Я поняла, что меня собираются уничтожить, за несколько секунд до того, как Рейнар произнес первое слово.

Не магией. Не мечом. Не пламенем, которым славился его род.

Гораздо проще.

При всех.

В бальном зале Дворца драконов было слишком много света. Золотые люстры горели под высоким темным сводом, будто сотни пойманных звезд. Черный мрамор пола отражал их холодное сияние, длинные окна уходили в ночь, за стеклом кружил снег, а внутри пахло дорогими духами, раскаленным вином, драконьей кровью и властью.

Я стояла у подножия главной лестницы в серебристом платье, которое одолжила мне госпожа Мирабель, старшая целительница дворца. Платье было красивым, но чужим. Слишком тонким на плечах. Слишком нежным для места, где нежность считалась слабостью.

И все равно я верила.

Глупая, наивная Аделина.

Верила, что сегодня все изменится.

Рейнар шел ко мне через зал.

Лорд Черного Пламени. Генерал драконьей армии. Наследник древнего клана, от одного имени которого даже придворные говорили тише.

Высокий, темноволосый, в черном парадном мундире с серебряной вышивкой на вороте. На его плечах лежала тяжелая мантия, застегнутая у горла знаком Черного Пламени — дракон, сомкнувший когти на короне. Он двигался так, будто зал принадлежал ему. Будто весь дворец был всего лишь продолжением его воли.

Люди и драконы расступались перед ним.

А я не могла отвести взгляд.

Три месяца назад наша связь вспыхнула впервые. Не громко, не торжественно, не как в балладах, где истинные пары узнают друг друга под пение небесных птиц. Все случилось в лазарете, среди запаха крови, дыма и горьких трав. Рейнара привезли после стычки на северной границе, с ожогом от проклятого железа у самого сердца. Он был в ярости, потому что его уложили на стол против воли.

А я была младшей целительницей, которой велели держать бинты и не мешать старшим.

Только когда его кровь коснулась моих пальцев, мир вздрогнул.

Будто кто-то натянул между нами невидимую нить.

Я тогда едва не уронила чашу с настоем.

Рейнар открыл глаза. Черные, с золотым ободком вокруг зрачка. Драконьи.

Он посмотрел на меня так, словно впервые в жизни увидел нечто, что не мог приказать исчезнуть.

После этого он не сказал ни слова. Ни в тот день. Ни на следующий.

Но связь росла.

Я чувствовала его в толпе, даже если он стоял спиной. Чувствовала, когда он злился. Когда уставал. Когда сдерживал боль, потому что лордам Черного Пламени не положено показывать слабость. А иногда, по ночам, просыпалась от жара в груди, будто где-то далеко его дракон звал меня сквозь стены.

Я ждала.

Стыдилась этого ожидания, ругала себя, но ждала.

Потому что истинная связь не ошибается.

Так говорят.

Рейнар остановился в нескольких шагах от меня.

Музыка стихла не сразу. Сначала оборвалась одна скрипка, потом вторая. Потом виолончели протянули низкую ноту и тоже замолчали. Разговоры угасли волной. Чьи-то бокалы звякнули о подносы. Кто-то за моей спиной тихо охнул.

Я подняла подбородок.

На миг мне показалось, что он тоже волнуется.

У Рейнара было неподвижное лицо, но я уже умела читать мелочи. Слишком крепко сжата челюсть. Слишком ровно лежит рука на эфесе церемониального клинка. Слишком холодный взгляд — не природный, а сделанный, выстроенный, как стена.

— Леди и лорды Этерии, — произнес он.

Голос разнесся по залу без усилия. Глубокий, властный. Таким голосом не просили. Им отдавали приказы, и мир спешил подчиниться.

Я почувствовала, как связь между нами дрогнула.

Тонкая боль коснулась ребер.

Нет.

Не сейчас.

Не перед всеми.

— Сегодня я обязан закрыть вопрос, который последние месяцы стал предметом недостойных слухов.

Шепот прошел по залу, шелестящий, жадный.

У меня похолодели пальцы.

Я знала эти слухи. Конечно, знала. Во дворце ничего не умирало быстрее милосердия и ничего не росло быстрее чужого унижения.

«Целительница? Его истинная?»

«Девчонка из низших?»

«Представляете, какая пощечина для Черного Пламени».

«Он не может ее признать. Не посмеет».

Я стояла прямо.

Потому что если сейчас согнуться, они будут помнить это всю жизнь.

Рейнар посмотрел на меня.

Не как мужчина на женщину.

Как генерал на проблему.

— Между мной и целительницей Аделиной действительно возник магический резонанс, ошибочно принятый некоторыми за истинную связь.

В груди что-то тонко хрустнуло.

Ошибочно.

Слово упало между нами, как лезвие.

Я не сразу поняла, что перестала дышать.

Где-то справа коротко рассмеялась женщина. Очень тихо, почти в ладонь, но я услышала. В этом смехе было облегчение. Придворные любили порядок. А порядок требовал, чтобы драконий лорд не выбирал целительницу с руками, пахнущими травами и кровью.

Рейнар продолжал:

— Я уважаю службу целителей. Они необходимы армии и двору.

Необходимы.

Как чистые простыни. Как горячая вода. Как прислуга, которая приходит, когда ее зовут, и исчезает, когда в ней больше не нуждаются.

Я смотрела на его губы и не узнавала их.

Эти губы однажды шепнули мне в лазарете: «Не бойся». Тогда проклятие резало его изнутри, а я вытягивала темную заразу из раны, почти теряя сознание от боли. Он был бледен, зол, но сказал именно это.

Не бойся.

Я и не боялась.

До сегодняшнего вечера.

— Но целительница из низшего сословия, — сказал Рейнар, и зал замер, — не может быть ровней генералу драконьей армии и будущему главе клана Черного Пламени.

Боль ударила так резко, что я едва не шагнула назад.

Связь взвыла.

Не образно. Не в мыслях. Где-то внутри, глубоко, там, где магия касается души, что-то живое забилось, будто птица, которой ломают крылья.

Я прикусила язык.

Сильно.

До крови.

Только бы не закричать.

Только бы не дать им этого.

Рейнар стоял неподвижно. Его лицо оставалось безупречным. Красивым, холодным, чужим.

А я вдруг увидела его целиком.

Не мужчину, которого ждала. Не истинного, чьи шаги слышала сердцем. А лорда, окруженного стенами из гордости, страха и власти. Мужчину, который решил, что проще вырвать из груди живую связь, чем признать перед двором женщину, не подходящую к его титулу.

— Поэтому, — произнес он, — я, Рейнар вар Эссар, Лорд Черного Пламени, добровольно отказываюсь от этой связи.

Мир погас.

Нет, люстры по-прежнему горели. Музыканты по-прежнему стояли у стены. Придворные дышали, шептались, смотрели.

Но для меня все исчезло.

Осталась только нить.

Наша нить.

Она натянулась между нами до предела, тонкая, светлая, болезненно живая. Я почувствовала его жар. Его дракона. Его скрытую ярость. И под ней — что-то другое.

Неуверенность?

Сожаление?

Боль?

Я вцепилась в это ощущение, как утопающая в край лодки.

Потом Рейнар поднял правую руку.

На его ладони вспыхнул черный огонь.

— Разрываю.

Одно слово.

И меня разорвало вместе с ним.

Боль была белой.

Такой яркой, что я ослепла на несколько мгновений. Она прошла через грудь, горло, виски, позвоночник. Вырвала воздух. Сожгла сердце. Я почувствовала, как что-то мое, очень глубокое, очень нежное, вырывают без жалости и бросают на мраморный пол под чужие каблуки.

Я не упала только потому, что с детства знала цену падению.

Упадешь — добьют.

Мои пальцы сжались в складках платья. Ногти впились в ладони. На языке стоял вкус крови. В глазах горели слезы, но я не позволила им пролиться.

Зал смотрел.

Они все смотрели.

Драконицы в драгоценных диадемах. Лорды с золотыми перстнями. Чиновники, военные, придворные дамы, молодые наследницы кланов, которым я перевязывала руки после неудачных уроков магии. Слуги у стен, стражники у дверей, музыканты с опущенными смычками.

Все.

Я была не женщиной.

Я была представлением.

Удобным, красивым, жестоким.

Смотрите, как драконий лорд избавляется от слабости.

Смотрите, как целительница узнает свое место.

Кто-то прошептал:

— Бедная девочка.

Я почти улыбнулась.

Бедная?

Нет.

Бедной я была минуту назад, когда еще надеялась, что у Рейнара есть сердце.

Теперь у меня не осталось этой роскоши.

Рейнар опустил руку.

Черное пламя исчезло.

Связь оборвалась не полностью. Это было самое страшное. Ее нельзя было просто стереть, как чернильное пятно с бумаги. Разорванная истинная нить не исчезала. Она оставляла края. Рваные. Кровоточащие. Каждый вдох теперь цеплял их и причинял новую боль.

Я услышала, как он сказал:

— Двор может считать этот вопрос закрытым.

Вопрос.

Я была вопросом.

Не судьбой. Не парой. Не женщиной, которая три месяца спасала его солдат, спала по два часа и вытягивала яд из ран, пока пальцы не немели.

Вопросом.

В зале снова появился звук. Сначала тихий шепот. Потом шелест платьев. Потом осторожные смешки.

Музыканты, не зная, что делать, заиграли снова. Мелодия вышла кривой, почти жалкой.

Рейнар повернулся, будто собирался уйти.

Вот так.

Сделал свое дело. Разорвал. Унизил. Закрыл вопрос.

Во мне что-то успокоилось.

Не исцелилось — нет. Там, где была связь, осталась пустота с обожженными краями. Но под болью поднялось другое чувство. Холодное. Четкое. Почти светлое.

Я больше не ждала.

Ничего.

Ни его взгляда. Ни объяснений. Ни жалости. Ни того, что он вдруг обернется, осознает, поймет, шагнет ко мне и скажет: «Прости».

Такого не будет.

А если когда-нибудь будет, я уже не буду той, кто простит за одно красивое слово.

— Лорд Рейнар.

Мой голос прозвучал негромко.

Но зал услышал.

Наверное, потому что никто не ожидал от меня голоса. От отвергнутых обычно ждут слез, обмороков, просьб. Женщина, которую только что публично растоптали, должна исчезнуть тихо и благодарить за то, что ее не вытолкали вон стражники.

Рейнар остановился.

Медленно обернулся.

В его глазах мелькнуло что-то острое. Почти злость.

Как будто я нарушила правила.

Забавно.

Он разорвал мне душу перед всем двором, но правила нарушила я.

Я сделала шаг вперед.

Платье скользнуло по мрамору. Колени дрожали, но это видела только я. Со стороны, надеюсь, я казалась спокойной.

— Вы забыли кое-что забрать.

Я подняла руку и сняла с запястья тонкий браслет из черного золота.

Он не был помолвочным. Конечно нет. Рейнар никогда бы не дал мне ничего настолько явного. Но после первого резонанса он прислал браслет через слугу. Без записки. Без слов. Просто знак защиты клана Черного Пламени.

Тогда я плакала от счастья, как дурочка.

Сегодня браслет жег кожу.

Я подошла к нему ближе, чем позволял приличный этикет. Придворные затаили дыхание.

Рейнар смотрел на браслет.

Потом на меня.

— Оставьте, — сказал он тихо. Только для меня.

Вот теперь в его голосе была трещина.

Маленькая.

Почти незаметная.

Но была.

— Нет, — ответила я так же тихо. — Слабостям не положены знаки вашего клана.

Его челюсть дернулась.

Я вложила браслет ему в ладонь.

На мгновение наши пальцы соприкоснулись.

Боль прострелила меня до плеча, и я поняла: его тоже.

Рейнар едва заметно побледнел.

Хорошо.

Пусть почувствует хотя бы малую часть.

Я убрала руку первой.

— Благодарю за урок, лорд Черного Пламени.

Он ничего не сказал.

А я вдруг поняла, что если задержусь еще на секунду, то все-таки расплачусь. Не от слабости. От боли, которая была слишком большой для тела. Я повернулась к залу.

Лица расплывались перед глазами.

Надменные. Испуганные. Довольные. Жадные.

Я нашла взглядом леди Севирру — драконицу из древнего рода, которую последние недели все чаще видели рядом с Рейнаром. Высокая, сереброволосая, безупречная. Она смотрела на меня с легкой улыбкой.

Победительница.

Пусть.

Сегодня они все считали себя победителями.

Я пошла к выходу.

Каждый шаг отдавался болью. Разорванная связь дергала изнутри, словно хотела заставить меня остановиться, вернуться, упасть перед ним и просить не делать этого.

Но связь была глупой.

Как и я.

Была.

— Аделина, — раздалось за спиной.

Не громко.

Но я услышала.

Конечно, услышала. Даже разорванная нить знала его голос.

Я остановилась у самых дверей.

Не обернулась.

Если обернусь — он увидит мои глаза.

А этого я ему не подарю.

— Вам нужна помощь целителей? — спросила я.

В зале кто-то ахнул.

Кто-то не удержался от смешка.

Рейнар молчал.

Я медленно повернула голову — не к нему, а чуть в сторону, чтобы мой голос дошел до всех.

— Простите, лорд Рейнар. По привычке уточнила. Мы ведь необходимы армии и двору.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было резать стекло.

Я все-таки обернулась.

Он стоял посреди зала, с моим браслетом в руке. Черное золото лежало на его ладони, как мертвая змея. Впервые за вечер его лицо было не совсем холодным.

Я не стала разбирать, что именно там появилось.

Поздно.

— Однажды, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — вы пожалеете, что назвали меня слабостью.

Он сделал шаг.

Всего один.

Но я уже отвернулась.

Двери распахнулись передо мной. Ночная прохлада ударила в лицо, и я наконец смогла вдохнуть. За спиной снова поднялся шепот, но теперь он казался далеким, пустым, неважным.

Я вышла из зала.

Не побежала.

Не согнулась.

Не заплакала.

Коридор дворца был длинным, темным и холодным. На стенах висели портреты драконьих лордов, мертвых и живых, одинаково надменных. Их нарисованные глаза следили за мной, будто и после смерти им было важно убедиться, что целительница знает свое место.

Я шла мимо них, сжимая пальцы так сильно, что кровь из ладоней пачкала серебристую ткань платья.

У поворота меня догнала госпожа Мирабель.

— Адель, дитя мое…

Она коснулась моего плеча.

Я вздрогнула так резко, будто это был удар.

Ее лицо исказилось болью. Она была хорошей женщиной. Строгой, сухой, но хорошей. Именно она взяла меня во дворец, когда мой дар оказался слишком сильным для провинциальной лечебни. Именно она учила меня не плакать над пациентами, пока их еще можно спасти.

— Пойдем, — сказала она. — Я дам тебе настой. Разрыв истинной связи опасен. Нужно лечь. Нужно…

— Нет.

Слово вышло хриплым.

Я не узнала свой голос.

Мирабель сжала губы.

— Аделина, не упрямься. Ты едва стоишь.

— Тогда я научусь стоять лучше.

Она замолчала.

В ее глазах мелькнуло понимание. И жалость.

Жалость я сегодня ненавидела почти так же сильно, как Рейнара.

— Куда ты пойдешь ночью? — спросила она тише.

Я посмотрела в окно.

За стеклом метель заметала дворцовую площадь. Где-то за городскими стенами начиналась дорога. Дальняя, темная, неизвестная.

И впервые за много месяцев мысль об этой неизвестности не испугала меня.

Наоборот.

Там, за пределами дворца, не было Рейнара. Не было шепота. Не было залов, где тебя измеряют родословной, а сердце оценивают ниже политического союза.

Там я могла стать кем-то другим.

Или наконец собой.

— Уеду, — сказала я.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ты в таком состоянии не доберешься даже до нижнего города.

Я посмотрела на свои окровавленные ладони.

Потом на отражение в темном стекле.

Бледная девушка в чужом серебряном платье. Слишком молодая. Слишком раненая. С глазами, в которых что-то умерло и что-то родилось одновременно.

— Доберусь.

Мирабель долго смотрела на меня.

Потом сняла с плеч теплую темную шаль и накинула мне на плечи.

— В северном крыле есть служебная лестница. Там меньше стражи. В конюшне скажешь старому Грану, что я велела дать тебе лошадь.

У меня дрогнули губы.

Это почти стало улыбкой.

— Спасибо.

— Не благодари, — жестко сказала она. — Просто выживи. А потом стань настолько дорогим целителем, чтобы эти надменные твари платили тебе за прием золотом вперед.

Я впервые за вечер почувствовала нечто, похожее на тепло.

Слабое.

Крошечное.

Но настоящее.

— Обязательно.

Мирабель сжала мое плечо и ушла первой, чтобы отвлечь стражу.

Я осталась одна.

Боль снова поднялась волной. Пришлось прислониться к стене. Камень был ледяным, и это помогло не упасть.

Где-то далеко, в большом зале, снова заиграла музыка.

Бал продолжался.

Конечно.

Драконий двор не останавливался из-за разбитого сердца целительницы.

Я закрыла глаза.

Внутри все еще болела рваная нить. Она тянулась куда-то назад, к человеку, который выбрал гордость вместо меня. Каждое ее движение напоминало: он жив. Он близко. Он мой.

Нет.

Я открыла глаза.

Больше нет.

Если связь нельзя вырвать полностью, я заставлю ее молчать. Если боль нельзя исцелить, я превращу ее в память. Если они считают целительскую магию слабой, я стану такой слабостью, перед которой однажды склонят головы.

Рейнар хотел закрыть вопрос.

Он ошибся.

Он только начал историю, в которой больше не будет главным.

Я расправила плечи и пошла по коридору к служебной лестнице.

С каждым шагом серебристое платье казалось все тяжелее. На нижнем пролете я остановилась, разорвала тонкий подол до колена, чтобы не мешал идти, и оставила кусок дорогой ткани прямо на ступенях.

Пусть дворец подавится своей красотой.

В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.

Старый Гран, услышав имя Мирабель, ничего не спросил. Только нахмурился, увидев мое лицо, и молча вывел невысокую гнедую кобылу.

— Дороги ночью плохие, госпожа.

Госпожа.

Сегодня это слово прозвучало почти смешно.

— Значит, поеду медленно.

— Куда?

Я посмотрела на темные ворота.

Снег ложился на камень, стирая следы.

Очень удобно.

— Подальше.

Гран кивнул так, будто это был настоящий адрес.

Он помог мне сесть в седло. Я едва не застонала от боли, когда тело качнулось, а разорванная связь снова дернула грудь. Но удержалась.

У ворот я обернулась.

Дворец драконов возвышался над столицей черной громадой. В его окнах горел свет. Там смеялись, танцевали, заключали союзы, решали чужие судьбы и называли это порядком.

Где-то там был Рейнар.

Наверное, уже снова холодный. Безупречный. Уверенный, что поступил правильно.

Я прижала ладонь к груди.

— Ошибаешься, лорд Черного Пламени, — прошептала я.

Кобыла фыркнула, переступила копытами.

Я натянула поводья и направила ее к дороге.

В ту ночь из столицы уехала Аделина, младшая целительница дворца, отвергнутая истинная пара драконьего генерала.

А через три года в Истхейвене появится госпожа Адель Вейра — хозяйка лучшей лечебницы на границе, женщина, к которой будут привозить тех, от кого отказались придворные лекари.

И однажды на моем пороге окажется он.

Проклятый.

Умирающий.

Беспомощный.

Только тогда Рейнар узнает главное правило новой Аделины.

Я больше никого не спасаю ценой собственного сердца.

В Истхейвене меня называли ведьмой только те, кто еще не получал мой счет.

Остальные предпочитали слово «госпожа».

Мне оно нравилось больше.

— Держите его крепче, — сказала я, завязывая рукава белого халата. — Если дернется еще раз, я пришью ему ухо к плечу. Случайно, конечно.

Мальчишка на столе побледнел еще сильнее, хотя до этого был уверен, что умирает мужественно. Двое рыбаков, притащивших его в лечебницу, навалились на его руки и плечи.

— Госпожа Адель, он же ребенок, — пробормотал один.

— Ребенок, который решил поспорить с водяным шипастиком, кто из них быстрее схватит приманку зубами.

— Я почти выиграл, — прохрипел мальчишка.

Я наклонилась над ним.

— Ты почти остался без трех пальцев, Тимо. Это разные вещи.

Он захлопнул рот.

Умный мальчик. Иногда боль учила быстрее, чем родители.

Я провела ладонью над его изуродованной кистью. Раны были рваные, глубокие, с зеленоватым краем — яд шипастика уже начал расползаться по тканям. Ничего смертельного, если не ждать до заката и не прикладывать к руке заговоренную капусту, как любила половина Истхейвена.

К сожалению, вторая половина предпочитала прикладывать серебряные монеты и молитвы.

Я ненавидела народную медицину почти так же сильно, как долги.

— Щипать будет, — предупредила я.

— Сильно? — испугался Тимо.

— Нет, конечно. Я просто люблю заранее портить людям настроение.

Рыбаки переглянулись.

Тимо понял.

— Сильно, да?

— Очень.

Я коснулась его запястья двумя пальцами и выпустила магию.

Светлая целительская сила не была похожа на боевую. Она не ревела, не взрывалась, не бросала врагов на стены, не впечатляла девиц на балах и не заставляла лордов склонять головы.

Она работала иначе.

Тише.

Глубже.

Она входила в кровь, выжигала яд, сшивала волокна мышц, заставляла кожу помнить, какой она была до раны. Это было сложнее, чем швыряться огненными шарами. Но драконы веками делали вид, будто все, что не убивает с красивым грохотом, не стоит уважения.

Мальчишка выгнулся, но рыбаки удержали.

— Дыши, Тимо, — сказала я. — Через рот. Если вырвет на мои сапоги, добавлю уборку в счет.

— Вы ужасная, — простонал он.

— Зато с пальцами.

Через несколько минут зеленая муть вытекла из ран темными каплями и зашипела в медном лотке. Я подхватила иглу, наложила тонкие швы там, где магия должна была закрепить результат, и велела ученице подать охлаждающую мазь.

Лина возникла рядом почти сразу. Маленькая, серьезная, с темной косой и вечно испачканным чернилами пальцем. Ей было пятнадцать, она старательно делала вид, что не боится крови, хотя каждый раз бледнела у стола так, будто сама собиралась лечь рядом с пациентом.

— Два раза в день менять повязку, — сказала я рыбаку, который, судя по глазам, был отцом мальчишки. — Три дня не мочить. Неделю не работать сетями. И держать его подальше от шипастиков, гарпий, болотных жаб, подозрительных грибов и собственных гениальных идей.

— А если он сам полезет?

— Привяжите к лавке.

Тимо возмутился:

— Я не маленький!

— Вот именно. Маленьких еще можно списать на отсутствие разума. С тобой сложнее.

Отец мальчишки сдавленно хмыкнул, потом спохватился:

— Сколько с нас?

Я назвала сумму.

Он сморщился, будто я не счет выставила, а предложила продать душу.

— Госпожа Адель…

— Я спасла руку вашему сыну. Скидка за то, что он не лишился пальцев и не будет всю жизнь показывать соседям, как дорого обошелся спор с речной тварью, уже включена.

— Но…

— Можете заплатить частями, — добавила я. — Первую сегодня. Остальное в течение месяца. Рыбой не беру, если рыба пахнет так, будто умерла еще до вылова.

Он облегченно выдохнул.

— Спасибо, госпожа.

Вот за это меня в Истхейвене и уважали.

Не за доброту. Добрых здесь быстро съедали. Не обязательно буквально, хотя пару раз в год и такое случалось — пограничье было щедро на неприятные сюрпризы.

Меня уважали за честность.

Я лечила всех: рыбаков, наемников, торговцев, рожениц, детей, стариков, магов, пьяниц, солдат и даже тех, кто сначала называл меня шарлатанкой. Но я брала плату. Всегда. Деньгами, услугой, редким ингредиентом, работой на лечебницу, информацией — чем угодно, что имело цену.

Бесплатно я больше не спасала никого.

Особенно тех, кто привык считать чужое сердце расходным материалом.

Когда Тимо увели, я вымыла руки в серебряной чаше с очищающим раствором и посмотрела в зеркало над полкой с инструментами.

Из зеркала на меня смотрела женщина, которую придворные три года назад не узнали бы.

И хорошо.

Та девочка осталась в Дворце драконов, на черном мраморе, среди света люстр и чужого шепота.

У меня больше не было мягкого взгляда. Волосы я носила собранными высоко, чтобы не мешали работать. Вместо нежных платьев — темные практичные юбки, плотные корсеты без украшений, белые халаты, которые к концу дня чаще становились серыми, красными или зелеными, в зависимости от того, что именно сегодня пыталось убить жителей Истхейвена.

На левом запястье больше не было браслета Черного Пламени.

Только тонкий шрам.

Почти незаметный.

Я оставила его не потому, что не могла убрать. Могла. Я была достаточно сильной целительницей, чтобы стереть с кожи след от ожога.

Но память иногда полезнее гладкой кожи.

— Госпожа Адель, — Лина переминалась у стола. — Там в приемной Марта с сыном. У него опять живот.

— Он опять ел ягоды возле старого колодца?

— Говорит, нет.

— Значит, ел.

— Почему вы так уверены?

— Потому что дети, мужчины и драконы одинаково плохо врут, когда считают себя умнее всех.

Лина задумалась, потом кивнула, будто я только что раскрыла ей тайну устройства мира.

Я сняла испачканные перчатки.

— Дай ему угольный настой. Марте скажи, что если она еще раз позволит сыну есть светящиеся ягоды, я выпишу счет не за лечение, а за лекцию о материнской бдительности. Лекция будет длинной и дорогой.

— Да, госпожа.

Она убежала.

Я прошла из малой операционной в коридор.

Моя лечебница просыпалась с рассветом и редко засыпала раньше полуночи. Двухэтажное каменное здание на центральной улице Истхейвена когда-то было заброшенным домом сборщика налогов. Местные обходили его стороной: говорили, там по ночам стонут стены, а в подвале кто-то скребется.

Стены действительно стонали — от сырости.

В подвале скреблись крысы.

И то и другое оказалось проще выгнать, чем дворцовое презрение из памяти.

Теперь на первом этаже располагались приемная, две операционные, травная комната, кухня для настоев и мой кабинет. На втором — палаты. Обычные, семейные и одна дорогая закрытая, для тех, кто мог позволить себе страдать на чистом белье под охранными рунами.

Во дворе стояла баня для очищения после проклятий, сарай для припасов и теплица, где росли целебные травы, капризные настолько, будто их воспитывали при дворе.

На вывеске над входом было написано:

ЛЕЧЕБНИЦА СВЕТЛОГО КЛЮЧА

Последнюю строку я добавила после того, как один столичный купец попытался уйти, не расплатившись, потому что «дама-целительница наверняка поймет положение дел».

Дама-целительница поняла.

Через неделю он прислал деньги, извинения и ящик дорогого вина.

Вино оказалось посредственным. Извинения тоже. Деньги я оставила.

— Госпожа!

Из приемной донесся голос моей экономки.

Если Лина была сердцем лечебницы, то госпожа Берта — ее железной печенью. Она переваривала жалобы, счета, родственников пациентов, поставщиков, городских чиновников и мое настроение. Широкая, седая, с лицом женщины, которая могла заставить призрака заплатить за испачканную простыню.

— Что еще? — спросила я, выходя к стойке.

В приемной было шумно. На лавках сидели трое шахтеров с ожогами от подземного газа, беременная жена мельника, старый охотник с рукой в перевязи и Марта, которая прижимала к себе зеленоватого сына. Тот выглядел так, будто светящиеся ягоды собирались светиться обратно.

Берта стояла за стойкой с журналом записей.

Перед ней нервно топтался мужчина в дорогом плаще. Слишком дорогом для Истхейвена и слишком пыльном для столицы.

— Госпожа Адель, — он поспешно поклонился. — Мне сказали, вы лучшая целительница в городе.

— Вам сказали правду. Что случилось?

— Моя жена…

— Рожает? Отравилась? Проклята? Укусил оборотный хорек?

Он моргнул.

— Нет. У нее мигрень.

В приемной стало тихо.

Даже зеленый мальчик перестал стонать.

Я посмотрела на шахтеров. Один из них держал обожженную руку так, будто кожа на ней собиралась уйти отдельно от хозяина. Потом на беременную женщину, которая сжимала живот и дышала через зубы. Потом на охотника, у которого под повязкой явно шевелилось что-то лишнее.

— Мигрень, — повторила я.

Мужчина вспотел.

— Очень сильная. Она не переносит шума.

— Тогда передайте жене, что ей повезло не сидеть в моей приемной.

Берта кашлянула в кулак. Подозрительно похоже на смешок.

— Но я готов заплатить, — поспешил мужчина.

— За срочный выезд к мигрени?

— Да.

Я назвала сумму.

Он оскорбился всем лицом сразу.

— Это грабеж!

— Нет. Грабеж — это когда у вас забирают деньги и не лечат. Я же предлагаю честную сделку: вы платите безумную сумму, я бросаю людей, которым действительно нужна помощь, и иду гладить вашу жену по вискам.

Шахтеры заржали.

Мужчина покраснел.

— Вы грубы.

— Я занята.

— Я пожалуюсь в городскую управу.

Берта подняла взгляд от журнала.

— Можете сразу мне. Я двоюродная сестра главы управы и жена его кредитора.

Мужчина открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдавил:

— Обычный прием тогда.

— Берта запишет вас после всех экстренных.

— Когда это будет?

Я посмотрела на очередь.

— Если никто не начнет умирать громче остальных, к вечеру.

Он ушел на лавку, обиженный, но уже не такой громкий.

— Следующий, — сказала я.

День покатился дальше.

Я вскрывала нарывы, вытягивала яд, сшивала кожу, снимала детскую лихорадку, вправляла плечо охотнику, из которого в итоге достала не лишнее существо, а осколок клыка болотной кошки. Беременная жена мельника оказалась не в родах, а в ярости: муж запретил ей таскать мешки, и от злости у нее прихватило живот. Я прописала покой, теплый настой и пригрозила самому мельнику, что если он еще раз доведет жену нравоучениями, я устрою роды ему.

К полудню в приемной пахло травами, потом, кровью, хлебом из кухни и мокрой шерстью — кто-то притащил раненую собаку, и Лина умоляюще смотрела на меня до тех пор, пока я не сказала, что собаки тоже платят. Хотя бы преданностью и правом кусать должников.

Пес остался.

К вечеру я успела забыть, что когда-то жила среди мрамора, люстр и людей, которые считали родословную важнее пульса.

Истхейвен был грубым городом.

Неровные мостовые. Ветер с гор, пахнущий снегом и железом. Пограничные башни на северной стене. Рынок, где торговались так, будто каждая морковь была вопросом чести. Люди здесь ругались громко, смеялись громче, врали плохо и платили не всегда вовремя, но хотя бы смотрели в глаза.

Я любила этот город.

Не сразу.

Сначала я приехала сюда почти мертвой от боли и гордости. С маленьким мешком вещей, несколькими рекомендательными письмами Мирабель и таким количеством злости, что ею можно было отапливать дом всю зиму. В первой комнате, которую сняла над сапожной мастерской, протекала крыша. Под окнами дрались пьяные наемники. По ночам разорванная связь ныла так сильно, что я кусала подушку, лишь бы не кричать.

Потом появился первый пациент.

Девочка с жаром.

Я спасла ее.

Потом мальчик, упавший с крыши.

Потом шахтер, которому придворный лекарь в столице сказал бы «готовьтесь к худшему», потому что шахтер не мог оплатить портал.

Потом вдова, потом торговец, потом раненый стражник, потом еще один, потом целая телега после нападения лесных тварей.

Работа держала лучше любых настоев.

Злость тоже.

Через год я выкупила дом.

Через два — открыла второй этаж.

Через три — городские власти сами пришли просить, чтобы я взяла официальный контракт на экстренную помощь гарнизону.

Я согласилась.

С условием оплаты вперед за квартал.

Глава управы тогда сказал:

— Вы суровая женщина, госпожа Адель.

А я ответила:

— Нет. Просто память хорошая.

К закату приемная почти опустела.

Берта считала деньги за стойкой, Лина кормила спасенного пса кусками отварной курицы, а я сидела в кабинете и разбирала записи по поставкам. Через два дня должен был приехать маг-травник Орвин с партией лунного корня, сон-травы и редкой красной мирты. Он всегда привозил товар вовремя и всегда пытался угостить меня пирогами своей сестры, а потом смотрел так, будто вместе с пирогами предлагает сердце.

Хороший мужчина.

Добрый, веселый, без драконьих замашек.

Именно поэтому я держала его на расстоянии.

Добрые мужчины тоже могли причинять боль. Просто потом им было стыдно.

Стыд не лечил.

Я поставила подпись в журнале и потерла переносицу.

— Госпожа Адель?

Лина заглянула в кабинет.

— Что случилось?

— Там господин Тарр принес оплату за жену. И еще яблоки.

— Жена выжила после мигрени?

— Кажется, да.

— Чудеса случаются.

Лина вошла, прижимая к груди папку с картами пациентов.

— Можно спросить?

— Если вопрос не о том, можно ли оставить пса, то можно.

Она покраснела.

— А можно?

— Нет.

— Но он раненый.

— Уже нет.

— Он бездомный.

— Половина Истхейвена бездомная после ярмарки и третьей кружки эля.

— Он будет охранять лечебницу.

— От курицы?

Лина насупилась.

Я вздохнула.

— Пусть переночует в сарае. Одну ночь.

Ее лицо просияло.

— Спасибо!

— И если он съест мои сушеные травы, я выставлю счет тебе.

— Он не съест.

— Все так говорят перед катастрофой.

Лина уже собиралась выбежать, но остановилась.

— Я хотела спросить другое.

Я подняла взгляд.

— Спрашивай.

Она помялась.

— Это правда, что вас звали в столицу? Ну… обратно. В Королевский целительский круг.

Я медленно закрыла журнал.

— Кто тебе сказал?

— Госпожа Берта слышала от главы управы. А он слышал от почтового мага. А тот…

— Достаточно. Источник почти надежнее королевской печати.

Лина прикусила губу.

— Значит, правда?

На столе под стопкой счетов лежало письмо.

Плотная бумага. Золотая печать. Вежливые слова, за которыми пряталось прежнее высокомерие.

Королевский целительский круг выражал восхищение моими успехами в Истхейвене. Королевский целительский круг признавал мой вклад в развитие практической магии. Королевский целительский круг предлагал мне вернуться в столицу на должность старшего специалиста по пограничным проклятиям.

Не главы.

Не равной.

Специалиста.

То есть снова работать на тех, кто будет улыбаться мне на приемах и морщиться, если мой локоть случайно коснется их рукава.

— Правда, — сказала я.

— И вы поедете?

Я посмотрела в окно.

Снаружи темнело. В окнах домов зажигались огни. По улице ехала телега, кто-то ругался у таверны, с рынка доносился запах жареного мяса и мокрой земли. На крыше соседнего дома сидела ворона и орала так, будто тоже имела мнение о столице.

— Нет.

Лина выдохнула слишком радостно и тут же попыталась скрыть.

— Почему?

— Потому что здесь моя лечебница.

— Но там дворец. Статус. Деньги.

— Деньги у меня есть. Статус я куплю дороже, когда они совсем устанут делать вид, что могут без меня.

Лина улыбнулась.

— А дворец?

Я взяла письмо и бросила его в ящик к прочим неприятным вещам: неоплаченным долгам, угрозам от недовольных родственников пациентов и приглашению на зимний бал от леди Севирры, присланному год назад по неизвестной мне причине. Возможно, она хотела посмотреть, как выглядит женщина, которую когда-то сочла побежденной.

— Дворец — это просто большой дом, где слишком много сквозняков.

И призраков.

Но это я уже не сказала.

Лина ушла, а я еще несколько минут сидела в тишине.

Разорванная связь давно не болела так, как прежде. Первые месяцы она жгла каждый день. Потом через день. Потом только по ночам. Потом перед грозой, во время сильной усталости или когда кто-то произносил его имя.

Теперь боль стала старым шрамом.

Она не мешала жить.

Только напоминала, что я умею выживать после того, что должно было меня сломать.

Я встала, подошла к шкафу с настойками и достала флакон горького укрепляющего эликсира. Сделала глоток прямо из горлышка, поморщилась и поставила обратно.

В этот момент где-то далеко за городской стеной ударил сигнальный колокол.

Один раз.

Потом второй.

Потом сразу три быстрых удара.

Я застыла.

Это не пожар.

Не нападение тварей с болот.

Три быстрых удара после двух коротких — военный отряд у северных ворот. Срочный пропуск.

Берта появилась в дверях почти сразу.

— Слышали?

— Весь город слышал.

— Может, опять пограничники?

Я уже снимала рабочий халат и надевала плотный темный плащ.

— Если бы пограничники, били бы южный сигнал. Северный тракт ведет к старой имперской дороге.

— Столица?

— Возможно.

Берта выругалась так, что уважаемый портовый грузчик всплакнул бы от гордости.

Я была с ней согласна.

Столица редко приносила хорошие новости. Обычно она приносила приказы, налоги, высокомерие и людей, которые считали, что слово «срочно» отменяет очередь.

Снаружи поднялся шум.

Не обычный вечерний. Другой. Тяжелый, рваный, с криками и топотом. По улице бежали люди. Где-то заржала лошадь. Потом еще одна. Металл звякнул о камень.

Я вышла в приемную.

Лина стояла у окна, прижав ладонь ко рту.

— Госпожа…

Я подошла к ней.

По центральной улице к лечебнице двигался отряд.

Драконы.

Даже в человеческом облике их было невозможно спутать с обычными солдатами. Слишком ровные спины. Слишком хищная пластика. Слишком много силы, которая давила на воздух, заставляя прохожих отступать к стенам домов.

Их было около двадцати. Черные мундиры порваны, испачканы грязью и кровью. Несколько солдат едва держались в седлах. Один вел лошадь под уздцы, потому что на крупе лежал раненый без сознания. Двое несли носилки.

Над отрядом не было знамени.

Но знак на наплечниках я узнала сразу.

Черное Пламя.

Мир стал очень тихим.

Три года.

Три года я не видела этот знак.

Думала, если увижу, то почувствую боль, злость, страх — что угодно.

Но внутри стало пусто.

Пугающе спокойно.

— Закрыть обычную приемную, — сказала я. — Всех неэкстренных по домам. Оставить две операционные. Подготовить очищающие круги, серебряные инструменты, черную соль, лунный корень и запас крови.

Берта резко посмотрела на меня.

— Вы знаете, кто это?

— Я знаю, чей это отряд.

— Может, их отправить в гарнизонную лекарскую?

Я посмотрела на носилки.

Даже через стекло я видела темный след, который тянулся за ними по воздуху. Не кровь. Хуже.

Проклятие.

Сильное.

Голодное.

Такую магию не оставляли в гарнизонной лекарской, если хотели, чтобы город пережил ночь.

— Поздно, — сказала я. — Они идут сюда.

Лина побледнела.

— Драконы ведь не болеют, да?

— Болеют. Просто громче отрицают.

Дверь лечебницы распахнулась так, что ударилась о стену.

Внутрь ворвался высокий дракон в окровавленном мундире. Лицо серое от усталости, на виске порез, глаза горят золотом.

— Где целительница? — рявкнул он.

Берта медленно подняла брови.

Я вышла вперед.

— Если вы ищете ту, на которую можно орать, ошиблись дверью.

Он резко повернулся ко мне.

На его лице мелькнуло раздражение, потом облегчение, потом отчаяние.

— Нам нужна госпожа Адель Вейра. Немедленно.

— Вы с ней говорите.

Он замер на долю секунды, будто ожидал увидеть кого-то другого. Старуху? Мужчину? Святую с нимбом и бесплатным приемом?

Неважно.

За его спиной солдаты заносили носилки.

Черная ткань. Окровавленные ремни. Чужая рука, свесившаяся сбоку, с длинными пальцами и перстнем, залитым кровью.

Моя магия дернулась раньше, чем я увидела лицо.

Рваная нить внутри груди, молчавшая годами, вдруг ожила.

Не болью.

Криком.

Я не пошевелилась.

Не позволила себе.

Солдаты поставили носилки на пол посреди приемной. Один из них сорвал плащ с лица раненого.

И прошлое вошло в мою лечебницу на чужих руках.

Рейнар.

Лорд Черного Пламени.

Генерал драконьей армии.

Мужчина, который три года назад разорвал меня при всем дворе.

Теперь он лежал передо мной без сознания, смертельно бледный, с черными прожилками проклятия на шее и груди. Его губы посинели. Под закрытыми веками металась тень. Даже его драконья сила, когда-то давившая на зал, теперь рвалась из тела неровными слабыми толчками, словно пламя в очаге, который залили водой.

Кто-то из солдат сказал:

— Спасите его. Мы заплатим сколько угодно.

Смешно.

Когда-то за мое унижение тоже заплатили.

Только не мне.

Я смотрела на Рейнара и чувствовала, как внутри поднимается не слеза, не дрожь, не прежняя любовь.

Холод.

Чистый, ровный, профессиональный.

Я медленно сняла перчатки, испачканные после дневного приема, и бросила их в медный таз.

— Операционная, — сказала я. — Быстро.

Дракон, ворвавшийся первым, шагнул ко мне.

— Вы сможете его спасти?

Я посмотрела на черные жилы проклятия, на мертвенно-серую кожу, на едва заметное движение груди.

Потом на лицо мужчины, который когда-то назвал меня слабостью.

— Смогу ли? — переспросила я.

И впервые за этот вечер улыбнулась.

Не тепло.

Не красиво.

Так, что солдат отступил на полшага.

— Это самый дорогой вопрос в вашей жизни.

Рейнара перенесли в большую операционную.

Не потому, что он был лордом Черного Пламени.

Потому что проклятие внутри него могло убить половину лечебницы, если дать ему расползтись.

— На стол, — приказала я.

