Группа замерла. Все смотрели на нас: кто с тревогой, кто с недоумением, кто с тупой, свинцовой усталостью. Последним, казалось, было уже всё равно, кто прав, а кто виноват.

Я стоял напротив Веденина. Он был выше меня на полголовы, но сейчас смотрел снизу вверх — из-за того, что я стоял на небольшом возвышении. Лицо майора было серым от пыли. Глаза красные, воспалённые. Он устал. Очень устал.

— Это окончательное ваше решение? — спросил я. — Возвращаемся?

Веденин помедлил. Потом кивнул.

— Да.

— Я вас понял.

— Очень хорошо, — сказал он. — В таком случае, сдайте всё ваше оружие, товарищ прапорщик.

Я нахмурился. Однако ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Я просто продолжал смотреть майору в глаза.

— На каком основании?

— На том основании, что я командир группы.

— Командир группы имеет право потребовать у подчинённого сдать оружие в случае, если подчинённый представляет угрозу для личного состава или операции, — сказал я. — Вы считаете, что я представляю угрозу?

— Я не обязан перед вами отчитываться.

— По уставу любой приказ должен быть обоснован.

Веденин сжал челюсть. Я видел, как у него напряглись желваки.

Майор неплохо меня изучил. Видимо, читал личное дело. А более вероятно — слышал то, что обо мне говорят.

Мда… Слава идет впереди меня. И если солдаты пересказывают друг другу безобидные байки о том, как я в одиночку захватил сына душманского вожака в первый день службы или заманил духов в ловушку собственными портянками, то офицеры, особенно из КГБ, обсуждают другое. Они обсуждают то, как я поднял мятеж на Шамабаде, когда ГРУ пыталось сделать из заставы приманку для Призраков. Или то, как без приказа пустился в самоволку за Стоуном на Катта-Дуване.

И, несомненно, Веденин знал все эти истории обо мне. Знал и перестраховался, чтобы я не ушел и сейчас.

— Разбираться с законностью моего приказа будут потом, — проговорил Веденин. — А сейчас вы выполните его. Сдайте оружие. Если не хотите, чтобы вас арестовали прямо здесь.

Я молчал. Потом тихо, почти спокойно, спросил:

— Вы бы все равно заставили меня сдать оружие, если бы сочли задачу по спасению моего брата невыполнимой?

— Моя группа уже несёт потери, — он кивнул на Мальцева, лежавшего без сознания на плащ-палатке. — Больших потерь я не допущу.

— Ну конечно, заставили бы.

— Вы сами ответили на свой вопрос.

Я покачал головой.

— То, что вы делаете, товарищ майор, — не лучший способ вербовки. Искандаров будет недоволен.

Веденин застыл. Сначала в глазах у него мелькнуло удивление — искреннее, почти детское. Потом оно сменилось злостью. Тяжёлой. Холодной.

Синица нахмурился. Крест, сидевший у камня с перевязочным пакетом в руках, замер без движения. Чёрный перевёл взгляд с меня на Веденина и обратно. Фокс стоял чуть поодаль, опустив глаза, и молчал. Он уже знал, куда ветер дует. Громила тоже молчал, но смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать и не решался.

Веденин медленно, очень медленно втянул воздух носом.

— Сдайте оружие, товарищ прапорщик. Это приказ.

Я смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.

— Раз уж вы всё решили, я не стану ни уговаривать, ни переубеждать вас. В этом нет смысла. Ведь так?

— Так, — бросил Веденин сквозь сжатые зубы.

— Хорошо.

Я снял автомат. Положил его на землю у своих ног. Потом отстегнул кобуру с пистолетом. Положил сверху. Выпрямился.

— Фляжку тоже, — сказал Веденин.

Я замер. Рука сама собой коснулась ремня, где висела фляжка с оманом.

— Сдайте вашу фляжку.

Веденин знал, что в ней. Он, видимо, тоже понял, что без омана далеко я не уйду.

Я медленно отстегнул фляжку. Подержал её в руке. Потом бросил на землю рядом с оружием.

Фляжка глухо стукнула о камни. После наступила тишина, которая показалась мне густой. Даже звенящей.

Я поднял глаза на Веденина.

— Это всё?

— Всё, — сказал он.

Я развернулся и пошёл прочь. За спиной у меня остались лежать автомат, пистолет и фляжка с горьким отваром, который держал меня на ногах последние сутки.

Я не обернулся.

Крест держал в руках мой автомат и фляжку. Он не положил их на землю и не протянул мне. Просто застыл, будто только что услышал простой бред раненого, а не приказ офицера.

Синица стоял рядом. Лицо у него было спокойное, но пальцы правой руки нервно разминали ремень автомата, висящего на плече. Лысый хмурился.

— Клин, ты чего творишь? — тихо спросил Синица. — Майор приказал разоружить Дагдара. А ты чего? Куда ты лезешь против субординации?

— Да, лезу, — ответил Мальцев невозмутимо. — Крест, отдай ему оружие.

Крест по-прежнему не пошевелился.

— Ты сам под трибунал хочешь? — Лысый шагнул ближе. — Под монастырь себя подводишь. Если майор узнает, чего ты тут затеял, он с тебя шкуру спустит, когда вернётся. Ты это понимаешь?

Мальцев поморщился. И непонятно было, от слов Лысого или от боли в ноге. Нога, к слову, у него снова закровоточила, и Крест, который до этого менял повязку, теперь стоял без движения, сжимая в руках моё оружие.

— Он прав, — сказал я старлею.

Мальцев перевёл взгляд на меня.

— Идея так себе, — продолжал я. — Ты нарываешься на неприятности. Кроме того, никто не обязан выполнять твой приказ, Клин. Не пори горячку. Тем более из-за меня.

— Я не из-за тебя, — ответил он. Голос был слабый, но ровный. — Я приказал вернуть бойцу его оружие, пока мы находимся на чужой вражеской территории. Безоружный боец — обуза для группы. Хватит меня и моей простреленной ноги. А всё остальное — не моё дело.

При последней фразе он посмотрел мне в глаза. И я понял. Формальный предлог. Прикрытие. Он давал мне шанс, но делал это так, чтобы в случае разбирательств виноватым остался только он один.

— Кроме того, — Мальцев опустил глаза, но почти сразу снова поднял. Принялся обводить взглядом остальных бойцов. — Приказ Барса не законный и не обоснованный. И любая комиссия это подтвердит. У него нет никаких оснований отдавать такое приказание. Никаких, кроме его собственных домыслов.

— Основание будет, если он уйдет, — кивнул на меня Синица.

— Это будут уже мои проблемы, — ответил я, мельком глянув на спецназовца.

Синица поджал губы.

— Из-за брата, значит.

— И это тоже мои проблемы.

На щеках Синицы заиграли желваки. Он коротко кивнул. Без слов. Потом отвёл взгляд и тихо выругался.

Лысый хотел ещё что-то добавить, но Крест вдруг качнул головой, опустился на корточки и положил автомат на землю рядом со мной. Сверху легла фляжка. Лысый, помедлив, отстегнул от пояса мою кобуру с ПМ и положил туда же.

— Дело ваше, — пробормотал он, отходя.

Я поднял автомат. Повесил на плечо. Пристегнул кобуру. Взял фляжку. Открутил крышку, сделал глоток. Оман был горький, холодный, и он сразу начал работать — сердце забилось чаще, мир стал резче.

Громила стоял поодаль и смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на Мальцева и обратно. Было видно, что у него в голове что-то не укладывается. Он открыл было рот, но Фокс тронул его за плечо, и Громила промолчал.

Горохов стоял чуть дальше, скрестив руки на груди. Он был мрачен. Смотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Мальцев полез в нагрудный карман. Достал сложенную карту — свой экземпляр, с пометками, которые он делал ещё перед выходом с заставы. Рука у него дрожала. Он протянул карту мне.

— Возьми. Тебе нужнее.

Я взял. Сунул за пазуху.

— Спасибо.

Громила подошёл первым. Долго ничего не говорил. Потом молча вытянул из кармана разгрузки пару запасных магазинов к АК и протянул мне. Я взял. Тогда он полез в вещмешок, вытащил пачку галет и банку тушёнки.

— Жри потихоньку, Сань. А то загнёшься.

— Уж даже и не знаю, как бы я без твоих харчей до Махди дотянул, — улыбнулся я.

— Иди ты в баню, — буркнул он и отвернулся.

Фокс подошёл следом. Протянул мне компас — маленький, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе.

— Север там, — сказал он, и сразу задавил чуть было не возникшую на лице, очень горькую улыбку. — Дальше сам разберёшься.

— Разберусь. Спасибо.

Я убрал компас в карман. Горохов не двигался с места. Стоял теперь, уперев руки в бока, и смотрел куда-то в сторону. Но когда я уже собирался уходить, он вдруг шагнул ко мне, отстегнул от пояса флягу с водой и молча сунул мне в руку. Я взял. Наши взгляды встретились на секунду. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Я ответил тем же.

Я обвёл их всех взглядом. Говорить что-то громкое сейчас было глупо. Да и никто этого не ждал. А я и не собирался говорить ничего такого.

— Увидимся, — только и обронил я. А потом просто пошёл к большим камням, росшим у самой тропы. Тропы, что вела отсюда на Тишак.

Фокс сидел на склоне, привалившись спиной к валуну, и смотрел вниз, в ложбину. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от камней стали длиннее. Ветра почти не было. Здесь стояла вязкая, неприятная тишина. Такая возникает, когда не были сказаны все слова, которые нужно было бы сказать. Возникает, когда времени сказать эти слова уже не осталось.

Селихов ушёл минут десять назад. Фокс проводил его взглядом до первых скал и потерял из виду. Прапорщик двигался быстро, пригнувшись, и ни разу не обернулся.

Теперь Фокс смотрел на тех, кто остался.

Веденин вернулся с высоты через пару минут после ухода Селихова. Чёрный шёл за ним, неся рацию. Майор, едва ступив в ложбину, обвёл группу взглядом, и Фокс увидел, как у него изменилось лицо. На нём не отразилось ни удивления, ни злости. Просто оно стало на тон жёстче. Селихова среди бойцов не было. И это обстоятельство объясняло майору всё и сразу.

Он подошёл к носилкам Мальцева. Сел рядом на камень. И заговорил — тихо, почти не разжимая зубов. Фокс не слышал слов. Но видел, как Мальцев, бледный и мокрый от пота, смотрит на майора снизу вверх и отвечает. Коротко. Без оправданий.

Веденин говорил долго. Потом замолчал. Мальцев что-то ответил. Майор резко поднялся, шагнул в сторону, но снова сел. Он был в ярости, но ярость эту он держал внутри, и от этого она казалась ещё тяжелее.

Синица сидел у ручья и проверял автомат. Крест и Лысый возились с раненым плечом последнего, и оба молчали. Чёрный занял позицию на склоне и смотрел вдаль. Все делали вид, что ничего не произошло. Но напряжение висело в воздухе, как густой, щиплющий глаза дым от костра.

Громила подсел к Фоксу. Долго ничего не говорил. Потом сплюнул под ноги и тихо, чтобы никто не услышал, начал:

— Не сдюжит он один. Без связи. Без нормальной еды. Да ещё и раненый. Ему, всё ж, через перевал идти, — Громила отвернулся, когда Фокс ничего не ответил. Потом стал ковырять носком кеда в сухой земле. — Наш Селихов, хоть и кремень. Но он всего-то человек.

— Знаю, — ответил Фокс.

— Надо было мне с ним идти, — решил Громила.

— Он бы тебя не взял.

— Знаю, — повторил Громила чужое слово и замолчал.

Они сидели так некоторое время. Потом Громила поднялся и пошёл к своему пулемёту, который лежал на плащ-палатке. Фокс остался один.

Горохов сидел поодаль. Он слышал их разговор и теперь смотрел на Фокса мрачно, исподлобья. Фокс поднялся и подошёл к нему.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём?

— О Селихове.

Горохов поморщился.

— Даже и не думай, Фокс. Он сам так решил. Сам ушёл. Если мы пойдём следом — нам конец. Трибунал. А я не позволю своим шеи на плахи класть.

— Он тоже свой, — сказал Фокс.

— Он чужой, — отрезал Горохов. — Он всегда был чужим. Пришёл на заставу, всё перекуевдил и всё поломал. Ты забыл, как он тебя гонял? Как меня при всех мордой в грязь ткнул?

— Я помню, — сказал Фокс. — И помню, как он меня вытащил из-под камнепада. Как он тебя защитил от особистов. И как он сейчас Мальцева на себе тащил, хотя мог бросить.

Горохов отвёл глаза.

— Он всегда рисковал ради нас, — не унимался Фокс. — Рисковал службой. Рисковал жизнью. И ему плевать было, что я сам по дурости полез под камни. И что сам ты первый на него кинулся драться, а потому и чуть на губу не загремел. Он…

— Я ему благодарен, — сказал Горохов тихо, но всё же резко. Так, будто хотел заставить Фокса замолчать. Так, будто от слов снайпера ему становилось не по себе. — Но я не поведу своих под трибунал. Если тебе надо — иди. Я тебя держать не буду.

— Я тебя и не спрашиваю, — сказал Фокс. — Я только хочу, чтобы ты подумал. Он бы рискнул ради любого из нас. Ты это знаешь.

Горохов резко встал. Глаза у него сузились, на скулах заходили желваки.

— Ты мне тут не распотякивай! — рявкнул он. — Я сам знаю, кто тут рискнул бы, а кто нет!

Громила, услышав крик, обернулся. Синица поднял голову от автомата. Даже Веденин на секунду отвлёкся от Мальцева.

Фокс не отступил. Стоял и смотрел на Горохова спокойно, без вызова.

— Может, хватит? — тихо спросил он.

Горохов выдохнул сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь. Фокс проводил его взглядом. Он не злился на Битого. Он понимал: тому страшно. Не за себя — за людей. И в чём-то Горохов был прав. Уйти означало совершить воинское преступление. Но оставить Селихова означало совершить преступление товарищеское. И тут каждый решал сам, какое для него тяжелей.

Фокс вернулся на своё место у валуна. Опустился на землю. Почувствовал спиной холод камня. Он устал так, что даже мысли двигались медленно, словно сквозь густую патоку.

Стоун сидел неподалёку. Всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута, взгляд в землю. Фокс даже не сразу понял, что американец на него смотрит. Просто вдруг услышал тихий голос:

— Хочешь помочь Селихову?

