на вершину кормушки для птиц, следя за Артуром своими ониксовыми глазами.

— Ням-ням Куки.

— Харпер, зачем ты кормишь этого паразита?

— Он не паразит. Он очень умный представитель семейства врановых.

— Очень умный представитель, который с радостью выклевал бы тебе глаза, если бы представился шанс, — Артур машет рукой в сторону птицы, но Морфей только издает наглое карканье, отказываясь подчиняться, а затем следует череда просьб «ням-ням-Куки», когда мы проходим мимо кормушки. — Мне нужна моя сумка. Я знаю, что она здесь.

Артур замедляет шаг, когда мы выходим на каменную плитку патио, и останавливается у стола. Он смотрит на коттедж. Его пальцы то ослабляют, то снова сжимают ручку трости, будто он пытается выбросить назойливые образы из своих мыслей. Он переминается с ноги на ногу, но не приближается к двери, его решимость медленно угасает.

Боль видна в его чертах лица. Горе — это призрак, который никогда не сдается. Он никогда не устает преследовать наши сердца. Он цепляется, умудряясь выживать, даже когда другие воспоминания ускользают. Горе так глубоко впечаталось в его душу, что, мне кажется, если бы все остальное в нем изменилось из-за болезни, горе все равно осталось бы. Возможно, однажды со мной будет то же самое. Горе, что до сих пор обволакивает меня, словно плащ, никуда не денется, когда все остальное растворится во тьме. Как и страх. Ужасы, что высечены в моих костях.

В такие моменты я ненавижу все. Ненавижу ту утрату, которую Артур был вынужден пережить много лет назад. Ненавижу то, что приходится прятать инструменты, помогающие ему справляться с болью. Ненавижу наблюдать, как болезнь забирает моего друга и наставника, которого я так люблю.

Я беру его за руку. Артур вздрагивает, но не отрывает взгляда от коттеджа. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он сжимает мою ладонь.

— Уверена, у тебя есть важная причина искать эту сумку. Но давай сначала присядешь, а я приготовлю тебе чаю. Обсудим все, — отодвигаю для него стул у столика на веранде, указывая на сиденье. — Хорошо?

Он молчит, и мне кажется, сейчас начнет спорить, но вместо этого он кивает, и я тихо выдыхаю. Помогаю ему опуститься на стул и оставляю наедине с вороном, а сама иду в дом, чтобы заварить чай и новую порцию кофе. Пока вода закипает, я, морщась от боли, прижимаю к обожженной руке большой марлевый тампон. Когда возвращаюсь с подносом, на котором чашки, пара пирожных и угощение для Морфея, Артур сидит, уставившись на свои сложенные руки и перебирая пальцами, будто пытаясь снять напряжение. С одной стороны, я рада, что он еще здесь. С другой — жалею, что он не ушел, потому что тогда бы я хотя бы знала, что в нем еще живет прежняя решимость делать то, что он хочет.

— Ты точно в порядке? — спрашиваю, ставя перед ним чай и кладя кусочек рыбы в кормушку для Морфея. Когда занимаю место рядом с Артуром, он все еще смотрит на свои руки. — Ты не поранился?

— Нет, — отвечает он, разжимая пальцы, чтобы отмахнуться от моего вопроса.

— Зачем тебе эта сумка, Артур?

Я ожидаю, что он скажет, будто хочет убить того человека, который остановился в апартаментах Марии Флорес, того самого, чья собака нагадила в его цветы. Или нашел нового «кандидата» — кого-то, кто реально заслуживает гнева. Артур шестьдесят лет считает себя защитником Кейп Карнажа. Еще до того, как потерял дочь, она погибла в том самом коттедже перед нами. Это место всегда нуждалось в защите, и кто лучше мог бы ее обеспечить, чем блестящий и принципиальный человек с глубокими корнями в обществе, который, так уж случилось, еще и получает удовольствие от продуманных убийств, когда возникает такая необходимость? Поэтому я уверена: он расскажет мне о чьих-то проступках. Возможно, о более серьезном грехе, чем собачьи какашки в саду или следы шин на траве.

Артур не смотрит мне в глаза, когда наконец произносит:

— Чтобы вспомнить, кто я.

Такое чувство, будто меня ударили в грудь. Воздух полностью покидает легкие, губы беззвучно раскрываются. Внезапная острая боль подступает к горлу и щиплет глаза.

— Ты Артур Ланкастер, — шепчу я.

— Я знаю свое имя, — отвечает он, нахмурившись. Морщины на его лбу слишком быстро разглаживаются, острые линии смягчаются от душевной боли. — Но я чувствую, что исчезаю. Теряю себя настоящего.

Я накрываю руку Артура своей, проглатывая комок в горле.

— Тебе не нужна эта сумка, чтобы вспомнить. Я тебе помогу, — Артур встречается со мной взглядом, его затуманенные глаза блестят. — Ты любишь фильмы Хичкока. Обожаешь классическую музыку. У тебя превосходный вкус в обуви. Те туфли от Кристины Риччи и правда классные.

Он бросает на меня убийственный взгляд:

— От Стефано Риччи, неотесанное ты создание.

— Конечно, Стефано. Прости, оговорилась, — произношу я с улыбкой, которая кажется до смешного хрупкой под тяжестью наших чувств. Улыбка гаснет, когда я сжимаю его руку, и он отвечает мне крепким пожатием. Его взгляд изучает мое лицо, а я смотрю на него так серьезно, будто могу силой мысли вернуть ему его же личность.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты проницательный, но заботливый. Ты жесткий, но добрый. Ты мой самый близкий друг.

В глазах Артура вспыхивает огонек удивления. Он сглатывает, его губы сжимаются в тонкую линию. Потом кивает мне, в последний раз сжимая мои пальцы, а потом отпускает руку, чтобы взять чашку чая.

— Ну что ж… Ты… — он прокашливается и снова кивает, отпивая чай. — Ты…

— Неотесанное создание? — подсказываю я.

— Да, — усмехается он, и этот редкий, драгоценный звук согревает мое сердце. — Но ты хорошая девочка, когда не строишь из себя невежду. И я… я благодарен, что ты здесь.

Я не могу сдержать улыбку, хотя он не может смотреть на меня дольше секунды. Морфей каркает с кормушки — три резких, громких звука.

— Однако я все же думаю, что ты должна вернуть мне мою сумку. И тебе стоит избавиться от этого паразита.

Морфей издает еще три карканья. Улыбка мгновенно исчезает с моего лица.

— Не думаю, — говорю я, когда со стороны дороги за домом доносится гудение.

— Он раздражает.

— Но он нас предупреждает.

Холодок пробегает по спине, когда я встаю и оборачиваюсь к коттеджу. Это тот же звук, что я слышала в тот день, когда шла в спортзал и остановилась поговорить с Джейком Хорнеллом.

Вспоминаю слова Нолана — те, что он произнес утром, стоя в моем саду, когда я сжимала в руках его окровавленный подарок. Они проникли в мой разум и отпечатались в памяти, но в суматохе того момента я не поняла их смысла. Они просто застряли там, как заноза под кожей.

«Может, потому что я только что убил Джейка, мужчину, в которого ты влюблена…»

— Предупреждает? — переспрашивает Артур. Его голос едва слышен за оглушительным грохотом моего сердца, который отдается в ушах. — Но почему…

Над крышей появляется дрон и зависает над нами. Тот самый, который я видела возле спортзала на днях и тогда не придала этому значения. Тот самый, которым, должно быть, управлял мужчина, стоявший в моем саду с отрубленными руками Джейка всего несколько дней назад. Тот самый, который снова вернулся шпионить за мной.

— Потому что кто-то пришел шпионить за поместьем Ланкастер, — отвечаю я.

То влечение, которое я испытывала к Нолану? То необъяснимое желание? Кажется, оно разрывается на части вращающимися белыми лопастями устройства, парящего над моим домом. Это как ядовитый укус, который причиняет слишком много боли. Но боль может быть как очищающий огонь. Огонь, который оставляет после себя только одну истину.

Нолан Роудс должен умереть.

Я стою в универсаме на Дэвис-авеню и кладу в тележку вещи, которые не должен покупать для своего смертельного врага.

И делал так последние три дня подряд.

После первой ночи, когда я переплыл ледяное течение реки Баллантайн, я купил лазерный дальномер, чтобы мы могли просто навести его на валун на другом берегу и получить точное расстояние за секунды. Я убеждал себя, что это для меня, ведь так мне не придется снова делать ночной заплыв. Но когда я заехал за ней той ночью, чтобы отвезти на место, то не мог перестать думать о том, как она смотрела на меня, пока я раздевался. Как ее взгляд скользил по мне, словно ласка пальцев в темноте. Я чувствовал его, даже когда отворачивался. Думал о том, как она покусывала уголок губы. Я не должен хотеть, чтобы она разглядывала меня на вторую ночь. Или на третью, или на четвертую. Но я хотел, и до сих пор хочу.

Лазерный дальномер так и лежит в моем новом рюкзаке, в нераспечатанной коробке.

На следующий день я купил Харпер более качественную лопату. Говорил себе, что это ускорит процесс выкапывания тел. У нас осталось чуть больше двух недель до завершения продажи земли, и нам все равно придется заметать следы, когда закончим. На самом деле я купил новую лопату из-за острого и заостренного конца. Поскольку Харпер каждый вечер идет домой с мешком костей через плечо, я решил, что ей стоит иметь какое-то средство защиты, если появится еще один Джейк Хорнелл. Ебучий извращенец.

Может, стоило задуматься, что этой лопатой она может ударить меня. Но не верю в это, потому что каждый раз я вспоминаю ее взгляд, когда раздевался. Ей неуютно рядом со мной, но не думаю, что это связано с моими угрозами или с тем, какой я человек.

Вчера я купил ей спрей от медведей. А что, если лопата — не лучшее оружие? Я не хочу, чтобы она оказалась в пределах досягаемости чертова медведя. От мысли о том, как его когти впиваются в ее кожу, меня начинает тошнить. Конечно, я не сказал ей об этом, когда дарил баллончик. Свел все к ее книге, которую она отправит в правоохранительные органы, если с ней что-то случится. И она достаточно дерзка и умна, чтобы выполнить это обещание. Я не собираюсь проверять, блефует ли она.

«Не хочу садиться в тюрьму, если тебя загрызет дикое животное», — бросил я, протягивая ей баллончик так, будто это была тягость для меня, а не подарок. «Близко никого не подпускай».

Она внимательно осмотрела баллончик, словно внутри могла прятаться взрывчатка. Наконец тихо произнесла «спасибо» и сунула его в карман куртки. А потом, перекинув через плечо мешок с костями, будто это обычная сумка с овощами с фермерского рынка, коротко попрощалась и растворилась в ночи. Я смотрел ей вслед, ругая себя за то, что не пошел ее проводить, и еще больше проклиная себя за то, что беспокоюсь о женщине, которая разрушила мою жизнь.

Проблема в том, что каждый раз, когда я напоминаю себе о том, как она отняла у меня Билли, или как переломала мне кости и разрушила мое существование, или как уехала, оставив меня умирать в одиночестве на дороге, — сквозь туман затаенной ярости пробиваются предательские вопросы:

Что, если не разрушила? Что, если она дала мне цель?

— Бред, — произношу я вслух, возвращая репеллент от комаров на полку. Женщина, толкающая коляску с малышом, морщит нос и смотрит на меня с отвращением. Я отвечаю ей смущенной улыбкой и киваю, снова кладя средство в корзину. Ее глаза лишь сужаются, когда она проходит мимо и идет дальше по проходу.

Беру коробку с дополнительными картриджами для репеллента и ищу следующие пункты из своего мысленного списка: брезент, походный рюкзак побольше, более яркий фонарь, чем тот, что у нее сейчас. Не слишком ли?

Беру маленькую походную печь в конце прохода. Черт с ним. Не обязательно отдавать ее Харпер. Могу оставить себе. Может, сварю горячий шоколад и выпью его весь сам — просто чтобы позлить ее. Она так забавно злится, когда я ее дразню.

Нет, не забавно.

Крепче сжимаю коробку, прежде чем положить печь в тележку.

Нахожу остальные нужные вещи и расплачиваюсь. Затем направляюсь к арендованной машине, чтобы сложить покупки в багажник. Сейчас раннее послеобеденное время, еще солнечно, но к вечеру, когда мы отправимся на поиски следующего места захоронения, обещают холодную погоду.

Пока что мы продвигаемся неплохо — находим по телу каждую ночь. Харпер усердно работает. Никогда не жалуется, не жалуется по поводу позднего времени, тяжести или назойливых насекомых. Даже когда здоровенный июньский жук шлепнулся с ее налобного фонаря прямо в декольте, она лишь вскрикнула, отмахнулась и отвернулась, чтобы вытащить его. Потом просто выключила фонарь и продолжила работать при лунном свете.

«Нахал», — пробормотала она, а я сжал губы, чтобы не улыбнуться, если вдруг она посмотрит в мою сторону. — «Мог бы сначала купить мне выпивку».

С трудом сдерживаю смех.

Даже сейчас, садясь за руль, я замечаю в зеркале заднего вида свою улыбку.

— Ой, да пошел ты нахуй, — рычу я своему отражению, прежде чем завести двигатель и отъехать от тротуара.

Поворачиваю на Мэйн-стрит. Харпер занимает все мои мысли, когда я замечаю ее темные волосы и уже знакомую походку — она входит в магазин «Волшебные микстуры Майи». Не успев осознать, что делаю, я паркуюсь на свободном месте у дороги.

Могу уехать. Провести остаток дня, делая вид, что ее дела меня не касаются, по крайней мере, пока не завершится наша сделка. Некоторая дистанция, вероятно, пошла бы мне на пользу, чтобы моя одержимость ею не поглощала каждую секунду бодрствования, ведь уже поглощает все мои сны.

Я перебегаю улицу, не успев даже обдумать свои протесты.

Стараюсь не задерживаться у объявления о пропавшем человеке, приколотого к телефонному столбу возле магазина. Имя Джейка Хорнелла, написанное крупными буквами, и его улыбающееся лицо смотрят на меня. Волна ярости накатывает под ребрами, но я быстро беру себя в руки и замедляю шаг, наблюдая через витрину, как Харпер движется по магазину. Ручка корзины прижата к локтю, она направляется к полке с надписью «Первая помощь». Берет банку, чтобы рассмотреть этикетку. На тыльной стороне ее левой руки повязка.

В следующее мгновение я уже распахиваю дверь и направляюсь к ней.

— Что это за хрень? — шиплю я, хватая ее за запястье и нависая над ней. В ее глазах вспыхивает удивление, перерастающее в пламя обжигающего раздражения.

— И тебе привет, психованный сталкер, — она пытается вырвать руку из моей хватки, но я не отпускаю. — Блять, что с тобой не так…

— Что это? Что-то случилось прошлой ночью?

— Я…

— Это было по дороге домой? Я же говорил, что отвезу тебя…

— Это не…

— Кто-то это сделал? Животное? Почему ты не использовала спрей от медведей?

— Куда, на кофейник, что ли? — фыркает она.

Я моргаю, выхватываю баночку из ее рук и читаю этикетку: «Хрустящая кожа при ожогах и волдырях».

Харпер закатывает глаза, ее щеки пылают.

— Это мазь от ожогов, ты, чудила. И не устраивай сцену. Что с тобой не так?

Она натянуто улыбается в сторону прилавка за моей спиной, и я следую за ее взглядом. Майя поправляет очки на носу, ее глаза за линзами острые, как обсидиановые клинки. Она замечает напряжение в моих плечах, мою хватку на тонком запястье Харпер, которую я никак не могу отпустить.

Я одариваю Майю мимолетной улыбкой и небрежно машу банкой с мазью, прежде чем повернуться к ней спиной и сосредотачиваюсь на том, что требует моего внимания. На Харпер.

— Не понимаю, что, черт возьми, на тебя нашло, — шепчет она, выворачивая руку, пока я наконец не отпускаю ее. Моя ладонь холодеет без ее тепла. Не успеваю я погрузиться в размышления о том, почему этот неприятный холод проникает в мою плоть, как она вырывает баночку из моей руки и швыряет ее в корзину.

— Ты обожглась?

Она пронзает меня взглядом, ее серебристые глаза — словно осколки чистой злобы.

— Да, и какое тебе дело? Я не собираюсь отправлять твою драгоценную книгу в ФБР из-за того, что пролила кофе, — шепчет она, прежде чем уйти в проход.

«Надо купить ей кофемашину Keurig», — заявляет предательский голосок в моей голове.

Нет. Я не буду покупать ей эту чертову кофемашину, черт возьми.

— Ты… Ты… — я прочищаю горло, не понимая, что вообще пытаюсь спросить. Хочу узнать, в порядке ли она, но это не должно меня волновать. Хочу избавиться от чувства вины за то, что позволил этому случиться, но не понимаю, почему считаю это своей виной. И, судя по смертельному взгляду, которым она меня одаривает, она явно не ценит мою заботу.

Мы враги. Она убила моего брата. Она разрушила мою чертову жизнь. Некоторые вещи невозможно простить. Харпер явно придерживается своей роли. Так почему я не могу?

— Как я уже сказала, несчастный случай с кофе. Но я удивлена, что ты об этом не знал, учитывая, что ты все утро следил за мной.

— Что?

Харпер пожимает плечами, хотя в этом движении нет ничего небрежного.

— Я подумала, раз уж ты потрудился запустить дрон над моим домом, то, наверное, все это время подглядывал за мной через окна, — говорит она.

Я хмурюсь от недоумения, но Харпер едва ли смотрит на меня, пробираясь по проходу и притворяясь, что интересуется различными мазями и микстурами на полках.

— Я не запускал дрон над твоим домом, — отвечаю я.

— Да неужели? А ведь ты уже шпионил за мной с его помощью, не так ли, — шипит она, не спрашивая, а обвиняя. Она машет перебинтованной рукой в мою сторону, и я подавляю внезапное желание схватить ее, чтобы как следует рассмотреть рану под белой марлей.

— Ты управлял этой штукой, когда я шла в спортзал тем утром. Вот откуда у тебя взялась эта дурацкая идея о том, что я влюблена в… — ее глаза мечутся по сторонам, прежде чем она наклоняется ближе, — ну, ты знаешь в кого.

Ебучий Джейк Хорнелл. Я бы убил его снова, если бы мог. И не торопился бы. Заставил бы его страдать.

Я трясу головой, чтобы избавиться от этих кровожадных фантазий и всех вопросов, почему это было бы так чертовски приятно сделать все заново.

— Клянусь тебе, сегодня я не управлял никаким дроном.

— Конечно. Почти верю тебе.

— Я говорю правду.

— Тогда кто же?

— Не знаю, — я чешу щетину, беспокойство грызет меня изнутри, пока Харпер наблюдает за мной, пряча нотки страха глубоко под своей жесткой оболочкой.

Я некоторое время следил за Сэмом в первые пару дней. Это не дало особых результатов. Он был занят, опрашивая местных жителей у них дома или на работах. Но когда я был достаточно близко, чтобы подслушать, разговор вращался вокруг поиска доказательств того, что Артур Ланкастер — это печально известный «Ла Плюм». Он был одержим. И, судя по нахмуренным бровям и глубокой морщине, когда он делал заметки в блокноте, он не получил тех важных сведений, которые искал. Пока что.

До сих пор он держался подальше от поместья Ланкастер.

Откуда я знаю?

Потому что я не держусь подальше от Харпер Старлинг.

Каждый раз, когда я был уверен, что Сэм занят интервью, я следил за Харпер, словно подсаживаясь на наркотик, от которого не могу отказаться. Я перелезал через каменную стену, окружающую ее коттедж, и наблюдал из кустов, как настоящий извращенец, пока она работала в саду поместья: окаймляла клумбы, сажала новые цветы, подстригала живые изгороди и деревья.

В другие разы она ухаживала за общественными садами по всему городу. За цветами, обрамляющими вывеску «Добро пожаловать в Кейп Карнаж». За парком на Рэндалл-роуд. За подвесными корзинами вдоль Мэйн-стрит. Ей помогали трое мужчин, которых я видел недавно в кофейне. Все они женаты, но это все равно меня разозлило. Я бы сам мог помочь ей. Может, если бы я помог, она ослабила бы бдительность и выдала информацию, где мой альбом. Тогда я мог бы вернуться к своей настоящей причине пребывания здесь. По крайней мере, это то, что я продолжаю себе говорить.

— Оператор дрона у Сэма, — наконец отвечаю я. Раздражение ползает под кожей, словно кишащие насекомые. Я думал, что наладил с Сэмом достаточно хорошие отношения, и он бы попросил меня о помощи с дроном, но, очевидно, я ошибался. — Наверное, он приехал сегодня утром.

— «Наверное»? Я думала, это часть нашей сделки — следить за Портером и отвлекать его.

— Я слежу.

Харпер фыркает:

— Заметно.

— Может, я был слишком занят другими делами, — беру маленькую бутылочку с надписью «Сок для оживления трупов с похмелья» и рисунком танцующего скелета на черной этикетке. Кидаю ее в корзину Харпер, и она одаривает меня яростным взглядом.

— Но днем ты не работаешь, как я. И еще мне нужно починить чертову гоночную бочку, чтобы прикрыть твою задницу из-за этого дурацкого подарка в кормушка для птиц. Кстати, не за что, — она берет несколько бутылочек с искусственной кровью и бросает их в корзину. В ее глазах на мгновение вспыхивает искорка, которая пробуждает во мне инстинкт самосохранения, а затем Харпер отворачивается и идет дальше по проходу. — Надеюсь, ты наслаждаешься своим дебильным отпуском в моем городе. Чем ты вообще занимаешься целыми днями? Уж точно не выполняешь свою часть сделки.

«Наблюдаю за тобой», — с радостным энтузиазмом подсказывает мой совершенно бесполезный внутренний голос.

— Точно, — говорит она, прежде чем я успеваю придумать ответ. — Ты ничего не делаешь, что удивительно. Я правда шокирована. И теперь, раз уж ты не отвлекаешь его, как обещал, Сэм запускает дроны над собственностью Артура, шпионит за нами, пока мы пытаемся попить кофе. И что мне делать, чтобы остановить его? Я не хочу звонить шерифу Йейтсу, понимаешь?

— Почему нет? У «Ла Плюма» тоже есть тела, закопанные на территории поместья?

Харпер доходит до конца прохода и поворачивается ко мне. Хотя я ожидаю увидеть в ее глазах злобу из-за моих колких замечаний, там есть что-то еще. Их серую глубину покрывает пелена слез. Она сглатывает, глядя на меня с вызовом.

— Верь во что хочешь по поводу меня. Я знаю, что, по твоему мнению я сделала, и не собираюсь менять твое мнение. Но ты ошибаешься, Нолан. Артур Ланкастер — не «Ла Плюм».

Я мог бы возразить. Сказать что-нибудь о наших ночных вылазках, которые, кажется, доказывают обратное. Но убежденность в ее глазах заставляет меня замереть. И Харпер использует эту паузу, чтобы протиснуться мимо меня, проводя пальцами перебинтованной руки под глазами.

— Харпер…

— Оставь меня в покое.

Я наблюдаю, как она подходит к кассе и выкладывает содержимое корзины. Майя с явным беспокойством переводит взгляд с Харпер на меня. Она что-то шепчет Харпер, которая лишь кивает, прежде чем расплатиться наличными — деньги она достает из нагрудного кармана выцветшей клетчатой рубашки. Торопливо упаковывает покупки в рюкзак и накидывает его на плечо.

Когда Харпер направляется к двери, она бросает на меня короткий взгляд. Но этого хватает, чтобы запечатлеть в моей памяти образ ее боли и гнева, а затем она исчезает.

Я подхожу ближе к витрине, наблюдая, как она идет по улице. Ее перебинтованная рука покачивается, пока она удаляется от меня так быстро, как только может, почти переходя на бег. Я хочу выйти из магазина, чтобы проследить за ней, но остаюсь на месте, глядя в окно, словно она может вернуться.

Глубоко вздохнув, перевожу взгляд через улицу, осматривая уже знакомые магазины. «Затонувший корабль», «Сделай-себе-труп», «Юридическая контора Бхандари», «Барбершоп Диско». И новый офис, который только открылся — «Владения Вицерой».

И прямо у входа в «Вицерой» стоит Сэм Портер. В руке он сжимает какие-то бумаги, через плечо перекинута сумка для фотоаппарата. Он смотрит в ту сторону, куда только что ушла Харпер. Его взгляд прикован к чему-то вдали.

Или к кому-то.

Не успеваю я и выдохнуть, как уже выхожу из магазина Майи и направляюсь к нему.

Он замечает мою решительную походку, на мгновение улыбается и машет мне бумагами, после чего открывает сумку и убирает их внутрь. Я успеваю заметить бледно-зеленые и голубые цвета карты. Мое сердце колотится о ребра.

— Привет, Сэм, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя это дается сложнее, чем я ожидал.

— Роудс. Привет, чувак, — он протягивает руку, я пожимаю ее, и он, едва коснувшись моей ладони, кивает в сторону, куда ушла Харпер. — Ты ее знаешь?

Я смотрю, куда он показывает, замечая темные волосы Харпер, развевающиеся на ветру. Продолжаю осматривать тротуар, стараясь не задерживать на ней взгляд, чтобы он ничего не заметил.

— Кого? — спрашиваю я.

— Ту женщину, — говорит он, указывая на нее. — В клетчатой рубашке. Она была в том же магазине, что и ты.

Я качаю головой и пожимаю плечами, не отрывая глаз от Харпер, пока она не исчезает за поворотом дороги.

— Нет. Извини. Не знаю ее.

Сэм издает задумчивое мычание, в котором слышится нотка разочарования. Я одариваю его беззаботной улыбкой, но его ответная улыбка едва заметна. Я вижу, что его мысли где-то далеко, и когда его взгляд устремляется туда, где исчезла Харпер, нетрудно понять, о чем он думает.

— Как продвигаются сьемки документального фильма? — спрашиваю я, пытаясь подавить внезапное желание увести его от ее следа. — Есть прогресс?

— Постепенно, — отвечает он, похлопывая по сумке с камерой с чуть большим энтузиазмом, чем несколько мгновений назад. — Провел несколько интервью, будут еще несколько.

— Нужна помощь с дроном? У меня есть свободное время. С радостью помогу, если нужно.

— Спасибо, дружище. Оператор уже приехал, но если что, я дам знать, — Сэм улыбается, но его взгляд снова скользит вниз по дороге, он прищуривается, и я догадываюсь, что он думает о преследовании. Если он видел, как Харпер сидела с Артуром возле коттеджа, который когда-то принадлежал Поппи Ланкастер, уверен, что Харпер стала его новой целью. Еще один слой и без того в сложной истории.

Но по блеску в его глазах я понимаю, что есть нечто большее. Когда он брал интервью, было заметно, как он расстраивается, что не получается собрать все воедино. Выражение его лица сейчас — полная противоположность.

Человек передо мной сейчас — охотник. У него выражение хищника, который уловил запах своей добычи на ветру. Я знаю это, потому что видел точно такой же взгляд в собственных глазах, когда смотрел в зеркало и представлял, как пролью кровь. Я видел этого хищника, когда говорил зеркалу, что убью Харпер Старлинг.

— Что ж, — Сэм хлопает по сумке, в которой лежат те самые бумаги, — мне пора бежать, дел много. Увидимся?

— Обязательно, — отвечаю я.

Сэм оставляет меня на тротуаре, но нарастающее чувство тревоги не покидает меня еще долго после того, как его машина скрывается из виду.

Ливень просто заливает. И еще чертовски холодно. Я привыкла находиться на улице в ужасную погоду, но днем. Быть одной в темноте под проливным дождем — это совсем другое дело. Это слишком близко подводит меня к мыслям о прошлом, которое я изо всех сил стараюсь забыть. Напоминает тот первый глоток свободы после ужаса, что сжег во мне все хорошее, оставив лишь сырую, необожженную сталь. Нечто, что можно было отковать в клинок, но слишком хрупкое, чтобы стать смертоносным. Я лишь увидела горн. Мне предстояло познать его пламя.

Крепче сжимаю лопату на плече, шагая по неосвещенной тропинке, ведущей к реке Баллантайн и пойме. Хотя почва неровная, вся в камнях и корнях, я не обращаю особого внимания на тропу или опасности в темноте. Я все еще погружена в прошлое, хотя ненавижу вспоминать то время. Особенно заброшенный дом, куда меня притащили, или гнетущий холод подвала, или запах мочи и дерьма, страха и смерти.

Ненавижу вспоминать тяжелые шаги наверху, или то, как отчаяние и безысходность пожирали мою душу, когда Адама забрали. Звук бензопилы, или крики Адама, или маниакальный смех мужчины, убивавшего моего парня этажом выше. И как я прижимала ладони к ушам с такой силой, что надеялась раздавить этот звук в своем черепе.

Я ненавидела первые дни после побега из того адского дома, когда меня затянуло в водоворот полиции, адвокатов и репортеров. Когда меня заставили столкнуться лицом к лицу со своей уязвимостью.

По правде говоря, я не чувствовала себя выжившей. Я чувствовала себя неудачницей.

Я хотела быть похожей на женщину, которую бросили в тот подвал вместе со мной в день смерти Адама. Пока я, заикаясь, беспомощно бормотала о смерти Адама, она была хладнокровна и спокойна, хотя ее лицо было залито кровью, а плечо сильно вывихнуто.

«Да», — сказала она. «Он убил Адама. И обещаю тебе, Адам будет последним человеком, которого тронул Харви Мид».

А потом она отдала мне свою чертову рубашку.

Слоан Сазерленд. Она была не просто выжившей — она была воином. Отважной. Решительной. Непобедимой.

Казалось, что я должна вспоминать свои первые минуты свободы после побега из подвала с чувством облегчения или даже гордости. Но нет. Потому что, прячась под дождем и наблюдая, как Слоан и ее будущий муж вершат возмездие над этим чертовым монстром Харви Мидом, я поняла, насколько слабой была на самом деле. Слоан оказалась не просто сильной девушкой — она тоже была убийцей, причем даже более опасной, чем Мид. Я не до конца это осознавала, пока не выследила ее и не узнала ее самые сокровенные тайны.

Печально известная Ткачиха Сфер, убийца убийц, женщина, которая охотилась на серийных маньяков и превращала их в произведения искусства. Но даже в те первые мгновения, просто наблюдая, как они с Роуэном расправляются с человеком, который похитил и едва не убил меня, я осознала, как далеко мне предстоит зайти, чтобы стать такой же непобедимой, как она.

Может, этого не будет.

Я не стану такой, как она. Она, наверное, никогда не спит с включенным светом. Держу пари, она не боится оставаться одна под дождем и в темноте. Она бы уже десять раз убила Нолана. Она бы сказала: «Пошел ты нахуй, и твоя кожа, и твои убийственные ямочки на щеках, и твои красивые глаза. Я не поддамся влиянию горячего психопата». Потом она вырвала бы ему глазные яблоки, перерезала горло, и сама выкопала бы все тела. Она бы знала, что делать с Сэмом и как защитить Артура, не попавшись. Ей не понадобилась бы ничья помощь.

Тяжелый вздох вырывается сквозь мои сжатые губы, воздух настолько холодный, что от моего дыхания среди капель дождя поднимается пар. Я точно никогда не стану точной копией Слоан. Потому что жалею, что велела Нолану оставить меня в покое в магазине Майи. Лучше бы он был рядом во время этих эксгумаций, даже если он просто еще один придурок, который хочет меня убить. Это пиздец какой-то.

Но что еще хуже, я злюсь на него не только из-за дрона, или из-за того, что он не смог отвлечь Сэма, или из-за его колких слов об Артуре, или даже из-за всех его ошибочных представлений о том, что я сделала. Что реально разъедает меня изнутри — боль от всего этого. Я начала убеждать себя, что ему не все равно на меня, когда он подарил мне спрей от медведей, или когда он встретился со мной взглядом, снимая одежду, чтобы переплыть реку, глядя на меня так, что у меня все сжалось. Я готова была поклясться, что почувствовала, как между нами натянулась нить, как по хрупкому волокну пробежала искра. Но на самом деле это всего лишь уловка. Он просто помогает мне, чтобы вернуть свою книгу. И, похоже, даже это его не сильно волнует, раз уж он не написал, не позвонил и не забрал меня для наших ночных вылазок.

Просто нужно помнить, что любая его доброта, какой бы незначительной она ни была, подразумевает только одно: приблизиться к своей цели. Убить Харпер Старлинг.

Я прикусываю губу и подтягиваю лямку рюкзака повыше на плечо, затем выключаю налобный фонарь, приближаясь к дороге, по которой хлещет дождь. Машины Нолана здесь нет. Обычно он паркуется на узком участке гравия, который уходит вглубь территории, чтобы было не так заметно, хотя в любом случае по этой дороге почти никогда никто не ездит. Противоречивый клубок эмоций сжимает мое сердце. Я испытываю облегчение. Я встревожена. И, к счастью, я очень зла. Гнев — единственная полезная эмоция из этого набора, поэтому, переходя дорогу, я сосредотачиваюсь на том, что должно быть в центре моего внимания. Испортить жизнь Нолану Роудсу.

Как он смеет отказываться от нашей сделки? Как он смеет предполагать обо мне самое худшее, даже несмотря на то, что я тоже серийная убийца и защищаю другого серийного убийцу? Как он смеет дарить мне спрей от медведей, а потом оставлять одну бродить по ночам, когда эти медведи могут встретиться на пути?

Как он смеет… готовить горячий шоколад…?

Я резко останавливаюсь на краю поймы. Нолан сидит слева, у валунов, где мы обычно оставляем инструменты, на складном табурете под брезентом, натянутым на ветвях. Он склоняется над походной горелкой, помешивая дымящуюся жидкость в кастрюльке. Две кружки и баллончик взбитых сливок стоят в свете фонаря у его ног.

— Я уж думал, ты не придешь, — говорит он, когда я подхожу ближе и рассматриваю эту сцену. Он не задерживает взгляд слишком надолго, чтобы я могла что-то прочесть по его выражению лица. Я тяну паузу, полная решимости сохранить внутри ярость, что все еще кипит под кожей. Просто стою под хлестким дождем, барабанящим по капюшону куртки, с руками, засунутыми в карманы. Нолан бросает настороженный взгляд в мою сторону, и я вопросительно приподнимаю бровь. — Решил сделать горячий шоколад, чтобы согреться. Если уж работать под дождем, то можно сделать это занятие более приятным.

«Я могла бы найти другие способы согреться», — думаю я, когда в голове всплывает образ Нолана, раздевающегося до трусов под дождем. Качаю головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, и это движение еще больше углубляет складку между его бровями.

— Не хочешь горячий шоколад? — спрашивает он, и хотя пытается выглядеть безразличным, мне кажется, я замечаю тень разочарования на его лице.

Я хочу горячий шоколад. Но не хочу принимать ничего от этого придурка. Знаю я его игру: он просто пытается вернуть мое расположение, чтобы я не отправила его альбом куда-нибудь подальше. Поэтому качаю головой.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, опуская рюкзак и расстегивая его, чтобы достать фонарь. В этот момент мои пальцы задевают бутылку на дне рюкзака. Достаю ее, чтобы проверить этикетку. «Ягодная кровавая баня» — клубничная искусственная кровь от Майи.

«Это изменит твою жизнь», — сказала она Нолану на моем заднем дворе на днях, когда он стоял там с отрубленными руками.

Я уже пробовала ее съедобную кровь раньше. И да, она действительно изменит чертову жизнь.

— Знаешь что, — говорю я, ставя фонарь и открывая бутылку, чтобы понюхать. Сладкий аромат клубники наполняет ноздри. Я не могу уловить землистый, мускусный запах других ингредиентов. Но знаю, что они там есть, и прячу их вместе с красной предупреждающей этикеткой на передней части бутылки под пальцами. — Может, и правда выпью. Добавим немного «Кровавой бани» на взбитые сливки. Давно не пробовала. Майя была права, когда говорила, что это изменит твою жизнь.

Взгляд Нолана скользит по мне, оставляя после себя покалывающее ощущение. Я не реагирую. Стараюсь не показывать слишком большой интерес к горячему шоколаду, как будто мне плевать, буду я его пить или нет. Но потом мне становится не плевать. Очень даже.

— Ладно, — говорит он. Я слышу в его голосе облегчение, когда он выключает плиту и берет кружки, наливая в них дымящуюся жидкость. — Это горячий шоколад с чили из «Затонувшего корабля». Надеюсь, подойдет.

Я стараюсь не улыбаться слишком широко.

— Идеально.

Нолан встряхивает баллончик со взбитыми сливками и наливает щедрую порцию белой пены на поверхность каждой кружки, потом протягивает одну мне. Я капаю пару капель клубничной крови на свои сливки, а затем, потянувшись, щедро поливаю его кружку вязкой красной жидкостью.

— Не очень люблю клубничный вкус, — говорю я с приторной улыбкой, продолжая выдавливать из бутылки, пока он наконец не отдергивает свою кружку. — Предпочитаю малиновый, но большинству людей клубника нравится больше.

— Спасибо, — произносит Нолан, глядя на красные полосы на своих сливках. Когда он переводит взгляд на меня, я делаю глоток напитка.

— Спасибо, — я поднимаю кружку, словно произнося тост. — Так заботливо с твоей стороны.

Нолан кивает. Когда он делает глоток своего напитка и проглатывает порцию сливок, я с трудом сдерживаю злорадную ухмылку.

— Дождь должен утихнуть примерно через полчаса, — говорит он, задумчиво глядя на пойму. — Может, стоит немного подождать. Нет смысла зря возиться.

— Конечно, — я подношу чашку к губам, незаметно макая палец в сливки с красными каплями. Когда Нолан не смотрит, я стряхиваю их за спину. Он, наверное, замечает движение периферийным зрением, потому что его подозрительный взгляд обращается ко мне.

— Комары Кейп Карнажа, — говорю я, помахивая рукой перед лицом, словно отгоняя комара. — Их не отпугивает небольшой дождик.

Он кивает, раскладывая для меня второй стульчик и подвигая свой, чтобы освободить место. Но под брезентом не так много пространства, когда я сажусь рядом. Я чувствую его тепло. Его присутствие проникает сквозь слои одежды в мою кожу.

Мы долго молчим. Это не должно быть комфортной тишиной, но она именно такая. Я привыкла к его спокойному присутствию. Не уверена, старается ли он намеренно не разговаривать со мной, как я стараюсь не говорить с ним. А может, это просто его характер. Стоический. Скуп на слова, когда у него нет желания или необходимости быть обаятельным. Но как бы мы ни старались вести простые разговоры, сосредоточенные только на работе, нам часто хочется сказать больше. По крайней мере, мне.

— Спорим, в детстве ты и представить не могла, что окажешься здесь, — говорит он, не отрывая взгляда от слоя ила. Я следую за его взглядом. Наши недавние раскопки трудно различить в темноте — следы на мягкой почве с редкой растительностью смыло сильным дождем.

Делаю глоток напитка.

— Не могу сказать, что это было на моей доске желаний.

— У тебя правда были такие? — говорит он. Я бросаю вопросительный взгляд на Нолана и замечаю, что он наблюдает за мной с большим интересом, чем я ожидала. — Доски желаний?

— Да, — отвечаю я, и мечтательно улыбаюсь. — На самом деле, долгое время.

— И что же на них было?

На этот раз я не отвожу взгляд от Нолана, сдвигая капюшон с влажных волос. Почему он спрашивает? Ему правда интересно? Сколько стоит рассказать? Сколько держать при себе, когда эта нить между нами так и тянет, словно умоляя дать хоть что-то, и увидеть, что я могу получить взамен?

— Сначала там были всякие штуки про диснеевских принцесс, — говорю я. — Я хотела работать в зоопарке или дрессировать животных. Поэтому там было много нарядов для моей собаки, когда родители наконец разрешили мне ее завести.

— Не думал, что ты из тех, кто наряжает собак.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

— Другая жизнь. Другое время.

— Твои родители потакали твоей страсти к нарядам для собак?

На моих губах появляется грустная улыбка.

— Пока могли.

Я не вдаюсь в подробности. Даже не смотрю в его сторону. Просто продолжаю разглядывать кладбище, раскинувшееся перед нами. Думая о прошлом, я чувствую, будто каждый раз, когда я умоляла смерть оставить меня в покое, она только глубже вонзала в меня свои когти. И когда я наконец решила принять ее, то обнаружила, что именно смерть стала ключом к жизни. Теперь я погружена в нее. Владею ею. Защищаю. Борюсь за нее. Но та первая боль от утраты? Тот первый поцелуй горя? Я бы все отдала, лишь бы не чувствовать этого.

— У тебя их больше нет, — говорит Нолан.

— Костюмов для собаки? Нет. Я избавилась от них, когда Пипс разодрал штанины мистера Тейлора, а потом нагадил на сцену во время моего выступления на шоу талантов в шестом классе. Мне пришлось столкнуться с горькой правдой: из меня вышел довольно паршивый дрессировщик.

Нолан усмехается. Смех тихий, но искренний, и я не слышала его с самого первого дня нашей встречи в кофейне. Этот звук поражает, словно дротик, путая все мои чувства.

— Я бы дорого заплатил, чтобы это увидеть.

— Да, — говорю я, закатывая глаза, — уверена, ты бы наслаждался моим унижением.