Драконы замешкались.

Конечно.

Даже умирающего генерала они не привыкли класть туда, куда велела женщина в темном платье и рабочем фартуке. Особенно женщина без герба, без титула и без страха в голосе.

Я посмотрела на ближайшего.

Высокий, рыжеватый, с рассеченной бровью и золотом в зрачках. Капитан, судя по знаку на вороте. Плечи напряжены, пальцы сжаты так, будто он все еще держал меч, хотя оружие уже снял у входа. Хорошо. Значит, способен выполнять приказы.

— Вы хотите, чтобы он умер на носилках из уважения к его статусу? — спросила я.

Рыжий дернулся.

— Нет.

— Тогда на стол.

На этот раз они послушались.

Рейнара подняли осторожно, почти благоговейно. Один поддерживал голову, другой плечи, двое — ноги. Тяжелое тело легло на белое полотно, и ткань сразу начала темнеть от крови.

Я шагнула ближе.

Все внутри меня остановилось.

Три года назад он стоял передо мной в черном парадном мундире, прекрасный, холодный, недосягаемый. Весь — власть. Весь — пламя. Мужчина, перед которым расступался двор.

Теперь мундир был разорван от горла до пояса. Кожа под ним посерела, будто жизнь уже отступила к самым костям. По груди, шее и левому плечу расползались черные линии — тонкие, ветвистые, как трещины на льду. В центре груди, чуть ниже ключицы, зияла рана. Не широкая, но глубокая. Ее края были обожжены темной магией, и оттуда тянулся дымный запах гнили, железа и чужой воли.

Проклятие не просто убивало.

Оно ело.

Медленно, умно, с удовольствием.

Я почувствовала, как моя магия поднялась навстречу — светлая, чистая, возмущенная. Целительский дар не любил такие раны. Темное проклятие было для него как яд в роднике.

А потом рваная нить в груди снова дернулась.

Рейнар.

Мой бывший истинный.

Мой позор.

Моя самая дорогая ошибка.

Я сжала пальцы.

Не сейчас.

Не здесь.

Не при них.

— Все лишние — вон, — сказала я.

Капитан резко повернул голову.

— Мы останемся.

— Нет.

— Это наш генерал.

— А это моя операционная.

Он шагнул ко мне, и воздух вокруг него нагрелся.

Берта, стоявшая у двери с тазом чистой воды, тихо сказала:

— Милок, у нас тут полы деревянные. Не советую раздуваться.

Капитан даже не посмотрел на нее.

— Я не оставлю лорда Рейнара без защиты.

— Он уже без защиты, — ответила я. — Именно поэтому лежит на моем столе. Если хотите быть полезным, перестаньте тратить его время.

— Вы не понимаете, с кем говорите.

Я медленно подняла глаза.

— Понимаю. С человеком, который сейчас мешает мне спасать вашего командира.

В операционной стало тихо.

Один из молодых солдат у стены выглядел так, будто сейчас либо упадет, либо бросится целовать мне руки. Второе было бы хуже — пришлось бы мыть пол.

Капитан стиснул зубы.

— Я должен убедиться, что вы не причините ему вреда.

Вот теперь я усмехнулась.

— Поздравляю. Вы опоздали на три года.

Он не понял.

Зато я увидела, как у Берты чуть сузились глаза. Она знала не все, но достаточно, чтобы не задавать вопросов при чужих.

Я взяла ножницы и разрезала остатки мундира на груди Рейнара.

— Ваш генерал умирает. В нем темное проклятие военного уровня, наложенное через кровь, огонь и, вероятно, личный предмет. Оно уже добралось до сердца. Через четверть часа начнется распад внутреннего пламени. Через полчаса его дракон сойдет с ума от боли и попытается вырваться. Если это случится здесь, вы потеряете генерала, лечебницу, половину улицы и, возможно, свои красивые сапоги. Поэтому выбирайте: либо вы выполняете мои указания, либо забираете его и красиво хороните.

Капитан побледнел.

— Вы можете остановить распад?

— Могу попробовать.

— Попробовать?

— Да. Я целительница, а не богиня. И, в отличие от некоторых, не делаю вид, что мое желание управляет законами мира.

Черные жилы на груди Рейнара дернулись.

Его тело выгнулось на столе.

Глухой, низкий звук вырвался из его горла — не человеческий. Драконий. От него звякнули стекла в шкафу, а у Лины, стоявшей у полки с инструментами, задрожали руки.

— Лина, — сказала я спокойно. — На меня смотри.

Она вскинула испуганные глаза.

— Госпожа…

— На меня. Не на него. Дай серебряные зажимы, черную соль и три ампулы лунного корня.

— Да.

Голос у нее сорвался, но она пошла. Хорошая девочка. Боится, но идет.

Я повернулась к Берте:

— Закрыть двери. Охранный круг по внешнему контуру. Всех пациентов перевести на второй этаж, кроме тех, кто не ходит — их в дальнюю палату. Никого не впускать. Никого. Даже если они будут угрожать королевской печатью, родовой местью или слезами.

— Слезы особенно не впускать, — буркнула Берта. — От них полы скользкие.

— Верно.

Капитан все еще стоял рядом.

Я посмотрела на него.

— Ваше имя?

— Каэл.

— Капитан Каэл, поздравляю, у вас появилась работа. Два самых крепких бойца остаются за дверью. Не внутри — за дверью. Если проклятие попытается выйти из тела, вы удержите круг снаружи. Если услышите крик, не входите. Если услышите мой приказ — входите. Если не услышите ничего — тем более не входите.

— А если вы погибнете?

— Тогда у вас будет плохой вечер.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко кивнул.

— Даррен, Морт, за дверь. Остальные в коридор. Выполнять все, что скажет госпожа Адель.

Слово «госпожа» далось ему тяжело.

Я оценила.

Не уважение — нет. Но начало сообразительности.

Драконы вышли. Двери закрылись. В операционной остались я, Лина, Берта и Рейнар, который уже почти не дышал.

И прошлое.

Оно стояло рядом со столом, молчаливое и страшнее любого проклятия.

Я наклонилась над раной.

— Лина, свет.

Она подняла лампу с кристаллом. Белое сияние упало на грудь Рейнара, и черные жилы отреагировали сразу. Они зашевелились, словно под кожей лежали черви.

Лина тихо вскрикнула.

— Тише, — сказала я. — Оно питается страхом.

— Простите.

— Не извиняйся. Просто злись.

— Злиться?

— Страх открывает. Злость держит границы.

Я приложила ладонь к краю раны.

Темная магия ударила в меня.

Сначала холодом. Потом жаром. Потом чужим шепотом, липким, низким, полным обещаний.

Отойди.

Он все равно умрет.

Он заслужил.

Я вздрогнула.

Не потому, что проклятие было сильным.

Потому что последняя фраза прозвучала почти моим голосом.

Он заслужил.

Да.

Часть меня хотела сказать именно это.

Хотела выпрямиться, снять перчатки и велеть капитану Каэлу искать другого целителя. Хотела смотреть, как гордый Лорд Черного Пламени сгорает от собственной слабости. Хотела, чтобы где-то на границе жизни и смерти он понял, кто держал его последний вдох в руках.

Я могла отказаться.

Имела право.

Он отказался от меня при всем дворе. Разорвал связь. Назвал слабостью. Сделал из моей боли зрелище для тех, кто и так считал меня ниже себя.

А теперь лежал в моей операционной.

Беспомощный.

Зависимый.

Смешно, правда?

Судьба иногда обладала мерзким чувством юмора.

Рейнар снова дернулся. Из-под его ресниц выступила черная влага. Пальцы скрючились, когти прорезали кожу — дракон пытался вырваться через человеческую оболочку.

Если он обратится здесь, мы все умрем.

Я выдохнула.

— Не сегодня.

Лина подала мне ампулу.

Я сломала горлышко, влила лунный корень в рану и сразу посыпала края черной солью. Проклятие зашипело. Резкий дым ударил в лицо, глаза заслезились.

— Берта, окно на палец. Не больше.

— Сделано.

Я взяла серебряный скальпель.

— Лина, записывай. Проклятие многослойное. Первый слой — удерживающий. Второй — пожирающий. Третий пока не вижу.

— А третий может быть? — прошептала она.

— Если убийца был не дурак, обязательно.

— Утешительно.

— Работа у нас такая.

Я сделала первый разрез.

Черная кровь выступила из раны и потянулась к лезвию, будто живая. Я поймала ее магией, заставила зависнуть в воздухе тонкой дрожащей лентой и направила в чашу с солью. Кровь упала туда, вспыхнула зеленым огнем и исчезла.

Рейнар резко вдохнул.

На миг его глаза открылись.

Черные.

С золотым ободком.

Почти безумные от боли.

Он не видел меня. Или видел не до конца. Зрачки метались, дракон внутри рвался наружу.

— Держи его, — сказала я Лине.

— Как?!

— Магией. Руками не трогай.

Она выставила ладони. Ее слабый, но чистый дар лег на плечи Рейнара тонкими светлыми нитями. Их тут же начало рвать.

— Не удержу!

— Удержишь. Не силой. Представь, что бинтуешь. Плотно, но не душишь.

Лина зажмурилась. Нити дрогнули, потом легли ровнее.

Хорошо.

Я погрузила пальцы в рану.

Не глубоко — на грань между плотью и магией, туда, где целитель чувствует не кровь, а узор повреждения. У обычного человека он был похож на мягкое светящееся кружево. У мага — на сложную сеть. У дракона — на раскаленную систему каналов, где внутренняя сила текла, как лава.

У Рейнара все было изломано.

Проклятие сидело в нем крючьями. Вцепилось в пламя, в кровь, в сердце. И тянуло. Не просто убивало тело — пыталось подчинить дракона перед смертью.

— Умное, — пробормотала я.

— Что? — спросила Лина.

— Проклятие. Его не хотели просто убить. Его хотели превратить в оружие.

Берта у окна выругалась.

Я была полностью согласна.

Проклятый дракон уровня Рейнара мог стереть Истхейвен за ночь.

Возможно, именно этого кто-то и добивался.

Я потянулась глубже магией.

И ударилась о третий слой.

Он раскрылся мгновенно.

Перед глазами вспыхнул бальный зал.

Золото. Черный мрамор. Люстры. Сотни лиц.

Рейнар стоит передо мной.

— Целительница из низшего сословия не может быть ровней генералу драконьей армии.

Я задыхнулась.

Проклятие нашло память.

Не его.

Мою.

Оно скользнуло по разорванной истинной нити, как ножом по старому шраму, и дернуло так, что мир качнулся.

Я снова была там. В серебристом чужом платье. На глазах у всех. С браслетом, жгущим кожу. С сердцем, которое еще не знало, что сейчас его раздавят.

— Разрываю.

Боль пронзила грудь.

Я отшатнулась от стола.

— Госпожа! — вскрикнула Лина.

Берта шагнула ко мне.

— Адель!

Я подняла руку, останавливая ее.

Воздуха не хватало. В ушах шумела кровь. На секунду я действительно увидела не операционную, а дворец. И Рейнара — живого, сильного, холодного.

Проклятие шептало:

Он заслужил.

Оставь.

Разве не справедливо?

Рейнар на столе хрипел. Черные жилы добрались до горла. Еще немного — и проклятие сомкнется на сердце.

Я смотрела на него.

Удивительно, но ненависть не пришла.

Пришла усталость.

Такая глубокая, что захотелось сесть на пол и рассмеяться.

Три года я строила жизнь без него. Три года училась не просыпаться от фантомной боли. Три года доказывала себе, что моя ценность не зависит от мужчины, который не нашел в себе смелости выбрать меня.

И вот теперь мое исцеление решили проверить самым мерзким способом.

Положили его передо мной.

Умирающего.

С просьбой спасти.

Нет.

Не просьбой.

Вызовом.

Я медленно выпрямилась.

— Лина.

— Да?

— Запомни главное правило целителя.

Она была белая как полотно.

— Какое?

Я снова подошла к столу.

— Мы не обязаны прощать, чтобы лечить.

И опустила ладони на грудь Рейнара.

Моя магия вспыхнула.

Не мягким светом, каким я лечила детей и стариков. Не ровным теплом, каким закрывала раны и снимала жар. Сейчас она стала острой. Белой. Почти беспощадной.

Целительство не было слабостью.

Слабостью его называли те, кто боялся признать: жизнь сложнее отнять, чем сохранить.

— Держи внешний контур, — приказала я Лине. — Берта, соль по кругу. Быстро.

— Уже.

Я вошла в проклятие.

Не телом — даром. Но боль была такой, будто кожу снимали живьем. Темная магия вцепилась в меня сразу. Потянулась к старым ранам, к памяти, к обиде. Она швыряла в лицо образы: Рейнар, отвернувшийся в бальном зале; придворные улыбки; мой браслет на его ладони; ночная дорога из столицы; первые месяцы в Истхейвене, когда я лечила днем, а ночью не могла разогнуть пальцы от боли.

Я не отступила.

— Ты опоздало, — прошептала я.

Проклятие дернулось.

— Я уже пережила это.

Я нашла первый крюк возле сердца и сжала его магией.

Рейнар выгнулся так, что Линины световые путы едва не лопнули. За дверью заревели драконы.

— Не входить! — крикнула я.

Снаружи что-то ударило в дерево.

— Госпожа Адель! — голос Каэла.

— Если откроете дверь, счет удвою!

Не знаю, что подействовало сильнее — угроза счетом или мой тон, но дверь устояла.

Я выдернула первый крюк.

Черная магия хлынула наружу, словно гной из вскрытого нарыва. Берта успела подставить чашу с солью. Содержимое вспыхнуло и расплескалось. Одна капля прожгла пол.

— Еще две такие чаши, — сказала я.

— Да хоть десять, — отозвалась Берта. — Только сама не помирай, у нас завтра поставщик с миртой.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Второй крюк сидел глубже. Он обвивал внутреннее пламя Рейнара, душил его, но не гасил. Хотел дождаться, пока дракон обезумеет от нехватки воздуха.

Я закрыла глаза.

Внутри было жарко.

Рейнаров дракон метался в темноте. Огромный, черный, израненный. Не физически — магически. На его крыльях висели цепи проклятия, а из пасти вырывался не огонь, а хриплый дым.

Он увидел меня.

И замер.

На мгновение исчезла операционная, исчезло время.

Я стояла перед драконом, которого когда-то считала своей судьбой.

Он склонил голову.

Не гордо.

Устало.

Почти виновато.

Это был не Рейнар. Не человек, произносивший жестокие слова в зале. Дракон не знал политики, титулов и страха перед двором. Он знал связь. Знал потерю. Знал боль.

И он тянулся ко мне.

Я отступила на шаг.

— Нет, — сказала я ему. — Не смей.

Дракон глухо застонал.

Сердце дрогнуло.

Проклятие тут же воспользовалось этим и ударило.

Я очнулась от собственной боли. По ладоням бежала кровь — не Рейнара, моя. Темная магия прорезала кожу изнутри, пытаясь войти в меня через целительский канал.

— Госпожа! — Лина плакала. — У вас руки!

— Вижу.

— Надо остановиться!

— Тогда он умрет.

Она замолчала.

Вот именно.

Я могла остановиться.

И никто бы не посмел обвинить. Проклятие слишком сильное. Пациент доставлен поздно. Риск для лечебницы огромный. Все медицинские причины были на моей стороне.

Только я потом всю жизнь знала бы правду.

Я остановилась не потому, что не смогла.

А потому, что он — Рейнар.

Я такого подарка его прошлой жестокости не сделаю.

Он уже забрал у меня достаточно.

Право быть собой я не отдам.

Я вцепилась во второй крюк и потянула.

Проклятие сопротивлялось. Оно шептало голосами придворных, голосом леди Севирры, голосом Рейнара, моим собственным голосом. Обещало облегчение. Месть. Справедливость. Тишину.

Я отвечала ему работой.

Разрез. Соль. Свет. Кровь в чашу. Печать на краю раны. Лунный корень под язык. Серебряный зажим на магический канал. Не дать пламени сорваться. Не дать сердцу остановиться.

Время исчезло.

Остались только руки.

Инструменты.

Команды.

Дыхание пациента.

— Пульс? — спросила я.

Лина приложила пальцы к шее Рейнара.

— Слабый. Очень.

— Врет, — пробормотала Берта.

— Что?

— Упрямый слишком, чтобы помереть без разрешения.

— Драконы вообще плохо понимают слово «разрешение».

Я наконец добралась до третьего слоя.

Он сидел не в сердце.

В крови.

Поэтому обычные лекари и не справились бы. Они пытались бы чистить рану, закрывать сосуды, подпитывать пламя. А проклятие тем временем продолжало бы идти по крови, переписывая тело изнутри.

— Нужна полная очистка, — сказала я.

Лина испуганно подняла глаза.

— Полная? Но это же…

— Да.

— Вы можете сгореть вместе с ним.

— Могу.

Берта глухо сказала:

— Адель.

В ее голосе было предупреждение. Не страх — злость. Она знала меня слишком хорошо.

— Я не собираюсь умирать, — ответила я. — У меня слишком много неоплаченных счетов.

— Вот и помни об этом.

Я взяла тонкий нож и сделала надрез на собственной ладони.

Лина ахнула.

— Госпожа, что вы…

— Для полной очистки нужен живой проводник.

— Но можно взять любого из его людей!

— Нельзя. Проклятие завязано на драконье пламя и истинную связь.

Слова повисли в воздухе.

Лина перестала дышать.

Берта очень медленно повернула голову ко мне.

— Истинную связь? — спросила она тихо.

Я не посмотрела на нее.

— Бывшую.

— Адель…

— Потом.

Никакого «потом» я не хотела. Но сейчас это было проще, чем объяснять, почему в мою лечебницу принесли мужчину, который когда-то разорвал меня пополам.

Я положила свою окровавленную ладонь на грудь Рейнара, рядом с его раной.

Вторую — на его лоб.

Его кожа была ледяной.

Странно.

Я помнила его жар.

Помнила слишком хорошо.

— Лина, когда я начну очистку, считай вслух до ста. Если на семидесяти у меня пойдет кровь из носа — не паникуй. Если на восьмидесяти погаснет круг — бросай в центр серебряный порошок. Если на девяноста он откроет глаза и заговорит не своим голосом — не слушай.

— А если на ста вы не остановитесь?

Берта ответила за меня:

— Тогда я огрею ее тазом.

— Верно, — сказала я. — Видишь? Все под контролем.

Лина выглядела так, будто окончательно усомнилась в моем рассудке.

Разумная девочка.

Я закрыла глаза и открыла канал.

Боль пришла сразу.

Проклятие хлынуло в меня через ладонь, как ледяная черная река. Я не пускала его глубоко. Только пропускала через светлый дар, расщепляла, выжигала, выводила обратно в соль. Но оно было сильным. Древним. Сделанным кем-то, кто знал драконов не по книгам.

И знал Рейнара.

Слишком хорошо.

Вместе с проклятием приходили обрывки чужих намерений.

Убей генерала.

Разбуди зверя.

Пусть Черное Пламя сожжет город.

Пусть вина падет на него.

Пусть целительница станет искрой.

Я резко вдохнула.

Целительница.

Они знали, куда его принесут?

Нет.

Или да?

Мысль была острой и неприятной, но времени на нее не было.

— Один, — начала Лина дрожащим голосом. — Два. Три…

Рейнар дернулся под моими руками.

Его губы шевельнулись.

Я не слушала.

— Девять. Десять. Одиннадцать…

Черная река усилилась. По рукам пошли судороги. Я чувствовала, как проклятие ищет во мне слабое место и снова возвращается к разорванной нити.

Туда, где я все еще была уязвима.

Туда, где никакая гордость не могла полностью закрыть старую рану.

Перед глазами вспыхнуло лицо Рейнара. Не сегодняшнее, смертельно бледное. То, прежнее. В бальном зале.

— Я добровольно отказываюсь от этой связи.

— Тридцать два. Тридцать три…

Я стиснула зубы.

— Не отвлекай меня мертвыми словами.

Проклятие зашипело.

Я потянула сильнее.

Внутри Рейнара что-то треснуло. Черные жилы на его шее начали бледнеть. Медленно. Сопротивляясь. Но начали.

— Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят…

У меня потемнело в глазах.

Кровь пошла из носа теплой струйкой.

— Госпожа…

— Считай.

— Семьдесят один. Семьдесят два…

Снаружи драконы ревели. Их пламя било по охранному кругу, не разрушая, но заставляя стены вибрировать. Они чувствовали боль своего лорда. Может, часть моей тоже.

Хорошо.

Пусть привыкают.

Целительницы тоже кричат. Просто часто без звука.

— Восемьдесят.

Круг дрогнул.

Берта метнулась к полке, схватила серебряный порошок и швырнула его в центр, как будто всю жизнь только этим и занималась. Свет вспыхнул ярче. Проклятие взвизгнуло.

Рейнар открыл глаза.

Полностью черные.

Не его.

— Аделина, — сказал он.

Голос был низким, чужим, но мое имя в нем прозвучало правильно.

Я едва не сорвалась.

Проклятие дернуло нить.

Сильно.

Безжалостно.

— Не слушать! — крикнула Лина сама себе и продолжила: — Восемьдесят семь! Восемьдесят восемь!

Рейнар смотрел на меня черными глазами.

— Ты все еще моя.

Моя магия вспыхнула так ярко, что треснул кристалл в лампе.

— Нет, — сказала я.

И вырвала третий слой из его крови.

Проклятие вышло рывком.

Черная масса поднялась над столом, похожая на клубок змей, дыма и сгустившейся ненависти. Она ударила в потолок, метнулась к двери, но охранный круг сомкнулся. Лина закричала. Берта схватила медный таз двумя руками.

Я подняла окровавленную ладонь.

— В соль.

Клубок сопротивлялся.

— В соль, — повторила я. — Или я разберу тебя на искры.

Не знаю, понимало ли проклятие угрозы.

Но мой дар понял.

Свет ударил снизу, подхватил черную массу и швырнул ее в большой круг соли у стола. Вспышка была такой яркой, что мир на миг стал белым.

Потом все погасло.

Я очнулась на коленях.

Кто-то держал меня за плечи. Берта.

Лина рыдала у стола и одновременно прижимала повязку к моей ладони.

В операционной пахло дымом, кровью, солью и палеными травами.

— Он? — хрипло спросила я.

Берта сжала мое плечо.

— Дышит.

Я подняла голову.

Рейнар лежал неподвижно.

Черные жилы исчезли почти полностью. На груди остались серые следы, будто тонкие ожоги под кожей, но сердце билось. Неровно, слабо, но билось. Рана больше не дымилась. Внутреннее пламя не ревело, не рвалось наружу. Оно теплилось глубоко, измученное, но живое.

Я попыталась встать.

Ноги отказались.

— Сиди, — приказала Берта.

— Пациент…

— Пациент, чтоб ему пусто было, переживет пять минут без твоего героизма.

— Не выражайся при ученице.

Лина всхлипнула.

— Я уже все слышала.

— Тем более не выражайся, — сказала я и все-таки поднялась, опираясь на край стола.

Рейнар не проснулся.

Хорошо.

Я не была готова к его глазам.

Не сегодня.

Я проверила пульс, дыхание, магические каналы. Наложила стабилизирующую печать на грудину. Влила ему под язык три капли светлого эликсира. Закрыла рану временным швом, чтобы кожа не расползлась до следующего очищения.

— Он будет жить? — спросила Лина.

Я смотрела на лицо Рейнара.

Без сознания он казался моложе. Не мягче — нет. Даже сейчас в чертах оставалась жесткость. Но с него исчезла та ледяная броня, за которой он прятал все человеческое.

Я ненавидела, что помню это лицо слишком хорошо.

— Пока да, — сказала я. — Но проклятие оставило след. Ему понадобится серия чисток, восстановление пламени, контроль крови и полный запрет на превращение минимум две недели.

Берта фыркнула.

— Дракон и запрет. Удачи.

— Именно поэтому он будет платить втрое.

Лина вытерла щеки рукавом.

— Вы правда выставите счет?

Я посмотрела на нее.

— Лина, если бы ко мне принесли короля с кинжалом в печени, я бы сначала вынула кинжал, а потом выставила счет казне. Порядок должен быть во всем.

Она неожиданно рассмеялась сквозь слезы.

И это было хорошо. Смех означал, что страх отступает.

Я сняла испорченный фартук. Под ним платье тоже было в крови — моей, его, проклятой, уже не разобрать.

— Берта, открой дверь. Только капитана. Остальных держать снаружи. Если ворвутся толпой, запру всех в сарае и назову карантином.

— С удовольствием.

Дверь открылась.

Капитан Каэл вошел первым и сразу остановился.

Он оглядел операционную: прожженный пол, треснувший кристалл, серые следы соли, Лину с красными глазами, меня с кровью на лице и Рейнара, который дышал.

У дракона изменилось лицо.

Будто он только сейчас понял, что чудеса выглядят не как свет с небес, а как женщина, едва стоящая на ногах среди грязной операционной.

— Лорд Рейнар жив? — спросил он тихо.

— Нет, я просто люблю драматичные паузы перед плохими новостями.

Каэл моргнул.

Берта прикрыла рот ладонью.

Я устало указала на пациента.

— Жив. Но нестабилен. Переведем в закрытую палату. Охрана — снаружи. Внутри только я, моя ученица, госпожа Берта и те, кому я лично разрешу войти. Никаких военных приказов, никаких попыток забрать его, никаких семейных лекарей из столицы без моего допуска.

Каэл шагнул ближе.

— Семейный лекарь клана Черного Пламени…

— Если он был так хорош, почему ваш генерал лежит у меня?

Он закрыл рот.

Прекрасно.

— Дальше, — продолжила я. — Полный запрет на магические вспышки рядом с пациентом. Никакого драконьего давления на персонал. Любой солдат, который рыкнет на Лину, Берту, повара, уборщицу, пса во дворе или меня, будет выведен за ворота и получит счет за моральный ущерб.

— Пса? — переспросил Каэл.

— Особенно пса. Он нервный.

Лина шмыгнула носом.

Каэл посмотрел на Рейнара, потом на меня.

— Мы оплатим лечение.

— Конечно оплатите.

— Сколько?

Я назвала сумму.

В операционной стало так тихо, что где-то за стеной послышалось, как капает вода.

Каэл медленно повернул голову.

— Это…

— Астрономически много? Да.

— За такие деньги можно купить дом в столице.

— Тогда вам повезло. Я продаю не дом, а жизнь Лорда Черного Пламени. На мой взгляд, я скромна.

— Госпожа Адель…

— В сумму входит срочный прием без записи, ночная работа, риск разрушения лечебницы, расход редких компонентов, полная очистка проклятия военного уровня, последующее восстановление, закрытая палата, охрана, молчание персонала и надбавка за высокомерие.

— За высокомерие?

— Ваше пока. Его добавлю после пробуждения.

Берта издала странный звук и отвернулась к шкафу.

Каэл провел рукой по лицу.

— Мне нужно связаться со столицей.

— Связывайтесь. Но до внесения первого платежа пациент получает только то лечение, которое нужно, чтобы не умереть в ближайшие часы.

Он резко вскинул голову.

— Вы будете торговаться над его телом?

Вот это было ошибкой.

Очень глупой.

Я подошла ближе, хотя ноги все еще дрожали. Каэл был выше меня почти на голову. Дракон, воин, капитан Черного Пламени. В другой жизни я, возможно, опустила бы глаза.

Сегодня нет.

— Послушайте меня внимательно, капитан. Вашего генерала принесли в мою лечебницу без предупреждения, с проклятием, способным уничтожить город. Я спасла его, рискуя собой, ученицей, персоналом и всеми пациентами в здании. Я не обязана работать бесплатно только потому, что он важен для вас. Важность пациента не отменяет цену труда целителя.

Он побледнел.

Я продолжила тише:

— И если еще раз услышу, что я торгуюсь над телом человека, которому только что вернула дыхание, вы будете разговаривать со мной через закрытую дверь.

Каэл опустил взгляд первым.

Невероятно.

Дракон научился.

— Простите, — сказал он.

Слово было тяжелым, но настоящим.

Я кивнула.

— Принято. Теперь условия содержания.

Берта уже достала чистый журнал и перо.

Вот за это я ее любила.

— Первое, — сказала я. — Лорд Рейнар остается здесь до моего разрешения на выписку. Второе: его люди не вмешиваются в лечение. Третье: в палату не входят представители двора, семьи, невесты, советники, послы, жрецы, прорицатели и прочие любители постоять над больным с важным лицом.

Каэл поморщился на слове «невесты».

Интересно.

Но не сейчас.

— Четвертое: если он очнется и попытается командовать, вы напомните ему, что командование временно передано мне.

— Он плохо это воспримет.

— Я тоже не в восторге от сегодняшнего вечера, но держусь.

Лина подала мне чистую повязку для руки. Я позволила ей перевязать ладонь. Пальцы дрожали. Нужно было скрыть это быстрее, чем дракон заметит.

Каэл заметил.

Но, к его чести, промолчал.

— Пятое, — сказала я. — Никто из ваших людей не произносит в моей лечебнице слова «низшее сословие». Ни обо мне, ни о персонале, ни о пациентах. Первый, кто забудет, будет лечиться у коновала за городом.

Каэл резко посмотрел на меня.

Теперь понял.

Не все.

Но достаточно.

В его глазах мелькнула догадка. Он перевел взгляд на Рейнара. Потом снова на меня.

— Вы… — начал он.

— Нет, — перебила я. — Мы не будем говорить об этом сегодня.

— Но вы та самая…

— Капитан.

В моем голосе не осталось усталости.

Он замолчал.

— Вы привезли пациента к госпоже Адель Вейра. Этого достаточно.

Каэл медленно кивнул.

— Как скажете.

— Прекрасно. Тогда перенесите его в закрытую палату. Осторожно. Если швы разойдутся, я прибавлю стоимость повторной работы.

Каэл обернулся к двери и отдал приказ.

Двое солдат вошли тихо. Уже без прежней наглости. Они смотрели на меня странно — осторожно, настороженно и почти уважительно. Я не нуждалась в их уважении. Но оно было практичнее презрения.

Рейнара подняли со стола.

Когда его проносили мимо меня, его рука сорвалась с края носилок и на мгновение коснулась моей юбки.

Просто случайность.

Слабое движение мертвенно-бледных пальцев.

Но рваная нить внутри меня отозвалась.

Тихо.

Больно.

Живо.

Я застыла.

Рейнар не открыл глаз. Не сказал ни слова. Его дыхание осталось неровным, губы — бледными, лицо — чужим от болезни.

Но пальцы будто пытались удержать ткань.

Я отступила на шаг.

Рука соскользнула.

— Несите, — сказала я.

Голос прозвучал ровно.

Почти.

Когда палату подготовили, а Рейнара уложили под охранные печати, ночь уже перевалила за середину. Лечебница затихла, хотя полностью тишины не было никогда. Где-то стонал пациент. На втором этаже скрипели половицы. Во дворе гавкнул пес, которого Лина все-таки оставила. У входа негромко переговаривались драконы.

Я сидела в кабинете и писала счет.

Очень длинный счет.

Берта стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Ты собиралась сказать мне?

— Что именно?

— Не делай из меня дуру, девочка. Я слишком старая и слишком злая для этого.

Я поставила перо в чернильницу.

— Да. Когда-нибудь.

— Когда? На твоих похоронах?

— Я не планировала так драматично.

— Это он?

Я посмотрела на строки в журнале.

«Полная очистка проклятия военного уровня — одна».

«Риск магического заражения лечебницы — один».

«Ночная работа экстренной категории — одна».

«Надбавка за драконье высокомерие — предварительная».

— Да, — сказала я. — Это он.

Берта долго молчала.

Потом подошла ближе и положила ладонь мне на плечо. Тяжелую, теплую, надежную.

— Хочешь, я добавлю в счет отдельную строку за разбитое сердце?

Я закрыла глаза.

На секунду мне стало смешно и больно одновременно.

— Он не расплатится.

— Тогда будем брать процентами.

Я выдохнула.

— Я не знаю, что чувствую.

— Это нормально.

— Нет. Ненормально. Я думала, что если когда-нибудь увижу его, то… не знаю. Разозлюсь. Закричу. Ударю. Прокляну. А я просто работала.

— Потому что ты хорошая целительница.

— Потому что я не хотела дать ему умереть?

— Потому что ты не дала прошлому решить за тебя.

Я открыла глаза.

Берта редко говорила мягко. От этого ее слова попадали глубже.

— Он ничего для меня не значит, — сказала я.

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я почти пожалела о фразе.

— Конечно.

— Правда.

— Разумеется.

— Берта.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь.

Она вздохнула.

— Адель, девочка моя, он может не значить для тебя того, что значил раньше. Это не одно и то же, что не значить ничего.

Я отвернулась к окну.

За стеклом темнел двор. У ворот горели фонари, возле них стояли драконы Черного Пламени. Усталые, злые, растерянные. Впервые, возможно, они не могли решить проблему силой.

Добро пожаловать в мир остальных людей.

— Я не позволю ему снова разрушить мою жизнь, — сказала я.

— И правильно.

— Он пациент. Только пациент.

— Тогда лечи пациента. А с мужчиной разберешься, когда он очнется и начнет портить всем настроение.

Я почти улыбнулась.

— Он начнет.

— Еще как.

В дверь тихо постучали.

Лина заглянула в кабинет. Уставшая, бледная, но уже спокойнее.

— Госпожа Адель, пациент в закрытой палате стабилен. Пульс слабый, но ровный. Печати держатся.

— Хорошо. Иди спать.

— А вы?

— Допишу счет.

— Может, вам тоже надо…

Я подняла взгляд.

Лина осеклась.

— Иду спать.

— Умная девочка.

Она исчезла.

Берта тоже вышла — проверять кухню, солдат, пса, жизнь, смерть и все, что могло нарушить порядок в ее владениях.

Я осталась одна.

Счет лежал передо мной.

Я должна была думать о деньгах. О проклятии. О третьем слое, в котором прозвучало слово «целительница». О том, что нападение на Рейнара могло быть частью чего-то большего.

Вместо этого я думала о его пальцах, на миг вцепившихся в мою юбку.

Слабое движение.

Бессознательное.

Ничего не значащее.

Я взяла перо и добавила последнюю строку:

«Особые условия содержания пациента — по решению лечащего целителя».

Потом поставила подпись.

Адель Вейра.

Не Аделина из дворца.

Не отвергнутая истинная.

Не слабость.

Хозяйка лечебницы. Женщина, которая сегодня спасла Лорда Черного Пламени и выставила ему счет, достойный его гордости.

Я закрыла журнал, взяла свечу и поднялась на второй этаж.

У двери закрытой палаты стоял Каэл.

Он выпрямился.

— Госпожа Адель.

— Состояние?

— Не просыпался. Но… он звал.

Я застыла.

— Кого?

Каэл отвел взгляд.

Не сразу, но отвел.

— Вас.

Свеча дрогнула в моей руке.

Из палаты донесся низкий хриплый шепот.

Едва различимый.

Но я услышала.

Как когда-то услышала свое имя в бальном зале, хотя музыка играла, а весь двор смотрел на мое унижение.

— Адель…

Я закрыла глаза на один удар сердца.

Потом открыла.

— Пациенты после проклятий часто бредят.

— Конечно, — сказал Каэл слишком осторожно.

Я посмотрела на него.

— Это не повод делать лицо человека, который хочет прожить дольше.

Он тут же уставился в стену.

Умнеет.

Я вошла в палату.

Рейнар лежал на широкой кровати под белыми простынями, слишком большой, слишком опасный даже сейчас. Охранные печати мерцали вокруг изголовья. На груди под повязкой едва заметно поднималась ткань. Черные следы проклятия стали бледнее, но не исчезли.

Я поставила свечу на столик и подошла ближе.

— Адель, — снова прошептал он.

Глаза закрыты.

Лицо искажено болью.

Я стояла рядом и молчала.

Три года назад я бы отдала все, чтобы он произнес мое имя так. Не перед дворцом, не холодно, не как проблему. А будто это единственное слово, за которое можно держаться.

Теперь это слово стоило слишком мало.

— Спите, лорд Рейнар, — сказала я тихо. — Завтра вам станет хуже.

Он не услышал.

Или услышал где-то глубоко, за болью, за сном, за остатками проклятия.

Его пальцы дрогнули на простыне.

Я не коснулась их.

Развернулась и вышла.

За дверью Каэл снова выпрямился.

— Он будет страдать?

Я остановилась.

— Да.

Капитан помрачнел.

— Сильно?

Я посмотрела на закрытую дверь.

Потом на свои перевязанные ладони.

— Достаточно, чтобы наконец научиться слушать целительницу.

Рейнар проснулся от унижения.

Не от боли.

Боль была привычной. Она приходила после битв, дуэлей, проклятых ран, перелетов сквозь ледяные шторма и слишком долгих советов с людьми, которые говорили много, а смысла приносили мало. Боль можно было загнать глубже. Сжать зубы. Подняться. Отдать приказ. Сделать вид, что тело — всего лишь неудачно выбранная оболочка для воли.

Но унижение оказалось хуже.

Оно лежало на груди тяжелее оков.

Рейнар не мог пошевелиться.

Сначала он решил, что его связали.

Потом понял: нет.

Его не держали ремни. Не сковывали цепи. Не прижимали заклятия военного круга.

Его держала собственная слабость.

Руки казались чужими. Ноги — слишком далекими. Каждое дыхание давалось с усилием, будто в грудь насыпали битого стекла. Под кожей тянуло и жгло, а внутреннее пламя, его пламя, обычно ровное и послушное, едва теплилось где-то в глубине. Маленькое. Жалкое. Задыхающееся.

Он открыл глаза.

Потолок был не дворцовый.

Не походный шатер.

Не казарменная лекарская.

Белая штукатурка. Деревянные балки. На одной — защитная руна, вырезанная небрежной рукой, но напитанная силой так плотно, что даже в нынешнем состоянии Рейнар почувствовал ее давление. У окна висели темные плотные шторы. На столе стояли флаконы, чаши, перевязочные ленты и свеча, сгоревшая почти до основания.

Пахло травами.

Солью.

Чистой тканью.

И чем-то еще.

Светом.

Рейнар попытался подняться.

Тело ответило такой болью, что мир вспыхнул белым.

Он не застонал.

Только стиснул зубы до хруста.

Грудь дернулась. Ребра отозвались огнем. Под повязками что-то натянулось, будто швы решили напомнить о себе лично. Магические печати вокруг кровати вспыхнули слабым золотистым сиянием.

За дверью сразу послышался звук шагов.

Рейнар резко повернул голову — и пожалел об этом.

Перед глазами поплыли черные пятна.

Дверь открылась.

— Лорд Рейнар?

Каэл.

Капитан вошел быстро, но не бросился к кровати. Остановился у порога, как хорошо обученный воин, который уже успел получить приказ не подходить без разрешения.

Рейнар ненавидел все в этой картине.

Комнату.

Слабость.

Тон Каэла.

Печати.

И особенно то, что капитан смотрел на него не как на генерала, а как на раненого, который может развалиться от резкого движения.

— Где я? — спросил Рейнар.

Голос прозвучал хрипло.

Слишком тихо.

Недостойно.

Каэл шагнул ближе.

— В Истхейвене. В лечебнице Светлого Ключа.

Истхейвен.

Пограничный город. Северо-восточный тракт. Маленькая точка на карте, полезная лишь тем, что через нее шли поставки соли, редких трав и иногда беглые преступники.

— Почему не в гарнизоне?

— Гарнизонный лекарь сказал, что не сможет вас стабилизировать.

— Семейный лекарь?

Каэл отвел взгляд.

Вот это Рейнару не понравилось.

— Говори.

Капитан выпрямился.

— Связаться со столицей удалось только под утро. Портальная линия нестабильна. Семейный лекарь клана готов прибыть, как только…

— Как только? — тихо переспросил Рейнар.

В другое время от этого тона у людей холодела кровь.

Сейчас Каэл лишь поморщился — не от страха, а от неудобства.

— Как только получит разрешение лечащего целителя.

Несколько секунд Рейнар молчал.

Потом медленно повернул голову и посмотрел на капитана так, что будь у него силы, в комнате стало бы жарко.

— Чье разрешение?

Каэл сглотнул.

— Лечащего целителя.

— Ты повторяешь, потому что хочешь умереть?

— Нет, мой лорд.

— Тогда назови имя.

Каэл молчал слишком долго.

В груди Рейнара поднялось раздражение. Оно было слабым, но хотя бы живым. Хорошо. Злость означала, что он еще не превратился в беспомощное тело под чистыми простынями.

— Каэл.

— Госпожа Адель Вейра.

Имя ударило сильнее проклятия.

Не громко.

Не огнем.

Тихо, точно нож вошел между ребер и остановился у сердца.

Адель.

Нет.

Рейнар закрыл глаза на долю секунды.

Перед внутренним взором вспыхнули серебристое платье, черный мрамор, сотни чужих лиц и тонкая девичья рука, вкладывающая браслет Черного Пламени в его ладонь.

«Слабостям не положены знаки вашего клана».

Он открыл глаза.

Комната осталась той же.

Но теперь он понял, что за запах скрывался под травами и солью.

Ее магия.

Он должен был узнать сразу.

Даже спустя три года.

Даже через боль, яд и остатки темного проклятия.

— Где она? — спросил он.

Каэл напрягся.

— В лечебнице.

— Позови.

— Она запретила тревожить ее до утреннего обхода, если ваше состояние не станет критическим.

Рейнар медленно моргнул.

— Запретила?

— Да.

— Мне?

— Нам.

— Каэл.

— Мой лорд, — капитан говорил осторожно, но твердо, и это раздражало почти сильнее слов. — Она спасла вам жизнь. Если бы не госпожа Адель, вы бы не дожили до рассвета.

Рейнар хотел ответить.

Резко. Холодно. Так, чтобы капитан вспомнил субординацию.

Но воздух в груди закончился раньше.