Фокс замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Стоун не изменил позы. Он по-прежнему сидел, ссутулившись, глядя в землю. Со стороны могло показаться, что он вообще не шевелился.

— Молчи, американец, — тихо, почти беззвучно ответил Фокс.

Он огляделся. Громила возился с пулемётом. Крест и Лысый о чём-то негромко переговаривались у носилок. Синица, закончив с автоматом, набивал магазин патронами. Веденин всё ещё сидел у Мальцева. Никто не смотрел в их сторону.

Стоун чуть повернул голову. Теперь Фокс видел его глаза — светлые, цепкие, умные. Они совершенно не вязались с обликом грязного, заросшего оборванца.

— Давно ты догадался? — спросил Стоун, и в голосе его прозвучало не удивление, а скорее любопытство. — Очень интересно.

Фокс промолчал.

— Ты ведь не скажешь им, — продолжил Стоун. — Ты уже мог это сделать. Но не сделал. Значит, у тебя есть причина. Я прав?

— Чего тебе надо? — спросил Фокс, глядя прямо перед собой.

Стоун помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё тише:

— Если мы представим, что один советский солдат хочет помочь своему товарищу, и ещё хочет уговорить своих друзей помочь ему… То один американец знает, как это провернуть.

Фокс обернулся и посмотрел на Стоуна в упор.

— Что?

На губах Стоуна появилась тень улыбки — едва заметная, в уголках рта. Он отвёл взгляд и снова уставился в землю.

Фокс хотел сказать что-то резкое. Потом передумал. Потом снова открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Стоуна и понимал: этот человек знает что-то. Что-то важное. И он только что предложил помочь — не из альтруизма, конечно. Из собственных интересов. Но разве это сейчас имело значение?

Он поднялся. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Обошёл валун, за которым только что сидел, и остановился, глядя на тропу, ведущую прочь из ложбины. Туда, где скрылся Селихов. За его спиной сидел Стоун и молча ждал ответа.

Я шёл уже около часа. Оман работал — сердце билось часто и ровно, голова была ясной. Боль в боку никуда не ушла, но отступила на задний план, превратилась в тупой, ноющий фон, к которому я уже привык.

Тропа петляла между скалами, то забирая вверх, то снова спускаясь в низины. Солнце уже начало клониться к западу. До темноты оставалось часа три, и за это время мне нужно было добраться до перевала.

Я обходил стороной открытые участки. Двигался скрытно, от камня к камню, используя каждую складку местности. Духи могли быть где угодно. После того, что случилось на Тишаке и в распадке, весь район наверняка подняли по тревоге.

Тишак я увидел издалека. Он лежал в низине, всё в той же каменной чаше, окружённой серыми скалами. Но теперь он не был пуст. Там копошились люди. Много людей.

Я присел за большим валуном и достал бинокль. Линзы были потёртые, но видимость оставалась хорошей.

На стоянке суетились духи. Десять, может, двенадцать человек. Одни собирали оружие, оставшееся после утреннего боя. Другие грузили на лошадей тела — видимо, своих убитых. Третьи просто стояли на постах, водя стволами по окрестным склонам. Командовал высокий, жилистый моджахед с перебитым носом. Он ходил между группами, что-то выкрикивал, махал рукой.

Мне нужно было пройти мимо. Дорога к базе Махди лежала как раз через этот участок, и обойти его не представлялось возможным — слева отвесная стена, справа осыпь, по которой не пройти быстро и незаметно. Только вперёд, прижимаясь к скалам.

Я убрал бинокль и начал спускаться.

Двигался медленно. Шаг — замер. Ещё шаг — замер. Камни шуршали под сапогами, но ветер, гулявший по склону, заглушал звуки. Духи были заняты делом и не смотрели по сторонам. Я пробирался вдоль самой стены, прячась за крупными обломками скалы, и с каждым метром становилось яснее: я могу проскочить.

Когда я спустился и оказался очень близко к Тишаку, то услышал голоса.

Они доносились с ближнего ко мне края Тишака, где в тени от скалы стояла небольшая группа людей. От основной массы духов их отделяло метров пятьдесят. Я же находился от группы едва ли в шести-семи. Я замер за камнем. Аккуратно выглянул, стараясь остаться незамеченным.

Четверо моджахедов держали под руки человека. Невысокого. Щуплого. Тот упирался, пытался что-то объяснить, но его не слушали. Я узнал его сразу. Это был Латиф. Тот самый дурачок, который просил нас помочь Шер-Аге, а потом вытащил наган у ручья, когда Громила отошёл вперёд по тропе.

Но откуда он тут взялся? Как сумел ускользнуть с заставы? Это было в высшей степени странно.

Однако с ним обходились скорее как со случайным пленным, а не союзником. И это обстоятельство добавляло вопросов.

Его привели к человеку, который стоял особняком от остальных.

А я просто продолжал наблюдать, рассматривая этого человека.

Высокий. Сухой. С военной выправкой. Одет в чистое, хорошо отглаженное полевое обмундирование, подозрительно похожее на советское. Никакого чапана. Никакой чалмы. На ногах — качественные сапоги, на поясе — кобура со Стечкиным и нож в ножнах. Лицо смуглое, восточное, но гладко выбритое. Только аккуратные, ровно подстриженные усы над верхней губой. Угольно-чёрные, как и короткие волосы на непокрытой голове.

Я нахмурился.

Этот человек не выглядел как душманский полевой командир. Он выглядел как советский офицер восточного происхождения, который только что вышел из штабной палатки.

Я прижался к камню и стал смотреть внимательнее.

Высокий подошёл к Латифу. Духи почтительно расступились. Он остановился в двух шагах и некоторое время просто смотрел на пленного. Потом заговорил. Громко, чтобы перекричать очередной неудобный порыв ветра. И по-русски.

— Здравствуй, дорогой мой Латиф. Давно не виделись.

Голос у него был мягкий. Вкрадчивый. Без угрозы. Говорил он грамотно — никакого акцента, никаких ошибок. Так говорят люди, которые либо выросли в русскоязычной среде, либо много лет в ней вращались.

Латиф вздрогнул. Дёрнул головой, будто его ударили.

Потом забубнил что-то неразборчивое. Он говорил тихо, слова его до меня не доносились.

Высокий жестом приказал духам отпустить его. Те без колебаний выполнили приказ. Отошли на несколько шагов. Авторитет у этого человека был, видать, непререкаемый.

— Я знаю, — сказал высокий. — Ты всегда был глупым, но не злым. Расскажи, где Шер-Ага?

— Не вели меня наказать, — тут же, взмолившись, громко выкрикнул Латиф и буквально бухнулся на колени, — не вели наказать меня, почтенный Карим-Паша! Я хотел ему помочь! Хотел его спасти! Клянусь Аллахом хотел! Но не смог!

«Карим-Паша, — подумал я, — значит, это и есть вожак банды, в которой состоит Шер-Ага».

Этот человек выглядел необычно на фоне своих подчиненных. Он выглядел как советский офицер. И держался как советский офицер. Мог ли Карим-Паша быть им в прошлом? Или может, он обучался в СССР, а потом состоял в афганской армии? Даже возможно. Однако узнать что-либо еще я не мог. Не было ни времени, ни подходящих обстоятельств.

Тем не менее, Карим-Паша вежливо попросил Латифа встать с колен. Когда неведомо как оказавшийся здесь афганец поднялся, Карим-Паша увлек его за собой. Вместе они уходили всё дальше. Я видел, как они миновали край Тишака и скрылись за большим навесом сакли.

Я выждал ещё пару минут. Духи на стоянке продолжали свою работу — грузили тела, собирали оружие, перекликались на дари. Никто не смотрел в мою сторону.

Пора было двигаться.

Я поправил ремень автомата и начал пробираться вдоль скальной стены, огибавшей Тишак с востока. Здесь было меньше постов, и тени от камней уже стали достаточно длинными, чтобы укрыть человека. Солнце клонилось к западу. До темноты оставалось часа два, и мне нужно было успеть пройти как можно дальше, пока видно тропу.

Я двигался медленно. Ветер гулял в скалах и заглушал лишние звуки. Камни под сапогами почти не хрустели. Я прижимался к скале, сливаясь с её тенью, и с каждым метром уходил всё дальше от стоянки.

Первый патруль я заметил издалека. Трое духов шли по тропе, что вилась чуть ниже. Они не смотрели по сторонам и разговаривали между собой. Я присел за валуном и дождался, пока они пройдут. Второй патруль, конный, проскакал по дну ущелья минут через десять. Эти тоже не заметили меня.

Я уже почти миновал опасный участок, когда услышал оклик.

— Hey! You! Russian!

Голос был тихий. Хриплый. Он доносился откуда-то справа, из-за груды крупных камней, лежавших чуть выше по склону. Я замер.

— Are you alone? What are you doing here? Help me!

Я медленно, не делая резких движений, повернулся. Прижался спиной к скале и оглядел склон.

Под большим валуном, наполовину скрытый его тенью, лежал человек. Человек залег за камнями. Он приподнялся на руках и оглянулся так, будто хотел оценить, где же душманский патруль. Потом, пригнув голову, помахал мне рукой.

Я нахмурился.

Неизвестный мог быть опасен. И все же он чего-то от меня хотел. Но главное — это был американец. И стоило его проверить.

Я очень медленно, очень аккуратно стал пробираться к нему меж камней, держа оружие наготове.

Когда приблизился, смог рассмотреть незнакомца внимательнее.

Он был грязный. Очень грязный. Светлые волосы потемнели от пыли. Лицо покрыто коркой засохшей крови и грязи. Одет он был в американскую полевую форму. Накинул грязную, рваную куртку поверх футболки. На куртке — нашивка с фамилией. Я прищурился: «LAWRENCE».

Значит, Лоуренсом тебя звать, — подумал я.

Я быстро огляделся. Патруль ушёл. Склон был пуст. Я шагнул еще ближе к раненому, держа его на мушке.

Он лежал на боку, подтянув ноги к животу. Одна рука была прижата к груди, вторая безвольно лежала на земле. Когда я приблизился, он попытался приподняться, но тут же застонал и рухнул обратно. Глаза у него были мутные, но живые. Цепкие. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который уже попрощался с жизнью, но вдруг увидел шанс на спасение.

Странно было, что он успел продержаться здесь столько времени, да еще и в таком состоянии. Хорошо спрятаться он явно не мог. Однако, по всей видимости, и духи не очень-то внимательно обыскивали окрестности. Видимо, у них были другие дела. И другие заботы.

— Не стреляй! Не стреляй, я безоружен! — простонал он на английском, с трудом поднимая руки.

Я внимательно оценил его с головы до пят. И опустил автомат.

— Ты русский, — вновь заговорил он на английском языке. — Я видел твою форму. Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Тебя это не касается, — ответил я по-русски.

Он не понял. Тогда я перешёл на английский: Shut up. Lie still.

Он затих.

Я опустился на корточки рядом с ним. Первым делом проверил, нет ли у него оружия. Провёл руками по поясу, по карманам, по щиколоткам. Ничего. Ни пистолета, ни ножа. Только пустая кобура на бедре.

Американец при этом пыхтел и постанывал. Кривился от боли, но не возражал.

Потом я осмотрел его ноги. Обе были сломаны. Переломы закрытые, но тяжёлые. Левая голень — чуть выше щиколотки, правая — в районе колена. Кости не торчали наружу, но конечности уже распухли и посинели. Он не мог идти. Даже ползти, судя по всему, мог только с трудом.

— How? — спросил я, кивнув ему на ноги.

— Fell, — ответил он. — From the rocks. Yesterday. Or today. I don’t remember.

Он говорил отрывисто, экономя силы. Я смотрел на него и размышлял. Передо мной был враг. Один из тех, кто гнался за Стоуном, кто убивал людей Махди, кто устроил бойню на Тишаке. Один из тех, кто убил Тихого. Он пришёл в эту страну, чтобы сделать чёрную работу и получить за неё деньги. И вот теперь он лежал здесь, беспомощный, как придавленная камнем змея.

— А-а-а. Упал значит.

— Please, — сказал он. — Help me.

Я засопел.

Я полез в вещмешок. Достал банку тушёнки, пачку галет. Потом — перевязочный пакет и шприц-тюбик с промедолом. Такие выдают спецназу КГБ, и Веденин перед выходом распределил их по бойцам. Я не знал, сколько у меня ещё впереди, но одну дозу мог потратить.

Лоуренс увидел шприц-тюбик и замер. Глаза у него расширились. Он узнал его.

— Morphine? — спросил он.

— Promedol.

— Same thing. Give me.

Американец напрягся, закряхтел и сощурился от боли. И все же жадно потянулся ко мне за тюбиком.

Я убрал руку.

— Не так быстро.

— What? — удивился он.

— Сначала ты расскажешь мне все, что знаешь. Что здесь случилось? Что с работорговцем?

— I… I don’t understand! — покачал он головой. — I don’t understand what you’re saying! Just give me that damn syringe!

С этими словами американец напрягся еще сильнее, и подполз ближе, стараясь дотянуться до шприца.

Я убрал его снова.

— Tell what happen here? — спросил я. — Тогда получишь обезбол.

Тогда американец затараторил. Он говорил быстро, бегло. Мне сложно было понять все, но суть я уловил: все как говорил покойный Гаррет. Их главный — Мэддокс, вспылил из-за Стоуна и убил одного из людей Махди. Тогда закрутилось.

— Махди? — спросил я.

Американец некоторое время смотрел на меня своими красноватыми от усталости и боли глазами. А потом быстро сказал: Gone.

Значит, сам работорговец ушел, — подумал я. — И может быть жив. Это плохо.

— Так, ладно, — сказал я.

Потом снял колпачок и помог ему сделать укол. Игла вошла в бедро, и через несколько секунд его лицо начало разглаживаться. Боль отступала. Он с облегчением выдохнул.

Потом жадно схватил банку тушёнки, которую я открыл ножом, и начал есть руками. Пальцы у него дрожали так сильно, что он несколько раз ронял куски. Потом взял галеты. Потом попросил воды. Я дал ему фляжку. Он пил долго, захлёбываясь и проливая воду на грудь.

Я сидел рядом и молча смотрел. Нашивка «LAWRENCE» мелькала у меня перед глазами.

Американец, увлеченный тушенкой, казалось, напрочь забыл обо мне. Он просто ел и ел, жадно впихивая в рот дрожащие, вымазанные жиром пальцы.

Тогда я поднялся.