Делаю глоток горячего шоколада и чувствую, как взгляд Нолана упирается в повязку на тыльной стороне моей руки. Его присутствие ощущается на периферии моего зрения, и сначала я думаю, что он не станет давить на меня. Но затем он произносит:

— Я не про костюмы для собаки. Я про твоих родителей. Их у тебя больше нет?

Я сглатываю, качаю головой.

— Нет, — опускаю взгляд на свои руки, словно там может быть что-то, чего я раньше не замечала. — Автокатастрофа. Пьяный водитель. Меня не было дома, я осталась ночевать у подруги, чтобы родители могли пойти на ужин в честь годовщины. Мы ели блинчики, когда в дом Кэролайн приехала полиция.

Я просто смотрю в свою кружку, моргаю, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Уверена, Нолан думает обо мне тысячу ужасных вещей. Может быть, некоторые из них правда. Может, я и не сбивала Нолана, но я видела его на той дороге. Я оставила его там, на произвол судьбы. И мой моральный компас сбился задолго до нашей встречи. Потому что с того дня, как погибли мои родители, все, о чем я могла думать, все, чего я могла желать — это уничтожить тех, кто творил злодеяния. Даже если для этого мне пришлось стать такой же, как они.

— Поэтому ты уехала, когда сбила меня на Дивизион-роуд?

Я медленно поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо в мои глаза. Как и каждую ночь, свет слишком тусклый, чтобы разглядеть то самое коричневое пятнышко. Но сегодня я видела, как тьма в его взгляде сгустилась, когда он подумал, что попал в точку своим комментарием о «Ла Плюме». И я задаюсь вопросом, происходит ли то же самое сейчас.

Он никогда не изменит своего мнения обо мне. Так зачем же пытаться убедить его, что я лучше, чем он думает?

В ответ я бросаю лишь одно слово. Произношу его четко, ясно и бесповоротно:

— Нет.

Первая разрываю зрительный контакт, переводя взгляд на береговуюлинию и мы погружаемся в молчание. Допиваю горячий шоколад, но продолжаю держать кружку, и Нолан делает то же самое. Мы молчим, пока дождь постепенно стихает до мороси, и барабанная дробь капель сменяется мягким постукиванием по тенту над нами.

Я уже собираюсь предложить начать работу, когда слышу отдаленный звук со стороны дороги.

Выпрямляюсь на стуле и оборачиваюсь.

— Ты это слышал? — шепчу я.

— Нет…

Я напрягаю слух, надеясь, что это всего лишь игра воображения, но потом слышу снова. Звук закрывающейся дверцы машины или багажника. Этот характерный глухой стук настолько прочно вплетен в повседневную жизнь, что его можно узнать даже на расстоянии.

— Что происходит? — спрашивает Нолан.

— Я что-то услышала. Похоже на звук закрывающейся дверцы машины, — вылезаю из-под тента, чтобы посмотреть в сторону дороги. Здесь слишком много деревьев и густых кустов, чтобы что-то разглядеть. Делаю шаг в том направлении, напряженно прислушиваясь к другим звукам. — Может, показалось… — говорю я. Но я никогда не игнорирую свои инстинкты. А они подсказывают мне, что я точно что-то слышала.

Делаю еще один шаг к тропинке, ведущей к дороге.

— Ты это видела? — спрашивает Нолан, и в его голосе столько неподдельного испуга, что я резко оборачиваюсь и вижу, как он пригибается, уставившись на фонарь с открытым от шока ртом.

Вот дерьмо.

— Эм… что увидела?

Нолан приближается к фонарю, его голова покачивается из стороны в сторону, словно он ищет что-то в свете.

— Оно двигалось.

— Уверена, это просто ветер.

— Нет, — он обхватывает фонарь руками, с недоверием на лице. — Там было какое-то… существо… внутри света. Ты видела это?

— Ш-ш-ш, — я машу рукой в его сторону и напряженно прислушиваюсь к звукам со стороны дороги. — Это твое воображение. Наверное, из-за недосыпа.

— Нет, Харпер. Я не выдумываю. Посмотри на это, — до нас доносится отдаленный звук тихого голоса сквозь деревья. Мы здесь не одни. — Оно движется…

Я вырываю фонарь из его рук и швыряю через берег в воду под испуганный вздох Нолана.

— Оно утонет, ты злая…

Я опускаюсь на колени и зажимаю ему рот ладонью, заглушая его возмущенные протесты.

— Слушай меня сейчас же, Нолан Роудс, — шиплю я. Его глаза широко раскрыты от тревоги, и я всматриваюсь в них, пытаясь достучаться до крупиц здравого смысла, которые могут таиться в их глубине. — В этом чертовом фонаре нет ничего, понятно? Ни существа, ни феи, ни духа, ничего. Все это у тебя в голове. Я, возможно… подмешала тебе кое-что, — говорю я. Его приглушенный голос отдается вибрацией под моей ладонью. — Когда Майя говорила, что ее искусственная кровь изменит твою жизнь, она не шутила, — я не отрываю руку от лица Нолана и не свожу с него глаз, одновременно хватая чайник с горячим шоколадом боковым зрением и швыряя его в воду. Следом летит и плита. — В ней содержится псилоцибин. Волшебные грибы.

Нолан отрывает мою руку ото рта:

— Ты накачала меня наркотиками?

Я пожимаю плечами:

— Может, чуть-чуть, — признаюсь я, перебрасывая через насыпь обе наши кружки. — А под «чуть-чуть» я имею в виду много. Наверное. Кто знает.

— В смысле?

— Ну, я просто налила наобум, понимаешь? Я же заранее не измеряла твой индекс массы тела.

— Ты ужасный человек, — шипит он сквозь зубы.

— Ты уже знал это, помнишь? — я выдергиваю стул из-под него, когда он собирается сесть, вероятно, чтобы переосмыслить все свои жизненные решения, и швыряю его в воду, пока задница Нолана с глухим стуком опускается на влажную землю. — Потом предъявишь претензии, потому что здесь кто-то есть, и нам нужно спрятаться. Быстро.

— Не могу поверить, что ты накачала меня наркотой, — говорит он, окидывая взглядом окрестности, словно видит совершенно иной мир, нежели тот темный и унылый, что окружает нас.

— А я не могу поверить, что ты двигаешься как улитка, я же сказала, кто-то приближается к нашему маленькому кладбищу. Шевелись! — я закидываю свой рюкзак на одно плечо, его — на другое, а потом хватаю Нолана за запястье и поднимаю на ноги. Сую лопату ему в руку. — Ты сегодня в магазине вел себя как придурок. Чего ты ожидал?

— Я? — Нолан хмурится, его взгляд падает на мою забинтованную руку, пока я спешу снять брезент с веток. — Я просто волновался из-за тебя.

Мое движение замедляется, когда его слова укореняются в сознании, и в груди расцветает тепло. И я уверена, именно этого он и добивается, хотя выглядит так, будто сообщает мне правду, возникшую в дымке, вызванной наркотиками. Но это уловка. Он хочет получить альбом. Он скажет что угодно, чтобы заполучить его.

Качаю головой и сосредотачиваюсь на своей задаче, надеясь, что тепло в сердце исчезнет.

— Я не собираюсь отправлять тебя в тюрьму из-за небольшого ожога, Нолан. Ты, конечно, странно вел себя из-за руки, но вел себя как настоящий придурок, когда говорил про Артура.

Я засовываю брезент под мышку и осматриваю местность вокруг, но не могу найти подходящего места, чтобы спрятаться. Деревья слишком редкие. Камни слишком открытые. Если мы побежим через равнину, нас могут заметить, а даже если и нет, мы оставим свежие следы в грязи.

Нолан берет меня за руку:

— Пойдем, — шепчет он, пока голос чужака становится все ближе. Он тянет меня за собой к берегу и реке, которая извивается через лес.

— Нет…

— Это единственное место, куда можно пойти.

Он прав — это единственное подходящее укрытие. Но там я буду еще более уязвима, чем если бы сидела на открытом месте. Потому что я не умею плавать.

Адреналин разливается по венам, когда я крепче сжимаю его руку и следую за ним вниз по склону к узкому берегу. Нолан не останавливается у кромки, он просто идет дальше в темную воду, таща меня за собой, словно не чувствует ни моего колебания, ни дрожи в руке. Холодное течение наполняет мои ботинки и обволакивает лодыжки. Вода поднимается по икрам, кружится вокруг коленей. Мне удается переложить телефон в нагрудный карман куртки, прежде чем вода достигает бедра. К тому времени, как река касается нижней части груди, я вся дрожу — то ли от холода, то ли от страха, не знаю.

— Стой, — шепчу я.

Нолан оборачивается, смотрит на меня. Это не его обычный проницательный взгляд, но даже в своем психоделическом тумане он понимает, что я не могу идти дальше. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но голос из темноты прерывает его.

— …съемка дроном вдоль реки, — говорит мужчина с возвышенного берега над нами, — с закадровым текстом о покупке собственности после исчезновения предыдущего владельца…

— Это Сэм, — шепчу я.

Нолан кивает и тянет меня за руку ближе к себе, защищая от течения и ракурса с берега.

— Я видел его сегодня, он выходил из офиса «Вицерой» на Мэйн-стрит.

— Компания, которая купила эту землю.

— …съемки в сумерках, туман или плотные облака. Надо взять металлоискатель…

Мы стоим неподвижно и молча в реке, голос Сэма становится все тише, пока он продолжает осматривать территорию, хотя у него нет разрешения здесь находиться. Мои губы дрожат. Я сосредотачиваюсь на направлении, откуда доносятся слова Сэма, хотя становится все труднее расслышать его из-за шума дождя о воду и пульсации моего сердца в ушах. Я чувствую на себе взгляд Нолана, но не смотрю на него. До тех пор, пока он не шепчет нечто настолько неожиданное, что Сэм вдруг кажется далеким воспоминанием.

— Ты такая красивая.

Я встречаюсь взглядом с Ноланом, пытаясь разгадать выражение его лица в темноте.

— Ты говоришь это только потому, что тебе кажется, будто я состою из световых червей или подобной ерунды.

— Нет.

Я не знаю, понимает ли он, что все еще держит мою руку под водой. Что его палец выводит повторяющийся узор на повязке. Что он может причинить мне боль, если захочет. Достаточно легкого нажатия на рану — напоминания, четкого сигнала, что мы все еще враги. Но он не делает этого. Он поднимает другую руку, двигаясь медленно, словно боится спугнуть, и проводит по моей щеке, оставляя запах реки.

— Ну, когда ты сказала… Теперь у тебя на лице светящиеся червячки.

— Замечательно.

— Но я уже тогда, при первой встрече, считал тебя красивой.

Его пальцы скользят по линии моей челюсти, опускаются к шее, касаясь точки пульса. Он следит за движением своей руки, и это прикосновение кажется одновременно благоговейным и запретным. Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза. Сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди.

— А потом ты узнал, кто я.

— Это ничего не изменило.

— Нет. Это изменило все.

Он встречается со мной взглядом, его ладонь лежит на моей шее. Он мог легко сомкнуть руки на моем горле и сжать. Одно мгновение — и мое тело окажется под водой. Несколько секунд — и воздух покинет мои легкие, а вода заполнит их.

Возможно, Нолан тоже об этом думает, потому что удерживает мой взгляд, медленно поднимая пальцы один за другим, а затем опускает руку. Между нами словно опускается стена из тени. Что-то темное, холодное, потустороннее.

Мы все еще смотрим друг на друга, когда слышим голос Сэма — похоже, он возвращается к дороге. Наша связь не прерывается, даже когда через несколько мгновений закрывается дверца машины. Только когда мы слышим, как автомобиль проезжает по ближайшему мосту, нить между нами рвется, и мы возвращаемся на берег.

Но только когда мы стоим на камнях у вершины берега, глядя на кладбище перед собой, он наконец отпускает мою руку.

— Я давно не водила машину, — говорит Харпер, уставившись в зеркало заднего вида и настраивая его. Она покусывает губу, и от каждого ее укуса исходят световые блики. Мне нужно перестать пялиться на ее рот. Просто пиздец как сложно это сделать, когда она настолько красива, что мое сердце сжимается каждый раз, когда приходится отводить взгляд. Она словно ангел — ее кожа светится изнутри, переливаясь разными цветами.

Но она не ангел, черт возьми. Она накачала меня наркотиками. Она настоящий демон. Но не стоит об этом слишком много думать, иначе я начну видеть демонов повсюду и окончательно сойду с ума.

Я отвожу взгляд, закрываю глаза и откидываю голову на пассажирское сиденье, пока мир пульсирует вокруг.

— Могу себе представить почему.

— Не по той причине, о которой ты думаешь.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть ее лицо.

— Этого было недостаточно?

В глазах Харпер вспыхивает боль, прежде чем она скрывает ее и заводит двигатель. Когда мне удается пробить ее защиту, я не радуюсь. Я все еще жду этой радости, но чем ближе подбираюсь к цели и чем глубже раню ее, тем больше мне кажется, что я промахнулся.

Она ничего не отвечает, просто включает передачу и медленно выезжает с заброшенной дороги, где я спрятал арендованную машину — на всякий случай, если Сэм проедет мимо участка на реке Баллантайн. Ебучий Сэм Портер. Он слишком близко подбирается к ней. Я бы с удовольствием сорвал с него скальп. Как же приятно будет снять с него кожу голыми руками и чувствовать, как плоть отделяется от костей. Но, наверное, это плохая идея, да и мне нужно сохранять последние остатки рассудка. Я делаю глубокий вдох, снова закрываю глаза и откидываюсь на сиденье, пока не начинаю чувствовать, будто оно поглощает меня.

— Что ж, — мрачным тоном произносит Харпер, — тогда я не повезу тебя в «Кейпсайд».

— Почему?

— Потому что ты сказал, что хочешь содрать кожу Сэма голыми руками.

— Я это вслух сказал?

Харпер резко смотрит на меня. Кажется, я вижу румянец на ее щеках. Она не отвечает мне, замедляя машину и поворачивая к поместью Ланкастер.

Возможно, нам потребовалось шесть лет, чтобы добраться до места назначения, а может, всего несколько мгновений. Время больше не имеет для меня смысла. Единственное, в чем я уверен: Харпер Старлинг — мой спасательный круг на этой планете. Если я не буду с ней, то могу застрять в другом измерении. Мне нужно прикасаться к ней. Я не смог удержаться тогда у реки. И сейчас не могу. Поэтому протягиваю руку, кладу ладонь на ее руку, а она вздрагивает.

— Приехали, — говорит она, выключает зажигание и вырывается из моей хватки. Почему я чувствую потерю ее тепла в своей руке? Почему я вообще пытаюсь дотронуться до нее? Она явно придерживается плана. Враги до смерти или до полного уничтожения. Почему я не могу сделать то же самое?

Я следую за ней, когда она ведет меня от улицы к воротам своего коттеджа и придерживает их для меня. Дойдя до входной двери, она отпирает ее и не оглядывается, чтобы проверить, иду ли я за ней. Конечно, я видел ее дом через окна, но это первый раз, когда я нахожусь внутри. Все именно так, как я ожидал, если не считать того, что мои ноги поглощает геометрический узор на каменном полу. Интерьер простой и практичный. Украшений немного, но я уверен, что каждое из них имеет особое значение. Шахматная доска, чьи фигуры, кажется, двигаются сами по себе. Резная деревянная косатка. Яркое макраме с изображением пейзажа юго-западной пустыни. Фотография мужчины и женщины с белокурой девочкой лет четырех-пяти. Я беру ее в руки и всматриваюсь в лица. Должно быть, это Харпер с родителями. В ее улыбке есть непринужденность, легкость, чего нет в той версии Харпер, что сейчас стоит на кухне. Женщина, которую я знаю, выкована разрушением.

Возможно, это единственный способ выжить в этом мире — самому стать разрушителем.

Я смотрю на Харпер, следя за каждым ее движением в мерцающих бликах света, пока она снимает куртку. Она оглядывается на меня через плечо, словно чувствует мой взгляд.

— Я принесу тебе халат, кину твою одежду в стирку, — говорит она, расстегивая клетчатую рубашку. В этот момент я бы отдал все, чтобы она повернулась ко мне лицом. Чтобы увидеть, покрывает ли биолюминесцентное свечение все ее тело. Чтобы разглядеть изгиб ее груди, вздымающейся в такт неровному дыханию. Чтобы увидеть свет на ее коже. Плавные линии бедер. Мягкость ее тела. Чтобы понять, блестит ли ее киска от возбуждения из-за меня.

Господи Иисусе, блять.

— Ладно, — произношу я, проводя руками по лицу, пока мой член побаливает от внезапной потребности.

Харпер смотрит на меня с недоумением. Свечение внутри нее сгущается до оттенков красного и оранжевого. На мгновение мне кажется, что она подойдет ко мне. Но вместо этого она поднимается по лестнице. Я все еще стою с руками на лице, пытаясь усмирить свою эрекцию, когда она возвращается в халате, с другим, перекинутым через руку, а в забинтованной руке сжимает свою мокрую одежду.

— Держи, — говорит она, подходя ближе, чтобы протянуть мне халат. Я неуверенно беру его. — Иди за мной, — она ведет меня в короткий коридор, ответвляющийся от кухни, и указывает на ванную, пока сама забрасывает свою мокрую одежду в стиральную машину, стоящую в чулане напротив. — Можешь положить свою одежду сюда, когда переоденешься. Просто закрой крышку, и машинка запустится.

Я киваю и делаю, как она сказала, хотя эта простая задача занимает у меня куда больше времени, потому что я застываю, глядя на свое отражение и пытаясь понять человека, который смотрит на меня оттуда. Я проделал такой путь и ждал так долго, чтобы отомстить за брата. И теперь стою в доме его убийцы с стояком из-за женщины, которая отняла его жизнь?

— Это из-за грибов, — говорю я себе. — Они просто затуманивают твое сознание.

Проблема в том, что каждый раз, когда я повторяю, это звучит все больше как ложь. А что, если они ничего не затуманивают? Что, если они, наоборот, разгоняют туман?

К тому времени, как я выхожу из ванной и запускаю стиральную машину, Харпер уже открывает пиво. Пустая бутылка стоит на кухонной столешнице. Она также достает текилу и запивает ей после пива.

— Тебе придется остаться здесь на ночь, потому что я никуда тебя не повезу, — заявляет она, когда я подхожу. — Так что, похоже, мне придется за тобой присматривать. Какая радость.

Я усмехаюсь. Хорошо, что хоть один из нас сохраняет ясность мыслей. Мне нужно взять себя в руки.

— Звучит логично, — говорю я, забирая со столешницы текилу и делая глоток прямо из горлышка. Жгучесть растекается по горлу, и я цепляюсь за это ощущение. Мне нужно выжечь ее из своих вен.

— Ты убила Билли. Я пришел убить тебя. Ты крадешь мою книгу и подсыпаешь мне наркотики. А потом за мной же присматриваешь. Замкнутый круг, не так ли? — я поднимаю руку, показывая ей татуировку уробороса. Я знаю, что она листала мой альбом. Она уже поняла, кто сделал мне эту тату и что я с ним сделал, когда он закончил.

Я делаю еще один глоток из бутылки, а Харпер следит за каждым моим движением затравленным взглядом. Ее светящаяся кожа остывает до голубого свечения. Ее голос твердый, но я замечаю в нем оттенок меланхолии, дрожь чего-то более глубокого, когда она говорит:

— Я не хочу сейчас с тобой спорить, если ты на это рассчитываешь.

— Какие аргументы ты можешь привести? Ты сделала то, что сделала.

— О, я могла бы привести множество аргументов, — она закатывает глаза, прежде чем сделать долгий глоток пива. — Проблема в том, что ты из тех людей, которые будут спорить со мной, даже если я скажу, что небо голубое. Если ты захочешь верить, что оно зеленое, будешь доказывать свою версию. Неважно, насколько ты, блять, неправ. Ты будешь верить в то, во что хочешь верить, и никто не сможет изменить твое мнение.

— И почему ты считаешь меня настолько неадекватным?

— Понятия не имею, — рычит она, повышая голос с каждым словом, — может быть, потому что ты оставил отрубленную голову в моей гребаной кормушке для птиц? Разве это похоже на поступок адекватного человека?

— А ты сама образец морали? Ты позвонила тому старику-убийце, чтобы спросить, не он ли это сделал, а потом вытащила голову из кормушки, понюхала ее и прижала к груди. Именно так и поступил бы убийца, скрывшийся с места аварии, тебе не кажется?

Она вырывает бутылку из моей руки, делает большой глоток и со стуком ставит ее на стойку.

— Без понятия.

— Еще бы, — я подхожу ближе к Харпер, прижимая ее к стойке. Она не отступает, не сдается. Даже когда я наклоняюсь так близко, что чувствую запах текилы в каждом ее выдохе. Ее взгляд опускается к моим губам, а когда снова встречается с моим, клянусь, я вижу в глубине ее серебристых глаз нечто большее, чем просто ярость. — Ты убегаешь ото всего, не так ли? Ты убегаешь от меня.

— Неужели? Ты угрожал мне, запугивал, шпионил, и все же я стою прямо здесь, черт возьми.

Она права, но в то же время ошибается. И я говорю не только об аварии. Я имею в виду сейчас, в Кейп Карнаже. В магазине Майи. Каждую ночь, когда мы копаем, а она настаивает на том, чтобы идти домой пешком. В машине, когда она отстранилась от моего прикосновения. Всего несколько мгновений назад. Я знаю, что она видела, как я смотрел на нее. Она не отводила взгляд, пока я не почувствовал эту неопровержимую тягу — невидимую нить, которая натягивается каждый раз, когда она рядом.

Даже сейчас она смотрит на меня с этим своим опьяняющим вызовом, но внутри я знаю, что она отступает, убегает, замыкается в себе.

И если она думает, что я не смогу найти ее там, она ошибается. Потому что я в ее мыслях, точно так же, как она всегда в моих. Я вижу это в мелькающих серебряных искрах ее глаз. В розовом свечении на ее щеках. В пульсе, что вспыхивает токами света на ее шее, и в неровном дыхании, что трепещет в ее груди. Ее поза, ее взгляд, прикованный к моим губам, кричит о желании.

На мгновение время замирает, и я просто смотрю на Харпер Старлинг. Мгновение, что может длиться вечность, балансируя на острие клинка. Это уроборос, пожирающий сам себя, где насилие и желание переплетены.

А в следующее мгновение мы сталкиваемся в жестоком поцелуе.

В этом поцелуе нет ничего нежного. Нет доброты. Нет милосердия. Только зубы, впивающиеся в губы. Когти, впивающиеся в кожу. Кровь, стекающая по языкам. Это чистая борьба и чистое желание. Когда я обхватываю ее лицо руками, она впивается зубами в мою нижнюю губу. Когда я хватаю ее за волосы и оттягиваю голову назад, обнажая шею, чтобы укусить и приласкать, она проводит ногтями по моей груди так сильно, что выступает кровь. И когда я прижимаю ее к столешнице, она стонет и срывает халат с моих плеч, просовывая бедро между моих ног, чтобы почувствовать мое возбуждение своей кожей.

— Если ты меня ненавидишь, — говорит она, пока я сжимаю ее грудь и щиплю сосок, заставляя ее ахнуть и приоткрыть губы, — тогда трахни меня так, чтобы я в это поверила.

Молниеносным движением я разворачиваю ее и прижимаю к столешнице, прижимаясь сзади, но махровый халат все еще скрывает ее тело.

— Не говори подобное, если ты не серьезно.

— С чего ты взял, что я не серьезна? — она прижимается задницей ко мне, словно приглашая, и я должен сопротивляться. Но не могу. Я стягиваю халат с ее спины, полностью обнажая ее, комкая пояс в руке, а остальная ткань падает на пол. Она вздрагивает, когда я провожу другой рукой от ее шеи до ягодиц, не останавливаясь, пока не опускаюсь между ее бедер и не накрываю ладонью ее киску. Сразу же ощущаю ее возбуждение, шелковистое и теплое. Мой член становится невероятно твердым. Не знаю, то ли это наркотики затуманивают мой разум, то ли дело в ней, но ни одна женщина не доставляла мне такого удовольствия, как Харпер. Ее тепло, ее запах, то, как она кажется мягкой и податливой в моих руках, несмотря на все смертоносные колкости, вылетающие из ее уст. Я никогда так сильно не нуждался в человеке, тем более, которого мне нельзя желать.

Закрываю глаза и делаю долгий, глубокий вдох, заставляя себя убрать руку от ее тепла. Мне кажется, я чувствую вибрацию в ее теле, когда она тихо стонет.

— Придется вежливо меня попросить, — говорю я, склоняясь над ней, чтобы прошептать на ухо. — Да, я пришел, чтобы убить тебя, но я не буду трахать женщину, которая этого не хочет. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи. Хочешь, чтобы я остановился? Скажи.

Она вздрагивает, когда я кусаю ее за шею и успокаиваю поцелуем, но нежное прикосновение моих губ, но потом я опять кусаю ее сильнее за то, что она заставила меня ждать.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, — выдыхает она.

Я усмехаюсь и провожу рукой по ее телу, чтобы шлепнуть по заднице. Она вскрикивает, но ее крик переходит в стон, когда она сильнее прижимается ко мне.

— Это было не очень вежливо.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, пожалуйста.

— Уже лучше. Но все равно грубовато.

— Пошел нахуй.

Я шлепаю ее по заднице сильнее, и она упирается руками в край столешницы, отчего белеют костяшки пальцев.

— Я могу продолжать так всю ночь. И я серьезно, учитывая, что действия грибов в организме будут еще часов шесть-семь. Интересно, кто в этом виноват?

Снова шлепаю, и от этого удара по ее ягодицам пробегают волны света. Каждое ощущение усиливается. Звук болезненного удовольствия, срывающийся с ее губ, становится цветовой волной в моем воображении. Она мягкая, как кашемир, когда я провожу ладонью по ее ягодицам, чтобы успокоить жжение. Даже сеть крошечных родинок на ее плечах превращается во идентичные узоры, как созвездия, нанесенные на кожу.

— Чего ты хочешь? — вырывается у меня сквозь зубы.

— Я уже сказала. Но ты, как всегда, нахрен, не слушаешь, — я снова шлепаю ее. — Господи, блять, просто трахни меня, ради всего святого, упрямый ты мудак.

Мой голос становится приторно-сладким, когда я прижимаюсь губами к ее уху и шепчу:

— Но у меня нет презерватива.

— Я на контрацептивах. И я чиста.

— А откуда ты знаешь, что я тоже чист?

— Я…

Она замолкает, и ее слова тонут в тишине, что сжимается вокруг нас, словно пленка, запечатывая этот момент. Моя рука смыкается на ее горле, и хотя отдаленный голос в голове шепчет, чтобы я сжимал пальцы, пока она пока она не начнет умолять о глотке воздуха, я не делаю этого, а лишь касаюсь ее в предупреждении.

— Скажи мне.

— Я… — ее горло под моей ладонью содрогается от сглатывания. — Я доверяю тебе.

Дыхание застывает в моих легких. Возможно, Харпер говорит вынужденно. Я не должен верить ей. Но даже если это ложь, одна лишь возможность, что это правда, воспламеняет каждую клетку моего тела.

Я был прав, когда сказал, что мне придется выжечь ее из своих вен. Просто не ожидал, что это окажется невозможным. Что она завладеет каждой частичкой меня.

Обхватываю основание своего члена, раздвигаю ее ноги шире и одним резким движением вхожу в ее киску.

Ничто не сравнится с тем теплом, которое я ощущаю внутри нее.

Дыхание вырывается из моей груди. Ее сердце колотится о спину так же сильно, как мое стучит, а мы еще даже не начали. Мы застываем в неподвижности, пытаясь принять наш выбор — добровольное отклонение от судьбы, даже если оно будет мимолетным.

Я должен ненавидеть ее, черт возьми. Я ненавижу ее за то, что она забрала у меня брата. Он был для меня всем, из-за него я хотел стать порядочным человеком. Я ненавижу ее за то, что она разрушила все мои планы с тех пор, как я приехал в этот город. Все казалось так просто. Приехать в Кейп Карнаж. Убить Харпер Старлинг. Утолить жажду мести, которая поглощает все мои мысли. А потом вернуться к жизни. Найти хорошую женщину, милую и покладистую, которая заполнит пустоту, образовавшуюся после ухода Билли. Продолжать жить нормальной, здоровой, продуктивной жизнью. Я не должен был оказаться здесь, трахать женщину, которая чуть не убила меня. И больше всего я ненавижу себя за слабость. Потому что нигде больше не хочу находиться.

Но я могу наказать нас обоих за это.

Выхожу до самого кончика и снова вхожу на всю длину. Боже, она и правда гребаный ангел. Ее киска крепко сжимается вокруг моего члена. Ее стон настолько неземной, что я вижу его, вижу рябь красок, которая окружает меня. Еще один безжалостный толчок — и ее забинтованная рука ложится поверх моей. Она дергает за пояс халата, зажатый в моем кулаке, о котором я даже забыл в своем бездумном желании погрузиться в ее киску.

Когда я ослабляю хватку, она вырывает у меня пояс и накидывает себе на шею, перекинув концы через плечи. Я не двигаюсь, полностью погружен в нее, и пытаюсь осознать, что происходит, когда она поворачивается и бросает на меня быстрый взгляд. В котором я вижу все. Всю ее горечь, едкую ярость. Но я также вижу боль, утрату и горе. Даже намек на чувство вины, которое я так долго искал, — в блеске слез, скапливающихся у нее под ресницами.

— Так, чтобы я поверила, — говорит она, многозначительно взглянув на пояс, отворачиваясь. — Накажи меня. Трахни так, будто никогда не простишь.

Мне кажется, что я покидаю собственное тело.

Я обматываю оба конца пояса вокруг своей руки и затягиваю на ее шее, затем выхожу из нее, обвиваю рукой за талию и поднимаю. Отношу ее в гостиную и опускаю на колени на диван, ослабляя пояс, чтобы не задушить ее. Она издает слабый стон, когда я кладу свободную руку между ее лопаток, прижимая вниз и приподнимая ее зад. Ее киска влажно блестит в тусклом свете, когда я устраиваюсь сзади и снова затягиваю пояс, достаточно туго, чтобы она вздрогнула, но воздух по-прежнему беспрепятственно поступает в ее легкие.

— Ты же слышала мои слова, — шепчу, прижимая головку члена к ее входу. — Скажи, чтобы я остановился. Выйди из игры, — и это не просто напоминание, а завуалированная просьба.

Она издает мрачный, безрадостный смешок.

— И ты мои слышал. Ты меня ненавидишь. Так что давай. Попробуй, черт возьми, уничтожить меня. Я заслуживаю этого после всего, что произошло, тебе не кажется?

Рыча, я сильно шлепаю ее по заднице, а затем вхожу так глубоко, как только позволяет ее тело. Ее стон отдается вибрацией на поясе, который я сжимаю в руке.

Выхожу до конца и вхожу обратно, задавая ритм глубоких, беспощадных толчков. Ее киска плотно сжимает мой член, словно она не может меня отпустить. По ее бедрам стекает возбуждение. Я шлепаю ее по заднице, снова и снова, пока ягодицы не краснеют. Вокруг меня раздаются ее стоны удовольствия, растворяясь в мускусном запахе секса. Каждый раз, когда я сжимаю концы пояса сильнее, она каким-то образом все равно отвечает на мое ослабевающее самообладание и бросает вызов — взять все, что я могу. С каждым грубым толчком и каждым ударом по ее заднице я сам разрываюсь на части, умирая от отчаяния обладать ею.

— Еще, — сквозь зубы выдыхает Харпер, когда я протягиваю руку и провожу пальцами по ее клитору. Спина ее покрыта испариной, мерцающей в свете. Клянусь, я чувствую каждый удар ее сердца, пока она приближается к оргазму. — Дай мне больше.

Затягиваю пояс туже, и она с стоном выдыхает.

— Я... — вхожу в нее так сильно, что она с визгом откидывается вперед, — блять... — повторяю толчок, и ее стон наполняет комнату, — ненавижу... — еще одно яростное движение, и ее соки покрывают мою руку, — тебя.

— Я тоже тебя ненавижу, — хрипит она, пока я безжалостно трахаю ее. — И если ты не доведешь меня до оргазма, я убью тебя голыми руками

Я двигаюсь быстрее. Жестче. Ласкаю ее клитор скользкими пальцами, и она издает мучительный стон. С моих губ срывается шипение, когда электрический ток пробегает по моему позвоночнику.

— Блять. Я бы до смерти затрахал тебя.

Ее лоно сжимается вокруг меня. Ей нравятся эти угрожающие слова, которые могут быть как обещанием, так и фантазией. Поэтому я говорю ей больше, наклоняюсь к уху и шепчу о желаниях, порожденных тьмой и грехом. Может, мне сжать твое горло ладонями и давить, пока ты не перестанешь дышать? Ты этого хочешь? Будешь умолять о воздухе, пока я наполняю твою киску? Может, мне развернуть тебя и затянуть петлю, пока ты давишься моим членом? Ты будешь так красива с раскрасневшимся лицом и налитыми кровью глазами, когда будешь глотать. Хочешь, чтобы моя сперма стала последним, что ты почувствуешь на вкус?

Не только мой член, растягивающий ее киску, или мои прикосновения к клитору доводят ее до оргазма. Но и все те фантазии, которые я ей нашептываю. Она выкрикивает мое имя, когда кончает, и я кончаю вместе с ней, пока мой член пульсирует, глубоко проникая в нее. Я не ослабляю хватку на поясе до тех пор, пока не заливаю ее до последней капли, и пока мое сердцебиение не начинает грохотать в ушах, заглушая все звуки в комнате. Только тогда я развязываю узел на ее шее, но все еще остаюсь внутри ее тепла, не готовый уйти. Не уверен, что когда-либо буду готов. И эта мысль пугает, потому что меня опьяняет ее тепло, но оно запретно. Словно я беру то, что мне никогда не должно было принадлежать. Словно я предаю все, ради чего жил все эти четыре года, с того дня, как очнулся в больничной палате.

Но я все еще хочу этого так же сильно, как и справедливости. Я хочу ее.

И я, черт возьми, понятия не имею, о чем она думает.

Она по-прежнему повернута ко мне спиной, прижимает лоб к руке, и пытается отдышаться. Я пытаюсь придумать, как заговорить, и тут из коридора доносится звук. Стиральная машина. Это вторжение реальности, которое развевает облако похоти.

Медленно выхожу из нее, завороженный видом своего блестящего члена, скользящего по ее набухшей розовой плоти, за которым тянутся световые дорожки.

— Оставайся здесь, — говорю я, смотря, как капли спермы собираются у входа и стекают по бедрам. — Сейчас вернусь.

Она не отвечает. Я оставляю ее, перекладываю одежду в сушилку, потом направляюсь в ванную за теплой мочалкой и полотенцем, чтобы вытереть ее. Второй раз я отвлекаюсь на свое отражение. Я не узнаю этого человека. Человека, которым больше не движет жажда мести, пусть даже это длится всего мгновение. Человека, чьи цели скрыты в тумане. Этот момент кажется таким далеким от той катастрофы, что привела меня сюда. Может быть, я хочу посмотреть, куда приведет меня дорога, когда туман рассеется, вдруг это место окажется совсем не таким, как я ожидал.

Я еще раз осматриваю себя и возвращаюсь в гостиную. Но Харпер уже нет. Ее халат больше не валяется на полу. Мой аккуратно лежит на спинке дивана рядом с одеялом, полотенцем и двумя подушками. На журнальном столике стоит стакан воды и упаковка ибупрофена.

Сверху доносится скрип, и по звуку я понимаю, что он исходит из ее спальни.

Долго стою голый посреди комнаты, а теплая мочалка в моей руке постепенно остывает. Я не знаю, чего ожидал после всего произошедшего, но точно не этого.

В конце концов я надеваю халат и сажусь в кресло, разглядывая геометрические узоры на полу. Возможно, действие грибов начинает ослабевать, потому что странным кажется только это. Яркие огни исчезли, звуки больше не превращаются в цвета перед глазами.

Долгое время я не двигаюсь, пока сигнал сушилки не вырывает меня из грез. Я пытаюсь заново пережить каждый момент этой ночи с Харпер — от того, как ее глаза закрылись, когда я коснулся ее лица и сказал, что она красивая, до момента, когда я вышел из нее, оставляя следы на ее бедрах.

Глубоко вздохнув, иду к прачечной и складываю одежду. Свою кладу на кресло, а затем, с ее одеждой в руках, замираю у подножия лестницы. Не успев передумать, я бесшумно поднимаюсь по ступенькам и оказываюсь на втором этаже.

Дверь ее спальни приоткрыта, сквозь щель льется свет. Сначала я думаю, что она не спит, но это не так. Ее глубокое, ровное дыхание разливается по коридору. Как в ту ночь, когда я убил Джейка, она спит не с одной, а с двумя включенными лампами. Это кажется странным — не просто ночник, чтобы осветить путь, если вдруг проснется, а две большие лампы. Ее жизнь буквально окружена тьмой, и, проскальзывая в комнату, я не могу понять, почему она боится спать без света.

Я стою на пороге спальни Харпер и наблюдаю, как поднимается и опускается ее грудь под лоскутным одеялом. Всего несколько недель назад я многое мог бы сделать в этот момент.

А теперь я чувствую, что не должен вторгаться в ее личное пространство без приглашения. Каждый шаг ближе к ней подсказывает мне остановиться. Не стоит класть ее сложенную одежду на комод или останавливаться у кровати, нависая над ее спящей фигурой, словно призрак. Не нужно опускаться на колени, приближая лицо так близко, что я чувствую мятный запах зубной пасты в ее дыхании, или поднимать руку, чтобы убрать прядь влажных волос с ее шеи. Определенно не стоит целовать ее в щеку. Но я бессилен, как море перед луной. Меня притягивает ее гравитационное поле, несмотря на темную пропасть между нами.

Я касаюсь губами ее кожи так нежно, что она не шевелится, не просыпается. Но когда я отстраняюсь, Харпер словно светится изнутри.

Свет, пробивающийся сквозь щель между занавесками, бьет по лицу, словно пощечина.

— Боже, как хреново.

Я потягиваюсь, тело ноет после плохого сна на диване, который слишком короткий для моего роста метр-девяносто. Локоть ноет, колено пульсирует, а при попытке повернуть голову налево, чтобы взглянуть на часы, шею пронзает боль. Уже почти половина одиннадцатого утра. Обычно я просыпаюсь в шесть. Но, видимо, так бывает, когда кто-то угощает тебя грибами, и ты не можешь прийти в себя до четырех утра.

Со стоном я сажусь и оглядываюсь вокруг.

— Харпер?

Ответа нет.

Я смотрю в сторону кухни. Окно открыто, но снаружи не слышно ни звука, ни намека на ее присутствие. Запаха кофе тоже нет, хотя я замечаю одноразовый стаканчик рядом с красным чайником, коробкой чая «Эрл Грей» и моими ключами от машины.

— Харпер… — повторяю я громче, надеясь, что она услышит меня снаружи. Сначала меня встречает тишина. А затем — шорох перьев.

Ворон садится на подоконник, держа в клюве что-то блестящее. Он кладет находку рядом с лапой, и его карканье заглушает металлический звон, когда предмет скатывается с узкого карниза в раковину.

— Птица-убийца, — произносит он, подражая голосу Харпер, и подходит к стеклянной банке на полке. Бросает на меня взгляд и начинает клевать крышку. — Ням-ням.

— Я даже кофе не выпил, — возражаю я.

— Убийца.

— Ладно, — я сползаю с дивана, поправляя халат на теле. Воспоминания о прошлой ночи проносятся в голове, пока я завязываю пояс из махровой ткани на талии. Мой член встает при мысли о том, чтобы снова погрузиться в лоно Харпер. Господи. Не могу поверить, что мы это сделали. Это была безумно глупая, импульсивная, нелепая идея. Раз уж находился в ее коттедже, надо было обыскать дом в поисках альбома и оружия, а не фантазировать о множестве, множестве способов, которыми я хотел бы трахнуть ее еще раз. — Вот и убей меня, — говорю я птице, подходя к окну. Он взлетает и садится на садовый столик, с интересом наблюдая за мной. — Потому что вчера вечером я сделал кое-что глупое и, судя по всему, заслуживаю смерти.

Я достаю из банки горсть вяленого мяса — по крайней мере, я надеюсь, что это именно оно — и бросаю на камни патио. Ворон радостно каркает, взлетая. Включаю чайник, и пока он закипает, я разглядываю браслет, который оставил пернатый. Это серебряное украшение с толстыми звеньями и гравировкой в центре. На нем простым шрифтом выведено «ОАБК». Не представляю, где ворон мог найти эту вещь и кому она принадлежит. Я держу браслет в руке, пока жду, когда закипит вода. Заварив чай и оставив его настаиваться на столешнице, я беру свою одежду и иду в ванную переодеваться.

Только я успеваю одеться, как издалека доносится прерывистый звук отбойного молотка. Звук идет со стороны холма, где стоит поместье. Я подхожу к ванне на когтистых ножках и открываю матовое окошко. Сквозь густые заросли рододендронов я едва различаю Харпер — она склонилась над каким-то самодельным гоночным автомобилем. Она откладывает инструмент и несколько раз толкает машину вперед-назад. Кажется, результат ее удовлетворяет. Харпер накрывает транспортное средство чехлом и замирает, глядя на него сверху вниз.