Он кашлянул.

Боль взорвалась под ребрами. Повязки на груди натянулись. Пламя внутри дернулось и тут же погасло до жалкой искры.

Каэл сделал шаг к кровати.

— Не подходи, — выдохнул Рейнар.

Капитан остановился.

Хорошо.

Хотя бы это еще работало.

— Что произошло? — спросил Рейнар, когда смог говорить.

Каэл стал серьезнее.

— Засада на старой имперской дороге. Отряд возвращался после встречи с северными наместниками. Напали не разбойники. Маги. Подготовленные. Они знали маршрут, численность охраны и ваши привычки в бою.

Рейнар молчал.

Память возвращалась кусками.

Ночь. Дождь. Скользкая дорога. Первая стрела ударила не в него — в лошадь переднего разведчика. Потом тьма раскрылась между деревьями. Неестественная. Плотная. Запах паленой крови. Он успел отдать приказ перестроиться, успел вызвать пламя, успел увидеть знак на клинке одного из нападавших…

Дальше — провал.

Нет.

Не совсем.

Была боль в груди.

И голос.

Не чужой.

Не вражеский.

Женский.

«Мы не обязаны прощать, чтобы лечить».

Рейнар открыл глаза шире.

Он слышал это?

Или проклятие подбросило сон?

Каэл продолжал:

— Вас ранили клинком с темным проклятием. Оно вошло в кровь и начало давить внутреннее пламя. Мы потеряли пятерых сразу. Еще трое умерли по дороге. До столицы было слишком далеко. Истхейвен оказался ближе.

— Почему именно эта лечебница?

Каэл встретил его взгляд.

— Потому что гарнизонный лекарь сказал, что только хозяйка Светлого Ключа умеет работать с пограничными проклятиями такого уровня.

Рейнар почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось.

Адель.

Хозяйка лечебницы.

Лучший целитель пограничья.

Три года назад она стояла перед ним в чужом серебристом платье, слишком хрупкая для драконьего двора, с глазами, полными боли, которую он сам туда вложил.

Он помнил.

Разумеется, помнил.

Каждый день, хотя сделал все, чтобы никто не догадался.

Сначала говорил себе, что поступил правильно. Что связь была опасностью. Что двор разорвал бы ее на части. Что клан Черного Пламени не пережил бы брака с безродной целительницей именно в тот момент, когда Совет искал повод ослабить его власть. Что враги использовали бы Адель как нож у его горла.

Все эти причины были удобными.

Разумными.

Стратегически безупречными.

И ни одна не отменяла того, как она посмотрела на него у дверей бального зала.

«Однажды вы пожалеете, что назвали меня слабостью».

Рейнар тогда не пошел за ней.

Он стоял с браслетом в руке и слушал, как двор снова наполняется музыкой.

Самая позорная трусость в его жизни была не в том, что он отверг связь.

А в том, что после этого не смог сделать ни шага.

— Сколько я без сознания? — спросил он.

— Почти сутки.

Рейнар попытался сжать пальцы.

Получилось плохо.

— Мои люди?

— Раненые размещены в соседнем крыле. Госпожа Адель осмотрела всех. Двоих стабилизировала лично. Остальных передала ученице и городской лекарской. Потерь после прибытия нет.

После прибытия.

То есть она спасла не только его.

Конечно.

Адель всегда была такой.

Нет.

Он поправил себя.

Аделина была такой.

Он не знал, какой стала Адель Вейра.

— Приведи ее, — сказал он.

Каэл помедлил.

— Мой лорд…

— Это приказ.

— Она сказала, что если вы начнете раздавать приказы раньше, чем сможете самостоятельно сесть, передать вам: «В моей лечебнице командуют те, кто способен дойти до двери без обморока».

Рейнар уставился на капитана.

Каэл держался героически.

Даже не улыбнулся.

Рейнар был почти уверен, что за это его следует повысить. Или казнить. Он решит позже, когда сможет думать без ощущения, что грудную клетку собрали обратно наспех и за большие деньги.

— Она так сказала?

— Дословно.

В комнате повисла тишина.

И вдруг, совершенно неуместно, Рейнару захотелось усмехнуться.

Не от веселья.

От удара узнавания.

Это была не та девочка, что когда-то краснела, если он смотрел слишком долго. Не та младшая целительница, которая говорила с ним тихо, осторожно, будто боялась потревожить дракона. Не та Аделина, которую двор мог заставить сжаться одним презрительным взглядом.

Эта женщина выставляла приказы ему.

Ему.

Лорду Черного Пламени.

И, что особенно раздражало, имела для этого основания.

— Что еще она сказала?

Каэл явно пожалел, что не погиб в засаде.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Каэл.

— Ваше лечение оплачивается по повышенному тарифу. Включая ночную работу, расход редких компонентов, риск разрушения лечебницы, молчание персонала, закрытую палату и… надбавку за высокомерие.

Рейнар медленно повернул голову к окну.

За шторами пробивался слабый утренний свет.

Надбавка за высокомерие.

Адель.

Впервые за сутки боль в груди стала почти выносимой, потому что в ней появилось что-то другое.

Не тепло.

Нет.

Слишком рано для тепла.

Но искра.

Живая.

— Сколько? — спросил он.

Каэл назвал сумму.

Рейнар закрыл глаза.

На этот раз не от боли.

— Удвой, — сказал он.

— Что?

— Сумму. Удвой. И заплати немедленно.

Каэл помолчал.

— Она сказала, что это только предварительный счет.

Рейнар открыл глаза.

Теперь он все-таки усмехнулся.

Слабо. Криво. Но по-настоящему.

— Значит, поумнела.

— Мой лорд?

— Ничего.

Дверь открылась без стука.

Каэл резко обернулся и тут же выпрямился.

Рейнар тоже попытался повернуть голову. Слишком быстро. Мир качнулся, но он удержался.

В палату вошла она.

Рейнар перестал дышать.

Адель Вейра была совсем не похожа на память.

Память хранила Аделину тонкой, светлой, испуганно-смелой. В серебристом платье, с дрожащими пальцами и огромными глазами, в которых он когда-то увидел слишком много надежды.

Женщина у двери носила темное платье без украшений, плотный рабочий фартук и белый халат, закатанный до локтей. Волосы убраны наверх, несколько прядей выбились у висков. На левой руке чистая повязка. Под глазами тени усталости. На лице ни следа робости.

Она смотрела на него не как на лорда.

Не как на бывшую истинную пару.

Как на сложный, дорогой, крайне неприятный случай.

И это ударило по нему сильнее, чем если бы она заплакала.

— Проснулся, — сказала Адель.

Не спросила.

Отметила факт.

Рейнар смотрел на нее.

Слова, которыми он командовал армиями, почему-то не находились.

Она подошла к столу, взяла карту пациента и пробежала глазами записи.

— Удивительно. Я ставила на то, что вы очнетесь ближе к вечеру. Драконье упрямство иногда полезно для статистики.

Каэл кашлянул.

— Госпожа Адель, лорд Рейнар хотел…

— Я знаю, чего хотел лорд Рейнар. Он хотел позвать меня приказом, встать с кровати, убедить всех, что почти здоров, и немедленно начать портить себе лечение. Обычно такие пациенты идут в одну графу: «сам себе осложнение».

Рейнар наконец нашел голос.

— Адель.

Она подняла взгляд.

Вот теперь время остановилось.

У нее были те же глаза.

Серые. Светлые. Когда-то мягкие, как утренний туман над водой. Теперь в них был металл. Красивый, холодный, закаленный.

— Для вас, лорд Рейнар, — сказала она ровно, — госпожа Вейра.

Каэл уставился в пол.

Рейнар принял удар без движения.

Заслужил.

Это слово было неприятным. Не потому, что новое. Потому что точное.

— Госпожа Вейра, — повторил он.

В ее лице ничего не изменилось.

Но он почувствовал, как разорванная связь дрогнула. Слабо. Почти на грани восприятия. Как нить под пеплом.

Она тоже почувствовала.

И тут же закрылась.

Рейнар увидел это. Не магией — взглядом. Небольшая пауза, чуть напряженнее пальцы на карте, чуть холоднее голос.

— Капитан Каэл, выйдите.

Каэл посмотрел на Рейнара.

Рейнар едва заметно кивнул.

Капитан вышел.

Дверь закрылась.

Они остались вдвоем.

Точнее, втроем.

С прошлым.

Оно стояло между ними у кровати, наглое, живучее и слишком хорошо помнящее каждое слово.

Адель положила карту на столик и подошла к нему. Без колебаний. Без смущения. Она проверила печать над его грудью, коснулась пальцами края повязки, подняла его руку, оценила пульс.

Ее пальцы были прохладными.

Рейнару пришлось собрать всю волю, чтобы не отреагировать.

Не потому, что прикосновение было нежным.

Оно не было нежным.

Оно было профессиональным.

Вот в этом и заключалась пытка.

— Боль по десятибалльной шкале? — спросила она.

— Терпимо.

— Это не цифра.

— Три.

Она посмотрела на него так, будто он оскорбил ее не ложью, а низким качеством исполнения.

— Лорд Рейнар, я вчера держала руками ваше внутреннее пламя, пока оно пыталось сожрать само себя. Если вы хотите врать, выберите область, в которой я разбираюсь хуже.

Он помолчал.

— Семь.

— Уже ближе к правде. Значит, девять.

Она взяла флакон с темной жидкостью и накапала в ложку ровно шесть капель.

— Выпейте.

— Что это?

— Лекарство.

— Состав?

— Обезболивающее, стабилизатор пламени, вытяжка лунного корня и немного моего раздражения для вкуса.

Он посмотрел на ложку.

— Я не принимаю неизвестные составы.

— Прекрасно. Тогда страдайте молча.

Адель поставила ложку обратно на столик и сделала пометку в карте.

Рейнар смотрел на нее.

Она действительно собиралась уйти.

Нет уговоров. Нет тревоги. Нет прежнего взгляда, в котором он когда-то видел желание помочь даже тогда, когда не просил.

— Дайте, — сказал он.

Она даже не улыбнулась.

Просто поднесла ложку к его губам.

Рейнар выпил.

Горечь ударила по языку так, что он едва не поморщился.

— Мерзость.

— Значит, подействует.

— У вас все лекарства такие?

— Только для пациентов с трудным характером.

Он задержал взгляд на ее лице.

— А для остальных?

— Для остальных я добавляю мед.

— Мне не добавили.

— Вы наблюдательны для человека, которого вчера почти убило проклятие.

Он хотел ответить резко.

Не смог.

Не из-за слабости. Из-за странного ощущения, которое появилось где-то под ребрами. Не боль. Не проклятие. Не связь.

Она говорила с ним так, как никто не говорил уже много лет.

Без страха.

Без желания понравиться.

Без придворной лести.

Как с мужчиной, который доставил ей неудобство и должен вести себя прилично, если хочет дожить до следующей перевязки.

Рейнар обнаружил, что не знает, как с этим обращаться.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал он.

Адель закрыла флакон.

— Да.

— Спасибо.

Она замерла на полсекунды.

Всего на полсекунды.

Потом продолжила убирать лекарства.

— Благодарность принята. Оплату передадите госпоже Берте.

— Я удвоил сумму.

Теперь она посмотрела на него внимательнее.

— Зачем?

Вопрос был таким сухим, что Рейнар почти растерялся.

— Потому что вы спасли мне жизнь.

— Я уже включила это в счет.

— И жизнь моих людей.

— Их счета отдельные.

— Адель…

— Госпожа Вейра.

— Госпожа Вейра, — повторил он, чувствуя, как каждое слово царапает горло не хуже проклятия. — Деньги — меньшее, что я могу дать.

На этот раз она улыбнулась.

Плохо.

Не тепло.

Не радостно.

Так улыбаются люди, которые слишком хорошо знают цену красивым фразам.

— Не переживайте, лорд Рейнар. Большее я от вас больше не принимаю.

Тишина после ее слов стала тяжелой.

Он знал, куда она ударила.

И она знала.

Три года назад он дал ей знак защиты. Не признание. Не обещание. Не место рядом с собой. Просто браслет. Достаточно, чтобы привязать надеждой, недостаточно, чтобы защитить от унижения.

Потом забрал и это.

Нет.

Она вернула сама.

Ему захотелось сказать, что он хранил браслет.

Безумное желание.

Глупое.

Жестокое.

Зачем ей знать? Чтобы что? Чтобы понять, что он страдал? Что сожалел? Что иногда доставал тонкий обруч черного золота из ящика стола и смотрел на него, как на доказательство собственной трусости?

Это не исправило бы ничего.

— Я не прошу принять, — сказал он. — Только не отказывайтесь от оплаты.

— От оплаты я никогда не отказываюсь.

— Заметил.

— Хорошо. Значит, голова работает. Это радует.

Она снова подошла к нему и без предупреждения начала проверять повязку на груди.

Рейнар вдохнул слишком резко.

Она подняла бровь.

— Больно?

— Нет.

— Вы очень упрямы.

— Вы стали очень язвительны.

— Профессиональная деформация. Пациенты редко вдохновляют на нежность.

Ее пальцы скользнули по краю бинта, и Рейнар почувствовал, как внутри дернулся дракон.

Не яростью.

Узнаванием.

Он потянулся к ней.

Глубоко, почти беззвучно, но так сильно, что Рейнар на секунду потерял контроль над дыханием. Разорванная связь отозвалась болезненным теплом. Не восстановилась — нет. Она была изорвана, сожжена, искалечена. Но жива.

И дракон помнил.

Адель отдернула руку.

Не резко, но достаточно быстро.

— Не делайте так.

Рейнар смотрел на нее.

— Я ничего не сделал.

— Ваш дракон сделал.

Он молчал.

Она взяла чистую повязку.

— Если он будет тянуться через связь, восстановление осложнится.

— Связи нет.

Адель остановилась.

Медленно повернула голову.

— Правда?

Одно слово.

И в нем было столько холода, что даже его ослабленное пламя отступило.

Рейнар понял ошибку сразу.

Связи нет.

Как удобно.

Как похоже на него прежнего.

Назвать живую боль несуществующей, потому что так проще держать лицо.

— Я хотел сказать, — произнес он тише, — она разорвана.

— Вы хотели сказать именно то, что сказали.

— Адель…

— Не надо.

Она выпрямилась.

— Я ваш целитель. Не исповедник, не должник и не женщина из прошлого, с которой можно говорить, пока вам скучно лежать. Мы будем обсуждать только лечение.

— А если я хочу обсудить другое?

— Значит, вам станет больнее. Я умею менять повязки без обезболивания.

Рейнар почти поверил, что она сделает это.

Нет.

Не почти.

Сделает.

Он впервые за много лет не знал, как победить в разговоре.

Солдаты подчинялись приказам. Лорды — силе. Советники — расчету. Враги — страху. Женщины при дворе — правилам игры, которые он знал лучше большинства.

Адель не играла.

Она просто стояла рядом с его кроватью и держала в руках чистый бинт, а он не мог даже сесть без ее разрешения.

— Сколько времени я пробуду здесь? — спросил он.

— Минимум две недели.

— Невозможно.

— Согласна. С вами и один день звучит утомительно.

— У меня армия.

— У армии есть заместители.

— У меня Совет.

— Мои соболезнования.

— У меня враги.

— Судя по вашему состоянию, они в курсе.

Он замолчал.

Адель продолжила:

— Проклятие оставило след в крови и внутреннем пламени. Попытка перемещения порталом может вас убить. Попытка обратиться в дракона — убьет почти наверняка. Попытка использовать боевую магию приведет к внутреннему распаду каналов. Если проще: две недели вы лежите, пьете то, что я даю, молчите, когда я велю, и не изображаете из себя бессмертного.

— Я не привык лежать.

— Привыкайте.

— Я не умею бездействовать.

— Это заметно. Поэтому ваш организм решил сделать это за вас.

Рейнар смотрел на нее, и странное чувство под ребрами становилось сильнее.

Она изменилась.

Не просто стала жестче.

Она стала цельной.

Во дворце вокруг нее всегда было слишком много чужого: чужое платье, чужие правила, чужой страх, чужие ожидания. Здесь же все было ее. Комната, печати, лекарства, тон разговора, даже воздух, в котором она двигалась без разрешения.

Он вдруг понял: Адель не просто выжила после того вечера.

Она построила мир, где его власть ничего не значила.

И это было…

Он не хотел признавать.

Но все же признал.

Восхитительно.

— Вы хорошо выглядите, — сказал он.

Адель моргнула.

Потом посмотрела на его повязки, на флаконы, на карту пациента и снова на него.

— У вас жар?

— Нет.

— Тогда удар проклятия все-таки задел голову.

— Я серьезно.

— Это хуже.

— Адель.

— Госпожа Вейра.

Он выдохнул.

— Госпожа Вейра. Вы стали сильной.

Она застыла.

На этот раз не на полсекунды.

Дольше.

Рейнар увидел, что попал не туда, куда хотел.

В ее глазах мелькнула боль.

Старая.

Глубокая.

И тут же исчезла под льдом.

— Не благодаря вам, — сказала она.

Каждое слово было ровным.

И от этого резало сильнее.

— Я знаю.

— Нет, лорд Рейнар. Не знаете.

Она наклонилась, закрепила повязку слишком туго, и он все-таки не удержал короткий вдох.

— Вот теперь похоже на честную боль, — заметила она.

— Вы мстите?

Адель посмотрела на него.

Вопрос вырвался сам.

И он почти пожалел.

Почти.

— Если бы я мстила, — сказала она тихо, — вы бы не проснулись.

Рейнар молчал.

Она убрала использованные бинты в металлическую чашу.

— Я лечу вас потому, что вы мой пациент. Не потому, что простила. Не потому, что забыла. Не потому, что между нами что-то осталось. А потому, что мой дар — это моя работа, моя сила и мой выбор. Вы не получите даже удовольствия считать, что я спасла вас из-за прежних чувств.

Он сжал пальцы на простыне.

Слабость снова стала унижением.

Но теперь к ней добавилось другое.

Вина.

Не та удобная, которую можно запереть в ночном кабинете вместе с письмами и браслетом.

Живая.

Смотрящая на него ее глазами.

— Я не думал так, — сказал он.

— Думали.

Он хотел возразить.

Не смог.

Потому что часть его действительно надеялась. Глупо, низко, почти бессознательно. Надеялась, что если она спасла его, значит, не все умерло. Значит, где-то под холодом осталось прежнее тепло. Значит, он еще может коснуться того, что сам разрушил.

Адель видела его насквозь.

Теперь уже видела.

Три года назад он мог спрятаться за титулом, долгом, политикой и черным пламенем.

Перед этой женщиной — нет.

— Вы правы, — сказал он.

Она не ожидала.

Это тоже было заметно.

— Что?

— Вы правы. Часть меня хотела так думать.

Адель замолчала.

За окном крикнула птица. Где-то в коридоре прошли шаги. Внизу стукнула дверь. Жизнь лечебницы продолжалась, равнодушная к тому, что в закрытой палате драконий лорд впервые за много лет не пытался выиграть.

— Спасибо за честность, — сказала она наконец. — Не злоупотребляйте. Вам вредны резкие нагрузки.

И снова этот укол.

Рейнар почти улыбнулся.

— Вы всегда теперь такая?

— Какая?

— Невыносимая.

— Только с трудными пациентами.

— Значит, мне повезло.

— Нет, лорд Рейнар. Вам повезло вчера. Сегодня начинается лечение.

Она взяла карту и направилась к двери.

— Когда следующая процедура? — спросил он.

— Через три часа.

— Вы будете проводить ее лично?

Адель остановилась, не оборачиваясь.

— Не радуйтесь. Просто никто другой не сможет вытащить остатки проклятия, не позволив вашему дракону разнести палату.

— Я не радуюсь.

— Конечно.

Она открыла дверь.

За порогом стоял Каэл. Очень прямо. Слишком прямо. Явно пытался выглядеть человеком, который ничего не слышал.

Адель посмотрела на него.

— Капитан, ваш генерал жив, разговаривает и уже пытается спорить. Состояние стабильно тяжелое.

— Спасибо, госпожа.

— Не благодарите. Следующий платеж до полудня.

Каэл кивнул.

Рейнар сказал из кровати:

— Каэл.

— Мой лорд?

— Оплатить все счета госпожи Вейра. Без обсуждений.

Адель обернулась.

— Разумное решение. Возможно, проклятие и правда отступает.

Рейнар встретил ее взгляд.

— И заказать все редкие компоненты, которые нужны лечебнице.

Она прищурилась.

— Это уже лишнее.

— Это необходимо для моего лечения.

— Для вашего лечения необходимы покой, лекарства и способность молчать дольше пяти минут.

— Компоненты тоже.

— Не пытайтесь купить мое расположение.

— Я покупаю компоненты.

— Лорд Рейнар.

— Госпожа Вейра.

Каэл, кажется, перестал дышать.

Рейнар понял, что впервые за долгое время ему не хочется задавить разговор силой. Хотелось продолжить. Даже если каждый ее ответ бил по гордости.

Особенно поэтому.

Адель медленно улыбнулась.

Опять плохо.

— Хорошо. Купите компоненты. Госпожа Берта составит список. Он будет длинным.

— Не сомневаюсь.

— И дорогим.

— Тем более.

— И туда случайно может попасть новая крыша для западного крыла.

Каэл кашлянул.

Рейнар посмотрел на нее.

— Если она необходима для моего лечения.

— Вдруг дождь плохо влияет на драконье пламя.

— Значит, крыша.

На секунду в ее глазах мелькнуло что-то похожее на прежний свет.

Не нежность.

Не прощение.

Но живой блеск.

Потом она закрыла лицо привычным холодом.

— Отдыхайте, лорд Рейнар. Через три часа вам снова будет неприятно.

— Вы умеете утешать.

— Я умею лечить. Утешать — платная услуга, и для вас тариф особенно высокий.

Она вышла.

Дверь закрылась.

Рейнар остался смотреть на нее еще несколько секунд после того, как она исчезла.

Каэл осторожно вошел.

— Мой лорд?

— Что?

— Вы… улыбаетесь.

Рейнар тут же перестал.

— Тебе показалось.

— Да, мой лорд.

Очень разумный капитан.

Рейнар повернул голову к окну.

Боль никуда не исчезла. Тело оставалось слабым, пламя — поврежденным, враги — неизвестными. Где-то за стенами лечебницы продолжался мир, в котором кто-то попытался превратить его в оружие и, возможно, подставить весь Истхейвен под удар.

Все это требовало решений.

Приказов.

Расследования.

Мести.

Но впервые за много лет самым важным стало не это.

Важнее было то, что Адель жива.

Не просто жива.

Сильна.

Остра.

Беспощадна.

Свободна от него так, как он сам никогда не был свободен от памяти о ней.

Рейнар закрыл глаза.

Внутри, под пеплом, дракон тихо поднял голову.

Он помнил ее запах.

Травы, свет, кровь, холодная ярость и та тонкая нота истинной связи, которую не смог убить даже разрыв.

«Не смей», — сказала она его дракону.

Рейнар медленно сжал пальцы на простыне.

Он должен был думать о проклятии.

Должен был думать о врагах.

Но вместо этого думал о том, что три года назад отпустил женщину, которую не имел права ломать.

И теперь она стояла перед ним такая, что рядом с ней все его прежние оправдания казались пеплом.

— Каэл, — сказал он, не открывая глаз.

— Да, мой лорд.

— Узнай все о лечебнице Светлого Ключа. Кто работает. Кто поставляет травы. Кто приходит, кто уходит. Есть ли угрозы, долги, враги, недовольные.

— Считаете, нападение связано с госпожой Вейра?

Рейнар вспомнил обрывок проклятия.

«Пусть целительница станет искрой».

— Пока не знаю.

— А если связано?

Рейнар открыл глаза.

Пламя внутри было слабым.

Но достаточно живым, чтобы комната на миг потеплела.

— Тогда кто-то совершил вторую ошибку.

Каэл помолчал.

— Вторую?

Рейнар посмотрел на дверь, за которой исчезла Адель.

— Первую совершил я.

Через три часа Рейнар уже успел нарушить два запрета из пяти.

Хороший результат для дракона, который едва мог сесть без посторонней помощи.

— Я сказал, мне нужно встать, — донеслось из закрытой палаты.

Голос был хриплым, но командным.

В коридоре Каэл стоял у двери с видом человека, который успел пожалеть о каждом решении в своей жизни.

Лина держала поднос с лекарствами и смотрела на дверь так, будто за ней лежал не пациент, а голодная нежить.

Берта, проходившая мимо с чистыми простынями, только хмыкнула:

— Очнулся окончательно, значит.

Я взяла у Лины поднос.

— Сколько раз пытался подняться?

— Два, — шепнула она. — Первый раз сказал, что должен проверить людей. Второй — что ему нужно увидеть донесения. А потом спросил, почему в палате нет оружия.

— Прогресс. Вчера он не мог говорить целыми предложениями.

Каэл кашлянул.

— Госпожа Адель, он требует вас.

— Пациенты много чего требуют.

— Он сказал, если вы не придете, он сам выйдет.

Я посмотрела на дверь.

— Отлично. Значит, сейчас мы узнаем, насколько дорого он оценивает собственные швы.

Каэл заметно напрягся.

— Вы не позволите ему встать?

— Капитан, я с трудом позволяю ему дышать без наблюдения. О каких прогулках речь?

Лина тихо пискнула. То ли от ужаса, то ли от смеха.

Я толкнула дверь плечом и вошла.

Рейнар сидел на кровати.

Точнее, пытался.

Спина оторвана от подушек, одна рука вцепилась в край матраса, другая прижимала повязку на груди. Лицо стало еще бледнее, чем утром. На висках выступил пот, губы сжаты, глаза горят злостью — той самой драконьей, упрямой, бессмысленной злостью человека, который привык приказывать телу подчиняться и впервые столкнулся с отказом.

— Лорд Рейнар, — сказала я. — Как приятно видеть, что мозг у вас проснулся позже гордости.

Он поднял на меня взгляд.

— Мне нужно встать.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда это не ответ. Это диагноз.

Я поставила поднос на столик и подошла ближе.

Он следил за каждым движением. Слишком внимательно. Слишком настороженно. Так смотрят на противника в поединке.

Меня это почти развеселило.

Почти.

— Ложитесь.

— Я должен осмотреть людей.

— Ваши люди живы, перевязаны, накормлены и уже успели испугать кухарку просьбой подать мясо «как для нормальных драконов, а не для больных канареек». Все под контролем.

— Кто ранен тяжелее?

— Вы.

Он поморщился.

— Кроме меня.

— Трое с глубокими порезами, один с ожогом темной магии, двое с истощением каналов. Все стабильны.

— Я хочу их видеть.

— Они тоже хотят много чего. Один, например, просил эль. Я отказала вам обоим.

Рейнар стиснул зубы.

— Адель.

Я посмотрела на него.

— Вы снова забываетесь.

Он выдохнул.

— Госпожа Вейра.

— Лучше.

— Я генерал. Мои люди должны знать, что я жив.

— Они знают. Каэл сообщил.

— Им нужно услышать это от меня.

— А вашему телу нужно не развалиться от кровопотери и магического распада. Угадайте, чья потребность сейчас важнее в моей лечебнице.

В его глазах вспыхнуло золото.

Внутреннее пламя дернулось.

Печати над изголовьем отозвались мягким предупреждающим светом.

Я наклонилась ближе.

— Еще одна вспышка, и я добавлю успокоительное в двойной дозе.

— Вы мне угрожаете?

— Я вас лечу. У вас просто богатое воображение.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Раньше я бы не выдержала.

Три года назад его взгляд мог лишить меня равновесия. Я помнила, как стояла в коридоре дворца с подносом настоев и чувствовала его за спиной еще до того, как он произнес мое имя. Тогда одно его молчание казалось важнее всех чужих разговоров. Тогда мне казалось, что если Рейнар смотрит, значит, я существую чуть ярче.

Глупая девочка.

Сейчас он смотрел так же пристально.

Но я уже не нуждалась в его взгляде, чтобы быть настоящей.

— Ложитесь, — повторила я.

Он не двинулся.

Я взяла флакон с лекарством, вытащила пробку и понюхала.

— Что это? — спросил он.

— То, что избавит меня от спора.

— Снотворное?

— Сильное.

Рейнар медленно лег обратно.

Умный мальчик.

Иногда боль и угроза снотворным учили быстрее, чем дипломатия.

Я поставила флакон на место.

— Видите? Мы уже работаем как команда.

— Вы шантажируете пациента.

— Вы пытаетесь умереть из упрямства. Каждый использует свои таланты.

Я поправила подушки за его спиной так, чтобы он мог полусидеть, не напрягая грудь. Он замер, когда мои руки оказались слишком близко к его плечам.

— Расслабьтесь, — сказала я. — Если бы я хотела вас задушить, выбрала бы подушку побольше.

— Успокаивает.

— Я не обещала успокаивать.

Мой локоть случайно коснулся его руки.

Связь вспыхнула.

Не сильно. Не так, как в первые дни после ее пробуждения, когда любое касание отдавалось в крови горячей волной. Это было иначе — болезненная искра по старому рубцу, будто кто-то провел пальцем по незажившему ожогу.

Рейнар резко вдохнул.

Я отступила на полшага.

— Не реагируйте.

— Я не выбираю.

— Учитесь. Ваш дракон слишком активно тянется к магии целителя. Это опасно.

— Он тянется не к магии.

Тишина упала между нами мгновенно.

Очень зря.

Очень не вовремя.

Я медленно подняла взгляд.

Рейнар понял, что сказал. И, судя по лицу, не пожалел.

Вот это уже хуже.

— Тогда держите его на цепи, — сказала я холодно.

— Он был на цепи три года.

Я застыла.

Где-то за дверью Лина что-то уронила. Наверное, от любопытства стояла слишком близко.

Я не повернулась.

— Не начинайте.

— Вы сказали обсуждать только лечение. Это и есть лечение. Разорванная связь мешает вашему ритуалу.

— Моему ритуалу мешают ваше упрямство, ваше пламя и ваша привычка превращать любую комнату в военный штаб.

— А связь?

— Связь разорвана.

— Не уничтожена.

Я взяла карту пациента и сделала вид, что проверяю записи.

— Поразительно. После суток без сознания вы решили стать специалистом по целительским связям.

— Я чувствую ее.

Рука на карте дрогнула.

Незаметно, если не смотреть так внимательно, как он.

А он смотрел.

Конечно, смотрел.

— Фантомные ощущения, — сказала я. — У пациентов после проклятий часто возникают искажения восприятия.

— Вы тоже чувствуете.

Я закрыла карту.

— Следующий пункт лечения: молчание.

— Адель.

— Госпожа Вейра.

— Почему вы не хотите признать очевидное?

Вот теперь я улыбнулась.

Спокойно.

Почти ласково.

Каэл, будь он в комнате, уже начал бы молиться.

— Лорд Рейнар, три года назад вы признали очевидное перед всем двором. Очень громко. Очень красиво. Хотите, я напомню формулировку? «Целительница из низшего сословия не может быть ровней генералу драконьей армии». По-моему, достаточно ясная мысль.

Он побледнел.

Не от раны.

Хорошо.

— Я помню, — сказал он.

— Прекрасно. Тогда не удивляйтесь, что теперь я тоже предпочитаю ясность. Вы пациент. Я целитель. Все остальное — история болезни, осложненная плохими решениями.

Он молчал.

Я ожидала вспышки. Гнева. Приказа. Холодной попытки вернуть контроль.

Вместо этого Рейнар тихо сказал:

— Я был трусом.

От этих слов стало неприятно.

Не легче.

Не радостнее.

Просто неприятно.

Потому что я слишком долго ждала чего-то подобного. Когда-то. Там, в прошлом. На следующий день после бала. Через неделю. Через месяц. В каждый раз, когда слышала шаги у двери и на миг замирала, хотя знала, что он не придет.

А теперь слова пришли поздно.

И стоили меньше, чем должны были.

— Возможно, — сказала я. — Но сейчас это не медицинский термин.

— Для меня — да.

— Тогда лечитесь у исповедника.

Я отвернулась к столику и начала готовить состав для процедуры.

Вторая чистка должна была быть легче первой. Теоретически.

На практике драконье пламя Рейнара было повреждено неравномерно, остатки проклятия прятались глубоко в каналах, а разорванная истинная связь делала любое касание нестабильным. Если я давала слишком много света, его дракон тянулся к нему через меня. Если слишком мало — темная магия снова начинала собираться возле сердца.

Отвратительная работа.

Сложная.

Опасная.

И именно поэтому я не могла поручить ее никому другому.

— Что вы делаете? — спросил Рейнар.

— Готовлю ритуал.

— Объясните.

— Зачем?

— Я хочу понимать, что вы будете делать с моим телом.

— Какое внезапное уважение к границам.

Он закрыл глаза на секунду.

Укол попал.

Я не почувствовала удовлетворения.

Только усталость.

— Я должна снять остатки проклятия с внутренних каналов, — сказала я ровнее. — Вчера я вытащила основной слой. Сегодня нужно проверить, не остались ли корни. Для этого потребуется прямой контакт с вашей магией.

— Через кровь?

— Через пламя.

Он открыл глаза.

— Это опаснее.

— Да.

— Для вас?

— Для нас обоих.

— Тогда не делайте.

Я посмотрела на него с искренним интересом.

— Какая очаровательная мысль. Дадим проклятию укорениться обратно, зато вы проявите заботу и сможете умереть нравственно обновленным.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Есть другой способ?

— Есть. Позволить вашему семейному лекарю провести поверхностное очищение, после чего через неделю вы превратитесь в темную ящерицу с плохим характером и сожжете половину границы.

— Темную ящерицу?

— Простите. Большую темную ящерицу. Не хотела задеть титул.

Он смотрел на меня.

Потом вдруг тихо хмыкнул.

Слабо, коротко, почти беззвучно.

Но это был смех.

Я замерла, потому что не помнила, слышала ли когда-нибудь, как Рейнар смеется. Не усмехается холодно на совете. Не презрительно выдыхает перед врагом. А именно смеется — пусть и так, будто грудь ему за это мстит.

— Не делайте так, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Не смеяться?

— Не дергайте швы.

— Вы испугались за швы?

— За свою работу. Я не люблю переделывать.

Его взгляд стал почти теплым.

Опасно.

Я отвернулась первой.

— Лина!

Дверь приоткрылась мгновенно. Подозрительно мгновенно.

— Да, госпожа?

— Раз уж ты все равно стоишь под дверью, занеси чистые полотенца и серебряную чашу.

Она покраснела до ушей.

— Я не стояла. Я… проходила.

— Через закрытую палату?

— С полотенцами.

— Которые еще не принесла?

— Сейчас принесу.

Дверь закрылась.

Рейнар сказал:

— Она вас боится?

— Уважает.

— Точно?

— Боится тоже. Это полезно для дисциплины.

— Вы стали похожи на генерала.

Я медленно повернулась к нему.

Он понял, что снова ступил на тонкий лед, но на этот раз не отступил.

— Нет, — сказала я. — Генералы посылают людей умирать. Я заставляю их жить, даже когда они сопротивляются.

— Я не это имел в виду.

— А я именно это услышала.

Лина вернулась с полотенцами и чашей. Поставила их на стол, бросила быстрый взгляд на Рейнара и тут же опустила глаза.

— Лина, — сказала я. — Пациент не кусается. Сегодня.

Рейнар посмотрел на девочку.

— Благодарю за помощь вчера.

Она застыла.

— Что?

— Капитан Каэл сказал, вы удерживали внешний контур.

Лина покраснела еще сильнее.

— Я… да. Немного. То есть госпожа Адель все сделала, я только…

— Если бы вы сорвали контур, я бы умер.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на меня с паникой.

Я пожала плечом.

— Принимай благодарность. Такое бывает редко, надо пользоваться.

— Спасибо, — пискнула Лина.

— Вам, — сказал Рейнар.

Девочка вылетела из комнаты так быстро, будто за ней гналась стая гарпий.

Я проводила ее взглядом.

— Зачем вы это сделали?

— Поблагодарил.

— Зачем?

— Потому что она заслужила.

— Вы раньше не тратили время на тех, кто просто делал свою работу.

Он посмотрел на меня.

— Раньше я много чего не делал.

Нет.

Вот туда нельзя.

Я взяла серебряную чашу и начала размешивать состав.

— Снимайте рубашку.

Рейнар медленно поднял бровь.

Я устало посмотрела на него.

— Для процедуры. Не делайте лицо дракона, который услышал комплимент.

— Я ничего не сказал.

— Ваше молчание слишком выразительно.

— Я ранен.

— Не настолько.

Он попытался расстегнуть свободную больничную рубашку. Пальцы слушались плохо. Один узел поддался, второй нет. Рейнар сжал губы.

Я подождала.

Он продолжил бороться с завязкой так, будто это личный враг его клана.

— Вам помочь? — спросила я наконец.

— Нет.

— Как скажете.

Прошла еще минута.

Завязка победила.

Рейнар смотрел на нее с такой ненавистью, что я почти пожалела кусок ткани.

— Лорд Рейнар.

— Что?

— Иногда принять помощь — не значит проиграть войну.

Он медленно перевел взгляд на меня.

— Вы говорите это мне?

— Как целитель пациенту.

— А не как женщина мужчине?

— Как взрослая женщина упрямому ребенку с титулом.

Он выдохнул.

— Помогите.

Слово далось ему тяжело.

Я подошла ближе.

Очень близко.

Слишком близко, если учитывать связь, прошлое и то, что у меня еще были живые нервы.

Пальцы коснулись завязок у его груди. Ткань была теплая от тела. Я старалась смотреть только на узел. Не на кожу. Не на сильную шею с бледными остатками проклятия. Не на ключицы, под которыми ходило слабое дыхание. Не на старый шрам у ребра — я помнила, как закрывала его три года назад в лазарете дворца.

Тогда он сказал: «Не бойся».

Как будто я боялась крови.

Как будто самое страшное было не в нем самом.

Узел поддался.

Я распустила завязки, раздвинула ткань и открыла повязку на груди.

Рейнар молчал.

Но его взгляд чувствовался на моем лице.

— Не смотрите так, — сказала я.

— Как?

— Будто пытаетесь найти ту, которую оставили во дворце.

Он ответил не сразу.

— Я знаю, что ее больше нет.

Пальцы замерли на краю бинта.

— Знаете?

— Да.

— И что же с ней случилось, по-вашему?

— Я случился.

Тишина стала другой.

Не острой.

Тяжелой.

Я медленно сняла старую повязку. Под ней рана выглядела лучше, чем ночью: края чистые, серые следы проклятия побледнели, но вокруг сердца все еще оставался темный венец. Плохо.

Или ожидаемо.

Я выбрала думать, что ожидаемо.

— Вы не настолько важны, — сказала я.

— Я был достаточно важен, чтобы причинить боль.

— Боль причиняют и сапоги не по размеру. Это не делает их судьбой.

Он на секунду отвел взгляд.

Потом снова посмотрел на меня.

— Вы всегда так защищаетесь?

— Я всегда так разговариваю с пациентами, которые путают лечение с исповедью.

— А с теми, кто не путает?

— Они обычно выздоравливают быстрее.

Я нанесла вокруг раны светлый состав. Рейнар напрягся, но не издал ни звука. Упрямый. Конечно.

— Будет больно, — сказала я.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы вы пожалели, что проснулись.

— Вы умеете вдохновлять.

— Я умею предупреждать.

Я положила ладонь ему на грудь — чуть выше раны, над центром пламени.

Кожа под пальцами была горячей.

Не как при жаре. Иначе. Глубже. Там, под плотью, жил дракон. Ослабленный, раненый, но все еще огромный.

Он сразу почувствовал меня.

Пламя дернулось навстречу.

Рейнар резко схватил меня за запястье.

Не больно.

Но быстро.

Я подняла глаза.

— Отпустите.

Его пальцы тут же разжались.

— Простите.

Слово прозвучало непривычно. Не идеально. Не гладко. Слишком резко, как будто он бросил его между нами, пока гордость не успела перехватить.

Я не ответила.

Снова положила ладонь на его грудь.

— На этот раз держите себя.

— Я постараюсь.

— Нет. Постараться могут мои ученики. Вы — держите.

Его рот чуть дрогнул.

— Как прикажете, госпожа Вейра.

— Не кокетничайте с целителем перед болезненной процедурой. Плохая примета.

— Вы считаете это кокетством?

— Для дракона вашего возраста и травматичности — да.

Он снова почти рассмеялся, но вовремя поморщился от боли.

Я открыла канал.

Свет пошел через ладонь.

Рейнар выгнулся сразу.

Не сильно — настолько, насколько позволяли раны. Но я почувствовала, как все его тело напряглось. Пламя внутри метнулось на свет, как голодный зверь. Я удержала границу.

— Дышите.

— Дышу.

— Это называется рычите.

— Иначе не получается.

— Плохо стараетесь.

— Вы сказали не стараться.

— Вы слишком хорошо слушаете, когда хотите спорить.

Темная остаточная магия обнаружилась возле левого канала, уходящего к сердцу. Тонкая, почти незаметная нить. Если оставить, через несколько дней она могла снова пустить корни.

Я пошла глубже.

Рейнар сжал простыню кулаками.

Его дракон ударился о мою магию.

Не нападал.

Просил.

Вот это было хуже.

Я видела его внутренним зрением: огромная тень с черными крыльями, опаленными по краям. Он стоял за решеткой поврежденных каналов и смотрел на меня золотыми глазами.

Не человеческими.

Честными.

Драконы редко врали в таком состоянии. Зверь Рейнара не понимал политики, невест, кланов, рангов и слов про низшее сословие. Он помнил только связь. Свет. Потерю.

И тянулся ко мне так, будто три года его держали в темноте.

— Уберите его, — прошептала я.

Рейнар с трудом открыл глаза.

— Не могу.

— Можете.

— Нет. Он не слушает.

— Это ваш дракон.

— Именно поэтому не слушает.