— No! — он тут же дёрнулся и схватил меня за штанину. — Wait!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Take me with you. Please — взмолился он, чтобы я взял его с собой.

— Нет, — не колеблясь ответил я.

— You can’t just leave me here!

— I can.

Я знал, кто этот человек, но не испытывал к нему никакой злобы. Это было бессмысленно. Кроме того, информация, которой он поделился, вряд ли поможет мне с братом. Но взять его с собой я не мог.

Он задышал чаще. Что-то в его лице изменилось. Страх, который до этого был приглушён болью и шоком, вдруг проступил отчётливо. И вместе с ним — злость.

— If you don’t help me, — сказал он тихо, — I will scream.

Я смотрел на него.

— I will scream, — повторил он. — The Afghans will come. They will kill us both. Take me with you, or we both die here!

Он не шутил. Я видел это по его глазам. Он действительно готов был закричать, чтобы душманы убили нас обоих.

Человек, который уже попрощался с жизнью, а потом вдруг получил шанс спастись, может пойдёт на всё, чтобы этот шанс не упустить. Даже на подлость. Даже на угрозу.

— Вот как? — холодно спросил я и опустился рядом с ним на корточки. — Закричишь, значит?

Американец застыл, глядя мне прямо в глаза. Он дрожал всем телом, но взгляда не отводил.

— Ну давай, — холодно проговорил я. — Кричи.

Саша сидел у стены своей секции, вытянув ноющую от ремня ногу. Ремень на щиколотке, пусть его и застегнули не туго, все равно натёр кожу почти до крови. Однако Саша уже не обращал на это внимания.

Боль стала частью этого места. Такой же, как запах гнилой соломы, как привкус пыли на языке, как далёкие крики надсмотрщиков, доносившиеся из-за ворот.

Вечерело. Тени от навеса стали длиннее, и двор постепенно погружался в серые сумерки. Самад дремал в соседней секции, свернувшись калачиком на куче тряпья. Нур-Мухаммад сидел, привалившись спиной к решётке, и безучастно смотрел перед собой. Хабиб не спал. Он сидел, выпрямившись, и смотрел в сторону ворот.

Саша уже научился различать настроение старика по едва заметным движениям. По тому, как он держит плечи. Как медленно или быстро перебирает пальцами край своей одежды. Сейчас Хабиб был напряжён. Пальцы его лежали неподвижно на коленях. Спина прямая. Взгляд прикован к воротам.

— Что такое? — тихо спросил Саша.

Хабиб не ответил. Он слушал.

Саша тоже прислушался. Сначала ничего. Потом — голоса. Громкие. Злые. Кто-то кричал на дари, срываясь на визг. Крики доносились не от главных ворот, а с заднего двора. Там, где обычно проходили только надсмотрщики и слуги.

Саша повернул голову и увидел Махди.

Работорговец появился из-за угла сакли. Он шёл быстро, почти бежал. Одежда на нём была грязная — на рукаве тёмное пятно, подол халата забрызган чем-то бурым. Лицо блестело от пота. Он кричал на своего помощника, высокого жилистого моджахеда с перебитым носом. Кричал громко, брызгая слюной, и размахивал руками.

Саша никогда не видел Махди таким. Всегда спокойный. Всегда вальяжный. Всегда с этой его мягкой, почти доброй улыбкой, от которой становилось тошно. Сейчас улыбки не было.

— Что он говорит? — спросил Саша, не отрывая глаз от работорговца.

Хабиб помолчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом:

— У него что-то пошло не так. Был бой. Он потерял людей. Много людей. Говорит, что еле унёс ноги.

— С кем бой?

Хабиб вслушался. Махди продолжал орать. Помощник стоял, опустив голову, и не отвечал.

— С американцами, — сказал Хабиб.

Саша нахмурился. Потом перевёл взгляд на старика.

— И что будет теперь?

Хабиб долго молчал. Махди тем временем перестал кричать на помощника и теперь метался по двору, как зверь в клетке. Он то хватался за голову, то снова начинал что-то говорить, но уже тише, словно сам себе.

— Он боится, — сказал Хабиб. — Карим-Паша знает, что всё пошло не по плану. Махди нарушил договор. Он обещал одно, а случилось другое. Теперь он ждёт, что Карим-Паша придёт сюда. И он не знает, что будет делать.

Карим-Паша… Саша часто слышал это имя. Надсмотрщики упоминали такого человека. Однако Саша не знал, кто он. Да и, честно говоря, ему было совершенно неинтересно. До этого момента.

— Думаешь… он убьёт его? — спросил Саша.

— Может быть. А может, потребует плату. Такую, что Махди не сможет заплатить. А для торговца это одно и то же.

Саша смотрел на мечущегося работорговца и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Злорадство? Нет. Скорее, спокойное удовлетворение. Этот человек продавал людей. Продавал его. И теперь его собственный мир рушился.

— Значит, у них там всё развалилось, — сказал Саша.

— Да, — ответил Хабиб. — И это плохо.

— Почему? Пусть грызутся.

Хабиб медленно повернул голову и посмотрел на Сашу. Глаза у него были тёмные. Усталые. Понимающие.

— Когда такой человек, как Махди, теряет контроль над всем, — сказал он, — он ищет, как его вернуть. А если не находит — ищет на ком сорвать злость, чтобы снова почувствовать себя хозяином.

Саша хотел что-то сказать, но осёкся.

Махди перестал метаться. Он стоял посреди двора, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно повернул голову. И посмотрел прямо на клетки.

Махди увидел их. Они смотрели на него. Все четверо. Старик — слишком спокойный. Русский — слишком внимательный. Двое других — испуганные, но тоже смотрели. Они слышали его крик. Они видели его грязную одежду. Его потное лицо. Его слабость.

Внутри у Махди что-то оборвалось.

Он не мог контролировать то, что произошло на Тишаке. Не мог контролировать Стоуна, который оказался хитрее. Не мог контролировать американцев, которые сначала убили его человека, а потом перебили половину охраны. Не мог контролировать Карим-Пашу, который уже знал о провале и, возможно, уже ехал сюда, чтобы спросить с него за всё, что случилось вчера.

Но здесь, в своем имении, он всё ещё был хозяином.

Эти люди, сидевшие в клетках, должны были бояться его. Должны были опускать глаза, когда он проходит мимо. Должны были молить о пощаде. А они смотрели. И старик смотрел так, будто знал всё, что на душе у Махди. Будто видел Махди насквозь.

Махди решительно направился к клеткам. Несколько надзирателей и его помощник последовали за ним. Остановился он напротив Хабиба.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты всегда был слишком умным для раба.

Хабиб не ответил. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Махди в упор. Глаза у него были спокойные. Усталые. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только терпение. Бесконечное, как горы, терпение человека, который давно всё понял и давно всё принял.

Это спокойствие задело Махди сильнее любого оскорбления.

— Что ты думаешь? — спросил он, приближая лицо к деревянной решётке. — Что ты думаешь обо мне?

— Всё в руках Аллаха, — ответил Хабиб.

Голос у него был спокойный. Без вызова. Без эмоций. Просто без страха.

Махди почувствовал, как внутри закипает ярость. Он ждал страха. Ждал, что старик начнёт оправдываться, просить прощения. А услышал спокойствие. И это спокойствие показалось ему презрением.

— Ты никто, — проговорил он, и голос у него дрогнул. — Ты всегда был никем. Ты жив только потому, что я позволял тебе жить.

Хабиб молчал.

— Ты думаешь, что ты мудрый? Думаешь, что всё понимаешь? — Махди уже почти кричал. — Ты — раб. Старый, грязный раб, которого никто не купит. Ты стоишь меньше, чем дохлый ишак. И если я захочу, тебя не станет прямо сейчас.

Хабиб чуть наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как будет угодно Аллаху, — сказал он.

Махди отшатнулся от решётки. Повернулся к надсмотрщикам. Лицо у него было перекошенное от злобы.

— Вытащите его, — сказал он. — И накажите. Так, чтобы остальным было всё понятно.

Саша увидел, как надсмотрщики двинулись к секции Хабиба. Один откинул щеколду. Второй вошёл внутрь, грубо отвязал ремень от стены и рывком поднял старика на ноги. Хабиб не сопротивлялся. Он даже не смотрел на них.

— Не трогайте его! — крикнул Саша и бросился к решётке.

Он вцепился пальцами в деревянные прутья, пытаясь просунуть руку. Но прутья были слишком узкие. Один из надсмотрщиков обернулся и, не глядя, ударил палкой по решётке. Саша отдёрнул руку. Палка ударила снова — на этот раз прицельно, по пальцам. Саша зашипел от боли, но не отступил. Он смотрел, как Хабиба выволакивают во двор и бросают на землю.

Старик упал на бок. Попытался подняться, но надсмотрщик толкнул его ногой. Хабиб снова упал.

Первый удар пришёлся в спину. Сапогом. Хабиб крякнул, но не закричал. Второй удар — палкой по рёбрам. Третий — снова сапогом, теперь в живот.

Саша вцепился в решётку так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как Хабиб сворачивается в клубок, прикрывая голову руками. Видел, как надсмотрщики бьют его методично, без спешки, будто делают свою обычную работу. Один бил палкой. Второй — сапогами. Махди стоял поодаль и смотрел. На лице его больше не было злости. Теперь оно было спокойным. Почти удовлетворённым. Он снова чувствовал себя хозяином.

Саша перевёл взгляд на Самада. Парень отвернулся к стене. Он не плакал — просто зажмурился и вжался в угол, обхватив себя руками. Плечи у него дрожали.

Нур-Мухаммад сидел неподвижно. Глаза его были открыты, но взгляд ушёл куда-то внутрь, словно он отрезал себя от происходящего. Только пальцы одной руки медленно, ритмично сжимали и разжимали край рубахи.

Хабиб перестал двигаться. Его тело лежало на земле, и надсмотрщики, ударив ещё пару раз, остановились. Один из них наклонился, проверил пульс. Потом выпрямился и что-то сказал Махди.

Махди кивнул. Развернулся и пошёл прочь.

Надсмотрщики подхватили Хабиба под руки и затащили обратно в секцию. Бросили на пол. Заперли решётку.

Саша опустился на колени у решётки, разделявшей его секцию и секцию Хабиба. Просунул руку сквозь прутья. Не дотянулся.

Хабиб лежал на земляном полу. Грудь его тяжело вздымалась. Изо рта текла тонкая струйка крови. Глаза были полузакрыты. Он дышал. Но дыхание было слабым. Болезненным. Таким, будто Хабибу что-то сломали внутри.

— Хабиб, — позвал Саша. — Хабиб…

Старик не отвечал.

Саша сидел у решётки и смотрел на него. Он не мог ничего сделать. Только смотреть.

Время тянулось медленно. Свет за воротами почти угас. Во дворе зажгли факелы. Оранжевый свет заплясал на стенах саклей и высоких стенах забора, на пыльной земле, на неподвижном теле старика.

Самад больше не дрожал — он заснул или сделал вид, что заснул, свернувшись в углу своей секции. Нур-Мухаммад сидел, закрыв глаза, и беззвучно шевелил губами. Молился.

Хабиб открыл глаза. Медленно. Очень медленно. Он нашёл взглядом Сашу.

Губы у старика дрогнули. Он хотел что-то сказать. Саша подался вперёд, почти вжавшись лицом в решётку. Но с губ Хабиба сорвался только слабый, сиплый выдох. Грудь его поднялась в последний раз. И опустилась.

Саша долго сидел неподвижно. Потом медленно убрал руку, которую всё ещё держал между прутьев. Сел, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза.

И вспыхнул, резко, зло. Он вскрикнул, изо всех сил ударив кулаком об пол камеры. Схватился за голову, стискивая зубы так, что они заскрипели.

— Этот сукин сын сдохнет, — прошипел Саша, когда немного успокоился. — Клянусь жизнью… Этот сукин сын сдохнет.

Я смотрел на американца. Он смотрел на меня. И в глазах его я видел что-то вроде удивления, смешанного с сомнением. Он вряд ли понял мои слова. Однако совершенно точно понял намерения.

Пальцы его, вцепившиеся в мою штанину, дрожали. Он облизал губы. Но пальцев не разжал.

— You’re crazy, — прошептал он. — You’re fucking crazy…

Я ничего не ответил.

— You would really let them kill us both.

— Давай кричи, — холодным тоном напомнил я.

Он выдохнул. Протяжно, с присвистом. Потом откинулся на камень и закрыл глаза.

— You’re getting me out of here, got it?

— Нет, не заберу.

Я выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. Он лежал, тяжело дыша, но по-прежнему не сводил с меня взгляда. Этот шантажист, может, и понял, что его блеф не сработал. Но до сих пор не верил в это. До сих пор надеялся, что я отступлю.

Он, кажется, что-то почувствовал. Даже открыл рот, когда я нагнулся к нему. Но среагировать не успел. Я коротко, без замаха, ударил его прикладом в висок. Всего лишь один раз. Тело его тут же обмякло. Голова бессильно упала на землю.

Я приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Я не убил его. Просто вырубил. Если повезёт, очнётся через несколько часов. Если не повезёт — тоже невелика потеря.

Я подобрал с земли пустую банку из-под тушёнки, фляжку, которую он уронил. Всё это убрал в вещмешок. Огляделся. Патрулей по-прежнему не было.

И тогда я просто пошёл дальше.

Тропа уводила меня всё выше. Я шёл быстро, насколько позволял бок. Оман ещё действовал. Я чувствовал, как он работает. И это чувство казалось мне теперь совершенно нормальным. Нормальным было, что звуки казались отчётливее и громче. Что окружающий мир — чётче. Мои собственные движения — быстрее и экономнее. Даже к собственному, ускоренному стуку сердца и тяжёлой голове я привык.

Ненормальным казалось другое — то, как я себя чувствовал, когда отвар мало-помалу начинал отпускать. Когда тело приходило в норму. И тогда это ощущалось как чудовищное, ненормально сильное похмелье.

Я знал, что когда я откажусь от этого снадобья, будет тяжело. Знал и смирился с этим ещё тогда, когда идея об этой траве пришла мне в голову. Я готов был принять любые последствия употребления отвара.

Какими бы они ни были.

Темнело. До перевала оставалось ещё несколько часов ходу, но я понимал: к ночи не успею. Придётся где-то укрыться и ждать рассвета. Идти по горам в темноте, одному, по тропе, которую я знал только по карте, было глупо. Но и ждать слишком долго я не мог. Где-то там, за перевалом, в поместье Махди, сидел мой брат.