С такого расстояния я не могу разглядеть выражение ее лица. Невозможно понять, кусает ли она нижнюю губу, как делает, когда волнуется, или хмурит брови от гнева, или ее штормовые глаза блестят, как бывает, когда она пытается сдержать улыбку. Но я все равно вижу, что внутри нее бушует конфликт. Она поворачивается и делает несколько шагов в сторону коттеджа. Затем резко останавливается. Разворачивается и идет в направлении поместья. Снова останавливается. Поворачивается к коттеджу и топает ногой. Я едва сдерживаю улыбку, видя ее растерянность. Она качает головой и, в последний раз повернувшись к особняку, уходит прочь, исчезая из виду.

Внутри у меня все сжимается от горького разочарования.

Если быть честным с собой — а в последние дни я искренне ненавижу это делать — я надеялся, что она вернется в коттедж. Каждый раз, когда она смотрела в мою сторону, в груди разливалось предвкушение и надежда. Но стоило ей отвернуться, как все мои надежды рушились, словно восковые крылья, расплавленные солнцем.

Я провожу руками по лицу, слыша, как вдалеке хлопает дверь — звук эхом разносится с холма, ставя точку на моих надеждах, что Харпер хочет меня видеть. Как будто одноразового стаканчика с кофе было недостаточно, чтобы сказать: «Вали из моего дома».

— Ты должен искать эту чертову книгу, идиот, — говорю я себе, поворачивая ручку, чтобы закрыть окно. — Ты должен вернуться к своим гребаным планам, а не беспокоиться о том, почему она не хочет тебя видеть.

Окно почти закрыто, когда я слышу жужжание. Звук, который застилает мое зрение красной пеленой.

Я знаю этот чертов звук.

Выбегаю из ванной, хватаю ключи, оставляю чай нетронутым, и выскакиваю через заднюю дверь. Дрон парит над садом, описывая плавную дугу в сторону поместья. Слава богу, Харпер в главном доме. Но он мог наблюдать за ней, когда она еще была снаружи и даже не догадывалась бы. И он нигде не должен находиться рядом с ней.

— Ебучий Сэм, — шиплю я, рванув через задние ворота. Не свожу глаз с дрона, который направляется к особняку. Сворачиваю влево, прячась от камеры, перебегаю газон к проему в густых кустах и перепрыгиваю через каменную стену. Приземлившись на тротуар, отряхиваюсь, делаю глубокий вдох и начинаю пробираться обратно к воротам коттеджа.

На противоположной стороне пустынной улицы, возле арендованной машины, стоит незнакомец. Он смотрит в экран планшета, полностью поглощенный управлением. Между нами стоит мой внедорожник, припаркованный у входа в дом Харпер.

Я слежу за ним, обдумывая следующие шаги, когда со стороны коттеджа раздается карканье. Поднимаю глаза — ворон сидит на ветвях дерева, склонившегося над каменной стеной, и наблюдает за мной. Просто замечательно. Только не хватало, чтобы эта чертова птица начала орать «красивая птица-убийца» на оператора дрона, который явно работает на Сэма. Он ищет что угодно, что свяжет Артура Ланкастера с «Ла Плюмом». И чем дольше это продолжается, тем опаснее для Харпер.

Глотаю ком ярости, подступающий к горлу, перехожу дорогу, засовываю руки в карманы, чтобы не вырвать планшет и не запихнуть этому типу в глотку.

— Эй, чувак, — нарочито растягиваю слова, усиливая южный акцент.

Он коротко ухмыляется, кивает один раз — ясно дает понять: «Отвали».

— Крутой дом, да?

— Ну, наверное, — усмехается он.

— Его что, продают? Снимаешь для риелтора?

— Не-а, — он сжимает губы, молчаливо посылая меня.

Раздражение клокочет в крови, жужжание дрона вдалеке будто подливает масла в огонь. Каждый звук этой штуки раскаляет ярость, пульсирующую в жилах.

— Ладно… Круто… — я все равно не отступаю. — Если ищешь здания с историей, на Ортолан-Драйв есть старый викторианский гостевой домик. Какой-то дед в кофейне болтал, что там лет тридцать назад жил знаменитый маньяк. Ла Флюм? Ла Глум? Ла что-то там…

— «Ла Плюм»? — переспрашивает парень, сразу интересуясь, наконец смотря на меня.

— Да, точно, «Ла Плюм». Приятель говорил, что этот «Ла Плюм» жил там до того, как убил девушку и исчез. Говорил, что он был жутким типом, не знаю. Там была какая-то странная история про блины или что-то в этом роде, — пожимаю плечами и крепче сжимаю браслет в кармане, чувствуя боль от металлических звеньев впивающихся в ладонь. — В любом случае, удачи тебе со… всем этим.

Кивнув, продолжаю идти. Я ни хрена не знаю про этот гостевой дом на Ортолан Драйв — только то, что он старый и находится на другом конце города. Подальше от Харпер.

Требуется вся выдержка, чтобы не поднять голову и не обернуться, не вырвать этому уроду глотку голыми руками. Дойдя до конца квартала, бросая взгляд через плечо. Уголок губ дергается в мрачной усмешке, когда я вижу, как дрон возвращается от дома Харпер. Он клюнул.

Едва скрывшись из виду, я ныряю за широкий ствол вяза и замираю, пока не слышу рев двигателя и шум удаляющейся машины. Убедившись, что меня не видно, возвращаюсь к своему внедорожнику, завожу мотор. Руки так впиваются в руль, что пальцы немеют. Чем ближе Сэм подбирается к Артуру, тем сильнее Харпер рискует оказаться под ударом. Если она покрывала его преступления — а похоже, так и есть, судя по эксгумациям, в которые она меня втянула, — рано или поздно и она сама запутается в этой паутине.

Я этого допустить не могу, даже несмотря на то, что в одну секунду хочется придушить ее, а в другую притянуть к себе.

С яростным рычанием бью кулаком по рулю. Это даже близко не сравнится с удовлетворением, если бы я сломал Сэму челюсть, но сойдет. Глубоко вдыхаю, заполняя легкие, и отъезжаю от обочины, направляясь к окраине.

Десять минут — и я паркуюсь у места, куда никогда бы не явился добровольно. Особенно ради Харпер Старлинг.

Бросаю последний взгляд в зеркало. Глаза красные, с синяками под ними. Волосы — будто после урагана. Нужны кофе и душ, но пока придется потерпеть. Это бредовая идея. Не в моем стиле. Но надо вставить Сэму палки в колеса. Чем-то официальным. Чем-то, что сожрет его время и заставит десять раз подумать, прежде чем совать нос в жизнь Харпер.

Тренирую свою самую невинную улыбку «я примерный гражданин и точно не убийца» и выхожу из машины, направляясь ко входу в офис шерифа Кейп Карнажа.

Мужчина лет сорока за стойкой поднимает глаза, поправляет очки в черной оправе.

— Чем-то помочь?

— Возможно, — отвечаю, сохраняя улыбку, в которой стараюсь смешать беспокойство и готовность творить добрые дела. — Я заметил кое-что подозрительное. Решил, что стоит сообщить.

— Хм, — он щелкает мышкой, открывая что-то на компьютере, и бросает на меня равнодушный взгляд. — Ваше имя?..

— Я не занят, Том, — слышится мужской голос. Шериф выходит из кабинета, позади него мелькают бежевые пластиковые жалюзи, скрывающие интерьер. Он высокий, а в рабочей форме выглядит еще и внушительно, на вид ему лет пятьдесят, хотя точный возраст угадать сложно. Волосы и короткая щетина — седые, лишь несколько темных прядей сохранили былой цвет. Но он явно старается держать тело в тонусе: мышцы рук и ног видно даже под одеждой. Он улыбается мне, глаза у него бесцветно-голубого оттенка, который сливается с окружающей средой. — Проходи, сынок. У меня есть время.

Улыбаюсь в ответ и, минуя стойку, вхожу в кабинет шерифа Йейтса.

Он стоит у двери, жестом указывая на кресла с виниловой обивкой. Благодарю и сразу сажусь, стараясь сохранять позу «обеспокоенного гражданина, а не убийцы»: спина прямая, пальцы сплетены. Он закрывает дверь и устраивается за столом с протяжным, довольным вздохом. Кабинет украшен фотографиями — вероятно, его жены и двух дочерей, среди них снимки с рыбалки и охоты. Йейтс с рыбой. Йейтс с убитым оленем. Йейтс живет идеальной жизнью провинциального городка.

Свет струится сквозь жалюзи за его спиной, вызывая пульсирующую головную боль, которую я стараюсь игнорировать.

— Рад, что вы зашли, — говорит Йейтс, уголки его глаз морщатся от улыбки. Несмотря на морщины, свидетельствующие о том, что он всю жизнь дарил непринужденные, радушные улыбки, по моей спине все равно пробегает холодок. — Наконец можно отвлечься от просмотра планов «Карнавала Карнажа». Я уже, наверное, шестьдесят раз обсуждал их с городским советом.

— Я только рад помочь, — отвечаю с почтительным кивком. — Уверен, это того стоит. Я слышал, мероприятие довольно масштабное.

— Так и есть. Немного хаотично, но в Кейп Карнаже в сезон туристов всегда так, — Йейтс складывает руки на столе и откидывается на спинку кресла, его улыбка сменяется более серьезным выражением, пока он изучает меня. — Итак, чем могу помочь, мистер…?

— Роудс, — говорю я.

— Мистер Роудс. Я правильно понял, что вы говорили Тому о чем-то подозрительном? Расскажите подробнее.

Я прокашливаюсь, ожидая, что Йейтс возьмет ручку и бумагу или включит компьютер, но он этого не делает. Он лишь приподнимает брови, кивая мне с легким, но ободряющим видом.

— Ну, возможно, это пустяки, но в том же отеле, где остановился я, в «Кейпсайде», живет один мужчина. Он снимает документальный фильм, что-то о любительской группе расследований, в которой состоит. «Ищейки».

— А, да, — говорит Йетс, на его губах появляется смущенная ухмылка. — Знаю я таких. Они время от времени появляются в нашем городе.

— Да, ну, он кажется немного… одержимым. И я не уверен, что он играет по правилам, — киваю головой в сторону города, придавая лицу выражение искренней озабоченности, что контрастирует с тлеющей яростью, которая все еще кипит в глубине моей груди, когда в мыслях всплывает образ оператора дрона. — Вчера вечером я видел, как он околачивался возле реки Баллантайн, где висят таблички «Посторонним вход запрещен».

— Река Баллантайн?

— Именно так, сэр.

— У вас есть разрешение на рыбалку?

— Эмм… — мой мозг будто переворачивается от недостатка кофеина, пытаясь обработать его вопрос. — Я не рыбачил, сэр…

Йейтс наклоняет голову, словно любопытный пес.

— Обычно люди оказываются у реки именно по этой причине. Вы же не занимаетесь внесезонной охотой?

— Нет, сэр, — если, конечно, не считать охоты на людей. — Правда нет.

— Уверены? Я бы ограничился предупреждением, но вы должны быть со мной честны. Заместитель Коллинз — веган, и он очень серьезно относится к браконьерству. Если он узнает…

— Клянусь, сэр. Я не охотился у реки, — говорю, пытаясь выбраться из водоворта, в который, кажется, угодил. Йейтс явно расслабляется при моих словах: плечи опускаются, взгляд смягчается. — Но этот Сэм… Не понимаю, зачем он шатался по частной территории. А совсем недавно я видел, как его дрон кружил над тем большим поместьем на холме, старым викторианским домом. Возле каменного коттеджа на участке стояла женщина, он выглядела очень расстроенной из-за этого.

Выражение лица Йейтса становится мрачным. Безжизненным. Он придвигается чуть ближе к столу, не сводя с меня глаз, которые кажутся темными из-за нахмуренных бровей.

— Он летал над поместьем Ланкастер?

Я киваю.

— Да, сэр.

— И пилотом были не вы?

Кровь отливает от конечностей, оставляя за собой кристаллы льда. Сердце бешено колотится, выбивая тревожные удары по ребрам.

— В смысле, Сэр…?

— Вы недавно управляли дроном для мистера Портера — шесть дней назад, верно? В тот день, когда Джейка Хорнелла видели в последний раз.

Горький привкус страха ощущается на языке, во рту пересыхает. Я не называл ему фамилию Сэма.

Это не в моих правилах — лезть в самый эпицентр внимания сломя голову. Я привык действовать из тени. Да, я умею очаровывать, когда нужно, манипулировать людьми, заставляя их двигать фигуры на доске так, как мне выгодно. Но понимаю, что я не неуязвим. Я не из тех, кто врывается в полицейский участок, будто вся власть в моих руках.

Но именно это я и сделал. И двинула мной не просто поглощающая, одержимая потребность защитить Харпер. Теперь я, возможно, подставил под удар не только себя, но и ее. Потому что она есть на тех кадрах с дрона, которые я снял. Она могла быть последней, кто видел Джейка Хорнелла живым. Его куски валяются в ее проклятом саду. А остальное зарыто вдоль реки Баллантайн, на земле Артура, недалеко от мест, где мы каждую ночь выкапываем его жертв. В могиле, которую выкопал я. Той самой, что предназначалась для нее.

Эти мысли проносятся в моем сознании за считанные секунды, пока другая часть мозга переключается в режим самосохранения, и я говорю:

— Да, я управлял дроном для него несколько дней назад. Но только один раз. Он был немного… странным… насчет того, что нужно снимать. Настойчивым. Он хотел, чтобы я снимал определенных людей. Это просто казалось неправильным. Ощущалось… навязчивым, — я качаю головой и пожимаю плечами, маскируя полуправду показным безразличием. — В общем, наверное, его оператор сам приехал.

— Так это не вы запускали дрон над поместьем Ланкастер?

— Нет.

— Тогда что вы там делали?

— Я просто проходил мимо.

— Просто проходили мимо, — повторяет он. Стучит длинным указательным пальцем по столу, и на его губах мелькает что-то наподобие улыбки. Но она неискренняя. — Слушайте, — наконец говорит он, откидываясь на спинку стула с глубоким вздохом. — Кейп Карнаж — небольшой городок с необычной историей. Такие, как Портер, появляются тут каждые несколько лет в поисках чего-то. Может, в поисках правды, стоящей за городскими легендами. Но они ничего не находят, потому что здесь нет никаких старых тайн. В каждом маленьком городке, если копнуть глубже, найдется что-то мрачнее, как и в Кейп Карнаже. Это не значит, что за каждым углом притаился убийца. И, чаще всего, их вмешательство лишь создает проблемы таким, как заместитель Коллинз и мне, когда у нас есть реальная работа. Например, выяснить, что, черт возьми, случилось с Джейком. Вполне возможно, он просто сбежал из города, если учесть все обстоятельства, — он стучит по картонной папке на столе, которая, как я предполагаю, имеет отношение к Джейку. Но его глаза не отрываются от моих, прищуриваясь. — Однако, возможно, я ошибаюсь. Вам ведь ничего не известно о том, где сейчас мистер Хорнелл?

Я качаю головой, отдавая себе отчет в каждом своем микровыражении, и не отвожу взгляда.

— Нет, сэр.

— Хм, — произносит он. Я не понимаю, хорошее это «хм» или плохое, но просто жду, сохраняя нейтральное и невинное выражение лица, несмотря на каплю пота, скатившуюся по спине. — Что ж, — наконец говорит Йейтс, откатывая кресло назад и поднимаясь на ноги, — благодарю, что поделились опасениями. Я буду держать ситуацию на контроле.

Он протягивает руку через стол, и я пожимаю ее, гадая, что он думает о температуре моей ладони, пока говорю:

— В любое время, сэр. Рад помочь.

Кивнув и улыбнувшись чуть ярче, шериф Йейтс отпускает мою руку, обходит стол и открывает дверь кабинета, пропуская меня вперед. Как только я переступаю порог, он кладет руку мне на плечо.

— Ах да, сынок…

— Хм…?

— Если встретите мистера Портера, передайте, чтобы заглянул в участок. Я пытался получить у него запись с дрона — на случай, если мистер Хорнелл попал в кадр, но он, похоже, меня избегает. Лучше подстраховаться, и я не хочу выписывать ордер. Не лучший имидж в сезон туризма, особенно если «Ищейки» налетят сюда, решат, что я гоняюсь за их звездой.

— Конечно, сэр.

По-отечески похлопав меня по плечу, шериф Йейтс отпускает меня, и я сдерживаюсь, чтобы идти спокойно, выходя из ебучего полицейского участка. Мне стоит неимоверных усилий не сорваться с парковки с визгом шин.

И только сидя на краю кровати в отеле, я наконец могу перевести дух.

С самого первого дня прибытия в Кейп Карнаж все пошло не так, как я предполагал. То будущее, ради которого я приехал сюда, словно прошло через призму и разлетелось на осколки, совершенно непохожие на тот простой, бесцветный луч света, с которым я начинал. Все изменилось в тот самый момент, когда я встретил Харпер в кофейне. И теперь я чувствую, как рушатся все мои тщательно выстроенные планы, как отчаянно пытаюсь приблизиться к ней, несмотря на все попытки вернуться на прежний путь.

А что, если перестать пытаться ее ненавидеть?

Становится все труднее сохранять злость на Харпер. Я вижу, как преданно она относится к Артуру. Готова рисковать собой, чтобы защитить его. Замечаю, как дорог ей Кейп Карнаж — она отказывается уезжать, несмотря на угрозу, исходящую от меня, старается сделать город красивее, хотя, должно быть, ужасно устала. Кажется, я даже вижу, как много она значит для меня. Это читается в долгих взглядах при свете фонарей. В чувстве вины, затуманивающем ее глаза. Оно было там и вчера вечером, как она ни пыталась скрыть. И она права, что опасается меня. Как она и говорила, я угрожал ей. Запугивал. Шпионил. Я никогда не давал ей чувства безопасности. Даже не позволял этой мысли укорениться в своей голове, постоянно борясь, пытаясь подавить.

Так что, если я просто… перестану бороться с этим? А что она сделает, если я разрешу себе позаботиться о ней? По-настоящему заботиться?

Я смотрю на шкаф, где когда-то хранил рюкзак с оружием. Тот самый, который Харпер украла после того, как я подбросил голову в ее кормушку для птиц, угрожая таким образом. После того, как пообещал, что найду ее, где бы она ни пряталась и как далеко ни убежала. Каким-то образом даже эта клятва изменила свой цвет в призме времени.

Резко вздохнув, я поднимаюсь с кровати и направляюсь в душ. Через пятнадцать минут покидаю номер и иду в магазин, чтобы заменить все, что она выбросила в реку. Даже покупаю кое-что еще. Вернувшись в номер, я пишу ей сообщение.

| Заеду за тобой в девять?

Уже почти полдень, а я стою на улице возле коттеджа Харпер, как какой-то одержимый неудачник.

Закатываю рукава своей темно-серой рубашки-хенли до локтей. Кажется, ей нравятся мои предплечья. По крайней мере, она часто на них смотрит. Если я, конечно, не брежу — а такое вполне возможно. Кажется, еще ей нравятся мои рабочие брюки, которые я иногда ношу.

«Это часть твоей формы?» — спросила она несколько ночей назад, указывая на мои брюки и ботинки.

«У меня нет особой формы, кроме жилета и куртки, но… наверное, можно и так сказать».

До сих пор чувствую, как кровь прилила к коже, когда вспоминаю, как ее взгляд скользил по мне чуть дольше, чем следовало бы для человека, который считает меня своим врагом. Если только она не искала самое болезненное место, куда могла бы вонзить нож.

«Хм», — только и сказала она тогда, прежде чем вернуться к своей работе. Но я все равно заметил тот короткий взгляд, который она бросила в мою сторону.

Стряхиваю несуществующую пыль с одежды. Может, ей понравится, как я выгляжу? Это не должно иметь значения, но почему-то имеет.

Это глупо. Оставь ее в покое.

Со вздохом разочарования отворачиваюсь, словно действительно смогу убедить себя вернуться в отель «Кейпсайд». А потом снова поворачиваюсь к ее дому.

Когда она не ответила вчера вечером на мое сообщение о том, чтобы забрать ее, а потом не появилась на раскопках жертв Артура, я пытался убедить себя, что ей просто нужно время, чтобы переварить наш умопомрачительный секс. По крайней мере, я считал его умопомрачительным. Лучший секс в моей жизни, и я знаю, что дело не в грибах. С ней это казалось правильным. Естественным. Как будто наши энергии сошлись, словно два магнита, щелкнувшие друг о друга. Но, возможно, она чувствует не то же самое, и это разъедает меня изнутри. Она так и не ответила утром. И когда я написал ей час назад, ответа тоже не было.

Пока минуты медленно тянутся одна за другой, я все больше беспокоюсь о ней. Обычно она всегда на связи. Такое поведение совсем на нее не похоже. Уже плохо то, что она, возможно, избегает меня — хотя я могу это понять, учитывая обстоятельства. Но если случилось что-то похуже? Что, если она заболела? Или ранена и находится одна? Она вращается в сомнительных кругах. Что, если какие-то из этих недоброжелателей настигли ее? Что, если Артур пошел против нее? Что, если она…

Я обрываю свои мысли, прежде чем они успевают погрузиться в самые мрачные страхи, и шагаю через ворота, не останавливаясь, пока не начинаю стучать в ее дверь.

— Харпер… — из коттеджа не доносится ни звука. Я стучу снова и прикладываю ухо к двери. Все еще тишина. — Харпер.

Улавливаю приглушенный стон, который, кажется, доносится из задней части дома.

В мгновение ока я иду по выложенной каменными плитами дорожке вдоль боковой стороны коттеджа. Я почти дохожу до угла, когда входная дверь открывается, и я резко останавливаюсь, услышав свое имя.

— Нолан…? — голова Харпер высовывается из двери, ее взгляд мельком скользит по улице, прежде чем снова остановиться на мне. — Что ты здесь делаешь?

Облегчение волной разливается по моим венам. За ним быстро следует волна смущения.

А затем — подозрение.

В ее глазах что-то дикое. Острота в серебристых осколках взгляда. Она немного отступает в свое логово, словно загнанное в угол животное. Выглядит так, будто готова убежать. Я бы все отдал, лишь бы увидеть, как по ее лицу промелькнет озорная улыбка, прежде чем она умчится прочь, бросая мне вызов поймать ее. Может, на ней сейчас те крошечные шортики для сна, которые подчеркивают ее задницу, и та майка с глубоким вырезом, облегающая грудь? Внезапная фантазия о том, как я догоняю ее и жестко трахаю, пока она выкрикивает мое имя, мгновенно отзывается в моем паху.

Прочищаю горло, надеясь, что это как-то прояснит мои мысли, и подхожу ближе к двери, осторожно и осмотрительно.

— Я… — что мне сказать? «Я беспокоился о тебе, пока наконец не решил прийти сюда, хотя я уже приходил несколько раз, но ты об этом не знаешь…» Черт, звучит ужасно. — Вчера вечером я был у реки. Один, несмотря на то, что не знаю, где копать. Захотел прийти и спросить, придешь ли ты сегодня вечером, учитывая, что у нас есть строгий график, которому нужно следовать.

— Приду.

В ее словах нет ни едкого подтекста, и она не закатывает глаза. И именно это беспокоит меня больше всего. Она отступает еще дальше, когда я приближаюсь к двери, пряча тело за деревянной панелью так, что в узкой полоске света видно только ее лицо.

А что, если она голая?

Что, если она голая и не одна?

Ревность взрывается в каждой клеточке тела, превращая мои прежние фантазии в горький пепел.

Я изо всех сил стараюсь убедить себя, что ее секреты меня не касаются. Что единственная причина, по которой я беспокоюсь о ее благополучии, — это то, что у нее есть против меня козыри. Как только удостоверюсь, что с ней все в порядке, обещаю себе вернуться в отель и оставить ее в покое.

— Все в порядке? — выдавливаю я, говоря медленно.

— Да, — она энергично кивает. — Отлично.

— Можно войти?

— Зачем?

— А почему нет?

— Потому что ты ненавидишь меня и хочешь убить.

Справедливое замечание.

— Не… не прямо сейчас же.

— Это не вселяет в меня уверенности.

Я кладу ладонь на дверь, и ее глаза тут же устремляются к моей руке, а потом снова встречаются с моими — с такой яростью, что моя кожа словно вспыхивает. Когда я слегка надавливаю на дверь, она упирается в нее с другой стороны.

— Почему ты так странно себя ведешь?

Она издает саркастический смешок.

— Это ты толкаешь мою дверь, как настоящий психопат-убийца, которым ты и являешься. Не забывай, у меня твоя драгоценная книга. Если ты думаешь, что можешь просто зайти и прикончить меня, то подумай еще раз.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — говорю я, чувствуя, как сердце колотится о ребра, пока ее пристальный взгляд под темной челкой становится все более напряженным.

Я постепенно отказываюсь от идеи мести, но Харпер никогда в это не поверит. И убедить ее будет чертовски сложно. Возможно, даже невозможно. Она сильно нуждается в моей помощи, и готова выходить со мной ночью и раскапывать трупы. Но несмотря на то, что она говорила во время нашего секса, по-настоящему она мне не доверяет.

В этот момент, стоя на пороге ее дома, будучи незваным гостем и попав под прицел ее пронзительного серого взгляда, я вдруг понимаю нечто такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

Несмотря на то что я так долго жаждал справедливости за убийство Билли и за травмы, которые будут преследовать меня всю жизнь, из-за одержимости местью я застрял в прошлом. Если бы я пришел сюда с намерением просто встретиться с Харпер и, как это ни странно, простить ее, моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Но я был настолько зациклен на старых ранах, что, возможно, сам разрушил любые шансы на наше будущее, не дав им даже шанса на развитие.

Я убираю руку от двери. В пересохшем горле застревает ком.

— Прости, Харпер, — говорю я, и она удивленно хмурится, настороженно глядя на меня. — Я не должен был…

В этот момент из глубины дома еще раз доносится стон. На этот раз звучит как приглушенный крик о помощи.

На лице Харпер вспыхивает тревога. Ее глаза широко раскрываются, губы приоткрываются от резкого вдоха. Уверена, мое лицо сейчас отражает те же эмоции. На один удар сердца мы застываем во времени, не двигаемся.

В следующее мгновение она захлопывает дверь прямо перед моим носом, а я разворачиваюсь и бегу по тропинке вдоль коттеджа. Добегаю до заднего угла дома как раз в тот момент, когда кухонная дверь с грохотом распахивается, и Харпер выбегает на патио.

— Харпер… — мой потрясенный взгляд скользит от ее ног до макушки и обратно, пытаясь осмыслить увиденное. — Что за хрень?

На ней садовые перчатки и комбинезон — на этот раз черный — и ее любимые кожаные рабочие ботинки, но они покрыты самодельными пластиковыми бахилами, закрепленными на лодыжках скотчем. Волосы собраны в небрежный хвост с красным бантом, как будто она готовится к танцевальному номеру с топором, зажатым в левой руке. Челка и выбившиеся пряди обрамляют ее раскрасневшееся лицо. Но больше всего мое внимание привлекает ее укороченная футболка.

Надпись «Сделай-себе-труп!» винтажным шрифтом красуется на белой ткани, испачканной брызгами крови. И я абсолютно уверен, что это не очередная «Кровавая Баня» от Майи. Особенно когда с другой стороны садовой стены раздается еще один отчаянный крик о помощи.

Ее глаза мечутся в сторону звука. Я делаю шаг к воротам. Харпер замечает движение боковым зрением и в следующее мгновение срывается с места. Я бегу за ней по пятам. К тому времени, как она добирается до ворот, я уже рядом, и в тот момент, когда она проходит через них, я обхватываю ее за талию и поднимаю над землей.

— Ну-ну-ну, — говорю я ей на ухо, пока она извивается. Ее сладкий аромат свежих трав и цитрусовых наполняет мои ноздри. — Рискну предположить, что ты занималась чем-то нехорошим.

— Отпусти меня нахрен! — рычит она, царапает мою руку, но на ней садовые перчатки, и она не может впиться ногтями. Неуклюжими шагами я иду в направлении, откуда доносятся мольбы, которые теперь звучат все отчетливее, прижимая ее к себе. Отчаянное рыдание мужчины доносится из-за угла, там, где недавно посажены цветы — место, где Харпер любит использовать свою дробилку для древесины.

— Думаю, будет лучше сначала проверить этот довольно странный звук, доносящийся из сада, ты согласна?

— Нет. Не согласна.

Ворон издает с ветвей дуба: «кар-кар-кар». Я усмехаюсь, уткнувшись в шею Харпер, наслаждаясь тем, как она вздрагивает в моих объятиях. Крепко держу ее, прижимая к своему телу.

— Ты уверена? Потому что похоже, что твой ворон прилетел за вкусняшкой. Он же любит говорить что-то про «убийцу», да?

— Отпусти меня вниз! — Харпер ударяет меня по голени тупой стороной топора. И делает это отнюдь не нежно, но, полагаю, стоит порадоваться, что она выбрала не заточенную сторону. «Маленькие победы», — ехидно замечает внутренний голос оптимиста, пока я ругаюсь про себя. Мне удается, хромая, обойти угол каменной стены, прежде чем я опускаю ее на землю. Перед нами открывается жуткая сцена.

Огромный мужчина с редкими рыжими волосами на потной голове лежит на животе. Его лодыжки и запястья привязаны к металлическим кольям, вкопанным в землю под острым углом, словно стойки палатки. Он лежит лицом к нам, с грязной тряпкой во рту, завязанной на затылке. Его массивная спина покрыта мелкими кровоточащими ранами, от которых струйки алой крови стекают в траву. В воздухе витает запах мочи и перегара.

Недалеко лежит садовый инструмент с длинной серебряной ручкой, заканчивающейся катком из окровавленных стальных шипов. Еще более устрашающая машина, похожая на ручную газонокосилку, тоже стоит неподалеку, хотя отсюда видно, что полые зубья спереди все еще чистые.

Медленно моргнув, я поворачиваюсь к Харпер. Она нетерпеливо ждет, пока я соображу, уперев свою руку в бедро, а в другой руке, словно угроза, болтается топор.

— Что… это? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от Харпер и кивая на мужчину рядом с нами.

— Аэратор для газона, — отвечает она.

— Нет. Это.

— Автоматический аэратор для газона с шипами.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, пока в ее серебристых глазах загорается озорной огонек.

— Тот парень, — говорю я, указывая на мужчину, который извивается и скулит на траве. — Вся эта… ситуация там.

Харпер указывает на свою футболку:

— Я делаю себе труп, что не видно? Убиваю этого придурка.

Я перевожу взгляд на мужчину, потом на Харпер, потом снова на мужчину. Ворон опускается на траву и ходит на безопасном расстоянии от него, словно оценивая свой будущий обед. Когда я снова смотрю на Харпер, она покусывает нижнюю губу, подняв брови, будто ждет моих вопросов, чтобы поскорее с этим разобраться.

— Зачем… — наконец выдавливаю я.

Она пожимает плечами, покачивая топором, словно секундной стрелкой.

— То, что он сбил беременную медсестру — хорошее начало. Угрожал персоналу больницы. Вел себя как мразь. Уверена, в его жалкой жизни есть целый список других плохих вещей, которые он натворил, — она наклоняется, чтобы лучше его рассмотреть. — Да, сука? — мужчина мотает головой по траве и мычит сквозь кляп. — Конечно. Очень убедительно, — Харпер выпрямляется, закатывает глаза, а потом смотрит на меня серьезным взглядом. — Послушай. У меня нет времени копаться в его биографии. Но, если тебе так важно — и, должна сказать, я искренне удивлена, что именно ты интересуешься — могу гарантировать: он полное дерьмо и пустая трата ограниченных ресурсов планеты. Здесь он принесет гораздо больше пользы, — заявляет она, с глухим стуком опуская топор на землю.

Мольбы мужчины становятся все более отчаянными. Он бормочет что-то невнятное, отрицая слова Харпер, его глаза прикованы ко мне, он умоляет о помощи. Но он ищет надежду там, где ее нет. У меня возникает множество тревог по поводу происходящего, но все они сосредоточены на Харпер и ее благополучии.

По мере того как его паника нарастает, я смотрю на нее. Она не отвечает на мой взгляд. Все ее внимание приковано к этому человеку. В ее лице не просто ненависть, гнев или решимость. Это особая разновидность ярости. Та, которую я видел в собственных глазах. Та, что расцветает, когда мир обнажается, и ты видишь бездну горя, потерь и страданий, скрывающуюся под ним. Ты можешь выбраться оттуда, покрытый шрамами. Можешь скрывать свои глубочайшие, незаживающие раны, чтобы просто пережить день. Можешь выжить. Но это самое страшное. Потому что ты не можешь забыть. Ты всегда знаешь, что ад существует. Это существо, скрывающееся в ночи, готовое оторвать от тебя еще кусочек.

Но ты можешь жить в страхе перед следующим укусом, или можешь укусить в ответ.

И Харпер Старлинг готова к трапезе.

Я чувствую, как ярость исходит от нее, заряжая воздух вокруг нас, пока она не может больше ее сдерживать. Сжав челюсти, она бросает топор на траву, проходит мимо меня к аэратору с шипами. Поднимает его и останавливается рядом с мужчиной.

— Ты знал, что медсестра, которую ты толкнул, проходила лечение ЭКО дольше, чем я живу в Кейп Карнаже? — рычит Харпер, поднимая устройство и с тошнотворным звуком опуская его на спину мужчины. Шипы впиваются в его плоть, его крик прорывается сквозь кляп. Но Харпер безжалостна.

Она сжимает металлическую ручку и проводит от основания позвоночника до плеча, оставляя новый ряд проколов, из которых струятся реки алой крови.

— Семь лет. Семь ебучих лет инъекций, анализов и бог знает чего еще пришлось пережить им с мужем, чтобы зачать этого ребенка. И ты чуть не лишил их этого, кусок дерьма! — я никогда не слышал, чтобы ее голос звучал так. Она изо всех сил пытается сохранять его ровным под натиском ярости и угрозы слез, и каким-то образом эта нотка уязвимости делает ее еще более пугающей. — Ты просто еще один паршивый турист, который думает, что может заявиться в мой город и причинять боль кому захочет. Пока ты «веселишься», на остальное насрать, да? Так скажи мне, мистер Макмиллан, тебе весело?

Харпер поднимает инструмент и долго смотрит на мужчину сверху вниз. Ее плечи и спина вздымаются от глубоких вдохов — она пытается взять себя в руки. Я уже собираюсь подойти к ней, когда она проводит рукой по глазам, качает головой из стороны в сторону, а затем поворачивается и бросает аэратор на землю. Отбросив прядь влажных волос со лба, она одаривает меня натянутой улыбкой и спокойно направляется в мою сторону, оставляя раненого мужчину рыдать и дрожать в одиночестве.

— Итак, — говорит она, наклоняясь за топором. Выпрямившись, она поправляет волосы окровавленной перчаткой, и я замечаю легкую дрожь в ее пальцах. Она расправляет плечи и поднимает подбородок. — Как видишь, у меня сегодня очень насыщенный день, но вечером я приду на реку. А теперь иди делай... что бы ты там ни делал в Кейп Карнаже.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу выдавить ни слова. Не понимаю, что и думать об этой ситуации. Осматриваю происходящее.

Сначала Харпер — она выглядит чертовски очаровательно в своей укороченной маечке, которая едва прикрывает грудь, и мешковатом комбинезоне. В ее глазах горит дикая, но сосредоточенная решимость. И этот парень, который выглядит так, будто изображает средневековую сцену пыток на ярмарке эпохи Возрождения, которая слишком аутентична. Мой взгляд падает на ворона, который смело подпрыгивает поближе, чтобы ухватить лоскуток кожи со спины измученного мужчины, когда тот издает крик боли.

Боже милостивый.

Я знал, что Харпер способна на безумные поступки — учитывая ситуацию с Артуром. Но явно недооценил ее. И хотя тот факт, что она увлекается пытками и убийствами, должен был вернуть меня к мысли о мести, эффект получился противоположный.

Мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не схватить ее и не прижать к себе. Хочется успокоить ее, сказать, что та тьма, которую она в себе взрастила, в безопасности рядом со мной. Но я вижу — она не готова. Это заметно по тому, как она следит за каждым моим движением, за малейшим выражением моего лица, как хмурятся ее брови.

— Знаешь, Сэм запускал дроны над твоей территорией. Он мог тебя увидеть, — предупреждаю я, и мое сердце начинает биться чаще при мысли о том, что он может быть где-то рядом.

Харпер отвечает твердо:

— Сэм и его оператор заняты в другом месте. Я об этом позаботилась. Все в порядке.

Мужчина на земле затихает, и хотя я на мгновение надеюсь, что у него случился сердечный приступ, он все еще дышит, отвернув от нас лицо. Воспользовавшись тем, что он нас не видит, я делаю шаг к Харпер. Она не двигается, и я решаюсь на еще один шаг, рискуя приблизиться к ней.

— Что происходит? Почему ты это делаешь?

— Ты пропустил мимо ушей, когда я говорил, что он — ничтожество? — она внимательно изучает мое лицо, ее стальные глаза сужаются. — Ты что, снова добавлял кровь с грибами в напиток?

— Ты очень рискуешь сейчас здесь, — говорю я, игнорируя ее шутку. — Ты же так не делаешь.

Она фыркает и машет рукой в мою сторону, едва не задевая мою грудь.

— Ты хочешь убить меня, но помогаешь выкапывать трупы по ночам. Так что я с этим не соглашусь.

— Ты идешь на просчитанные риски. А то, что происходит сейчас, выглядит иначе.

— На самом деле, нет. Потому что у Артура безупречное алиби, такое, которое даже Сэм не сможет опровергнуть. Этот придурок на земле — мой лучший шанс наконец убедить всех, что Артур — не «Ла Плюм», — когда я хмурю брови в немом вопросе, в ее глазах мелькает боль. — Артур в больнице. Я зашла приготовить ему ужин и нашла его на полу кухни с ужасной раной на лбу. Ему… не очень хорошо. Вот почему я не пришла вчера вечером.

Черт. Черт. Надо было самому пойти ее искать. Я должен был быть рядом. Я знаю, как много для нее значит Артур. Это очевидно по тому, на какой риск она готова пойти ради него.

Впервые за… даже не знаю сколько времени… я чувствую вину.

— Почему ты мне не позвонила? — спрашиваю я.

— С чего бы мне это делать?

— Потому что я бы пришел.

— Зачем?

Она смотрит на меня так, будто это действительно серьезный вопрос. Будто она правда не понимает. А понимаю ли я сам? Может, я давно это знаю, просто отказывался признавать. И сейчас это осознание ударяет, словно молния, пронзая мой разум и сжигая все иллюзии.

Я влюбляюсь в Харпер Старлинг.

Нет. Я не могу.

Но это так.

Я с трудом сглатываю комок в горле. Если Харпер и замечает ошеломляющее откровение в моих глазах, она этого не показывает.

— Я бы помог, — это все, что я могу выдавить из себя.

— Все в порядке, — она отмахивается от моего предложения, хотя тяжесть читается в ее чертах — усталость, порожденная не одной лишь ночью переживаний и стресса. Она отпечаталась в морщинах между бровями и темных кругах под глазами. Ее губа распухла от того, что она искусала ее до крови. С размеренной ритмичностью она сжимает и разжимает кулак на рукоятке топора.

— Тебя беспокоит что-то еще, — говорю я. — Тебя тревожит то, что ты убиваешь какого-то парня садовым инвентарем?

Ее лицо искажается, словно сама мысль об этом отвратительна.

— Блять, нет!

— Тогда что происходит? — спрашиваю я. Харпер отворачивается. Она не может выдержать мой взгляд. Что-то давит на нее с огромной силой, от которой она не может избавиться. Когда она снова начинает кусать нижнюю губу, я не могу удержаться. Прижимаю большой палец к ее губам и высвобождаю их из ее зубов, позволяя своим пальцам скользнуть по ее щеке. — Поговори со мной.

Когда ее глаза встречаются с моими, они блестят. Что-то трескается в моем сердце — трещина под слоями времени и гнева. Щель, в которую она проникает, словно корни между трещинами в асфальте. И ее присутствие в этой расщелине только усиливается, когда она моргает, пытаясь сдержать слезы. Они собираются у линии ресниц, отказываясь подчиняться.

— Мы же не разговариваем, — шепчет Харпер, словно последний протест. Она отступает от моего прикосновения, и это причиняет боль сильнее, чем я ожидал.

Я опускаю руку.

— Сейчас мы разговариваем.

— Нет, не разговариваем.

— Тогда что мы делаем?

— Мы… я не знаю… — Харпер снова отводит взгляд. С каждой секундой она борется с собой. Слеза наконец скатывается по ее щеке. Ее голос тихий, когда она говорит: — Я теряю своего лучшего друга, — ее губы дрожат, когда она вытирает щеку окровавленной перчаткой. — Я ужасная сиделка. Не заметила симптомы, и теперь он в больнице, хотя я должна была заметить раньше. Я не справляюсь.

Она шмыгает носом и смотрит в землю. Возможно, этот груз, который она несет, стал немного легче после ее признания. Если бы мог, я бы притянул ее к себе. Позволил бы ей плакать у себя на груди.

— У большинства людей, которые заботятся о других, нет никакого четких инструкций или правил. Ты делаешь все, что можешь, — говорю я вместо этого, и ее наполненные слезами глаза встречаются с моими.

— Почему ты вдруг стал так добр ко мне? — спрашивает она. От нее волнами исходит настороженность.