Проклятая ящерица снова ударила по границе. Разорванная нить вспыхнула болью, но вместе с ней пришло другое — жар, от которого на миг стало трудно дышать.

Я была слишком близко.

Его кожа под моей ладонью. Его запах — дым, железо, горькие травы и что-то глубокое, драконье. Его взгляд, потемневший от боли и узнавания.

Нет.

Я сильнее.

Я нашла остаток проклятия и сжала его магией.

Рейнар резко выдохнул.

— Адель…

— Молчать.

— Больно.

Одно слово.

Честное.

Без гордости.

Оно ударило неожиданно.

Не по слабому месту — по человеческому.

Я могла вынести его приказы. Вынести его холод. Вынести его попытки вернуть контроль. Но эта простая, сорванная с губ боль вдруг напомнила мне, что передо мной не только человек, разбивший мне сердце.

Пациент.

Живой.

Страдающий.

Я ненавидела в себе эту часть.

Ту, что все еще хотела облегчить.

— Смотрите на меня, — сказала я.

Он посмотрел.

— Дышите за мной. Вдох. Медленно.

Он подчинился.

— Выдох.

Темная нить начала поддаваться.

— Еще раз. Вдох.

Его пальцы разжались на простыне.

— Выдох.

Я потянула проклятие наружу.

Оно сопротивлялось, шептало, пыталось снова нырнуть к сердцу, но Рейнар держался. Его пламя впервые не металось, а стояло вокруг моего света, как стена.

Командная работа.

Ненавижу, когда Берта оказывается права раньше времени.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Еще немного.

Рейнар не ответил.

Только смотрел.

Слишком пристально.

Слишком живо.

— Не отвлекайтесь, — предупредила я.

— Я и не отвлекаюсь.

— Вы смотрите так, будто собираетесь сказать что-то неуместное.

— Вы прекрасны, когда злитесь.

Я выдернула проклятую нить.

Рейнар застонал.

Очень заслуженно.

Черная искра вылетела из раны и упала в серебряную чашу. Состав вспыхнул, зашипел и погас.

Я убрала ладонь с его груди.

— Поздравляю, лорд Рейнар. Вы только что доказали, что инстинкт самосохранения у вас слабее желания портить момент.

Он дышал тяжело, но в глазах сквозь боль мелькнуло что-то почти довольное.

— Зато вы перестали называть меня пациентом.

— Не радуйтесь. Сейчас начну снова.

Я приложила чистую ткань к ране. На пальцах остался светлый след магии и немного его крови. Рейнар опустил взгляд на мою перевязанную ладонь.

— Я ранил вас вчера.

— Проклятие ранило.

— Через меня.

— Не присваивайте себе чужую работу.

— Адель.

— Госпожа Вейра.

— Покажите руку.

Я даже не сразу поняла, что он сказал.

— Что?

— Руку.

— Вы не в положении требовать.

— Тогда прошу.

Вот это было уже совсем нечестно.

Не приказ.

Просьба.

Из уст Рейнара она звучала почти неправдоподобно. Как дракон, пытающийся пройти через узкую дверь и не снести стену.

Я могла отказаться.

Нужно было отказаться.

Вместо этого я почему-то протянула руку.

Он взял ее осторожно.

Очень осторожно.

Будто боялся, что я исчезну или ударю.

Оба варианта были не худшими.

Его пальцы коснулись повязки. Большие, теплые, сильные, несмотря на слабость. На суставе правой руки старый шрам. Я помнила и его. Северная битва. Осколок зачарованной стали. Он тогда отказался от обезболивания и молчал, пока я доставала металл из кости.

Я была так горда, что он доверил мне боль.

Глупая девочка.

— Глубокий разрез, — сказал он.

— Вы теперь целитель?

— Воин. Я знаю раны.

— Тогда должны знать, что эта не смертельна.

— Но она ваша.

Я забрала руку.

Слишком резко.

— Не делайте так.

— Как?

— Не придавайте вес тому, что вас не касалось три года.

Его лицо изменилось.

— Касалось.

— Нет.

— Адель…

— Нет, — повторила я. — Это очень удобное слово, лорд Рейнар. Советую привыкнуть.

Он замолчал.

Я закончила перевязку. Пальцы работали быстро, точно, без дрожи. Это было хорошо. Тело знало дело, даже когда душа хотела устроить пожар.

— Процедура прошла успешно, — сказала я. — Один остаточный слой удален. Через шесть часов проверю кровь. До вечера — покой, теплая вода, бульон, лекарство каждые два часа.

— Бульон?

— Да.

— Мясо?

— Бульон.

Он посмотрел на меня так, будто я приговорила его к ссылке.

— Я дракон.

— Я заметила. Поэтому бульон будет крепкий.

— Мне нужно мясо для восстановления.

— Вам нужно, чтобы желудок вспомнил, как работать после темной магии. Если вы съедите мясо сейчас, оно вернется к вам с обвинениями.

— Вы кормите генерала бульоном.

— Я лечу пациента, который слишком много о себе думает.

Он вздохнул.

Потом вдруг сказал:

— Каэл говорил, вы спасли всех раненых.

— Не всех. Трое умерли до прибытия.

— Я знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Потому что хочу понять, кем вы стали.

Я взяла использованные полотенца.

— Зачем?

— Потому что три года назад я решил, что знаю, кем вы будете рядом со мной.

Я остановилась.

— Удобной слабостью?

Он принял удар.

— Да.

Мне стало неприятно, что он не стал спорить.

— А теперь? — спросила я.

Рейнар смотрел на меня без привычного холода.

Очень плохо.

Очень опасно.

— Теперь я вижу женщину, рядом с которой мне самому придется стать сильнее, если я не хочу выглядеть жалко.

Где-то внутри дрогнуло.

Я разозлилась на себя за это.

— Вы и так выглядите жалко. У вас бульон в расписании.

Он чуть улыбнулся.

— Значит, у меня есть цель.

— Дожить до ужина?

— Доказать, что я не только ошибка из вашего прошлого.

Я молчала.

Слишком долго.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Рейнар, — сказала я наконец.

Его взгляд изменился от одного имени.

Будто я коснулась не слуха, а раны.

Я пожалела сразу.

Но отступать было поздно.

— Я не знаю, что вы себе придумали после пробуждения. Может, проклятие ударило по памяти. Может, близость смерти сделала вас сентиментальным. Может, вам просто непривычно, что женщина, которую вы унизили, теперь держит вашу жизнь в руках. Но я не часть вашего исцеления.

— Я знаю.

— Нет. Не знаете. Вы смотрите на меня так, будто достаточно сказать правильные слова, признать пару ошибок, оплатить счет, купить крышу для западного крыла — и прошлое начнет переписываться.

Он ничего не сказал.

— Не начнет, — продолжила я тише. — Той ночи было достаточно, чтобы я поняла: если мужчина может отказаться от меня ради власти один раз, он сможет сделать это снова. Только в следующий раз я уже не буду девочкой, которой некуда идти.

Рейнар побледнел сильнее.

— Я не сделаю этого снова.

Я улыбнулась.

Грустно.

Плохо.

Почти устало.

— Все так говорят, когда хотят второй шанс.

— А что говорят те, кто его заслуживает?

Вопрос был тихий.

Не давящий.

Не требовательный.

От этого стало хуже.

Я не хотела видеть перед собой человека, который умеет спрашивать так. Мне было проще с холодным лордом. С гордым пациентом. С драконом, которому можно угрожать снотворным.

Не с мужчиной, который вдруг понял, что потерял.

— Они молчат, — сказала я. — И делают.

Он кивнул.

Медленно.

Серьезно.

— Тогда я буду делать.

— Начните с бульона.

Теперь он все-таки рассмеялся.

И тут же закашлялся.

Я закатила глаза, хотя сердце дернулось раньше разума.

— Великолепно. Полминуты после умной фразы, и вы снова осложнение.

Я помогла ему приподняться, подставила чашу с водой. Он пил медленно, маленькими глотками. Его плечо почти касалось моей руки. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком живой.

Когда он откинулся на подушки, я забрала чашу.

— Спите.

— Вы останетесь?

Спросил слишком быстро.

Почти без защиты.

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у меня лечебница, пациенты, счета, поставки и жизнь, которая не вращается вокруг вашей кровати.

— Хорошая жизнь?

Я задержалась у двери.

Странный вопрос.

Простой.

Но в нем не было насмешки. Только желание знать.

— Да, — сказала я. — Хорошая.

— Вы счастливы?

Я не ответила сразу.

Перед глазами почему-то всплыла не лечебница, не деньги, не уважение горожан, не вывеска с моим именем.

А тихие ночи, когда боль от связи становилась почти незаметной, но я все равно просыпалась от пустоты.

Счастье оказалось слишком большим словом.

— Я свободна, — сказала я.

Рейнар закрыл глаза.

— Это больше, чем я дал бы вам тогда.

— Да.

Он не спорил.

И это почему-то ударило сильнее спора.

Я вышла из палаты.

В коридоре Лина делала вид, что изучает полку с бинтами. Каэл стоял у стены с таким лицом, будто слышал слишком много, но очень хотел остаться живым. Берта в конце коридора держала поднос с бульоном и явно наслаждалась моментом.

— Как пациент? — спросила она.

— Жить будет.

— Жаль. Я уже придумала, куда потратить деньги за посмертное хранение тела.

Каэл побледнел.

Я посмотрела на него.

— Привыкайте. В этой лечебнице шутят, чтобы не кричать.

Он кивнул.

— Госпожа Адель.

— Что?

— Лорд Рейнар приказал оплатить компоненты и ремонт крыши.

— Я слышала.

— Список нужен сегодня?

Берта оживилась.

— Конечно сегодня. Пока он слабый и щедрый.

— Берта.

— Что? Я практичная.

— Добавь теплицу.

— Уже.

Каэл перевел взгляд с нее на меня и, кажется, окончательно понял, что армия Черного Пламени вошла на территорию, где ее боевой опыт бесполезен.

Это было приятно.

Я передала Лине чашу с остатками состава.

— Отнеси в лабораторию. Проверь цвет осадка через час. Если станет фиолетовым — позовешь меня. Если черным — позовешь меня быстро. Если начнет петь — выбросишь вместе с чашей.

— Петь?

— Надеюсь, не начнет.

Лина сглотнула и ушла.

Я спустилась на первый этаж, чтобы проверить остальных раненых. Работа помогала. Всегда помогала. Она складывала мир в понятные действия: очистить, зашить, наложить печать, записать, выставить счет. В работе не было места тому, как Рейнар сказал: «Я был трусом». Не было места его взгляду, когда я назвала свою жизнь хорошей. Не было места теплу его кожи под моей ладонью и тому, как дракон внутри него тянулся ко мне не как к целителю.

Как к паре.

Нет.

Я вошла в малую палату к раненым солдатам Черного Пламени.

Разговоры стихли сразу.

Шесть драконов, все бледные, перевязанные, с разной степенью поврежденной гордости, посмотрели на меня так, будто я была новым видом военной угрозы.

— Добрый день, — сказала я. — Кто из вас просил мясо?

Молчание.

Один молодой солдат очень медленно опустил глаза.

— Я запоминаю лица, — предупредила я. — Лгать целителю вредно.

Он поднял руку.

— Я, госпожа.

— Имя?

— Эдан.

— Эдан, у вас ожог пищевода после темной магии. Если вы съедите мясо, я буду доставать его обратно. Вам это нужно?

— Нет, госпожа.

— Прекрасно. Бульон.

Он выглядел несчастным.

Его сосед с забинтованным плечом осторожно спросил:

— А если очень мелко нарезать?

— Вам тоже бульон.

— Я просто спросил.

— И получили медицинский ответ.

Я проверила их по очереди. Раны тяжелые, но не смертельные. Драконья регенерация делала свое дело, если не мешать ей глупостью, алкоголем и попытками доказать мужественность вставанием с кровати.

То есть мешать они будут постоянно.

— Слушайте внимательно, — сказала я, закончив осмотр. — В моей лечебнице нет героев. Есть пациенты и те, кто мешает пациентам выздоравливать. Вторых я выгоняю быстрее, чем темная магия выжигает печень. Лежать. Пить. Не спорить с Линой. Не рычать на персонал. Не пугать пса. Вопросы?

Солдат с плечом поднял руку.

— А если пес первый начнет?

— Значит, он почувствовал ваш характер.

Эдан неожиданно улыбнулся.

— Госпожа Адель, вы правда поставили нашему лорду надбавку за высокомерие?

Я посмотрела на него.

— Хотите личную?

Он сразу лег ровнее.

— Нет, госпожа.

— Умный дракон.

Когда я вышла, в коридоре стоял Каэл.

— Вы быстро устанавливаете дисциплину.

— У меня больше опыта с упрямыми пациентами, чем у вас с новобранцами.

— Возможно.

Он шел рядом, пока я направлялась к кабинету.

— Что вам нужно, капитан?

— Я хотел спросить о проклятии.

Я остановилась.

— Что именно?

— Вы сказали, оно могло превратить лорда Рейнара в оружие.

— Да.

Каэл стал мрачнее.

— Против кого?

— Против города. Против вас. Против столицы. Смотря где бы оно сработало.

— Вы думаете, его специально направили в Истхейвен?

Я вспомнила обрывок темной магии.

«Пусть целительница станет искрой».

— Пока я думаю, что проклятие слишком умное для случайности.

— Могу я увидеть записи?

— Нет.

Он нахмурился.

— Это касается безопасности лорда Рейнара.

— А записи касаются лечения пациента. Я дам вам выводы, не методы.

— Вы мне не доверяете?

— Капитан, я знаю вас меньше суток. За это время вы ворвались в мою лечебницу, попытались спорить в операционной и привезли проклятие, которое едва не прожгло мне пол. Доверие у нас пока в очереди после ремонта.

Он принял это лучше, чем я ожидала.

— Справедливо.

— Но если найдете сведения о напавших, принесете мне. Клинок, кровь, остатки чар, что угодно.

— Уже отправил людей на место засады.

— Хорошо. И еще, капитан.

— Да?

— Если среди ваших людей есть кто-то, кто слишком быстро решил, что в Истхейвене безопасно, проверьте его первым.

Каэл напрягся.

— Думаете, предатель в отряде?

— Думаю, маршрут, численность и привычки вашего лорда кто-то слил. Проклятия такого уровня не бросают на удачу.

Его лицо стало жестким.

— Понял.

Он ушел.

Я вошла в кабинет и закрыла дверь.

На столе уже лежал список Берты.

Очень длинный.

Она действительно добавила крышу, теплицу, новый котел для настоев, пять ящиков серебряных зажимов, укрепление внешнего круга и почему-то занавески для малой палаты.

Внизу приписка:

«Дракон все равно заплатит. Не спорь».

Я вздохнула.

Иногда Берта была мудрее королевских советников.

Снаружи послышался лай.

Потом возмущенный голос одного из драконов:

— Он украл мой сапог!

Лина крикнула:

— Не бегите, вам нельзя!

Потом грохот.

Потом Берта:

— Кто сломал лавку?!

Я закрыла глаза.

Моя лечебница жила.

Шумная, уставшая, дорогая, полная больных драконов, нервного пса, перепуганной ученицы, железной экономки и мужчины из прошлого, который лежал наверху и пытался научиться просить вместо приказывать.

Моя хорошая свободная жизнь.

И Рейнар снова был в ней.

Не как хозяин.

Не как судьба.

Как пациент.

Пока.

Я села за стол, взяла чистый лист и начала записывать схему следующей процедуры.

Рука почти не дрожала.

Почти.

Через час Лина принесла осадок из чаши.

Он был не фиолетовым.

Не черным.

И, к счастью, не пел.

Он стал серебристо-серым, с тонкой красной прожилкой в центре.

Я долго смотрела на него.

Слишком долго.

Лина переминалась рядом.

— Это плохо?

— Это странно.

— Что значит красная прожилка?

Я коснулась края чаши магией. Осадок дрогнул и свернулся в маленький знак, похожий на ломаную ветвь.

Кровная метка.

Не просто проклятие.

Кто-то привязал его к Рейнару через родовую кровь.

— Это значит, — сказала я, — что враг намного ближе к лорду Рейнару, чем нам хотелось бы.

Лина побледнела.

А где-то наверху, в закрытой палате, разорванная истинная нить вдруг дернулась так резко, что я едва не уронила чашу.

Не боль.

Тревога.

Рейнар.

Я выбежала из кабинета раньше, чем успела приказать себе не бежать.

На лестнице меня встретил Каэл.

— Госпожа Адель!

— Что?

— Лорд Рейнар…

Из палаты донесся низкий драконий рык.

Стены дрогнули.

Не от ярости.

От кошмара.

Я распахнула дверь.

Рейнар метался на кровати, бледный, с закрытыми глазами. Печати горели тревожным золотом. Его пальцы сжимали простыню, на груди под повязкой выступила кровь.

— Нет, — хрипел он. — Не ее.

Я застыла.

Каэл за моей спиной выдохнул:

— Он уже несколько раз повторил.

Я подошла ближе.

— Рейнар.

Он не проснулся.

— Не ее, — снова вырвалось из него. — Не трогайте Адель.

Тишина в палате стала такой плотной, что даже печати будто притихли.

Я стояла над ним с чашей в руке, в которой серебристый осадок складывался в кровную метку, и понимала две вещи.

Первая: проклятие знало обо мне.

Вторая: где-то глубоко, в самом страшном своем бреду, Рейнар пытался защитить меня.

И я совершенно не знала, что с этим делать.

Рейнар ненавидел бред почти так же сильно, как слабость.

Бред был предательством собственного разума. В нем нельзя было отдать приказ, просчитать удар, удержать лицо. Он вытаскивал наружу то, что должно было оставаться запертым глубоко, под броней, под молчанием, под привычным холодом.

И хуже всего — он делал это при свидетелях.

Когда Рейнар окончательно пришел в себя, первое, что он увидел, было лицо Каэла.

Второе — Адель.

Она стояла у стола с серебряной чашей в руке. Бледная, напряженная, с тем самым выражением, которое он уже начал узнавать: не страх, нет. А готовность немедленно вырезать проблему скальпелем, если она подойдет слишком близко.

— Что произошло? — спросил Рейнар.

Голос опять был хриплым.

Ненавистно слабым.

Каэл открыл рот, но Адель заговорила первой:

— Вы решили устроить палате небольшую встряску. Не рекомендую повторять. Простыни не виноваты в ваших кошмарах.

Рейнар перевел взгляд на разорванный край ткани в своей руке.

Пальцы побелели от напряжения.

Он медленно разжал их.

На груди жгло. Повязка влажно липла к коже. Значит, швы снова пострадали.

Прекрасно.

— Я что-то говорил? — спросил он.

Каэл отвел взгляд.

Адель не отвела.

И это было хуже.

— Да.

Рейнар ждал.

Она молчала.

— Что?

— Медицински значимого — ничего.

— А немедицински?

Адель поставила чашу на стол.

— Я думала, мы договорились обсуждать только лечение.

— Если это связано с проклятием, это лечение.

— Удобно.

— Адель.

Она чуть сузила глаза.

— Госпожа Вейра.

— Госпожа Вейра, — повторил он. — Что я сказал?

Она смотрела на него долго. Слишком долго. В ее лице не было мягкости, но появилось что-то другое — настороженность. Будто он снова стал не просто пациентом, а частью опасности.

— Вы повторяли: «Не ее. Не трогайте Адель».

Тишина после этих слов наполнила палату жаром, хотя внутреннее пламя Рейнара все еще едва тлело.

Он вспомнил.

Не полностью.

Обрывками.

Темнота. Лес. Клинок. Чужой голос рядом с ухом: «Искра должна вспыхнуть там, где он будет беспомощен». Потом не бой — вязкий провал. И в этом провале чья-то рука тянулась не к его сердцу, а дальше. Через боль. Через кровь. Через старую, изломанную связь.

К ней.

Рейнар медленно повернул голову к чаше на столе.

Внутри лежал серебристо-серый осадок с красной прожилкой, свернувшийся в знак ломаной ветви.

Он знал этот символ.

Не сразу.

Память сопротивлялась. Проклятие оставило после себя пустоты, и каждая попытка нырнуть в них отзывалась болью. Но знак был знакомым. Родовым. Старым.

— Покажите ближе, — сказал он.

Адель взяла чашу, но не подошла.

— Вы узнаете метку?

— Возможно.

— Мне нужен ответ точнее, чем «возможно».

— Тогда дайте рассмотреть.

— Вам нельзя напрягать магическое зрение.

— Я буду смотреть глазами.

— Удивительно разумный вариант. Для разнообразия попробуем.

Она подошла к кровати и подняла чашу на уровень его взгляда.

Слишком близко.

Рейнару пришлось сосредоточиться на осадке, а не на ее пальцах. На тонкой повязке на ладони. На едва заметной бледности у губ. На том, что она снова стояла рядом с ним после того, как он, судя по всему, звал ее в бреду.

Не ее.

Не трогайте Адель.

Горло сжалось.

Слишком поздняя защита.

Очень похожая на насмешку судьбы.

Он всмотрелся в знак.

Ломаная ветвь. Три коротких отростка. Красная прожилка в центре, будто кровь, пустившая корень в серебре.

— Дом Вартен, — сказал он.

Каэл, стоявший у двери, резко выпрямился.

— Невозможно.

Адель обернулась к нему.

— Кто это?

Рейнар ответил сам:

— Один из старых вассальных родов Черного Пламени. Почти уничтожен после мятежа девять лет назад. Остатки семьи присягнули Совету и сохранили земли, но влияние потеряли.

— Почти уничтожен кем? — спросила Адель.

Рейнар встретил ее взгляд.

— Мной.

Она не изменилась в лице.

Но молчание стало внимательнее.

Каэл шагнул ближе.

— Дом Вартен не мог напасть. Их наследник служит при дворе. Они под надзором.

— Под надзором не значит без зубов, — сказала Адель. — Иногда именно под надзором люди кусают осторожнее.

Каэл посмотрел на нее так, будто не ожидал от целительницы точной политической формулировки.

Зря.

Рейнар уже понял: Адель за три года научилась не только лечить. Она научилась видеть связи там, где другие смотрели на рану и называли ее отдельной бедой.

— Почему они хотели превратить вас в оружие? — спросила она.

— Месть.

— Слишком просто.

Каэл нахмурился.

— Просто? Они потеряли половину рода из-за приказа лорда Рейнара.

— Тогда убили бы его, — спокойно сказала Адель. — Проклятие было сложнее. Его не только убивало, но и направляло. Кто-то хотел, чтобы он дошел до определенного места и сорвался там.

Она посмотрела на Рейнара.

— В Истхейвене.

Каэл побледнел.

Рейнар медленно вдохнул. Боль в груди отозвалась тупым ударом, но мысль уже двигалась быстрее тела.

— Или в столице, если бы мы выбрали портал.

— Нет, — сказала Адель.

— Почему?

— Третий слой проклятия реагировал на меня.

Рейнар замер.

Внутри дракон поднял голову.

Каэл тихо выругался.

Адель поставила чашу на стол и скрестила руки на груди. Защитный жест. Она и сама, возможно, этого не заметила.

Рейнар заметил.

— Объясните, — сказал он.

— Во время первой чистки проклятие вышло через разорванную связь и ударило по моим воспоминаниям. Не случайно. Оно знало, где искать.

— Вы хотите сказать, его настроили на вас?

— Я хочу сказать, что кто-то знал: если вас смертельно ранят на северной дороге, ближайшим сильным целителем буду я. И что между нами есть поврежденная связь, через которую можно зацепить мой дар.

Рейнар почувствовал холод, хотя в комнате было тепло.

Очень медленно.

Очень четко.

Ярость поднялась внутри, не вспышкой, а черной волной.

Кто-то не просто ударил по нему.

Кто-то использовал Адель как часть проклятия.

Как инструмент.

Как слабое место.

Три года назад он оттолкнул ее, убеждая себя, что так защищает.

И теперь враги все равно нашли ее.

Не рядом с ним — из-за него.

— И что должно было случиться? — спросил Каэл.

Адель ответила не сразу.

Она подошла к окну, отодвинула штору на палец и посмотрела во двор, где двое драконов Черного Пламени помогали Берте перетаскивать ящик с дровами. Судя по их лицам, Берта командовала ими так, будто родилась маршалом.

— Есть несколько вариантов, — сказала Адель. — Первый: проклятие убивает лорда Рейнара на моем столе, а его люди обвиняют меня. Истхейвен становится местом гибели генерала Черного Пламени. Дальше сюда приходят армия, дознаватели, двор, Совет — и город ломают до основания в поисках виноватых.

Каэл сжал кулаки.

— Мы бы не…

Адель обернулась.

— Ваш первый порыв вчера был остаться в операционной, чтобы убедиться, что я не причиню ему вреда. А теперь представьте, что он умер бы у меня под руками.

Каэл замолчал.

Рейнар не стал защищать своих людей.

Она была права.

И это злило сильнее всего.

— Второй вариант, — продолжила Адель. — Проклятие срывает его драконье пламя. Он обращается здесь, в лечебнице, и сжигает город. Выжившие говорят: Лорд Черного Пламени обезумел в доме целительницы, с которой у него была отвергнутая связь. Красиво. Грязно. Убедительно.

— А третий? — спросил Рейнар.

Она посмотрела прямо на него.

— Третий: проклятие цепляет меня через связь, заражает мой дар, и я сама становлюсь источником распада. Тогда погибаете вы, погибает лечебница, возможно, половина города. А виновата — целительница из низшего сословия, которая не справилась с силой драконьего лорда.

Слова повисли между ними.

Слишком знакомые.

Слишком похожие на старый приговор, только произнесенный чужими руками.

Рейнар медленно сжал пальцы на простыне.

— Нет.

Адель подняла бровь.

— Прекрасный аналитический вывод.

— Нет, — повторил он. — Этого не будет.

— Уже не случилось.

— Не случится вообще.

Она посмотрела на него с усталой иронией.

— Вы собираетесь запретить врагам строить планы? Очень по-драконьи.

— Я собираюсь найти их.

— Лежа?

Он хотел сесть.

Не смог.

Повязка дернулась болью, и Адель тут же оказалась рядом, положив ладонь ему на плечо.

— Даже не думайте.

Прикосновение было легким.

Приказ — железным.

Рейнар застыл не от боли.

От нее.

Ее рука на его плече. Теплая через тонкую ткань. Не ласковая. Рабочая. И все равно дракон внутри потянулся к этому теплу с такой отчаянной силой, что Рейнар едва удержал его.

Адель почувствовала.

Пальцы тут же исчезли.

— Вы снова.

— Это не я.

— Значит, поговорите со своей ящерицей.

— Он дракон.

— Тогда пусть ведет себя старше трех лет.

Каэл сделал вид, что внимательно изучает стену.

Рейнар бы тоже на его месте изучал стену.

— Мне нужны донесения, — сказал он.

— Вам нужен покой.

— Адель, кто-то пытался использовать вас.

Она стала холоднее мгновенно.

— Не прячьте свое желание командовать за заботу обо мне.

Удар был точным.

Но не полностью справедливым.

И именно поэтому Рейнар ответил не сразу.

— Раньше я бы так и сделал, — сказал он.

Она моргнула.

Каэл тоже.

Рейнар продолжил:

— Назвал бы это защитой, долгом, безопасностью. На самом деле просто взял бы контроль, чтобы не чувствовать страх. Но сейчас я говорю другое: если проклятие связано с вами, у меня нет права лежать и ждать, пока следующий удар придет по лечебнице.

— А у вас нет сил встать и остановить его.

— Есть голова.

— Ею вы уже пользовались три года назад. Результаты сомнительные.

Каэл очень осторожно вдохнул.

Рейнар принял и это.

Да.

Все ее удары били туда, куда он сам подставился.

— Поэтому, — сказал он, — мне нужна ваша.

Адель застыла.

— Что?

— Ваша голова. Ваши знания. Ваш анализ проклятия. Вы видите в этой магии то, чего не видят мои боевые маги.

Она смотрела на него так, будто подозревала скрытую ловушку.

Рейнар понял, насколько это страшно — быть человеком, каждому слову которого не верят по заслуженной причине.

— Я не прошу подчиниться, — добавил он. — Я прошу работать вместе.

Слово «прошу» снова далось нелегко.

Но уже легче, чем утром.

Адель медленно отвернулась к чаше.

— Вместе, — повторила она.

— Да.

— Вы вообще понимаете, как это делается?

Каэл не выдержал и кашлянул в кулак.

Рейнар бросил на него взгляд.

Капитан снова нашел в стене что-то невероятно важное.

— Научусь, — сказал Рейнар.

Адель посмотрела на него через плечо.

В серых глазах не было доверия.

Но там появилась мысль.

Хорошо.

Мысль — это уже не стена.

— Один час, — сказала она. — Вы получаете донесения, я получаю доступ к магическим остаткам, клинку, если его нашли, одежде, на которой сохранилось проклятие, и показаниям выживших. После этого вы спите.

— Два часа.

— Сорок минут.

— Один час подходит.

— Очень мудро.

— Но при одном условии, — сказал Рейнар.

Она медленно повернулась полностью.

— У вас нет положения для условий.

— Если угроза касается вас, вы ставите защиту вокруг лечебницы не только своими силами. Мои люди помогут.

— Ваши люди пугают моих пациентов.

— Они будут выполнять приказы госпожи Берты.

Адель замолчала.

Видимо, это условие прозвучало разумнее, чем она ожидала.

— Берта может увлечься, — предупредила она.

— Они переживут.

Каэл тихо сказал:

— Не все, мой лорд.

Адель усмехнулась.

Не улыбнулась — нет.

Но уголок губ дрогнул.

Рейнар увидел это и вдруг понял, что готов был бы заплатить еще одну стоимость столичного дома за этот миг.

Очень тревожный симптом.

Нужно будет скрыть.

— Хорошо, — сказала она. — Ваши люди помогают укреплять защиту. Но в лечебнице они подчиняются мне, Берте и медицинскому смыслу. В таком порядке.

— Согласен.

— И никакой самодеятельности.

— Каэл, — сказал Рейнар.

— Да, мой лорд.

— Передать всем: на территории лечебницы приказы госпожи Вейра исполняются как мои.

Каэл вытянулся.

— Будет сделано.

Адель смотрела на Рейнара пристально.

Слишком пристально.

— Вы очень легко отдаете власть.

— Нет. Я отдаю ее туда, где она уже есть.

В комнате стало тихо.

Адель отвела взгляд первой.

Не потому, что смутилась. Скорее потому, что не захотела принимать фразу близко.

— Я принесу записи, — сказала она. — И если вы начнете бледнеть, терять сознание или геройствовать, обсуждение закончится.

— Я не геройствую.

— Вчера вы пытались умереть с таким размахом, что прожгли мне пол.

— Это было проклятие.

— Разумеется. Высокомерие оно тоже принесло с собой?

Рейнар почти улыбнулся.

— Нет. Это мое.

— Ценю честность.

Она вышла.

Каэл остался.

И только когда дверь закрылась, капитан позволил себе выдохнуть.

— Мой лорд.

— Что?

— Она пугает больше Совета.

— Да.

— Вы это с уважением сказали?

Рейнар посмотрел на дверь.

— Да.

Каэл несколько секунд молчал.

— Понятно.

— Тебе понятно больше, чем мне.

— Позволите говорить прямо?

— Говори.

Каэл стоял у окна, руки за спиной, лицо напряженное. Верный. Надежный. Не самый тонкий политик, но хороший солдат. А еще человек, который вчера видел в операционной больше, чем большинство приближенных Рейнара за годы службы.

— Вы знали ее раньше, — сказал он.

Рейнар закрыл глаза.

— Да.

— Она была вашей истинной?

Слово ударило.

Была.

Как будто истинность имела прошедшее время.

Может, для нее уже имела.

— Да.

Каэл побледнел.

— Та самая целительница из дворца.

— Да.

Капитан выругался тихо.

Почти уважительно.

— Я слышал слухи. Но имени не знал.

— Большинство не знало.

— Вы…

— Отверг ее. Публично. При всем дворе.

Каэл молчал.

Рейнар открыл глаза и посмотрел на него.

— Хочешь что-то сказать?

Капитан явно хотел сказать многое. В основном неприличное. Но дисциплина держала крепко.

— Нет, мой лорд.

— Лжешь плохо.

— Стараюсь уважать субординацию.

— На территории лечебницы подчиняешься медицинскому смыслу. Говори.

Каэл потер ладонью лицо.

— С разрешения, мой лорд… это была катастрофическая глупость.

Рейнар усмехнулся.

Больно.

— Мягкая формулировка.

— Я подбирал.

— Не нужно. Я знаю.

— Знаете?

Рейнар посмотрел на свои руки.

Сильные руки. Когда-то он думал, что ими можно удержать все: клан, армию, власть, границы, будущее.

А не удержал одну женщину.

Точнее, сам отпустил.

Нет.

Не отпустил.

Вытолкнул.

— Теперь знаю, — сказал он.

Каэл молчал.

Потом спросил:

— Вы хотите вернуть ее?

Рейнар почти ответил сразу.

Да.

Дракон внутри ответил еще быстрее. Резко. Без сомнений. Так, будто три года только этого и ждал.

Но Рейнар был человеком. Человек помнил ее глаза. Ее голос. Ее «я свободна».

— Я не имею права хотеть, — сказал он.

Каэл нахмурился.

— Это не ответ.

— Это единственный честный.

— Она вас ненавидит?

Рейнар подумал.

Ненависть была бы проще. Ненависть — связь. Ненависть смотрит назад, держит, требует. В Адель было другое. Оборона. Память. Боль, превращенная в порядок. Она не хотела тратить на него даже свою злость больше необходимого.

— Не знаю, — сказал он. — Но она мне не верит.

— И правильно делает.

Рейнар поднял взгляд.

Каэл замер.

— Простите, мой лорд.

— Не за что. Ты прав.

Сказать это оказалось странно.

Не смертельно.

Просто странно.

Каэл смотрел на него уже иначе — осторожно, но не со страхом. С пониманием человека, который впервые видит командира не только железным.

— Что прикажете делать с домом Вартен?

— Ничего открытого. Пока.

— Мой лорд…

— Если они часть чужой игры, преждевременный удар спугнет настоящего хозяина. Мне нужны факты. Письма. Связи. Кто знал маршрут. Кто утверждал состав сопровождения. Кто имел доступ к моим личным вещам.

— Личный предмет, — сказал Каэл. — Госпожа Адель говорила, проклятие могло быть наложено через личный предмет.

— Да.

Рейнар начал вспоминать.

Перстень был при нем. Клинок тоже. Мантия в походе не использовалась. Письма? Печать? Перчатки? Кубок на встрече с наместниками?

— Принеси список всего, к чему имели доступ слуги и сопровождающие за последние семь дней.

— Да, мой лорд.

— И еще.

— Да?

Рейнар помедлил.

Гордость попыталась поднять голову.

Он придавил ее.

— Узнай, что нужно лечебнице для защиты. Не у Адель.

— У госпожи Берты?

— Да. И сделай так, чтобы она получила все до вечера.

Каэл задумчиво посмотрел на него.

— Это забота?

— Это безопасность.

Капитан молчал.

Слишком громко молчал.

Рейнар понял, у кого он этому научился.

— Каэл.

— Да, мой лорд.

— Если хочешь жить, не делай это лицо.

— Какое лицо?

— Умное.

— Слушаюсь.

Капитан вышел.

Рейнар остался один.

Ненадолго.

В одиночестве боль становилась громче. В груди тянуло, проклятие оставило после себя грязный след, пламя восстанавливалось медленно. Но все это было ясным. Понятным. Его можно было измерить, лечить, терпеть.

Непонятной была Адель.

Нет.

Неправда.

Непонятным был он рядом с ней.

Слабый, он злился меньше, чем должен был. Униженный, не хотел мстить. Получая от нее удар за ударом, не стремился заставить замолчать.

Наоборот.

Каждый ее острый ответ будто сдирал с него еще один слой старой лжи.

Рейнар закрыл глаза.

Три года назад он сказал себе, что Аделина будет несчастна при дворе. Что кланы сожрут ее. Что Совет использует ее против него. Что враги доберутся до нее через истинную связь. Что ее отвержение — жестокость, но необходимая.

Он не сказал себе другого.

Что испугался.

Не за нее только.

За себя.

Испугался того, что девочка-целительница одним прикосновением делала его живым. Не генералом, не лордом, не оружием клана, а мужчиной. Уязвимым. Ждущим. Способным хотеть не власти, а голоса в коридоре, запаха трав на тонких пальцах, тихого «не двигайтесь, я еще не закончила».

Он назвал это слабостью.

И раздавил.

Теперь эта слабость держала его жизнь в руках и выставляла счета с надбавкой за высокомерие.

Дверь открылась.

Адель вернулась с папкой, несколькими листами и маленькой стеклянной колбой, в которой плавала темная крупинка.

— У вас лицо человека, который опять решил встать и всех победить, — сказала она.

Рейнар открыл глаза.

— Нет.

— Подозрительно.

— Я думал.

— Осложнение после проклятия?

— Вероятно.

Она подошла к столу и разложила бумаги.

— Тогда используем, пока не прошло. Вот схема проклятия. Упрощенная, чтобы не перегружать ваш героический мозг.

— Я умею читать магические схемы.

— Боевые. Целительские — нет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что боевые маги всегда смотрят на целительские схемы так, будто там вышивка, а не точная работа с жизненными каналами.

Рейнар посмотрел на лист.

Сложные линии, круги, пересечения, пометки мелким уверенным почерком. Его грудная рана была зарисована не как повреждение, а как целая карта осады: вход проклятия, точки закрепления, пути распространения, ложные узлы, место выхода через связь.

— Это вы сделали за утро?

— Пока вы спали.

— Вы отдыхали?

Она подняла взгляд.

— А вы теперь мой надзиратель?

— Нет.

— Тогда не начинайте.

Он замолчал.

Провал номер один.

Забота, высказанная как контроль, снова стала похожа на старую ошибку.

Нужно учиться быстрее.

— Вы правы, — сказал он. — Не мое дело.

Адель явно ожидала спора. Его уступка сбила ее на мгновение.

— Хорошо, — произнесла она осторожно. — Тогда смотрите сюда.

Она наклонилась над схемой.

Рейнар тоже посмотрел.

Старательно — на лист.

Не на тонкую линию ее шеи, не на выбившуюся прядь волос, не на то, как она прикусывала губу, когда сосредотачивалась. Эта привычка осталась. В лазарете дворца она делала так же, когда вытягивала из ран слишком сложные яды.

Сердце неприятно сжалось.

— Первый слой — удерживающий, — сказала Адель. — Он не позволял вашему пламени вытолкнуть проклятие. Второй — пожирающий, рассчитан на истощение. Третий — направляющий. Через кровь и связь.

Она указала на тонкую линию.

— Здесь оно искало меня.

Рейнар сжал челюсть.

— Не делайте такое лицо. Лист не виноват.

— Кто знал о связи?

— Половина двора видела отвержение.

— Но не все знали, что связь не умерла.

Адель выпрямилась.

— Она разорвана.

— Адель.

— Госпожа Вейра.

— Проклятие не смогло бы зацепиться за мертвую связь.

Она отвернулась к колбе.

— Теоретически да.

— Практически тоже.

— Вы хотите поговорить о связи или найти врага?

— И то, и другое связано.

— Для вас все удобно связано.

— Для убийцы тоже.

Это остановило ее.

Рейнар увидел, как она переключилась. Личная боль снова ушла под профессиональную собранность. Он почти восхитился. Нет — не почти.

— Продолжайте, — сказала она.

— Кто был во дворце в день отвержения и имеет доступ к дому Вартен?

— Вы спрашиваете меня? Я ушла в ту же ночь.

— Вы видели лица.

Она помолчала.

— В зале были все значимые кланы. Севирра из дома Аркейн. Советник Мальгар. Старший магистр боевого круга. Несколько представителей вассальных родов. Насчет Вартенов не помню.

— Севирра была?

— Вы прекрасно знаете, что да.

В голосе появился лед.

Рейнар не стал обходить.

— Ее прочили мне в жены.

— Не мне вам об этом рассказывать.

— Я не хотел жениться на ней.

Адель посмотрела на него.

— Ах, ну тогда все было просто чудесно.

— Я не оправдываюсь.

— Уверены? Звучало похоже.

— Я объясняю.

— Мне это объяснение не нужно.

Рейнар замолчал.

Она опустила взгляд к схеме.

— Но для расследования нужно, — добавила она после паузы. — У Севирры был мотив?

— Она хотела союз с Черным Пламенем.

— Получила?

— Нет.

Адель подняла глаза.

— Почему?

Рейнар выдержал ее взгляд.

— Потому что после той ночи я отказался от всех брачных переговоров.

Тишина стала неприятной.

Какая ирония.

Три года назад молчание было его оружием. Теперь оно каждый раз било по нему же.

— Как благородно, — сказала Адель.

— Не благородно. Поздно.

Она снова не ожидала честности.

Рейнар начал понимать: с ней теперь ложь была не просто бесполезна, а унизительна. Для него.

— Да, — сказала она. — Поздно.

И вернулась к схеме.

Никакой награды за признание.

Никакого смягчения.

Правильно.

Он не заслужил легкости.

— Дом Аркейн связан с Вартенами? — спросила она.

— Через дальнее родство. Севирра могла иметь доступ к их остаткам, но прямой союз был бы рискованным. Аркейны слишком дорожат чистой репутацией.

— Чистая репутация обычно означает грязную работу чужими руками.

Рейнар посмотрел на нее внимательнее.

— Вы много узнали о политике за три года.

— Нет. Просто люди с деньгами одинаковы в столице и провинции. Разница только в качестве сапог.

Он не удержался от короткой улыбки.

Адель заметила и нахмурилась.

— Что?

— Ничего.

— Лорд Рейнар.

— Вы действительно стали невыносимой.

— Я предупреждала.

— И умной.

— А вот это звучит почти оскорбительно. Я и раньше не была дурой.