Я шёл и думал о нём. О том, что скажу, когда найду. О том, что сделаю с теми, кто его держал. Думал и понимал, что не чувствую ни злости, ни ярости. Только холодную, спокойную решимость. Я приду. Я найду его. Я вытащу его оттуда. И плевать, сколько людей для этого придётся убить.

Темнота сгустилась быстро. Я шёл, пока мог различать тропу. Когда стало совсем темно, нашёл небольшую расщелину между двумя скальными плитами, забрался внутрь и сел, привалившись спиной к холодному камню.

Я застыл, наблюдая, как обломки разлетаются по округе. Падают во двор и за высокий забор, заставляя зевак в страхе бежать прочь.

Большой, двухэтажный дом не рухнул от взрыва. Бабахнуло где-то на первом этаже, разрушило стену, разметало крышу. Почти весь второй этаж был уничтожен.

Где бы ни был сейчас Саша, я надеюсь, он оказался не рядом со взрывом.

Нужно было торопиться.

Я спустился с гребня быстро. Ноги сами несли меня вниз, хотя бок уже не просто ныл — он буквально орал о том, что нужно передохнуть. Остановиться. Но я не мог позволить себе передышки прямо сейчас. Я просто не думал об усталости. Всё моё внимание было сосредоточено только на том, что происходит впереди.

Кишлак встретил меня переполохом. Люди бежали по узким улочкам, кричали что-то на дари. Какая-то женщина тащила за руку двоих детей, не обуваясь, прямо по пыльной дороге. Старик с фонарём стоял у мечети и смотрел в сторону поместья. Никто не обращал на меня внимания. Я был для них чужаком, вооружённым человеком, но сейчас, в этой суматохе, им было не до меня.

Я миновал окраину кишлака. Поместье Махди стояло на отшибе, отделённое от основного поселения невысоким каменистым пустырём. Отсюда его было видно целиком — высокая стена из сырцового кирпича с фронта, массивные ворота. Сторожевые вышки по углам связывал деревянный забор. Ворота были распахнуты. У входа толпились люди — в основном местные жители, которые прибежали на пожар. Кто-то тащил ведро с водой, но внутрь не заходил. Все просто стояли и смотрели.

Я обошёл поместье слева. Здесь, с тыльной стороны, не было никого. Каменная стена здесь встречалась с деревянной. И деревянная часть оказалась ниже, чем камень спереди. В одном месте, на стыке, в ней зиял пролом — видимо, кто-то уже успел поработать до меня, сломав доски, связывающие дерево с кладкой. Видимо, бежал, спасаясь от пожара. Я пролез внутрь, стараясь не задеть больной бок о края пролома.

И оказался в аду.

Жар ударил в лицо сразу. Главная сакля пылала. Хозяйственные постройки пылали. Пылали жилища подкулачников Махди — небольшие сакли. И пламя освещало весь двор — ярко, неровно, подрагивая от порывов ветра. Чёрный дым стелился низко, застилая землю, и от него першило в горле. Глаза немилосердно слезились. Пахло гарью, горелым деревом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Горелым мясом.

Я присел у стены, прижавшись к ней спиной. Достал один из двух оставшихся ИПП, вскрыл и наскоро сделал себе повязку на лицо, чтобы не надышаться дыма. Автомат держал наготове. Потом осмотрелся.

Тут и там во дворе лежали тела. Одни точно были людьми Махди. Но другие… По правде говоря, сначала я решил, что переполох здесь начал Карим-Паша, успевший добраться до работорговца раньше меня по дороге и конным ходом.

Вполне логично было ожидать, что раз уж заговор их провалился, командир разбойников (слово «главарь» с Пашой совсем не вязалось), станет точить зуб на работорговца.

Однако некоторые из погибших не походили на моджахедов.

— Рабы, — догадался я. — Рабы вырвались из клеток. Но как?

Кто-то из них ещё шевелился. Кто-то полз к стене, оставляя за собой тёмный след. Кто-то лежал неподвижно, раскинув руки. У хозяйственных построек, в дальнем конце двора, шла вялая перестрелка. Я слышал короткие очереди, крики на дари, звон разбитого стекла.

Если раньше здесь и кипел настоящий бой, то теперь, когда двор пылал огнём, от него остались одни только отголоски. Большая часть враждующих либо погибла, либо спаслась, либо всё ещё пыталась спастись.

Я двинулся вдоль стены. Шаг. Ещё шаг. Пригибаясь, перебегая от тени к тени. Пламя за моей спиной ревело, и этот рёв заглушал мои шаги.

Я искал брата.

Всматривался в лица убитых. Вглядывался в тех, кто ещё двигался. Искал русского парня в грязной одежде. Похожего на меня.

Саши нигде не было.

Я двинулся дальше вдоль стены. Дым стелился по земле, забивал ноздри, лез в горло. Где-то справа, у хозяйственных построек, продолжали стрелять. Короткие очереди. Одиночные хлопки. Крики.

Я перешагнул через тело, судя по крепкой палке в его руках, надсмотрщика. Потом ещё через одно — молодой парень в грязной одежде, сжимающий в мёртвой руке обломок доски. Раб. Дрался до конца.

И тут я услышал крик боли.

Тихий. Слабый. Он доносился откуда-то слева, из-за перевёрнутой телеги, валявшейся у стены. Я пригнулся и двинулся на звук.

Он лежал у самой стены, поджав ноги к животу. Совсем ещё мальчишка. Худой, черноволосый, с тонкой шеей и большими, испуганными глазами. Одежда на нём была в крови. Он зажимал живот обеими руками, и между пальцев у него сочилось тёмное.

Я опустился рядом. Он перевёл на меня взгляд. Губы у него дрогнули.

— Саша… — прошептал он. — Это… Ты… Саша?

Я замер.

Он смотрел на меня и видел брата. Я понял это почти сразу. Мальчишка, кем бы он ни был, знал Сашу. В темноте, при неровном свете пожара, парень смог рассмотреть моё лицо. И решил, что я — это мой брат.

— Саша… — повторил он. — Я пришёл обратно… Пришёл за тобой…

Я молчал.

— Нур-Мухаммад не захотел… Он… Убежал… — продолжал парень точно в полубреду. — А я… я захотел…

Парень закашлялся. Его молодое, тёмное и чумазое лицо исказила гримаса боли.

— Ты… Ты убил его? Мы… Мы можем уходить?

Я не понял, о ком он. Но всё равно ответил:

— Да. Убил.

Он выдохнул. Глаза у него закрылись, и на лице на секунду проступило что-то похожее на покой.

— Хорошо… — прошептал он. — Хорошо…

Я достал из вещмешка последний перевязочный пакет. Разорвал прорезиненную упаковку. Скомкал содержимое и прижал к его животу. Кровь сразу пропитала ватную подушку. Слишком много крови. Слишком быстро она впитывалась в подушку.

— Всё будет хорошо, — проговорил я. — Скоро всё кончится.

Он не ответил, только быстро-быстро закивал. Дышал он часто, поверхностно. Потом снова открыл глаза.

— Ты говорил… вернёшься, — проговорил он. — Я ждал… Ты вернулся…

— Вернулся, — сказал я.

Он попытался улыбнуться. Вышла гримаса боли.

— Уходи, — прошептал он. — Спасайся… Там ещё люди Махди… Уходи…

— Куда они пошли?

— Они… Они пошли спасать своего хозяина…

Он с трудом поднял руку. Указал на объятый пламенем большой дом работорговца.

— Но раз ты здесь… У них не получилось…

И тогда я сложил два и два.

Саша, работорговец Махди… Неужели мой брат пошёл убивать Махди? Это было странно. Странно, потому что совсем на него не похоже. Я не знаю, сделал ли Махди что-то моему брату, но Саша был не из тех, кто привык мстить.

Когда я снова глянул на парня, он уже не слышал. Глаза у него застыли, остекленели. Дыхание остановилось.

Я закрыл ему глаза. Поднялся.

И посмотрел туда, где в дальнем конце двора, за стеной огня и дыма, виднелся силуэт горящего хозяйского дома. Пламя уже охватило то, что осталось от крыши. Балки рушились одна за другой. Но в окнах ещё мелькали тени.

Я поправил автомат и пошёл туда. Сквозь огонь.

Только бы Саша уцелел после того взрыва.

Вокруг ревел огонь.

В большой, безвкусно обставленной на стыке европейской и арабской культуры комнате стоял почти непроглядный дым.

В центре комнаты, перед обширными полками и большими стеллажами с книгами, громоздился массивный стол красного дерева. Саша, сидевший у косяка широкой двери, мельком заглянул в комнату. Из-за стола тут же открыли огонь из пистолета.

Саша выругался и снова спрятался за косяком.

Он был там. Прятался за столом. Не мог выйти, потому что Саша загнал его в угол. Но он был не один. С работорговцем оставался его охранник. Это он пытался застрелить Сашу только что.

Правда, раньше охранников было двое. К счастью, один не выдержал, испугался огня и попытался вылезти в единственное маленькое окошко в кабинете Махди. Саша снял его, потратив одну из четырёх оставшихся пуль. Тело душмана, успевшего вылезти наружу на треть роста, так и осталось висеть в окне, преградив путь.

Саша выругался. Прокрутил барабан нагана. У него осталось три пули и почти не осталось времени. Нужно было как-то действовать. Что-то делать.

Саша не решался тратить патронов. Он попытался было забежать в кабинет, чтобы подобраться поближе и зайти сбоку, спрятавшись за большим креслом, но душман снова открыл по нему огонь из-за стола.

— П-падла… — выругался Саша. Потом закашлялся от дыма. В горле сильно першило.

Он осмотрелся. Пламя уже прогрызало потолок в большой комнате, где он прятался. Это было что-то вроде гостиной.

Не успел Саша заметить на потолке огонь, как перегородка между этажами не выдержала и обгоревшее стропило рухнуло на большой, по европейской моде обеденный стол, развалив его начисто.

Саша почему-то подумал, что Махди был большим поклонником западной и европейской культуры. Потом поругал себя за неуместную мысль.

За ней пришла другая, более подходящая моменту:

«Надо шевелиться, — подумал он. — Нужно что-то делать, иначе сгорю тут к чертям собачьим».

Саша тряхнул головой, стараясь выбросить мысли о смерти. Раз уж он пережил этот чёртов взрыв газа на кухне, разве ж не переживёт какого-то пожара? Тем более, когда цель так близко.

Когда он снова приготовился действовать: хотя бы выглянуть, хотя бы выстрелить в сторону ненавистного врага, за столом началась какая-то возня.

Саша действительно выглянул, но лишь на пол-лица, чтобы посмотреть, что же там происходит.

За столом ругались. Кто-то кричал: хриплый, каркающий голос орал на дари так, будто бы ругался. Ему отвечал другой, тоже хриплый, но высокий и мерзкий. Писклявый, несмотря на то, что мужской.

Саша даже моргнуть не успел, как из-за стола выскочил душман и кинулся к окну, стараясь спастись. Он вцепился в висящий в окне труп и напрягся, силясь освободить от него единственный спасительный выход.

Саша не терял времени даром: он выстрелил. И промазал в дыму. Душман вздрогнул, присел на полусогнутых и принялся палить по Саше из своего ТТ.

Саша успел юркнуть за укрытие. Один, второй, третий выстрел. Потом ругань. Потом грохот отброшенного пистолета.

«У него кончились патроны».

Саша выглянул снова. Душман судорожно пытался вытянуть из окна труп. Саша прицелился, едва различая мушку сквозь пелену слёз, вызванную дымом, и выстрелил.

Душман выгнулся дугой, когда пуля угодила ему между лопаток. Он грохнулся на пол, задрожал так, будто его сковала судорога.

— Попался, голубчик… — с трудом проговорил Саша сквозь кашель.

Только когда он поднялся на ноги, то почувствовал, что уже успел надышаться дыма. Голова гудела и болела так, будто его огрели пудовой гирей по темени.

И всё же он двинулся вперёд. Двинулся почти на ощупь, такой тут стоял дым. Зашагал нетвёрдым шагом к Махди, сжавшемуся за столом.

— Саша! Сашка, ты где⁈ — раздался за спиной сдавленный, приглушённый гулом пламени крик.

Саша обернулся.

На фоне стены огня стояла фигура. Высокий, худощавый, широкоплечий мужчина с автоматом, буквально на ощупь шёл сквозь дым.

— Саша!

— Паша⁈ — спросил Саша и удивился тому, каким хриплым и чужим получился собственный голос.

— Сашка! — Мужчина ускорился.

Он с трудом, на ощупь, миновал объятое пламенем стропило, огонь с которого уже перекинулся на стену.

Саша почему-то только сейчас почувствовал, как горит от жара лицо. Подумал почему-то, что бровей у него, наверное, уже нет.

Глупая мысль. Но такие порой приходили к Саше в момент серьёзного нервного напряжения.

На миг ему показалось, что он видит и слышит галлюцинацию. Что уже до такой степени надышался дыма, что отказывает мозг.

А потом человек приблизился. Это был Паша.

Худой, в грязном, рваном маскхалате, лицо скрыто почерневшей марлевой повязкой. На груди автомат.

— Сашка!

— Паша!

— Скорей! — Пашка махнул рукой, — уходим! Сейчас здесь всё рухнет к едрене-фене!

Саша было шагнул к брату. Ему показалось, что он и сам ещё не до конца верит, что это действительно Паша… Паша… Пришёл за ним… Это значит… Здесь советские войска? Они прибыли спасти его? Они сейчас штурмуют горящую базу Махди?

А потом все эти мысли как ветром сдуло. Даже не так… Скорее, выжгло огнём.

Саша застыл на полушаге.

— Нет, — сказал он. Потом едва заметно указал сжатым в руке револьвером на большой стол. — Нет, Паша. Здесь Махди.

Мы смотрели друг на друга.

Огонь ревел где-то позади, в гостиной. Там уже рухнула очередная балка, и сноп искр взметнулся к потолку. Дым застилал комнату, и я с трудом различал дальнюю стену с книжными стеллажами. Но это всё было где-то там. Не здесь. Здесь стоял мой брат.

Он стоял в нескольких шагах от меня, у входа в кабинет. Прикрывал лицо рукавом.