— Потому что… я не хочу видеть тебя расстроенной, — отвечаю я.

Ее глаза сужаются:

— Но ты же пришел сюда, чтобы причинить мне как можно больше страданий.

— Может быть, так оно и было, — признаю я. — Но сейчас я здесь не за этим.

— Это часть твоего плана, чтобы вернуть свой альбом?

— Нет, я…

Внезапно меня оглушает рев, и следующие слова застревают в горле, меня швыряют лицом в землю, выбивая весь воздух из легких. Острая боль пронзает плечо, что-то тяжелое прижимает меня к газону. Через мгновение тяжесть исчезает, но в дельтовидной мышце остается что-то застрявшее. Однако жгучая боль отступает перед страхом, который сосредоточен только на одном — на Харпер.

Когда я поднимаю взгляд, тот мужчина, что лежал на траве, шатаясь, идет к Харпер. Веревки волочатся за ним, металлические колышки подпрыгивают следом. В руках он сжимает аэратор с шипами, размахивая им, как булавой, а Харпер отступает назад. Ее топор поднят, но у него оружие мощнее. И именно ему есть что терять.

Я хватаю одну из веревок, обматываю вокруг кулака и тяну.

Мужчина спотыкается. Но не падает. Он поворачивается ко мне и заносит аэратор. Я поднимаю руку, чтобы принять удар. Он попадает колесиком, а не шипом, но сила удара отдается в локте вспышкой боли. Клянусь, я чувствую, как она вибрирует по титановым винтам. Из меня вырывается мучительный хрип, но его заглушает другой звук — решительный голос Харпер.

— Отвали от него нахуй, — рычит она.

Топор Харпер рассекает воздух и с тошнотворным звуком вонзается в шею мужчины. Кровь брызжет мне в лицо.

Все замирает. Все стихает.

Широко раскрытые голубые глаза мужчины встречаются с моими, пока его пальцы разжимаются на рукоятке аэратора. Инструмент падает на землю рядом с ним, когда он опускается на колени. Другая его рука поднимается к топору, застрявшему между плечом и шеей. После булькающего, влажного глотка он падает лицом вниз и умирает.

Какое-то время мы оба не двигаемся. Взгляд Харпер скользит по мне, останавливаясь на источнике пульсирующей боли в моем плече. Она нерешительно протягивает ко мне руку, но замирает.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Тысячи образов того, что могло случиться с ней, проносятся в моей голове, пока я поднимаюсь.

— Нет. Я, блять, не в порядке! — кричу я, с трудом сдерживая крик, и тянусь за спину, чтобы вытащить колышек из своей плоти. Бросаю окровавленный шип к ее ногам. — Господи Иисусе, Харпер! — я провожу дрожащей рукой по волосам. Дыхание со свистом вырывается из моей груди. Мне хочется схватить ее за руки, заглянуть в глаза и встряхнуть, чтобы привести в чувство. А потом прижать к себе и никогда не отпускать. — Ты хоть понимаешь, что могло произойти?

На ее лице мелькает боль. А затем исчезает, сменяясь чем-то безжизненным, смертоносным. Прежде чем я успеваю перевести дух и объясниться, вся ее сдерживаемая ярость вырывается наружу.

— О, я все поняла! Как и думала, все сводится к твоей ебучей книжке. Вот в чем дело, да? Как и той ночью. Ты просто играешь со мной. Если не можешь вложить мой кусок кожи в свою книгу, будешь искать любой способ заставить меня страдать, пока не вернешь ее. А потом все договоренности теряют силу.

— Блять, я не об этом говорю!

— Ты сам сказал, что ненавидишь меня! Два дня назад, когда трахал меня, помнишь?

— Ты сама попросила трахнуть тебя так, будто я ненавижу…

— Вот в чем разница между нами. Ты и правда меня ненавидишь.

Я моргаю, сбитый с толку ее словами. Судя по потрясенному выражению лица, которое она пытается скрыть, Харпер тоже не ожидала этих слов.

— Это не так.

— Я тебе не верю, Нолан.

— Тогда, похоже, мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, верно? — рычу я, наступая на нее и глядя сверху вниз. — Потому что ты упорно веришь в то, во что хочешь, несмотря на все доказательства обратного, которые у тебя перед глазами!

Она сокращает оставшееся расстояние, оставляя между нами лишь тонкую полоску воздуха.

— Именно так и поступил бы враг. Использовал бы собственные слова противника против него. И уж точно не сказал бы «спасибо за спасение жизни».

На краткий миг ее взгляд опускается на мои губы. Она так близко, что ее грудь касается моей при каждом тяжелом вдохе. Я хочу наброситься на нее, завладеть этими пухлыми губами. Завладеть ею целиком. Но она отталкивает меня с презрительным фырканьем, останавливается рядом с мертвым мужчиной и, надавив ботинком на затылок, вытаскивает топор из его шеи.

Когда топор наконец поддается, она закидывает его на плечо и, бросив последний язвительный взгляд, уходит прочь.

— Пожалуйста, всегда пожалуйста! — кричит она, дойдя до садовых ворот. Показав средний палец через плечо, она исчезает из виду.

Образ ленты, покачивающейся в ее хвостике, и крови, капающей с топора и оставляющей алые пятна на ее майке, еще долго преследует меня после того, как хлопает задняя дверь коттеджа.

Я перевожу взгляд на тело на земле, когда ворон спускается со стены сада, чтобы оценить свой обед.

— Красивая птица-убийца, — произносит он.

Но в ушах у меня звучит только голос Харпер.

Я провожу руками по своей юбке, которая напоминает стиль викторианской эпохи, несмотря на то, что подол заканчивается чуть ниже колен. Черно-белые полоски на ней выглядят необычно и эксцентрично — идеально для сегодняшнего праздника.

В сочетании с черным топом с короткими рукавами, черными колготками и винтажными каблуками-оксфордами из темно-красного бархата я выгляжу чертовски мило. А когда завязываю красную ленту на хвостик — еще милее.

Жаль только, что Нолан видит меня исключительно в грязной или окровавленной одежде…

Нет, не жаль. Это глупо.

Или нет?

Мне кажется, самое глупое, что я могла бы сделать, — это довериться — по-настоящему довериться, а не просто сказать: «У меня твоя книга, и ты сделаешь то, что я хочу», — человеку, который прямо заявил, что готов обыскать самые глубины ада, чтобы найти меня. Из всех женщин в мире я не могу быть той, кто просто сдастся и скажет: «Возьми меня сейчас, Папочка-убийца».

Ни за что. Не после всего, через что я прошла.

Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза и поворачиваю голову из стороны в сторону. Напряжение в шее нарастало так долго, что кажется, будто она вот-вот не выдержит. Разум говорит мне — нельзя этого делать. Но сердце помнит боль в его глазах, когда я сказала, что не верю, будто он способен заботиться о чем-то, кроме вещей, которые Лукас спрятал для меня. Тогда это выглядело искренне.

Но внешность может быть настолько обманчива, что становится опасной.

Я отхожу от зеркала во весь рост и открываю верхний ящик комода. Под моим нижним бельем лежит небольшая, невзрачная шкатулка для украшений. Не смогла заставить себя спрятать ее под половицами или положить на самодельную могильную плиту на кладбище Ланкастер. Но и смотреть на нее тоже тяжело.

Я достаю часы и кладу их на ладонь.

Ремешка нет. Только разбитое стекло и поцарапанный циферблат «TAG Heuer Autavia». На моих губах появляется легкая улыбка, когда я вспоминаю двадцать первый день рождения Адама. Мы ужинали с его родителями. Они подарили ему эти часы. Адам был так удивлен. Он всегда был жизнерадостным, улыбался и говорил добрые слова. Но в тот вечер он сиял так ярко, что озарял всю комнату. Это было за день до того, как мы отправились в путешествие, чтобы прожить два года в фургоне.

Улыбка быстро гаснет.

«Я могу отбуксировать вас с помощью троса. У меня есть гараж. Попробую починить ваш фургон», — голос Харви Мида эхом отдается в памяти, загрязняя мои мысли, как чернила на чистой бумаге.

Адам одарил его той же сияющей улыбкой, которую дарил всем.

«Было бы здорово, спасибо».

Я помню, как Мид улыбался в ответ Адаму, но улыбка так и не достигла бездонной тьмы в его глазах. Он пошел обратно к своему эвакуатору, а я прошептала Адаму:

«Ты уверен в этом?»

«Да», — ответил он, проведя рукой по моим волосам и поцеловав в лоб. «Он кажется нормальным».

Я открываю глаза, когда в голове проносится образ кружащихся стервятников.

Смотрю на часы. Они выглядят так же, как тогда, когда я вытащила их из пепла сгоревшего дома Харви Мида. Так же, как когда пыталась отдать их родителям Адама. Когда миссис Каннингем сомкнула ладонь поверх моей и сказала оставить их себе. Она ни разу не пыталась заставить меня чувствовать вину за то, что это я выжила в том аду, где ее сын был растерзан. Но я все равно чувствовала ее.

Много раз жалела, что не я умерла тогда. Горе ободрало меня, будто терка, срезая с меня все, пока от моей жизни не остались лишь лоскуты. И каждый раз, когда я пыталась собрать их и слепить нечто отдаленно напоминающее прежнюю себя, они рассыпались. Мне пришлось отпустить ту, кем я была, и склеить свои изорванные части тьмой и грехом, чтобы вновь хоть как-то почувствовать себя цельной.

Я не могу просто отказаться от этого. Не могу силой вернуть ту сломленную женщину к свету. Не могу разрушить эту жизнь, что создала здесь, в Кейп Карнаже. Я не могу и не позволю Нолану Роудсу отнять ее у меня.

Кладу часы обратно в шкатулку, задерживаюсь на мгновение, глядя на них, затем убираю в комод и отправляюсь в город пешком — отказавшись от поездки с Лукасом, чтобы он мог провести время с дедушкой наедине. Приятно просто идти, никуда не торопясь. В последнее время жизнь — это бесконечная карусель: садоводство, ремонт гоночной машины, создание муляжа трупа и последние три ночи, с тех пор как я «разобралась» с мистером Макмилланом на своем газоне, — почти безмолвная работа с Ноланом по эксгумации давно похороненных жертв Артура.

Вчера вечером я наконец собралась с духом и извинилась за то, что чуть не стала причиной его гибели, а затем накричала на него. Он не выдал особой реакции, если, конечно, принять за молчаливое согласие его бездонный, нечитаемый взгляд, темный, как расплавленная смола. Но я хотя бы попыталась. Будет неплохо отдохнуть от Нолана хотя бы одну ночь. Наверное, мне уже пора собираться на реку, но я просто не могу пропустить одно из любимых ежегодных мероприятий Артура в его первый день после выписки из больницы.

В этот теплый, ясный вечер я наслаждаюсь прогулкой по родному городу, впитывая каждую деталь. От искусной деревянной резьбы на крышах домов до подвесных корзин с цветами, за которыми я ухаживаю каждое лето. Кейп Карнаж стал тем местом, где я наконец-то почувствовала себя дома. Город заботится обо мне, а я забочусь о нем — именно так учил меня Артур.

Сегодня начинается тот период года, когда я должна быть особенно бдительной. Официальное открытие туристического сезона. Старт фестиваля «Карнавал Карнажа».

Когда я прихожу на Мейпл-стрит, перед театром уже выстроилась очередь. В ней смешалось все: и приезжие, и местные жители. Некоторые одеты в костюмы, соответствующие сегодняшнему представлению. Другие, как и я, нарядились празднично, но не настолько, чтобы изображать канделябры, чайники или дородных охотников девятнадцатого века. Большинство туристов одеты повседневно. Я прислушиваюсь к разговорам и впитываю атмосферу, пока наконец не получаю свой билет и не прохожу внутрь. Покупаю попкорн и газировку. Занимаю место в центре седьмого ряда, сумочкой занимая соседнее кресло для Артура. Устраиваюсь поудобнее и, пока зал постепенно заполняется, просматриваю программку.

— Ну и ну, — раздается слева знакомый голос, едва я успеваю насладиться благословенной тишиной. Я закрываю глаза и медленно выдыхаю, но это нисколько не помогает унять раздражение, которое, кажется, затапливает меня изнутри. Хотя, возможно, есть и капелька волнения, но я изо всех сил стараюсь его подавить. — Какая неожиданность встретить тебя здесь.

Меня окутывает аромат сандала и кедра, когда Нолан Роудс усаживается рядом. Я продолжаю держать глаза закрытыми, не желая поддаваться очарованию его невыносимой привлекательности.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я.

— Театр Кейп Карнажа представляет «Красавицу и Чудовище». Как символично, правда? — спрашивает он.

Я приоткрываю один глаз и бросаю на него сердитый взгляд. Стоило нашим глазам встретиться, как уголок его губ изгибается в кривой усмешке. Я едва сдерживаю стон.

— Ведь я такой красивый, — он театральным жестом проводит рукой по волосам.

— А я, значит, чудовище, да? — парирую я.

— Это ты так сказала, не я, — его ухмылка исчезает, сменяясь твердым, пристальным взглядом, таким же, как мой. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он смотрит на программку в руках. — Что это такое? — спрашивает Нолан, морща лоб.

— Читать не умеешь? Ты же только что прочитал название.

Нолан закатывает глаза и тянется за горстью попкорна.

Я хлопаю его по руке:

— Купи себе свой.

— Название я прочитал. Но не понимаю, зачем для «Красавицы и Чудовища» предупреждение о содержании. Это же Дисней.

— Это Кейп Карнаж. Здесь нет ничего диснеевского. Это полная его противоположность, — я бросаю на Нолана сердитый взгляд, и он отвечает мне тем же. Если что-то не нравится, уходи.

По его губам скользит саркастичная улыбка.

— Мне и здесь хорошо, спасибо.

Что-то темнеет в его выражении лица, и это пробуждает жар глубоко в костях, в той пустоте, где должна быть моя душа. В его глазах нет света. Между нами нет воздуха. Голоса и смех, люди, занимающие свои места, инструменты, настраивающиеся на маленькой оркестровой сцене — все это уходит на второй план. Остается только Нолан и то, как он смотрит на меня, словно готов вырвать мое сердце голыми руками, если бы я не припрятала его драгоценную книгу. Словно он будет преследовать меня в самых темных уголках земли, если я попытаюсь исчезнуть. Мне прямо сейчас хочется побежать, просто чтобы он погнался за мной. Чтобы поймал и связал, вынуждая принять любую судьбу, что таится в его хищных замыслах. Но я слишком сильно привязана к нему, чтобы сдвинуться с места.

Не успеваю среагировать, когда он крадет пригоршню попкорна из ведерка у меня на коленях.

Я моргаю, словно стараясь рассеять дурман, и переставляю ведерко на пустое сиденье рядом, вне его досягаемости. Когда снова поворачиваюсь к нему, он кажется весьма довольным собой — будто прекрасно осознает эффект, который производит на меня, нравится мне это или нет.

— Проваливай.

— Слишком поздно. Я заплатил за билет.

— Я верну тебе за него деньги.

— Никакие деньги не будут для меня дороже твоих страданий, даже самых незначительных. Разве ты так не думаешь? — говорит он, и его темная, насмешливая улыбка никуда не исчезает. Я закатываю глаза и наклоняюсь, чтобы заглянуть дальше по ряду, затем поворачиваюсь в кресле, вглядываясь в зрителей, входящих в зал. — Что такое?

— Хватит притворяться, будто тебе не все равно, Нолан. Это тебе не идет, — бормочу я, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, пытаясь разглядеть что-то за небольшой группой туристов. — Он уже должен прийти. Он ненавидит опаздывать.

— Кто?

Я бросаю хмурый взгляд в его сторону и удивляюсь, заметив слабый проблеск беспокойства в его нахмуренном лбе. Но я не поведусь. Единственное, что его волнует, — это та чертова книга, и единственная причина, по которой он спрашивает, — либо оценить риск для своей драгоценности, либо найти возможность ее вернуть.

— Книга не у него, так что даже не думай соваться к нему, — предупреждаю я, продолжая свои мысли вслух. Нолан наклоняет голову и хмурится, словно искренне озадачен. Я бросаю на него последний испепеляющий взгляд, а затем перевожу внимание в дальний конец зала, где наконец замечаю Артура в безупречном костюме-тройке. Одной рукой он сжимает синюю ручку своей трости из черного дуба, а другой — бицепс Лукаса. Я медленно выдыхаю через сжатые губы. — Слава богу.

Я чувствую, как взгляд Нолана прожигает мою кожу. Но не смотрю в его сторону. Вместо этого поворачиваюсь к нему спиной и наблюдаю, как Артур и Лукас спускаются по пологим ступеням к нашему ряду. Когда они подходят к проходу, я встаю и с удивлением замечаю, что Нолан делает то же самое.

— Я уже начала волноваться, — говорю я, когда Артур берет мою руку, и мы обмениваемся легким поцелуем в щеку.

Артур хмыкает, бросая яростный взгляд на внука.

— Я ненавижу опоздания.

— Мы знаем, — отвечает Лукас, наклоняясь через старика, чтобы быстро обнять меня. — Ты сказал об этом сорок тысяч раз по дороге.

— А ты кто? — когда мы расходимся, Артур оценивающе разглядывает Нолана, подозрительность сгущает морщины на его лице, делая его еще более грозным — особенно с незажившей раной на лбу.

— Нолан Роудс, сэр, — Нолан протягивает руку мимо меня, и, хотя Артуру требуется мгновение, чтобы среагировать, он пожимает ее. — Рад встрече.

Я с трудом сдерживаю стон. Конечно, Нолан сделал свой акцент чуть заметнее и надел самую обаятельную маску для Артура. Только этого мне не хватало — чтобы эти двое внезапно подружились.

— Нолан, это Артур, а это Лукас.

— Приятно познакомиться, — говорит Лукас, и хотя Нолан отвечает тем же, его голос звучит холодно, вызывая мурашки у меня на коже. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, он оказывается ближе, чем я ожидала, всего в дюйме от моей спины. Его взгляд перемещается с Лукаса на меня, задерживаясь на моих губах. Кровь будто вскипает в моих венах. Я приподнимаю бровь, задавая немой вопрос. Когда его глаза снова встречаются с моими, он делает шаг назад и садится. Расстояние между нами ощущается как холодное дуновение на коже.

Я прочищаю горло и слегка качаю головой. Когда снова обращаю внимание на Лукаса, он выглядит озадаченным:

— Все в порядке?

— Конечно, — отвечаю я, расправляя плечи. — Просто удивляюсь, почему вы так долго.

Медленная, саркастическая улыбка появляется на губах Лукаса, и во мне сворачивается клубок тревоги.

— Видимо, ты положила ключи от дома в посудомоечную машину, Харпер. Я так долго их искал.

Черт.

— Я не…

Артур одаривает меня одним из своих безжизненных, угрожающих взглядов:

— Зачем ты их туда положила? Если хочешь их почистить, Харпер, используй полироль для серебра, если уж на то пошло. Я так злился, пока искал.

— Осуждающий автобус, — беззвучно произносит Лукас поверх головы Артура, усаживая своего дедушку на соседнее со мной место.

— Но…

В глазах Лукаса вспыхивает мстительный огонек.

— Осуждающий автобус, Харпер, — тихо говорит он. — Просто смирись.

— Харпер! — строго произносит Артур, и я вздрагиваю. — Изгородь нужно подстричь.

Я бросаю сердитый взгляд на Лукаса, который только ухмыляется еще шире. Стараясь не показывать свое раздражение, я поворачиваюсь к старику. Он смотрит на меня поверх очков для чтения — наверняка чертовски дорогих.

— Я могу заняться этим на неделе…

— В формы.

— Ч-что? — переспрашиваю я, хотя Артур уже уткнулся в программку, держа дужку очков пальцами. Я сглатываю. По спине бегут мурашки. Лукас едва сдерживает довольную улыбку. Я смотрю на Нолана справа, сама не знаю зачем. Он кажется слегка озадаченным, но, наверняка, уже придумывает, как усугубить мои мучения. Возвращаюсь к Артуру, и голос у меня выходит слабым и напряженным: — Какие еще формы?

Артур машет рукой в мою сторону, не отрываясь от бумажки.

— Животных. Лебедя из самшита в центре круговой аллеи…

— Но…

— И несколько местных животных из тисов в палисаднике. Например, медведя. Или лося, но чтобы он выглядел величественно. Достойно поместья Ланкастер.

Лукас прячет смех в кулаке, едва сдерживаясь, когда я тянусь через Артура, чтобы шлепнуть его по руке.

— Мне пора готовиться, — отступает он к проходу. — Не могу опаздывать на премьеру. Развлекайтесь.

— Ни пуха ни пера. Смотри, ничего себе не сломай.

— Тебе легкое досталось. В следующий раз сточные канавы чистить будешь ты, — подмигнув и кивнув Нолану, Лукас разворачивается и уходит.

— Артур, я не умею делать топиарии, — говорю я, прижимая попкорн к груди и опускаясь на сиденье между двумя мужчинами. — Как я должна сделать лося?

— Путем практики, Харпер. Потренируйся в своем саду, — Артур забирает горсть попкорна, даже не глядя в мою сторону. — В прошлом сезоне мы чуть не уступили звание лучшего сада Саре Винкл. Нам нужно придумать нечто эффектное.

Он прав — нам действительно нужно нечто эффектное. Артур слишком ворчлив, а я слишком молчалива, чтобы вступать в такое общительное сообщество, как клуб садоводов, а эти гребаные придурки объединились, чтобы нас обойти. Боюсь, уже не хватит мертвых туристов, чтобы победить их одной лишь красотой цветов.

— Не уверена, что фигурный лось поможет нам выиграть звание лучшего сада, Артур.

Нолан тоже успевает стащить у меня попкорн, говоря:

— Особенно если этот лось будет похож на огромную фрикадельку.

Когда я бросаю в его сторону злой взгляд, его глаза вспыхивают от удовольствия. А пока я отвлечена, Артур пользуется моментом, чтобы умыкнуть еще одну пригоршню. С раздраженным вздохом я сую ему все ведерко и встаю, сбрасывая с юбки крошки.

— Поменяйся со мной местами, Артур.

— Мне и здесь хорошо.

— Если ты пересядешь, тебе будет удобнее делиться попкорном с этим… — я машу рукой в сторону Нолана, — …типом, и не придется тянуться через меня. К тому же, так ты будешь в центре. Лучшее место.

— Ты куда, — звучит скорее как требование, а не вопрос.

Я начинаю пробираться мимо него, и зрители через несколько кресел двигаются, чтобы дать мне пройти.

— За новым попкорном. А может, загляну за кулисы, посмотреть, не нужна ли Лукасу помощь с костюмом.

— Хм.

— Поменяйся со мной, и я принесу тебе «Milk Duds¹²». Ты же знаешь, они тут нелегально их продают.

Не успеваю я договорить, как Артур уже приподнимается и пересаживается на мое место. Когда я перевожу взгляд на Нолана, он сидит, наклонившись вперед, и смотрит на меня с такой напряженностью, что она отзывается гулом в моей голове. Я будто выбита из колеи. Сбита с толку. Словно меня столкнули на самую грань реальности.

Моргаю и отворачиваюсь. Просто слишком резко встала, вот и все.

Покачав головой, пробираюсь по ряду к лестнице. И хотя не оглядываюсь, я чувствую его взгляд у себя на затылке. Когда я касаюсь этого места, под кожей будто бежит ток. Ощущение не покидает меня, пока я не поднимаюсь по ступеням. Но даже оказавшись в темноте, я все еще чувствую этот электрический гул.

Я выхожу в ярко освещенное фойе, где люди все еще общаются и стоят в очередях за вкусностями. Тоже встаю в очередь, решив, что вместе с попкорном возьму себе коктейль. Мне нужно что-то покрепче газировки, чтобы выдержать общество Нолана. Я наблюдаю, как бармен готовит пару коктейлей с желейными глазными яблоками на шпажках, как вдруг чувствую за спиной чье-то присутствие. Кто-то смотрит на меня с напряженным, одержимым интересом. Но в отличие от взгляда Нолана, что заставляет кровь пульсировать в жилах, этот наблюдатель оставляет за собой лишь холод. Я знаю, кто это, еще до того, как он подходит ко мне и говорит:

— Я вас где-то видел.

Сердце подскакивает к горлу, когда я поворачиваюсь и одаряю Сэма Портера самым безразличным взглядом, какой только могу изобразить.

— Правда? — прищуриваюсь и склоняю голову набок. — Боюсь, вы мне не знакомы, простите.

Как и я, Сэм скрывает свои истинные чувства под маской. Но она неидеальна. Хотя его улыбка безобидна, ему не удается скрыть ликующий блеск в глазах. В них читаются возбуждение и предвкушение заслуженной победы. Но есть и нетерпение. Возможно, даже легкая тревога. Он протягивает мне руку, и я на мгновение задерживаюсь, прежде чем пожать ее.

— Сэм Портер. Очень приятно.

Я однократно пожимаю его руку, и два его пальца скользят к моему запястью, словно он надеется ощутить биение моего пульса, не отрывая от меня глаз. Я высвобождаю кисть.

— Харпер, — представляюсь я.

— Харпер…? — переспрашивает он.

Время вокруг нас будто замирает. Все звуки фойе стихают. У меня не остается выбора, я говорю:

— Старлинг.

Сэм кивает, словно это тот ответ, которого он ожидал.

— Необычная фамилия¹³.

— Разве? — я поворачиваюсь лицом к стойке, держа взгляд на желанной цели, которая кажется теперь в целом континенте отсюда, передо мной в очереди еще несколько людей. Сэм остается рядом. Не знаю, почему меня так бесит мысль, что окружающие могут принять нас за милую парочку на первом свидании: я в полосатой юбке, туфлях в ретро-стиле и с красным бантом, он с аккуратно зачесанными светлыми волосами, в темно-синей рубашке и с чертами, которые я бы назвала «практически красивыми». Черт, мне отвратительна сама мысль, что нас могут считать парой, хоть я и не понимаю, почему. Будто на мне кожа, которую нужно сбросить.

Я поворачиваюсь в сторону от Сэма и оглядываюсь через плечо, но не вижу того знакомого лица, что ищу. Того, чье присутствие ощущалось бы правильным рядом со мной.

Сначала я не могу избавиться от Нолана. А теперь внезапно именно его присутствия мне и не хватает.

— Ты не похожа на Харпер, — говорит Сэм, возвращая мое внимание к себе. Он наклоняется чуть ближе, пока мы делаем шаг вперед к стойке. Его голос тихий и уверенный, когда он произносит: — Единственная Харпер Старлинг твоего возраста считалась погибшей, когда ее машина после наезда со смертельным исходом в Мэриленде четыре года назад упала в море.

— Что за странные слова для совершенно незнакомого человека, — говорю я, когда адреналин разливается по венам. В желудке все переворачивается. Комок застревает в горле. Я стараюсь устремить на Сэма твердый, непоколебимый взгляд. — Думаю, твои данные ошибочны. Потому что я никого не сбивала и уж точно не мертва.

— А может, ты просто другой призрак, — произносит он почти что шепотом. Смотрит на меня так, будто пытается проникнуть в самые потаенные уголки моей души. — Может, у тебя совсем другое имя?

Воздух застревает в легких.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, в горле жжет.

— Правды.

— Меня зовут Харпер, и Артур Ланкастер — это не «Ла Плюм». Вот и вся правда. Можешь уходить.

— Насколько я понимаю, ты живешь в его коттедже.

— Я садовница Артура. Но, уверена, тебе это тоже известно.

— Значит, у тебя нет личной заинтересованности в его защите?

— Артур — пожилой человек, который умирает. Его только что выписали из больницы. Конечно, я хочу защитить его от таких, как ты, которые придумывают всякий бред, — шиплю я, с трудом сдерживая желание рассказать о слухах, связанных с исчезновением Макмиллана. Эти слухи уже дошли до сервера «Ищеек» на дискорде благодаря одному из моих фейковых аккаунтов. — Оставь его в покое. Мы с ним через многое прошли.

Окружающие посетители, несмотря на то что мои слова были слишком тихими, начинают обращать на меня внимание из-за напряжения, повисшего в воздухе. Я изо всех сил пытаюсь сдержать яростные слезы, застилающие глаза, но они все равно текут. Выражение лица Сэма смягчается, когда он видит их, и по какой-то причине это злит меня еще больше.

Я подхожу к прилавку и стараюсь сосредоточиться, чтобы спокойно заказать конфеты для Артура, надеясь, что Сэм уйдет. Но он не уходит. Когда я поворачиваюсь с «Milk Duds» в руках, чтобы вернуться в зал, он оказывается прямо за мной, блокируя путь.

— Послушай, извини. Это было слишком. Я не хотел тебя расстраивать, правда. Просто ищу ответы. Я знаю, что в Кейп Карнаже происходит что-то странное. Ты здесь долго живешь, ты тоже должна это знать. И ты можешь быть в опасности, — Сэм засовывает руку в карман и достает визитку, протягивая ее. — Пожалуйста. Я просто хочу поговорить. Ты можешь быть ключом к пониманию того, что на самом деле происходит в этом городе.

Я смотрю на него, визитка словно белый шип мелькает в моем периферийном зрении. Кто-то позади нас в очереди прочищает горло, безмолвно побуждая нас уступить дорогу. Но мы с Сэмом не двигаемся с места.

— Пожалуйста, — наконец шепчет он. Я беру карточку и ухожу. — Я нашел вещи, которые, думаю, покажутся тебе знакомыми, — говорит он, прежде чем я успеваю отойти далеко. Я поворачиваюсь и с предостерегающим взглядом изучаю Сэма. Но взгляд, который он мне дарит в ответ, тоже является предупреждением. — Они были спрятаны в старом доме на Кларк-роуд. Я сохраню их в безопасности, пока ты не будешь готовы поговорить о том, как они туда попали и почему внезапно появились три дня назад.

— Боюсь, я не понимаю, о чем ты говоришь, — отвечаю я. С последним кивком я одариваю его своим самым холодным взглядом и ухожу.

Дыхание прерывисто вырывается из моих легких, пока я пробираюсь сквозь посетителей и направляюсь к входу в зрительный зал. Руки дрожат. Пот щекочет затылок. Я хватаю ртом воздух, словно тону, пытаясь успокоить бешеный пульс. Бросив тоскливый взгляд на вход в женский туалет, где так и подмывает дать волю слезам в уединении туалетной кабинки, я продолжаю идти, не желая оставлять Артура наедине с Ноланом дольше необходимого.

И когда я пробираюсь обратно к своему месту, мои опасения оправдываются.

— Почему ты тут сидишь? — спрашиваю я, указывая на место, где расположился Артур. Между ним и Ноланом пустое кресло. — Ты должен сидеть здесь, рядом с ним.

— Это все туристы. Они постоянно пытались занять это место, — шепчет Артур с отвращением. Он машет рукой в сторону Нолана, даже не глядя на него. — Этот человек предложил мне пересесть, а сам пообещал помочь сохранить свободное место между нами для тебя, и я согласился.

— Но я принесла тебе «Milk Duds», — говорю я, встряхивая коробочкой.

— А он предложил мне «Maltesers».

Артур самодовольно смотрит на меня, доставая из наполовину съеденной упаковки еще один шоколадный шарик. У меня отвисает челюсть. Предатель! Это последнее, что мне нужно после встречи с Сэмом Портером в фойе. Мои мысли уже кружатся в голове, отскакивая от стенок черепа, словно он не может их вместить. Я даже не могу придумать достойный ответ. Просто закрываю рот и проскальзываю мимо Артура, опускаясь на свободное место между ним и Ноланом.

— Я думал, ты за попкорном пошла, — говорит Нолан, хотя его слова едва доходят до моего сознания, мысли все еще заняты встречей в фойе, пока я осматриваю зал в поисках Сэма.

— Да… попкорн. Я была…

Я не знаю, куда делся Сэм. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть назад, через мгновение снова поворачиваюсь вперед, не желая показывать, как сильно он меня встревожил, если он все еще наблюдает. Пытаюсь сосредоточиться на сцене, где шуршат задернутые занавески, а рабочие сцены с другой стороны завершают последние приготовления к представлению.

Как мне уберечь свое прошлое? Как остаться скрытой по ту сторону занавеса, когда кто-то уже взялся за веревку, готовый отдернуть тьму и выставить меня на свет? Что еще смогут увидеть все, если он вытолкнет меня на эту сцену?

— Харпер, — беспокойство в голосе Нолана выдергивает меня из альтернативной реальности, в которую я погрузилась, и возвращает в настоящий мир. Кажется, он даже не пытается это скрыть. Словно это по-настоящему. Не часть игры, не уловка. Не ложь.

— Что? — спрашиваю я, хотя мой голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Нолан изучает мое лицо. В его глазах таится тьма. В ней есть острие, которое может пронзить до костей, если я позволю.

— Что случилось?

— Ничего, — я пытаюсь отвести взгляд, но он возвращается к нему, будто я не могу противостоять притяжению. Он уносит меня в открытое море. — Все нормально.

— Что случилось? — повторяет он и кладет руку на мою. Клянусь, это посылает разряд прямо к основанию моего позвоночника.

Я едва заметно качаю головой. Возможно, большинство людей даже не заметили бы. Но я знаю, что он заметил. Когда я прикусываю губу, его взгляд следит за этим движением.

— Ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Кто ты такой? — требует ответа Артур с другой стороны от меня. Мы оба поворачиваемся к нему. Подозрение тонким покрывалом скрывает замешательство в его затуманенных серых глазах, словно затянутых пеленой катаракты. — Ты пристаешь к моей дочери?

Жгучая боль сдавливает горло. Я вижу, как Артур пытается сопоставить факты, которые не складываются воедино. Эмоции мелькают на его лице. Он знает, что я не Поппи. Но также он знает, что любит меня как дочь, которую у него отобрали. И я люблю его как отца, которого потеряла. Как друга, который был мне так нужен, когда я осталась одна в этом мире.

До безумия больно осознавать, что скоро он совсем перестанет меня помнить. Но самые тяжелые моменты деменции Артура — это именно такие, когда его самые болезненные воспоминания уносит в море и они кружатся в бурлящих водах времени, чтобы снова обрушиться на него. Это бесконечный цикл — забывать самые разрушительные моменты жизни и перемешивать их с настоящим. И, что самое жестокое, вспоминать все заново.

Когда я снова смотрю на Нолана, его брови нахмурены, а глаза изучают меня. Они исследуют каждую деталь моего лица, проникают сквозь плоть и кости. Не знаю, что он видит. Возможно, проблеск паники, хотя я изо всех сил стараюсь ее скрыть.

Я ненавижу мысль о том, что он обнаружит трещины в неприступной броне Артура. Ненавижу мысль о том, что он найдет во мне слабость. Знаю, что он видит что-то за непроницаемой маской, которую я пытаюсь — и не могу — сохранить.

В его чертах появляется какое-то осознание. Оно читается в морщинах между бровями. В складках вокруг глаз. В том, как приоткрываются его губы, выпуская дыхание.

Но затем, моргнув, его выражение лица проясняется. Рука отрывается от моего плеча. Он наклоняется и протягивает ее через мое колено Артуру с легкой, но радушной улыбкой:

— Прошу прощения, забыл представиться. Я Нолан Роудс, сэр. Рад знакомству.

Артур смотрит на меня, словно ища поддержки, прежде чем пожать руку Нолана.

Свет приглушается. Двое мужчин усаживаются по обе стороны от меня. Включается прожектор. Играет музыка — духовые инструменты вплетаются в мелодию, которая просачивается сквозь приглушенные шепоты, тихие покашливания и шорох одежды.

В темноте рука Нолана находит мою. Он не оборачивается, чтобы увидеть, как по моей щеке скатывается слеза. Но сжимает мою руку так, будто знает об этом. Я закрываю глаза. И почти вижу, как в моем сердце мерцает огонек. Его прикосновение — словно маяк в ночи.

Занавесы отодвигаются в стороны, открывая сцену.

И тогда начинается настоящее представление.

Нолан держит меня за руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда представление набирает обороты в стиле Кейп Карнажа — с брызгами искусственной крови — и слезы перестают катиться по моим щекам, его большой палец начинает выписывать нежные круги на моей коже, почти зажившей после ожога. Это машинальное движение, словно такое прикосновение настолько естественно для него, что стало второй натурой.

Я даже могу представить нас парой, уютно сидящей в темноте. Что, если бы это было настоящее свидание? Пошли бы мы потом поужинать? Разговаривали бы и смеялись, как обычные люди? Я так долго не позволяла себе предаваться этим сладким мечтам о жизни с кем-то, что даже не осознавала, как сильно скучала по ним. Пустота в груди болит иначе, не так, как когда я думаю об Адаме и о том, что его у меня забрали. Я знаю, что скучаю по нему. Знаю, что одинока. Но именно в этот момент, когда теплая рука Нолана обхватывает мою, я понимаю правду о том, чем занималась последние четыре года. Кажется, я начинаю осознавать истинное влияние травмы, от которой пыталась спрятаться. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить свое горе, что забыла жить.

Приятно испытывать жажду чего-то нового, а не тоску по утраченному.

Когда свет загорается в антракте, Нолан последний раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь стряхнуть ощущение, будто проснулась после долгого сна.

— Я принесу попкорн, — уверено говорит он. — Что-нибудь еще хочешь?

Во рту внезапно пересыхает. Мне удается выдавить из себя слово, но оно звучит хрипло:

— Фрикадельки.

Нолан смеется. Я уже и забыла, как это звучит. Он так редко смеется по-настоящему. Этот смех глубокий и теплый. Его лицо озаряется, появляются эти убийственные ямочки, и, боже мой, он настолько красив, что у меня глаза болят.

— Не уверен, что здесь есть фрикадельки.

— Тогда подойдут глазные яблоки, — я слабо улыбаюсь, когда он поднимает бровь в немом вопросе. — У них есть коктейль с мармеладом в виде глазных яблок. Принеси мне такой, пожалуйста.

Кивнув, он спрашивает у Артура, который уже доел шоколад и почти прикончил мой попкорн, а затем направляется к буфету. Я не могу не наблюдать за ним. Его хладнокровная властность, хищная грация… Он двигается так, будто смертоносность заложена в его ДНК. Почему он всегда выглядит так идеально? Будь то рабочая одежда, в которой мы отправляемся на ночные приключения, или эта угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами и черные брюки, подчеркивающие его фигуру — он всегда красивый. И дело не только во внешности. А в чем-то под этой оболочкой. В том, как он замечает мельчайшие детали. В его спокойном, расчетливом авторитете, который скрывается под маской харизмы, которую он надевает только когда хочет. Я единственная в мире, кто точно знает, кто он на самом деле. И это опьяняет.

Я знаю, что должна быть осторожна с Ноланом Роудсом. Но не могу забыть, как Нолан смотрел на меня в тот день, когда я убила Макмиллана. Казалось, что отчаяние и тревога прорвались на поверхность, и он не мог их сдержать.

«Потому что ты упорно веришь в то, во что хочешь, несмотря на все доказательства обратного, которые у тебя перед глазами», — сказал он.

— Ты держалась за руку с этим человеком, — говорит Артур, пугая меня до чертиков, хотя он все это время сидел рядом. Я была слишком погружена в размышления о сексуальной заднице Нолана и его загадочной привлекательности серийного убийцы, чтобы обращать внимание на окружение.

Боже. Мне правда нужно выпить.

— Точнее говоря, это он держал меня за руку, — отвечаю я, словно подросток, пытающийся преуменьшить свою первую влюбленность перед отцом. Трудно не чувствовать себя так, когда Артур смотрит на меня пристальным взглядом.

— Хочешь, я отрежу ему руки?

Я фыркаю, пытаясь скрыть румянец, который пылает на щеках.

— Господи, Артур. Нет.

— Так и думал, — ворчит он своим самым брюзгливым тоном. Я качаю головой и снова оглядываю места позади себя в поисках Сэма. Убедившись, что поблизости нет никаких признаков его присутствия, обхватываю себя руками и глубже усаживаюсь в кресло. — Итак. Кто он, этот человек, чья рука держала твою так же крепко, как и твоя держала его?

Румянец никак не хочет сходить с лица.

— Его зовут Нолан, — отвечаю я, на случай если он снова забыл. — Он турист.

Артур издает низкое, недовольное урчание. Он не любит туристов, хотя, как и все жители Кейп Карнажа, понимает, насколько они необходимы для процветающей экономики города. Но вместе с туристами приходят проблемы, а для человека, который провел всю свою взрослую жизнь заботясь о нашем странном маленьком городке, существует врожденное подозрение к приезжим, от которого он никогда не избавится.

— Он хорошо к тебе относится? — наконец спрашивает он.

Этот простой вопрос словно разрушает все мои мысли. Ответ должен быть легким.

«Нет», — хочу сказать я. «Он приехал сюда, чтобы убить меня, медленно и мучительно. Отрезать куски от моего тела и приклеить их в свой проклятый альбом с трофеями». Но в то же время — «да».

Я знаю, что он помогает мне ради собственной выгоды, но кажется, что дело не только в этом. Лопата, спрей от медведей, горячий шоколад — хотя он пытается представить эти вещи как практичные предметы, полезные для него самого, он наблюдает за мной так, будто надеется, что я буду счастлива, когда он их дарит.