— Я знаю.

— Нет, — спокойно сказала она. — Раньше вы знали, что я полезная. Разница есть.

Рейнар принял и это.

Счет рос.

Не тот, что выставила Берта. Другой.

Внутренний.

И по нему он был должен больше, чем мог выплатить золотом.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Адель.

Рейнар чуть поднял бровь.

Она даже не посмотрела на него.

— Моя палата.

Дверь открылась. Вошла Берта с подносом.

На подносе был бульон.

Очень много бульона.

Рейнар посмотрел на чашу так, будто в нее налили личное оскорбление.

Берта поставила поднос на столик.

— Обед.

— Это не обед, — сказал Рейнар.

Берта скрестила руки на груди.

— А что же это, ваша драконья светлость?

— Жидкое недоразумение.

Адель сухо сказала:

— Лечебное жидкое недоразумение.

Берта кивнула.

— Пить будете все. Госпожа Адель велела. А она, как вы сами распорядились, тут главнее вас.

Каэл явно успел передать приказ.

Предатель.

Полезный, но предатель.

Рейнар взял чашу. Руки все еще слушались плохо, и это взбесило бы его, если бы Адель не стояла рядом. Он не хотел показывать слабость. Глупо, учитывая, что вчера она видела его почти мертвым. Но гордость редко спрашивала разрешения у логики.

Чаша чуть дрогнула.

Адель заметила.

Конечно.

Она не стала помогать.

И за это Рейнар был ей почти благодарен.

Почти.

Он выпил.

Бульон оказался крепким, теплым и неожиданно хорошим.

— Ну? — спросила Берта.

— Терпимо.

— Значит, вкусно. Драконы комплименты выдавливают как занозы.

Адель, кажется, едва сдержала улыбку.

Рейнар решил, что ради этого можно допить.

Когда Берта вышла, оставив после себя запах еды и чувство, что палата пережила ураган, Адель сделала пометку в карте.

— Хорошо. Желудок принимает.

— Вы это тоже запишете в счет?

— Конечно. «Пациент не спорил с бульоном» — редкая услуга, но ценная.

— Я спорил.

— Мысленно не считается.

Он посмотрел на нее.

— Вы устали.

Она закрыла карту слишком резко.

— Мы уже говорили об этом.

— Я не приказываю отдыхать. Я констатирую факт.

— Констатируйте его тише.

— Когда вы спали в последний раз?

— Лорд Рейнар.

— Вопрос медицинский. Если целитель упадет, пациенту станет хуже.

Она сощурилась.

— Какая аккуратная попытка заботы, завернутая в практичность.

— Учусь.

Это вырвалось слишком честно.

Адель отвернулась к окну.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что если вы начнете быть внимательным, мне придется помнить, что вы умеете. А мне удобнее думать, что не умеете вовсе.

Рейнар молчал.

Вот она.

Трещина.

Не мягкость. Не прощение. Но правда, которую она не успела спрятать.

— Я умел, — сказал он тихо. — Просто выбирал не делать.

Она обернулась.

— Это должно помочь?

— Нет.

— Тогда зачем говорите?

— Потому что это правда.

— Правда без поступков — просто более приличная ложь.

Он кивнул.

— Я запомню.

— Не надо запоминать. Делайте.

— Вы же велели начать с бульона.

— И вы героически справились. Почти без жертв.

На этот раз он улыбнулся открыто.

И увидел, как она на мгновение растерялась.

Совсем коротко.

Но увидел.

Потом дверь распахнулась без стука, и в палату влетела Лина.

— Госпожа Адель! Там…

Она осеклась, увидев Рейнара.

— Простите.

Адель сразу стала собранной.

— Что случилось?

— Пришел маг-травник Орвин. Он говорит, что по дороге за ним следили. И еще… он привез ящик для вас. Без отправителя. Сказали передать лично в руки.

Адель нахмурилась.

— Какой ящик?

— Маленький. Черный. С печатью.

Рейнар почувствовал, как у него в груди холодеет.

— Какая печать?

Лина сглотнула.

— Ломаная ветвь.

Адель замерла.

Рейнар уже пытался подняться.

— Нет, — сказала она резко, даже не глядя на него.

— Адель…

— Лежать.

— Это может быть ловушка.

— Поэтому вы особенно не пойдете.

— Я должен…

Она развернулась к нему так быстро, что халат дернулся.

— Вы должны лежать, пить бульон и не рвать швы. А ловушки на моей территории буду открывать я.

— Вы не приблизитесь к этой вещи без защиты.

— Разумеется.

— И без меня.

— Тем более.

Рейнар сжал зубы.

Внутреннее пламя дернулось. Печати вспыхнули.

Адель шагнула ближе и наклонилась над ним.

— Послушайте меня внимательно. Если вы сейчас сорветесь, я запру вас в лечебный сон до завтра. Не угрожаю. Информирую. Вы хотите помочь? Тогда оставайтесь живым и думайте. Это ваша работа на ближайший час.

Он смотрел на нее.

С каждой клеткой хотел встать.

И впервые сознательно выбрал не делать этого.

Не потому, что не мог.

Потому что она попросила не словами, но смыслом: не мешай.

— Каэл, — позвал он.

Капитан вошел почти сразу.

— Мой лорд?

— Сопровождать госпожу Вейра. Двое бойцов. Без приказа не трогать ящик. Периметр закрыть. Всех посторонних вывести из приемной.

Адель подняла бровь.

— Вы почти справились без командования мной.

— Почти?

— Последнее предложение было лишним. Я уже собиралась это сделать.

— Тогда считайте, что мы думаем одинаково.

— Не льстите себе.

Но она не спорила.

Она пошла к двери.

На пороге остановилась.

Не обернулась полностью — только чуть повернула голову.

— И не вставайте.

Рейнар смотрел на нее.

— Я обещаю.

Адель будто хотела сказать что-то острое.

Но не сказала.

Просто кивнула и вышла.

Каэл последовал за ней.

Дверь закрылась.

Рейнар остался один в палате, где пахло лекарствами, бульоном и ее магией.

Он лежал неподвижно.

Не потому, что тело не выдержало бы подъема.

Выдержало бы. Возможно. Ценой крови, боли и ее ярости.

Он лежал потому, что впервые за много лет его действие заключалось не в том, чтобы взять контроль, а в том, чтобы не мешать женщине, которая уже держала ситуацию лучше, чем половина его штаба.

Через разорванную связь тянулась тревога.

Ее.

Его.

Или их общая.

Рейнар закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

Думай.

Она сказала: думай.

Дом Вартен. Ломаная ветвь. Кровная метка. Севирра. Совет. Личный предмет. Северная дорога. Проклятие, настроенное на Адель.

И черный ящик без отправителя, привезенный именно сейчас.

Не удар.

Проверка.

Кто-то хотел понять, выжил ли он. Кто его лечит. Насколько сильна Адель. Как быстро они сложат куски вместе.

Рейнар открыл глаза.

Пламя внутри тихо поднялось.

Слабое, но уже не жалкое.

— Каэл, — сказал он, хотя капитана рядом не было.

Потом вспомнил, что остался один, и почти усмехнулся.

Прекрасно.

Беспомощный генерал в палате под надзором целительницы, которая приказала ему думать.

Он думал.

И с каждой секундой все яснее понимал: враг ошибся не только тем, что оставил его живым.

Враг сделал Адель частью игры.

А значит, когда Рейнар встанет, он будет не просто мстить.

Он будет исправлять первую ошибку своей жизни делом.

Не словами.

Не просьбами.

Не запоздалыми признаниями.

Делом.

Как она и велела.

Черный ящик оказался не взрывным.

Это было почти обидно.

После темного проклятия, кровной метки и драконьего генерала, который пытался командовать из-под одеяла, я ожидала от врагов большего размаха. Ящик стоял на столе в малой операционной, окруженный тремя защитными кругами, двумя драконами Черного Пламени, капитаном Каэлом, Линой с блокнотом, Бертой с кочергой и мной с таким количеством раздражения, что им можно было стерилизовать инструменты.

— Кочерга точно нужна? — осторожно спросил Каэл.

Берта посмотрела на него как на человека без воображения.

— Молодой человек, я этой кочергой однажды выгнала из кухни болотного беса и двух налоговых сборщиков. Она нужна всегда.

Каэл промолчал.

Умный дракон. Быстро учится.

Я провела ладонью над крышкой. Печать ломаной ветви не шевелилась. Не дышала. Не пыталась укусить. Магия в ней была слабой, почти выдохшейся, но неприятно знакомой — та же кровная привязка, что в осадке после чистки Рейнара.

— Лина, записывай, — сказала я. — Внешний слой безопасен. Внутреннего движения нет. На печати след крови дома Вартен. Свежесть — не больше трех дней.

Лина заскрипела пером.

— Открываем? — спросил Каэл.

— Нет, любуемся до вечера.

Он осекся.

— Простите.

— Открываем, — сказала я.

Серебряный нож вошел под крышку легко. Слишком легко. Я ожидала сопротивления, ловушки, выброса темной магии. Но ящик щелкнул и раскрылся почти послушно.

Внутри лежала черная перчатка.

Мужская.

Кожаная.

Прожженная на ладони.

Каэл шумно втянул воздух.

Я посмотрела на него.

— Узнали?

— Это перчатка лорда Рейнара.

— Вы уверены?

— Да. На внутренней стороне должна быть вышивка Черного Пламени.

Я осторожно перевернула перчатку ножом.

На подкладке действительно темнел знак: дракон, сомкнувший когти на короне.

Личная вещь.

Вот через что вошло проклятие.

— Кто имел доступ? — спросила я.

Каэл побледнел.

— Почти никто.

— Почти — самое дорогое слово в расследовании.

— Камердинер. Оруженосец. Дежурный адъютант. Возможно, слуга в доме северного наместника, если перчатки оставались в приемной.

— Список имен мне на стол до вечера.

Он кивнул.

В ящике под перчаткой лежала записка.

Без печати.

Одна строка, выведенная тонким, красивым почерком:

«Слабости всегда возвращаются к хозяину».

Лина, прочитав через мое плечо, побледнела.

Берта крепче сжала кочергу.

Каэл тихо сказал:

— Это угроза лорду Рейнару.

Я смотрела на записку.

Нет.

Не только ему.

Слабости.

Их слово. Старое слово. То, которым когда-то удобно было назвать меня, чтобы вынести из жизни Рейнара, как лишний предмет из комнаты.

Тот, кто отправил ящик, знал слишком много.

И хотел, чтобы я тоже это поняла.

— Это приглашение, — сказала я.

Каэл нахмурился.

— К чему?

— К ошибке.

Я закрыла крышку ящика.

— Передайте лорду Рейнару: его перчатка найдена, проклятие подтверждено, список возможных виновных нужен сегодня. И еще передайте, что если он встанет с кровати после этой новости, я лично привяжу его к ней лечебными ремнями.

Каэл почти улыбнулся.

— Дословно?

— Обязательно.

Капитан ушел.

Берта проводила его взглядом.

— А ты?

— Что я?

— Ты сейчас сделаешь вид, что все под контролем, а потом забудешь поесть и начнешь копаться в перчатке до ночи.

— Неправда.

— Адель.

Я посмотрела на нее.

— Что?

— У тебя лицо «мне нужно срочно спасать весь мир, потому что иначе он обидится».

— У мира нет денег на мои услуги.

— Вот именно. Поэтому сначала поешь.

— Потом.

Берта подняла кочергу.

— Я ей умею не только бесов гонять.

— Это угроза?

— Забота.

— У вас с Рейнаром похожие методы.

Она оскорбилась.

— Не говори гадостей пожилой женщине.

Лина, до этого молчавшая, вдруг сказала:

— Госпожа Адель, вам правда надо выйти. Хотя бы на час. Сегодня ярмарка. Орвин привез травы и ждет вас у таверны. Он уже дважды спрашивал, сможете ли вы прийти проверить мирту лично.

Берта оживилась.

— Вот. Иди к Орвину.

— У меня в лечебнице раненый дракон, проклятие, перчатка и записка с угрозой.

— Именно поэтому иди к Орвину, — сказала Берта. — Там пироги.

— Пироги не решают угроз.

— Ошибаешься. Голодная женщина хуже любого проклятия.

Я посмотрела на обеих.

Лина старательно изображала невинность. Берта даже не пыталась.

— Вы хотите выпихнуть меня из собственной лечебницы.

— Да, — сказала Берта.

— Для моего же блага?

— Для нашего. Ты становишься невыносимой, когда не ешь.

Я хотела возразить.

Но живот предательски свело.

С утра я действительно жила на горьком эликсире, злости и одном кусочке хлеба, который забрала у Лины с тарелки, пока та не видела. Лина, конечно, видела. Просто была достаточно умна не спорить.

— Один час, — сказала я. — Проверю поставку, куплю еду и вернусь.

Берта кивнула.

— Два.

— Один.

— Полтора, и я не сообщаю Рейнару, что ты ушла на встречу с мужчиной.

Я медленно повернула голову.

— Берта.

— Что? Я женщина простая. Умею считать деньги и чужие нервы.

— Не смей.

— Конечно, не буду. Если вернешься не раньше чем через полтора часа.

Шантаж в моей лечебнице расцветал пышнее тепличной мирты.

— Полтора, — процедила я.

— Умница.

Я сняла рабочий халат, вымыла руки, переоделась в темное платье попроще и накинула плащ. Перед уходом поднялась на второй этаж — проверить пациентов. Разумеется, только пациентов. Никаких иных причин у меня не было.

У двери закрытой палаты стоял Каэл.

— Он знает? — спросила я.

— О перчатке — да. О ремнях — тоже.

— Реакция?

— Попросил передать, что угрозы понятны, но ремни должны быть качественными, иначе он их порвет.

Я закрыла глаза.

— Состояние?

— Злится, но лежит.

— Прогресс.

— Еще спрашивал, где вы.

— Вы сказали?

Каэл помедлил.

Слишком долго.

— Капитан.

— Я сказал, что вы заняты лечебницей.

— Хорошо.

— Это было до того, как госпожа Берта сообщила, что вы уходите на ярмарку к магу-травнику.

Вот ведь…

Я медленно выдохнула.

— И?

— Лорд Рейнар сказал: «Понятно».

— Просто понятно?

— Да.

Это было подозрительно.

У Рейнара слово «понятно» обычно означало, что кому-то станет очень непонятно жить дальше.

— Он не пытался встать?

— Нет.

Еще подозрительнее.

Я приоткрыла дверь.

Рейнар лежал на кровати, полусидя, с папкой донесений на коленях. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд уже яснее, жестче. На столике рядом стояла недопитая чашка бульона.

Я сразу посмотрела на чашку.

— До конца.

Он поднял взгляд.

— Вы уходите.

Не вопрос.

— На ярмарку. Проверить поставку трав.

— К Орвину.

Имя он произнес так, будто это был не маг-травник, а вооруженный отряд на границе.

— Да.

— Он ваш поставщик?

— Удивительно, но именно поэтому поставляет мне травы.

Рейнар смотрел слишком спокойно.

Мне это не нравилось.

— С вами пойдет охрана.

— Нет.

— После записки и перчатки вы не выйдете одна.

— Я в своем городе.

— Именно здесь враг рассчитывал ударить через вас.

— Враг может подавиться своими расчетами.

— Адель.

— Госпожа Вейра, — автоматически поправила я. — И нет. Я иду на ярмарку, где будет половина города. До площади пять минут. Если убийцы решат напасть между лавкой пекаря и тележкой с жареными каштанами, это будет самый нелепый заговор века.

— Каэл пойдет с вами.

— Каэл будет охранять вас.

— Мне не нужна охрана.

Я посмотрела на его повязку.

Потом на чашку бульона.

Потом снова на него.

— Конечно. Вы же грозный дракон, которого можно победить только супом.

Его взгляд потемнел.

— Не ходите одна.

Вот теперь я услышала не приказ.

Просьбу.

Очень плохо.

С просьбами было сложнее спорить. Особенно когда они звучали не как контроль, а как страх, который он не до конца смог спрятать.

— Я не одна, — сказала я. — Весь город на улице.

— Возьмите хотя бы Лину.

— Лина нужна здесь.

— Берту.

— Берта сама кого угодно возьмет в заложники.

— Тогда…

— Рейнар.

Он замолчал.

На имени. Снова.

Плохо, Адель.

Очень плохо.

Я поправила перчатки.

— Я прожила в Истхейвене три года без вашей охраны. И дальше смогу.

— Раньше за вами не охотились из-за меня.

— Мы не знаем, что охотятся.

— Знаем.

— Тогда тем более не стоит показывать всему городу, что Лорд Черного Пламени считает меня своим слабым местом.

Фраза ударила.

Я увидела.

Он стал совсем неподвижным.

— Я не считаю вас слабой.

— Но враг считает, что вы считаете.

Тишина.

Рейнар медленно опустил папку.

— Вы правы.

Эти два слова снова прозвучали так непривычно, что я едва не спросила, не поднялась ли температура.

— Я вернусь через полтора часа, — сказала я. — Если вы попытаетесь встать, Берта получит право выбрать ремни.

— Она выберет кандалы.

— Значит, у вас с ней прекрасное взаимопонимание.

Я уже собиралась закрыть дверь, когда он сказал:

— Адель.

Я не поправила.

Зря.

— Что?

Его взгляд был слишком серьезным.

— Будьте осторожны.

Мне почему-то стало труднее дышать.

Простая фраза. Обычная. Почти ничего не значащая.

Но три года назад он не сказал мне даже этого.

Я закрыла лицо холодом.

— Осторожность включена в стоимость моих услуг.

И вышла.

На улице было шумно, сыро и прекрасно.

Истхейвенская ярмарка не имела ничего общего со столичными праздниками. Там все блестело, пахло дорогими духами и притворством. Здесь пахло жареным мясом, мокрой шерстью, яблочным сидром, свежим хлебом, рыбой, дымом и людьми, которым не нужно было изображать благородство, чтобы торговаться из-за трех медяков.

На площади гудела толпа.

Ремесленники выставили ткани, ножи, деревянные игрушки, амулеты от сглаза, половина из которых сама нуждалась в проверке. Рыбаки продавали копченую щуку. Пекарь Горм развешивал булочки с корицей. На углу трое музыкантов играли слишком громко и слишком весело, а дети носились вокруг фонтана, пока их матери делали вид, что не замечают.

Люди здоровались.

— Госпожа Адель!

— Добрый день, госпожа!

— Руку больше не тянет, спасибо вам!

— Мой младший опять к колодцу полез, вы не могли бы на него просто посмотреть страшно?

Я смотрела.

Младший тут же спрятался за мать.

Вот оно — настоящее признание профессионализма.

У палатки с травами меня ждал Орвин.

Он заметил меня издалека и улыбнулся.

Орвин Эллар был таким человеком, которому улыбка шла без всякой подлости. Высокий, широкоплечий, с каштановыми волосами, вечно растрепанными ветром, и зелеными глазами мага-травника. На нем был коричневый плащ, сапоги в дорожной грязи и шарф, который, кажется, связала его сестра. Неровно, зато с любовью.

Рядом стояли ящики с травами, связки корней, пузатые банки с настойками и корзина.

Разумеется, с пирогами.

— Госпожа Адель, — сказал он с поклоном, слишком нарядным для нашей площади. — Вы осчастливили ярмарку своим появлением. Уже думал, мне придется самому тащить лунный корень к вашей двери и падать на пороге от тоски.

— Если упадете, выставлю счет за осмотр.

— Даже если красиво?

— Особенно если красиво. Драматичные пациенты у меня по повышенному тарифу.

Он рассмеялся.

Тепло.

Легко.

Без горечи.

Я вдруг почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпускает.

С Орвином было просто. Он флиртовал без давления, помогал без демонстрации силы и никогда не пытался решить за меня, что мне нужно. Когда я говорила «нет», он слышал «нет», а не «попробуй продавить сильнее».

Редкое качество.

Почти целебное.

— Мирта пришла? — спросила я.

— Лучше, чем пришла. Доехала в прекрасном настроении.

— Мирта не бывает в настроении.

— Вы просто не умеете с ней разговаривать.

— Я разговариваю с драконами. Мирта после этого кажется разумной.

Орвин приподнял брови.

— Слухи правдивы? У вас в лечебнице действительно лежит отряд Черного Пламени?

Я открыла ящик и проверила пучки красной мирты.

Свежая. Сильная. Листья плотные, прожилки яркие.

— Отряд — не лежит. Лежит часть отряда. Остальные создают ощущение осады.

— А их лорд?

Я подняла взгляд.

Орвин смотрел внимательно. Не жадно, как люди, которым хочется подробностей чужой беды. Скорее обеспокоенно.

— Жив.

— Значит, вы его лечите.

— У меня странная привычка лечить умирающих.

— Даже драконов?

— Они тоже кровят на пол. Просто делают это высокомернее.

Орвин улыбнулся, но ненадолго.

— Адель, с вами все в порядке?

Вот за это я иногда злилась на него.

За то, что он спрашивал слишком мягко, и из-за этого хотелось ответить честно.

— У меня проклятый генерал на втором этаже, угроза городу, Берта шантажирует меня едой, а Лина прячет во дворе пса. В рамках обычного — да.

— Я серьезно.

— Зря. На ярмарке это не принято.

Он наклонился и достал из корзины завернутый в ткань пирог.

— Тогда начнем с несерьезного. Грушевый. Моя сестра сказала, что если вы опять похудели от работы, она приедет и будет кормить вас насильно.

— Передайте вашей сестре, что насильственное кормление в моей лечебнице считается нападением.

— Она скажет, что готова рискнуть.

Я взяла пирог.

Теплый.

Пах корицей и домом, которого у меня давно не было, но который иногда притворялся маленькими вещами.

— Спасибо, — сказала я тише.

Орвин услышал тон и не стал шутить.

Умный мужчина.

— А теперь деловая часть, — сказал он. — Лунный корень, сон-трава, красная мирта, три банки смолы серебряной ели и то, что вы просили достать без лишних вопросов.

Он достал маленький сверток из внутреннего кармана.

Я приняла его.

— Зеркальная пыль?

— Чистая. Дорогая как грех и почти такая же опасная.

— Прекрасно.

— Вы ведь не собираетесь делать что-нибудь, после чего Берта придет бить меня кочергой?

— Не сегодня.

— Утешительно. А завтра?

— Завтра зависит от драконов.

Орвин помрачнел.

— Я слышал, по северной дороге было нападение. Люди говорят разное.

— Люди всегда говорят разное. Обычно неправду, но с уверенностью.

— За мной следили.

Я стала серьезной.

— Кто?

— Не знаю. Двое. В серых плащах. Сначала у старого моста, потом возле мельницы. Я подумал, разбойники, но они не подошли. Просто смотрели. Когда я свернул к городу, исчезли.

— Магия?

— Слабая. Прикрывающая. Один точно человек. Второй… не уверен.

— Дракон?

— Возможно. Или хорошо обученный оборотень.

Я убрала сверток с зеркальной пылью в карман.

— Почему сразу не пошли в лечебницу?

— Потому что вы там, вероятно, и так не спите. А еще я хотел убедиться, что не привел хвост к вашим дверям.

— Орвин.

— Что?

— В следующий раз, если за вами следят после того, как вы везете мои редкие компоненты, идете сразу ко мне.

— И получаю нагоняй?

— И защиту.

Он чуть улыбнулся.

— Смотрите-ка. Вы почти заботитесь.

— Не увлекайтесь. Это практичность.

— Конечно.

Я прищурилась.

— Вы сговорились?

— С кем?

— С людьми, которые сегодня называют заботу практичностью и думают, что я не замечаю.

Орвин рассмеялся.

— Не знаю, кто эти смельчаки, но передайте им мое уважение.

Я уже хотела ответить, когда почувствовала это.

Не магией.

Спиной.

Толпа на площади изменилась.

Сначала чуть стихли голоса слева. Потом кто-то резко отступил. Потом раздался тихий женский шепот:

— Дракон…

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не это.

Орвин посмотрел мне за плечо, и его лицо стало очень интересным. Сначала удивленным. Потом настороженным. Потом таким, каким становятся лица мужчин, когда рядом появляется другой мужчина, явно решивший быть проблемой.

Я медленно повернулась.

Рейнар стоял у края площади.

Без мундира. В темном плаще поверх свободной рубашки, слишком бледный, слишком прямой и совершенно не готовый признать, что ему нельзя стоять. Рядом с ним был Каэл с лицом человека, который сделал все возможное, проиграл и теперь мысленно пишет завещание.

Два солдата Черного Пламени держались чуть позади.

Толпа расступалась сама.

И не только из-за того, что перед ними был дракон.

Рейнар даже больной умел занимать пространство так, будто мир обязан учитывать его присутствие. Он стоял среди торговых палаток, запаха пирогов и мокрой соломы, как черный клинок, забытый на кухонном столе.

Очень красивый.

Очень раздражающий.

И очень, очень мертвый, когда я до него доберусь.

Орвин тихо сказал:

— Полагаю, это ваш пациент.

— Недолго.

Рейнар смотрел не на толпу.

Не на ярмарку.

На Орвина.

Потом на его руку, которой он придерживал край ящика рядом со мной.

Потом на пирог в моей ладони.

Потом снова на Орвина.

О боги.

Драконья ревность была не просто чувством. Это была стихийная катастрофа с плохим воспитанием.

Я пошла к Рейнару.

Не быстро. Быстро я бы побежала, а я не бегаю к мужчинам, которые должны лежать под печатями. Никогда.

— Лорд Рейнар, — сказала я, остановившись перед ним.

Он посмотрел на меня.

В глазах золото.

Слишком много золота.

— Госпожа Вейра.

— Какая неожиданная встреча. Вы заблудились по дороге к собственной кровати?

Каэл сделал мучительное лицо.

— Госпожа Адель, я пытался…

— Я с вами потом поговорю, капитан.

Каэл побледнел сильнее своего лорда.

Рейнар сказал:

— Я пришел убедиться, что вы в безопасности.

— А я сейчас убедюсь, что у вас разошлись швы. Каждый занимается своим.

— Вы ушли без охраны.

— Я ушла на ярмарку.

— За Орвином следили.

Я замерла.

Потом медленно повернулась к Орвину.

Он поднял руки.

— Я не говорил ему.

Рейнар ответил:

— Зато сказал Каэлу ваш мальчишка-посыльный, когда принес в лечебницу записку о поставке.

Я посмотрела на Каэла.

— Вы доложили пациенту?

— Мой лорд приказал…

— Пациенту, капитан.

Каэл закашлялся.

Рейнар шагнул ближе.

Слишком близко.

— Если за вашим поставщиком следили, они могли быть на площади.

— Поэтому вы пришли лично? В таком состоянии?

— Да.

— И что бы вы сделали? Истекли кровью на подозрительных лиц?

Его челюсть напряглась.

— Я не беспомощен.

— Вы сегодня проиграли завязке на рубашке.

Из толпы кто-то фыркнул.

Рейнар медленно повернул голову.

Смех умер.

Я щелкнула пальцами перед его лицом.

— На меня смотрите. Я еще не закончила.

Он снова посмотрел на меня.

И вот тут я увидела, что дело не только в безопасности.

Он злился. Да.

Боялся. Возможно.

Но под этим ревел другой, древний, драконий инстинкт. Его взгляд скользнул к Орвину, и внутреннее пламя Рейнара дернулось так резко, что я почувствовала жар через разорванную связь.

— Нет, — сказала я тихо.

Он услышал.

— Что нет?

— Даже не начинайте.

— Я ничего не начал.

— Ваш дракон уже выбрал место для драки.

— Он ошибся.

— Впервые за день вы сказали что-то разумное.

Орвин, к сожалению, решил подойти.

— Лорд Рейнар, — сказал он спокойно. — Орвин Эллар, поставщик госпожи Адель. Рад видеть, что вы уже на ногах, хотя, судя по лицу госпожи Адель, это временно.

Я бросила на него взгляд.

Орвин улыбнулся.

Самоубийца.

Рейнар посмотрел на протянутую руку.

Не пожал.

Прекрасно.

Толпа оживилась.

О, им понравится. Конечно. Ярмарка, пироги, ревнивый дракон, целительница на грани убийства — почти праздник.

— Вы часто встречаетесь с госпожой Вейра вне лечебницы? — спросил Рейнар.

Голос ровный.

Слишком ровный.

Орвин поднял брови.

— Когда привожу травы.

— И пироги?

— Пироги — важная часть деловых отношений.

— Я не сомневаюсь.

— А стоит. Пироги моей сестры вызывают привыкание быстрее некоторых зелий.

— Орвин, — сказала я предупреждающе.

Он замолчал, но глаза смеялись.

Рейнар это увидел.

Разумеется.

Его плечи стали жестче.

— Вы знали, что за вами следят, и все равно позвали ее на площадь.

Орвин перестал улыбаться.

— Я никого не звал. Госпожа Адель сама решает, куда приходит.

— Удобная формулировка для человека, который привел за собой хвост.

— Рейнар, — сказала я.

Он не посмотрел на меня.

— Вы проверили, не следят ли за вами сейчас?

Орвин шагнул вперед.

— Лорд, если хотите обвинить меня в угрозе для Адель, говорите прямо.

Площадь стала очень тихой.

Не полностью — где-то все еще пищал ребенок, скрипела тележка, лошадь фыркнула у колодца. Но люди вокруг нас замерли. Истхейвен обожал хорошие зрелища и еще больше обожал, когда в них не нужно было участвовать.

Рейнар выпрямился.

Плохой знак.

— Вы называете ее Адель?

Орвин медленно моргнул.

— Да.

— Почему?

— Потому что она разрешила.

Еще один плохой знак.

Очень плохой.

Глаза Рейнара вспыхнули золотом.

От него пошел жар. Слабый по драконьим меркам, но достаточно сильный, чтобы пар поднялся от мокрой мостовой.

Каэл шагнул вперед.

— Мой лорд…

Рейнар не слышал.

Орвин тоже не отступил.

Маг-травник был не боевиком, не драконом и вообще человеком разумным, но в этот момент разум куда-то ушел за пирогами. Он стоял прямо, смотрел на Рейнара без страха и явно не собирался отдавать площадь только потому, что на нее вышел лорд с плохим характером.

Мужчины.

Лучшее доказательство того, что эволюция иногда устает.

Я встала между ними.

— Хватит.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

— Отойдите.

Я даже рассмеялась.

Коротко.

Без веселья.

— Простите?

Он понял ошибку.

Но дракон внутри него еще нет.

— Это может быть опасно.

— Опасно сейчас только ваше упрямство.

— Адель…

— Нет. Молчите и слушайте. Вы вышли из палаты вопреки моему запрету. Прошли через половину города, хотя после второй чистки вам нельзя даже лестницу без сопровождения. Приперлись на ярмарку, устроили сцену перед моими соседями, пациентами и поставщиками, а теперь смотрите на Орвина так, будто у вас есть право решать, кто может стоять рядом со мной.

Я шагнула ближе.

Он молчал.

Хорошо.

— У вас нет этого права.

Его лицо изменилось.

Толпа стала еще тише.

Я продолжила, потому что если остановлюсь сейчас, он снова попытается спрятаться за заботу, безопасность, угрозу, врагов, что угодно.

— Вы потеряли его три года назад. При всем дворе. Помните? Когда назвали меня слабостью и разорвали связь так красиво, чтобы всем было понятно: целительница вам не ровня. Так вот, лорд Рейнар, я отлично поняла. И двор понял. И ваша будущая невеста, которую вам прочили, тоже наверняка получила удовольствие. Поэтому теперь не смейте вести себя так, будто кто-то рядом со мной занимает ваше место.

Он побледнел.

Даже золотой свет в глазах дрогнул.

— Потому что вашего места больше нет, — сказала я. — Вы сами его сожгли.

Орвин тихо выдохнул за моей спиной.

Каэл закрыл глаза.

Кто-то в толпе прошептал:

— Ох ты ж…

Я не обернулась.

Смотрела только на Рейнара.

На мужчину, который мог одним приказом поднять армию, а сейчас стоял посреди ярмарки, раненый, бледный и впервые по-настоящему не знающий, что сказать.

Его губы дернулись.

— Я знаю.

Не оправдание.

Не спор.

Два слова.

Тихие.

Сломанные.

И от этого мне стало хуже, чем если бы он рыкнул.

Потому что злость легко держать, когда в нее бьют гордостью.

А что делать с человеком, который принимает удар?

— Не знаете, — сказала я уже тише. — Пока нет.

Рейнар посмотрел на Орвина.

Потом снова на меня.

Золото в его глазах начало гаснуть.

— Я не имел права, — сказал он.

Орвин молчал.

Умница. Наконец-то.

— Нет, — ответила я. — Не имели.

Рейнар медленно кивнул.

И вдруг покачнулся.

Совсем чуть-чуть.

Почти незаметно для толпы.

Но я была целительницей.

Я увидела, как из его лица ушла кровь, как рука непроизвольно дернулась к груди, как под темным плащом расползлось пятно.

— Проклятье, — сказала я.

Рейнар попытался выпрямиться.

— Все в порядке.

— Еще одно такое предложение, и я действительно начну верить, что проклятие добралось до мозга.

Я подхватила его за руку. Каэл оказался рядом мгновенно.

— Мой лорд.

— Не надо, — процедил Рейнар.

— Надо, — сказала я. — Вы геройски дошли до ярмарки, устроили собственнический припадок и открыли рану. Поздравляю. Теперь вас будут вести обратно под руки, как пьяного кузнеца после праздника.

— Я сам.

— Вы уже сам. Результат на рубашке.

Орвин шагнул вперед.

— Я помогу.

Рейнар поднял на него взгляд.

Мрачный.

Но уже без звериного золота.

— Не нужно.

— Нужно, — сказал Орвин. — Если вы рухнете на площади, Адель потом будет злиться на всех сразу, а я слишком молод, чтобы попадать под раздачу без причины.

Рейнар несколько секунд смотрел на него.

Потом сказал:

— Госпожа Вейра.

Я повернула голову к нему.

— Что?

— Если я позволю ему помочь, вы будете меньше злиться?

— Нет. Но проживете дольше.

— Тогда пусть помогает.

Орвин встал с другой стороны.

Толпа расступилась.

Это, наверное, выглядело прекрасно: Лорд Черного Пламени, которого ведут обратно в лечебницу его капитан, поставщик зелий и женщина, которую он только что пытался ревновать без права на ревность.

Истхейвен будет обсуждать это месяц.

А если Берта добавит подробностей — год.

Мы шли медленно.

Рейнар молчал. Слишком бледный. Слишком напряженный. Я чувствовала, как он борется с каждым шагом, чтобы не опереться сильнее. Гордость у него была тяжелее доспехов.

— Дышите ровнее, — сказала я.

— Дышу.

— Это опять рычите.

Орвин осторожно заметил:

— У драконов, может, это одно и то же?

Я посмотрела на него.

— Вы хотите жить?

— Молчу.

Рейнар вдруг тихо сказал:

— Он забавный.

Орвин моргнул.

— Благодарю?

— Это не комплимент.

— Я понял, поэтому и сомневаюсь.

Я закрыла глаза.

— Оба молчите.

К моему удивлению, оба замолчали.

Лечебница встретила нас распахнутой дверью и Бертой на пороге.

Берта посмотрела на Рейнара. На меня. На Орвина. На кровь на рубашке. На Каэла. Потом снова на Рейнара.

— Погуляли?

— Даже не начинай, — сказала я.

— Да я что. Просто интересно, сколько брать за побег пациента. Почасово или по шагам?

— По шагам, — мрачно сказала я. — Он дошел до площади.

Рейнар едва слышно выдохнул:

— Предательство.

Берта улыбнулась.

— Добро пожаловать обратно, ваша драконья неразумность.

Мы подняли его в палату.

На этот раз он не спорил.

Это пугало.

Видимо, боль стала достаточно сильной, чтобы даже дракон понял: организм не участвует в его политических заявлениях.

Я сняла с него плащ, разрезала испачканную рубашку и проверила рану. Два шва разошлись. Крови больше, чем хотелось бы, но не смертельно. Пламя нестабильно. Связь раздражена — как и я.

Орвин остался у двери, не заходя дальше.

— Я подожду внизу, — сказал он. — Ящики занесут ваши ребята.

— Спасибо, — сказала я.

Рейнар посмотрел на него.

— За помощь.

Орвин удивился.

Я тоже.

Рейнар продолжил:

— И за то, что привезли ей компоненты, когда за вами следили.

Орвин стал серьезнее.

— Она важна для города.

Рейнар тихо сказал:

— Знаю.

Я резко затянула повязку.

Он дернулся.

— Случайно, — сказала я.

Орвин благоразумно ушел.

Каэл тоже исчез по моему приказу — проверять периметр и думать о своих ошибках. Берта забрала окровавленную ткань, бурча под нос что-то о мужчинах, у которых мозг находится в сапогах и потому часто уходит гулять отдельно.

Мы остались вдвоем.

Рейнар лежал молча, пока я накладывала новые швы.

Слишком молча.

— Если вы умерли от стыда, моргните, — сказала я.

Он моргнул.

Я не ожидала.

Почти уколола палец иглой.

— Очень зрелое поведение.

— Учусь.

Я продолжила шить.

— Это было безрассудно.

— Да.

— Опасно.

— Да.

— Глупо.

— Да.

Я остановилась.

— Вы будете просто соглашаться?

— Вы правы.

Горькие пилюли сегодня закончились? Потому что это уже какая-то новая форма пытки.

— Тогда зачем пришли?

Он посмотрел на меня.

Бледный, измученный, без привычного холодного щита.

— Я почувствовал тревогу.

— Мою?

— Не знаю. Возможно. После ящика. Потом Каэл сказал про Орвина и слежку. Я подумал, что если с вами что-то случится, пока я лежу здесь…

Он замолчал.

— Что? — спросила я.

— Я не переживу второй раз.

Игла замерла.

— Второй раз?

Рейнар закрыл глаза.

— Потерять вас.

Воздух в палате стал слишком густым.

Я заставила себя закончить шов. Еще один. Еще. Узел. Обрезать нить. Протереть кожу. Наложить состав.

Работа. Только работа.

— Вы не теряли меня, — сказала я. — Вы отказались.

Он открыл глаза.

— Да.

Опять это «да».

Без защиты.

Без гордости.

— Поэтому не используйте слово «потерял», — сказала я. — Оно делает вас жертвой обстоятельств. А вы сделали выбор.

Рейнар молчал.

— Я сделал выбор, — сказал он наконец. — Худший в моей жизни.

— Возможно.

— Не возможно.

Я убрала инструменты.

— Это не меняет сегодняшнее.

— Знаю.

— И не дает вам права ревновать.

Его лицо стало жестче — не от злости, от боли.

— Знаю.

— Орвин мой поставщик. Мой друг. Хороший человек.

— Он любит вас.

Я застыла.

— Это не ваше дело.

— Я знаю.

— Тогда зачем говорите?

Рейнар медленно повернул голову к окну.

— Потому что это правда. И потому что он смотрит на вас так, как я не позволил себе смотреть тогда.

Мне стало холодно.

— А как вы смотрели тогда?

Он не ответил сразу.

— Как трус. Когда никто не видел.

Я закрыла коробку с инструментами.

Внутри все снова дрогнуло — не от нежности, а от старой, злой, бессмысленной боли.

— Поздно, Рейнар.

— Да.

— Я не знаю, что вы хотите услышать.

— Ничего.

— Тогда зачем говорите все это?

Он посмотрел на меня.

— Потому что вы велели молчать и делать. Я делаю плохо. Пока получается только говорить правду.

Это было так неожиданно, что я не нашла язвительного ответа.

Ненавижу такие моменты.

— Правда не зашивает раны, — сказала я.

— Но, возможно, перестает делать новые.

Я отвела взгляд первой.

Плохо.

Очень плохо.

— Спите, — сказала я. — На этот раз это не рекомендация.

— Вы дадите снотворное?

— С удовольствием.

— Без него могу не уснуть.

— После побега на ярмарку, кровопотери и эмоционального позора? У вас странный организм.

— Драконий.

— Я заметила. Он доставляет хлопоты.

Я дала ему лекарство. Он выпил без спора.

Совсем плохой признак.

Когда я уже подходила к двери, он сказал:

— Адель.

Я остановилась.

— Что?

— Я не буду больше устраивать сцены.

— Не обещайте того, что ваш дракон не одобрил.

— Я попробую.

— Попробовать мало.

— Тогда буду держать его.

— Вот это уже лучше.

Пауза.

— И Орвин…

Я медленно повернулась.

— Рейнар.

— Я не угрожаю ему.

— Очень разумно.

— Но если за ним следили, его надо защитить.

Я не ожидала.

Честно.

— Вы предлагаете защиту Орвину?

— Он важен для вас. И, вероятно, теперь тоже в опасности.

— Вы понимаете, что это звучит почти как зрелое решение?

— Не привыкайте. У меня жар.

Я вдруг улыбнулась.

Очень коротко.

Но он увидел.

Разумеется.

Его взгляд изменился так, будто я не улыбнулась, а открыла дверь, которую он считал замурованной.

Я тут же стала серьезной.

— Я подумаю.

— Спасибо.

— Не за что. Это практичность.

Он почти улыбнулся.

— Конечно.

Я вышла, закрыла дверь и прислонилась спиной к стене коридора.

Сердце билось слишком быстро.

Не от ревности Рейнара. Не от его выхода на площадь. Не от крови на повязках.

От того, что он защищал уже не так, как раньше.

Не забирая право выбора.

А предлагая помощь там, где она действительно могла быть нужна.

Слишком поздно, сказала я себе.

Слишком мало.

Слишком опасно верить.

На лестнице появилась Берта.

— Жив?

— К сожалению.

— Ты улыбаешься.

Я тут же выпрямилась.

— Нет.

— У меня глаза есть.

— Плохо видят.

— Адель.

— Он предложил защитить Орвина.

Берта присвистнула.

— Вот это его, бедолагу, скрутило.