Он похудел. В первый раз на службе, после девятки я видел его широкоплечим, крепким, набравшим массу на десантовских харчах. Теперь он выглядел иначе. Одежда на нём висела мешком — грязная, рваная, прожжённая в нескольких местах. Левое плечо было разодрано, и сквозь дыру виднелась тёмная от копоти кожа. Отросшие волосы свалялись, стали серыми от пепла. Лицо осунулось. Под скулами провалились тени. Глаза слезились от дыма. Он часто моргал. Но смотрел прямо на меня. И в этом взгляде было что-то такое, отчего я не мог отвести глаз.

Он был живой. Стоял передо мной. Дышал. И больше ничего не имело значения.

— Ты долго, — сказал он.

Голос у него был хриплый. Сорванный. Наверное, от дыма. А может, и нет. Я ответил не сразу. Ещё несколько мгновений просто смотрел на него, привыкая к новому облику моего брата. Смотрел на его грязное лицо. На его опалённые брови. На его руку, которой он прикрывал нижнюю часть лица от дыма.

— Я торопился, — сказал я.

И это было всё. Два слова. Но он услышал в них то, что я не мог сказать. Он кивнул.

Мы не обнялись. Не похлопали друг друга по плечам. Просто стояли. И этих нескольких мгновений было достаточно. Достаточно, чтобы я понял: он жив. Достаточно, чтобы он понял: я пришёл. Всё остальное — потом.

— Господа! — сказал кто-то и закашлялся. — Господа русские!

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за стола. Я повернул голову.

Из-за массивного стола красного дерева, в дальнем конце кабинета, высунулся человек. Он был крупный. Грузный. Одет в дорогую, но сейчас грязную и изорванную одежду. Борода тёмная, с проседью. Лицо в крови — она текла откуда-то из-под волос, заливала лоб и щёку. Он держался обеими руками за край стола, будто боялся, что ноги его не удержат. Я сразу понял, кто передо мной, хоть никогда в жизни и не видел этого человека.

Это был работорговец Махди.

— Я могу заплатить! — заговорил он по-русски. Хорошо. Грамотно. С акцентом, но без ошибок. Потом закашлялся. Закрутил головой, пытаясь проглядеть дым. — Много денег! Очень много! Вы даже не представляете, сколько у меня золота! Я отдам всё! Всё, что захотите! Только… Только… кхе-кхе… Не убивайте… Помогите выйти отсюда.

Я посмотрел на Сашу. Саша посмотрел на меня. На Махди мы глянули почти одновременно — один короткий, одинаковый взгляд двух близнецов, в котором не было ни интереса, ни злости. Скорее лишь брезгливость. Усталая брезгливость.

Махди продолжал говорить. Слова сыпались из него, как сухой горох из старого мешка. Он предлагал золото. Потом — информацию о Карим-Паше. Потом — связи в Пакистане. Потом — что-то ещё, что я уже не слушал. Его голос слился в монотонный, далёкий шум. Как жужжание мухи за окном.

— Я не могу сейчас уйти, — проговорил Саша сдавленно и закашлялся.

— Он тебе должен? — спросил я, глядя на брата и немного помолчав.

Саша перевёл взгляд с меня на Махди. Потом обратно на меня.

— Да.

— Тогда давай быстрее.

Я остался стоять, где стоял. У двери. С автоматом в опущенных руках. Я понимал: это не моё дело. Он должен сделать всё сам. Если я вмешаюсь сейчас, если сделаю это за него, что-то в нём сломается. Что-то, что держало его все эти дни и недели. Что-то, что помогло ему выжить.

Саша двинулся к столу. Шёл тяжело. Прикрывал лицо рукавом, дым выедал ему глаза. Я видел, как он пошатывается, но не останавливается. Он был слаб. Гораздо слабее меня. Но шёл. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Шаг хоть и шаткий, но всё ещё крепкий.

Махди видел, как Саша приближается. Его голос изменился. Сначала в нём была надежда. Он думал, что я остановлю брата. Что он сможет откупиться и в этот раз, как, видимо, откупался всегда. Что у него есть шанс.

Потом надежда исчезла, сменилась торгом. Он заговорил быстрее. Начал сыпать цифрами. Называть имена. Обещать. Потом, когда Саша подошёл вплотную и достал наган, Махди осёкся на полуслове. Глаза у него расширились. Он попятился. Упёрся спиной в стеллаж с книгами. Книги посыпались на пол.

— Прошу… — прошептал он.

Саша наставил пистолет. Махди, глядя в чёрный зрачок ствола, медленно, с величайшим трудом, опустился на колени.

— Пощади… Я сделаю всё, что ты хочешь… Всё…

Саша смотрел на него сверху вниз. Долго. Очень долго. Его лицо было холодным. Таким холодным, каким я его никогда не видел. Он опустил наган.

— Слишком лёгкая смерть, — сказал он тихо, почти без выражения. — Для такой свиньи.

Он убрал пистолет за пояс. Достал нож. Махди увидел лезвие. И, кажется, только сейчас понял, что выхода у него больше нет. Что ему не спастись.

Он задрожал всем телом. Затрясся так, что у него застучали зубы. Саша схватил его за грудки, рванул на себя. Работорговец заскулил, попытался отпрянуть, но Саша держал крепко. Я увидел, как брат подносит лезвие к подбородку Махди. Как надрезает кожу на щеке.

А потом Саша просто взял и пырнул работорговца в бедро, прямо сверху. Таким ударом не убить. Можно лишь ранить. Но главное — заставить страдать.

И Махди страдал. Я видел, как он вздрогнул и принялся корчиться в Сашиных руках. Как запищал, словно девчонка.

Я зашагал к Саше. Остановился в паре метров.

— Саша! — позвал я, силясь пробраться сквозь дым. — Заканчивай с ним! Нужно уходить!

Саша не обернулся. Он медленно, почти нежно, извлек нож из раны. Грязные шаровары работорговца вмиг помокрели от крови, и явно не только от нее. Махди заливался криком, стараясь зажать рану руками. Саша не давал ему это сделать. Вместо этого поднес окровавленный нож к лицу.

— Ты привык видеть чужую кровь, да? — зашипел он сквозь зубы. — Посмотри теперь на свою!

Сзади, в гостиной, что-то с грохотом рухнуло. Я обернулся на миг: новая пылающая балка пробила пол. Огонь уже подбирался к кабинету. Времени почти не оставалось.

Я шагнул к ним. Оттолкнул Махди в сторону. Тот повалился на пол, и тут же впился в бедро трясущимися руками. Я встал между ним и Сашей. Заглянул брату в глаза.

— Что ты делаешь?

— Он мучал здесь людей! — закричал на меня Саша. Голос у него сорвался на высокой ноте. — Он мучал меня! Этот пёс не заслуживает даже пули!

— И ты решил его пытать? Для чего? — нахмурился я. — Ради удовольствия?

— Он убил Хабиба! — Саша уже не кричал. Он почти рыдал. Глаза у него покраснели, губы дрожали. Он сжимал нож так, что побелели костяшки пальцев. — Он мучал всех этих людей… Их продавали… Детей продавали… Убивали на его глазах! А он сидел и пил чай… Он…

— Ты решил его пытать? — повторил я жестко.

— Я… — Саша осекся. Опустил голову. Потом закашлялся.

Я поднял автомат. И нажал на спуск. Прогремели три одиночных выстрела. Махди дёрнулся и затих.

Саша застыл. Он смотрел на тело. Лицо у него было белое, как бумага. Рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле.

Я схватил его за плечо. Сжал сильно, до боли. Он вздрогнул и поднял на меня глаза.

— Обижаться на меня будешь потом, — приблизился я к нему почти вплотную, чтобы пересилить страшный вой огня. — Сейчас нужно выжить. Понял?

Он смотрел на меня. В глазах у него стояли слёзы. Но он кивнул.

— Тогда пошли. Быстро.

Я схватил Сашу за плечо и потащил за собой. Он не сопротивлялся. Шёл, спотыкаясь, прижимая рукав к лицу. Каждый вдох давался ему с трудом. Он кашлял — сухо, надсадно, сгибаясь пополам.

Мы выбрались из кабинета в гостиную. Здесь было ещё хуже. Дым стоял сплошной стеной, и я почти ничего не видел. Где-то впереди, там, где был коридор, а за ним выход, уже ревело пламя. Оно успело перекинуться на стены, вырывалось из прохода в гостиную и теперь ползло по потолку, лизало деревянные балки, и те обугливались на глазах.

— Пригнись, — бросил я Саше.

Он пригнулся. Я пошёл первым, выставив руку вперёд, нащупывая путь. Автомат болтался на ремне. Бок горел. Оман ещё работал, но теперь я чувствовал только боль. Ту самую, которую заглушал последние часы. Она возвращалась. Медленно. Неотвратимо. И затмевала собой даже жар пожара, который я ощущал каждой клеточкой кожи.

Мы добрались до другого выхода из гостиной в какую-то комнату. Точнее, до того места, где он был. Теперь здесь громоздились обугленные балки. Они рухнули с потолка и перекрыли проход наглухо. Между ними пробивались языки пламени. Жар ударил в лицо так, что я отшатнулся.

— Что там? — прохрипел Саша за моей спиной.

— Завал. Назад.

Я развернулся. Крыша первого этажа проседала. Я слышал, как трещат балки над головой — протяжно, угрожающе. Ещё немного, и всё рухнет. Я схватил Сашу за руку и потащил обратно в кабинет.

Огонь уже был и здесь. Он пробивался из дверного проёма, ведущего в соседнюю комнату. Книжные стеллажи занялись, и пламя жадно пожирало страницы, превращая их в чёрную, скручивающуюся труху.

— Сюда, — сказал я и подвёл Сашу к окну.

Оно было единственным выходом наружу. В нём, застряв на треть роста, висело тело охранника. Голова и плечи торчали снаружи. Торс и ноги — здесь, в кабинете. Труп застрял намертво.

— Помоги сдвинуть его, — сказал я.

Саша не ответил. Он сполз по стене и сел на пол, привалившись спиной к ещё не тронутой огнём кладке. Глаза у него были полузакрыты. Грудь ходила ходуном. Он надышался дыма и теперь почти не соображал.

Я оставил его на секунду. Вцепился в тело охранника. Потянул. Труп не поддался. Он застрял прочно — плечи застряли в проеме, одежда задралась и зацепилась за острые осколки стекла, торчащие из рамы. Я рванул сильнее. Никакого результата.

— Саша! — позвал я.

Он не пошевелился.

Я приблизился к нему. Опустился на корточки. Взял его за плечи и встряхнул.

— Саша! Вставай!

Он открыл глаза. В них стояла муть. Он смотрел на меня и, кажется, не узнавал.

— Вставай! Нам нужно вытащить его из окна. Слышишь? Без тебя я не справлюсь. Вставай!

Он закашлялся. Согнулся пополам. Потом с трудом поднялся на ноги, опираясь на мою руку. Его шатало. Но он встал.

— Держи его за плечи, — сказал я.

Мы вцепились в тело вдвоём. Я тянул за ноги, упираясь сапогом в стену под окном. Саша тянул за руку и правое плечо, которое было снаружи — схватился, куда смог дотянуться. Труп не двигался.

— Ещё раз! — крикнул я. — Давай!

Мы потянули снова. Я чувствовал, как дрожат мои руки. Бок пульсировал болью. В глазах темнело. Саша кашлял и задыхался, но тянул.

Тело чуть поддалось. Совсем немного. Сантиметр. Может, два.

— Ещё! Давай!

Одежда охранника затрещала. Что-то хрустнуло — то ли его кость, то ли дерево рамы. И труп ввалился в комнату, упав прямо на нас. Мы с Сашей, приваленные грузным телом, разом упали на горячий глиняный пол.

Я с трудом столкнул с себя труп. Саша, приваленный его ногами, просто лежал.

Я бросился к нему, снял тяжелые, неудобные, словно обмякший мешок ноги трупа. Схватил Сашу за плечи.

— Вставай!

Вместо слов, Саша закашлялся.

— Я уже… Не могу… Я… Я ничего не вижу…

— Вставай! Надо идти!

С трудом я поднял Сашу, закинул его руку себе на плечи.

Огонь ревел так, а жарило настолько сильно, что я понимал — оборачиваться нет смысла. Пламя уже рядом.

— Давай! Ты первый! — я подтащил Сашку к окну. — Ещё чуть-чуть! Сейчас будет легче, ну?

Он с трудом полез в окно. Я подталкивал брата сзади. Помог ему перекинуть ногу так, чтобы не порезаться об осколки.

К счастью, Саша был гораздо худее крепкого охранника, застрявшего в окне, а потому пролез без серьёзных проблем.

Он перевалился головой вниз, я протолкнул ему вторую ногу и Саша рухнул под цоколь строения.

Я полез следом. Напоследок оглянулся на бушующее пламя.

Оно уже съело третью часть комнаты. Я уже видел, как от жара занимается одежда на трупе работорговца.

Тогда я пропихнул плечи, подтянулся, наплевав на то, что маленькие осколки режут руки. И вывалился головой вниз, упав рядом с Сашей.

Какой-то мерзкий камень угодил между лопаток, когда я рухнул на спину. И без того задушенное дымом дыхание спёрло окончательно. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы продышаться.

Я с трудом поднялся. Глянул на Сашу.

Брат просто лежал, слабо шевелясь на земле. Надо мной бушевало пламя. Это горели остатки крыши и второго этажа.

Не теряя времени, я схватил Сашу под мышки и оттащил от дома.

Теперь огонь ревел уже передо мной. Дом Махди пылал, как гигантский факел. Крыша уже окончательно провалилась. Стены трещали. Во дворе тоже горело — хозяйственные постройки, сакли охраны, конюшня. Но здесь, у стены, было тише. Здесь можно было дышать.

Я опустил Сашу на землю. Сам опустился рядом. Привалился спиной к холодной каменной кладке. Посмотрел на горящий дом.

— Всё… кончилось… — проговорил я.

Мой голос прозвучал глухо. Словно чужой.

Я перевёл взгляд на брата. Он лежал на спине. Глаза были закрыты. Лицо бледное, покрытое копотью и грязью. Грудь не вздымалась.

— Саша? — позвал я.

Он не ответил.

Я подполз к нему. Схватил за плечи. Встряхнул.

— Саша.

Тишина.

Я хлопнул его по щеке. Раз. Второй. Сильно. Голова мотнулась, но глаза не открылись. Я припал ухом к его груди. Сердце билось. Слабо, не ровно, но билось.

— От сука… — прошипел я, отстранившись. — Нет… Сейчас ты у меня не умрёшь… Понял?

С этими словами я разорвал грязную рубаху у него на груди и принялся делать искусственное дыхание.