То, как он смотрит на меня, кажется настоящим, несмотря на все мои попытки убедить себя, что это часть его игры. Боль в его глазах в тот день… Я не думаю, что это можно подделать. Даже то, как он держал меня за руку сегодня вечером. Если бы он действительно хотел, чтобы я страдала, если бы он так сильно меня ненавидел, стал бы он предлагать такое простое, но значимое утешение?

— Я не знаю, — говорю я, не уверенная, отвечаю ли на вопрос Артура или продолжаю свои мысли. — Мне хотелось бы надеяться, что да.

— Это не слишком обнадеживающий ответ.

— Это лучший ответ, что у меня есть.

— Разумно, — бормочет Артур, прежде чем его внимание переключается. — В наши дни трудно судить о характере человека.

Я не знаю, говорит ли он о своем ухудшающемся здоровье, об общем состоянии мира или о том и другом.

— Было бы полезно иметь руководство. Какие-нибудь критерии.

— А ты спроси, разрешил бы он своей маленькой псине гадить среди моих премиальных роз и не убирать? — говорит он, не сводя глаз с лысого мужчины лет шестидесяти, который спускается по проходу тремя рядами впереди. За ним следует женщина с пушистыми светлыми волосами, с массивными золотыми цепочками на шее. Пара выглядит как туристы: одежда для гольфа, чрезмерно выбеленные улыбки и загар от солнцезащитных очков. Артур терпеть не может таких туристов. Кричащих. Высокомерных.

Когда я впервые приехала в Кейп Карнаж, преступления вроде беспорядочного выгула собак не считались бы «убийственным проступком» — этим людям пришлось бы совершить что-то действительно ужасное, чтобы Артур задумался об этом. Но в последнее время… Я не уверена, что его представление о том, что можно считать «преступлением, заслуживающим смертной казни», является точным.

— Думаю, он бы не разрешил, нет, — говорю я.

Артур не смотрит на меня. Все его внимание приковано к этой паре, которая занимает свои места, разговаривает и смеется слишком громко. Он все еще пристально наблюдает за ними, когда внезапно произносит:

— Ты не можешь ему рассказать.

— Что рассказать?

Артур переводит взгляд на меня, его глаза яснее, чем были весь вечер.

— Кто ты такая.

— У меня и в планах этого не было. Я дала слово, что никому не расскажу, и не собираюсь нарушать обещание, — говорю я, кладя руку ему на предплечье и мягко сжимая. — Я позабочусь о городе, не волнуйся…

— Дело не в городе, Харпер. Дело в тебе.

Мои брови хмурятся.

— Что ты имеешь в виду?

— Неправильный человек узнал мою истинную сущность, мою личность, и я стал желанной мишенью. И посмотри, чего мне это стоило, — говорит Артур. Его глаза блестят, когда он поднимает руку к моему лицу. — Храни свое прошлое в безопасности. Или весь мир обрушится на тебя, и ты не знаешь, какие существа вылезут из своих укрытий. Я не вынесу потери еще одной дочери.

Я не могу заставить себя произнести слова, мое сердце сжимается в груди, словно растоптанный цветок. Я не говорю ему, что Сэм подбирается все ближе. Не говорю, что скрывать свою личность, возможно, уже бесполезно. Не шепчу обо всех тревогах, которые окутывают меня удушающими объятиями. Я просто кладу свою руку на его. Прижимаюсь к теплу его ладони. Кивком подтверждаю обещание, данное четыре года назад.

Артур дарит мне слабую улыбку и снова переводит взгляд на пару впереди.

— Ты хорошая девочка, Харпер. Даже несмотря на то, что суешь мои ключи в посудомоечную машину.

Смешок срывается с моих губ, пока я украдкой провожу пальцем под влажными ресницами:

— Ты уверен, что не…

— Я абсолютно уверен, что никогда бы не положил ключи в посудомоечную машину, если именно это ты собиралась сказать, — брови Артура хмурятся, когда женщина тремя рядами впереди слишком громко смеется над словами мужчины. — С нетерпением жду твои топиарии. Возможно, тебе стоит начать с бобра.

— Я ничего не знаю о топиариях.

— Ты научишься. Я верю в тебя.

— Пожалуйста, не надо.

Артур игнорирует мои протесты, пока пара продолжает болтать и смеяться, его раздражение растет с каждой секундой их присутствия. Хотя я и пытаюсь отвлечь его внимание, он, кажется, с удовольствием погружается в свое раздражение и, возможно, немного устает от эмоций, вызванных нашим разговором. Поэтому я позволяю нам погрузиться в дружеское молчание. Вскоре Нолан возвращается с картонным ведерком попкорна в одной руке и двумя коктейлями в другой.

— Вот твой коктейль «Похороны», — говорит он, протягивая мне напиток с озадаченным выражением лица. — Это место просто пиздец какое странное.

— В этом-то и прелесть Карнажа. Он не стыдится своей странности, — отвечаю я. Нолан, кажется, обдумывает мои слова, пока я забираю у него попкорн под предлогом, что так ему будет удобнее устроиться сесть. Но когда он тянется за ним, я убираю ведерко подальше. — А твой где? — спрашиваю я с притворной невинностью. — Ты же не забыл его у стойки… правда?

Пустой взгляд, которым он меня одаривает, слаще коктейля, от которого я отпиваю глоток. Его взгляд опускается на мои губы и темнеет. Я чувствую в нем голод, не имеющий ничего общего с едой. Глубоко в животе у меня закручивается теплый вихрь. Я с ним флиртую. И это работает.

Погодите-ка…

Я с ним флиртую.

И это…

— Ты ужинала? — спрашивает он. Кажется, ему стоит усилий оторвать взгляд от моих губ. Я качаю головой. Он тянется через меня, обхватывает мое предплечье теплой ладонью и тянет ведерко с попкорном, пока оно не оказывается у меня на коленях. — Поужинаем после.

Мои брови взлетают. Сердце колотится в груди, я словно рыба, задыхающаяся на воздухе.

— Разве у нас нет работы?

Нолан лишь пожимает плечами. Он не отводит взгляда от сцены, где гаснет свет и наступает тишина, но я все равно чувствую, о чем он думает, — словно он хочет встретиться со мной глазами, но отказывает себе в этом удовольствии.

— Нам нужно поесть, — наконец говорит он.

Верно. Просто поесть. Обычные человеческие биологические потребности. Это вовсе не свидание. Мы даже не до конца разобрались с той историей с Макмилланом, несмотря на мои вчерашние извинения. Немного сочувствия и попкорн не исправят ссору, вызванную убийством. Наверное.

Не уверена, что мое сердце это понимает. Оно напоминает о себе каждым оглушительным ударом. Становится только хуже, когда шоу близится к концу и Лукас в роли Чудовища падает за декорации на страховочный мат, подстреленный Гастоном под фонтан фальшивой крови. Красавица мстит, сталкивая Гастона в огонь, и в ореоле пиротехники драматическая кульминация быстро сменяется счастливым концом. Я почти не слежу за финальной песней и танцами, несмотря на жонглирование отрубленными конечностями, — слишком много мыслей занимает Нолан. С последним поклоном актеров я помогаю Артуру подняться с кресла для стоячей овации, беря его под локоть, чтобы поддержать. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, он смотрит на меня так, словно не совсем понимает, на кого смотрит.

Люди начинают расходиться по проходам. Я тяну Артура за собой, следуя за Ноланом по ряду, но Артур высвобождает руку и снова садится.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Жду Лукаса, — отвечает он, прислонив трость к пустому креслу с другой стороны. Его взгляд прикован к сцене. — Иди поужинай с тем туристом.

Я колеблюсь, но он отмахивается от меня, отправив восвояси, однако в уголке его губ заметен намек на улыбку. Нолан ждет в конце ряда, поняв, что я не следую за ним, и на его лице вновь появляется то озадаченное выражение — словно я нарушила его ожидания, и он не знает, что со мной делать.

В фойе, пока мы проходим через толпу, нигде не видно Сэма, как и на улице, когда мы выходим на теплый вечерний воздух с легким запахом моря. Многие зрители направляются в паб «Буй и Маяк» на караоке в стиле «Красавицы и Чудовища» и напитки со скидкой. Другие идут на Мэйн-стрит или к набережной, где до поздней ночи открыты более модные бистро и рестораны. Но мы с Ноланом движемся будто в собственном потоке, нас тянет в более темное и тихое место в стороне от толпы, и мы медленно удаляемся от голосов, смеха и света замысловатых викторианских фонарей вдоль улицы. Нолан идет близко ко мне, и хотя он не прикасается ко мне, жар его присутствия согревает мою кожу, словно призрачная ласка.

— Расскажешь, что случилось, когда ты ходила за попкорном, но так и не принесла? — спрашивает Нолан, глядя на меня через плечо.

Я медленно выдыхаю, стараясь не оглядываться вокруг с паникой.

— Сэм.

— Ты его видела?

— Не просто видела. Я с ним разговаривала.

На лице Нолана мелькает тревога, мускул дергается на его стиснутой челюсти.

— Насчет Артура?

Я пожимаю плечами, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не кусать губу.

— Насчет меня.

— Насчет тебя? — переспрашивает он с недоверием в голосе. Ярость исходит от него волнами. — Почему? Чего он хочет?

— Мою историю, — отвечаю я. Это не ложь, но Нолан смотрит на меня так, будто понимает, что это не вся правда. — Он хочет взять у меня интервью для своего документального фильма. Думаю, он все еще убежден, что Артур — это «Ла Плюм». И он знает, что в Кейп Карнаже все не так, как кажется.

— Думаешь, когда станет известно об исчезновении того типа, Макмиллана, это собьет его с толку?

— На это я и надеюсь, но не уверена, — отвечаю я. — Я думала, если все произойдет, когда Артур будет находиться в больнице, это станет идеальным алиби, которое наконец-то похоронит теорию о том, что Артур — это «Ла Плюм». Уверена, еще одно исчезновение удержит интерес Сэма к Карнажу, но по крайней мере Артур будет в безопасности, и я полагала, что если у него не будет ни тела, ни подозреваемого, на которого можно все свалить, он в конце концов будет вынужден уехать. Но что, если Сэм слишком увлечен, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме истории, которую он так одержимо хочет рассказать? Может быть, все эти усилия были напрасны.

— Это не так, — Нолан берет меня за руку. В его теплом прикосновении такое облегчение. Я не знаю, что меняется между нами и почему. Не могу понять то мучительное выражение, которое он мне дарит. Знаю только, что не хочу, чтобы это чувство заканчивалось. — Я найду способ направить его по правильному пути.

— Правильный путь ведет прямо ко мне. Может быть, я… — я сглатываю, отводя взгляд к темноте вокруг. — Может быть, я совершила ошибку. Позволила эмоциям взять верх, и сделала неправильный выбор.

— Правильный путь ведет прочь из этого чертового города. Именно туда он и отправится. Я тебе обещаю, Харпер, — говорит он тихо, с грубой ноткой в голосе. Его рука крепче сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, на его лице нет ни тени сомнения, ни колебаний. Он не герой. Это обещание не связано с моралью. Нолан Роудс — злодей. Он будет лгать, манипулировать, даже убивать ради этого обещания. Он сожжет этот город дотла, лишь бы сдержать свое слово. — Ты сделала то, что должна была сделать, и он уедет, когда не получит желаемую историю. Нам просто нужно держаться выбранного курса.

Я слабо улыбаюсь и киваю, но в глубине души знаю: Сэму будет нелегко переключиться на раненого преследователя, когда он уже идет по кровавому следу другого.

Возможно, Нолан не знает всех подробностей моей встречи с Сэмом, но, глядя, как он держит меня за руку, пока мы идем по извилистой тропинке из утрамбованного гравия к пустой детской площадке, я задаюсь вопросом: думает ли он о том же? Или, может быть, он размышляет о всех способах, которыми намерен сбить Сэма со следа. Хотя я украдкой поглядываю на него краем глаза, вижу только твердую решимость на его лице, пока он смотрит вперед. Возможно, мне не стоит слишком полагаться на его обещания. Но когда мы останавливаемся и смотрим вниз на тропу, по которой пришли сюда, я понимаю, что верю ему. Может, я и не верю в героев, но доверяю человеку рядом со мной, который дает клятву и держит ее.

Некоторое время мы стоим в тишине, наблюдая за городом и надвигающейся темнотой. С нашего маленького холма видно, как посетители расходятся в разных направлениях. Море мерцает вдалеке, отражая последние лучи угасающего дня.

— Пусть разойдутся сначала, — говорит он. — Чтобы нам не пришлось драться за столик где-нибудь.

Я сажусь на качели на цепях, раскачиваясь вперед-назад.

— Я бы посмотрела на смертельную схватку за начос в «Буе», но согласна с тобой. К тому же я объелась попкорном.

Нолан едва заметно улыбается, прежде чем сесть на качели рядом со мной. Долгое время мы молчим, слушая скрип звеньев. Я замечаю, как Лукас выходит из театра с Артуром. Он помогает ему дойти до обочины, и хотя слов не слышно, язык тела говорит достаточно ясно: Лукас вот-вот попадет под автобус осуждения. Когда Артур бьет внука по голове рукоятью трости, я фыркаю от смеха.

— Как вы познакомились? — спрашивает Нолан, пока мы наблюдаем, как Лукас бежит по улице к общественной парковке.

У меня готова ложь именно на этот вопрос — та самая, что четыре года назад придумал для меня сам Артур. Я могла бы рассказать Нолану ту же историю о том, что мы дальние родственники. Но вместо этого говорю:

— Я ночевала в своем фургоне недалеко от винокурни Ланкастеров. Как-то раз пошла в город за продуктами и проходила мимо этого же парка, когда увидела проезжающий старый «Шевроле-Нова». Мой папа возился с ретро-автомобилями, так что я сразу заметила. Но через несколько минут он снова проехал мимо, в том же направлении. А потом еще раз.

— Кто-то преследовал тебя? — спрашивает он, и хотя пытается говорить ровно, в его голосе слышится нотка злобы.

— Сначала я так и подумала. Поэтому остановилась и сделала вид, что завязываю шнурок, а сама ждала, когда машина снова появится. Думала, может, мне просто показалось. Но, конечно, машина проехала мимо в четвертый раз. Внутри был всего один мужчина. Ехал медленно. Но он смотрел не на меня. Он наблюдал за тремя маленькими девочками, которые играли в салки в парке без присмотра взрослых. У меня просто… было предчувствие… — я раскачиваюсь на качелях, глядя на улицу и вспоминая инстинкт, что вспыхнул у меня в крови. И ярость. В периферийном зрении я вижу, как кулак Нолана сжимается на цепи, и чувствую, как в нем бурлит та же злость. Возможно, мы начали как враги. Два монстра без души. Но наши тени похожи. — Я поднялась сюда и села на качели, чтобы присматривать за девочками. А той ночью выследила его. Но Артур нашел его первым, и я появилась как раз после убийства.

— И Артур не попытался напасть на тебя? — спрашивает Нолан.

— Он был сильно удивлен, но нет. Вообще-то, мы сразу нашли язык. Общие интересы и все такое, — на моих губах появляется задумчивая улыбка, пока я смотрю, как Лукас паркуется перед театром ровно настолько, чтобы помочь дедушке устроиться на пассажирском сиденье старого «Ягуара», после чего они уезжают в сторону поместья. — К концу той ночи он предложил жить у него, если я пообещаю научиться заботиться о Кейп Карнаже так же, как это всегда делал он. Дальше ты знаешь.

Я чувствую, что Нолан смотрит на меня, но не оглядываюсь.

— Это большая ответственность.

— Да, но это странный городок. Он притягивает много замечательных людей, это точно. Но такое место манит и плохих. Здесь быстро воцарился бы хаос, если бы не было того, кто его защищает. Йейтс и его заместители явно не справляются, а Артур не сможет делать это вечно. Кто-то должен занять его место и присматривать за Кейп Карнажем.

— Ты устаешь?

— Конечно, — пожимаю я плечами. — Иногда.

— Ты заботишься о Кейп Карнаже. Ты заботишься об Артуре, — я ощущаю всю тяжесть его внимания, пока он говорит. — А кто заботится о тебе?

Я медленно перестаю качаться. Дыхание застревает в легких. В носу щекочет аромат сандала и кедра. Мои мысли скачут сразу в нескольких направлениях. Когда я поворачиваюсь к нему, Нолан пристально смотрит на меня.

— Я сама, — отвечаю я.

Мы долго смотрим друг на друга, не двигаясь. Я не знаю, как он воспринял мой ответ. Но точно знаю, что никто и никогда раньше не задавал мне этот вопрос. Кроме Артура, Нолан — единственный, кто знает мою истинную сущность. Но он, кажется, понимает и все остальное. Бремя этой ответственности. Боль утраты, которую я не в силах остановить. Нолан видит все это. Он видит меня. И сейчас он смотрит так, словно хочет приютить каждую частичку моей разбитой души.

Нолан поднимается с качелей. Он не отводит от меня взгляд, останавливаясь прямо передо мной, заслоняя собой улицу, море и луну, парящую в небе за его спиной. Вся вселенная вокруг будто исчезает.

— Может, для разнообразия, позволишь кому-то позаботиться о тебе, — говорит он.

Мое сердце начинает бешено колотиться. «Нужно уйти», — твердит рациональный голос в моей голове, словно повторяя мольбу. Но этот голос становится все тише с каждой секундой его взгляда, пока окончательно не затихает.

— Может быть. Есть предложения, кто этим займется? Твоя версия «позаботиться» может включать в себя сбрасывание меня в океан с булыжником на ноге.

Нолан опускается на колени передо мной, хватая меня за лодыжки, чтобы удержать на месте. Его глаза мерцают в темноте. Я могла бы оттолкнуть его. Сбить с ног. Темное возбуждение пробегает по венам, когда я представляю, побежит ли он за мной. Но я уже знаю — побежит. Он не остановится, пока не поймает. Будет наслаждаться каждой секундой погони. И, вероятно, получит удовольствие, наказывая меня за это.

Как и я.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — говорит он.

Это не похоже на обещание, но мне хочется в это верить. Хочется довериться. И если бы я могла просто рассказать ему правду — что я не та, за кого он меня принимает — возможно, все стало бы проще. Я знаю, что не святая после всего, что сделала. После того, как оставила его умирать. И все же я задаюсь вопросом: простил бы он меня, если бы я была честна? Но я не нарушу обещание, данное Артуру.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — все, что я могу сказать, и то, шепотом. Как будто если скажу громче, это разрушит мою клятву.

— Да, не та, — говорит он, медленно разводя мои ноги в стороны. — В тебе гораздо больше, чем я ожидал.

Эти слова можно понять по-разному — и хорошо, и плохо. Но жар его прикосновений вызывает бурю в моей крови. Я чувствую, как становлюсь влажной. Соски твердеют, по коже бегут мурашки, и прохлада на улице тут не при чем.

— Я так сильно хочу тебя, Харпер, — он отводит мою вторую ногу в сторону, широко раздвигая. — Я чертовски изголодался по твоему вкусу, — шепчет он. Мое дыхание становится прерывистым, пока его руки скользят вверх по голеням, коленям. Он подхватывает край юбки и медленно задирает ее. — Только об этом и думаю.

Я тоже думаю только об этом.

Не произношу этих слов, но он читает их во мне — словно я проецирую их в пространство между нами. Его взгляд все еще прикован к моему, пока он задирает юбку выше, пока та не оказывается на бедрах.

— Позволишь мне попробовать?

— Нет, — говорю я, и он замирает, словно камень. Я испытываю облегчение из-за того, что он тут же остановился, не колеблясь ни секунды. В его глазах так ярко горят искренние вопросы и беспокойство, что я чуть ли не смеюсь. Мне нравятся его слова и все фантазии, которые они пробуждают. Но еще больше нравится злить его, возможно, потому, что я знаю: он никогда не перестанет принимать мои вызовы. В его глазах все еще мелькает страх, что он перешел черту, пока я не наклоняюсь чуть ближе с дьявольской ухмылкой. — Не просто попробовать. Я тебе не какая-то закуска.

Я шире раздвигаю ноги. На лице Нолана появляется хищное выражение.

— Если начнешь, то закончишь чертову трапезу.

В тусклом свете мелькает металл. В его руке нож с лезвием, изогнутым, как тигриный коготь.

— Ты такая задира, да? — Нолан приближается, своим жарким телом вставая между моих бедер. Он проводит пальцем по шву на моих колготках, ткань становится влажной, а затем сжимает мой клитор. Я вздрагиваю. Грань между болью и наслаждением истончается, когда он отпускает клитор, но ткань колготок и трусиков все еще зажата между его пальцами. — Ты знаешь, что бывает с задирами?

— Их наказывают?

— Да. Но я считаю, что наказание должно быть на втором месте… — острие лезвия пронзает ткань, которую он сжимает в руке. Каждая мышца напрягается, я замираю на месте, охваченная предвкушением. Тупой край изогнутого лезвия касается моей промежности, и это похоже на ледяной поцелуй. Он давит так, словно угрожает, предупреждает, чтобы я не двигалась. И я не двигаюсь. Я едва дышу, пока он приближается к моему клитору, медленно разрезая ткань. — Сперва задиру нужно приручить.

Я выдыхаю, когда лезвие отдаляется от моего центра, но направляется к правому бедру. Нолан смотрит на меня с такой интенсивностью, что она прожигает сгущающиеся вокруг тени. Он разворачивает лезвие, и теперь острие прижато к нежной коже в складке бедра. Затем он медленно ведет его вниз по внутренней стороне бедра к колену, разрезая ткань колготок по пути. Я остаюсь совершенно неподвижной, если не считать бешеного пульса и прерывистого дыхания, сотрясающего легкие. Кончик лезвия скользит по моей ноге, оставляя на коже болезненную полосу, но не до крови. Когда разрез доходит до щиколотки, он переходит к другой ноге, повторяя то же самое, но теперь снизу вверх. Его прикосновение — такая нежная противоположность легкой боли; его свободная рука скользит вслед за лезвием, успокаивающе лаская кожу.

Я сглатываю стон, когда лезвие оказывается у изгиба моей левой ноги. Он поддевает край моих трусиков, натягивая их и колготки на острие, пока они не рвутся.

Нолан убирает лезвие, складывает нож и убирает в карман. Я полностью обнажена перед ним. Дрожь пронизывает меня до костей. Я чувствую легкий мускусный аромат своего возбуждения, поднимающийся в прохладном бризе, что ласкает мою влажную промежность. Нолан облизывает губы, медленно улыбаясь.

— Какая послушная девочка. Ты так неподвижно сидела, а я даже не просил. Словно тебя… приручили.

Что ж… блять.

Его улыбка расширяется при виде моего хмурого взгляда.

— Только не привыкай, — говорю я.

В темноте едва видны его ямочки, когда он смеется. Он проводит рукой по волосам, и они снова падают на место, обрамляя скулы в той вечно растрепанной манере, от которой у меня замирает сердце.

Его улыбка гаснет. Он наклоняется ближе к моему центру. Струйка прохладного воздуха с его сомкнутых губ щекочет мою киску. Я вздрагиваю, и он отстраняется.

— Пожалуй, теперь пора наказать тебя.

Я рвусь вперед, хватая его за затылок, и наши лица оказываются так близко, что его смех окутывает меня всю.

— Гребанный Нолан Роудс…

— Надеюсь, следующим словом будет «пожалуйста», и ты прикажешь мне лизать твою киску.

Мои губы плотно сжимаются. Да, я хотела сказать что-то вроде «отлижи мне или я порежу тебя на лоскуты», но без какого-либо «пожалуйста». И когда он отдаляется, уперев руки в мои бедра, я понимаю, что он будет мной играть, если я не скажу то словечко, которого он ждет.

— Ты же сказал, что позаботишься обо мне, — наконец выдыхаю я.

Взгляд Нолана устремляется вверх, словно он роется в памяти, а на его лице задумчивое выражение.

— Вообще-то, я предложил, чтобы ты позволила кому-то о тебе позаботиться. Не говорил, что это буду именно я.

В груди у меня пылает ярость, а Нолан наслаждается каждой минутой моего безумия.

— Я правда тебя ненавижу…

— Но… — перебивает он, проводя одним пальцем вверх по внутренней стороне моего бедра, приближаясь к киске. Медленно и плавно он проводит по влаге, что выдает мое возбуждение, затем круговым движением касается клитора — прикосновение настолько легкое, что ощущается как издевка. — Если ты вежливо попросишь…

— Я... — любой протест, который я хотела высказать, застревает у меня на языке, а в мозгу происходит короткое замыкание, когда он чуть сильнее надавливает на мой чувствительный бугорок. Он хищно улыбается. В его глазах темный и опасный блеск. Он смотрит на меня так, будто знает, что вот-вот победит. — Нолан Роудс…

Он невинно хлопает длинными ресницами.

— Да?..

— Не мог бы ты, пожалуйста-препожалуйста, — я наклоняюсь ближе, не сводя с него глаз, — убрать руку с моей киски?

Он сглатывает, и, судя по внезапной боли, отразившейся на его лице, ему словно в горло засунули лезвия. Но он тут же убирает руку с моей промежности и колена.

Мне стоит неимоверных усилий, чтобы не улыбнуться. Если бы он все еще прикасался ко мне, то наверняка почувствовал бы, как учащается мой пульс, а по венам разливается адреналин.

Я откидываюсь назад. Развожу ноги шире.

— А теперь прижмись туда лицом и поглоти меня, — говорю я.

Я вижу, как в его сознании складывается смысл моих слов. За одно мгновение отчаяние сменяется таким всепоглощающим голодом, что прежние чувства кажутся лишь слабым отсветом. Он бросается вперед, лицом зарываясь между моих бедер, руками сжимая мои ягодицы.

И Нолан делает именно то, о чем я просила. Он поглощает меня, словно одержимый. Трапезничает, будто только во мне ищет спасения. Он с силой засасывает клитор, заставляя меня дергаться на качелях, затем принимается ласкать его языком. Он зажимает его между зубами в нежном укусе, и я вскрикиваю — страх, наслаждение и легкая боль смешиваются в опьяняющий коктейль, что сводит меня с ума.

— Знаешь, что мне нравится? — шепчет он, вводя палец в мою киску и изгибая его, чтобы ласкать внутренние стенки. Я издаю дрожащий стон. Второй палец скользит внутрь, медленно и ритмично двигаясь. — Мне нравится, как ты заводишься из-за того, что боишься меня. Стоит мне прошептать угрозу, причинить немного боли — и ты вся уже сочишься на мою руку. Когда я шлепнул тебя по заднице и сказал, что буду трахать до потери сознания, твоя киска сжалась так сильно, что я чуть не кончил на месте.

Нолан накрывает мой клитор губами, работая пальцами, а свободной рукой достает нож из кармана. Легким движением запястья он раскрывает лезвие. Не отрывая от меня взгляда, он приставляет острие к внешней стороне моего бедра и проводит по коже, оставляя след. Я вздрагиваю, и мои стенки сжимаются. А он смеется. Смеется, прижавшись губами к моей киске, а его рука становится еще мокрее от моего возбуждения.

— Видишь? — говорит он, его лицо блестит в лунном свете, когда он вынимает мокрые пальцы, чтобы показать их мне. С ухмылкой он кладет их на свой язык и слизывает соки. Вытащив пальцы изо рта, он снова погружает их в мою киску под звук моего бесстыдного, дрожащего стона. — Пиздец как вкусно.

На этот раз, когда он погружается лицом между моих бедер и стонет, я знаю — он не остановится, пока я не развалюсь на части. И он прав. Я зачарована страхом и болью. С Ноланом я могу сама выбирать, что чувствовать. Он превращает ужас и боль в алхимическое наслаждение.

Дело не в том, как он поклоняется моему клитору, скользит пальцами внутри или проводит ножом по бедру. Все рушится от осознания: Нолан понимает меня так, как не сможет никто другой. И заботится обо мне так, как не станет никто другой. Он ловит каждую секунду моего оргазма, словно видит, как мое прозрение раскрывается, подобно цветку, распускающемуся ночью.

Я дрожу. Тяжело дышу. Глаза плотно закрыты. Бицепсы горят от того, что я со всей силы сжимаю цепи качелей. Кровь стучит в висках так громко, что заглушает все звуки вокруг. Даже шорох одежды, когда Нолан двигается между моих бедер.

Резко он срывает меня с качелей, переворачивает, устраивая мою талию на узком резиновом сиденье, и заламывает обе мои руки за спину, зажав их одной своей мозолистой ладонью. Мои колени упираются в колючее резиновое покрытие площадки. Нолан торопливо задирает мою юбку и одним толчком входит в меня.

— Боже, мать твою, — шипит он, когда я издаю мучительный стон от удовольствия. Он отстраняется и входит в меня еще глубже. Я уже чувствую, как меня накрывает новая волна. — Может, тебя и послали из ада, чтобы мучить меня, но внутри тебя я словно в раю.

Я полностью в его власти. Он трахает меня без всякой жалости.

И я наслаждаюсь каждой секундой.

Он крепко сжимает мои запястья и впивается пальцами другой руки в мое бедро так, что становится больно. Он набирает темп, делая длинные толчки, и использует инерцию, чтобы войти в меня. Я отстраняюсь от него, когда он выходит до самого основания. Но он притягивает меня к себе и входит до упора. Темп ускоряется, и я слышу, как он сдерживается, произнося в ночи проклятия, похвалы и обещания.

— Я растерзаю эту идеальную киску, — говорит он, когда новая волна оргазма уже на подходе. — В следующий раз, когда я буду трахать тебя, ты будешь смотреть мне в лицо, и я буду наблюдать, как ты разваливаешься на части. А потом я завладею тобой, Харпер Старлинг.

Я закрываю глаза, представляя, что он может иметь в виду. Может, он воплотит свою фантазию и трахнет меня до смерти. Может, перережет горло и заполнит меня своей спермой, пока я буду биться в предсмертных конвульсиях. Или выберет худшую участь — вырвет мое сердце. Я пыталась защитить его в коконе из страха и обещаний. Но он продолжает разрывать и крошить мои защитные стены. Однажды он вырвет его прямо из моей груди, и не думаю, что он сохранит его в безопасности. Это пугает меня больше всего.

— А если сначала я завладею тобой? — наконец спрашиваю я. Мой вопрос сбивает его ритм. Он замирает, но лишь на мгновение.

— Ты уже завладела.

Его пальцы впиваются в мое бедро, он увеличивает темп и трахает меня так сильно, что в темноте закрытых глаз я вижу вспышки света. Я не просто разлетаюсь на куски — я рассыпаюсь в прах. Я превращаюсь в обломки и осколки, обезумев от удовольствия. Внутри все сжимается в тугой клубок, и вдруг Нолан с ревом входит в меня, заполняя мою киску спермой. Он дрожит так же сильно, как и я. Прерывисто дышит так же, как я.

Проходит много времени, прежде чем мы оба приходим в себя. Когда он отстраняется, то делает это медленно, осторожно. Он проводит рукой под моей грудью и бережно поднимает меня с качелей, не отпуская, пока я не нахожу равновесие. А затем вытирает меня куском порванных колготок, насколько это возможно. Он мог бы сделать это быстро. Или дать мне самой вытереться. Но делает это сам, не спеша, нежными прикосновениями, медленно проводя по моей коже.

— Я могу отвести тебя домой, чтобы ты привела себя в порядок, — наконец говорит он, скомкав порванные колготки и трусики в кулаке, чтобы выбросить в ближайший мусорный бак.

— Нет, — отвечаю я, и будь на улице чуть светлее, он смог бы разглядеть мои покрасневшие щеки. — Я хочу поужинать. Если ты не против, — и хоть я не говорю этого вслух, возможно, мне нравится мысль о том, что его сперма размазана у меня на бедрах. Он меня пометил. И, судя по его улыбке, возможно, он думает о том же.

Нолан коротко кивает. Протягивает руку.

Я вкладываю свою ладонь в его, и мы идем навстречу городским огням.

Я пытался убедить себя, что это не свидание, пока мы шли сюда, но сдался еще до того, как мы вошли в дверь.

Харпер сияет в свете свечей, пока мы ужинаем в «Ночном тумане» — ресторане, расположенном на краю скалистого берега. Я включил свое южное обаяние, чтобы заполучить столик на оживленной крытой веранде, стоящей на сваях, покрытых ракушками. Кажется, ей это понравилось — судя по улыбке, которую она пыталась скрыть. Мы вместе едим закуску из мидий в соусе из белого вина и чеснока. Она с аппетитом ест блюдо из морского гребешка и лингвини. Казалось, разговаривать с ней будет сложно, но на самом деле это совсем не так. Она задает искренние вопросы, а не просто поверхностные. Когда я рассказываю ей о том, как Билли сжег брови, пытаясь приготовить «Банановый Фостер¹⁴», она расспрашивает меня обо всех его мечтах стать шеф-кондитером мирового класса. Когда я упоминаю, что моя сестра Амелия заканчивает работу над докторской диссертацией по нанороботам¹⁵, она хочет узнать мельчайшие подробности ее области исследований.

Но как бы я ни старался, мне не удается многого узнать о ней. Иногда я замечаю паузу, заминку в ее дыхании, словно она знает, что не должна слишком раскрываться перед человеком, который должен быть ее врагом. Она говорит только о своих самых ранних или самых недавних годах, оставляя между ними черную пропасть. Она старается сосредоточиться на вещах, которые мне уже известны, вроде самодельной гоночной машины или трупа, который она готовит для завтрашних гонок. Но Харпер ничего не рассказывает о том, кем она была до приезда в Кейп Карнаж. Я пришел сюда, думая, что мне нужны все подробности той ночи, когда она ворвалась в мою жизнь, чтобы обрести какое-то спокойствие. Но теперь начинаю думать, что уже не этого хочу. Женщина, которую я правда хочу узнать, сидит всего в нескольких сантиметрах от меня, окруженная свечами.

Когда мы заканчиваем ужинать, я подвожу Харпер домой и жду в арендованной машине, пока она переоденется, чтобы отправиться к реке Баллантайн. Нам предстоит выкопать еще несколько тел, а времени осталось совсем немного. Мы не можем позволить себе пропускать еще одну ночь.

Меня мучает мысль о том, что время на исходе, а Харпер — единственная, кто знает места раскопок. Если бы она рассказала мне, я бы занимался этим сам и работал до поздней ночи, чтобы она могла отдохнуть. Но правда в том, что я понимаю: просить об этом нельзя. Ее доверие ко мне хрупкое. Она всегда ищет повод его разрушить. Лучшее, что я могу сделать, — держать свои предложения при себе и следовать ее указаниям, даже если мы ограничены во времени. Сегодня нам удается эксгумировать только одно тело, договорившись выкопать два завтра. Ожидается ясная погода, а в городе будет оживленно из-за гонок на «Карнавале Карнажа», после которых праздновать будут до ночи. Мы можем рискнуть и начать пораньше, поскольку маловероятно, что Сэм упустит возможность снять одно из самых важных ежегодных событий города.

Когда мы покидаем «кладбище» и выходим на дорогу, я на мгновение думаю, что Харпер, возможно, позволит мне подвезти ее домой. Может быть, она даже попросит меня остаться. Но этого не происходит. Она перекидывает сумку с костями через плечо, робко улыбается, а затем направляется к тропинке и исчезает в темноте.

Я смотрю, как она уходит, и еще долго остаюсь на дороге после ее исчезновения.

Сон беспокойный. Все, о чем я могу думать, — это Харпер. И то, как Сэм подбирается к ней все ближе.

И почему.

Есть что-то, чего она мне не говорит. Она хранит какой-то секрет. С каждым днем я все больше в этом уверен. И то, что Сэм так нагло подошел к ней…

Это кажется неправильным.

Когда я наконец засыпаю, мне снится та ночь четыре года назад. Все происходит так же, как было. Переход через темную дорогу. Авария. Открываю глаза, мое лицо прижато к холодному асфальту. Даже вкус крови ощущаю. Но я не слышу голоса Билли. Не тянусь к нему сломанной рукой. Не его пустые глаза смотрят на меня в ответ. Это глаза Харпер.

Я просыпаюсь чуть позже пяти, резко, весь в холодном поту. Тело болит. Тупая пульсация отдает в локоть, где синяк становится темно-фиолетовым. Шея отдает болью в основание черепа. Я прижимаю пальцы к ране на плече, прощупывая прокол под повязкой. Со стоном принимаю пару обезболивающих и делаю растяжку. К шести я сижу у темного камина в лобби с чашкой чая и наблюдаю, как начинается утро в «Кейпсайде». Несмотря на мои настойчивые предложения помочь, Ирэн отказывается от моей помощи, шаркая из кухни с тарелкой французских тостов и бекона, которую держит наискосок. Я удивлен, что все не упало на пол.

— Есть какие-то особые планы на сегодня, мистер Роудс? — спрашивает она, ставя на стол стеклянный кувшин кленового сиропа с неустойчивым дребезжанием.

— Думаю, посмотрю гонки на самодельных автомобилях. Вот и все.

— И больше ничего?..

Кроме того, что я собираюсь тосковать по женщине, к которой не должен испытывать чувств, закупать тонны горячего шоколада и выкапывать трупы?

— Нет, мэм. Ничего особенного, — отвечаю я, размешивая молоко в чае и поднося чашку к губам.

— Так ты еще не запланировал второе свидание с Харпер Старлинг? Какая жалость.

Я давлюсь чаем, выплевывая его обратно в чашку и на колени.

— Лучше поторопиться. Никаких этих глупостей про «подожди три дня, прежде чем позвонить ей», — говорит Ирэн, снимая кухонное полотенце с плеча, чтобы промокнуть мокрое пятно у меня на коленях. — Иначе будешь сидеть в приложении для знакомств, где либо смахиваешь влево, либо наконец выбираешь кого-то и понимаешь, что тебя просто развели.

— Вы пользуетесь приложением для знакомств?

Ирэн снова набрасывает полотенце на свое сгорбленное плечо и поправляет очки с бифокальными линзами на носу.

— Я уже одной ногой в могиле. Если буду ждать, пока Артур Ланкастер сделает первый шаг, превращусь в пепел на ветру.

— Я... — я действительно не знаю, что ответить.

— Попроси Харпер дать Артуру пинка под зад и пригласить меня на ужин. Если, конечно, ты не испортил первое свидание настолько, что она больше не хочет с тобой разговаривать.

— Кто сказал, что я был на свидании с Харпер?

Ирэн поднимает глаза к потолку, словно просматривая длинный список, и загибает пальцы:

— Джимми Бейкер. Мария Флорес. Берт Уилсон. Сара Винкл, эта грубая сучка...

— То есть, весь город.

— Примерно, — Ирэн пододвигает ко мне чайник, чтобы я мог долить чай после пролитого. — Здесь мало что утаивается от местных жителей. Особенно когда дело касается романтики.

Ирэн уходит, шаркая ногами, но оставляет меня с растущим чувством тревоги. Если простой ужин вызвал такой резонанс в Кейп Карнаже, что же это значит для наших других занятий? А вдруг наши ночные вылазки не остались незамеченными?

Я размышляю над этим вопросом, когда в небольшую столовую входит оператор дрона и ассистент Сэма — тот самый парень по имени Винни, которого я видел возле дома Харпер. Он кивает мне, прежде чем занять столик в другом конце комнаты, и сразу достает планшет из сумки. В его приветствии не было теплоты — лишь минимум вежливости, за которым скрывалось явное раздражение в глазах. То ли он зол из-за той ложной наводки, которую я ему дал, то ли Сэм уже успел наговорить лишнего. А может, и то и другое.

Сэм появляется несколькими минутами позже с камерой в сумке. Увидев меня, он улыбается и здоровается куда искреннее. Но Сэм — скользкий тип. Он знает, как создать правдоподобную маску, чтобы не поднимать волн, пока пробирается сквозь муть. Может, он и считает себя по другую сторону от такого существа, как я, но мы просто разные ветви одного эволюционного древа. И я узнаю своих. Так действуют самые темные создания: мы сохраняем спокойствие на поверхности, пока не будем готовы нанести удар.

Я не тороплюсь с едой, притворяясь, что занимаюсь своими делами. Но эта парочка не дает мне возможности не обращать на них внимания. Они разговаривают вполголоса, склонившись над едой, передавая друг другу планшет, бумаги и блокнот Сэма. Когда они допивают свой кофе, Винни направляется к парковке со своим снаряжением, а Сэм собирает вещи.

— Как продвигается твой документальный фильм? — спрашиваю я, приподнимая чашку, как только угрюмый спутник Сэма оказывается вне пределов слышимости.

Сэм оборачивается, одаривая меня вежливой улыбкой:

— Хорошо, спасибо. А как твой отпуск?

Я изо всех сил стараюсь сохранить улыбку ровной, хотя внутри у меня все кипит от раздражения.

— Отлично. Очень расслабляюще, — отвечаю я. Сэм замечает синяк на моей руке и прищуривается. Прятать его уже поздно, поэтому я поворачиваю руку, чтобы он мог лучше рассмотреть. — Даже успел покататься на горном велосипеде. Хотя, не очень успешно.

Сэм наклоняет голову. Мне не нравится, с каким вниманием он меня изучает и даже не пытается это скрыть.

— Ты привез горный велосипед из Теннесси?

Черт.

— Взял на прокат, — отвечаю я.

Он наклоняет голову в другую сторону.

— Да неужели? Где? Я раньше участвовал в гонках по узким дорогам. Хотел бы прокатиться по прибрежным тропам в свободное время.

Опять черт.

Я откидываюсь на спинку стула и делаю еще глоток чая, беззаботно улыбаясь.

— Хозяин из «Водный спорт Уолли» помог мне с арендой. Уверен, он и тебе поможет.