— Больной человек, не понимает, что говорит.

— Конечно. Все больные драконы первым делом заботятся о соперниках.

— Он не соперник.

— Для тебя — может, и нет. Для дракона наверху — уже почти национальная угроза.

Я устало потерла лоб.

— Мне не до этого.

— А кому до этого бывает? Любовь обычно приходит в самый неудобный момент. Как налоговый сборщик, только хуже.

— Это не любовь.

Берта посмотрела на меня мягче, чем обычно.

— Пока нет. Может, уже нет. Может, еще нет. Ты сама разберешься.

— Спасибо за ясность.

— Пожалуйста. А теперь иди ешь пирог, пока я не позвала Орвина кормить тебя с ложечки.

— Ты не посмеешь.

— Испытай меня.

Я пошла вниз.

Пирог остыл, но все еще пах грушей и корицей.

Я отломила кусок, села в кабинете и заставила себя думать о делах.

Черный ящик.

Перчатка.

Дом Вартен.

Записка.

Серые плащи, следившие за Орвином.

Рейнар, который стоял посреди площади с золотом в глазах и ревностью, на которую не имел права.

«Я не переживу второй раз».

Я закрыла глаза.

Нет.

Сначала проклятие.

Потом враги.

Потом лечебница.

Потом все остальное, чему я не собиралась давать имя.

За окном ярмарка гудела дальше, будто ничего важного не случилось. Но я знала Истхейвен. К вечеру история облетит все таверны. К утру ее украсят подробностями. Через день кто-нибудь будет уверять, что Лорд Черного Пламени дрался с Орвином за мой пирог, а я победила обоих одним взглядом.

Пусть.

Может, страх перед моим взглядом защитит город лучше некоторых драконов.

Я взяла перо и написала на чистом листе:

«Защита Орвина. Проверить хвост. Укрепить поставочные маршруты. Допросить посыльного. Сравнить почерк записки с дворцовыми образцами».

Потом ниже, после паузы:

«Рейнару — строгий постельный режим. Удвоить надбавку за побег».

И только после этого смогла спокойно доесть пирог.

К вечеру лечебница притихла.

Не успокоилась — в доме, где лежал раненый дракон, трое его солдат, нервный пес, две сплетницы с переломами и Берта с кочергой, настоящей тишины быть не могло. Но обычный дневной шум ушел в стены. На первом этаже погасили лишние лампы. В кухне остывал котел с травяным отваром. Лина наконец уснула прямо за столом в лаборатории, уронив щеку на раскрытый блокнот. Пес свернулся под ее стулом и рычал во сне на невидимых врагов, возможно, на налоговых сборщиков.

Я накрыла Лину пледом, проверила защитный круг у двери, забрала у нее из пальцев перо и тихо вышла.

Ночь пахла дождем.

Через открытое окно в конце коридора тянуло сыростью и мокрым камнем. Истхейвен засыпал неохотно: где-то внизу скрипнула повозка, из таверны донесся хриплый смех, потом чей-то голос оборвался на полуслове — наверное, жена пришла за мужем. Вдалеке, у северных ворот, протрубил караульный.

Обычная жизнь.

Хорошая.

Моя.

Я шла по второму этажу с подносом в руках и думала только о лекарстве. По крайней мере, честно старалась.

На подносе стояли две чаши: одна с вечерним отваром для Рейнара, вторая с охлаждающим настоем для ожога внутреннего пламени. Еще были чистые бинты, серебряный зонд, новая печать для стабилизации крови и маленький флакон с успокоительным на случай, если пациент решит, что сегодня отличный вечер для новых подвигов.

После ярмарки он, к моему удивлению, вел себя почти прилично.

Почти.

Лежал. Пил бульон. Не пытался сбежать. Два раза спорил с Каэлом через дверь, но без попыток подняться. Один раз потребовал донесение, получил от Берты список расходов на крышу и, говорят, долго молчал. Я сочла это лечебным эффектом.

Мне следовало быть довольной.

Вместо этого я весь вечер ловила себя на том, что прислушиваюсь к разорванной связи.

После площади она изменилась.

Не стала сильнее — нет. Я бы почувствовала. Но в ней появилась странная ровность. Как будто дракон Рейнара, получив приказ держаться, действительно лег на дно и перестал рваться ко мне каждой искрой.

Это должно было радовать.

Но почему-то тревожило.

У двери закрытой палаты сидел Каэл. Не стоял, как обычно, а сидел на стуле, вытянув длинные ноги и положив меч поперек колен. При моем появлении он вскочил так резко, что стул едва не упал.

— Госпожа Адель.

— Жив?

— Да.

— Спит?

Каэл помедлил.

— Нет.

Разумеется.

— Состояние?

— Стабильное. Раздраженное.

— Это уже характер, не состояние.

— Тогда состояние лучше, чем характер.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Капитан, вы слишком быстро учитесь язвить. Плохое влияние лечебницы.

— Госпожа Берта сказала то же самое. Но грубее.

— Берта всегда точнее.

Я уже взялась за ручку двери, когда Каэл тихо сказал:

— Он ждал вас.

Пальцы застыли.

— У него прием лекарства по расписанию.

— Он ждал не лекарство.

Я медленно повернула голову.

Каэл сразу уставился в противоположную стену.

— Просто предупреждаю.

— Вы сегодня все решили предупреждать меня о настроении пациента?

— Я решил прожить до утра.

— Хорошее решение.

Я вошла.

В палате горела только одна лампа. Мягкий желтый свет ложился на стены, на стол с донесениями, на складки темного плаща, аккуратно повешенного на спинку кресла. Шторы были раздвинуты. За окном дождь тонкими линиями стекал по стеклу, и в черноте отражалась комната.

Рейнар не спал.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-серое. Волосы, обычно безупречно убранные, падали на лоб. На груди — чистая повязка. На коленях открытая папка, но я сразу поняла, что он давно ее не читает.

Он смотрел в окно.

— Если это донесение лежит для вида, я могу заменить его детской книжкой, — сказала я. — Там хотя бы картинки полезнее.

Он повернул голову.

В его глазах не было золота.

Только усталость.

И что-то еще. Тяжелое, собранное, как гроза, которая пока не решилась ударить.

— Вы пришли.

— По расписанию. Не обольщайтесь.

— Я стараюсь.

Плохо.

Когда Рейнар отвечал так тихо, с ним было сложнее. Я предпочитала, когда он спорил. Споры держали стены. Тихие ответы искали трещины.

Я поставила поднос на столик.

— Боль?

— Пять.

Я посмотрела на него.

— Семь, — поправился он.

— Учитесь.

— У хорошего целителя.

Я достала флакон и начала отмерять капли.

— Лесть не снижает дозировку.

— Это не лесть.

— Тогда тем более не снижает.

Он взял чашу, которую я подала, и выпил без возражений. Даже не поморщился. Подозрительно.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Да.

Я остановилась.

— Новые сведения?

— Нет.

— Рана?

— Нет.

— Пламя?

— Нет.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня прямо.

— Нам нужно поговорить.

Я сразу закрыла флакон.

— Нет.

— Адель.

— Госпожа Вейра. И все еще нет.

— Вы даже не знаете, о чем.

— Знаю. Если бы речь шла о проклятии, вы бы начали со слов «дом Вартен», «Севирра», «клинок» или «Каэл нашел что-то неприятное». А вы начали с «нам нужно поговорить». Это всегда плохой признак.

— Для кого?

— Для моего настроения.

Он опустил взгляд на свои руки.

Большие, сильные, с короткими ногтями и шрамами. Сейчас они лежали неподвижно на одеяле. Без приказа. Без власти. Просто руки мужчины, которому впервые приходится держать не меч, а последствия.

— Я не буду требовать, — сказал он.

Я молчала.

— Не буду оправдываться.

Уже интереснее.

Опаснее, но интереснее.

— И не буду просить простить меня сегодня, — добавил он.

— Какая щедрость.

— Я заслужил это.

— Да.

Он принял.

Снова.

Проклятая новая привычка.

Я взяла карту пациента и сделала несколько пометок, хотя уже записала все раньше. Руки должны были быть заняты.

— У вас десять минут, — сказала я. — Потом перевязка.

Рейнар медленно кивнул.

— В ту ночь во дворце я сказал, что вы не ровня генералу.

— Прекрасное начало. Сразу хочется продлить разговор.

— Это была ложь.

Я усмехнулась.

— Нет, Рейнар. Это была правда. Просто ваша правда на тот момент.

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Не надо переписывать прошлое красивыми словами.

— Я не переписываю. Я впервые говорю его честно.

Я замолчала.

Дождь за окном стал сильнее. Капли били по стеклу, будто кто-то мелко перебирал пальцами.

— Хорошо, — сказала я. — Говорите честно.

Он вдохнул медленно.

Я заметила, как боль прошла по его лицу, но он не остановился.

— За месяц до бала Совет получил сведения, что клан Черного Пламени хотят ослабить через истинную связь.

Я нахмурилась.

— Через меня?

— Да.

— Кто?

— Тогда я не знал. Теперь думаю, что дом Вартен был частью той же сети, но не главной. Возможно, Аркейны. Возможно, кто-то из Совета. Тогда мне принесли доклад: безродная целительница, связанная с главой военного крыла, станет рычагом. Ее можно похитить, купить, опозорить, обвинить в колдовстве против драконов, использовать как приманку или как повод признать меня слабым правителем.

— И вы решили облегчить им работу, опозорив меня сами?

Он закрыл глаза.

— Да.

Ответ был таким прямым, что я не сразу нашла, куда деть злость.

— Удобно, — сказала я. — Раз враги могли ударить, вы ударили первым. Очень стратегично.

— Я думал, если сделаю это публично, жестоко, окончательно, вы уедете. Двор потеряет интерес. Совет не сможет использовать вас против меня. Враги решат, что вы для меня ничего не значите.

Я смотрела на него, и внутри поднималась не прежняя боль, а новая.

Злее.

— А я? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Что?

— Я должна была просто стать частью вашего плана? Пережить публичное унижение, разрыв связи, боль, шепот, дорогу в ночь — потому что вы так решили? Вы хоть на миг подумали, что можно было сказать мне? Предупредить? Дать выбор?

Он молчал.

Я шагнула ближе.

— Нет. Не подумали. Потому что вы были уверены: вам виднее. Генералу. Лорду. Дракону. А я — целительница, которую надо либо защитить, либо убрать с доски. Но не спросить.

Каждое слово било не только в него.

В меня тоже.

Потому что где-то глубоко, там, где жила девочка из дворца, всё еще пыталась понять: значит, он не просто стыдился? Значит, была причина? Значит, не все было таким пустым?

Нет.

Опасная дорожка.

Причина не отменяет выбор.

— Я был уверен, что поступаю правильно, — сказал Рейнар.

— Уверенность редко делает глупость благородной.

— Знаю.

— Теперь знаете.

— Да.

Он не отвел взгляда.

— Тогда я был молод, горд, окружен людьми, которые говорили, что любой удар допустим, если он сохраняет клан. И я боялся.

Слово прозвучало неправильно.

Слишком чуждо для него.

— Вы? — спросила я. — Боялись?

— Да.

— Чего именно? Что двор решит, будто у Лорда Черного Пламени есть сердце?

Его лицо дернулось.

— Этого тоже.

Я замолчала.

Рейнар продолжил тише:

— Я боялся, что однажды враги придут не за мной, а за вами. Что меня заставят выбирать между кланом, армией, границей и женщиной, которая стала важнее всего этого раньше, чем я успел признать. Я боялся, что выберу вас.

Сердце ударило больно.

Не красиво.

Не сладко.

Больно.

— А я боялся этого желания сильнее, чем врагов, — сказал он. — Потому что всю жизнь меня учили: лорд Черного Пламени не принадлежит себе. Его чувства — роскошь. Его слабость — чужое оружие. А потом появилась вы. С руками в крови, с травами в волосах, с упрямством, которое вы тогда еще прятали. И я понял, что если вы попросите меня остаться, я останусь. Если попросите не идти на войну, я захочу не идти. Если вас ранят, я сожгу не только виновных, но и закон, который помешает мне это сделать.

Я стояла неподвижно.

Слишком неподвижно.

Он говорил не громко, но каждое слово ложилось между нами, как раскаленный камень.

— И вместо того чтобы стать достойным этой связи, — продолжил Рейнар, — я решил уничтожить ее. Быстро. Жестоко. Так, чтобы вы возненавидели меня и ушли достаточно далеко.

— Получилось.

Он кивнул.

— Да.

Я усмехнулась, но смех вышел кривым.

— Поздравляю с успешной операцией, генерал.

Он принял и это.

— Я думал, ненависть защитит вас лучше моей любви.

Слово «любовь» ударило по комнате.

Даже дождь будто стих.

Я отвернулась к столу.

Нужно было что-то сделать. Взять бинты. Проверить флакон. Открыть окно. Разбить чашу. Что угодно, лишь бы не стоять перед ним с этим словом в груди.

— Не надо, — сказала я.

— Поздно?

— Да.

— Я знаю.

— Нет. Вы снова говорите так, будто знание что-то исправляет.

— Оно ничего не исправляет.

— Тогда зачем?

— Потому что вы имели право знать, что не были ошибкой.

Руки сжались на краю стола.

— Я три года жила с этим словом.

— Я знаю.

— С тем, что истинная связь ошиблась.

— Не ошиблась.

— Что меня можно было выкинуть, потому что я не того рода.

— Нельзя.

— Что мой дар годится для ран, крови и чужой боли, но не для места рядом с тем, кого он сам выбрал моей парой.

— Адель…

Я резко повернулась.

— Нет. Вы хотели честно? Тогда слушайте. Я уехала из столицы почти без денег, в чужом платье и с такой болью в груди, что иногда не могла вдохнуть. Первые недели я засыпала сидя, потому что если ложилась, связь тянула так сильно, будто вы звали меня обратно. Я ненавидела себя за то, что хотела вернуться. После всего. После ваших слов. После того зала. Я придумывала, как однажды стану сильной, богатой, нужной, и вы узнаете об этом. И мне казалось, если вы пожалеете, мне станет легче.

Я засмеялась тихо.

Без радости.

— А потом вы не приходили. Не писали. Не искали. И я поняла: легче мне придется становиться без вашего сожаления.

Рейнар был белее простыни.

— Я следил за вами.

Все во мне застыло.

— Что?

Он сразу понял, как это прозвучало.

— Не так. Не через людей рядом с вами. Не вмешивался. Но я получал доклады: где вы, живы ли, не угрожает ли вам опасность. Когда вы открыли лечебницу, я приказал через третьих лиц убрать часть препятствий с городскими властями. Без вашего ведома.

Я смотрела на него.

И не знала, чего во мне больше — ярости или болезненного облегчения.

— То есть вы все-таки были в моей жизни. Просто из тени. Как очередной дракон, решивший, что знает лучше.

— Да.

Опять.

Да.

Без защиты.

— Я думал, если появлюсь, разрушу то, что вы строите.

— И поэтому тихо подвигали стены?

— Да.

— Вы понимаете, насколько это мерзко?

— Теперь — да.

Я прошлась по палате, потому что стоять было невозможно.

Шаг. Еще шаг. Разворот.

— Какие препятствия?

— Первый контракт с гарнизоном задерживали из-за вашего происхождения. Я… ускорил подпись.

— Я думала, глава управы просто испугался Берты.

— Он тоже.

— Что еще?

— Поставочный налог на редкие травы. Его снизили после письма из столицы.

— Вашего?

— Не напрямую.

— Конечно. Прямо вы умеете только отвергать при дворе.

Он закрыл глаза.

— Да.

Я хотела бросить что-нибудь в стену.

Не в него. Он был пациент, а я все еще сохраняла профессиональные границы, как последняя идиотка.

— Вы не имели права.

— Не имел.

— Я строила это сама.

— Да.

— Не смейте думать, что моя лечебница существует благодаря вам.

Он резко открыл глаза.

— Никогда.

Слишком резко.

Слишком искренне.

— Адель, нет. Я убрал пару камней с дороги, по которой вы и так прошли бы. Все остальное — ваше. Каждый человек в этом городе уважает вас не из-за моего приказа. Ваша лечебница стоит не из-за моего золота. Вы стали той, кем стали, не благодаря мне. Я это знаю. Больше того — именно это и ломает меня.

Я замерла.

— Что?

Он смотрел прямо на меня.

— Вы стали сильной без меня. Свободной без меня. Уважаемой без меня. Я хотел защитить вас ценой своей жестокости и получил доказательство, что единственный, от кого вам действительно нужна была защита, — это я.

Слова попали точно.

Так точно, что на миг стало нечем дышать.

В палате было слишком мало воздуха.

Слишком много правды.

— Зачем вы говорите это сейчас? — спросила я почти шепотом.

— Потому что завтра могу умереть.

— Вы не умрете.

— Это говорит целитель?

— Это говорю я. Я слишком много вложила в ваше лечение, чтобы вы испортили статистику.

Он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же ушла.

— Враг рядом. Проклятие было только началом. Если что-то случится…

— Не продолжайте.

— Я должен.

— Нет, Рейнар. Не должны. Вы не имеете права приходить в мою жизнь, вываливать на меня три года молчания, любовь, страх, тайную помощь, смерть, врагов и смотреть так, будто я обязана выдержать все это за один вечер.

Он замолчал.

Хорошо.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

Вдох.

Выдох.

Как я учила его.

Смешно.

— Перевязка, — сказала я. — Десять минут закончились.

Голос прозвучал почти ровно.

Рейнар не спорил.

Я подошла, сняла старую повязку, проверила швы. После побега на ярмарку они держались, но ткань вокруг раны все еще была воспалена. Пламя под кожей пульсировало неровно, однако темных прожилок не прибавилось.

Работа вернула рукам точность.

Я обработала края раны, нанесла охлаждающий состав, наложила новую печать. Все это время Рейнар молчал.

Иногда молчание бывает благодарностью.

Иногда — наказанием.

Это было чем-то третьим.

— Больно? — спросила я.

— Да.

— По шкале?

— Шесть.

— Восемь.

— Семь.

— Уже лучше.

Я закрепила бинт.

Его кожа была горячей под пальцами. Слишком горячей.

— Пламя нестабильно, — сказала я. — Вы слишком много говорили.

— Вы велели честно.

— Не всю биографию за раз.

— Простите.

Я почти уронила зажим.

Не потому, что он впервые извинился. Уже не впервые.

А потому что сейчас слово было совсем другим.

Не «простите, что задел». Не «простите, что сказал». Не вежливая уступка после спора.

В нем было все.

Бал. Браслет. Разрыв. Три года. Ярмарка. Доклады. Страх. Любовь, которую он назвал слишком поздно.

Я медленно положила инструмент на поднос.

— Не надо.

— Я не прошу простить.

— Но извиняетесь.

— Да.

— Зачем?

— Потому что должен был сказать это еще тогда. Даже если вы не примете.

Я смотрела на него, и внутри что-то ломалось уже не с болью, а с усталостью.

Сколько можно держать оборону?

Сколько можно стоять на обломках той ночи и делать вид, что ничего не дрожит?

Я ненавидела его.

Когда-то.

Потом ненависть выгорела и стала привычкой не верить. Привычка не верить была удобной. Надежной. Она не требовала решать, что делать, если человек напротив перестанет быть чудовищем из памяти и окажется живым, виноватым, поздно повзрослевшим мужчиной.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала я.

Правда вырвалась сама.

Рейнар застыл.

— С чем?

— С вами таким.

Его взгляд стал осторожным.

— Каким?

— Не холодным. Не высокомерным. Не тем, кого удобно ненавидеть.

Он дышал медленно.

Будто боялся спугнуть.

— Я могу молчать.

— Вы плохо это делаете.

— Могу учиться.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем слабо.

Глупо.

Он увидел.

Конечно.

В его глазах что-то дрогнуло.

Не победа.

Надежда.

Вот этого я и боялась.

— Не смотрите так, — сказала я.

— Как?

— Будто я открыла дверь.

— А вы?

Я отступила.

Но он успел поднять руку.

Не схватил.

Не удержал.

Просто коснулся кончиков моих пальцев.

Легко.

Вопросом.

Я должна была отдернуть руку.

Сразу.

У меня было достаточно причин. Целый список. Можно было оформить в трех экземплярах, заверить Бертой и повесить на дверь палаты.

Но пальцы не двигались.

Связь между нами не вспыхнула — она вздохнула.

Тихо.

Больно.

С облегчением, которого я не просила.

Рейнар смотрел на наши руки.

— Я не имею права, — сказал он.

— Нет.

— Скажите отойти — отпущу.

— Вы и так почти лежите.

Его губы дрогнули.

— Скажите отпустить — отпущу.

Надо было сказать.

Я молчала слишком долго.

Он медленно переплел наши пальцы — не до конца, только коснулся, давая мне место вырваться.

И это оказалось хуже любого захвата.

Потому что выбор оставался мне.

Я ненавидела выбор, когда сердце вело себя как предатель.

— Рейнар…

— Я здесь.

Глупая фраза.

Опасная.

Он не был здесь три года назад.

А сейчас был.

Слабый, раненый, без доспехов, с глазами, в которых больше не было дворцового льда.

Я наклонилась, чтобы проверить печать. По крайней мере, сказала себе, что наклонилась именно за этим.

Он поднял голову совсем немного.

Наши лица оказались слишком близко.

Дождь бил по окну.

Лампа тихо потрескивала.

Где-то за дверью Каэл, наверное, молился всем богам, чтобы не пришлось врываться в палату.

— Это плохая идея, — прошептала я.

— Да.

— У вас рана.

— Да.

— Я ваш целитель.

— Да.

— Вы невыносимы.

— Знаю.

— И соглашаетесь слишком часто. Это подозрительно.

Он почти улыбнулся.

— Могу поспорить.

— Не смейте.

— Как прикажете.

Вот за это я и поцеловала его.

Или он меня.

Потом я много раз пыталась решить, кто первым перешел последнюю тонкую линию, но правда была неприятной: мы оба.

Поцелуй не был нежным.

Слишком много боли стояло между нами, чтобы нежность пришла первой. Слишком много невысказанного, позднего, злого, живого. Он коснулся моих губ осторожно, а я ответила резко, почти с вызовом, будто хотела доказать — себе, ему, прошлому, — что больше не та девочка, которую можно сломать одним словом.

Рейнар замер на мгновение.

Потом его рука поднялась к моей щеке.

Не удерживая.

Только касаясь.

И это осторожное прикосновение окончательно выбило у меня почву из-под ног.

Связь вспыхнула.

Не как раньше.

Раньше она была светлой и чистой, почти юной. Теперь — изломанной, горячей, опасной. Она прошла через грудь болезненной волной, задела старые края, сожгла воздух в легких. Я почувствовала его дракона — не как зверя, который тянется забрать, а как раненое пламя, вставшее на колени перед дверью, которую само когда-то сожгло.

Рейнар тихо выдохнул мое имя прямо в поцелуй.

И это вернуло меня в тело.

В разум.

В страх.

Я отстранилась резко.

Слишком резко.

Он сразу отпустил.

Рука упала на одеяло.

Глаза потемнели.

— Адель…

— Нет.

Я сделала шаг назад.

Потом еще один.

Губы горели. Сердце билось так, будто пыталось сбежать раньше меня. В груди ныла связь, проснувшаяся от одного поцелуя сильнее, чем от всех процедур.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Это ошибка, — сказала я.

Он побледнел.

— Я не…

— Не вы. Я. Мы. Это нельзя.

— Потому что вы не хотите?

Я открыла рот.

И не смогла соврать сразу.

Вот в этом была беда.

Если бы не хотела, все было бы проще.

Я хотела.

Именно поэтому нельзя.

— Потому что я уже однажды поверила, — сказала я. — И мне хватило.

Рейнар будто получил новый удар в грудь.

— Я не сделаю этого снова.

— Вы не знаете.

— Знаю.

— Нет. Сегодня вы знаете, что виноваты. Сегодня вы ранены, слабы, благодарны, испуганы врагами и прошлым. Сегодня вам кажется, что любовь сильнее политики, клана, Совета, долга. А потом вы выздоровеете. Вернетесь в столицу. Снова окажетесь среди тех же людей, тех же интриг, тех же решений. И однажды опять решите, что знаете лучше.

— Нет.

— А я не переживу второй раз, Рейнар.

Тишина.

Он перестал дышать на мгновение.

Теперь моя очередь была сказать это.

Слишком честно.

Слишком голо.

— Я могу злиться, — продолжила я тише. — Могу спорить с вами. Могу лечить. Могу выставлять счета, шутить, держать оборону. Но если я снова поверю, а вы снова выберете не меня…

Голос сорвался.

Я ненавидела это.

Рейнар попытался подняться.

— Не надо, — сказала я быстро. — Не двигайтесь.

Он остановился.

Даже сейчас.

Слушается.

Ненавижу.

— Я не прошу поверить мне сегодня, — сказал он.

— А что вы просите?

— Не убегать от себя так, как я когда-то убежал.

Красиво.

Больно.

Нечестно.

— У вас десять минут закончились, — сказала я.

Он закрыл глаза.

Принял.

Я взяла поднос. Руки дрожали, и скрыть это было невозможно. Я отвернулась быстрее, чем он успел сказать что-то еще.

— Ночью может подняться жар, — произнесла я сухо. — Если боль усилится, зовите Каэла. Не меня.

— Адель.

Я остановилась у двери.

Не обернулась.

— Что?

— Я буду делать.

Сердце сжалось.

— Что?

— То, что вы сказали. Молчать и делать. Даже если вы больше не захотите слушать мои слова.

Я закрыла глаза.

— Начните с того, что поспите.

— Хорошо.

Тихо.

Просто.

Я вышла.

Каэл стоял у стены с таким напряженным лицом, что сразу стало ясно: не слышал слов, но понял достаточно по моему виду.

— Госпожа Адель…

— Если вы сейчас спросите о состоянии пациента, я скажу что-нибудь грубое.

Он помолчал.

— Тогда не спрашиваю.

— Мудро.

Я прошла мимо.

На лестнице пришлось остановиться, потому что ноги вдруг стали ватными. Я вцепилась в перила и заставила себя дышать.

Вдох.

Выдох.

На губах все еще был его вкус: горькое лекарство, жар, боль и что-то слишком знакомое, чтобы притворяться чужим.

Из кухни вышла Берта.

Один взгляд — и она все поняла.

Проклятая женщина.

— Адель.

— Не надо.

Она подошла ближе.

— Хорошо.

И просто обняла меня.

Я стояла неподвижно несколько секунд.

Потом опустила лоб ей на плечо.

Не плакала.

Нет.

Слез не было.

Только внутри что-то дрожало, как рана после снятия старой повязки.

— Я не могу снова, — прошептала я.

Берта погладила меня по спине.

— Пока и не надо.

— Он другой.

— Может быть.

— А если нет?

— Тогда мы его закопаем за теплицей.

Я неожиданно хрипло рассмеялась.

Берта удовлетворенно кивнула.

— Вот. Уже лучше.

— Ты ужасная.

— Зато полезная.

Я выпрямилась, вытерла лицо ладонями, хотя вытирать было нечего.

— Никому ни слова.

— Конечно.

— Особенно Лине.

— Само собой.

— И Орвину.

Берта подняла брови.

— А вот это уже интересно.

— Берта.

— Молчу.

— Ты не умеешь.

— Но стараюсь ради твоей репутации.

Я пошла в лабораторию, потому что там было проще. Флаконы не задавали вопросов. Осадок не смотрел, как Рейнар. Зеркальная пыль не целовала в ответ.

На столе лежала черная перчатка из ящика.

Я надела защитные перчатки, открыла серебряный контейнер и достала ее щипцами. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было найти врага до того, как он решит снова ударить.

Я осмотрела прожженную ладонь.

Сначала ничего нового.

Потом в складке у большого пальца заметила тончайшую нить.

Не ткань.

Волос.

Длинный.

Серебристо-белый.

Я застыла.

Серебристые волосы были не редкостью среди драконов древних родов.

Но в памяти сразу всплыло одно лицо.

Леди Севирра.

Безупречная. Сереброволосая. Улыбающаяся в бальном зале, когда Рейнар возвращал мне мое унижение.

Я осторожно поместила волос в отдельную колбу и коснулась магией.

Ответ пришел не сразу.

Тонкая искра.

Холодная.

Дворцовая.

И в ней — запах редкого парфюма с белым пепельником, который использовали только в столице.

Я медленно выдохнула.

— Вот ты где, осколок двора.

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась.

На пороге стояла Лина, сонная, растрепанная, с пледом на плечах.

— Госпожа? Все хорошо?

Я посмотрела на колбу.

Потом на черную перчатку.

Потом на лестницу, ведущую к палате Рейнара.

— Нет, — сказала я. — Кажется, к нам скоро придут гости из столицы.

И впервые за вечер это было почти облегчением.

С врагами я знала, что делать.

С собственным сердцем — нет.

Столица приехала в Истхейвен к полудню.

Не вся, конечно.

Только самая неприятная ее часть.

Та, что пахла дорогими духами, холодной магией, политическими улыбками и уверенностью, будто весь мир обязан расступаться перед хорошей родословной.

Я стояла у окна своего кабинета и смотрела, как по центральной улице к лечебнице движется делегация.

Три кареты. Десять всадников. Двое боевых магов в серых плащах Совета. Четверо слуг. И впереди — белая карета с гербом дома Аркейн: серебряная птица с раскрытыми крыльями на синем щите.

Леди Севирра не умела появляться тихо.

Три года назад во Дворце драконов она тоже стояла так, чтобы все видели ее безупречный профиль, серебристые волосы, платье цвета лунного льда и улыбку женщины, которая уже решила, кого считает проигравшей.

Тогда проигравшей была я.

Теперь мы находились в Истхейвене.

В моей лечебнице.

И если леди Севирра думала, что провинциальные стены сделают меня ниже, ей предстоял неприятный день.

— Вы уверены, что не хотите принять их в приемной? — спросила Лина за моей спиной.

Она держала блокнот так крепко, будто собиралась защищаться им от столичных драконов.

— Нет.

— А где?

— В большом холле.

— Там пациенты.

— Именно.

Лина моргнула.

— Вы хотите, чтобы они видели пациентов?

— Я хочу, чтобы они вспомнили, куда приехали. Это лечебница, а не дворцовый салон.

Берта, сидевшая у стола со счетами, одобрительно хмыкнула.

— И пусть ноги вытирают. Вчера пол мыла.

— Берта, если кто-то из них пройдет в грязных сапогах, выставь счет за уборку.

— Уже внесла в шаблон.

Я любила эту женщину.

На столе передо мной лежали три вещи: черная перчатка Рейнара в серебряном контейнере, колба с серебристым волосом и записка: «Слабости всегда возвращаются к хозяину».

Ночью я почти не спала.

Не из-за поцелуя.

Разумеется, нет.

Только из-за расследования.

Я проверяла волос зеркальной пылью, сравнивала след магии с остатком проклятия, поднимала старые записи о доме Аркейн и доме Вартен, допрашивала посыльного, который передал ящик. К утру у меня не было доказательства, с которым можно идти в суд.

Зато было достаточно подозрений, чтобы держать скальпель ближе.

— Рейнар знает? — спросила Берта.

— О делегации — да. О том, что среди них, вероятно, Севирра, — тоже.

— И как?

— Сказал: «Не впускайте ее ко мне».

Берта подняла брови.

— Разумно. Почти пугает.

— А потом добавил, что если она попробует давить на меня статусом, он встанет.

— Вот. Опять нормальный дракон.

Я потерла переносицу.

После вчерашнего разговора и поцелуя Рейнар вел себя слишком тихо. Это раздражало сильнее, чем его споры. Он принимал лекарства, пил отвары, позволил Лине проверить пульс, не делал замечаний насчет бульона и даже не попытался читать донесения после полуночи.

Он молчал и делал.

Как обещал.

А я не знала, что с этим делать.

Поэтому думала о Севирре.

Это было проще.

Севирра хотя бы честно вызывала желание ударить ее чем-нибудь тяжелым и юридически допустимым.

Во дворе остановились кареты.

Берта встала.

— Ну что, встречаем дорогих гостей?

— Не дорогих, — сказала я. — Дорогими они станут, когда получат счет.

Мы вышли в холл.

Лечебница к полудню жила обычной жизнью. На лавке у стены сидел шахтер с перевязанной рукой. Рядом женщина качала младенца. У стойки спорил с помощницей пожилой торговец, уверяя, что мазь от ожога должна стоить дешевле, потому что ожог маленький. Из малой палаты доносился голос Эдана, который пытался убедить Лину, что драконам для выздоровления необходимы жареные ребрышки. Пес лежал у двери и смотрел на всех как незаконный хозяин здания.

Идеально.

Двери распахнулись.

Первым вошел мужчина в сером плаще Совета. Высокий, сухой, с лицом человека, который с детства пил уксус вместо молока. За ним — второй маг, двое драконов в столичных мундирах и, наконец, она.

Леди Севирра Аркейн.

Серебристые волосы уложены в сложную прическу. Дорожное платье цвета жемчуга не запачкано ни каплей грязи, хотя на улице слякоть. На руках тонкие перчатки. На губах мягкая улыбка, от которой у нормальных людей должны были мерзнуть кости.

Она не изменилась.

Или я просто слишком хорошо запомнила ее прежней.

Севирра оглядела холл.

Мгновенно.

Быстро.

С оценкой.

Пациенты. Стойка. Полки с травами. Потертая скамья у стены. Берта с журналом. Лина у лестницы. Я.

Улыбка стала чуть глубже.

— Госпожа Вейра, — сказала она.

Мой новый титул из ее уст прозвучал почти как шутка.

— Леди Аркейн, — ответила я. — Добро пожаловать в лечебницу Светлого Ключа. Если вы ранены, госпожа Берта оформит прием. Если нет — прошу не загораживать проход пациентам.

Серый маг Совета нахмурился.

Севирра улыбнулась.

— Все такая же прямая.

— Мы знакомы?

Она чуть наклонила голову.

Красиво.

Ядовито.

— Вы могли забыть. В тот вечер во дворце для вас было… много впечатлений.

Берта за моей спиной тихо переложила журнал на стойке.

Очень тяжелый журнал.

Я не дрогнула.

— Ах, тот вечер. Да, помню. Вы стояли справа от лестницы и улыбались так, будто выиграли приз. Надеюсь, он оказался стоящим.

В холле стало тише.

Лина перестала дышать.

Севирра не изменилась в лице, но ее глаза похолодели.

— Я вижу, провинциальная жизнь не смягчила ваши манеры.

— Зато укрепила деловую хватку. Прием делегаций без медицинской необходимости оплачивается отдельно.

Серый маг вмешался:

— Госпожа Вейра, мы прибыли по распоряжению Совета драконьих кланов и Королевского целительского круга.

— Поздравляю с длинной дорогой.

Он поджал губы.

— Я магистр Эллард. Мне поручено осмотреть состояние лорда Рейнара вар Эссара и передать его под наблюдение столичных специалистов.

— Нет.

Магистр моргнул.

— Что?

— Нет, — повторила я. — Лорд Рейнар нетранспортабелен. Попытка перемещения опасна для его жизни и для окружающих.

— Мы сами оценим…

— Не оцените без моего разрешения.

Один из столичных драконов шагнул вперед.

Пес поднял голову и зарычал.

Берта сказала:

— Еще шаг — и я внесу вас как нарушителя карантинного режима.

Дракон посмотрел на нее с недоумением.

— Карантинного?

Берта открыла журнал.

— А у меня все режимы карантинные, если настроение плохое.

Я обожала эту женщину все сильнее.

Магистр Эллард вытащил сложенный документ с печатью.

— У нас есть полномочия.

— У меня есть пациент.

— Лорд Рейнар — фигура государственного значения.

— На моем столе он был фигурой медицинского значения с дырой в груди.

Севирра сделала шаг вперед.

— Госпожа Вейра, никто не умаляет ваших заслуг. Вы оказали первую помощь в сложной ситуации. Это похвально.

Похвально.

Как ребенку, который ровно написал буквы.

— Как щедро с вашей стороны.

— Но теперь дело должны взять профессионалы.

Шахтер на лавке поднял голову.

— А она кто, по-вашему?

Женщина с младенцем сказала:

— Госпожа Адель мою девочку с того света вытащила.

Торговец с ожогом добавил:

— И дерет дорого, зато рука на месте.

— Спасибо, господин Тарр, — сказала я. — Ваш отзыв почти трогателен.

Севирра бросила на пациентов взгляд, полный тонкого отвращения, и тут же спрятала его под улыбкой.

Но я увидела.

И пациенты увидели.

Истхейвен умел чувствовать презрение кожей.

— Мы говорим о лорде, — сказала она. — Не о местных бытовых ранах.

— У лордов органы расположены иначе? — спросила я. — Жаль, не предупредили. Я лечила по обычной схеме.

Где-то в коридоре кто-то подавил смешок.

Магистр Эллард побагровел.

— Ваш тон недопустим.

— В моей лечебнице недопустимо мешать работе. Тон входит в стоимость пребывания.

Севирра сняла перчатку.

Медленно.

Демонстративно.

На ее пальце сверкнул перстень дома Аркейн.

— Вы не понимаете, с кем говорите.

Я посмотрела на перстень.

Потом на нее.

— Леди Аркейн, поверьте, за последние дни мне принесли умирающего дракона, темное проклятие, ящик с личной вещью пациента, записку с угрозой и несколько мужчин, уверенных, что бульон унижает их достоинство. На вашем фоне я почти отдыхаю.

Ее глаза стали узкими.

— Забавная самоуверенность для целительницы, которая три года назад бежала из дворца в слезах.

Вот оно.

В холле все замерли.

Даже пес перестал рычать.

Севирра улыбнулась мягче.

— Не стоит делать вид, будто мы не помним, кто вы, Аделина. Двор может позволить вам играть в хозяйку провинциальной лечебницы, но рядом с такими, как лорд Рейнар, происхождение все равно имеет значение.

Лина побелела.

Берта шагнула вперед.

Я подняла руку, останавливая ее.

Не потому, что не хотела, чтобы Берта ударила Севирру журналом.

Хотела.

Очень.

Но это была моя территория.

Мой бой.

— Вы закончили? — спросила я.

Севирра чуть приподняла брови.

— Пока нет.

— Жаль. Я надеялась на краткость.

— Вы были и остались целительницей из низшего сословия. Временный успех не делает вас равной тем, кто рожден управлять. Вы спасли лорда Рейнара — прекрасно. Вам заплатят. Щедро. Но не путайте благодарность мужчины после ранения с чем-то большим.

Каждое слово было выбрано точно.

Не только для меня.

Для всех.

Она пыталась вернуть меня в тот бальный зал. Поставить у подножия лестницы, заставить снова почувствовать чужие взгляды, снова услышать «не ровня».

Только за три года я слишком хорошо выучила: прошлое не имеет силы, если не открыть ему дверь.

— Леди Аркейн, — сказала я спокойно. — Вы ехали из столицы несколько часов, чтобы сообщить мне, что я вам не ровня?

Она моргнула.

— Что?

— Понимаю. Ваша жизнь, вероятно, очень скучна. Но в следующий раз можно прислать письмо. Я передам Берте, чтобы положила его к прочим неоплаченным счетам.

В холле кто-то прыснул.

Севирра побледнела от ярости.

— Как вы смеете?

— Уверенно.

Магистр Эллард рявкнул:

— Достаточно. Мы поднимемся к лорду Рейнару.

— Нет, — сказала я.

— Вы не можете запретить Совету…

Сверху раздался голос:

— Может.

Тихий.

Хриплый.

Но такой, что все в холле обернулись.

На лестнице стоял Рейнар.

Я на секунду перестала дышать.

Он был бледен до серости. Одна рука лежала на перилах, другая прижимала край темного халата у груди. За его спиной стоял Каэл с лицом человека, которому уже поздно что-либо исправлять. Видимо, Рейнар все-таки встал. Опять.

Я убью его.

Позже.

Когда спасу.

Сейчас весь холл застыл.

Потому что Лорд Черного Пламени, пусть раненый, пусть слабый, все равно оставался собой.

Даже в больничном халате.

Даже с повязкой под тканью.

Даже едва держась на ногах.

Его взгляд прошел по делегации и остановился на Севирре.

Золота в глазах не было.

Только черный холод.

— Лорд Рейнар, — Севирра мгновенно изменилась.

Исчез яд.

Появилась тревожная нежность.

Потрясающее представление.

— Вам нельзя вставать, — сказала она. — Мы как раз приехали, чтобы забрать вас в столицу, к настоящим лекарям.

— Настоящий лекарь стоит внизу, — ответил Рейнар. — И сейчас, вероятно, решает, каким инструментом меня убить за нарушение режима.

Все посмотрели на меня.

Я сложила руки на груди.

— Серебряным зондом. Он тонкий, но обидный.

Рейнар едва заметно кивнул.

— Справедливо.

Севирра замерла.

Она явно не ожидала, что лорд Черного Пламени будет переговариваться с целительницей при всех так, будто ее колкость — не дерзость, а часть их общего языка.

Это было почти приятно.

Почти.

Потому что он все еще стоял на лестнице, и я видела, как под халатом на груди медленно темнеет ткань.

— Каэл, — сказала я.

Капитан вытянулся.

— Да, госпожа?

— Если он упадет, счет за падение будет на вас.

— Понимаю.

Рейнар, не отводя взгляда от Севирры, сказал:

— Я сам вышел.

— Поэтому счет удвоится, — ответила я.

В холле снова кто-то фыркнул.

Севирра посмотрела на меня с плохо скрытой ненавистью.

— Рейнар, — произнесла она мягко. — Вы ранены. Вам нужно доверить решения тем, кто заботится о вашем положении.

— О моем положении заботится Совет, когда хочет использовать его в свою пользу.

— Я говорю не о Совете.

— О себе?

Она выдержала паузу красиво.

— О тех, кто всегда был рядом с вашим родом.