Саша закашлялся, и я отпрянул от него.

Он кашлял грубо, надсадно, выгнувшись дугой. Потом перевалился набок и его вырвало слизью. Упав на спину, Саша задышал — часто, рвано, но задышал. Я приподнял его голову. Его красные глаза открылись. Взгляд был мутный, пока еще пустой, но главное, мой брат был жив.

— Тихо, — сказал я. — Тихо. Слышишь меня?

Взгляд его как-то резко сфокусировался и скакнул на меня. Скакнул так, будто Саша испугался. Кажется, он не до конца понимал, где он и что с ним. Потом, когда глаза его немного прояснились, он быстро-быстро закивал, все еще стараясь откашляться.

— Вставай. Надо идти.

Он попытался подняться. Не получилось. Я поднырнул ему под руку и помог встать. Саша висел на мне всем весом. Ноги у него подкашивались, и он едва ли мог переставлять их. Саша всё ещё был где-то на границе сознания и обморока. Глаза его то открывались, то снова закатывались под веки. Он что-то бормотал — тихо, неразборчиво. Кажется, про Махди. И что-то про какого-то Хабиба. Я его почти не слушал. На это сейчас не было времени.

Я огляделся.

Двор поместья освещало пламя пожара. Огонь плясал на стенах хозяйственных построек и саклей. Дым стелился низко, ветер не успевал уносить его к небу. Тут и там лежали тела погибших и умирающих. Со стороны главных ворот, выходящих на кишлак, доносились голоса. Много голосов. Я повернул голову.

Люди заходили во двор. Это были местные. Жители кишлака. Кажется они немного осмелели, когда поняли, что бой внутри закончился и теперь, решились войти во двор. Кто-то нёс ведро с водой, кто-то просто глазел по сторонам. Они жались друг к другу, неуверенно топтались у входа. А потом среди них появились вооруженные люди. Я сходу насчитал человек пять или шесть. Они расталкивали зевак, выкрикивали приказы, размахивали руками, отгоняли местных от горящих саклей.

Я прижался спиной к стене. Саша по прежнему висел у меня на плече.

— Пойдем, — проговорил я тихо, — Надо поскорее убираться отсюда.

Он не ответил. Только качнул головой, и непонятно было, стало ли это движение ответом, или же Саша просто пытался выгнать туман из головы.

Я сделал шаг вдоль стены. Потом ещё один. Мы двигались медленно, прижимаясь к каменной кладке. Я искал глазами путь к задним воротам. Если пройти у догорающей конюшни, можно было обогнуть горящую саклю и выйти к дальней стене. Там, я помнил, были еще одни ворота.

И тут я увидел еще кое-что — увидел командира, этих вооруженных людей.

А то, что это был именно командир, я догадался сразу.

Он стоял у главных ворот. Человек не суетился, не размахивал руками, как остальные его подчиненные. Даже не кричал. Он просто стоял и смотрел, как его люди организовывают пожаротушение. Высокий. Сухой. С военной выправкой.

Я не видел его лица в дыму. Не видел одежды — лишь силуэт и фигуру. Но я узнал его. По тому, как он держался. По тому, как жестом подозвал к себе одного из своих людей и что-то коротко приказал, не глядя на подчинённого.

Это был тот самый Карим-Паша.

Он стоял метрах в пятидесяти от нас, и к счастью, смотрел куда-то в другую сторону. Не мог он в этом дыму, в этой суматохе заметить двух пытающихся спастись советских солдат.

Я замер. Саша застонал, болтая головой.

— Стой. Тихо, — шикнул ему я.

Карим-Паша развернулся и пошёл куда-то вглубь двора. Его люди продолжали командовать местными, которые очень нехотя выплескивали ведра с водой, стараясь затушить самые незначительные очаги пламени.

Я выждал ещё несколько секунд. Потом потянул Сашу за собой.

— Пошли. Быстро.

Мы двинулись к задним воротам. Шли, прижимаясь к стене. Я старался держаться в тени. Саша спотыкался, но шёл. Один раз он чуть не упал, и я удержал его, схватив за плечо.

У задних ворот тоже были люди. Двое местных тащили ведра с водой. Другие организовали цепь и передавали друг-другу новые ведра. Рядом с ними стоял вооружённый дух с автоматом на плече. Он смотрел в нашу сторону, но, кажется, ничего не видел — дым здесь был особенно густым.

— От сука… — выругался я, но сразу взял себя в руки. — Так. Ладно…

Здесь пройти было нельзя. Однако, я помнил, что существовал еще один выход — та дыра в заборе, сквозь которую я попал сюда. И если повезет — мы сможем выйти там.

Я развернулся. Сложность состояла в том, что теперь нам придется пересечь открытый участок двора, чтобы добраться до каменного фрагмента стены.

Здесь, во дворе, все еще было достаточно дымно. Гарь драла горло, сильно щипало глаза. И это было как нашим преимуществом, так и опасностью для нас. Ведь враги здесь слепы как и мы, но проблема в том, что Саше нужно больше свежего воздуха.

А это значило, что медлить все равно нельзя.

Я торопливо потащил Сашу через двор, стараясь держаться ближе к нетронутым огнем постройками и обходить те, что горели. Мы шли быстро, насколько могли. Саша спотыкался, но я не давал ему упасть.

По пути я увидел, как душманы проверяют тела. Один из них наклонился над раненым рабом. Тот пытался ползти, но дух добил его ножом. Раб затих. Дух двинулся дальше, к следующему телу.

Саша, кажется, даже не заметил этого. Он был слишком слаб.

Мы добрались до бреши. Я присел. Выглянул наружу. Темнота. Склон. Никого не видно.

Я уже собрался проталкивать Сашу, когда услышал торопливые шаги. Приближавшихся было несколько. Они бежали вдоль стены с наружней стороны. Я схватил Сашу за плечо, прижал к стене, зажал ему рот ладонью. Он дёрнулся, но я сжал сильнее.

— Молчи, — прошептал я ему в ухо. — Ни звука.

Он замер.

Снаружи, пробегали духи. Я видел сквозь дыру их ноги — сапоги, сандалии, чьи-то босые ступни. Они что-то кричали на дари. Кого-то тащили. Местный, судя по одежде. Его грубо волокли по земле. Он упирался, но его не слушали.

Я ждал. Считал до десяти. Потом до двадцати. Снаружи наконец-то стало тихо.

— Все, ушли, — сказал я. — Лезь.

Саша с трудом протиснулся в дыру. Я помог ему, подталкивая сзади. Он пролез и рухнул на землю с той стороны. Я пролез следом, больно задев боком острый край доски. Выбрался. Подхватил Сашу. Он уже не пытался идти сам. Просто висел на мне.

Я потащил его прочь от поместья. В темноту.

Я стоял у шалаша, держа автомат обеими руками, и смотрел на двух волков и странного человека, что пришел с ними.

Звери сидели у кромки леса метрах в пятнадцати от меня. Глаза у обоих отливали зеленоватым блеском в сумерках.

Все трое «гостей» стояли неподвижно, будто вовсе и не были живыми. Казалось, подойди ближе, и фигуры волков превратятся в причудливо растущие кусты, а человека — в обломанный, сучковатый остов старого дерева.

К сожалению, я знал, что так только кажется. И передо мной реальная картина.

Потом человек приблизился на несколько шагов, опередив волков.

Он двигался не спеша, но и не крадучись. Шагал открыто, словно имел на это право.

Когда он приблизился, я смог немного рассмотреть его. Одет незнакомец был в чапан. Голову он обмотал арафаткой. На поясе висел нож в самодельных ножнах. Лицо его даже в темноте показалось мне грубым. Глаза его, казалось, блестели на манер звериных, точно как у волков, медленно последовавших за ним.

Мужчина сделал несколько шагов.

— Стой, — проговорил я, — не шага дальше.

Я не рассчитывал, что он поймет мои слова, но тон голоса он точно должен распознать.

И незнакомец распознал.

Он остановился в десяти шагах. Опустился на корточки. Волки тут же приблизились и легли по бокам от него — без команды, без жеста. Легли, как ложатся псы у ног хозяина после долгой дороги.

Я не опустил автомат.

Человек по-прежнему смотрел на меня. Потом глянул на шалаш. Глянул так, будто знал, кто там лежит. Затем незнакомец снова посмотрел на меня.

— Опусти автомат, шурави. Если бы мы хотели тебя убить, ты бы уже не дышал. Мои братья следят за вами с тех пор, как вы пересекли реку.

Он говорил по-русски. Причем чисто, грамотно, с едва уловимым акцентом — не гортанным, не резким, а мягким, как у тех, кто осваивал язык не в бою, а в ученических классах.

Лес кончился внезапно — просто деревья расступились, и впереди, в темноте, угадались первые каменные осыпи. Начиналось предгорье.

Я тащил Сашу на салазках, которые соорудил из крыши шалаша: две длинные палки от остова, ветки, уложенные параллельно движению, и связки из молодой коры. Брат лежал на этом сооружении, укрытый всем, что у нас было.

Дышал он всё так же тяжело и хрипло. Время от времени стонал и звал меня по имени. Я отзывался коротко: «Я здесь. Спи». Иногда он затихал, и тогда я заставлял Надира остановиться, хоть он и настаивал продолжать движение. А я садился рядом с братом и опускался, чтобы послушать его дыхание.

Так мы и двигались.

Надир шёл впереди. Двигался без фонаря, без лучины. Просто шагал по камням, будто видел в темноте. Я старался не отставать, цепляясь ногами за каждый выступ, за каждую трещину в скальной породе.

Глаза мало-помалу привыкли к темноте, но легче от этого не становилось. Я различал силуэт Надира, различал крупные валуны под ногами, но мелкие камни, осыпи, выбоины — всё это пряталось в тенях.

Волкособы держались рядом. Ак-Тар чаще шёл справа, появляясь из темноты, как призрак. Его более светлая, чем у брата, шерсть мелькала в свете звезд, когда он взбирался на какой-нибудь валун, обнюхивал воздух и снова исчезал.

Кара-Тар, что был темнее, жался ближе к хозяину. Иногда он убегал вперёд, и я слышал, как его когти цокают по камням. Через минуту он возвращался. Один раз обошёл меня по дуге, замер метрах в пяти и долго смотрел, прежде чем двинуться дальше.

Надир за всё время почти не оборачивался. Глядел на меня, лишь когда я говорил остановиться. Шагал он в одном темпе, не ускоряясь и не замедляясь. Я смотрел на его спину и думал, что человек этот либо привык к ночным переходам, либо знает тропу настолько хорошо, что чувствовал и знал каждый камень здесь, каждую ямку и кочку.

В какой-то момент действие отвара мало-помалу начало сходить на нет. Идти стало тяжеловато. Бок горел. Руки дрожали от усталости. Перед глазами всё немного плыло, и я понял: если не сделать глоток омана сейчас, упаду раньше, чем мы дойдём. Я остановился. Салазки ткнулись в камень. Саша застонал, но не проснулся.

Я достал фляжку. Омана на донышке оставалось на пару глотков. Открутил крышку и сделал один — горький, обжигающий глоток. Уже через минуту сердце забилось чаще. Мир вокруг стал резче, звуки — отчётливее. Я слышал, как ветер гуляет в скалах, как дышит Саша, как цокают когти Кара-Тара где-то впереди.

Надир остановился. Повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, только силуэт.

— Помочь? — спросил он.

Я промолчал. Сделал шаг в сторону, освобождая вторую палку салазок. Надир подошёл. Взялся. Я кивнул, хотя он вряд ли это разглядел, и мы пошли дальше.

Мы упрямо шли дальше — двое мужчин, волокущих раненого по каменистой тропе. Я справа, он слева. Салазки поскрипывали, время от времени оставляя на тропе выбившиеся из общей связки ветки. Волки то появлялись, то исчезали. Месяц поднялся выше, и стало чуть светлее, но тени от валунов сделались гуще. Я один раз споткнулся о какую-то рытвину. Дёрнулся вперёд, но устоял. Салазки накренились. Саша всхлипнул во сне, забормотал что-то неразборчивое. Я поправил ремень автомата на плече и пошёл дальше.

Надир не сказал ни слова. Он вообще говорил мало. И меня это вполне устраивало.

Надир лежал на земле у входа. Над ним стоял солдат в советской полевой форме — широкоплечий, с закатанными рукавами. В руках он держал РПК. Он как раз замахивался прикладом, чтобы снова ударить афганца.

Я увидел, как справа из-за валуна вылетел второй солдат. Кара-Тар прыгнул на него прежде, чем тот успел вскинуть автомат. Зверь метил в горло, но солдат выставил оружие перед собой, и волкособ вгрызся в цевьё. Клыки его заскрежетали по дереву и металлу.

Солдат пошатнулся, упёрся ногами в землю, но устоял. Кара-Тар трепал автомат, рычал, брызгал слюной. Солдат матерился по-русски, пытаясь сбросить зверя, но тот висел мёртвой хваткой.

Третий солдат вскинул автомат. Я увидел вспышки — короткая очередь, услышал хлопки. Пули взвизгнули о камни перед Ак-Таром. Светлый зверь даже не замедлился. Словно почувствовав опасность, он завернул, когда пули взбили землю перед его носом, и умчался к скалам и исчез между обломками прежде, чем стрелок успел дать вторую очередь.

На всё, что только что произошло, ушло не больше четырёх ударов сердца. Всех троих я узнал позже, чем среагировал.

Тот, что стоял над Надиром, — Громила. Широкая спина, мощные плечи, приклад занесён для нового удара. Тот, что боролся с Кара-Таром, — Фокс. Худощавый, быстрый, он и сейчас не паниковал, а пытался удержать автомат, понимая, что если выпустит — зверь доберётся до горла. Третий, что стрелял по Ак-Тару, — Горохов. Я узнал его по тому, как он двигался, как вскидывал автомат — дёргано, зло.

— Отставить! — рявкнул я.

Громила замер. Приклад завис в воздухе. Он обернулся — медленно, будто не веря ушам. Лицо у него было красное, потное. Глаза выпучены. Он смотрел на меня и, кажется, всё ещё не понимал, что видит.

Горохов опустил автомат. Руки у него дрожали. Он переводил взгляд с меня на скалы, где скрылся Ак-Тар, потом на Фокса, чей автомат всё ещё пытался вырвать из рук волкособа. Губы Горохова зашевелились — он что-то шептал, но слов я разобрать не мог. Но судя по тому, как старший сержант кривился, он ругался матом себе под нос.