Сэм выпрямляется, но на его лице появляется улыбка, которая кажется мне слишком хищной. Может, мне повезет, и он не припрет меня к стенке из-за этой лжи. Но почему-то я сомневаюсь — он слишком дотошен для этого.

— Приятно знать. Что ж, — говорит он, надевая бейсболку с логотипом «Производство Портер», — мне пора бежать. Увидимся.

Отсалютовав, Сэм поворачивается и направляется к двери. Но всего через несколько шагов он снова оборачивается ко мне. У меня внутри все замирает от блеска, который я замечаю в его глазах.

— Еще один вопрос, — произносит он, едва сдерживая улыбку, которая озаряет его лицо слишком яркой, наэлектризованной энергией. Он кивает в мою сторону, не отрывая взгляда от моего локтя. — А Уолли сдает в аренду защитное снаряжение? Горные дороги здесь беспощадные. Не хотелось бы получить травму, ведь у меня впереди столько работы… Кстати… это так ты получил вот этот ужасный шрам? На горном велосипеде катался?

— Нет, — отвечаю я, и это единственное слово повисает в воздухе, пока я кладу салфетку рядом с пустой тарелкой. Убираю руку под стол и сжимаю кулак.

— История для другого раза, наверное, — говорит Сэм, приподнимая козырек своей кепки. Когда я слегка киваю в ответ, он разворачивается и уходит.

Я неотрывно смотрю на дверь, почти не моргая. Убедившись, что он не вернется, я направляюсь в свой номер с единственной целью — взять инструменты. Как только они оказываются у меня в руках, иду в противоположную часть отеля, перепрыгивая через две ступеньки на второй этаж. Добравшись до номера 202, я быстро оглядываюсь через плечо, а затем вставляю отмычку и штифт в замок. После нескольких щелчков механизм поддается.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы осмотреть темное помещение, а затем проскальзываю в номер Сэма. Его комната меньше моей, и он не отличается особой организованностью. Его чемодан открыт, одежда беспорядочно разбросана внутри и свисает с крышки. Бумаги разбросаны по столу. Небольшой принтер стоит на комоде рядом с брошенными носками и стопками свежей бумаги. В затхлом воздухе витает запах пропавшей еды. Клубок зарядных кабелей и запасных аккумуляторов для камер воткнут в розетки. Коробка из-под пиццы стоит на стойке небольшой кухни, где громоздится грязная посуда.

Я морщу нос, осматривая помещение, а затем направляюсь к столу.

Не знаю, что именно ищу. Просто знаю, что мне нужно что-то найти. Какой-то намек на его истинные намерения. Следующий шаг. Что-то, что подскажет, как защитить Харпер.

Первые бумаги, которые я просматриваю, — это заметки о кадрах, которые он уже снял для документального фильма, местах для монтажа и закадрового текста. Здесь есть журнал дат и локаций, включая поместье Ланкастер и территорию у реки Баллантайн. Список имен потенциальных участников интервью.

Я просматриваю бумагу за бумагой, но ничего не складывается в единую картину.

Пока не нахожу распечатку таблицы приливов и отливов. Время прилива и отлива. Время суток. Измерения в футах и метрах.

«Во время следующего весеннего прилива всплывет на поверхность величайшая тайна Артура Ланкастера, и даже он не осознает, насколько она велика», — слова Сэма, сказанные в тот день, когда я видел, как он снимал поместье Ланкастер в тумане.

Я достаю телефон и фотографирую таблицу, затем перехожу к следующему листу в стопке. Это зернистая черно-белая фотография, увеличенная так, что в фокусе оказывается фон, а не объекты съемки. В нижней половине все еще видна рамка платформы социальных сетей, имя пользователя частично обрезано, но все равно разборчиво. В центре снимка — участок побережья, скалы, уходящие в море. Вода отступила от камня, оставив полоску блестящего пляжа. И из-за края волн, поднимаясь из мелководья, виднеется что-то, закопанное в песок. Нечто неестественное, что сделал человек. Похоже, что это крыша помятого трейлерного дома.

Я хмурюсь сильнее переворачиваю страницу. На обратной стороне под заголовком «Весенние приливы, экстремально низкие» написаны даты.

11 мая. 27 мая. 10 июня. 25 июня. 11 июля.

Даты продолжаются до конца августа, следуя циклическому графику низких весенних приливов, когда Солнце, Луна и Земля выстраиваются в одну линию, оказывая максимальное воздействие на океанские воды. Но больше всего меня беспокоит ближайшая предстоящая дата — она обведена кружком, а под ней указано:

5:32 утра, отлив, координаты: 44.6692° с. ш., 67.2594° з. д.

Я фотографирую обе стороны страницы, затем просматриваю следующие бумаги. Среди них несколько старых фотографий молодого Артура. Пара газетных статей о том времени, когда была убита его дочь. А потом я нахожу то, от чего кровь в моих жилах превращается в острые кристаллы льда.

Фотографии Харпер.

Харпер, идущая по улице в клетчатой рубашке. Харпер, развешивающая корзины с цветами на Мэйн-стрит. Харпер, покупающая материалы в «Сделай-себе-труп», с искусственным торсом под мышкой и конечностями манекена, торчащими из сумки в другой руке. Харпер в той самой юбке, в которой она была вчера вечером, стоящая в очереди у кинотеатра. Страницы распечатаны с цифровыми изображениями, есть заметки на каждой обратной стороне: даты, время, места, наблюдения за ее настроением и поведением.

Кажется расстроенной, возможно, плачет, быстро уходит от «Магические микстуры Майи» — написано на обороте фотографии в клетчатой рубашке. Даже заметки о ее манерах: «Кусает нижнюю губу. Беспокойство? Проверить по старым видео».

Мои руки дрожат от усилия не разорвать эти бумаги в клочья.

Сэм Портер не должен знать такие личные детали. Как она выглядит, когда расстроена. Как ее глаза светятся, когда она злится. Что она была в слезах, когда ушла от магазина Майи после нашего разговора. Что она кусает губу, когда волнуется. У него нет права знать все это. Следить за ней. Наблюдать. Собирать эти мелкие подробности. Он не заслужил этого. Ни ее хрупкого доверия, ни ее яростной преданности. Она ему этого не давала. Не так, как мне.

Он проник на ее территорию. Думает, что понимает значение этих деталей. Но есть одна важная деталь, которую он явно не уловил:

Она — моя.

Я ударяю кулаком по столу.

Сколько еще он знает? Что успел увидеть? Харпер здесь не в безопасности, но я понимаю, что она никогда не оставит Артура одного, пока такой человек, как Портер, рыщет в ее владениях. Мне отчаянно хочется вырвать его кости через кожу, но я верю тому, что сказала Харпер. Если мы убьем его, вся организация «Ищеек» приедет в этот город. Я перебираю все возможные варианты, но не вижу четкого решения.

Мне удается собрать мысли воедино ровно настолько, чтобы просмотреть остальные документы, хотя я едва понимаю прочитанное сквозь пелену клубящейся ярости и паники. Убедившись, что я увидел достаточно, возвращаю бумаги на место. После быстрого обыска шкафа и комода, который не дает результатов, я направляюсь к двери, пытаясь хоть немного восстановить самообладание. Провожу пальцами по волосам, но рука дрожит. Делаю успокаивающий вдох, но сердце колотится о каждую кость. Когда я наконец прекращаю попытки справиться с волнением, проверяю глазок, затем открываю дверь и переступаю порог.

Я прохожу половину коридора, когда слышу, как кто-то поднимается по лестнице. Замираю, но деваться некуда. Спрятаться негде. Я не смогу вовремя вернуться в номер Сэма — дверь уже закрыта и заперта. И если это он…

Я продолжаю идти, надеясь, что это будет выглядеть естественно, в то время как сердце колотится о ребра, с каждым ударом доказывая мою невиновность. Почти достигаю конца коридора, когда в поле зрения появляется шериф Йейтс.

В его глазах мелькает удивление, прежде чем появляется слабая улыбка — профессиональная, но отстраненная.

— Мистер Роан, — произносит он, кивая.

— Роудс, — поправляю я, и его улыбка становится ярче.

— Ах да, — говорит он. — Роудс. Все в порядке?

Нет. Я пиздец какой злой, и даже не знаю, какое выражение сейчас у меня на лице.

— Да, сэр. А у вас? — отвечаю я.

Йейтс почесывает седеющую щетину, глядя мимо меня на дверь, через которую я только что прошел.

— Знаете, у меня сегодня насыщенный день из-за Карнавала. Подумал, может, успею перехватить мистера Портера на минутку, прежде чем он отправится на очередное приключение. Вы тоже на этом этаже живете? Лично я бы не хотел, чтобы мистер Портер был моим соседом.

— Нет, сэр. Просто зашел передать ему кое-какую информацию о горных веломаршрутах в округе, — говорю я, решив, что нет смысла врать о расположении моего номера — вдруг шериф поймает меня на лжи. Хотя я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, паника, которая только что бурлила у меня внутри, превращается в водоворот, из которого я не могу выплыть.

А что, если Йейтс уже заходил к Сэму, когда я был занят и не знал об этом? Что, если он тоже следит за передвижениями Портера? А вдруг они сотрудничают, а я как-то пропустил все признаки?

— Ну, — говорю я, борясь с желанием сжать руки в кулаки, — я просто постучал, но никто не ответил, так что, думаю, вы, возможно, опоздали.

— Хм. Я мог поклясться, что слышал, как закрылась дверь, а не стук.

— В таких старых зданиях звуки странные, наверное.

Его улыбка, возможно, становится чуть шире, но у меня не создается впечатления, что Йейтс верит.

— Да. Наверное, вы правы.

Кивнув, я продолжаю идти к лестнице, с каждым шагом приближаясь к Йейтсу. Он словно заполняет собой слишком много пространства, своим ростом, униформой и проницательным взглядом, который следит за каждым моим движением.

Как только я собираюсь пройти мимо него, он опускает руку на мое плечо. Я стараюсь не вздрогнуть, когда он сжимает его прямо над все еще заживающей раной.

— Слышал, вы ходили на свидание с мисс Харпер Старлинг, это правда? — спрашивает он.

— Не уверен, что это можно назвать свиданием, сэр, — отвечаю я, чувствуя, как по коже пробегает тревога. Моя рана отзывается болью на его прикосновение, словно нашептывая все мои секреты прямо в его ладонь. — Но да, вчера вечером мы ужинали вместе.

— Что ж, надеюсь, вечер был приятным, потому что ей определенно не помешал бы отдых. Она хорошая девушка. Слышал, она была с мистером Ланкастером в больнице, когда один турист устроил переполох в отделении неотложной помощи. Надеюсь, она не слишком перенервничала, — он качает головой, и на его лбу появляется морщинка беспокойства, которая быстро разглаживается. — Кстати, вы, случайно, не знаете человека по имени Шон Макмиллиан?

Мои глаза сужаются. Я качаю головой:

— Нет, сэр, это имя мне ни о чем не говорит.

— Хм. Так я и думал, — он сжимает мое плечо еще раз, а затем убирает руку, напоследок похлопывая меня по плечу, прежде чем опустить ее на кобуру. — Просто странно. Сначала исчезает Джейк. Теперь этот Макмиллан словно растворился без следа.

— Сожалею, что не могу помочь.

— Ничего страшного. Уверен, рано или поздно они где-нибудь объявятся.

Мы застываем, смотря друг на друга, и это длится на мгновение дольше, чем нужно — словно единственная нота, которая тянется после того, как закончилась вся песня.

— Я обязательно дам вам знать, если что-то услышу, — наконец говорю я, и лицо Йейтса озаряется приветливой улыбкой. Это настораживает после того холода, который, казалось, разлился в воздухе между нами всего мгновение назад.

— Спасибо, сынок. Береги себя.

Я киваю ему. И ухожу. Почти достигаю конца коридора, когда он резко останавливает меня:

— О, и передай Харпер от меня удачи на сегодняшних гонках. У нее и так много забот. Я знаю, ты будешь добр к ней… не так ли?

Я оценивающе смотрю на него через плечо:

— Да, конечно, сэр.

Его улыбка становится шире. Но глаза по-прежнему остаются холодными.

С последним кивком я оставляю Йейтса стоять в коридоре.

Оказавшись у подножия лестницы, я жду в тени, прислушиваясь, не последует ли за мной Йейтс. Но он так и не появляется.

— Штурман Трупик, докладываю о готовности к старту! — объявляю я, усаживая свой «труп» на заднее сиденье «Карманной ракеты».

Моя отремонтированная гоночная тележка, может, и не самая крутая штука на свете, но Трупик выглядит просто отпадно в своих очках, с косичками и этой жуткой царапиной на горле. Я расправляю цветные ленты, которые пришила к ее ладоням — они будут развеваться за машиной, когда мы помчимся вниз по склону.

— Ну и ну… Прямо как настоящая… то есть, как мертвая… — Нолан хмурится и тычет пальцем в ее силиконовую щеку. Он переводит взгляд на меня, но морщинка между его бровями остается, и на его лице читается беспокойство.

— Но ты-то тут ни при чем, верно? — подмигиваю я и мгновенно жалею об этом. Наверное, выгляжу как безумная, дерганная убийца с манекеном трупа в качестве штурмана. Я сопротивляюсь желанию посмотреть на свой ретро-костюм аэронавта: белую рубашку на пуговицах в паре со старыми брюками Артура и подтяжками. Я выгляжу чертовски привлекательно.

… Хотя, нет. Я не выгляжу привлекательно. Совсем.

Нолан хмурится еще сильнее, изучая мою машинку, а затем окидывает взглядом конкурентов, выстроившихся впереди.

— Ты уверена, что это безопасно?

— Я тестировала машину на подъездной дорожке Артура. Вроде бы все в порядке.

— На подъездной дорожке? — его взгляд становится ледяным. — Это не то же самое, что трасса. Не думаю, что это хорошая идея.

Я фыркаю, глядя на извилистую дорогу, ведущую к сверкающему вдали морю, тротуар по обеим сторонам заполнен зрителями. Легкая тревога щекочет внутри, когда я оцениваю крутой склон передо мной, который кажется куда более устрашающим, когда я опускаюсь в кабину. Я пожимаю плечами с напускной небрежностью и говорю:

— Пока никто не умер.

— Это не внушает уверенности.

— На крутых поворотах и у финиша стоят тюки с сеном. Уверена, туристы послужат мне подушкой безопасности, если что-то пойдет не так. Можешь встать на втором повороте и протестировать, если хочешь.

— Просто… будь осторожна, — говорит Нолан, пристально глядя на меня. От такого взгляда невозможно пошевелиться. Даже когда я отвожу глаза, я чувствую его. Как ни странно, его тень греет сильнее солнца. В ней есть жар, что тянет меня обратно.

— Почему ты так беспокоишься? — спрашиваю я.

— Я не беспокоюсь.

— Ты уверен в этом?

Он молчит. Я выпрямляю спину и сжимаю руль, хотя до моего заезда еще пять человек. Краем глаза смотрю на него, его лицо ничего не выражает. Не могу понять, что он чувствует. Может, это тревога, а может злость. Или сожаление. Что бы это ни было, это бесит. Может, стоит высказать свои сомнения. Спросить: «А вдруг я зря тебе доверяю?» Или: «Я не понимаю, чего ты хочешь, и это меня пугает». Но не так-то просто выйти из тени, когда ты долго пряталась.

Молчание затягивается, и я прихожу к единственному объяснению его каменного лица: возможно, он боится, что с его книгой и оружием что-то случится, если я разобьюсь. Так и хочется сказать что-нибудь колкое, чтобы ранить его. Просто чтобы увидеть реакцию. Проникнуть под кожу и проверить, истечет ли он кровью. Но в итоге я просто говорю:

— Все будет нормально. Иди выпей пива, расслабься. Ты меня пугаешь.

Он оглядывается по сторонам. Сглатывает.

— Нам нужно поговорить. О Сэме. Я...

— Готова, Харп?

Лукас проходит мимо стоящих рядом участников, с широкой улыбкой на лице. На нем такой же костюм, как у меня: подтяжки поверх белой рубашки и старомодные коричневые брюки со стрелками, а на шее болтаются защитные очки. Он поворачивается, и я читаю вышитую на его спине надпись: «Команда Карманной Ракеты».

Я изображаю беззаботную улыбку.

— Надеюсь, ты готов увидеть лицо Сары Винкл, когда мы выиграем этот чертов торт. Она взбесится.

— Вот это настроение. Ничто не мотивирует лучше, чем злорадство, — Лукас останавливается рядом с Ноланом и протягивает руку для рукопожатия. Тот пожимает ее. — Ты помогаешь команде «Карманной Ракеты»?

— Нет, он пойдет выпьет пива и поболеет за нас издалека, — отвечаю я, не давая Нолану сказать ни слова. — Думаю, мы справимся и без него.

Нолан колеблется. Он отстраняется, но ноги его будто приросли к земле. Он смотрит на Лукаса, затем желает мне удачи и уходит. Я слежу, как он растворяется в толпе, и только когда он исчезает из виду, мне наконец удается сделать полный вдох.

— Все в порядке? — спрашивает Лукас, подходя ко мне и готовясь убрать деревянный брусок из-под передних колес. Мои щеки пылают, пока он изучает мое лицо.

— Ага. Все хорошо.

— Этот Нолан какой-то… напряженный.

Я смотрю в ту сторону, где скрылся Нолан, но не вижу его в толпе. Слова Лукаса застревают в мыслях, словно колючки. Напряженный. Интересно, другие тоже видят это, когда Нолан смотрит на меня? Кого-то напряженного. Возможно, опасного. И даже без его вещей у меня на руках, в случае, если со мной что-то случится, они наверняка обратят внимание на него. Майя видела, как мы общались в ее магазине. Она может задать вопросы. Лукас увидел его темную сторону, даже если не понял. Нолан, конечно, может быть обаятельным, но только когда хочет. И впервые я по-настоящему осознаю: компромат, который я собрала на Нолана, не просто защищает меня на случай, если он вдруг передумает и решит выполнить свой план убийства. Он еще и ставит под удар самого Нолана.

— Он просто очень переживает, что я разобьюсь или вроде того, — наконец говорю я, пристегиваясь и закрепляя ремни. — Все в порядке.

— А у вас там что-то… происходит?

— Происходит?..

— Ну ты поняла. Происходит.

Может быть? Я не знаю? Считать ли секс на качелях...?

— Нет.

Лукас улыбается.

— Ладно. Просто я слышал, вы ужинали в «Ночном Тумане», вот и все.

Я закатываю глаза, чувствуя, как щеки розовеют. Обожаю этот город, но местные до ужаса любопытны.

— Ну и что? Прост поели.

— В «Ночном Тумане». Ты сама прекрасно знаешь, что это место для свиданий.

— Если хочешь разозлить меня так, чтобы я быстрее покатилась с горы, то у тебя получается, — я надеваю ретро-очки пилота на глаза, а Лукас поднимает руки в знак поражения, хотя на его лице играет дразнящая улыбка. Я жду несколько минут. Лукас заводит разговор с несколькими туристами поблизости, которые тоже ждут своей очереди, но я не присоединяюсь, все мое внимание поглощено нарастающими страхами. Только когда следующий участник устремляется вниз с горы, а Лукас подкатывает меня ближе к стартовой линии, я наконец спрашиваю: — Помнишь ту сумку, что я попросила тебя спрятать в надежном месте?

Выражение его лица мрачнеет.

— Ага…?

— Где она?

Лукас хмуро оглядывает толпу вокруг, словно понимая, что дело достаточно важное, чтобы никто не услышал.

— Там, где ты никогда не станешь искать.

Возможно, он не знает обо мне все. О том, как я защищаю этот город. Какой ценой. На что я способна. Но Лукас знает достаточно о моем прошлом и понимает, что туда я никогда, ни за что не захочу вернуться.

— В подвале главного дома? — шепчу я, чувствуя, как горло сжимается.

Он однократно кивает.

— В коробке на полках рядом с бойлером.

Я киваю и смотрю на свои руки: пальцы то сжимают руль, то разжимают, кожа на костяшках белеет. Возможно, я сейчас совершаю огромную ошибку. Или, может, этот риск — просто цена за то, чтобы сделать хотя бы шаг к свету.

— Если со мной что-то случится, уничтожь ее. Проследи, чтобы никто и никогда не нашел ее. Хорошо?

Лукас хмурится.

— Ты уверена?

— Да, — говорю я. — Обещаешь?

Он надолго задумывается. Клятва Ланкастера никогда не дается легкомысленно. Но наконец он говорит:

— Обещаю.

— А наш следующий претендент, приближающийся к старту, Харпер Старлинг, — гремит голос Берта из динамиков. Наша связь с Лукасом обрывается, мы оба смотрим на импровизированную вышку, где сидят Берт и Боб. — Она управляет «Карманной Ракетой» в образе Амелии Эрхарт¹⁶, а на месте штурмана «Трупик», — толпа смеется и аплодирует. — Вы готовы, мисс Старлинг?

Я поднимаю вверх большой палец одной из рук «Трупика».

— Давайте отсчитаем для нее, друзья, — гремит он. — Пять… Четыре…

Лукас вытаскивает деревянный брусок из-под моих колес. Тормоза скрипят под весом дерева и металла.

— Три… два…

Лукас подбегает к задней части моей тележки. Корпус кренится, когда он упирается руками в задний край.

— Один.

Раздается хлопок стартового пистолета, и я отпускаю тормоз. Лукас сильно толкает машинку. Зрители аплодируют. Мое сердце бешено колотится. Колеса жужжат, пока я несусь вниз по дороге, быстро набирая скорость на тонких велосипедных покрышках. Голос Берта затихает на фоне, пока он комментирует заезд через динамики, установленные вдоль трассы. Я так сосредоточена на том, чтобы пройти первый поворот, не перевернувшись, что почти забываю о дымовых шашках, которые Лукас установил под крыльями, и ухмыляюсь, нажимая на кнопку. За мной шипит дым, и толпа ликует. Я оглядываюсь на синий шлейф позади и хохочу, глядя на «Трупика», с болтающимися на ветру руками и трепещущими ленточками.

Я преодолеваю второй поворот и выезжаю на прямой участок Мэйпл-стрит, набирая еще больше скорости. Моя тележка быстрая. Я не успеваю засечь точное время, когда проезжаю первую из четырех отметок вдоль трассы, но слышу волнение в голосе Берта. Что-то о рекорде. Я могу выиграть. И почему, черт возьми, я не делала этого раньше? Нестись по дороге под аплодисменты толпы с безумным штурманом, молча «болеющим» за меня в ракете-тележке? Это просто ахуенно. Визжащие дети. Запах барбекю. Восторженные комментарии Берта. Скорость. Ветер, ревущий в ушах. Я получаю невероятное удовольствие. Это свобода. Это веселье без каких-либо мыслей. Я смеюсь. Этот смех исходит из глубины души, о которой я успела забыть. Раньше я часто смеялась именно так. И мне это нравится. Я скучала по этой части себя.

Я отбрасываю велосипед и бегу. Ладони горят, камни врезаются в ссадины на руках, оставляя огненные следы на разорванной коже. Но боль — ничто по сравнению со страхом, который сжимает грудь, пока я смотрю, как Харпер летит со скалы, а за ней развеваются розовые, пурпурные и золотые ленты. Этот ожог ничто по сравнению с ее криком, в котором звучит мое имя.

Она исчезает из виду. Я все еще в нескольких ярдах, когда слышу, как она падает в море.

Последнее, что я вижу, прежде чем спрыгнуть со скалы — это Харпер, отчаянно бьющуюся в ремнях безопасности. Машина уже под водой, салон затоплен. Волна накрывает ее с головой.

Я вскидываю руки, готовясь к прыжку. Делаю глубокий вдох. Закрываю глаза. Она все еще зовет меня по имени, когда я врываюсь в воду.

Холод пронзает каждую мышцу. Вода наполняет уши. Пропитывает одежду, утяжеляя ее. Я борюсь с мощными течениями и плыву. Когда поднимаюсь над волнами, слышу только плеск воды. Отдаленно кричат чайки. Рядом проплывают лодки. Доносится смех с праздника. Но Харпер нет. Нет эха моего имени. Только молчание. Как ни странно, оно страшнее ее отчаянного крика.

Волна приподнимает меня, и я вижу обломки дерева и ее очки, плавающие на поверхности. А потом — конец золотой ленточки, прежде чем она погружается в черную воду.

— Харпер!

Я ныряю и открываю глаза, следуя за ней.

Лучи солнечного света преломляются в волнах. Они высвечивают разноцветные нити и поднимающиеся пузыри. Руки Харпер, тянущиеся к поверхности. Она извивается и бьется, но не может освободиться от тележки, что тянет ее в глубину. Ее плечи свободны от ремней, но пояс, видимо, застрял на ногах. Свет с поверхности слабо рассеивается в воде, но дна не видно, только нарастающую тьму, которая утягивает ее прочь от меня. Мокрая одежда тянет ко дну, а судорожные толчки ног лишь медленно продвигают меня вперед. Но я уже знаю — не успею добраться до нее вовремя.

Я видел страх на лицах раньше. Видел смерть. Сам приносил ее своими руками. Но никогда прежде не ощущал, как чей-то ужас прорезает мышцы и кости, чтобы добраться до самого сердца. Ее глаза так расширены. Рот открыт в крике, последний воздух вырывается из легких потоком пузырей. Я хочу крикнуть ей: «Держись! Я уже рядом.» Она борется с ремнем, прежде чем снова потянуться ко мне. Ее слезы теряются в океане, но я знаю, что она плачет.

Я не могу ее потерять. Только не так.

Движения Харпер меняются — начинаются судороги. Сначала в груди. Распространяется на плечи. Она сгибается в талии, снова выпрямляется. Это неконтролируемые рефлексы, последний электрический разряд в клетках. Магия жизни угасает. Напряжение уходит из ее пальцев, когда они касаются моих. Ее руки расслабляются, следуя за течением, пока машина уносит ее все дальше. Страх исчезает с ее лица. Остается лишь мгновенная печаль. Отпечаток последней мысли. И как только я беру ее за руку, свет в ее глазах гаснет.

Я тяну ее за руку, подтягиваясь к безвольному телу. Давление нарастает, закладывает уши. Легкие горят, когда я достаю из кармана складной нож и начинаю резать ремень, опутавший ее ноги. В отчаянии случайно задеваю лезвием ее бок — она не реагирует. Кровь окрашивает воду вокруг. Но я не останавливаюсь ни на секунду. Режу плотную ткань, пока последние нити не рвутся, и тело Харпер высвобождается из сиденья, попадая в мои объятия.

Я отпускаю нож. Он тонет, следуя за тележкой в темноту, а я, обняв Харпер, машу ногами, устремляясь к свету.

Она не помогает мне. Не цепляется за меня.

Паника сжимает горло. Мускулы горят огнем. В легких не осталось воздуха. Я борюсь за свет, мерцающий на поверхности, которая кажется недостижимой.

Вырываюсь наверх с хриплым вздохом, кашляю, сердце грохочет в ушах. Запрокидываю голову Харпер, отводя волосы с ее лица. Ее прекрасные черты неподвижны. Спокойны. Глаза полуприкрыты, взгляд стеклянный и пустой. Влажные ресницы не трепещут под теплым солнцем. Вода стекает с ее посиневших губ, капает с носа.

— Очнись. Давай же, — я сильнее машу ногами, чтобы высвободить руку и шлепнуть ее по щеке. Она не реагирует. — Нет, Харпер. Нет, — бью снова, но кожа даже не краснеет. В ее сердце нет крови, что могла бы прилить к месту удара. Глубоко в груди во мне разверзается бездна, и я издаю звук. Полный муки крик. Такой я слышал от себя лишь однажды — когда мой брат умирал рядом, а я мог только лежать и смотреть. — Помогите! Кто-нибудь!

— Сюда, сынок! — раздается голос позади меня. Я оборачиваюсь и вижу приближающуюся парусную лодку. За штурвалом стоит мужчина, а на носу — подросток с спасательным кругом в руках.

Он бросает круг мне, и я ловлю его с первой попытки. Парень с неожиданной силой подтягивает нас к лодке, а его отец подходит к нему, чтобы подхватить Харпер под руки. Я поднимаю ее насколько могу в бурной воде, но тяжесть ее неподвижного тела грозит утянуть нас обоих вниз, словно море не готово ее отпустить.

Но я не позволю ему забрать ее. Буду бороться.

С помощью парнишки я забираюсь на палубу, и как только оказываюсь на борту, сразу бросаюсь к Харпер.

— У вас есть дефибриллятор на борту? — спрашиваю я, разрывая на ней рубашку, пуговицы разлетаются по палубе, подтяжки соскальзывают с плеч.

Мужчина качает головой. Когда я смотрю на него, в его обветренном лице читается тревога.

— Нет, только стандартная аптечка первой помощи.

— Несите ее.

Пока мужчина спускается под палубу, я снова сосредотачиваюсь на Харпер, ее глаза полуоткрыты, взгляд расфокусирован. Годы тренировок дают о себе знать, мои движения стали автоматическими. Но все происходит словно за завесой тумана. Я проверяю пульс. Приказываю мужчине отправить сигнал бедствия. Прошу парня принести одеяла. Начинаю непрямой массаж сердца, отсчитывая каждое ритмичное нажатие на грудь Харпер, каждое движение выталкивает воду из ее рта и носа. Но за всем этим бушует волна отчаянной паники.

Я смотрю, как она умирает. Об этом я когда-то мечтал. Ради этого я проделал весь путь и ждал все время, а теперь готов отдать что угодно, лишь бы остановить происходящее.

— Только не так, Харпер, — шепчу я, надавливая на ее грудь.

— Ну что? — спрашивает мужчина, когда я останавливаюсь проверить пульс. Я качаю головой, продолжая массаж, и он кладет руку мне на плечо, сжимая его. — Не сдавайся, сынок.

Слезы застилают глаза, но с каждой секундой угасающей надежды я не сдаюсь. Не остановлюсь, пока кто-нибудь не оттащит меня от нее, и даже тогда буду бороться, чтобы вернуться к ней. Буду продолжать попытки.

Я смотрю на ее прекрасное лицо, умоляя вселенную дать знак. Хоть какой-то проблеск. Свет в тумане.

Воспоминания о Харпер проносятся в мыслях. То, как она улыбнулась мне при первой встрече. Как яростно сверкали ее глаза, когда мы столкнулись в саду. Но сейчас кажется, что бездна все еще крадет мои мысли о ней. Когда я надавливаю ладонями на ее грудь, меня преследует воспоминание о том, как ее грудь содрогалась, наполняясь водой. Когда прижимаюсь губами к ее губам, чтобы вдуть воздух в легкие, чувствую ее вкус и запах, но они испорчены солью и ароматом моря.

— Ты не можешь уйти вот так, — цежу я сквозь зубы, ритмично нажимая на ее грудь. — У нас остались незаконченные дела, Харпер Старлинг. Ты не можешь просто сдаться. Давай же. Ну же.

Зажимаю ей нос, запрокидываю голову и делаю вдох. Еще один.

И когда отстраняюсь, чувствую это. Судорога в груди. Спазм, перерастающий в кашель. Белая пена пузырится на ее губах и носу, я поворачиваю ее набок, каждый кашель становится все сильнее. Зажимаю пальцами ее челюсть и чувствую слабое биение сердца. Оно становится ровнее с каждым ударом.

Держу ее голову, не давая ей двигаться, пока она кашляет и рвет пенистой жидкостью. Каждый ее моргающий взгляд кажется настоящим чудом после того, как всего мгновение назад ее глаза были безжизненны.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я, и ее глаза сжимаются от боли, прежде чем сфокусироваться на мне. Она дезориентирована, в шоке, на грани сознания. — Сожми мою руку.

Ее глаза трепещут и открываются. Она смотрит на свою руку, заключенную в мою, и, хоть слабо, но отвечает на пожатие. Я слышу, как к нам мчится другая лодка, с силой рассекая волны при повороте. Капитан парусника хлопает меня по плечу:

— Хорошая работа, сынок, — говорит он и идет к носу, чтобы обменяться информацией с командой береговой охраны, которая глушит двигатель и причаливает к нашей лодке.

Когда я снова смотрю на Харпер, ее усталый, но спокойный взгляд встречается с моим — словно невидимая нить, что натягивается где-то в глубине моей давно онемевшей груди.

— Я думал… — мои слова растворяются на ветру, колышущем паруса над нами. «Я думал, я потерял тебя. Думал, не смогу вернуть». Эти слова уносятся прочь. — Я уж подумал, что ты решила расторгнуть нашу сделку, Фрикаделька.

Слабая улыбка мелькает на ее губах. Мое сердце сжимается при виде этого, словно меня избили до смерти и вернули к жизни.

— Не могла уйти… — шепчет она дрожащими губами. Я укутываю ее в одеяла и растираю руку, пока она дрожит, отчасти чтобы держать ее в сознании и согреть, но отчасти потому, что внезапно не знаю, что сказать или сделать, как себя вести. — Незаконченные дела. Надо тебя зарезать за это прозвище, — когда наши глаза встречаются, ее взгляд приковывает мой. Серые глаза кажутся ярче, блеск, которого не было всего несколько мгновений назад, теперь сияет на солнце. — Спасибо.

Я киваю ей один раз и отвожу взгляд, но все равно чувствую, что она наблюдает.

Два члена экипажа с корабля береговой охраны поднимаются на лодку с портативным дефибриллятором. Я рассказываю им о случившемся и состоянии Харпер — и сам удивляюсь, насколько успокаивающе действует на меня эта привычная процедура. После осмотра они договариваются с моряком и его сыном оставить Харпер на борту, чтобы сопроводить нас до гавани, где будет ждать скорая помощь. Хотя медики следят за ее показателями и убеждаются, что состояние стабильное, остаточная паника все равно пульсирует в моих венах. Я испытываю облегчение, чувствуя пульс под кончиками пальцев, когда держу ее за запястье. Но тревога и отчаяние накатывают каждый раз, когда ее глаза закрываются от усталости. Мрачные мысли терзают сознание: а что, если будет вторичное утопление¹⁷? Аспирационная пневмония? Инфекция? Черт знает, какие бактерии уже поселились в ее легких. Не сломал ли я ей ребра при массаже сердца? Грудину? Будет ли у нее хроническое повреждение легких? А посттравматическое стрессовое расстройство? Что, если…

— Сынок, — моряк трясет меня за плечо. Я моргаю, туман рассеивается в голове, когда я поднимаю взгляд. Похоже, он уже какое-то время пытается со мной заговорить. Он мягко улыбается, протягивая сложенную одежду на ладони. — Я принес тебе сухую одежду. Может, немного маловата, но сойдет. Хочешь спуститься вниз и немного привести себя в порядок?

Холод. Стресс. Только сейчас я осознаю, что все еще насквозь промокший и дрожу под полотенцем, которое каким-то образом оказалось на моих плечах, хотя я даже не заметил. Опускаю взгляд на Харпер — ее глаза едва приоткрыты, дыхание все еще прерывистое, каждые несколько минут ее тело сотрясает кашель. Качаю головой и сжимаю ее запястье, пульс по-прежнему ровный, уверенно бьется в ответ.

— Нет. Спасибо.

Мужчина кивает и сочувственно похлопывает меня по плечу.

— Я сложу в пакет. Можешь взять с собой в больницу и переодеться там. Мы почти у гавани, — говорит он, кивая в сторону берега. Я следую за его взглядом, у причалов ждет скорая с мигалками. — Согласен?

— Хорошо, спасибо, сэр. Я очень благодарен.

Мужчина уходит, чтобы упаковать одежду, а я таращусь на дверь, за которой он исчез, пока кашель Харпер не возвращает меня к реальности.

— Со мной все будет хорошо, — шепчет она. — Можешь пойти переодеться. Я переживу несколько минут одна, не беспокойся.

— Я никуда не уйду.

— Тебе не обязательно ехать со мной в больницу.

Я смотрю на нее с укором. В ее глазах при этом вспыхивает искорка.

— Даже не смей.

— Но от тебя будет вонять морем.

— Некоторые считают, что это успокаивает.

— На пляже — возможно, — она кашляет, сжимая мою руку. Не знаю, намеренно она это делает или это просто рефлекторное сокращение мышц, но мое сердце все равно замирает. — От тебя будет пахнуть так, будто ты валялся голым на рыбном рынке. Тебя выгонят за то, что ты беспокоишь других пациентов.

Я закатываю глаза, и на этот раз она одаривает меня слабой улыбкой.

— Вижу, что предсмертное состояние не притупило твое чувство юмора.

— Думаю, тебя не пустят. От тебя пахнет рыбой, ты ужасно и не в тему шутишь.

— Ты не хочешь, чтобы я шел с тобой?

Харпер замолкает. Мое сердце будто снова падает в те глубины, откуда я только что вытащил ее.

— Я не хочу, чтобы ты там был, если это вызовет плохие воспоминания, — наконец произносит она. — Не заставляй себя проходить через это ради меня.

Я смотрю на нее, и образ ее невидящих глаз все еще преследует меня, словно кошмар, который не отпускает даже после пробуждения. И тут я понимаю, что даже не подумал о больнице и о болезненном прошлом. Но она подумала. Всего несколько минут назад она умирала в моих руках. И она готова одна столкнуться с хаосом и стрессом больницы, лишь бы не заставлять меня переживать тяжелые воспоминания.

Женщина, из-за которой я туда попал. Та, что оставила меня умирать в темноте в одиночестве.

Я обхватываю ее щеку ладонью. Ее глаза закрываются. Она наклоняется к моему прикосновению и сжимает мою руку, на этот раз я точно знаю, что это намеренно. Ее тепло по-прежнему ощущается как волшебство. Я вернул ее к жизни, и ничто не кажется мне более значимым достижением.

— Я пойду с тобой, — говорю я, наклоняясь, чтобы оставить долгий поцелуй на ее лбу.

Когда отстраняюсь и смотрю на ее лицо, кажется, будто все, ради чего я сюда пришел, исчезло, оставив лишь одну истину. Истину, которую я не готов озвучить. Но которая тем не менее поглощает меня целиком.

Я влюблен в женщину, которую приехал сюда убить.

Мои глаза открываются, постепенно привыкая к свету спальни. Разорванные мысли и осколки ночных кошмаров складываются в первые осознанные образы.

Что-то не так.

В кровати есть движение. Дрожь. Чужой звук.

Я поворачиваюсь на бок и вижу Нолана, лежащего ко мне спиной, его тело содрогается. Его спина обнажена, кожа покрыта тонкой пленкой пота. Хотя раньше я замечала лишь мельком, теперь вижу шрам во всю длину, он тянется вниз по шее, по обеим сторонам позвоночника, усеянный следами заживших швов. Из его груди вырывается сдавленный звук, словно во сне он пытается что-то сказать, но не получается. И этот звук отчаянный. Словно мольба.

Я кладу руку ему на плечо:

— Нолан… — он издает еще один низкий, гудящий звук страдания, который разрывает мое сердце. — Нолан… Проснись…

Резко он переворачивается, хватая меня за шею. Пальцами впиваясь под челюсть, он нависает надо мной. Волосы влажные от пота, глаза дикие. На его лице страх. Когда несколько ударов моего бешено колотящегося пульса отдаются в его пальцах, он наконец моргает, прогоняя кошмар, осознавая реальность перед собой. Его тело сотрясается от дрожи, а затем он опускает голову, упирается лбом мне в ключицу и тяжело вздыхает.

— Прости, — шепчет он в мою кожу.

— Это всего лишь кошмар, — говорю я, осторожно кладя руку на его затылок. Его кожа горячая и влажная.

— Ты в порядке?

— В порядке, — я мягко сжимаю его затылок, но его это, похоже, не убеждает. То, что он видел во сне, все еще слишком живо в его памяти. И я знаю, каково это. Сначала я была так истощена, что не видела снов. Но последние две ночи именно он будил меня от кошмаров о падении в воду. Каждый раз, когда я металась или вскрикивала, он был рядом, тихо успокаивая меня. Но это первый раз, когда я вижу, как он спит. Интересно, мучали ли его кошмары все это время, а я просто не замечала? — А ты?

Нолан поднимает голову. Его измученный взгляд скользит по моему лицу, пальцы все еще ловят каждый удар моего пульса, словно без его прикосновения оно может остановиться. Хотя Артур, Лукас и даже Ирэн с Майей приходили навестить меня, остался только Нолан. Он провел три дня рядом со мной в больнице. Не знаю, как он уговорил персонал разрешить ему остаться, но он это сделал и не отходил от меня все время.

Ожидал в коридоре, пока мне делали рентген, чтобы проверить, нет ли переломов и жидкости в легких, наблюдал у моей кровати, пока мне давали кислород и ставили капельницы для борьбы с отеком и инфекцией, или просто поддерживал, когда я пыталась встать с постели, чтобы дойти до туалета. Нолан был рядом. И, похоже, он до сих пор не уверен, что этого достаточно.

Он не разделял моего энтузиазма по поводу столь быстрого возвращения из больницы. И уж точно не обрадовался моему предложению возобновить раскопки прошлой ночью. В итоге мы пришли к компромиссу: я назвала ему места трех следующих захоронений, а он взялся за раскопки самостоятельно, пообещав вернуться в мой коттедж, когда закончит.