— Рядом — не значит на моей стороне.

Магистр Эллард вмешался:

— Лорд Рейнар, Совет обеспокоен. Ваше пребывание здесь политически нежелательно.

— Мое пребывание здесь медицински необходимо.

— Но госпожа Вейра…

— Госпожа Вейра спасла мне жизнь, когда ваши столичные специалисты были слишком далеко, слишком медленны и, судя по всему, слишком уверены в себе.

Магистр замолчал.

Рейнар начал спускаться.

Очень медленно.

Каэл рядом был напряжен до предела, но не касался его. Видимо, Рейнар запретил. Или Каэл понял, что помощь при всех станет для него отдельной пыткой.

Упрямый, невыносимый дракон.

Я пошла к лестнице сама.

— Остановитесь.

Рейнар посмотрел на меня.

— Нужно сказать это здесь.

— Что именно?

— Правду.

Сердце стукнуло нехорошо.

— Рейнар…

— Один раз я уже промолчал там, где должен был говорить. Больше не буду.

Он спустился еще на две ступени.

Потом остановился.

Не из-за моей просьбы.

Из-за боли.

Я увидела, как пальцы на перилах побелели.

— Достаточно, — сказала я тихо. — Вы уже привлекли внимание.

— Нет.

Он поднял взгляд к холлу.

К пациентам, солдатам, Берте, Лине, столичным магам, Севирре, своим людям.

И заговорил.

— Три года назад во Дворце драконов я публично отверг истинную связь с Аделиной.

В холле стало так тихо, что дождь за окнами прозвучал громче.

Я застыла.

Нет.

Не надо.

Но он продолжил.

— Я назвал ее слабостью. Целительницей из низшего сословия. Женщиной, недостойной стоять рядом со мной.

Каждое слово возвращало тот зал.

Но теперь его голос был другим.

Не холодным.

Не железным.

Голым.

— Это была ложь.

Севирра резко выдохнула.

Магистр Эллард дернулся:

— Лорд Рейнар, это не место…

— Молчать.

Одно слово.

И магистр закрыл рот.

Рейнар держался за перила, но в этот миг я снова увидела генерала.

Не высокомерного мальчишку из прошлого.

Мужчину, который наконец направил силу туда, куда должен был.

— Я солгал не потому, что Аделина была ниже меня, — сказал он. — А потому, что я оказался слишком труслив, чтобы признать: она стала важнее моей гордости. Я решил, что имею право выбирать за нее. И причинил ей боль, которую не имел права причинять.

Мой мир сузился до его голоса.

Я почти не слышала холл.

Только его.

И собственное сердце.

— С тех пор Адель Вейра построила здесь лечебницу, спасла десятки жизней, заслужила уважение города и вчера вытащила меня из проклятия, с которым не справился бы ни один ваш столичный специалист.

Севирра стояла белая.

Не жемчужная.

Злая.

— Поэтому, — Рейнар перевел взгляд на нее, — если еще кто-то в моем присутствии или без него назовет госпожу Вейра слабостью, низшей, временно полезной или недостойной, он будет иметь дело со мной.

— Рейнар, — прошептала Севирра. — Вы не в себе.

— Я впервые за долгое время именно в себе.

Она шагнула к лестнице.

— Вы ранены. Эта женщина влияет на вас через связь. Разве вы не видите? Она использует вашу слабость, чтобы…

Рейнаров взгляд стал страшным.

Но заговорила я.

— Осторожнее, леди Аркейн.

Она повернулась ко мне.

— Что?

Я подошла к столу у стены, где стоял серебряный контейнер, и открыла крышку.

— У нас уже много слабостей в этой истории. Одна из них прислала мне перчатку лорда Рейнара с печатью дома Вартен.

Севирра не дрогнула.

Почти.

Но я смотрела внимательно.

Слишком внимательно для нее.

— Не понимаю, о чем вы.

— Конечно. Тогда, возможно, вы объясните, почему на личной вещи, через которую было наведено проклятие, найден серебристый волос с магическим следом дома Аркейн.

Магистр Эллард резко повернулся к ней.

— Леди?

Севирра рассмеялась.

Красиво.

Холодно.

— Это смешно. У половины древних родов серебристые волосы. А госпожа Вейра, как мы выяснили, имеет личные причины ненавидеть меня.

— Ненавидеть? — я закрыла контейнер. — Вы себе льстите. Вы были неприятной деталью самого плохого вечера моей жизни. Не больше.

Ее лицо исказилось на долю секунды.

Вот теперь попала.

Рейнар спустился еще на ступень.

— Адель, не…

— Не двигайтесь, — бросила я, не оборачиваясь.

Он остановился.

Севирра увидела.

И, кажется, это взбесило ее сильнее обвинения.

Лорд Черного Пламени подчинился целительнице.

При всех.

— Это провинциальный фарс, — сказала она. — Магистр Эллард, вы же не позволите какой-то бывшей дворцовой девчонке бросать обвинения древнему дому?

Магистр молчал.

Он был неприятным, но не дураком.

Доказательство слабое, но ситуация уже пахла не просто скандалом. А заговором против генерала, темным проклятием и попыткой вмешательства в лечение.

— Леди Аркейн, — сказал он осторожно. — До проверки вам лучше воздержаться от…

— От чего? — ее голос стал резче. — От того, чтобы напоминать всем, что эта женщина уже один раз разрушила равновесие вокруг лорда Рейнара?

Я удивилась.

— Я?

— Да, вы. Безродная целительница, которую случайно выбрала связь, а она решила, что этого достаточно, чтобы тянуться к власти.

Рейнар сказал:

— Севирра.

Она не услышала.

Или решила, что уже поздно останавливаться.

— Вы думаете, он изменился ради вас? Что сейчас, после ранения, после вашей магии, он действительно видит в вас равную? Не будьте наивной второй раз. Как только он вернется в столицу, Совет напомнит ему, кто он. А вы снова останетесь там, где должны быть: у постели больного, с тазом и бинтами.

В холле кто-то возмущенно зашумел.

Берта шагнула вперед.

Я подняла руку.

Сама.

Все сама.

— Леди Аркейн, — сказала я. — Я действительно часто стою у постели больного. С тазом. С бинтами. С кровью на руках. Иногда это некрасиво. Иногда пахнет так, что ваши духи умерли бы от зависти. Но знаете, что забавно? Когда умирает дракон, лорд, магистр или наследник древнего рода, он зовет не Совет. Не родословную. Не женщину в жемчужном платье. Он зовет целителя.

Она молчала.

— И тогда мы решаем, будет он жить или нет. Руками, которые вы считаете низкими.

Тишина стала уже не неловкой.

Горячей.

Я подошла ближе к Севирре.

— Так что в моей лечебнице вы будете говорить с уважением. Не потому, что я чья-то истинная пара. Не потому, что Рейнар стоит на лестнице и наконец учится произносить правильные слова. А потому, что здесь каждый человек, который спасает жизнь, стоит выше того, кто умеет только красиво презирать чужой труд.

На миг она, кажется, хотела ударить меня.

Почти жаль, что не ударила.

Берта с кочергой ждала своего часа.

Рейнар спустился на последнюю ступень.

Я почувствовала раньше, чем увидела: ему плохо.

Очень.

Связь дернулась тревогой. Под халатом на груди расплывалось темное пятно. Его лицо стало почти прозрачным от боли, но он все равно дошел до холла.

Невыносимый.

— Адель, — сказал он тихо.

Не «госпожа Вейра».

И в этот раз я не поправила.

Слишком многие смотрели.

Слишком многое уже произошло.

Я подошла к нему.

— Вы идиот.

— Да.

— Упрямый идиот.

— Да.

— Снова соглашаетесь?

— Да.

— Прекратите, меня это нервирует.

Угол его губ дрогнул.

Потом он повернулся к делегации.

— Госпожа Вейра остается моим лечащим целителем. Лечебница Светлого Ключа находится под защитой клана Черного Пламени и под моим личным покровительством. Любая попытка вмешаться в ее работу будет считаться нападением на меня.

Севирра смотрела на него так, будто он на ее глазах сжигал будущее, которое она мысленно уже присвоила.

— Вы пожалеете, — сказала она.

Он ответил спокойно:

— Я уже пожалел о худшем в своей жизни. Остальное не так страшно.

И вот это добило меня сильнее, чем вся его речь.

Не потому, что было красиво.

Потому что было сказано не для меня одной.

При всех.

Там, где когда-то он публично отрекся, теперь публично признал ошибку.

Поздно.

Но не пусто.

Магистр Эллард кашлянул.

— Лорд Рейнар, в таком случае Совет все равно обязан провести расследование по факту нападения.

— Проведете, — сказал Рейнар. — Здесь. Под контролем капитана Каэла и госпожи Вейра.

Магистр явно хотел возразить, но посмотрел на лица пациентов, драконов Черного Пламени, Бертину кочергу и передумал.

— Разумеется.

Севирра резко надела перчатку.

— Я не останусь в этом месте.

— Как хотите, — сказала я. — Консультация все равно оплачивается.

Она посмотрела на меня с настоящей ненавистью.

— Вы не понимаете, во что вмешались.

— Зато вы, кажется, очень хорошо понимаете.

Она улыбнулась.

Теперь без притворства.

— Берегите свою лечебницу, госпожа Вейра. Провинциальные дома так легко горят.

Воздух изменился.

Рейнар шагнул вперед.

Я схватила его за руку раньше, чем он успел сделать вторую глупость.

Не потому, что хотела удержать.

А потому, что почувствовала: его пламя взлетело слишком резко.

Он мог упасть.

Или сжечь холл.

Оба варианта меня не устраивали.

— Не здесь, — сказала я тихо.

Он смотрел на Севирру.

— Это угроза.

— Да, — ответила та мягко. — Как неприятно, что без доказательств она останется просто красивой фразой.

Я посмотрела на магистра Элларда.

— Вы слышали?

Он поджал губы.

— Я слышал неосторожное выражение.

— Конечно. Столичный слух — удивительная болезнь.

Севирра повернулась к выходу.

Ее люди последовали за ней.

Перед дверью она остановилась и обернулась к Рейнару.

— Она вам не пара, Рейнар. Не была и не станет. Вы просто еще больны.

Он стоял рядом со мной.

Бледный.

Раненый.

Едва на ногах.

Но его голос был тверже камня.

— Она моя единственная пара.

Я перестала дышать.

Он не смотрел на Севирру.

На меня.

— И единственная женщина, перед которой я склоню голову не из долга, а по собственной воле.

Я хотела сказать «не надо».

Хотела остановить.

Хотела спрятаться за злостью, за врачебным тоном, за счетом, за чем угодно.

Но он медленно, осторожно, держась на одной только упрямой воле, опустился на одно колено.

Прямо в холле моей лечебницы.

Перед пациентами.

Перед своими людьми.

Перед магистром Совета.

Перед леди Севиррой.

— Рейнар, — выдохнула я.

Он поднял на меня глаза.

— Три года назад я унизил тебя перед двором. Сегодня при свидетелях говорю: слабостью был я. Ошибкой был мой выбор. А ты, Адель Вейра, сильнее всех нас.

В холле стояла мертвая тишина.

Даже Берта молчала.

Это было редкое и почти пугающее явление.

Я смотрела на мужчину на колене передо мной.

И видела одновременно двух.

Того, кто когда-то стоял в черном мундире под золотыми люстрами и разрывал мою жизнь на глазах у двора.

И этого — раненого, упрямого, почти без сил, но наконец достаточно смелого, чтобы сделать больно своей гордости, а не мне.

Сердце предательски дрогнуло.

Я наклонилась к нему и тихо сказала:

— Если вы сейчас потеряете сознание, я никогда вам этого не прощу.

Он почти улыбнулся.

— Значит, у меня есть причина держаться.

— У вас есть причина лечь обратно.

— Тоже верно.

— Каэл!

Капитан подскочил.

— Да, госпожа?

— Помогите своему лорду подняться, пока я не решила оставить его на полу как наглядное пособие.

Каэл и один из солдат подхватили Рейнара.

Севирра смотрела на нас с дверей.

Ее лицо было белым.

Глаза — ледяными.

— Вы оба пожалеете, — сказала она.

Рейнар ответил, уже опираясь на Каэла:

— Уходите, леди Аркейн. Пока я еще пациент и не могу ответить вам так, как следует.

— Угрожаете женщине?

— Нет. Предупреждаю подозреваемую в заговоре.

Она резко вдохнула.

Потом развернулась и вышла.

Дверь закрылась.

Холл взорвался шепотом.

Берта первая пришла в себя.

— Так! Представление окончено. Кто не пациент — на улицу. Кто пациент — сидеть и не кровить без очереди. Госпожа Адель сейчас будет убивать дракона, ей нужна тишина.

Я посмотрела на нее.

— Берта.

— Что? Я же порядок навожу.

Рейнар действительно начал оседать.

— В палату, — сказала я.

На этот раз он не спорил.

Когда мы поднялись наверх, он был уже почти без сознания от боли и потери сил. Я работала быстро: сняла халат, разрезала свежие повязки, обработала разошедшиеся швы, стабилизировала пламя. К счастью, повреждения оказались меньше, чем я боялась. Больше крови, чем угрозы. Но за такие выходки его хотелось привязать к кровати не лечебными ремнями, а цепью.

— Вы невозможны, — сказала я, затягивая бинт.

Он лежал с закрытыми глазами.

— Да.

— Еще одно «да», и я добавлю в лекарство полынь.

— Вы уже добавили.

— Значит, больше.

Его губы дрогнули.

Потом он тихо сказал:

— Я должен был сделать это.

— Публично падать на колено с открытой раной?

— Публично сказать правду.

Я замолчала.

Руки продолжали работать.

— Это не исправляет прошлого, — сказала я.

— Знаю.

— Не заставляет меня простить.

— Знаю.

— Не дает вам никаких прав.

Он открыл глаза.

— Я не за правами вставал.

И это опять было нечестно.

Потому что я была готова к борьбе за власть.

А он принес признание.

— Тогда зачем? — спросила я.

— Потому что она пыталась поставить вас на то место, куда я однажды позволил двору вас поставить. Я не мог снова молчать.

Я закрепила повязку.

— Вы могли сказать это со второго этажа.

— Думал, будет менее убедительно.

— Вы идиот.

— Вы уже говорили.

— Буду повторять, пока не запомните.

— Я запомню.

Я убрала инструменты.

В палате снова стало тихо. Внизу Берта командовала эвакуацией лишних людей. В коридоре Каэл отдавал распоряжения охране. За окном белая карета Севирры выезжала со двора.

Рейнар смотрел на меня.

Очень устало.

Но без сожаления.

— Вы назвали меня своей единственной парой, — сказала я.

— Да.

— При всех.

— Да.

— Не спрашивая, хочу ли я быть названной.

Он закрыл глаза на секунду.

Вот теперь дошло.

— Вы правы.

— Рейнар.

— Я хотел защитить ваш статус.

— Я знаю.

— И снова решил за вас.

Я не ответила.

Он открыл глаза.

— Простите.

Слово было тихим.

Усталым.

Настоящим.

— Я не хотела, чтобы она унижала меня, — сказала я. — Но и не хотела, чтобы меня объявляли чьей-то перед всеми. Даже красиво.

— Я понял.

— Правда?

— Да. Вы не моя собственность. Не доказательство моего раскаяния. Не знамя, которое я могу поднять против Севирры.

Мне стало очень больно дышать.

Потому что он действительно понял.

Поздно.

Неловко.

Через ошибку.

Но понял.

— Хорошо, — сказала я тише. — Тогда запомните.

— Запомню.

— И еще.

— Да?

— Если еще раз встанете без разрешения, я сама объявлю всему Истхейвену, что Лорд Черного Пламени не победил бульон.

Он устало улыбнулся.

— Это жестоко.

— Я целительница из низшего сословия. Нам можно.

Улыбка исчезла.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила себя его рукой.

— Не называйте себя так.

— Почему? Это же правда двора.

— Не ваша.

Я отвернулась к подносу.

Слишком много за один день.

Слишком много за одну жизнь.

— Спите, — сказала я. — Вам нельзя говорить.

— А вам?

— Мне можно все. Я здесь главная.

— Да.

— Полынь, Рейнар.

— Молчу.

Я вышла из палаты почти спокойной.

Почти.

В коридоре стоял Каэл.

— Он?

— Жив. Хотя старается разнообразить мои будни.

— Простите.

— За него?

— За то, что не удержал.

— Никто не удержит дракона, который решил красиво пострадать при свидетелях.

Каэл помолчал.

— Это было сильно.

Я посмотрела на него.

— Что?

— То, что он сказал.

Я медленно выдохнула.

— Сильные слова легко произносить, когда все смотрят.

— Нет, — сказал Каэл. — Для него — нет.

Он опустил взгляд.

— Я служу лорду Рейнару восемь лет. Я видел, как он выигрывал битвы, вел переговоры, ломал гордых людей одним взглядом. Но я ни разу не видел, чтобы он добровольно сделал себя уязвимым перед толпой.

Я молчала.

— Это не оправдывает прошлое, — добавил Каэл поспешно.

— Нет.

— Но, возможно, это начало.

Я посмотрела на закрытую дверь палаты.

— Начало чего?

Каэл не ответил.

Разумно.

На первом этаже меня ждала Берта.

С кочергой.

— Ну? — спросила она.

— Что ну?

— Будем обсуждать, как дракон встал на колено, или сначала выпьешь настой?

— Сначала настой.

— Значит, обсуждать есть что.

— Берта.

— Молчу, молчу.

Она не молчала, конечно. Просто временно берегла силы.

Я спустилась в лабораторию.

Колба с серебристым волосом стояла на столе. Черная перчатка — рядом. Записка — под стеклом.

Севирра уехала, но ее угроза осталась в воздухе.

«Провинциальные дома так легко горят».

Я коснулась пальцами стола.

Нет.

Мой дом не сгорит.

Не после всего.

За окном белая карета скрылась за поворотом.

И почти сразу, где-то далеко в городе, ударил тревожный колокол.

Один раз.

Потом второй.

Потом много раз подряд.

Пожар.

Я выбежала из лаборатории.

Берта уже стояла в холле.

Лина, бледная, держала пса за ошейник.

Каэл спускался по лестнице, на ходу застегивая меч.

— Где? — спросила я.

Дверь распахнулась.

Внутрь ворвался мальчишка-посыльный, весь в саже и ужасе.

— Госпожа Адель! Теплица! Ваш двор! Огонь!

Мир на миг сузился до одной точки.

Я бросилась к выходу.

Позади Каэл крикнул что-то солдатам.

Берта выругалась.

Лина заплакала.

А наверху, в закрытой палате, раздался драконий рык.

Рейнар услышал.

И теперь никакие мои запреты не удержат его в кровати.

Рейнар понял, что лечебница горит, раньше, чем услышал крик.

Огонь был неправильным.

Не живым, не древесным, не кухонным, не случайным. Он вошел в воздух острым, горьким запахом проклятого масла и сухой магии, от которого внутреннее пламя дракона подняло голову сразу.

Враг.

Потом ударил колокол.

Потом внизу закричали.

А потом он почувствовал Адель.

Не голосом. Не шагами.

Связью.

Разорванная нить, которую он три года считал наказанием и заслуженной памятью, вдруг натянулась так резко, что боль в груди стала неважной.

Тревога.

Ее тревога.

Яркая, белая, беспощадная.

Рейнар сел.

Рана отозвалась ударом, будто кто-то вогнал раскаленный клинок под ребра. Печати над кроватью вспыхнули предупреждением. На груди под повязкой стало влажно.

— Нет, — прохрипел он.

Не боли.

Не себе.

Ей.

Из коридора донесся голос Каэла:

— Охрана к выходу! Двое остаются у палаты!

Рейнар откинул одеяло.

Тело не согласилось.

Он все равно поставил ноги на пол.

Мир качнулся, но не упал. Значит, достаточно.

На столике лежали лекарства, вода, ножницы, чистые бинты. Оружия не было. Разумеется. Адель предусмотрела даже это.

Почти.

Дракон внутри него глухо зарычал.

Рейнар сжал пальцы, и черное пламя попыталось родиться в ладони.

Боль тут же скрутила грудь.

Не вышло.

Пламя вспыхнуло крошечной искрой и погасло, оставив после себя привкус крови во рту.

Он усмехнулся.

Плохо.

Значит, придется без огня.

Дверь распахнулась.

Влетел Каэл, за ним двое солдат.

— Мой лорд, назад!

Рейнар уже стоял, держась рукой за спинку кресла.

— Где Адель?

— Во дворе. Теплица горит. Госпожа Берта выводит пациентов.

— Нападение?

— Пока неясно.

Снаружи раздался взрыв.

Дом дрогнул.

Стекло в окне лопнуло тонкой паутиной трещин.

Каэл резко повернул голову.

— Теперь ясно.

Рейнар шагнул к двери.

Капитан встал на пути.

— Нет.

Рейнар посмотрел на него.

В другое время Каэл отступил бы сразу. Сейчас не отступил.

Верный.

Упрямый.

Очень не вовремя.

— Уйди.

— Нет, мой лорд.

— Это приказ.

— На территории лечебницы приказы госпожи Вейра исполняются как ваши. Она запретила вам вставать.

Рейнар почти рассмеялся.

Почти.

— Каэл.

— Если вы выйдете, вы умрете.

— Если она там одна, умрет кто-то другой.

— Она не одна.

— Она целительница, а не воин.

Каэл смотрел на него странно.

— Вы уверены?

За окном вспыхнул белый свет.

Не огонь.

Целительская магия.

Слишком яркая, слишком острая, слишком злая.

Крик снаружи оборвался.

Рейнар замер.

Дракон внутри него тоже.

На мгновение через связь пришло ощущение Адель — не испуг, не растерянность, не беспомощность.

Ярость.

Холодная, собранная, почти хирургическая.

Каэл тихо сказал:

— Госпожа Адель велела эвакуировать пациентов и не мешать ей.

Рейнар сделал шаг.

— Поэтому мы эвакуируем пациентов. И не мешаем ей снаружи.

— Мой лорд…

— Мой меч.

— Вам нельзя…

— Мой меч, Каэл.

Капитан колебался только секунду.

Потом взял у солдата короткий клинок — не рейнаров родовой меч, тот остался где-то среди вещей, — но достаточно хороший. Драконья сталь. Легкий, быстрый.

Рейнар принял оружие.

Рука дрожала.

Он сжал рукоять сильнее.

— Если упаду, поднимешь.

— Да, мой лорд.

— Если потеряю сознание, оттащишь к ней.

— Она меня убьет.

— Только если выживет. Значит, постарайся.

Каэл выругался и подставил плечо.

Рейнар не хотел опираться.

Опирался.

Гордость сегодня была роскошью, на которую не хватало крови.

Они вышли в коридор.

Лечебница была в движении.

Лина, бледная как полотно, вела старуху с перевязанной ногой к лестнице. Пес носился рядом и лаял на дым. Двое драконов Черного Пламени несли носилки с раненым шахтером. Берта стояла посреди холла и командовала так, что даже армейский полковник почувствовал бы себя младшим писарем.

— Не туда, рогатые недоразумения! — рявкнула она. — Семейные палаты через задний выход! Кто уронит пациента, сам на его место ляжет!

Один дракон, огромный, с лицом человека, привыкшего ломать ворота плечом, послушно развернулся.

Рейнар невольно подумал: если Берта когда-нибудь захочет командовать крепостью, ее нужно будет остановить заранее. Или нанять.

— Ваше драконье безрассудство! — увидев его, взревела Берта. — А ну обратно!

— Некогда, — сказал Рейнар.

— Некогда ему! С дырой в груди собрался гулять!

— Где Адель?

Берта бросила взгляд на двор.

И на миг ее лицо стало совсем другим.

— У теплицы. Там не просто пожар. Там люди.

Каэл сразу отдал приказ:

— Даррен, Морт, с левого крыла! Охранять эвакуацию! Эдан, за мной!

Рейнар спустился с последней ступени и едва не осел.

Каэл подхватил.

— Вы не дойдете.

— Дойду.

— На одной злости?

— На двух.

— Вторая?

Рейнар посмотрел на открытые двери, за которыми бушевал бело-черный свет.

— Страх.

Каэл ничего не ответил.

Правильно.

Во дворе было пекло.

Теплица горела не обычным огнем. Черные языки пламени ползли по стеклу, не пожирая его, а превращая в матовую, мертвую корку. Травы внутри вспыхивали белыми искрами — целебные растения сопротивлялись проклятому маслу, как могли. Воздух был густым от дыма и запаха горелой мирты.

У ворот лечебницы сражались.

Не армия.

Маленький, грязный, жестокий бой в тесном дворе, где вместо поля — клумбы, бочки с водой, сарай с бинтами и детские носилки, забытые у стены.

Нападавших было не меньше десятка.

Серые плащи.

Маски.

Короткие клинки без гербов.

Профессионалы.

Не городская шваль. Не обычные наемники. Они двигались быстро, экономно, стараясь прорваться не к Рейнару.

К теплице.

К лаборатории.

К Адель.

Она стояла перед горящей теплицей.

В темном платье, без халата, с распущенными от ветра волосами и руками, залитыми белым светом.

Перед ней на земле лежал один из нападавших.

Он не был мертв.

Но кричал так, будто пожалел об этом.

Адель держала ладонь над его плечом, и светлые нити, обычно сшивающие плоть, сейчас стягивали мышцы врага так, что тот не мог поднять клинок.

Целительская магия.

Оборотная сторона.

Не убить.

Остановить жизнь в нужном месте.

Рейнар застыл.

Он видел много магии.

Боевое пламя, ледяные копья, молнии, кровные печати, проклятые сети. Но целительство, примененное так, выглядело страшнее.

Потому что Адель знала тело.

Не примерно.

Не грубо.

Точно.

Где пережать нерв. Где лишить руку силы. Где заставить ногу подогнуться. Где остановить кровь так резко, что противник побледнеет от ужаса, но останется живым для допроса.

Она была не слабостью.

Она была ножом, который притворялся бинтом.

И Рейнар впервые по-настоящему понял, насколько двор был слеп.

— Госпожа! — закричал кто-то.

Слева от теплицы из дыма выскочил нападавший с арбалетом.

Рейнар двинулся раньше мысли.

Тело не успевало.

Каэл тоже рванулся.

Но Адель повернулась сама.

Слишком поздно для обычного мага.

Достаточно быстро для целителя, который видит смерть по движению плеча.

Она вскинула руку. Белая магия ударила не в арбалетчика — в землю под его ногами. Из почвы прорвались корни тепличной сон-травы, напитанные ее силой, обвили щиколотки и дернули вниз. Выстрел ушел в небо.

Адель сделала шаг вперед и резко сжала кулак.

Арбалетчик захрипел, выронил оружие и рухнул на бок, сжимая грудь.

— Дышать будешь, когда я разрешу, — сказала она.

Рейнар услышал ее сквозь шум боя.

И почти улыбнулся.

Почти.

Потому что в следующую секунду за ее спиной поднялась тень.

Не человек.

Дракон.

Не полный оборот — частичный. Наемник с драконьей кровью, покрытый темными пластинами чешуи, с удлиненными когтями и пастью, раскрытой для удара. Он вынырнул из дыма беззвучно, слишком близко.

Адель не видела.

Связь ударила паникой.

Уже его.

— Адель!

Она обернулась.

Поздно.

Рейнар сорвался с места.

Каэл что-то крикнул, но он не слышал. Мир стал узким: спина Адель, когти, расстояние, которого слишком много.

Внутреннее пламя взревело.

Не слушая боль.

Не спрашивая тело.

Рейнар прыгнул.

Не красиво. Не по-драконьи. Просто бросил себя между ней и ударом.

Когти вошли ему в плечо и грудь.

Боль ослепила.

Но он все равно ударил клинком снизу, в бок нападавшего. Драконья сталь вошла под чешую. Враг взревел, отшатнулся, но не упал.

Адель закричала его имя.

Вот теперь он был почти доволен.

Не потому, что она испугалась.

Потому что жива.

Рейнар развернулся, заслоняя ее собой.

— Назад, — выдохнул он.

— Вы с ума сошли?!

— Позже.

Нападавший снова пошел вперед.

Рейнар поднял клинок.

Рука дрожала. Повязка на груди стала горячей и мокрой. Старые швы, новые швы — все это больше не имело значения. Перед ним был враг. За ним — Адель.

Очень простая картина мира.

Враг ударил.

Рейнар отбил, но сила была не та. Удар прошел по руке до плеча, тело качнуло. Каэл врезался в нападавшего сбоку, Эдан с другой стороны полоснул по ноге. Дракон в маске взревел и выпустил черный огонь.

Рейнар выставил руку.

И все-таки вызвал пламя.

Черное Пламя ответило.

Не полным потоком. Не прежней силой.

Но ответило.

Огонь вырвался из ладони, столкнулся с чужим темным пламенем и разорвал его посередине. Вспышка отбросила всех. Рейнар упал на одно колено.

В груди что-то хрустнуло.

Адель оказалась рядом мгновенно.

— Не смейте!

— Конкретнее, — прохрипел он. — У меня богатый выбор.

— Не смейте умирать, идиот!

Он посмотрел на нее сквозь дым.

Волосы растрепаны, лицо в саже, на щеке тонкая царапина, глаза светятся такой яростью, что любой разумный враг уже сдался бы.

— Не планировал.

— Лжете ужасно.

Враг снова поднялся.

Каэл и Эдан не успевали.

Адель повернулась к нему.

И впервые Рейнар увидел, как ее светлая магия стала оружием полностью.

Она не бросила луч.

Не создала щит.

Она шагнула к раненому нападавшему и ударила ладонью в воздух перед собой. Белые нити вылетели из ее пальцев, тонкие, почти невидимые, и вошли в тело врага через раны, через дыхание, через открытые участки кожи.

Тот замер.

Когти не дошли до ее лица на ладонь.

Адель подняла руку.

Ее пальцы дрожали.

Не от слабости.

От точности.

— Ты пришел сжечь мой дом, — сказала она тихо.

Враг захрипел.

— Тогда стой и чувствуй, как тело вспоминает, что оно не твое оружие.

Она резко развела пальцы.

Нападавший рухнул.

Не мертвый.

Но полностью обездвиженный. Его чешуя начала отступать, когти втягивались обратно, тело принудительно возвращалось к человеческой форме. Он кричал так, что даже драконы Черного Пламени побледнели.

Рейнар смотрел на Адель.

На ее спину.

На белый свет вокруг рук.

На женщину, которую он когда-то решил спрятать от мира, потому что считал мир сильнее нее.

Каким же он был глупцом.

— Внутрь, — сказала она, даже не оборачиваясь.

— Я еще могу…

— Рейнар!

Он замолчал.

— Внутрь, — повторила она. — Или я сама остановлю вам ноги. Медицински.

Каэл подхватил его за локоть.

— Мой лорд.

Рейнар хотел спорить.

Потом увидел, как из-за стены сарая двое нападавших прорываются к заднему входу, где Берта выводит последних пациентов.

— Берта! — крикнул он.

Берта обернулась.

Один из нападавших уже занес клинок.

Пес бросился первым.

Маленький, рыжий, совершенно безрассудный комок шерсти вцепился врагу в ногу.

Тот заорал.

Берта ударила его кочергой по голове.

Второго сбил с ног Даррен.

Рейнар на секунду почувствовал дикое, почти болезненное восхищение.

Этот дом защищал себя всеми зубами.

Даже собачьими.

— Лаборатория! — крикнула Лина от двери.

Рейнар повернул голову.

Сквозь дым у бокового окна мелькнула фигура в сером плаще. В руке — флакон с черной жидкостью.

Цель была не теплица.

Лаборатория.

Там перчатка. Волос. Записка. Доказательства.

Адель тоже увидела.

Она рванулась вперед.

Рейнар поймал ее за руку.

Она резко обернулась.

— Отпустите!

— Слишком открыто.

— Там доказательства!

— Там ловушка.

— Мой дом горит!

— Именно поэтому они хотят, чтобы вы побежали.

Она смотрела на него с яростью.

И страхом.

Не за себя.

За то, что строила.

Рейнар узнал этот страх. Он сам только что шел на нем.

— Каэл! — крикнул он. — Боковой вход! Живым!

Капитан уже бежал.

Двое солдат за ним.

Фигура у окна метнула флакон.

Адель подняла руку, но расстояние было слишком большим.

Рейнар не думал.

Он просто потянулся к связи.

Не к ее силе.

К ней.

— Со мной, — выдохнул он.

Адель замерла всего на мгновение.

Потом поняла.

И это мгновение стоило больше, чем любые слова.

Она вложила свет в его пламя.

Не отдавая себя.

Не подчиняясь.

Рядом.

Черное и белое встретились между ними так, что воздух зазвенел.

Рейнар ударил огнем.

Адель направила.

Пламя вышло не разрушительным потоком, а тонкой дугой, точной, как хирургический разрез. Оно ударило в флакон в воздухе и испепелило его до того, как стекло коснулось стены.

Вспышка осветила двор.

На миг все замерли.

Даже враги.

Черное пламя и белый свет рассыпались искрами над лечебницей, как странный, невозможный знак.

Рейнар почувствовал, как Адель дрожит рядом.

Не от слабости.

От того же, что и он.

Связь отозвалась так глубоко, что боль почти исчезла.

Не потому, что исцелилась.

Потому что на один удар сердца они перестали тянуть в разные стороны.

— Получилось, — сказал он.

Адель посмотрела на него.

В ее глазах было что-то страшнее ярости.

Надежда.

Мгновенная.

Опасная.

Она тут же отвернулась.

— Не радуйтесь. Вы все еще кровите.

— Я радуюсь выборочно.

— Вы невозможны.

— Да.

И тут удар пришел сзади.

Не физический.

Магический.

Родовая метка на земле вспыхнула под ногами Рейнара и Адель. Красная ломаная ветвь, скрытая под пеплом и грязью, раскрылась кругом. Проклятие ждало не ее одну.

Их двоих.

Адель вскрикнула.

Рейнар почувствовал, как магия ударила по связи, пытаясь не разорвать — стянуть. Сшить неправильно. Превратить их общий резонанс в канал для взрыва.

Вот настоящая ловушка.

Враг не хотел только уничтожить доказательства.

Он хотел заставить их силу сработать против лечебницы.

— Отойди! — рявкнул Рейнар.

— Не могу!

Белые нити магии вокруг ее рук почернели по краям. Адель пыталась разомкнуть круг, но проклятие вцепилось в разорванную связь и потянуло из нее кровь, боль, память.

Рейнар снова увидел бальный зал.

Серебристое платье.

Ее лицо.

Свои слова.

«Целительница из низшего сословия…»

Проклятие смаковало старую рану, превращая ее в топливо.

Адель побледнела.

— Не слушайте, — выдохнула она. — Оно опять через память…

— Я знаю.

Он шагнул к ней.

Боль в груди стала чудовищной. Но хуже была магия, тянущая ее свет через его пламя. Если круг замкнется, взрыв ударит изнутри — по теплице, двору, пациентам, всем.

— Рейнар, не подходите!

— Поздно.

— Не смейте решать за меня!

Он остановился.

На полшага от нее.

Даже сейчас.

Даже в круге проклятия.

Она права.

Он не имеет права снова выбирать вместо нее.

— Тогда вместе, — сказал он.

Она смотрела на него, задыхаясь от боли.

— Что?

— Не я закрываю вас собой. Не вы вытягиваете все одна. Вместе.

Проклятие давило сильнее.

Красные линии ползли по земле к их ногам.

— Вы не выдержите, — сказала она.

— Один — нет.

Она поняла.

Ее глаза расширились.

— Связь слишком повреждена.

— Значит, используем повреждение.

— Это безумие.

— Да.

— Плохой план.

— Твой лучше?

Она почти рассмеялась.

Сквозь боль.

Сквозь дым.

— Ненавижу, когда вы правы.

— Редкое чувство. Запомни.

— Молчите и дайте пламя.

Он дал.

Не как лорд.

Не как генерал.

Не как мужчина, пытающийся доказать.

Как часть круга.

Адель взяла его пламя светом, не присваивая, не подчиняя, только направляя по рваным краям связи. Там, где когда-то был разрыв, теперь появилась тонкая бело-черная дуга. Больно. Невыносимо. Но она не сшивала их насильно — она использовала шрам как путь.

Целительская магия вошла в проклятие изнутри.

Рейнар ударил снаружи.

Круг ломаной ветви взвыл.

Из дыма раздался чей-то крик:

— Завершить! Убейте целительницу!

Три нападавших одновременно бросились к Адель.

Каэл был далеко.

Солдаты заняты.

Адель не могла двинуться — держала круг.

Рейнар увидел клинок.

Увидел траекторию.

Увидел ее лицо, сосредоточенное, бледное, упрямое.

И выбор исчез.

На этот раз он не решал за нее.

Он делал единственное, что мог.

Отпустил часть пламени из круга, шагнул вперед и принял удар.

Первый клинок вошел под ребра.

Второй рассек плечо.

Третий он успел отбить, но сил уже не было. Рейнар ударил локтем ближайшего врага, развернулся, прикрывая Адель телом, и почувствовал, как горячая кровь хлынула по боку.

Адель закричала.

Не как целитель.

Как женщина.

— Рейнар!

Он не упал.

Пока.

Пламя взорвалось.

Не сильное. Не прежнее.

Но последнее.

Черное пламя вырвалось из него круговой волной и отбросило нападавших. Адель поймала этот огонь светом и не дала ему сжечь двор. Вместо этого направила вниз — в проклятую метку.

Круг ломаной ветви вспыхнул красным.

Потом белым.

Потом рассыпался пеплом.

Тишина после взрыва была странной.

Ненастоящей.

Рейнар стоял еще один удар сердца.

Перед Адель.

Спиной к врагам.

Лицом к ней.

Ее руки светились. Глаза были огромными. На щеке сажа и слеза — одна, злая, мгновенная.

Он хотел сказать ей, что все хорошо.

Глупость.

Ничего не было хорошо.

Он чувствовал клинок в боку. Теплую кровь. Пустоту там, где пламя сгорело слишком резко. Старое проклятие, встревоженное новой раной. Тело наконец поняло, что его владелец перестал быть разумным.

Ноги подогнулись.

Адель поймала его.

Или попыталась.

Он был слишком тяжелым.

Они оба опустились на землю.

— Нет, — говорила она. — Нет, нет, нет. Рейнар, смотрите на меня. Слышите? На меня!

Он смотрел.

Это было легко.

Даже умирая, смотреть на нее было легко.

Вокруг снова начались звуки: крики, шаги, звон стали. Каэл с солдатами добивал оставшихся. Берта командовала водой для теплицы. Лина рыдала где-то рядом и кричала, что несет носилки.

Но для Рейнара мир сузился до Адель.

Ее ладони легли на рану.

Белый свет вспыхнул.

Он тут же погас по краям.

Слишком много крови.

Слишком много повреждений.

Слишком мало его собственного пламени, чтобы поддержать исцеление.

— Не смейте, — сказала она сквозь зубы. — Не смейте умирать у меня на руках. Я вам не разрешала.

Он попытался улыбнуться.

Вышло плохо.

— Счет… будет большим?

— Огромным, — голос сорвался. — Настолько огромным, что вы будете жить из упрямства, чтобы его оплатить.

— Хорошо.

Кровь наполнила рот металлическим вкусом.

Адель прижала ладони сильнее.

— Лина! Серебряные зажимы! Черную соль! Быстро!

— Уже! — донесся плачущий голос.

Рейнар хотел поднять руку.

Коснуться ее лица.

Не вышло.

Адель заметила и сама наклонилась ближе.

— Не говорите. Слышите? Молчите. Вам нельзя говорить.

Он почти рассмеялся.

Сколько раз она мечтала услышать от него молчание — и вот теперь требовала его слишком поздно.

— Адель, — выдохнул он.

— Нет.

— Я рад.

— Замолчите!

— Что успел.

— Рейнар!

Ее свет лился в рану, отчаянный, злой, горячий. Но он чувствовал, как жизнь уходит быстрее. Где-то внутри дракон больше не рычал. Он лежал, обвив крыльями их разорванную нить, и смотрел на Адель золотыми глазами.

Не уходи.

Но уйти, возможно, придется.

И странно — Рейнар не боялся.

Боялся только оставить ее с этим.

С новым шрамом.

— Прости, — сказал он.

— Потом, — прошептала она. — Извиняться будете потом. Долго. Каждый день. Я заставлю.

— Справедливо.

— Не смейте соглашаться!

Он смотрел на нее и думал, что если это последний миг, то он хотя бы правильный.

Не дворец.

Не тронный зал.

Не поле битвы.

Ее двор. Ее дом. Ее руки.

Он не заслужил такого милосердия.

Но получил.

— Я не… жалею, — сказал он.

Она замерла.

— Не говорите так.

— За тебя… не жалею.

— Рейнар, пожалуйста.

Пожалуйста.

Вот оно.

Слово, которое она не должна была говорить ему никогда.

Он хотел остаться хотя бы ради того, чтобы стереть его из этого мгновения.

— Живи, — выдохнул он.

— Нет. Не смейте прощаться.

— Свободной.

Ее лицо исказилось.

— Я сама решу, как мне жить, ясно? И сейчас я решаю, что вы не умрете!

Она ударила ладонью ему в грудь.

Свет взорвался.

Рейнар выгнулся, но боль уже уходила.

Плохой знак.

Очень плохой.

Где-то далеко Каэл закричал его имя.

Берта ругалась.

Лина плакала.

Адель держала его обеими руками, будто могла удержать жизнь силой пальцев.

Он хотел сказать, что любит ее.

Но уже говорил.

Поздно.

Много.

Недостаточно.

Слова больше не имели веса.

Он сделал то, что мог.

Закрыл ее собой.

Не чтобы получить прощение.

Не чтобы вернуть право.

Просто потому, что в мире не осталось выбора, при котором клинок дошел бы до нее.

Темнота поднялась снизу.

Мягкая.