Надир приподнялся на локте. Из разбитой губы у него текла кровь. По подбородку, на шею. Но он даже не удостоил Громилу взглядом. Всё потому, что Надир смотрел на Кара-Тара.

— Кара-Тар! Оставь! — крикнул он волку.

Голос сорвался на высокой ноте. Зверь услышал. Челюсти разжались. Фокс с силой выдернул автомат, пошатнулся, но тут же наставил его на волка. Кара-Тар перестал рычать, но остался стоять перед Фоксом, готовый атаковать в любую секунду. Шерсть у него на загривке по-прежнему стояла дыбом. Клыки были обнажены. Он не нападал. Ждал.

Я заметил движение слева. Ак-Тар выглянул из-за камней метрах в десяти от Горохова. Припал к земле, прижал уши. Мышцы волка были предельно напряжены — он готовился к прыжку. Горохов заметил его. Замер.

Надир вскинул руку. Крикнул что-то резкое на дари. Ак-Тар не шевельнулся. Надир повторил приказ, на этот раз жёстче. Светлый зверь медленно, нехотя попятился и скрылся за скалой. Горохов напряжённо выдохнул и сплюнул себе под сапоги.

На несколько секунд всё замерло.

Громила опустил пулемёт. Посмотрел на меня, на Надира, на Фокса. Лицо у него сделалось совершенно растерянным. Глаза превратились в буковки «О» от удивления. Он открыл рот, но не сказал ни слова. Просто выдохнул. Пот катился у него по вискам. Кадык дёрнулся.

Горохов стоял, вцепившись в автомат. Его всё ещё трясло. Он переводил взгляд с меня на скалы, потом на Кара-Тара, потом снова на меня. Но взгляд старшего сержанта оставался холодным и сосредоточенным. Он смотрел так, будто сейчас все: и Надир, и волки, и даже я — кинутся на него, чтобы разорвать на клочки.

Фокс стоял перед волкособом. Он застыл без движения, глядя на волка. Лицо у него стало бледное, как бумага. Глаза широко открыты, дышал он часто, но ртом. Он не дёргался. Руки его по-прежнему сжимали автомат, направленный на зверя.

Я кивнул Громиле.

— Дай ему встать.

Он моргнул. Потом шагнул назад. Надир, кряхтя, поднялся. Утёр кровь с губы тыльной стороной ладони. Первым делом он кинулся к Фоксу, взял Кара-Тара за шкирку и оттащил. Зверь не сопротивлялся, но продолжал скалиться, глядя на чужаков.

Фокс от напряжения аж присел. Казалось, у снайпера просто закружилась голова. Он точно решил, что огромный волк вот-вот порвёт его на клочки. И, честно говоря, если б я не вмешался, Снайпер вряд ли бы вышел победителем из такой рукопашной схватки.

Я шагнул к Фоксу. Протянул руку. Он посмотрел на меня — взгляд был осмысленный, хотя и казался немного испуганным. Я протянул ему руку.

— Нормально всё?

Он взялся за неё. Поднялся. Качнулся, но устоял. Ничего не сказал. Я сжал его плечо.

Горохов всё ещё стоял в стороне. Я слышал, как он цедит сквозь зубы что-то неразборчивое. Он смотрел на скалы. Я проследил за его взглядом. Ак-Тар снова вышел из своего укрытия. Он стоял метрах в пятнадцати от Горохова, не приближаясь, но и не отводя глаз. Зверь урчал — низко, утробно и угрожающе.

Надир снова крикнул на дари. Ак-Тар не пошевелился. Тогда Надир шагнул к нему и добавил что-то резкое, повелительное. Волкособ попятился. Медленно, нехотя, развернулся и ушёл за камни. Надир проводил его взглядом и кивнул мне — всё, порядок.

Горохов опустился на корточки. Его всё ещё трясло.

Громила шагнул ко мне первым. Выглядел он так, будто совершенно позабыл и о Надире, и о его волках. Даже разулыбался, показав свои крупные, кривоватые зубы.

— Сашка, ек макарек!

Он подошёл и бесцеремонно сгрёб меня в охапку. Прижал так, что спина хрустнула. Хлопнул по спине — сильно, от души. Я почувствовал, как он дрожит. То ли от выброса адреналина, то ли от облегчения. Может, от того и другого сразу.

— Живой, — добавил он. — Живой, чертяка. Дима, я ж говорил, что его так просто не укокошат?

Фокс подошёл следом. Он не лез обниматься. Протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была холодная, пальцы чуть подрагивали. На лице — ни кровинки, таким оно оставалось бледным. Но уголок рта чуть дрогнул в улыбке.

— Живой, — повторил он слово Громилы.

— Живой, — подтвердил я.

Горохов поднялся с корточек и подошёл последним. Он не улыбался. Лицо у него было серое от усталости и пыли. Под глазами — тени. Он посмотрел на меня, потом на Надира, который стоял и стирал кровь с губы. Потом коротко, сдержанно пожал мою руку и тут же отпустил. Ничего не сказал. Я промолчал тоже.

Я обвёл всех взглядом. Никого из группы Альфа. Лишь пограничники.

— Как вы сюда попали? — спросил я строго. — Как меня нашли? Где Веденин и его люди?

Фокс отвёл взгляд. Он смотрел куда-то в сторону, на камни. Делал вид, будто разглядывал там что-то важное. Но на деле я видел, что он просто сторонится смотреть мне в глаза.

Громила расплылся в улыбке — довольной и почти мальчишеской.

— А мы, Саня, дезертировали! — сказал он. — Решили тебя вытащить и сбежали от Веденина! Ну и вытащили! Ну… Почти вытащили.

Я нахмурился.

— Что, говоришь, вы сделали? Дезертировали?

Громила открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Кажется, только сейчас до него начало доходить, что ответ мне не понравится.

— Именно что дезертировали, Селихов.

Голос раздался из-за камней. Стоун вышел на открытое место, держа руки на виду. Он двигался не спеша, с какой-то типичной для него спокойной, почти ленивой уверенностью.

Остановился Стоун в нескольких шагах от нас. На лице его играла лёгкая усмешка. Он обвёл взглядом всю картину: Громилу, который всё ещё придерживал меня за плечо, бледного Фокса, Горохова с его кислым, как простокваша, лицом. Даже Надира с разбитой губой. Задержался взглядом на мне.

— Ведь вы своих не бросаете, — добавил он. — Верно?

Я вышел наружу. Утро уже разгорелось, солнце поднялось над скалами, но воздух оставался холодным. Ветер гулял между камней, забирался под одежду. Я остановился у большого валуна, плоского, как стол, и стал ждать.

Стоун вышел следом. Он притворил за собой дверь — плотно, чтобы не дуло внутрь, — и подошёл ко мне. Остановился напротив. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

— Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, — начал он. — Да, Селихов?

— Догадываюсь.

— Тогда буду краток. Нам нужно уходить. Сегодня. Сейчас.

Я молчал, равнодушно глядя на американца. Стоун тем временем продолжил:

— Прошло больше суток с тех пор, как вы дезертировали. Веденин наверняка уже доложил командованию. А командование наверняка уже принимает меры. Может, вас ищут. Может, уже списали. Но пока вы отсутствуете чуть больше суток, ещё можно придумать легенду.

Я молчал, глядя теперь в светлое синее небо, по которому ветер гнал пушистые белые облака.

Стоун же продолжал излагать свои мысли. Говорил он спокойно. Без напора. Руки держал в карманах. Смотрел на меня. Голос американца звучал предельно по-деловому. Не было в нём теперь ни шутливой иронии, ни едкого сарказма, ни тем более какого-либо злорадства.

Я прекрасно понимал, что для Стоуна единственным способом выжить остаётся теперь советский плен.

— А легенда будет такая. Трое пограничников не дезертировали, — сказал он. — Они преследовали беглого пленного. Заблудились. Потом наткнулись на агента ЦРУ и захватили его. Теперь возвращаются к своим.

— Красиво, — сказал я.

— Правдиво, — поправил он. — Я готов дать показания. Подтвердить каждое слово. Скажу, что стремился к ним добровольно. Что буду сотрудничать с КГБ. Что твои парни спасли меня от смерти и тем самым доставили красным ключевого свидетеля по «Пересмешнику».

Он замолчал. Отвёл взгляд. Потом добавил:

— Тебя эта легенда, скорее всего, не спасёт. Ты ушёл первым. И все об этом знают. Но твои люди — Громила, Фокс, Горохов — могут выйти сухими. Если мы вернёмся быстро. Если мы вернёмся вместе. Если мы вернёмся как можно быстрее.

Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд.

— Чем быстрее мы попадём к вашим, — продолжил Стоун, — тем больше шансов, что твоё начальство поверит в наш маленький спектакль. Разве ты так не считаешь?

— Возможно, — проговорил я.

— Ну так что? — Стоун шагнул ближе. — Ты своих людей не бросишь, Селихов. Я это знаю. Поэтому и говорю: уходим сегодня.

— Вы можете уходить прямо сейчас, — сказал я.

Стоун нахмурился.

— В каком смысле — вы?

— Ты, Громила, Фокс, Горохов. Собирайтесь и выходите. Я не держу. Твоя идея может сработать, если вы согласуете показания.

— А ты?

— Я останусь.

Стоун помолчал. Потом чуть склонил голову набок. Точно так же, как делал Надир, когда оценивал собеседника.

— Из-за брата? — спросил он.

— Ему нужно время, — проговорил я. — Ещё пара суток. Может, трое. Если мы потащим его сейчас, он не дотянет.

— Надир даст снадобье в дорогу, — возразил Стоун. — Мы понесём его по очереди. Как только доберёмся до ваших, его положат в госпиталь. Советские врачи своё дело знают. Быстро поставят его на ноги.

— Советские врачи будут через несколько дней пути. А мой брат до сих пор едва дышит, Стоун.

Стоун выдохнул. Отвернулся. Посмотрел куда-то на скалы, где между камней мелькали тени волкособов, прочёсывавших свою территорию. Потом снова повернулся ко мне.

— Без тебя никто из них идти не согласится.

— Попробуй их убедить, — пожал я плечами.

— Громила не оставит тебя. Фокс тоже. Горохов, может, и хотел бы уйти, но против остальных не пойдёт. А меня тем более никто не отпустит одного. — Он усмехнулся. — Я ценный пленный.

— Значит, у тебя нет выбора.

— У нас. У нас нет выбора.

Я пожал плечами. Стоун смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Двое суток, — сказал он. — Не больше. Если задержимся тут на неделю, в КГБ уже не так охотно поверят в наши байки. Как минимум, станут проверять тщательнее.

— Если придётся задержаться, — сказал я, — я поговорю с парнями.

Стоун недоверчиво поджал губы.

— Не уверен, что ты сможешь убедить их уйти.

— Стоун, — вздохнул я. — Ты хочешь уйти и спасти свою душонку. Остальное тебя волновать не должно. Так?

Стоун нахмурился. Казалось, он хотел сказать ещё что-то, даже приоткрыл рот, но будто бы не решился. Вместо этого американец просто развернулся и пошёл обратно к хижине. У двери он остановился, взялся за ручку, но не вошёл. Обернулся через плечо.

— Ты знаешь, Селихов, что я мог бы уйти ещё вчера. Пока твои парни спали на опушке леса.

— Но ты не ушёл.

— Думаешь, я струсил? — качнул он головой. — Нет. Не так уж сложно в одиночку перейти перевал и добраться до одной из ваших застав. Уж чему-чему, а выживать в горах за последние полгода я научился неплохо.

Он замолчал. Усмехнулся.

— В таком случае, ты совершил глупость, что остался, — глянул я на него.

Стоун вздохнул.

— Наверное, — сказал он. — Старею, видать.

Потом он толкнул дверь и скрылся внутри.

Я остался у валуна. Ветер шевелил отросшие волосы. Солнце уже поднялось над скалами и начало пригревать. Я стоял и думал о том, что Стоун прав. Время работает против нас. Каждый лишний час здесь увеличивает шанс, что нас найдут враги. Или что командование окончательно спишет нас как дезертиров. Или что Саша не выдержит.

Да и парни… Не факт, что я смогу убедить их уйти.

— Научил на свою голову, — хмыкнул я, а потом тоже пошёл к хижине.

— Три дня. Может, чуть больше. Дорога горная, трудная, — сказал Надир.

— Три дня туда. Три обратно. Почти неделя, — задумался я.

Он кивнул. Несколько мгновений я молчал. Прикидывал в уме.

— А что за кишлак? В какую сторону идти? — наконец спросил я.

Надир отвёл взгляд. Так, будто сомневался, стоит ли отвечать на этот вопрос. Мне даже стало казаться, что он вот-вот уйдет от темы, но афганец все же ответил:

— В сторону Дашти-Арча. Кишлак маленький. От Дашти-Арча до него примерно полдня пути пешком.

— Значит, если идти низиной, вдоль реки, можно управиться туда и обратно за два дня пути, — рассудил я.

— Нет, — поторопился возразить Надир. — Так идти слишком опасно. Там сейчас много людей Карима-Паши. Кроме того, есть и другие племена. У них посты вдоль реки. Заставы. Патрули. И Шурави они не любят.

— Но если пройти аккуратно, шанс есть. Так?

Надир поджал губы. Он явно не хотел продолжать этот разговор.

— Нет. Большой риск, — сказал он наконец, — Я не могу вести тебя этим путём.

— Шесть дней горной дороги, — покачал я головой. — это слишком долго. У меня нет столько времени.

— У тебя нет другого выбора. Твой брат плох. Моих трав хватит, чтобы поддержать его какое-то время. Он…

— Шесть дней? — Я нахмурился. — Не ты ли минуту назад говорил о том, что воспаление у Саши будет только сильней развиваться?

— Идти рекой — это верная смерть! — в голосе Надира впервые за все время нашего знакомства прорезалось раздражение. — Я же сказал: слишком много глаз, слишком много стволов! Может случиться так, что это твоему брату придется хоронить тебя! Этого хочешь?

Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд. Лишь едва заметно поджал губы.

Было у меня стойкое ощущение, что Надир что-то недоговаривал. Что у него были свои причины тащить меня через горы.

Но сейчас это не имело значения. Три дня по горам в одну сторону — это шесть дней туда и обратно. Почти неделя. За это время Саша мог умереть. За это время группа окончательно превратится в дезертиров. За это время люди Карим-Паши могли найти хижину и перебить всех, кто в ней останется.