Я пыталась дождаться его возвращения, но усталость оказалась настолько сильно, что вскоре после наступления темноты я рухнула в постель и не проснулась даже когда он пришел. Я не ожидала, что он ляжет рядом со мной, но теперь, когда он здесь, это кажется… правильным. Словно он должен быть здесь. И хотя я совсем этого не ожидала, теперь боюсь, насколько больно будет, когда он уйдет.

— Перед глазами только одно, — наконец произносит он. Его рука скользит с моей шеи на грудь. Ребра болят и покрыты синяками под тонкой майкой. Но благодаря ему мое сердце бьется, превозмогая боль. — Почему ты не умеешь плавать?

Я издаю короткий смешок:

— Когда я была совсем маленькой, упала в бассейн и чуть не утонула. После этого наотрез отказалась учиться плавать. Видимо, родители не хотели терпеть мои истерики, которые я закатывала при каждой попытке записать меня на уроки плавания, поэтому просто… сдались.

— Мне это не очень нравится.

— Не уверена, что это что-то изменило бы в сложившихся обстоятельствах, но да. Думаю, мне это тоже не нравится, — говорю я. Морщина между его бровями становится глубже, когда Нолан наклоняется в сторону, приподнимая подол моей майки, чтобы осмотреть повязку, скрывающую порез от его ножа.

— Как все прошло у реки?

— Нормально, — отвечает он, все еще сосредоточенно разглядывая рану. — Я нашел два тела. Заберу третье завтра. Привез их сюда и пока спрятал в садовом сарае. Что ты с ними делала?

— Измельчала в дробилке.

Нолан переводит на меня взгляд:

— Ты же знаешь, что кости не растворяются просто так, верно?

— Я не собираюсь делать из них настенные украшения и продавать в интернет-магазине. Я их хороню.

Моя шутка не смягчает его суровое выражение лица.

— А что, если кто-то решит прийти и выкопать их?

— Для начала им нужно будет заподозрить меня.

Нолан издает протяжный вздох, садится и проводит рукой по волосам. Я разглядываю каждый сантиметр его кожи. У меня никогда раньше не было возможности рассмотреть его тело так близко при свете. И вот теперь он непринужденно сидит в моей постели, словно всегда здесь был, демонстрируя все свои синяки и шрамы.

Эти шрамы не только на коже — они уходят глубоко внутрь. Я почти вижу, как они тянут, дергают и искажают его мысли. Он боится.

— Что случилось? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

— Сэм следит за тобой, — говорит Нолан, поворачиваясь ко мне. На его лице отражается мучение. — У него есть фотографии. Заметки, даты и время. Наблюдения за твоим поведением.

Я сглатываю, мой пульс учащается.

— Я так и думала.

— Почему ничего не сказала?

— Я говорила, про дрон. И учитывая, что он проник на территорию реки Баллантайн, понятно, что он без каких-либо проблем мог ходить за мной по пятам.

— Он мог проследить за нами к реке. Мог увидеть что-то подозрительное. Мы выкапываем трупы на земле Артура, которые он похоронил в мешках из-под ржи с винокурни, черт возьми.

— У меня нет выбора, — говорю я, пока Нолан проводит рукой по лицу и бросает на меня суровый взгляд. — До закрытия сделки остались считанные дни. Мы должны извлечь их все до того, как это произойдет. «Вицерой» может начать работу прямо сейчас, и что тогда? Последние годы жизни Артура не должны пройти в тюрьме. Я не могу этого допустить, — кладу руку ему на предплечье, сжимая. — Осталось всего четыре тела. Мы справимся за пару ночей, если будем работать вместе. Но я должна это сделать. Даже если буду копать одна, а ты будешь следить за Сэмом, мы что-нибудь придумаем.

— Я не позволю тебе делать это в одиночку, — злость в его глазах немного смягчается, и хотя очевидно, что он недоволен, я вижу в нем больше беспокойства, чем гнева. — Я видел лишь несколько фотографий Артура. На большинстве из них он с тобой. Почему?

— Может, из-за того, что мы близки, — уклончиво отвечаю я. — Но, возможно, он пытается разгадать меня. Уверена, у него уже накопилось немало информации об Артуре.

— Есть что-то, о чем мне следует знать?

Я колеблюсь, садясь и морщась от боли, надеясь, что он подумает, что это из-за ушибов.

— Ты уже знаешь самое важное, — говорю я. — Ты знаешь, что я не… хорошая. Я совершала ужасные вещи. Ты знаешь, что я сделаю все возможное, чтобы защитить Артура, Лукаса и Кейп Карнаж.

Нолан слегка и задумчиво кивает, его взгляд отрывается от моих глаз, на мгновение задерживаясь на моих губах, потом он смотрит на кровать. Он не произносит этого вслух, но думаю, он понимает, что есть гораздо больше того, что я просто не могу раскрыть. Однако он также понимает, что повторные вопросы не приведут к другому результату.

— Ты знаешь, как вернуть меня к жизни, — говорю я. Его внимание мгновенно возвращается ко мне. — Я не только о том, что ты вытащил меня из воды, Нолан. Я… я забыла, каково это. И как мне этого не хватало. Уже давно я не позволяла себе чувствовать что-то подобное.

— Чувствовать что?

Я закусываю губу. Его взгляд опускается к этому движению, и я уверена, он думает, что я снова замкнусь в себе. Может, так и стоит поступить, но, вспоминая все наши встречи, каждый раз, когда я игнорировала внутренний голос, твердивший держаться от него подальше, риск оказывался оправдан. Если бы я не пошла с ним на прогулку в первую нашу встречу, возможно, он бы нашел и убил меня сразу. Если бы я не рискнула заключить с ним сделку, мы бы сейчас не сидели на моей кровати, пытаясь понять, что на самом деле значим друг для друга.

Так что я кладу свою руку на его. Жду, пока он встретится со мной взглядом.

— Будто я могу рискнуть и доверить тебе все самые ужасные свои стороны, не боясь, что ты убежишь. Будто даже когда я хочу сражаться против тебя, я все равно сражаюсь с тобой заодно, потому что знаю — ты на моей стороне. Будто я могу впускать тебя в свой мир, даже если мне страшно, — поглаживаю его руку, замедляясь над татуировкой уробороса, нежно касаясь этого бесконечного сражения с самим собой. Обвожу пальцами напряженные мускулы, поднимаюсь к плечу и не останавливаюсь, пока не охватываю ладонью его шею сзади.

Я не отвожу взгляда от Нолана, приближая его к себе, рассматривая каждый оттенок в коричневом пятнышке его глаза.

— Будто я наконец могу дышать полной грудью.

Возможно, я не могу выразить все, что правда чувствую. Что он медленно разрушает мои защиты, и я не понимаю, как это происходит, но не хочу, чтобы это прекращалось. Я показываю ему самое худшее, а он все еще здесь. И с каждым днем мне кажется, что дело уже не в козырях, что у меня на него есть, а во мне самой. Но даже если я не готова высказать все свои мысли, я могу показать ему свои чувства. Поэтому встаю на колени. Кладу руки на его лицо. Сокращаю расстояние между нами, прижимаю свои губы к его, и закрываю глаза. Я целую его со всей страстью, которую сама еще не до конца понимаю. Вкладываю в это прикосновение все, что не могу пока сказать словами.

Нолан запускает пальцы в мои волосы. Но когда я пытаюсь притянуть его на кровать, он сопротивляется.

— Я не хочу причинять тебе боль, — говорит он, когда я отрываюсь.

По моему лицу скользит хищная улыбка. Я хватаюсь за подол своей майки и срываю ее через голову, швыряя на пол, словно бросая вызов. Затем шорты.

— Лжец.

Глаза Нолана темнеют, и он серьезно смотрит на меня. Кажется, ему стоит усилий не отводить взгляд, когда он слегка отодвигает меня.

— Ты понимаешь, о чем я. Ты еще не оправилась.

— Но мне нравится, когда ты причиняешь боль, — шепчу я, касаясь его кожи губами, прежде чем прикусить его нижнюю губу, проводя зубами по нежной плоти и отпуская. Его зрачки расширяются, заполняя почти все пространство вокруг радужки, оставляя лишь тонкую полоску цвета.

Нолан колеблется всего мгновение, а затем снова впивается в меня поцелуем, прикусывая мою губу и сжимая пальцами один сосок, доставляя мне одновременно боль и удовольствие и разжигая желание большего. Когда я с глухим стоном прерываю поцелуй, он приникает ртом к груди, захватывая сосок зубами. Мои ногти впиваются в его кожу головы, а отчаянный стон наполняет комнату.

— Я не хрупкая, — шепчу я, когда он отстраняется, чтобы проложить дорожку из поцелуев и нежных укусов вверх по моей груди к шее.

— Я знаю. Ты выдержишь. У меня на тебя большие планы, — он резко впивается зубами в шею, и, хотя я стону от желания, он отпускает. Я понимаю, что это обещание, предназначенное для другого раза. — Но не сегодня.

Его руки обвивают меня, глаза не отрываются от моих, пока он укладывает меня на постель. Каждое движение мягкое. Осторожное. Как будто я не та, кому можно причинить боль, а та, кого нужно лелеять.

— Ты помнишь, что я тебе говорил? — спрашивает он, и одна из его мозолистых ладоней опускается на мое бедро, поднимаясь по коже с мучительной медлительностью. Он двигается к моему клитору, медленно кружа по чувствительному комочку нервов.

— Что я задира? — я хихикаю, а он издает низкое рычание. Он слегка щиплет мой клитор, прежде чем возобновить ласки. Дразнить Нолана всеми возможными способами стало моим любимым развлечением. — Да, я это очень хорошо помню.

— Нет, — растягивает он слово, словно предупреждая. Его выражение вновь становится серьезным, когда он стягивает серые спортивные штаны. — Я сказал, что в следующий раз, когда буду тебя трахать, завладею тобой.

Он прижимается эрекцией к моей киске, вводя головку, но не проникая глубже.

— Завладеешь? — шепчу я, пока он ласкает мой клитор, а его член находится прямо возле моей киски. — Что это значит?

Нолан хмурится, его взгляд скользит по моей коже, оставляя за собой след жара.

— Это значит, что я поклялся преследовать тебя до скончания времен. И то, что я получу в конце этой охоты, может измениться, но одно остается неизменным. Ты моя, Харпер. Я никогда никому не позволю тебя забрать. Никакому ублюдку вроде Макмиллана. Ни Сэму Портеру. Даже морю.

Я сглатываю, чувствуя, будто снова бегу к краю обрыва.

— Что, если я не хочу принадлежать никому, кроме самой себя?

— Ты не понимаешь, — он входит чуть глубже, но все еще недостаточно. Он знает, что мне нужно больше. — Можешь делать что хочешь. Бежать и прятаться. Остаться и сражаться. Любить или ненавидеть, мне все равно. Для меня это ничего не изменит, черт возьми.

Я должна быть в ужасе. Он смотрит прямо в душу, давая эту клятву. И она может оказаться смертельной. Все, что у меня есть, — это доверие. Доверие к своим инстинктам. Доверие к нему. Но, возможно, в этом и есть часть остроты ощущений. Этот мужчина, который обыскал бы каждый уголок мира, чтобы убить меня, теперь готов разрушить его, чтобы спасти.

Я кладу обе ладони на его лицо и притягиваю ближе.

— Докажи, что каждое слово — правда.

За одно мгновение мир сужается до моей комнаты. Моей кровати. Меня и этого мужчины. Он входит в меня, медленно заполняя. Мое тело принимает его, и я теряюсь, не понимая, где заканчивается он и начинаюсь я. И все это время его взгляд прикован ко мне. Лишь когда он погружается в меня до конца, он наклоняется и касается моих губ своими.

Это не яростный поток гнева. Не жгучее желание. Это — тоска. Каждый поцелуй медленный. Каждое прикосновение обдуманное. Каждая моя частица ноет в такт его неторопливым движениям. Даже те частички, что он не может видеть, ощущать на вкус или чувствовать. Когда он сплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает мою руку, я чувствую укол боли, но она расцветает глубоко в моей груди. Она пускает корни в таком темном месте, что обжигается при малейшем прикосновении света.

Я исследую ладонями каждый мускул его спины. Ощущаю каждый шрам. Мягкость кожи, твердость костей. Я поглощаю каждый сантиметр его тела своими прикосновениями. Сандал и кедр наполняют каждый мой вдох. Я тону. Тону в его запахе, его ласке, его поцелуях. В его обещаниях.

Ритм его медленных толчков нарастает. Я закидываю ногу ему на спину, и он хватает меня за бедро, впиваясь пальцами в кожу, но прикосновение все равно нежное, почти благоговейное. Он отрывается от моих губ, чтобы осыпать поцелуями мою челюсть, спускаясь ниже по горлу. Мягкий укус приходится точно в пульс. Когда я стону, жаждая большего, то чувствую, как он улыбается мне в шею.

— В следующий раз я сделаю тебе больно, если захочешь, — шепчет он мне на ухо, и это звучит как сладостная угроза. Я содрогаюсь от этой мысли, и мое нутро сразу же сжимается от желания. — Но сейчас ты будешь моей хорошей девочкой и согласишься на нежность.

В его словах скрыт какой-то иной смысл. Я наклоняю голову и заставляю его встретиться со мной взглядом.

— Почему?

Нолан убирает волосы с моего лица. Его движения замедляются, а затем и вовсе прекращаются. Между бровями появляется морщинка, пока он разглядывает капельки пота у меня на лбу. Когда его взгляд возвращается к моим глазам, эта тень мрака словно светится на фоне зеленого цвета.

— Хочу убедиться, что я могу обладать тобой, не уничтожая при этом.

Воздух застревает у меня в легких. Проходит долгое мгновение, прежде чем я вдыхаю.

— Я доверяю тебе, — наконец говорю я. Провожу пальцами по его влажным волосам. Сильнее прижимаю ладони к его спине. — Правда.

Я притягиваю его к себе в поцелуе. Показываю, что имею в виду каждое слово. Это может быть безрассудно. Опасно. Смертельно. Но если что, я готова рискнуть, лишь бы чувствовать себя живой.

Наши губы не размыкаются, когда Нолан возобновляет ритмичные и плавные толчки. Каждое прикосновение кажется благоговейным: от ласки его языка на моих губах до того, как он большим пальцем выводит узор на моем бедре. Я исследую его шрамы, запоминая каждый. Когда провожу пальцем по тому, что спускается вниз по его шее, он содрогается. На мгновение мне кажется, что я совершила ошибку, напомнив о прошлом, которое, как он думает, связывает нас, но потом тихий рык вырывается из его груди. И желание в его поцелуе лишь усиливается. Его пальцы ласкают мою щеку. Его движения становятся мощнее. Я повторяю прикосновение, и он прерывает поцелуй лишь на мгновение, чтобы прошептать мое имя. Мое сердце словно сбрасывает слой льда, оттаивая под его теплом.

Он удерживает мою ногу и приподнимает мои бедра над кроватью, меняя угол, чтобы войти еще глубже. Его ритм ускоряется. Становится настойчивее. Я всхлипываю, когда он входит в меня, каждая мышца напрягается все сильнее, пока я не оказываюсь на грани. И затем он убирает мою руку от своей шеи и направляет ее вниз, безмолвно прося меня прикоснуться к себе. Я касаюсь клитора и стону прямо в его рот.

Нолан отстраняется ровно настолько, чтобы смотреть мне в лицо.

— Ты занимаешь все мои мысли. Даже гребаные сны. Я пытался ненавидеть тебя за это. Но не могу. И не буду, — его пальцы скользят по моей шее, ощущая пульс. Интересно, вспоминает ли он, как отчаянно хотел однажды остановить его, или о том, что мое сердце бьется благодаря ему. — Разорвись на части для меня.

Он словно управляет моим телом. Словно может наколдовать все, что пожелает. Едва требование срывается с его губ, оргазм нарастает и захлестывает меня. Я открываю рот, жмурю глаза. Удовольствие разрывает меня на части, поджигая каждую клетку. Спина выгибается от кровати, и я чувствую, как Нолан отчаянно теряет контроль. Он сквозь зубы выдыхает мое имя, его последние толчки глубокие и жесткие, дрожь пробегает по его телу, когда он наполняет меня своей спермой.

Хотя кажется, будто это может длиться вечно, оргазм постепенно отступает. Его движения замедляются и затихают, но он остается внутри меня.

— Очень красивая, — шепчет Нолан и, поцеловав ресницы моих закрытых глаз, опускается на меня всем весом. Это восхитительная тяжесть. Жар и биение сердец. Запахи и ласка.

Я провожу медленные линии вдоль его позвоночника. За окном рассвет начинает окрашивать мир в пасмурные серые тона. Хотелось бы представить, что внешний мир никогда не проникнет в наше убежище, но за той дверью слишком много страхов и врагов, чтобы оставаться здесь дольше. Мы еще какое-то время не отпускаем друг друга, но потом Нолан с обреченным стоном смотрит на часы и отстраняется.

— Я бы хотел остаться, но мне правда пора, — говорит он, притягивая к кровати свою сумку и доставая оттуда трусы. Я, видимо, слишком явно показываю свое разочарование, потому что его лицо смягчается. — Я должен следить за Сэмом, и тебе нужно отдохнуть, а в моем присутствии это вряд ли получится.

Я фыркаю, хотя понимаю, что он, наверное, прав.

— Я могу себя контролировать.

— А я — нет.

Когда я улыбаюсь, он отвечает мне тем же, и на щеках появляются ямочки. Думаю, это самое беззаботное выражение его лица с того дня, как мы встретились в «Затонувшем корабле». Но даже сейчас в его глазах видна тревога.

— Увидимся позже? — спрашиваю я.

Нолан проводит рукой по моим волосам и целует в лоб.

— Да. Обязательно. Постарайся отдохнуть.

Я остаюсь в постели, чтобы дать ему возможность собраться с мыслями и уйти. Но мои собственные мысли следуют за ним, словно буря, нависающая над горизонтом. Я понимаю, что подвергаю его опасности, особенно если Сэм правда следит за мной, делает фотографии и ведет записи. Сэм уже нарушил не один закон в погоне за своей историей. Кто знает, не попытается ли он проникнуть в поместье Ланкастер в поисках улик, которые наконец свяжут Артура с «Ла Плюмом»? Я не хочу, чтобы у меня или у Артура было что-то компрометирующее, что можно было бы связать с Ноланом.

Беру телефон с тумбочки и, покусывая нижнюю губу, пишу Лукасу сообщение:

Сейчас ранний вечер, солнце все еще скрыто за плотной серой завесой, когда я направляюсь к коттеджу Харпер. Издалека доносится звук электрического триммера для живой изгороди, пока я иду по вымощенной камнем дорожке, огибающей коттедж и ведущей к заднему саду. Шум становится громче, когда я пересекаю патио.

Боже, надеюсь, она не разделывает очередного туриста, чтобы пропустить его через измельчитель древесины. Хотя, эта идея наполняет меня неожиданным возбуждением. Уверен, у нее была бы веская причина и восхитительно безумный план.

Я уже собираюсь пройти через садовые ворота, когда передо мной появляется Артур — как призрак в костюме-тройке и начищенных туфлях, с тростью. Его копна белых волос идеально уложена, густые брови нахмурены, пока он разглядывает меня.

— Здравствуйте, мистер Ланкастер. Вы застали меня врасплох, — говорю я, открывая ворота перед ним, поскольку он явно намерен пройти.

— Ты тот парень из театра, — произносит Артур, его острый взгляд скользит по моему лицу.

— Все верно. Нолан Роудс, сэр, — протягиваю руку, и выражение его лица смягчается. Он слегка кивает и опирается на трость, принимая рукопожатие. — Харпер здесь?

— Да. Она работает над топиариями.

— И как успехи?

— Ужасно. Лось получился просто кошмарный.

— Так я и думал.

Артур хмыкает, а я киваю ему головой, начиная идти в сторону звука. Но он останавливает меня, хватая за запястье.

— Прежде чем ты пойдешь дальше, окажешь мне услугу? — спрашивает он.

— Конечно. Что нужно сделать?

Артур не отпускает мою руку, а наоборот, использует ее, чтобы направить меня обратно к дому Харпер.

— Ищу свою сумку, которую Харпер взяла. Она говорила, что я могу забрать ее из коттеджа. Но сумка может быть наверху, а мне тяжело подниматься по лестнице. Видишь ли, я уже старичок.

Я усмехаюсь его черному юмору.

— Без проблем, — говорю я, пока мы направляемся к коттеджу. Артур двигается энергичнее, чем я ожидал от пожилого человека. — Как она выглядит?

— Черная, кожаная. Похожа на старый докторский саквояж. С двух сторон между ручками тисненые птички-малиновки.

— Вы помните, где именно она может быть?

— Я… не припоминаю. Возможно, в гостевой комнате.

— Хорошо. Посмотрю.

Я помогаю ему опуститься на стул возле столика на патио, а затем захожу через незапертую заднюю дверь коттеджа. В воздухе витает аромат пало санто. Внутри чисто и уютно, как всегда. Направляясь к лестнице, я замечаю, что одна из белых пешек на шахматной доске передвинута. Она передвинута вперед на две клетки, ожидая хода невидимого противника.

Я поднимаюсь по лестнице через две ступеньки, не желая оставлять Артура ждать, ведь погода прохладная и сгущается туман. Я уже видел гостевую комнату раньше, но впервые захожу внутрь. Интерьер простой: кровать, небольшой комод, потертый письменный стол с швейными принадлежностями и бумагами у окна. Сначала я проверяю шкаф и почти сразу нахожу сумку под сложенными одеялами и зимней одеждой. Спускаюсь вниз и выхожу через заднюю дверь к столу, где Артур ждет, беспокойно шевеля своими искривленными пальцами. Как только он видит сумку в моих руках, его лицо светлеет, и он поднимается на ноги.

— Молодец, — говорит он, чуть ли не вырывая сумку из моих рук, когда я протягиваю ее. — Спасибо. Ты спас мои бедные колени. Видишь ли, я уже старичок.

— Да, кажется, вы уже это упоминали.

— Когда годы так состарили человека, что кости превращаются в прах, о хорошей памяти можно только мечтать, — он отмахивается от моей протянутой руки с усмешкой. Я думал, он хочет вернуться в дом, но вместо этого он направляется к тропинке, ведущей к фасаду коттеджа.

— Куда вы идете? — кричу я ему вслед.

— Дела, мой мальчик. Большое спасибо за помощь, — Артур не оборачивается, лишь поднимает трость в знак прощания и исчезает за углом коттеджа, крепко сжимая сумку в свободной руке.

Я жду, пока не стихнет размеренный стук его трости о каменные плиты. Убедившись, что он благополучно покинул территорию, я отправляюсь на поиски Харпер и нахожу ее возле главной подъездной дороги к поместью.

Она не замечает моего приближения, поэтому я какое-то время просто наблюдаю за ней. Она стоит на стремянке, волосы собраны в небрежный пучок, на глазах защитные очки. На ней любимая футболка с надписью «Добро пожаловать в Кейп Карнаж», и черный комбинезон, который весь в листочках и веточках. Она сосредоточенно, хотя и не очень умело, орудует оранжевым секатором. Если честно, то в этом кусте я никак не могу разглядеть лося. Больше похоже на бешеного пса. Но Харпер не сдается. Даже когда случайно срезает ему полголовы.

До меня доходит не сразу, но я улыбаюсь.

До сих пор не понимаю, как и когда это произошло. Несколько недель назад я бы все отдал, чтобы подобраться к ней так близко и использовать ее же инструменты против нее. А теперь стою здесь с улыбкой, восхищаясь ее упорством. Она совсем не такая, какой я ее себе представлял. Сейчас, глядя на нее, я не вижу монстра. Я вижу человека, настолько преданного своему делу и Артуру, что она готова оставаться здесь до темноты, лишь бы все получилось. Вижу стойкую девушку, способную быть жесткой, когда это необходимо, но добрую, когда это заслужено. Даже в отношении меня она проявляет доброту, хотя я ее не заслуживаю. И я не могу насытиться ею, даже если приходится наблюдать издалека.

Когда она наконец прерывает свои попытки и останавливается, чтобы прокашляться — этот кашель все еще мучает ее после того, как она чуть не утонула несколько дней назад, — я наконец подхожу к ней.

Хотя мне требуется некоторое время, чтобы убедить ее отложить секатор и закончить на сегодня, она соглашается. Я отвожу ее в коттедж и готовлю ужин, пока она принимает душ. Как только она выходит из ванной, я хватаю ее, перекидываю через плечо, пока она смеется, и несу на диван. Я широко раздвигаю ее ноги и ласкаю ее киску, пока она не начинает выкрикивать мое имя. Затем я переворачиваю ее и жестко трахаю так, как ей нравится. Когда сжимаю ее волосы в кулаке и тяну, она стонет. Когда шлепаю ее по ягодицам, она просит еще. Когда провожу рукой по ее горлу и надавливаю, ее лоно пульсирует вокруг моего члена, и она кончает снова, увлекая меня за собой в небытие. Я наполняю ее, пока во мне не остается ничего, что можно было бы отдать.

Я не говорю ей об этом, но хочу делать это каждый день. И не только трахаться до тех пор, пока она не обмякнет и не начнет дрожать в моих объятиях. Я имею в виду все остальное: заботиться о ней после секса, разогревать остывшую пасту, сидеть напротив нее, разговаривать, узнавать, что ей нравится, о чем она беспокоится. Я ловлю себя на мысли, что хочу разделить с ней часть ее ноши, особенно теперь, когда осталось найти всего четыре тела. Мы закончим это дело через несколько дней, а потом что? Ей явно нужна помощь — будь то с Артуром, или с наплывом туристов, или даже с этими чертовыми топиариями. Но я живу очень далеко от Карнажа. Моя жизнь в Теннесси кажется призрачной по сравнению с тем, что происходит со мной последние недели. И каждый раз, когда я пытаюсь напомнить себе, что мое пребывание здесь временно, я тут же отбрасываю эти мысли прочь. Сейчас есть более важные вещи, о которых нужно думать. О возвращении побеспокоюсь позже.

Но что, если я вообще не хочу думать о доме, когда все это закончится? Я уже говорил Харпер, что не позволю ей исчезнуть из моей жизни. И я правда это имел в виду. Но как это будет выглядеть? Как это вообще будет? Думает ли она об этом?

Я все еще задаюсь этими вопросами после ужина. Мы коротаем время, дожидаясь, пока вечер перейдет в ночь, после чего я отправлюсь обратно в отель за машиной для нашей следующей вылазки к реке Баллантайн. По крайней мере, таков был план, пока на телефон Харпер не поступил звонок.

— Привет, Лукас, — говорит она небрежным тоном, вставая из-за стола, где мы играли в криббедж, чтобы поставить чайник для свежего чая. — Что случилось?

— Ты разговаривала с Артуром? — раздается голос через динамик. Я слышу беспокойство, хотя он пытается его скрыть. И по лицу Харпер вижу, что она тоже встревожена.

— Да, несколько часов назад. Около семи, кажется. А что?

— Я несколько раз писал ему, чтобы узнать, как дела, но он не отвечает. Трубку тоже не берет. Можешь проверить дом? Я волнуюсь, вдруг он снова упал.

Харпер уже хватает куртку и надевает рабочие ботинки, быстро отвечает ему и кладет трубку. Я следую за ней по пятам.

— Это совсем на него не похоже, — говорит она, шагая через задний сад. Густой туман окутал все вокруг, и я даже не вижу главный дом сквозь плотную, подсвеченную луной пелену. В окнах тоже нет света, который мог бы нас направить.

— Может, он задержался в городе по каким-то делам?

Харпер поднимает на меня взгляд, выгнув бровь:

— В смысле?

Тревога разливается по моим венам. Я сглатываю, кладя руку на плечо Харпер, чтобы остановить ее.

Я уже все понял. Я совершил ебучую колоссальную ошибку.

— Я видел его, когда только пришел, — говорю я. — Он сказал, что ты разрешила забрать его сумку из коттеджа…

— Нет…

— И попросил меня найти ее наверху …

— О нет, нет, нет…

— И… я отдал ее ему. А потом он сказал, что у него «есть дела».

— Нолан! — вскрикивает она, с силой ударяя меня по руке. — Это его чертова сумка для убийств! Он не может заходить в коттедж и просто обвел тебя вокруг пальца, как дурака!

Я стону, проводя рукой по лицу. Хотя я оглядываюсь на коттедж — просто потому, что это последнее место, где я его видел, — я понятия не имею, с чего начать поиски.

— Черт. Прости меня.

— Нельзя верить ни единому его слову. Серьезно. Вообще ни единому.

— Я просто не ожидал такого. Он все время говорил, что он «старичок»…

— Знаю, — говорит она с явным раздражением в голосе. — Он обожает всем об этом говорить: «Я такой старенький, милочка, не поможете старичку поднять тросточку?», а потом бац! И перерезает тебе глотку! — Харпер бросает на меня гневный взгляд, прежде чем выхватить телефон из кармана куртки. Ее пальцы яростно тыкают по экрану. — Не стоит путать преклонный возраст со слабостью. Артур десятилетиями оттачивал свое мастерство. Скорее наоборот — возраст только сыграл ему на руку.

Хотя я раздражен на себя и беспокоюсь за Харпер, не могу не признать — это впечатляет.

— Прости, Харпер. Правда. Больше такой ошибки не допущу.

Она не отвечает, покусывая нижнюю губу и хмурится, глядя в экран, а через мгновение ее лицо проясняется, оставляя лишь решительность.

— Он на кладбище. Возьми ключи, — Харпер протягивает мне связку. — «Ягуар» стоит в гараже. Проезжай по главной дороге и остановись у ворот поместья. Мне нужно забрать кое-что из дома, жди там.

Кивнув, она поворачивается и бежит к коттеджу. Я наблюдаю за ней всего мгновение, прежде чем развернуться в противоположном направлении и помчаться к дому. Старый седан с грохотом заводится, и я веду его по подъездной дорожке, останавливаясь там, где указала Харпер. Спустя мгновение она появляется, выбегая с задней стороны коттеджа с рюкзаком на плечах. Она сбрасывает его, приближаясь к машине, но только когда оказывается внутри, я понимаю, что это такое.

Мой рюкзак.

— Похоже, сегодня у нас день сумок для убийств, — тихо говорит она, передавая его через центральную консоль. Я так удивлен, что не сразу беру его. — Твоя книга тоже внутри. Все на месте, — она пожимает плечом. — Но я не обижусь, если ты захочешь проверить.

Кладу рюкзак себе на колени, не отрывая от нее взгляда. Я должен радоваться. Должен чувствовать облегчение. Может быть, даже начать готовиться к мести, за которой я пришел. Но ничего этого нет. Словно все смыло, оставив лишь суть моей одержимости. Харпер всегда была в ее центре. Но теперь она значит для меня совсем другое, и единственное, что я чувствую — страх перед тем, что это может значить.

— Почему?

Она снова пытается пожать плечами, но получается нервно и дергано.

— На всякий случай.

— На какой такой случай? — тревога разрастается в груди, словно снежный ком. — На случай с Сэмом? Или что-то другое?

— Не знаю. Я просто… — она качает головой, глядя на свои руки, которые беспокойно дрожат у нее на коленях. — Просто не хочу, чтобы ты оказался втянут в это, если со мной и Артуром что-то случится, — она пытается улыбнуться, но улыбка получается натянутой и хрупкой. — Я и так уже причинила достаточно вреда, не думаешь?

Я не отвечаю. Не могу. Не знаю, как ответить. Я не понимаю, как произошел тот несчастный случай и почему она оставила нас с Билли на дороге. Может, у нее были причины. И я не могу оценить ни масштаб нанесенного ею ущерба, ни то, насколько я вырос благодаря ей, даже когда мне этого не хотелось. Как можно сопоставить потерю и любовь? Мое горе и новую жизнь, которую я обрел? Прошлое не изменить. Но разве не она дала мне цель после всего случившегося?

Я ставлю рюкзак на пол за ее сиденьем, а потом беру ее за подбородок и смотрю прямо в сияющие глаза, чтобы она поняла, насколько серьезны мои слова:

— Спасибо тебе, Харпер.

Быстро и нежно поцеловав ее в губы, я сосредотачиваюсь на тумане впереди и завожу машину.

В такой час и при такой погоде дороги пусты. Между нами висит тяжелое напряжение. Харпер подсказывает дорогу, а потом снова погружается в задумчивое молчание. Когда мы подъезжаем к кладбищу, видим, что железные ворота, которые обычно запирают на ночь, приоткрыты — достаточно, чтобы через них мог пройти человек. Тяжелый навесной замок болтается открытым на цепи.

— У тебя есть идеи, что он делает на кладбище?

Харпер глубоко вздыхает:

— Надеюсь, наслаждается моментом покоя и уединения, — говорит она. Я бросаю на нее взгляд, а она в ответ смотрит на меня с серьезным выражением лица. — Учитывая, что у него с собой сумка для убийств, вряд ли дело в чем-то хорошем. Я открою ворота.

Она выходит из машины и раздвигает их пошире, чтобы я мог проехать. Я жду на другой стороне, пока она закроет их. Когда она возвращается на свое место, мы слышим вдалеке тявканье маленькой собачки.

— Похоже, он у семейного участка Ланкастеров, — говорит Харпер, увеличивая карту на экране, чтобы определить местоположение телефона Артура. Она убирает телефон в карман и указывает на темную дорогу, вьющуюся вверх по холму среди могил. — Там, наверху.

Я медленно и осторожно продвигаюсь сквозь туман. Когда мы почти добираемся до вершины холма, маленькая собачка с бантиками на ушах перебегает нам дорогу, волоча за собой поводок.

— Это, наверное, не к добру, — говорю я, резко останавливаясь.

— Ага. Я тоже так думаю.

Я ставлю машину на ручник и выключаю двигатель, оставляя ключи в замке зажигания. Мы выходим и тихо закрываем двери, хотя лай маленькой собачки, кружащей вокруг моих ног, заглушает все звуки. Я поднимаю ее на руки, и она успокаивается. Мы обмениваемся мрачными взглядами, после чего Харпер направляется к участку кладбища, огороженному низкой оградой с открытыми воротами, за которыми виднеются надгробия в густом тумане. Сначала все кажется тихим и пустым. А потом раздается стон.

Мы бросаемся к воротам.

Среди могил лежат двое мужчин. Но двигается только один из них.

Харпер опускается на колени рядом с Артуром, проверяя его щеку, кожа рассечена и кровоточит.

— Артур, боже мой, ты в порядке?

Он стонет и пытается сесть, но не отвечает. Я опускаю собаку и проверяю пульс второго мужчины, но по его открытым пустым глазам и прохладной коже уже понятно, что он мертв. Рядом с Артуром лежит черная сумка, молния расстегнута, рядом валяется шприц. Я поднимаю один из нескольких пузырьков, разбросанных по траве. «Мидазолам», — написано под кровавым отпечатком пальца. Сильное, быстродействующее успокоительное. То, что может убить.

Я перевожу взгляд на Артура, он явно ранен и дезориентирован. В голове роятся вопросы: как, черт возьми, все это произошло? И почему он хотел убить этого человека? Но судя по стонам и тревожному бормотанию Артура, ответы найти будет непросто.

Я кладу пузырек и подхожу к Артуру. Мы помогаем ему подняться, и когда я убеждаюсь, что он не упадет, передаю ему трость.

— Ты в порядке? — спрашивает Харпер, сжимая его дрожащие плечи, ее взгляд мечется между его глазами. С его губ срывается всхлип. Он выглядит глубоко потрясенным, лицо искажено от боли. — Что случилось?

— Поппи, — окровавленные пальцы Артура скользят по щеке Харпер, его шепот словно туманный след в остывающей ночи. — Я думал, ты ушла.

Харпер встречается со мной взглядом, и в этом коротком мгновении читается глубокая печаль. Но, возвращая внимание Артуру, она прячет боль за слабой улыбкой.

— Я здесь, — говорит она, беря руку Артура и нежно целуя его пальцы. — Все будет хорошо.

Ее слова звучат нежно, но хрупко, словно цветы под снегом. Но как бы Артур ни хотел ухватиться за обещания Харпер, в его затуманенных глазах читается замешательство. Это видно по тому, как он всматривается в ее лицо, по страху и недоверию, проступающим в морщинах на его лице.

— Но я видел тебя… в коттедже, — его голос дрожит, рука на трости трясется. Он пытается отстраниться и отойти, но неровная земля мешает ему. — Там было столько крови…

— Это просто ночной кошмар.

— Он писал на твоей коже…

— Все в порядке.

Артур качает головой, на глазах выступают слезы:

— Ты исчезла. Моя Поппи. Я видел тебя.

— Ш-ш-ш, — шепчет Харпер. В голосе Артура нарастает раздражение, и каждая нотка отчаяния звучит все громче. Он проводит рукой по голове, словно пытаясь собрать осколки своих мыслей в понятную картину. — Я отвезу тебя домой.

— Кто ты?

Харпер берет его ладонь обеими руками, ее глаза блестят в лунном свете:

— Я Харпер. Я твой друг.

— А где Поппи? — глаза Артура обращаются ко мне, когда я кладу руку на напряженную спину Харпер, которая изо всех сил сдерживает эмоции. — А ты кто?

— Я Нолан, — протягиваю руку в приветствии, но он смотрит на нее с подозрением. — Думаю, мы встречались раньше, но вы, возможно, не помните. Это было давно. Рад снова видеть вас, мистер Ланкастер.

Смятение Артура усиливается, но мои слова, как я и надеялся, помогают ему переключиться на другое. Он перекладывает трость в левую руку и с неожиданной силой пожимает мою руку.

— Харпер пришла, чтобы отвезти вас домой, в поместье Ланкастеров. Утром она покажет топиарии.

— Да, нам ведь нужно выиграть конкурс, правда, Артур? — она пытается говорить весело, но в ее голосе слышится надрыв. Внутри прячется настоящая боль, и каждое слово дается ей с трудом. Краем глаза она замечает лежащее рядом тело и на мгновение замирает, а потом через силу растягивает губы в улыбке. — Мы же не хотим проиграть Саре Винкл. В прошлом году борьба была напряженной.

Челюсти Артура сжимаются, пока он обдумывает свои мысли. Его седые брови опускаются, и лицо искажается гневом.

— Сара Винкл. Эта бездарная, никчемная выскочка.

Харпер издает смешок и шмыгает носом, кивая. Хотя она старается незаметно провести пальцем под ресницами, в ее глазах все равно отражаются печаль и тревога.

— Да, она просто неумеха. Надо показать тебя лося, а то у меня с ним некоторые проблемы. Может, подскажешь что-нибудь?

— Лось, да, — несмотря на усталость, Артур кажется заинтригованным этой идеей. В его глазах снова появляется искра, словно тлеющий уголек разгорается среди пепла. Долгое время он смотрит на ближайшую могильную плиту, покусывая нижнюю губу — точно так же, как Харпер, когда она погружается в свои мысли. Наблюдая, как она смотрит на него, я понимаю: это не просто дружба. Это родство душ.

Харпер делает шаг ближе и обхватывает руку Артура.

— Поехали домой. Мы приведем тебя в порядок. Я начищу твои туфли от «Кристины Риччи». Кажется, на них немного крови.

— «Стефано Риччи», а не «Кристина», непутевая ты клоунесса.

— Прости. Так ты расскажешь мне, что случилось?

— Этот человек, — говорит он, пока она ведет его к машине, — мужчина с этой ужасной маленькой собачкой. Он ударил меня.

— Я вижу. Ты немного ранен.

— Я старичок, Харпер. Он ударил пожилого человека. Этот невоспитанный негодяй приехал в наш город, чтобы его безмозглая псина гадила повсюду, а потом напал на пожилого жителя Кейп Карнажа. Это просто ужас.

— Что ж, он получил по заслугам, — говорит Харпер, потом повисает тяжелая пауза. — Он правда это заслужил… да…?

— Да. Конечно, заслужил. Жестокий, ужасный маленький паршивец.

Я собираю шприц и рассыпавшиеся флаконы, кладу их в сумку Артура и иду следом. Ставлю сумку за водительское сиденье. Закончив, возвращаюсь к телу, чтобы не рисковать снова вывести Артура из себя своим присутствием. Остатки их разговора доносятся лишь обрывками, пока Харпер усаживает Артура на пассажирское сиденье, достает из багажника плед, чтобы укрыть ему ноги, и пристегивает его ремнем. Убедившись, что ему удобно, она закрывает дверь и решительно возвращается к семейному участку, подходя ко мне у остывающего тела.

— Боже правый, это плохо, — ее голос приглушен и напряжен, пока она проводит руками по лицу. — Это очень, очень плохо. Артур мог бы просто вырезать свое имя на лбу у этого типа. Я буквально вижу отпечаток рукоятки его гребаной трости.

Мы оба наклоняемся ближе к телу. Действительно, на коже четко отпечатались изогнутая рукоять и волчья голова, украшающая трость Артура.

— Черт побери, — шиплю я, глубоко выдыхая, когда мы оба выпрямляемся. — Что нам делать с собакой?

Харпер хмурится, затем наклоняется, чтобы поднять ее.

— Я отведу… — она читает бирку на ошейнике и закатывает глаза, — Убийственную Куини, господи, это просто ужас, обратно в дом Марии. Именно там останавливался этот мужчина. Если я оставлю ворота приоткрытыми, его жена решит, что Куини просто сама нашла дорогу домой. Надеюсь… — она переводит взгляд на машину, потом на тело, прежде чем снова посмотреть на меня. — Ты уверен в этом?