Теплая.

Почти спокойная.

Последнее, что он почувствовал, — ее свет, бьющийся о смерть с яростью женщины, которая никогда не умела сдаваться.

И ее голос.

— Рейнар! Откройте глаза! Слышите меня? Откройте глаза!

Он хотел.

Правда хотел.

Но глаза закрылись сами.

А связь между ними, тонкая, израненная, вся в пепле и крови, вдруг натянулась до предела.

И оборвалась тишиной.

Когда связь оборвалась, я впервые за три года поняла, что такое настоящая тишина.

Не та, что бывает ночью в лечебнице, когда пациенты наконец засыпают, Берта перестает греметь посудой, Лина дремлет над блокнотом, а за окнами только дождь и редкие шаги стражи.

Не та, что осталась после бального зала, когда Рейнар разорвал нашу нить и оставил в груди рваную боль.

Та тишина все равно была живой. Она болела. Тянула. Ныла перед грозой. Напоминала.

А эта…

Эта была пустой.

Мертвой.

Я держала Рейнара на земле посреди двора, среди дыма, пепла, разбитого стекла и растоптанной целебной травы, и не чувствовала его.

Ни жара.

Ни боли.

Ни дракона.

Ничего.

— Нет, — сказала я.

Голос прозвучал чужим.

Глупым.

Слишком тихим для женщины, у которой на руках умирал Лорд Черного Пламени.

Его кровь была везде. На моих ладонях, платье, рукавах, на мокрой земле под нами. Темная, горячая, слишком быстро уходящая из тела. Рана под ребрами пульсировала рваным краем, плечо было рассечено почти до кости, старые швы на груди разошлись, а внутреннее пламя…

Я коснулась его магией и едва не закричала.

Там, где должно было быть пламя, оставался пепел.

Не весь.

Нет.

Если бы весь, я бы уже ничего не смогла.

Глубоко, очень глубоко, почти за гранью жизни, теплилась крошечная искра. Такая слабая, что обычный целитель не заметил бы ее вовсе. Или заметил и опустил бы руки.

Но я не была обычной.

И руки опускать не собиралась.

— Носилки! — крикнула я. — В операционную! Быстро!

Кто-то рядом сказал:

— Госпожа Адель…

Я подняла голову.

Каэл стоял передо мной на коленях, белый от ужаса, с кровью на лице и клинком в руке.

Он смотрел на Рейнара так, как солдаты смотрят на павшее знамя.

— Он…

— Замолчи.

Каэл вздрогнул.

— Но…

— Если ты сейчас скажешь, что он мертв, я сделаю так, что ты позавидуешь его состоянию. Носилки.

Он вскочил.

— Носилки! Живо!

Мир снова начал двигаться.

Солдаты метнулись ко мне. Лина плакала, но уже несла серебряные зажимы. Берта загоняла пациентов обратно в безопасное крыло и одновременно орала на кого-то, чтобы тушили теплицу не водой из травного бака, потому что там настой от ожогов, а не дождевик для идиотов.

Я слышала все.

И не слышала ничего.

Мои ладони были на груди Рейнара.

— Слышите меня? — сказала я ему. — Вы не имеете права. После всего. После этих красивых речей, после площади, после колена в холле, после того, как испортили мне все швы. Не смейте.

Он не ответил.

Конечно.

Он лежал неподвижно. Слишком тяжелый, слишком бледный, с закрытыми глазами. На губах кровь. На лице странное спокойствие.

Ненавижу спокойных умирающих.

Они выглядят так, будто уже договорились с судьбой за спиной целителя.

Я не давала согласия.

Его подняли на носилки.

Я шла рядом, не убирая руки с раны. Если отпущу — кровь хлынет сильнее. Если отпущу — искра может погаснуть. Если отпущу — он уйдет туда, куда я еще не разрешала.

Внутри лечебницы пахло дымом, солью, лекарствами и страхом.

Страх был самым громким запахом.

Пациенты прижимались к стенам, солдаты расступались. Кто-то шептал молитву. Кто-то плакал. Пес, весь в саже, бежал рядом, прихрамывая, но продолжал рычать в сторону двора.

— Лина, большая операционная! — приказала я. — Светлый круг по максимуму. Все запасы лунного корня. Серебряный порошок. Черную соль. Кровь дракона, если осталась.

— Осталась мало, — всхлипнула она.

— Значит, найди много. У него тут целый отряд ходячих доноров.

Каэл резко сказал:

— Я первый.

— Вы ранены.

— Это не вопрос.

Я взглянула на него.

У него была рваная рана на боку и ожог на плече. Он едва стоял. И все равно уже закатывал рукав.

— Лина, возьмешь у капитана. Потом у остальных по списку совместимости. Быстро.

— Да, госпожа.

— Берта!

— Тут я!

— Никого в операционную без моего приказа. Если придут магистр, Совет, Севирра, король, богиня смерти или сама судьба — всех в очередь.

— Судьбе счет выставлять?

— Двойной.

— Поняла.

Носилки внесли в операционную.

Ту самую, где я впервые спасала его от проклятия.

Теперь помещение выглядело почти мирным. Чистый стол. Инструменты. Соль по краям. Световые кристаллы под потолком. Только я знала, что через несколько минут здесь снова станет полем боя.

Не с людьми.

Со смертью.

Рейнара переложили на стол.

Я разрезала ткань на его груди. Руки работали сами, быстрее мысли. Снять повязки. Открыть раны. Оценить кровотечение. Пережать. Закрыть. Проверить пламя. Найти искру. Не дать уйти.

— Лина, пульс!

Она прижала пальцы к его шее.

— Я… я не…

— Ищи глубже.

— Госпожа…

— Глубже!

Она закрыла глаза, пустила тонкую нить магии.

— Есть, — прошептала. — Очень слабый.

— Значит, жив.

Если кто-то в комнате решил спорить, благоразумно передумал.

Я ввела первый зажим. Второй. Третий. Кровь все равно шла. Слишком много повреждений. Слишком сильный расход пламени. Его тело держалось только на упрямстве, а упрямство, как выяснилось, тоже имело предел.

— Он отдал последний огонь, — сказала я.

Не людям.

Себе.

Чтобы понять.

— Что это значит? — спросила Лина.

— Что его дракон почти погас.

Она всхлипнула.

— Почти, — повторила я жестко. — Слышишь? Почти — это не полностью.

Я положила ладонь на его грудь и вошла магией глубже.

Темнота.

Пепел.

Разорванные каналы.

След проклятия, снова поднявшийся по краям старых ран. Клинок был не обычный — на нем тоже была темная магия. Не такая сложная, как первое проклятие, но достаточно злая, чтобы воспользоваться слабым телом. Она уже ползла к сердцу, добивая то, что не успела раньше.

— Ах ты тварь, — прошептала я.

Лина замерла.

— Это вы мне?

— Проклятию.

— А…

— Тебе позже, если будешь отвлекаться.

Я пустила свет.

Проклятие отпрянуло, но не ушло. Оно вцепилось в его кровь, в изломанные каналы, в пустоту после сгоревшего пламени.

Обычной чистки мало.

Восстановления мало.

Переливания мало.

Все мало.

Нужен источник.

Драконье пламя нельзя просто создать снаружи. Его можно подпитать, направить, защитить. Но если внутренняя искра уходит, вернуть ее почти невозможно.

Почти.

Связь.

Мысль пришла сразу.

И вместе с ней — ледяной страх.

Истинная связь могла стать мостом. Не разорванная, не мертвая, не рваный шрам, через который проклятие дергало нас обоих. Настоящая. Добровольно открытая. Принятая.

Я могла восстановить ее.

Не как раньше.

Не потому, что судьба решила.

Не потому, что магия когда-то выбрала нас в лазарете дворца.

А потому, что я сама выберу.

Выберу его.

Снова.

После всего.

Руки похолодели.

— Госпожа? — тихо спросила Лина.

Я открыла глаза и поняла, что стою над Рейнаром слишком долго.

— Кровь, — сказала я. — Быстро.

Каэл вошел первым, бледный после забора крови, но на ногах.

— Что нужно?

— Выйти.

— Нет.

Я подняла взгляд.

Он тут же добавил:

— Госпожа Адель, простите, но нет. Если есть хоть что-то…

— Выйти всем, — сказала я. — Через минуту.

Лина побледнела.

— Вы будете делать большой ритуал?

— Да.

— Какой?

Я не ответила.

Она поняла.

Не все — но достаточно. Глаза стали огромными.

— Госпожа, нет. Это опасно.

— Он умирает.

— Но связь…

— Разорвана. Да. Поэтому будет больно.

— Не только больно! Если он не примет, если его дракон не удержится, если проклятие…

— Лина.

Она замолчала.

Я подошла к ней и взяла за плечи.

Маленькая, перепуганная, в саже, с глазами, полными слез и упрямства.

Моя ученица.

— Ты сделала все правильно. Теперь выйди и помоги Берте удержать остальных. Если круг вспыхнет черным — не входить. Если белым — не входить. Если я закричу — не входить. Если он закричит — тем более.

— А когда входить?

Я посмотрела на Рейнара.

— Когда позову.

— А если не позовете?

— Позову.

Она всхлипнула.

— Вы врете?

— Как целительница — нет. Как взрослая женщина — возможно.

Лина вдруг обняла меня.

Крепко.

Быстро.

Потом отскочила, будто испугалась собственной смелости, схватила поднос и выбежала.

Каэл остался.

— Я сказал всем выйти, — произнес он.

— Себя вы не считаете?

— Нет.

Я устало посмотрела на него.

— Капитан.

— Если вы собираетесь рисковать собой ради него, я обязан…

— Вы обязаны слушать лечащего целителя.

— А если вы погибнете?

— Тогда Рейнар, скорее всего, тоже. И вам будет уже не до спора.

Он побледнел.

Я смягчилась.

Ненамного.

— Каэл, мне нужна тишина. Не охрана. Не свидетели. Не геройство. Тишина.

Он сжал кулаки.

Потом медленно кивнул.

— Если он выживет, я скажу ему, что вы выгнали меня силой.

— Скажите правду. Что испугались Берты.

На его лице мелькнула слабая, убитая улыбка.

— Это тоже правда.

Он подошел к столу.

Посмотрел на Рейнара.

— Мой лорд, — сказал тихо. — При всем уважении, если вы умрете, госпожа Адель нас всех закопает.

Он развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

С Рейнаром.

С кровью.

Со смертью.

Я медленно обошла стол и заперла дверь на внутреннюю печать. Потом зажгла все кристаллы, высыпала вокруг операционного стола серебряный порошок, поверх — черную соль, потом лунный корень. Светлый круг поднялся от пола тонкой дрожащей стеной.

Ритуал восстановления истинной связи не записывали в учебниках для целителей.

О нем говорили шепотом.

Потому что это не лечение в привычном смысле.

Это согласие связать собственную жизненную силу с чужой. Не навсегда насильно — истинная связь не терпит цепей. Но достаточно глубоко, чтобы отдать часть своего света туда, где у другого погас огонь.

Если он примет.

Если я не сломаюсь.

Если старая боль не станет сильнее новой воли.

Я посмотрела на Рейнара.

Он лежал неподвижно.

И впервые за все время не выглядел властным. Не выглядел лордом. Не выглядел врагом, пациентом, драконом, ошибкой прошлого.

Просто мужчиной, который закрыл меня собой.

Не потому, что хотел владеть.

Не потому, что доказывал право.

Потому что не смог иначе.

Я коснулась его лица.

На коже сажа. Кровь у губ. Тепло почти ушло.

— Ненавижу вас, — прошептала я.

Ложь получилась слабой.

Я закрыла глаза.

И впервые честно позволила себе сказать то, от чего бежала с той самой ночи во дворце.

— Я боялась не того, что снова полюблю вас. Я боялась, что уже не переставала до конца.

Слова упали в круг.

Свет дрогнул.

Рейнар не ответил.

Но где-то глубоко в пустоте крошечная искра шевельнулась.

Я положила одну ладонь на его грудь, прямо над сердцем. Вторую — на свое.

— Слушайте меня, Рейнар вар Эссар. Вы не имеете права умереть после того, как я решила быть храбрее вас. Это будет невежливо даже по драконьим меркам.

Тишина.

— Три года назад вы разорвали связь без моего согласия. Сегодня я восстановлю ее только своим выбором. Не потому, что вы страдали. Не потому, что встали на колено. Не потому, что спасли меня. А потому что я сама хочу решить, кому принадлежит мое сердце.

Магия поднялась.

Белая, яркая, болезненная.

Она раскрыла старый шрам в груди.

Я вскрикнула.

Связь не была пустым местом. Она была рваной раной, заросшей криво. Чтобы восстановить ее, нужно было снова открыть все края. Снова пройти через бальный зал, через унижение, через браслет, через дорогу в ночь, через первые месяцы в Истхейвене, через каждый раз, когда я говорила себе «я свободна» и при этом прислушивалась к боли в груди.

Мир исчез.

Я снова стояла в Дворце драконов.

Рейнар передо мной.

Холодный.

Прекрасный.

Жестокий.

— Разрываю.

Боль ударила.

Но теперь я не была той девочкой.

Я шагнула вперед.

Прямо в память.

Прямо к нему.

— Нет, — сказала я прошлому. — Теперь говорю я.

Черный мрамор под ногами треснул. Люстры погасли. Лица придворных рассыпались пеплом. Остался только Рейнар — тот, прошлый, с моей болью на руках.

И я увидела за ним другого.

Настоящего.

На коленях в холле. В крови во дворе. С закрытыми глазами на операционном столе.

Связь лежала между нами, как оборванная нить.

Я подняла ее.

Она резала пальцы.

Не физически — глубже.

Каждый край был полон старой боли.

Я могла отпустить.

Прямо сейчас.

Он бы умер, возможно. Или остался бы живым пустой оболочкой без дракона. Но я бы осталась защищенной. Своей. Свободной от него окончательно.

Свободной?

Я вдруг поняла: свобода не в том, чтобы никогда не любить того, кто однажды причинил боль.

Свобода в том, чтобы самой выбрать — остаться, уйти, простить, не простить, открыть дверь или закрыть ее.

Я больше не была девочкой, которой не оставили выбора.

И именно поэтому могла выбрать.

— Я не возвращаюсь в прошлое, — сказала я. — Я выбираю будущее. И если вы снова предадите меня, Рейнар, я спасу себя быстрее, чем вы успеете пожалеть.

Где-то в темноте шевельнулся дракон.

Огромный.

Черный.

Израненный.

Он лежал, свернувшись вокруг крошечной искры пламени. Крылья обожжены, чешуя тусклая, золотые глаза почти погасли.

Он поднял голову.

Увидел меня.

И не потянулся.

Не рванул связь.

Не потребовал.

Просто склонил голову.

Передо мной.

Не перед судьбой.

Не перед магией.

Перед моим выбором.

Вот тогда я заплакала.

Не громко.

Не красиво.

Просто почувствовала, как по лицу течет горячая влага, а внутри рвется последняя защита.

— Иди ко мне, — прошептала я.

Дракон закрыл глаза.

И отдал искру в мои ладони.

Реальность вернулась болью.

В операционной вспыхнул свет.

Я закричала.

Потому что связь начала срастаться не как нежная лента из сказок, а как живая ткань после глубокой раны. Белый свет моего дара вошел в пепел его пламени. Черная искра дракона ударила в ответ. Не против меня — вместе. Но даже вместе это было невыносимо.

Рана в моей груди раскрылась.

Рана в его — тоже.

Кровь на столе закипела светом.

Печати по кругу вспыхнули одна за другой.

— Дыши, — сказала я ему, хотя он не мог. — Дыши, упрямый дракон. Я не вытащу тебя одна, если ты там решил красиво лежать в темноте.

И вдруг почувствовала.

Слабый толчок.

Не пульс.

Глубже.

Пламя.

Крошечное черное пламя поднялось навстречу моему свету.

Я вцепилась в него.

— Вот так, — выдохнула я. — Еще.

Пламя дрогнуло.

Почти погасло.

— Нет!

Я наклонилась над ним, прижалась лбом к его холодному лбу.

— Рейнар, если слышите меня, вернитесь. Не как лорд. Не как генерал. Не как человек, который должен что-то доказать. Вернитесь, потому что я прошу.

Связь натянулась.

Не рвано.

Не больно.

Живо.

И где-то очень далеко, почти из-за края мира, я услышала его голос.

Не ушами.

Сердцем.

Адель?

Я всхлипнула.

— Да. Я здесь.

Ты выбрала?

— Не заставляйте меня жалеть об этом сразу.

Слабое, невозможное тепло.

Почти смех.

Я бы не посмел.

— Врете. Вы постоянно смеете невозможное.

Прости.

— Потом. Живым будете извиняться.

Я не знаю, как вернуться.

Вот это было страшно.

Я закрыла глаза и увидела его в темноте. Не тело на столе, а его самого. Раненого, усталого, с пеплом на руках. За ним — дракон. Перед ним — тонкая нить связи, которую я держала со своей стороны.

— По ней, — сказала я. — Ко мне.

Я боюсь потянуть слишком сильно.

Сердце сжалось.

Вот он. Новый Рейнар. Тот, кто даже на грани смерти боялся взять больше, чем ему дали.

— Я удержу, — сказала я. — А вы идите.

Он сделал шаг.

Боль взорвалась в обоих телах.

Я закричала снова, но не отпустила.

Пламя ударило в грудь. Его сердце дернулось под моей ладонью. Раз. Слабо. Второй. Сильнее. Третий — с хриплым, страшным вдохом.

Рейнар выгнулся на столе.

Я прижала его плечи, чтобы не разошлись раны.

— Живой, — прошептала я. — Живой. Проклятый, невозможный, безрассудный дракон.

Он не открыл глаза.

Но пульс был.

Настоящий.

Неровный.

Живой.

Я работала дальше уже почти без памяти.

Закрывала раны. Сшивала каналы. Выводила остатки темной магии через соль. Подпитывала его пламя ровно настолько, чтобы не сгореть самой. Связь теперь была между нами — новая и старая одновременно, болезненно светлая, с темными прожилками пережитого.

Она не делала меня слабее.

И не забирала свободу.

Она просто была.

Как рука, которую можно принять.

И отпустить, если станет больно.

Когда дверь наконец распахнулась, я уже сидела на полу у стола и держала Рейнара за руку.

Не для ритуала.

Для себя.

— Госпожа! — Лина влетела первой.

За ней Каэл, Берта, два солдата.

Все замерли.

Наверное, вид был ужасный.

Операционная в крови и свете. Половина защитного круга выгорела до черного. На столе Рейнар — бледный, неподвижный, но дышащий. Я на полу, с растрепанными волосами, в испачканном платье, с глазами, которые, кажется, уже не могли плакать.

Лина закрыла рот ладонями.

— Он…

— Жив, — сказала я.

Голос почти не слушался.

Каэл пошатнулся.

Да, именно пошатнулся.

Потом опустился на одно колено.

— Госпожа Адель…

— Только попробуйте сказать что-нибудь торжественное, капитан, и я брошу в вас чашу.

Он сглотнул.

— Спасибо.

— Это допустимо.

Берта подошла ко мне и без слов подхватила под плечи.

— Вставай, девочка.

— Не могу.

— Значит, посидишь. Лина, стул. Каэл, не стой как памятник погибшей логике, помоги перенести нашего упрямого покойника в палату. Осторожно! Он дорогой, но ремонт после него еще дороже.

Каэл вытер лицо рукой.

Кажется, он смеялся и почти плакал одновременно.

— Да, госпожа Берта.

Рейнара перенесли в закрытую палату через час.

Я не помнила, как дошла туда сама. Кажется, Берта и Лина вели меня под руки. Кажется, Каэл пытался что-то сказать о безопасности, но Берта пригрозила ему кочергой. Кажется, двор все еще дымился, теплица была наполовину уничтожена, но основные стены лечебницы выстояли.

Мой дом не сгорел.

Он был ранен.

Как все мы.

Но стоял.

Рейнар спал почти сутки.

Я тоже должна была спать.

Не получилось.

Каждый раз, когда закрывала глаза, видела темноту, искру, дракона, склоняющего голову, и чувствовала, как новая связь тихо дышит в груди.

Не больно.

Странно.

Иногда тепло.

Иногда страшно.

Я сидела у его кровати, несмотря на все ворчание Берты. Лина приносила настои, еду, отчеты о пациентах, и я делала вид, что слушаю. Каэл стоял у двери и больше не спорил ни с кем, кроме собственных людей. Орвин пришел к вечеру, помог восстановить часть трав, принес новый ящик мирты и долго смотрел на меня так, будто все понял.

Я не стала объяснять.

Он не спросил.

Хороший мужчина.

Враг?

Двое нападавших выжили. Один под моим обездвиживающим узлом, второй после удара Бертиной кочергой. Допрос откладывался, пока они не перестанут изображать умирающих. Севирра исчезла по дороге из города — ее карета до столицы не дошла. Магистр Эллард вдруг стал очень вежливым и передал запрос в Совет о заговоре домов Аркейн и Вартен.

Все это было важно.

Но не сейчас.

Сейчас важнее было дыхание Рейнара.

На вторую ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле рядом, укрытая пледом, с книгой на коленях, которую не читала.

Связь проснулась раньше его голоса.

Теплый толчок.

Осторожный.

Как стук в дверь.

Я подняла глаза.

Рейнар смотрел на меня.

Живой.

Бледный, измученный, с темными кругами под глазами, но живой.

— Вы опять, — сказала я, и голос сорвался.

Он моргнул.

— Что?

Еле слышно.

Хрипло.

Прекрасно.

— Устроили мне лишнюю работу.

Его губы дрогнули.

— Счет?

— Не расплатитесь до конца жизни.

— Хорошо.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что это «хорошо» чуть не добило меня окончательно.

Он попытался поднять руку.

Не смог.

Я сама взяла его пальцы.

— Не двигайтесь.

— Связь, — прошептал он.

Я напряглась.

— Да.

Он смотрел на меня так, будто боялся дышать слишком громко.

— Ты выбрала.

— Не заставляйте меня пожалеть.

— Никогда.

— Слишком громкое слово для мужчины, который вчера почти умер у меня на столе.

— Тогда… буду доказывать.

Я молчала.

Пальцы его были теплыми.

Живыми.

— Я помню темноту, — сказал он. — И тебя. Ты звала.

— Я ругалась.

— Меня это и вывело.

Я неожиданно рассмеялась.

Тихо, сдавленно, почти болезненно.

Рейнар смотрел так, будто этот звук стал для него лекарством сильнее всех моих настоев.

— Я простила вас, — сказала я вдруг.

Слова вышли сами.

Он замер.

— Адель…

— Не потому, что вы умерли красиво. Не потому, что закрыли меня собой. Не потому, что стояли на колене. И не потому, что я снова связана с вами.

Он молчал.

Слушал.

— Я простила, потому что устала держать тот зал внутри себя. Устала жить так, будто ваше прошлое слово все еще решает, сколько я стою. Оно больше не решает.

Его глаза блестели.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не радуйтесь слишком. Простила — не значит забыла. И не значит, что теперь можно быть невозможным без последствий.

— Я понял.

— Сомневаюсь, но проверим.

Он слабо сжал мои пальцы.

— А любовь?

Вот теперь сердце остановилось.

— Что любовь?

— Она… тоже проверяется?

Я должна была отшутиться.

Сказать про медицинские анализы.

Про стоимость проверки.

Про то, что пациентам с такими ранами запрещены сложные разговоры.

Но я слишком устала бояться.

— Да, — сказала я. — Каждый день.

Он закрыл глаза.

По лицу прошла такая тихая, глубокая благодарность, что мне пришлось отвернуться к окну.

— Тогда я буду приходить на проверку, — сказал он.

— Вы и так лежите в моей лечебнице.

— Потом тоже.

— Потом?

— Когда смогу ходить. Когда смогу стоять. Когда смогу вернуться в столицу и не позволить ей забрать меня обратно прежним. Когда Совет, кланы, враги и собственная гордость снова начнут говорить громче разума. Я буду приходить к тебе. И спрашивать, кем стал за день.

Я смотрела на него.

— Это звучит почти разумно.

— Я учусь.

— Медленно.

— Но у хорошего целителя.

Я покачала головой.

— Еще одна такая фраза, и я увеличу дозу полыни.

Он улыбнулся.

Слабо.

Живо.

Я наклонилась и коснулась его губ.

Очень осторожно.

Не как вчера — больно, резко, из страха и желания.

Иначе.

Тише.

Это был не конец войны, не чудесное исцеление всего, что сломалось, не обещание, что дальше не будет больно.

Это был выбор.

Мой.

Его губы ответили почти невесомо. У него не было сил на большее, и, возможно, именно поэтому поцелуй вышел честным. Без огня, который сжигает. Без попытки забрать. Только тепло, дыхание, дрожь и новая связь, которая не тянула, а держала рядом.

Я отстранилась первой.

— Спите.

— Останешься?

Я посмотрела на него строго.

— Я ваш лечащий целитель. Мне положено наблюдать за тяжелым пациентом.

— Конечно.

— И не улыбайтесь так.

— Как?

— Будто выиграли войну.

Он стал серьезнее.

— Нет. Войну я проиграл давно.

— Тогда что?

— Получил шанс стать человеком, рядом с которым ты не пожалеешь о своем выборе.

Я молчала.

Потом поправила плед, села обратно в кресло и не отпустила его руку.

— Спите, Рейнар.

— Да, госпожа Вейра.

— Вот теперь можете соглашаться.

Он закрыл глаза.

А связь между нами дышала тихо и ровно.

За окном занимался рассвет. Пепел во дворе темнел после ночного дождя. Теплица была разбита, стены лечебницы в саже, половина запасов уничтожена, впереди ждали допросы, Совет, Севирра, дом Вартен и долгая, очень дорогая починка всего, что сгорело.

Но Рейнар был жив.

Я была жива.

Мой дом стоял.

И впервые за три года истинная связь в груди не болела как рана.

Она грела.

Осторожно.

Не требуя.

Не забирая свободу.

Просто напоминая: иногда исцеление начинается не там, где исчезает шрам.

А там, где ты больше не позволяешь ему управлять твоей рукой.

Через год после пожара в Истхейвене столица снова пахла снегом, дорогими духами и властью.

Разница была в том, что теперь я больше не боялась этого запаха.

Я стояла у высокого окна Королевской Академии Целителей и смотрела, как над городом медленно кружат драконы дворцовой стражи. Черные, бронзовые, серебристые, огненно-рыжие — они рассекали зимнее небо так легко, будто мир никогда не пытался ломать тех, кто не умел летать.

На площади перед Академией шумели люди. Студенты в серо-белых мантиях спешили на занятия. Младшие целители тащили корзины с травами. Две наставницы спорили у входа о том, можно ли допускать боевых магов к лекциям по восстановлению тканей, если те снова попытаются назвать это «мелкой вспомогательной практикой». У ворот стояла карета с гербом северного наместника — привезли нового ученика с редким даром.

А над главным входом блестела новая вывеска:

КОРОЛЕВСКАЯ АКАДЕМИЯ ЦЕЛИТЕЛЕЙ

Я до сих пор иногда смотрела на эту надпись и думала, что Берта права: некоторые счета судьбе надо выставлять не деньгами, а должностью.

Дворец драконов виднелся вдали, за белыми крышами и острыми шпилями. Тот самый дворец, из которого я когда-то ушла ночью, в чужой шали, с разорванной связью и кровью на ладонях.

Теперь я входила туда через главный зал.

Не как целительница при службе.

Не как чья-то слабость.

Как глава Академии, член королевского Совета магического здоровья и женщина, чье слово могло остановить военную экспедицию, если целители не были готовы.

Это раздражало половину старых лордов.

Вторая половина уже лечилась у моих выпускников и раздражалась молча.

Очень полезная реформа.

— Ты опять стоишь у окна так, будто решаешь судьбу королевства.

Голос Рейнара прозвучал за спиной низко и тепло.

Я не обернулась сразу.

— А если решаю?

— Тогда королевству повезло.

— Лесть с утра? Подозрительно.

— Опыт брака научил меня начинать день с безопасных решений.

Я улыбнулась.

Тихо.

Не для него даже — для себя.

Год назад я бы не поверила, что смогу улыбаться от его голоса без боли. Что связь в груди станет не ожогом, не цепью, не напоминанием о зале и разрыве, а ровным теплом, которое просыпается раньше меня.

Рейнар подошел со спины и остановился рядом.

Не коснулся.

Сначала — нет.

Всегда давал мне этот миг выбора.

Даже спустя год.

Особенно спустя год.

Я сама взяла его руку и положила себе на живот.

Только тогда он выдохнул — так бережно, будто каждый раз боялся, что я передумаю позволять ему это счастье.

Под моей ладонью его пальцы дрогнули.

— Он сегодня спокойный, — сказала я.

— Она.

— Вы снова начинаете?

— Я не начинаю. Я уверен.

— В прошлый раз вы были уверены, что сможете провести заседание Совета без спора с лордом Мальгаром. Итог — три треснувших бокала и один седой писарь.

— Бокалы были некачественные.

— Писарь тоже?

— Писарь слаб духом.

Я рассмеялась.

Рейнар наклонился и поцеловал меня в висок.

Очень осторожно.

Даже теперь, когда имел право на куда больше, он никогда не брал прикосновение как должное. Иногда это трогало сильнее любых клятв.

Наш ребенок шевельнулся.

Легко, почти лениво.

Рейнар замер.

Совершенно.

Лорд Черного Пламени, генерал драконьей армии, мужчина, перед которым еще недавно бледнели советники, застыл от маленького толчка под ладонью.

— Видите? — сказала я. — Спокойный.

— Умный, — прошептал он.

— Или умная.

— Или умная, — согласился он сразу.

Я повернула голову и посмотрела на него.

— Слишком быстро сдались.

— Я учусь не спорить с ректором Академии, беременной женой и нашей дочерью одновременно.

— Очень мудро.

— Я стараюсь.

Он действительно старался.

Каждый день.

Не громкими словами. Не красивыми жестами перед свидетелями. А мелочами, которые сначала казались мне подозрительными, потом непривычными, потом стали частью жизни.

Рейнар больше не решал за меня.

Советовал — да. Спорил — часто. Злился — еще как. Но останавливался, когда видел, что снова пытается взять власть вместо разговора. Иногда сам. Иногда после моего взгляда. Иногда после Бертиного кашля за спиной, потому что Берта переехала в столицу вместе с Академией и теперь считала своей святой обязанностью воспитывать не только студентов, но и драконьего лорда.

Она называла это «служением обществу».

Рейнар называл ее «главной угрозой клана Черного Пламени».

Берта этим гордилась.

— Ты устала, — сказал он.

— Я стою у окна.

— Ты стоишь у окна слишком прямо. Значит, спина болит.

Я хотела возразить.

Потом передумала.

— Немного.

Он тут же пододвинул кресло.

— Сядь.

Я подняла бровь.

— Приказ?

Он замер.

Потом медленно улыбнулся.

— Мольба мужа, который хочет дожить до рождения ребенка и не получить от Берты тростью по коленям.

— Лучше.

Я села.

Рейнар опустился рядом на одно колено, как делал каждый раз, когда хотел быть со мной на одном уровне, а не нависать сверху. Сначала меня это злило. Казалось слишком нарочитым, слишком покаянным. Потом я поняла: он не играет. Он переучивает себя. Свое тело, свои привычки, свою власть.

И мне хватило честности признать: это много.

Не все.

Но много.

— Через час заседание, — сказала я. — Вам нужно быть во дворце.

— Нам.

— Мне нужно быть в Академии. У меня лекция по восстановлению магических каналов после боевого истощения.

— А потом Совет.

— После лекции.

— Ты обещала не перегружаться.

— Я обещала не проводить операции стоя по шесть часов и не ругаться с тремя министрами в один день. Сегодня министров только двое.

Рейнар посмотрел строго.

Получалось у него плохо, потому что ладонь все еще лежала у меня на животе.

— Адель.

— Рейнар.

Мы смотрели друг на друга.

Потом он вздохнул первым.

— Один министр.

— Два, но со стулом.

— И Каэл рядом.

— Каэл теперь начальник дворцовой безопасности, а не моя нянька.

— Он совмещает.

— Я его уволю.

— Он не у тебя служит.

— Я поговорю с его женой.

Рейнар помрачнел.

— Это жестоко.

Каэл женился на Лине три месяца назад.

Тихо, без лишней торжественности, хотя Берта пыталась устроить пир на двести человек и заставить всех драконов Черного Пламени танцевать с поварихами. Лина стала старшей помощницей в Академии, больше не бледнела при виде крови и умела одним взглядом заставить молодых целителей мыть инструменты повторно.

Каэл, герой нескольких битв, боялся ее грязных замечаний больше, чем вражеских клинков.

Хороший брак.

— Кстати, — сказала я. — Орвин прислал новую партию лунного корня. И письмо.

Рейнар сохранил лицо почти идеально.

Почти.

— Как поживает маг-травник?

— Прекрасно. Его сестра снова передала пирог.

— Грушевый?

— С корицей.

— Опасный человек.

— Орвин?

— Пирог.

Я рассмеялась.

Ревность Рейнара за год не исчезла полностью. Дракон внутри него по-прежнему считал каждого мужчину, который улыбался мне дольше трех секунд, личным испытанием терпения. Но теперь Рейнар держал его крепко. Иногда я чувствовала через связь горячий укол, но следом всегда приходило другое — осознанный выбор.

Он больше не пытался владеть.

Он выбирал доверять.

И я выбирала замечать.

— Орвин помолвлен, — напомнила я.

— С милой девушкой из южных травников. Я знаю.

— Тогда перестаньте смотреть так, будто пирог — часть заговора.

— После Севирры я имею право подозревать выпечку.

Севирра.

Имя уже не било.

Только оставляло холодный след.

После нападения на лечебницу все раскрылось быстро — слишком много выживших, слишком много следов, слишком много злости у Рейнара и слишком много терпения у меня, чтобы не дать ему сжечь половину столицы до суда.

Дом Вартен действительно был рукой. Севирра — красивым лицом. А за ними стояли трое членов старого Совета, которые хотели убрать Рейнара, подставить Истхейвен, обвинить «провинциальную целительницу» в гибели генерала и через хаос вернуть себе контроль над военным крылом.

Они просчитались.

Рейнар выжил.

Я выжила.

Истхейвен не сгорел.

А Берта дала такие показания, что один из советников попытался упасть в обморок еще до приговора.

Севирру лишили титула и магических прав, отправив в северний монастырь под стражу. Дом Вартен окончательно потерял земли. Старый Совет распустили. Король, которому давно надоели драконьи интриги, неожиданно поддержал реформу целительского статуса — возможно, потому что Рейнар объяснил ему последствия отказа слишком подробно. Возможно, потому что я принесла на заседание список всех случаев, когда боевые маги выживали исключительно благодаря целителям, а потом забывали оплатить работу.

Деньги убеждали знать почти так же хорошо, как страх.

Теперь целители больше не считались обслуживающим персоналом при армии. У нас появились собственные ранги, защита, право отказывать в работе при угрозе жизни персонала и отдельное финансирование Академии.

Мирабель плакала, когда подписывали указ.

Я тоже почти.

Почти.

— О чем задумалась? — спросил Рейнар.

— О том, что год назад ты лежал в моей операционной и спорил с бульоном.

— А теперь?

— Теперь споришь с моим расписанием. Рост есть, но небольшой.

Он улыбнулся.

— Я могу принести бульон на заседание Совета. Для ностальгии.

— Только попробуй.

— Не буду.

— Учитесь.

— У хорошей женщины.

Я посмотрела на него.

Он не поправился.

Не сказал «целительницы», «жены», «пары».

Женщины.

Иногда самые простые слова лечили лучше сложных.

— Очень хорошей, — добавил он тихо.

Я коснулась его щеки.

Под пальцами — теплая кожа, короткая щетина, живой мужчина. Не идеальный. Не волшебно исправленный. Иногда упрямый до невозможности, иногда слишком мрачный, иногда пугающе молчаливый после заседаний, где ему приходилось сдерживать старые привычки.

Но он возвращался.

Каждый раз.

Ко мне.

К разговору.

К правде.

— Вы тоже стали ничего, лорд Черного Пламени, — сказала я.

— «Ничего»?

— Не зазнавайтесь. Это высокая оценка.

— Конечно, госпожа ректор.

Он поцеловал мою ладонь.

И как назло в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась, и в кабинет заглянула Берта.

В столице она стала еще грознее. Теперь вместо фартука носила темное строгое платье и связку ключей от всех складов Академии. На поясе по-прежнему висела маленькая кочерга. На вопрос, зачем она ей в учебном заведении, Берта отвечала: «Для педагогики».

— Ректор, — сказала она. — Студенты собрались. Один боевой маг уже спросил, правда ли целители теперь могут останавливать сердце на расстоянии.

— И что вы ответили?

— Что могут, но начинают обычно с оценок.

— Прекрасно.

Берта перевела взгляд на Рейнара, все еще стоящего на колене рядом со мной.

— А вы, ваша драконья семейность, опять отвлекаете начальство?

— Забочусь о здоровье.

— Знаем мы вашу заботу. Потом ректор улыбается и забывает вовремя есть.

— Я прослежу.

— За собой проследите. У вас заседание через час и лицо человека, который хочет кого-то казнить.

— Всего двоих.

— После обеда казните.

Я закрыла лицо рукой.

Рейнар серьезно кивнул.

— Разумно.

Берта удовлетворенно хмыкнула.

— Вот, учится. Адель, через десять минут лекция. И не спорь, я уже велела принести тебе чай с медом.

— Берта, я ректор.

— А я помню тебя девчонкой, которая лечила всех, кроме себя. Так что пей чай.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Рейнар посмотрел на дверь.

— Иногда я думаю, что именно Берта должна была возглавить Совет.

— Королевство бы не пережило.

— Зато расходы стали бы прозрачнее.

— И все министры мыли бы полы за грубость.

— Я вижу только преимущества.

Я встала.

Рейнар сразу поднялся тоже и подал мне руку. Не потому, что я не могла сама. Потому что предлагать поддержку стало для него языком любви.

Я приняла.

Мы вышли из кабинета вместе.

Коридоры Академии были светлыми, теплыми и шумными. На стенах висели не портреты надменных лордов, а схемы магических каналов, карты трав, списки дежурств и детские рисунки от спасенных пациентов. В большом холле стояли витражи: белый свет целительской магии переплетался с черным драконьим пламенем, но не подчинялся ему. Шел рядом.

Студенты здоровались, кланялись, уступали дорогу.

Не Рейнару.

Мне.

Я видела, как он замечает это каждый раз.

И каждый раз гордится.

Не собой.

Мной.

У дверей аудитории он остановился.

— Я зайду после Совета.

— Если вы опять поссоритесь с Мальгаром, не приходите без письменного отчета.

— Он больше не член Совета.

— Привычка.

— Я буду мирным.

— У вас плохо получается.

— Буду стараться.

— Не старайтесь. Делайте.

Он улыбнулся.

Наша старая фраза. Моя. Его. Общая.

— Буду делать.

Перед тем как войти в аудиторию, я задержалась и посмотрела на него.

Высокий, темный, сильный. Уже полностью восстановившийся после ран, но с тонким шрамом у ключицы, который я оставила так же, как когда-то свой след от браслета.

Память иногда полезнее гладкой кожи.

— Рейнар.

— Да?

— Я счастлива.

Он замер.

Не ожидал.

Я редко говорила это прямо. Не потому, что не была. Просто счастье все еще казалось мне вещью, которую нужно беречь от громких слов.

Но сегодня я хотела сказать.

Потому что могла.

Потому что выбрала.

Его глаза потемнели от чувства.

— Адель…

— Нет, не делайте лицо, будто сейчас начнете клясться на крови всех предков. У меня лекция.

Он медленно улыбнулся.

— Тогда коротко.

— Попробуйте.

Рейнар взял мою руку и коснулся губами пальцев.

— Я буду достоин этого счастья каждый день.

Сердце дрогнуло.

Связь в груди ответила тихим теплом.

— Хорошая клятва, — сказала я.

— Драконья.

— Тогда выполняйте, лорд Черного Пламени.

— Всегда, госпожа Вейра-Эссар.

Я вошла в аудиторию.

Студенты поднялись.

Десятки лиц — юные, серьезные, взволнованные. Дети лекарей, магов, ремесленников, солдат, купцов, сироты с редким даром, бывшие помощники из гарнизонных лазаретов. Те, кому раньше сказали бы: целительская магия — служба, не сила.

Теперь они учились иначе.

Я поднялась к кафедре.

— Сегодня, — сказала я, — мы поговорим о восстановлении магических каналов после боевого истощения. Но сначала запомните главное: целитель не стоит ниже воина. Он стоит там, где жизнь еще можно удержать. Иногда — между смертью и драконом, который слишком упрям, чтобы вовремя лечь в постель.

По аудитории прошел смешок.

Я улыбнулась.

За окном драконья тень скользнула по снегу.

Где-то во дворце Рейнар шел на Совет. Берта командовала чаем. Лина учила младших ассистентов не путать лунный корень с сон-травой. Каэл, вероятно, проверял охрану и делал вид, что не боится собственной жены. Орвин вез новую поставку из Истхейвена, где восстановленная лечебница Светлого Ключа снова принимала пациентов.

Жизнь продолжалась.

Не сказочно безоблачная.

Не простая.

Но наша.

Я положила ладонь на живот, почувствовала легкое движение ребенка и посмотрела на студентов.

— А теперь открывайте тетради. И сразу предупреждаю: кто назовет целительство слабой магией, будет неделю дежурить в перевязочной после тренировок боевиков.

Они зашуршали страницами с такой скоростью, что я едва не рассмеялась.

За окном падал снег.

Мягко.

Тихо.

Светло.

И впервые за много лет столица не казалась мне местом, где меня однажды сломали.

Она стала местом, куда я вернулась не за прошлым.

А за тем будущим, которое выбрала сама.