— Да, абсолютно. Отведи Артура, я вернусь, как только смогу. Буду держать тебя в курсе.

Харпер кивает, но не двигается с места, даже когда я подхожу ближе.

— Будь осторожна, — говорю я, глядя на нее сверху вниз. Она дарит мне слабую улыбку.

Я провожу рукой по ее волосам и прижимаюсь губами к ее лбу, прежде чем отпустить.

— Все будет хорошо.

Она кивает еще раз, делает шаг назад, потом еще один, и наконец поворачивается и уходит.

Как только она исчезает из виду, я бросаюсь бежать.

Главные ворота кладбища оставляю приоткрытыми — надеюсь, этого будет достаточно, чтобы никто не заметил, а я потом легко их открою, когда вернусь на машине. А затем мчусь к гостинице так быстро, как только могу.

К тому моменту, как я добираюсь до своего номера, колено пульсирует от боли, а рубашка прилипает к телу, мокрая от пота. Я не просто хватаю вещи, которые, как мне кажется, понадобятся для избавления от трупа. Я забираю все. Я уже избавился от большей части продуктов в холодильнике и упаковал часть своих вещей, готовясь к этому решению. Но теперь точно знаю.

Я мог бы сбежать. Раствориться в тумане и больше никогда не вспоминать о Кейп Карнаже.

Но я не оставлю Харпер.

Сэм подбирается все ближе. Артур сеет хаос. Она не сможет справиться с этим в одиночку. Нравится ей это или нет, я останусь с ней. Буду спать на чертовом полу, если придется. Если сегодняшний вечер что-то и доказал, так это то, что она в опасности. Даже Артур становится угрозой для ее благополучия. И я не позволю ей пройти через это одной.

Спешу через пустой вестибюль с чемоданами, складываю их в арендованную машину, а потом возвращаюсь в номер за последними двумя сумками. В них лежат наши «ночные принадлежности»: веревка и складные лопаты, скотч и средство от насекомых, походная печь и горячий шоколад. Держа по сумке в каждой руке, я бегу обратно к машине и начинаю загружать их в багажник. Мысли заняты Харпер и тем, что нужно сделать на кладбище — избавиться от тела и сохранить ее секреты в тайне.

— Ну надо же, — слышу я голос Сэма позади себя. — Похоже на набор серийного убийцы.

Я медленно оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с дулом пистолета.

— Добрый вечер, Сэм. Довольно агрессивный способ поздороваться, — я медленно поднимаю ладони вверх. Когда они оказываются на уровне груди, я резко выбрасываю правую руку вперед, надеясь выхватить пистолет.

Но Сэм оказывается быстрее, чем я ожидал.

Не успев даже заметить его движения, он бьет меня по левому колену, и я тяжело падаю на асфальт.

— Ой. Только не говори, что это твоя больная нога?

Мое дыхание становится прерывистым, словно каждый вдох дается с трудом. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на асфальте под ладонями. Дело не только в мучительном жжении в колене. Не только в ране, которая полностью не зажила и теперь затуманивает зрение. Я в ярости. Сэм знает мои слабые места и готов бить по ним.

Ужасный вопрос раздается в моих мыслях, словно сигнал тревоги: сколько еще моих слабостей он готов использовать против меня?

Хотя это занимает некоторое время, я заставляю себя преодолеть жгучую боль. Опираясь рукой о бампер, я поднимаюсь и снова встречаюсь взглядом с Сэмом.

— Я начал собирать информацию о тебе, — говорит Сэм. Его пистолет направлен на меня, в глазах решительность. Уголок его губ приподнимается в торжествующей улыбке. — Чем глубже я копал, тем больше интересных вещей находил.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Его улыбка становится темнее, самодовольной. Когда он меняет положение, сумка с камерой на бедре следует за движением.

— Конечно, не понимаешь. Но ты сядешь в свою машину и поедешь именно туда, куда я скажу. А потом мы поговорим, и посмотрим, смогу ли я освежить твою память.

Я делаю шаг вперед, и он отступает, крепче сжимая оружие.

— А если я откажусь? — спрашиваю я.

— Ну, тогда, видимо, я просто пристрелю тебя. Учитывая все обстоятельства, заявлю о самообороне. Особенно учитывая, что шериф Йейтс не славится своими детективными способностями, ты же знаешь? Так что жить или умереть — решать тебе. Но в любом случае, если ты не пойдешь со мной, я передам все, что у меня есть, прямо в ФБР. Я выдам все, что знаю о тебе, — говорит он, переводя большой палец на предохранитель пистолета, — и о Харпер Старлинг.

| Ну как там?

Шаги Сэма эхом разносятся по просторному помещению, которое словно заключено между массивными балками сводчатого потолка винокурни. Хотя я напрягаюсь изо всех сил, пытаясь освободиться от наручников, это бесполезно, металл плотно впивается в кожу. Пробую пошевелить лодыжками, но и это не помогает: скотч, намотанный толстыми слоями, надежно привязывает мои ноги к стулу.

— В этом месте просто идеальная атмосфера для записи, — говорит Сэм, доставая из длинного узкого мешка штатив, который принес из коридора. Он глубоко, театрально вдыхает, вбирая запахи свежей краски и недавно распиленных досок. — Учитывая, что когда-то это было сердце империи Артура Ланкастера, брать интервью у другого убийцы здесь, на винокурне, которую Лукас Ланкастер пытается возродить к жизни, — идеальный способ связать все ниточки воедино. Тебе так не кажется?

Я молчу. У меня нет ни малейшего желания делиться с этим человеком хоть крупицей информации. Особенно перед камерой.

Сэм улыбается. Похоже, он читает мои мысли, когда произносит:

— Мы обязательно поговорим. Или все, что я знаю о Харпер Старлинг, попадет в этот документальный фильм, и, поверь мне, ее жизнь разлетится в клочья.

— С чего мне верить, что ты не сделаешь этого в любом случае, даже если я соглашусь говорить с тобой?

— Думаю, тебе придется просто довериться мне, — он пожимает плечами, настраивая штатив, а затем наклоняется за сумкой с камерой, лежащей на защитной пленке. Он почти не сводит с меня глаз, как будто не до конца уверен в том, насколько хорошо он меня приковал. — Дай мне то, что я хочу, и я обещаю, что оставлю ее в покое.

— И что тебе нужно?

Его улыбка становится шире.

— История всей жизни, конечно. И признание, которого я заслуживаю.

Я усмехаюсь, и глаза Сэма злобно сужаются.

— Признание? Или ты имеешь в виду «славу»?

— Я имею в виду признание. Моя группа сделала то, чего не смог никто другой, — Сэм нажимает кнопку на одном из черных кабелей вокруг, и два переносных студийных светильника загораются. Я щурюсь от ослепительно белого света. — Мы раскрыли дела, которые власти не смогли. Мы разоблачили преступников…

— А теперь сам стал одним из них, — я дергаю руками за спиной, мои запястья зажаты под металлическими подлокотниками стула. — Или ты забыл, что существуют законы о похищении людей под дулом пистолета и удержании их против воли, если не сказать больше?

Сэм подходит ко мне с беспроводным петличным микрофоном в пальцах. Он прикрепляет его к моей кофте, избегая моего непреклонного взгляда. Закончив, возвращается к установленной камере, надевает собственный микрофон и натягивает наушники на уши.

— Знаешь, еще до того, как я основал «Ищеек», я верил, что некоторые правила нужно нарушать, чтобы справедливость восторжествовала. Но из всех людей в этом проклятом городке я думал, что ты согласишься с этим.

Сконцентрировавшись на настройках, Сэм тщательно регулирует объектив и различные параметры камеры. Лишь убедившись в идеальном кадре, он поднимает со своего места хлопушку и занимает позицию между камерой и мной, крепко сжимая деревянный планшет.

— Мотор! — объявляет он, с громким хлопком опуская черно-белую планку хлопушки, а затем торопливо бежит за камеру, беря блокнот. Я жду, пока он посмотрит в видоискатель, и закатываю глаза.

— Твое имя Нолан Кай Роудс?

— Ты уже знаешь мое имя.

Сэм сердито смотрит на меня из-за камеры.

— Можем сразу перейти к Харпер Старлинг, если хочешь.

Кровь закипает в моих жилах. Я напрягаюсь в наручниках, отчаянно желая разорвать ему глотку. Хочу впиться пальцами в его плоть и почувствовать, как она рвется под моим натиском.

— Да, — цежу я сквозь зубы. — Мое имя Нолан Кай Роудс.

— Где ты живешь?

— Гатлинбург, Теннесси.

— Расскажи, что привело тебя в Кейп Карнаж?

Я тяжело вздыхаю, словно это самая нелепая чушь, которую мне когда-либо приходилось терпеть.

— Наблюдение за птицами.

— Наблюдение за птицами, — эхом повторяет Сэм, и в его голосе проскальзывает торжествующая ухмылка. Его поведение явно противоречит принципам профессионального интервью, о беспристрастном подходе можно забыть. — Точно, Ирэн что-то такое упоминала. Теперь все становится на свои места. Скажите, ты когда-нибудь наблюдал за скворцами¹⁸?

Я пронзаю его яростным взглядом.

— Ты знал, что скворцы могут имитировать песни до двадцати различных видов птиц? — продолжает он. — Они даже способны воспроизводить человеческую речь.

В его медленной улыбке есть что-то еще. Будто он держит все карты в руках. Даже те, о которых я не подозреваю.

Тревога окутывает меня, как удушающее покрывало.

— Задавай вопрос по существу, — рычу я.

— Конечно-конечно, — фальшивая бодрость в его тоне еще больше напрягает меня. Сэм перелистывает страницу в блокноте, постукивая ручкой по подбородку. — Ах да, у меня как раз есть вопрос по существу. Почему ты убил Тревора Фишера?

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— А как насчет Дилана Джейкобса? Или Марка Бомонта?

Я молчу.

— А как насчет Джейка Хорнелла? Тебе, случайно, ничего не известно о его исчезновении седьмого июня? Или, может, расскажешь, что ты делал вчера вечером у реки Баллантайн? Потому что это показалось мне чертовски подозрительным.

Черт. Я ничего не слышал. Ни света, ни другой машины. Обычная ночь у реки, если не считать того, что Харпер не было со мной — за что я сейчас безмерно благодарен. Но, очевидно, я был не так уж одинок, как думал.

Когда я продолжаю молчать, Сэм начинает закипать от раздражения, его плечи напряженно выпрямляются. Я не верю, что он оставит Харпер в покое. Никогда не поверю его словам. Но если удастся вывести его из себя, если довести его от раздражения до ярости... может, удастся подобраться к нему поближе...

— Раз ты усложняешь ситуацию, поговорим о том, что тебе известно о Харпер Старлинг. А потом обсудим то, что знаю о ней я, — он переворачивает страницу в блокноте. — Харпер была за рулем машины, которая четыре года назад врезалась в тебя и твоего младшего брата Билли. После аварии она уехала, бросив вас умирать. Разве это не...

Внезапный звук раздается в дальнем конце винокурни. Мы оба вздрагиваем, Сэм выдыхает и качает головой.

— Наконец-то, — бормочет он, смотрит на часы и нажимает кнопку на камере, чтобы поставить запись на паузу. — Винни, я на площадке! — кричит он.

Но ответа нет.

Сэм осторожно достает пистолет, который заткнул за пояс. Вокруг нас воцаряется тишина, которую прерывает новый металлический звон, будто что-то ударило по одному из медных чанов.

— Блять, — шепчет Сэм. Проверяет мои наручники и лодыжки, затем направляется к лестнице, ведущей на нижний этаж. Бросает на меня настороженный взгляд и исчезает. Я слышу, как он спускается по оставшимся ступенькам, а потом идет в сторону, откуда донесся звук.

Я возобновляю борьбу со своими путами. Но замираю, как только вижу ее.

— Что ты здесь делаешь?! — шиплю я, когда Харпер выходит из тени в яркий свет студийных ламп. Она пригибается и бросается ко мне. Ее рука слегка дрожит, когда она хватает мое предплечье, оценивая ситуацию.

— Очевидно, спасаю твою задницу, — отвечает она, отпуская мое запястье. Опускается к моим ногам и начинает разрезать скотч, которым я привязан к ножкам стула. — Как ты позволил заковать себя в наручники?

— Позволил? Кто вообще позволяет заковать себя в наручники?

— Ты, судя по всему. Как какой-то новичок. И если я правильно помню, это уже второй раз за сегодня, когда тебя надули как дурака.

— Сейчас не время, Харпер, — чувствую, как скотч поддается, когда она освобождает одну ногу и переходит к другой. — Уходи отсюда, — шепчу я. — Он не в себе. У него пистолет.

— Я заметила.

— Если он увидит тебя здесь… — мои слова обрываются, когда мы слышим, как от шагов Сэма скрипят нижние ступеньки. Харпер успевает освободить мою вторую лодыжку. — Прячься!

Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, но в этот миг я вижу ее страх. Я уже видел его раньше в ее глазах. Никогда не забуду тот ужас и отчаяние, когда она смотрела на меня из морской бездны. Но сейчас все иначе. Она боится не за себя. А за меня.

— Уходи, — беззвучно шевелю я губами, не издавая ни звука.

Харпер крадется к коридору, ее шаги бесшумны. Она исчезает в тени за пределами яркого света всего за мгновение до того, как Сэм появляется на площадке с пистолетом в руке. Он выглядит немного потрясенным и осторожным. Но решительность берет верх, когда он возвращается к камере и нажимает кнопку. Крошечный красный огонек загорается.

— Итак, — говорит он, прочищая горло, — на чем мы остановились?

— Кажется, мы остановились на том моменте, где я говорю, что ты, блять, больной на голову. Ты похитил меня и удерживаешь против воли, так что иди нахуй.

Хотя Сэм и держит пистолет опущенным у бедра, он щелкает предохранителем, напоминая о своей власти надо мной. Осознание того, что Харпер где-то в тени, — единственное, что в его тихой угрозе вызывает во мне настоящий страх. Но если я смогу заставить его подойти чуть ближе…

— Знаешь, что общего у таких, как ты? — спрашиваю я, устраиваясь поудобнее в кресле, словно у меня целая ночь впереди. — Ты ничем не лучше тех, на кого охотишься. Просто довел свое криминальное хобби до крайности. Но настоящего мастерства тебе не хватает.

Сэм, возможно, не сходит со своего места за камерой, но я почти чувствую жар его ярости.

— Ты вообще ничего не смыслишь в допросах свидетелей. Или в том, как легально делать… ну… что угодно. Ты правда думаешь, что полеты дронов над поместьем Ланкастер, или проникновение на частную территорию, или, не знаю, ебучее похищение, проканает в суде?

— Мне плевать, что ты думаешь, — Сэм делает шаг вперед, наводя дуло пистолета на мое ухмыляющееся лицо. — Меня волнует только правда

Его большой палец двигается. Предохранитель щелкает.

— Говори правду! — рычит он.

— Хочешь знать правду? — мое сердце колотится так сильно, что, кажется, кости вот-вот треснут. — Правда в том, что не меня тебе нужно бояться.

— А меня.

В тот миг, когда Сэм оборачивается на голос Харпер за спиной, я вскакиваю и разворачиваюсь. Металлическое кресло врезается ему в голени. Он теряет равновесие, заваливаясь вперед. Пистолет выпадает из рук. Оглушительный грохот разносится по винокурне, когда оружие ударяется об пол и скользит в тень.

Я падаю на колени, ударяясь плечом и лицом об пол. Но глаза не отрываются от Харпер. Она бросается к Сэму, пригибаясь, пока он еще не пришел в себя. Обхватывает его ноги. Ее яростный крик эхом разносится по помещению, пока она изо всех сил толкает его в мою сторону. Он падает на меня спиной.

А потом я приподнимаюсь на коленях и перебрасываю его вверх, через перила.

Его руки и ноги мелькают в воздухе. Мне кажется, что все позади, пока одна его нога не застревает между металлическими перекладинами и не выворачивается. Его ботинок застревает на одной из поперечных перекладин. Хруст вывихнутых костей и порванных сухожилий наполняет пространство, а затем раздаются его мучительные крики, пока он висит на площадке.

— Ох ты ж блять, — говорит Харпер, тяжело дыша и упираясь руками в колени. — Мне кажется, это пиздец как больно.

Сэм умоляет о помощи.

— Ты в порядке? — спрашивает она меня, игнорируя мольбы Сэма и вместо этого помогая мне подняться. В ее глазах читается беспокойство. Она берет мое лицо в ладони, проводя большим пальцем по крови, стекающей по щеке из пореза над глазом. — Пистолет…

— Я в порядке. Просто потерял равновесие. А ты?

— Да, все хорошо, — взгляд Харпер смягчается, опускается к моим губам и задерживается там. — Я думала, ты ушел.

Мои брови хмурятся. Глаза Харпер встречаются с моими лишь на мгновение, ее щеки краснеют.

— Ушел? — спрашиваю я, и она пожимает плечом. — Нет. Конечно, нет. Зачем мне уходить?

Она не смотрит на меня, ее внимание приковано к темному коридору.

— А почему бы и нет?

Я понимаю, что происходящее между нами, может ощущаться по-разному для нас обоих. Она доверилась мне лишь однажды, когда выбора не было. Неудивительно, что она считает, будто я убежал бы, если бы появилась такая возможность. Но она не понимает, что все последние четыре года я думал только о ней. Каждый божий день ее присутствие в моих мыслях давало силы бороться. Оно придавало мне цель. Возможно, в начале эта одержимость выглядела совсем иначе. Но она не прошла. Она просто изменилась.

— Харпер… — вздыхаю я, когда она отворачивается, качая головой и пытаясь скрыть блеск в глазах. — Может, сначала найдем ключ?

— Точно. Ключ, — собравшись с духом, Харпер идет к Сэму, раскачивающемуся на перилах. Его полные ужаса крики и гневные ругательства наполняют комнату. Харпер ложится на живот и тянется к его карманам, издавая торжествующий писк, когда находит то, что ищет. Вернувшись с ключом, она отпирает наручники, и как только они спадают, я отпускаю стул и заключаю ее в объятия.

— Нет, — говорю я, уткнувшись лицом в ее шею и прижимая к себе. Вдыхаю сладкий аромат ее неповторимого запаха. Наслаждаюсь каждым ее вдохом рядом со мной, каждым прикосновением, когда ее руки скользят по моей спине, обнимая так же крепко. — Я не ушел. Я уже говорил тебе. Ты моя, и я тебя не отпущу.

Она кивает. Возможно, думает, что это просто красивые слова. Может, не понимает, что это обещание. Клятва. Но когда я отдаляюсь ровно настолько, чтобы соединить наши губы в обжигающем поцелуе, я показываю ей это. Прижимаюсь к ее губам, забираю ее дыхание и касаюсь ее языка своим. Вплетаю пальцы в ее волосы, притягиваю ее ближе. Я знаю, она не готова услышать те самые слова. Они даже для меня почти не имеют смысла. Но я люблю ее — и своим прикосновением я доказываю это.

— Помогите мне, ебучие психопаты! — вопит Сэм, разрушая наш момент.

Я прижимаюсь лбом к лбу Харпер, оставляя на ее коже кровавый след, когда мы отстраняемся.

— Надо с ним разобраться.

Харпер глубоко вздыхает, на мгновение закрывая глаза, словно все еще наслаждаясь моим прикосновением.

— Да, — говорит она, отступая назад. — Ты прав.

С более яркой улыбкой Харпер поворачивается и направляется к Сэму. Опустившись на колени, она просовывает руки между перилами по обе стороны от его ботинка.

— Ч-что ты делаешь? — заикается он.

— Помогаю, очевидно, — отвечает она, развязывая его шнурки. — Но я не говорила, кому именно.

Харпер выпрямляется и резко пинает его ботинок. Нога Сэма выскальзывает из обуви. Его крик обрывается, когда он приземляется на пол этажом ниже.

— Господи. Тишина так прекрасна, правда? — говорю я, глядя через перила на его неподвижное тело. Кровь растекается по бетону из-под его головы.

— Да, он меня уже достал, — Харпер хватает ботинок и бросает через площадку. Он ударяет Сэма по лицу, потом отскакивает в сторону. — Это будет непросто убрать. Мы довольно далеко от города, ближайшая собственность принадлежит старому мистеру Талботу, его ферма в полумиле к югу, и он уже плохо слышит, но кто знает. Кто-то мог услышать выстрел и позвонить в полицию.

— Постой, — я останавливаю ее, взяв за запястье, когда она направляется к все еще горящим позади нас лампам. Она смотрит на меня с вопросом в стальных глазах. — Я знаю, ты думала, что я мог тебя бросить. Но ты тоже могла уйти. Не знаю, как ты меня нашла, но спасибо за это.

Она кивает, немного помедлив, прежде чем ответить:

— Конечно. Для этого и нужны друзья, верно?

Я смотрю на нее с серьезным выражением лица.

— Мы не друзья.

— Ага, кажется, ты уже говорил что-то подобное, — отвечает Харпер, но я вижу, что она понимает истинный смысл моих слов. Она очень много для меня значит. Это видно по ее застенчивой улыбке, которая вонзается в мое сердце, как заноза, прежде чем она отворачивается, чтобы начать разбирать оборудование.

Я знаю, что мы оба вспоминаем момент, когда впервые встретились в ее саду. Это должно было стать решающим противостоянием, определившим нашу судьбу. Охотник и добыча. Преступление и правосудие. Но я готов забыть это ради других воспоминаний, которые начинают затмевать те события.

В начале мной управлял гнев. Но в конце он стал клеткой. А вина — не менее жестокая тюрьма, в которой Харпер явно все еще заперта.

Впервые я задаюсь вопросом, смогу ли помочь ей выбраться оттуда, если сам ее туда загнал.

Эта мысль преследует меня, пока мы упаковываем оборудование Сэма, перенося все, что связывает его с нами, в мой арендованный автомобиль и «Ягуар» Артура, припаркованные позади здания, вне поля зрения дороги.

После обсуждения наилучшего плана действий, мы решаем оставить Сэма здесь, на винокурне, но проводим последний осмотр помещения, убеждаемся, что стерли все следы своего присутствия, сделав это похожим на несчастный случай… ну почти.

Если мы уберем его с места происшествия, это только вызовет интерес у «Ищеек». Они будут жаждать подробностей и не остановятся, пока не разгадают тайну. Но если это будет несчастный случай, у нас может быть надежда на меньшее количество проблем. И если Винни очнется после того, как Харпер ударила его по голове, это будет его слово против моего. История о том, как его безумный босс похитил меня для интервью, вряд ли убедит прагматичного шерифа Йейтса, особенно в сравнении с моим алиби — что я мирно спал в коттедже поместья Ланкастер вместе со своей девушкой.

Мы спускаемся по склону к нижнему входу винокурни для последней проверки места происшествия, все еще обсуждая детали нашего плана, когда слышим звук автомобильного двигателя и хруст гравия под шинами.

Мы с Харпер резко останавливаемся, затаив дыхание. Нам точно не показалось, особенно когда мы слышим, как двигатель глохнет, а затем скрип и хлопок закрывающейся дверцы машины.

Кто-то остановился на главной парковке винокурни Ланкастер.

— Может, это парень с дроном, — шепчет Харпер, пока мы смотрим через окна на силуэт, едва различимый в тусклом свете.

— Может быть, — соглашаюсь я, но при этом сжимаю ее запястье, готовый потянуть обратно к тропе, ведущей к машинам. Фонарь скользит по окнам на противоположной стороне здания. Медленные, осторожные шаги приближаются ко входу, за ними слышен скрип открывающейся и закрывающейся двери.

Мы разворачиваемся и бежим к автомобилям.

— Но я не думаю, что нам стоит оставаться здесь и проверять, что будет дальше.

Возможно, мне следовало бы беспокоиться, что мы что-то упустили. Бояться, что Йейтс наконец-то научится делать свою работу и явится к нам на порог. Я должен хотеть бежать отсюда.

Но я не бегу. И чувствую себя живым.

Близится три часа ночи, и адреналин не отпускает все это время. Сначала столкновение с Сэмом. Затем побег с винокурни. Потом заезд в «Кейпсайд». Мы прочесали номера Сэма и Винни, уничтожая или забирая все, что могло быть связано с Харпер и мной, а затем отвезли тело убитого туриста и все улики в поместье Ланкастер, спрятав все в сарае. Даже уложив закоченевшее тело туриста в огромную морозилку, мы оба чувствовали себя слишком возбужденными для сна.

Поэтому выбрали лучшее занятие.

Веревки обвивают кожу Харпер, каждый мягкий шнурок аккуратно и точно облегает ее тело. Одна петля охватывает шею. Два переплетенных шнура спускаются по центру груди, заканчиваясь чуть выше таза. Перпендикулярные линии расходятся веером от серии узлов. Над грудью. Под ней. Поперек талии. Даже вдоль каждого бедра. Замысловатая сеть связывает ее руки за спиной. Я не спешил затягивать каждый узел и располагал каждую веревку именно там, где хотел. Спустя больше часа ее верхняя часть тела обездвижена, и она полностью в моей власти.

Закрепив последний узел, я наслаждаюсь своей работой, медленно разглядывая каждый сантиметр ее тела. Я впитываю каждую деталь. Румянец на коже. Мурашки на бедрах. Влажный блеск возбуждения между ног. То, как она содрогается, когда я провожу пальцем по ее киске к клитору. Звук ее стона, и отчаяние в нем, когда я убираю руку.

— Открой, — говорю я, ее губы приоткрываются, и я кладу палец ей на язык. — Соси.

Ее губы смыкаются, она с силой втягивает палец, и мой член напрягается, пока ее язык скользит по коже. Достаю палец из ее рта и провожу им по ее губам.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашиваю я.

Харпер без колебаний кивает.

— Сегодня я была такой непослушной, — она надувает губки, хлопая ресницами. — Сначала я утащила труп с места преступления, а потом убила человека. Меня надо наказать.

— Я думал, люди пустят слух, что первый парень заблудился ночью во время выгула собаки, а второй погиб в результате несчастного случая на работе, — говорю я и тянусь к тумбочке, где разложены мои принадлежности. Я обрабатываю руки антисептической салфеткой, затем достаю из коробки пару латексных перчаток и натягиваю их.

— Не стоит верить всему, что говорят.

Я усмехаюсь, и пульс уже учащается в предвкушении. Подложив под спину подушки, я откидываюсь на ее кровать, полулежа на матрасе.

— Тогда сядь на мой член и прими наказание.

Взгляд Харпер темнеет от желания. Она стоит на коленях почти в центре кровати, у моих ног. Она приподнимается и начинает медленно подползать ближе, ее равновесие шатко из-за туго связанных рук. Я не помогаю ей, с удовольствием наблюдая за ее усилиями. Она не отводит глаз от моего стояка, с трудом перекидывает левое колено через мои бедра, затем, извиваясь, поднимается выше, пока ее киска не оказывается прямо над моим членом. Без малейшей помощи с моей стороны она медленно опускается на него, принимая всю его длину в свою влажную, горячую киску.

— Скачи, — приказываю я.

И она подчиняется. Медленно и плавно она поднимается и опускается, вращая бедрами и закусывая губу. Когда ее движения обретают устойчивый ритм, я тянусь за очередной стерильной салфеткой со спиртом.

— Какое стоп-слово?

— Фрикаделька.

— Звучит довольно дерзко.

— Совсем чуть-чуть.

— Хм, — протягиваю я. Она вздрагивает, пока я провожу холодной салфеткой по ее соску, очищая. — Пожалуй, на этот раз прощу, раз уж собираюсь причинить тебе боль.

Я отбрасываю салфетку в сторону, затем беру пинцет и зажимаю им ее левый сосок, на что в ответ она резко вдыхает. После этого беру полую иглу.

— Готова? — спрашиваю я, держа заточенную сталь между нами словно предупреждение.

— Да.

— Тогда не двигайся.

Она останавливается, вся ее кожа покраснела от возбуждения и предвкушения боли. Боже, она выглядит чертовски идеально. Эти веревки, врезающиеся в кожу. Ее пухлая губа, зажатая между зубами. Ее сосок в моей руке и ее киска, сжимающая мой член. Я хочу навсегда сохранить этот образ в памяти.

Приставляю острие иглы к ее коже.

— Глубокий вдох.

Она выполняет мою просьбу. И тогда я ввожу иглу.

Сдавленный стон. Резкий вдох. Ее киска сжимается вокруг моего твердого члена. Я горизонтально провожу иглу через ее сосок, пока та не выходит с другой стороны, позволяя Харпер ощутить ту боль, которую она жаждет. Потом заменяю иглу на штангу, вставляя скошенные концы с обеих сторон, закручивая их.

— Какие ощущения? — спрашиваю я. Но мне уже все ясно по тому, как она содрогается. По влаге, что обильно струится из нее.

— Хорошо, — задыхаясь шепчет она. — Просто ахуенно.

— Покажи мне.

Она скользит на моем члене, и я долго наблюдаю, не в силах оторвать взгляд от металлической штанги в ее соске. В жизни не видел что-то более горячее. Кое как отвлекаясь, я протягиваю руку за новой спиртовой салфеткой, обрабатываю ее вторую грудь и вскрываю новую иглу.

— Не двигайся, — приказываю я. Харпер замирает, и я зажимаю ее сосок пинцетом. — Тебе понравилась эта боль, да?

Она кивает.

— Да.

— Хорошо, — я прикладываю кончик иглы к ее коже, и она содрогается в предвкушении. — Потому что я никуда не спешу.

Я удерживаю иглу на месте, прижимая холодный металл к ее телу. Лишь когда дрожь нетерпения наконец пронзает ее, я начинаю медленно вводить иглу. И сдерживаю свое слово: двигаюсь медленнее, чем требуется, прокалывая нежную кожу под ее тихие стоны. В ее потемневших глазах и приоткрытых губах я вижу не боль, а экстаз. Жажду и потребность.

Едва игла проходит насквозь, я так же медленно вывожу ее обратно, чтобы сменить украшением с опаловыми наконечниками. Закончив, я стираю капельки крови, и мы замираем, любуясь результатом.

— Это чертовски сексуально, — выдыхает она дрожащим голосом.

— Нравится?

— Божественно.

— Тогда покажи, насколько ты благодарна, и оседлай меня так, будто от этого зависит твоя жизнь.

В ее глазах вспыхивает огонь. Я хватаюсь за веревки на ее груди, чтобы удержать равновесие, а она с силой опускается на мой член. Не могу оторвать взгляд от блеска ее влаги, когда она приподнимается, чтобы вновь опуститься, и от сияния металлических штанг на ее сосках. Я жажду ее, хочу все больше и больше, и мне никогда не будет достаточно.

— Для демона, который убивает невинных, а потом ведет себя, как настоящая задира, ты трахаешься, как богиня. Может, ты заслужила маленькую награду, — говорю я, протягивая руку к прикроватной тумбочке за последним сюрпризом. Харпер следит за движением моей руки, не сбивая ритма. Я беру вибратор, включаю его и помещаю между нами. — Что думаешь?

— Да, — выдыхает она следом за стоном.

— Да что?

Она с трудом сдерживает улыбку.

— Да, пожалуйста.

— Ты сегодня такая послушная девочка. Мне нравится, но, думаю, мне не стоит к этому привыкать. Я прав? — мой вопрос награждается кокетливым пожиманием плеч, но ее взгляд не отрывается от жужжащей игрушки. — Так и думал. Но я рад. Мне нравится приручать тебя, — прикладываю наконечник вибратора к ее шее и медленно веду вниз, задерживаясь на сосках, пока не достигаю ее правой груди. — Мне нравится наказывать тебя так же сильно, как тебе — принимать наказание.

Я касаюсь вибрирующим кончиком ее соска, и она вздрагивает. Затем провожу им по украшенному кончику пирсинга, и ее киска сжимается вокруг моего члена, источая теплую влагу.

— Ты вся промокла от этой боли, да? — говорю я, повторяя то же с пирсингом на другой груди. Она с стоном запрокидывает голову, почти теряя рассудок от наслаждения. — Тебе нравится, когда больно.

— Да, — шепчет она. — Но только с тобой.

У меня перехватывает дыхание. Это звучит как тихое признание. Не только слова, но и то, как она смотрит на меня, — словно только что вручила нечто драгоценное. Секрет, который, что бы ни случилось в будущем, она разделит только со мной.

Я убираю вибратор.

— Только с тобой, — повторяю я и прижимаю его к ее клитору.

Одной рукой я удерживаю его на нежном бугорке, а другой сжимаю веревки, помогая ей сохранять равновесие, пока она отдается мне полностью. Даже когда ее голова запрокидывается, а глаза закрываются, она продолжает этот исступленный ритм, движимая слепой потребностью. Она скользит на моем члене, стонет и вздыхает, пока мы оба не разрываемся на части, погружаясь в наслаждение. Я крепче сжимаю узлы на ее груди, удерживая, пока последняя пульсация не стихает, наполняя ее своей спермой, и не убираю игрушку, пока не убеждаюсь, что ее оргазм полностью прошел. Даже тогда я не отпускаю ее, пока наши прерывистые вздохи не начинают утихать. Затем я медленно и осторожно поднимаю ее и укладываю на кровать, где развязываю веревки.

Я не спеша освобождаю ее из пут, прежде чем отнести в ванну. Таким образом я поклоняюсь ей. Теплой водой и нежными прикосновениями мягкой губки. Свечами, тихими словами и бережными ласками. Я хочу причинять ей боль и благодарен, что она позволяет мне. Она сама этого желает. Но сколько бы мы ни жаждали боли, я хочу заботиться о ней. Возможно, больше, чем когда-либо предполагал.

Когда я убеждаюсь, что с ней все в порядке, мы ложимся в постель, и я обнимаю ее. Она быстро засыпает.

Но я нет.

До рассвета я тихо ухожу, оставив короткую записку на подушке с обещанием вернуться — на случай, если у нее будут сомнения. Через двадцать минут я уже стою на гранитном уступе, глядя на свет, окрашивающий горизонт перед тем, как солнце поднимется над далекой линией между водой и небом.

И начинаю спуск.

Мои ботинки погружаются в песок, когда я спускаюсь с последнего неровного края скалы на узкую полоску пляжа. Сегодня 25 июня. Я стою на 44,6692° северной широты и 67,2594° западной долготы. Прилив все еще медленно отступает от берега. Смотрю на часы — 5:22 утра. До самой низкой точки осталось всего десять минут, но я уже вижу верхушку фургона с фото, которое было у Сэма.

По какой-то причине Сэму было жизненно важно найти этот фургон, который можно увидеть только во время весенних отливов, когда вода находится на самой низкой отметке. И мне нужно узнать почему.

Я опускаю сумку и снимаю обувь. Еще через несколько минут снимаю одежду, под которой надет гидрокостюм, взятый напрокат из «Водного спорта Уолли». Натягиваю ласты, прикрепляю к запястью подводный фонарь. А затем направляюсь к прибою, надевая маску и трубку, когда вхожу в накатывающие белые волны.

Даже через гидрокостюм холодное море пронзает насквозь. Вода просачивается через манжеты и воротник, заполняя пространство между кожей и неопреном ледяной пленкой, пока мое тело не начинает ее согревать. Коварные скалы торчат из воды. Водоросли кружатся вокруг меня с каждой набегающей волной. Я держу голову над водой, сосредоточившись на помятом листе ржавого металла. Стараюсь не думать о том, как в последний раз нырял в море и что едва не потерял. Просто продолжаю грести, борясь с течением, которое пытается утащить меня вдоль берега.

Я хватаюсь за острый край стекловолокна там, где давно разбилось и выпало окно, и держусь. Над волнами виднеется лишь малая часть автомобиля, но даже по тому, что выступает над поверхностью, я понимаю — это крыша автодома. Первоначальный цвет выцвел, поверхность вздулась и потрескалась. Ни одно окно не уцелело, остались только отверстия, через которые когда-то проникал свет в жилое пространство. Держась за машину, я поправляю трубку и погружаюсь под воду в надежде найти номерной знак. Неудивительно, что там ничего нет.

Вынырнув, я начинаю продвигаться вперед. Стекловолокно прогибается и скрипит на проржавевших сварных швах и винтах, которые удерживают его на стальной раме автомобиля, пока я ползу вдоль корпуса.

Добравшись до передней части машины, я делаю глубокий вдох и ныряю.

Маленькие рыбки расплываются, пока я, держась за отсутствующее окно со стороны водителя, освещаю фонарем салон. Водоросли, ракушки и существа, названия которых я не знаю, уже захватили большую часть пространства. Металлический каркас покрыт слоями ржавчины. Ткань сидений испортилась, остались лишь полоски обивки. Здесь есть небольшая кухня, скамья и стол. Что-то похожее на чугунную дровяную печь. В задней части фургона находится кровать, а за ней дверь, которая, возможно, ведет в небольшой туалет или кладовую. Все пространство окрашено в оттенки зеленого — нити жизни, которые кажутся такими яркими в месте, похожем на гробницу.

Я всплываю, делаю вдох и снова ныряю.

На этот раз проникаю через переднее окно внутрь салона. Рыбы расплываются в стороны. Я осматриваю нижнюю часть фургона в поисках чего-нибудь уцелевшего. Даже проверяю кухонные шкафчики, одна из дверей держится на единственной проржавевшей петле. Но ничего не нахожу.

Снова поднявшись на поверхность, я ныряю еще раз.

Теперь я подплываю к пассажирской стороне, держась у самого низа окна. Нахожу табличку на приборной панели. Очищаю ее от мусора большим пальцем в перчатке. Навожу свет фонаря на номер транспортного средства. Едва могу разобрать семнадцатизначный буквенно-цифровой код. Повторяю номер снова и снова, пока не убеждаюсь, что запомнил его. Даже ныряю еще раз, чтобы проверить правильность. Мое сердце колотится, хотя я не знаю, что этот номер мне расскажет. Возможно, ничего. Но интуиция подсказывает обратное.

Бросив последний взгляд на интерьер фургона, я всплываю и плыву к берегу.

Проговаривая номер VIN¹⁹ про себя, я снимаю гидрокостюм на пустынном пляже. Быстро переодеваюсь, дрожа от холодного утреннего ветра. Как только переодеваюсь, ввожу VIN в телефон, затем надеваю рюкзак и начинаю подниматься по песку, который скоро накроет наступающий прилив.

Я еду обратно в Кейп Карнаж по извилистой дороге, огибающей утес. Вскоре проезжаю маяк — несколько туристов уже поднимаются по ступеням к красно-белому морскому ориентиру. Мимо мелькают дома с красочными дощатыми фасадами и интересной отделкой — они уже стали мне знакомыми. Но вместо того, чтобы направиться к коттеджу Харпер, я сворачиваю к отелю «Кейпсайд» и останавливаюсь на своем любимом месте на парковке с видом на океан.

Выключив машину, я сижу и молча смотрю вдаль, вспоминая тот первый день, когда взирал на эти сверкающие волны и представлял все те «праведные грехи», к которым так долго стремился. Я приехал сюда, намереваясь вытащить хотя бы одну давно скрытую тайну из глубин Кейп Карнажа, но поймал куда больше, чем рассчитывал.

Беру сумку и направляюсь в отель, минуя небольшую столовую, где посетители улыбаются, едят тосты или обсуждают планы на день, а в воздухе витает приятный аромат кленового сиропа и свежесваренного кофе. Возможно, они даже не знают о том, что произошло за последние дни. А может, знают, но им все равно. В конце концов, они на отдыхе. Как ни странно, кажется уместным, что Кейп Карнаж продолжает жить, словно не замечая темного тумана, извивающегося по его улицам.

Я добираюсь до коридора, ведущего к моему номеру, пока Ирэн не замечает меня, иначе начала бы задавать вопросы.

В номере я бросаю сумку у двери и направляюсь к небольшому столику у окна с ноутбуком в руках. Моя нога подпрыгивает в ожидании, пока он загружается. Начинается самое медленное обновление за всю его чертову электронную жизнь — конечно, именно в этот момент. Когда я наконец вхожу в систему, то почти дрожу от нетерпения.

Ищу сервис для проверки VIN, ввожу код автомобиля и данные своей кредитной карты для полного отчета. Мой палец колеблется мгновение, прежде чем нажать клавишу ввода. Появляется отчет с восемью предыдущими неназванными владельцами, местом передачи прав собственности и историей обслуживания фургона «Шевроле G20 1985 года». Последняя смена владельца произошла пять лет назад — частная продажа в Лаббоке, штат Техас.

Я хмурюсь, глядя на экран. Эта машина проделала долгий путь.

Хотя у меня есть место и дата продажи этого довольно редкого автомобиля, это все равно не подсказывает, кто был его последним владельцем. Я провожу пальцами по губам, вспоминая, как Харпер кусает свою губу, когда нервничает или задумывается. Если Сэм интересовался именно этим «Шевроле G20», возможно, он что-то писал об этом.

У «Ищеек» есть аккаунты в нескольких соцсетях, и, хотя я просмотрел их, ничего связанного с фургоном не нашел. То, что они публикуют, довольно расплывчато. Но у них должно быть место, где они общаются друг с другом более открыто. Где делятся секретами и теориями.

Немного поискав, я нахожу их Дискорд сервер.

Создаю новую учетную запись и пытаюсь подавить разочарование, когда приходится отвечать на ряд вопросов и ждать, пока администратор одобрит мою заявку на вступление в сервер «Ищеек». Кто знает, сколько это займет времени. Со стоном я встаю и ставлю чайник, и в этот момент на телефон приходит сообщение от Харпер.