Слишком безрассудным казалось это решение. Равно, как и идти к лекарю одним, без Надира.

— Я не пойду, — сказал я.

Надир замер. На миг даже округлил глаза.

— Что?

— Слишком долго. Шесть дней — это слишком много.

— Твой брат…

— Мой брат не протянет шесть дней в хижине без лечения. Ты сам сказал: ему нужно другое лекарство. Если я уйду на неделю, то могу больше не застать его живым.

— Травы, что я даю, поддержат его, — качнул головой Надир.

— Поддержат, но не вылечат. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Риск слишком велик. Я не могу оставить его на неделю. И остальных тоже.

— Твои люди могут остаться с ним, — Надир шагнул ближе. — Я покажу им, как делать ингаляции. Травы соберу. Воды оставлю. Еды хватит на всех. И…

— Нет, Надир, — покачал я головой. — Я все решил.

— Он не дотянет до твоих людей! — повысил голос Надир. — Ты этого, что, не понимаешь⁈ Я видел такие лёгкие! Видел, что бывает, когда дым оседает глубоко! Сначала кашель! Потом жар! Потом отёк! И смерть! Надо…

— И после этих слов ты хочешь чтобы мы ушли на неделю? — похолодел я голосом.

Надир просто остолбенел. Кажется только сейчас он осознал, в какую логическую ловушку загнал сам себя.

— Скажи, Надир, — проговорил я так же холодно. — В чем дело? Что тебе от меня нужно?

— Я… — Уверенность пропала из его голоса. — Я просто хочу помочь…

— Ты вечно недоговариваешь. Вечно говоришь полузагадками. Настаиваешь на том, чтобы мы шли к твоему лекарю. Зачем? Чего ты хочешь?

Надир поджал губы. Опустил взгляд так, будто не мог вынести моего. Я заметил, как зрачки его судорожно забегали под веками. Он думал.

— Я просто хочу помочь, — повторил он, стараясь придать твердости голосу. Получилось у него не очень хорошо.

После, снова заглянул мне в глаза.

— Не говори, если не хочешь, — немного повременив, сказал я. — Но мы уходим. На этом все.

Еще несколько мгновений мы буравили друг друга взглядами. Потом Надир выдохнул. Резко. Сквозь зубы. Развернулся и пошёл прочь с кладбища. Волки поднялись и двинулись следом. Кара-Тар прижал уши, Ак-Тар бросил на меня короткий взгляд — не злой, но какой-то осуждающий.

Я постоял ещё немного. Посмотрел на могильные камни. На фиолетовые цветы. На заходящее солнце.

Потом пошёл следом.

Обратный путь мы проделали в молчании. Надир шагал впереди, быстрее, чем обычно. Я не пытался его догнать. Волки держались рядом с ним. Один раз Кара-Тар оглянулся на меня и тихо заскулил. Надир что-то сказал ему на дари, и зверь отвернулся.

Больше никто из них на меня не смотрел.

Харрис лежал на голой земле и смотрел в небо. Спина ныла от камней, но сил перевернуться не было. Губы пересохли так, что трескались при каждом вдохе. Язык во рту казался чужим — сухим, шершавым, как старая тряпка.

Воды не было вторые сутки. Еды — третьи.

Он медленно повернул голову. Мэддокс сидел на плоском камне у края поляны и смотрел в карту. Смотрел уже битый час, хотя карта была бесполезной: мятая, порванная на сгибах, залитая чьей-то кровью. Она не совпадала с местностью уже несколько дней. Мэддокс всё равно пялился в неё, как в библию.

Рид сидел поодаль и чистил свою снайперскую винтовку. Движения у него были медленные, заторможенные. Он уже час возил тряпкой по стволу, хотя тот давно блестел. Просто нужно было чем-то занять руки.

Раненый солдат, капрал по имени Билли Сакс — молодой, напуганный, с перевязанной рукой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и спал или делал вид, что спит. Повязка на его руке была бурой от запёкшейся крови. От неё неприятно пахло. Запах был мерзкий, какой-то сладковато-гнилостный.

Харрис снова уставился в небо. Мысли текли медленно, густо, как застывающий жир.

Они заблудились. Это было ясно всем, кроме Мэддокса.

Они подыхали тут уже несколько дней. С того самого момента, как Мэддокс устроил жирному работорговцу вечеринку, и им пришлось уносить свои задницы из его лагеря. Уносить без еды, без воды, без связи. Тогда все думали только о том, как бы остаться в живых. До припасов, снаряжения, раций и воды, что остались в лагере, никому не было дела.

Еще бы. Тогда, в лагере Махди осталась половина группы. Ещё один умер через день после бегства: просто не проснулся утром. Сердце, наверное. Никто не стал разбираться.

Вчера Мэддокс расстрелял очередного. У парня началась паническая атака, и майор не придумал ничего лучше, чем пустить ему пулю в лоб.

«Этот сукин сын разлагал мой отряд!» — кричал Мэддокс, пока все смотрели на тело Адама Синкерса. Так звали того бедолагу.

С тех пор никто не спорил с майором. Никто не задавал вопросов. Все просто шли, куда он скажет, и делали, что он прикажет.

Харрис приподнялся на локте. Этот жест отозвался болью в плечах, в спине, в пояснице. Всё тело было одним сплошным синяком. Он посмотрел на Рида. Тот перехватил его взгляд и тут же отвёл глаза. Посмотрел на Билли — тот дышал часто, поверхностно. Харрис подумал, что у него, наверное, жар.

Потом Харрис глянул на Мэддокса. Майор сидел всё в той же позе, склонившись над картой. Пальцы у него дрожали. Глаза блестели.

«Старик Мэддокс сходит с ума, — подумал Харрис, — он определенно спятил».

И в этот момент Харрис вдруг понял: они все тут умрут. Может, завтра. Может, через день. Мэддокс заведёт их куда-нибудь в ущелье, где нет воды, и они лягут на камни и больше не встанут.

Он облизал губы ещё раз. Потом сказал:

— Сэр, разрешите обратиться, сэр.

Мэддокс не поднял головы.

Дело в том, что Мэддокс с самого боя на посту работорговца, когда они отступили, твердил всем о какой-то «точке эвакуации». Харрис был связистом и отвечал за связь с командованием. По крайней мере, пока эта связь еще была, а батарея не села на второй день, после того, как они застряли у Махди.

И все точки эвакуации были ему известны. Вот только знал он и то, что без связи туда за ними никто не придет.

— Сэр? — повторил Харрис громче.

Мэддокс медленно оторвался от карты. Посмотрел на Харриса. Глаза у него были красные, воспалённые. Зрачки превратились в черные точки. Сделались какими-то безжизненными.

— Чего тебе?

Харрис сел. Привалился спиной к валуну. Камень был холодный, и это немного помогало унять боль.

— Мне… — замешкался Харрис, но потом все же собрался с духом. — Вы говорили о запасной точке эвакуации. Я хотел спросить…

— Я же сказал, — Мэддокс злобно уставился на Харриса, — я приведу вас туда. Мы все выберемся из этой дыры живыми. Чего непонятно⁈

— Хотелось бы… Хотелось бы узнать хотя бы ее примерное расположение, — проговорил Харрис и почувствовал, как с каждым словом все больше смелеет, — в каком квадрате она находится? Кто нас подберет? Хотя бы… В какую сторону нам идти? Нас это беспокоит… Сэр.

Мэддокс нахмурился. Лицо у него сделалось темным как грозовая туча. И очень страшным.

— Значит… Тебя это беспокоит, сынок?

— Сер… — Харрис глянул на снайпера, ища у того поддержки. Но Рид не поднял от винтовки глаз. — Нет сэр… Просто…

— Нет, — Мэддокс встал. — Тебя это беспокоит, сержант. Ты сам доложил мне об этом только что.

— Просто я…

— Так… — перебил его Мэддокс.

Потом он посмотрел сначала на Рида, потом на Билли Сакса. А потом спросил. Спросил почти добродушным голосом. Вот только взгляд у него оставался по-прежнему страшным:

— Кого еще это беспокоит? А, парни? Может тебя, Рид?

— Сэр, нет сэр… — буркнул снайпер.

— Или может быть тебя, Сакс? Капрал! Я с тобой разговариваю!

Билли поморщился от боли. С трудом поднял голову и принялся неловко вставать.

— Нет, сэр. Меня всё устраивает.

Мэддокс зашагал к Харрису.

— Выходит… Ты один у нас такой беспокойный. Да?

Харрис принялся судорожно, торопливо подниматься.

— Просто я…

— Что, «просто я»? — Мэддокс, огромный, мощный, с жутким шрамом на лице, был все ближе. — Считаешь, что тебе известны все точки? Что эту я просто выдумал?

— Нет… Никак нет, сэр… — испугался Харрис, опустив голову.

Мэддокс уже нависал над ним, как огромный бешеный зверь.

— Ты называешь меня лжецом? Так?

— Я… Нет, сэр. Виноват, сэр, — судорожно залепетал Харрис. — Я… Я просто на взводе. Все мы на взводе.

Мэддокс смотрел прямо в лицо Харрису. Сержант почувствовал, как под этим взглядом лицо его покрывается потом. Надо же, Харрису казалось, что потеть ему уже нечем.

Мэддокс вздохнул.

— Ничего, сынок. Я на тебя не сержусь.

Он отвернулся, сделал пару шагов вон от Харриса.

— Все мы немного на взводе. Даже, представьте себе, я.

— Этого… Этого больше не повторится, майор, сэр… — выдохнул было Харрис.

Удар ногой пришёлся ему прямо в грудь. Харрис опрокинулся на спину, затылком ударился о камень. Перед глазами вспыхнули искры. Он попытался вдохнуть — воздух застрял где-то в горле.

Мэддокс навалился сверху. Пистолет мелькнул в его руке. Харрис почувствовал, как спина его холодеет от страха — вот, сейчас и его застрелит обезумевший офицер…

Но Мэддокс не стрелял. Он бил. Бил его рукоятью Глока, зажатой в твердом кулаке.

Харрис успел выставить руки. Рукоять обрушилась на левое предплечье. Боль вспыхнула тупая, горячая. Он попытался оттолкнуть Мэддокса, но тот был тяжелее. И злее. Второй удар — в плечо. Третий — в ребро. Харрис закричал и попытался перевернуться на бок, но Мэддокс прижал его коленом к земле.

— Ты думаешь, я лжец? — голос Мэддокса дрожал от ярости. — А⁈ Лжец⁈ Ты, тупой кусок дерьма, ты вообще понимаешь, что мы здесь делаем⁈

Харрис не ответил. Он закрывал лицо руками, ожидая следующего удара. Кулак майора, теперь пустой, обрушился ещё раз — по рёбрам. Потом ещё — по локтю.

— Мы пытаемся выжить! — рявкнул Мэддокс. — Потому что вы, ссыкуны, провалили задание! Из-за вас мы потеряли Стоуна! Из-за вас нас перебили чертовы обезьяны этого жирного сукина сына! Из-за вас всё пошло прахом! А ты обвиняешь меня во лжи⁈ Меня⁈

Он ударил ещё раз. Харрис уже не защищался.

— Майор… — послышался голос Рида. Тихий, почти шёпот. — Майор, хватит.

Мэддокс, тяжело дыша, замер. Потом медленно повернул голову к Риду.

— Что ты сказал?

Рид смотрел на Мэддокса. Тряпка в его руке дрожала. Винтовка лежала рядом, и ствол её смотрел куда-то в небо. Рид не тянулся к оружию. У него, видимо, и мысли такой не было. Снайпер просто сидел и смотрел.

— Хватит, — повторил он. — Вы его убьёте… А нас и так мало осталось…

Мэддокс выпрямился. Сунул пистолет за брючный ремень. Посмотрел на Харриса, который лежал на земле, скорчившись и прижимая руки к груди.

— Может, и убью, — сказал Мэддокс. — Может, это пойдёт вам на пользу.

Он уставился на Рида. Потом на Билли, который в ужасе вжался в землю и старался не дышать. Потом снова посмотрел на Харриса.

— Встать.

Харрис не шевелился.

— Я сказал — встать.

Он с трудом приподнялся на локте. Потом встал на колени. Затем, цепляясь за валун, поднялся на ноги. Его шатало. Перед глазами все плыло. Грудная клетка горела при каждом вдохе.

Мэддокс стоял напротив. И просто смотрел. Потом заговорил — спокойно, почти буднично:

— Слушайте все. Мы идём на охоту. Немедленно. Собирайтесь.

— Охоту? — прохрипел Харрис.

— Да. Нужно добыть пропитание, — Мэддокс говорил, но уже не смотрел на Харриса, будто тот стал для него пустым местом. — Тут в лесах водятся кабаны. Косули. Может, на худой конец, суслик какой-нибудь найдется. — Мэддокс усмехнулся. — Мы найдём дичь. Убьём. Поедим. А потом двинемся дальше.

Мы покинули хижину на рассвете. Надир вышел проводить нас и остановился у порога, скрестив руки на груди. За ночь он, кажется, немного остыл после того разговора на кладбище, но в глазах у него всё ещё стояла обида пополам с тревогой.

Он протянул мне холщовый мешочек с травами и бурдюк с отваром.

— Вот. Ингаляции делайте трижды в день. Поите этим же, если начнётся кашель. И не давайте ему лежать на спине долго — пусть полусидит. Так легче дышать.

Я принял мешочек и бурдюк.

— Спасибо.

Он кивнул. Потом посмотрел на Сашу, который лежал на салазках, укрытый одеялом, и сказал тихо:

— Береги его.

— Буду.

Громила и Горохов взялись за салазки. Фокс закинул автомат на плечо. Стоун, стоявший чуть поодаль, натянул капюшон и зябко передёрнул плечами. Утро было холодным, ветер гулял между скал, и от дыхания шёл пар.

Мы двинулись вниз по тропе. Когда отошли шагов на сто, я обернулся. Надир всё ещё стоял у двери. А на гребне, над хижиной, сидели две фигуры — Ак-Тар и Кара-Тар. Они смотрели нам вслед.

Я поднял руку, давая знак, что вижу их. Волки не шевельнулись. Через мгновение они исчезли за камнями.

Спуск к лесу занял несколько часов. Солнце поднялось выше, и идти стало легче. Салазки несли попарно: Громила с Гороховым — первую треть пути, Фокс со Стоуном — вторую, я подменял то одного, то другого. Саша то дремал, то открывал глаза и смотрел на облака.

Вопреки словам Надира, ему становилось лучше. Утром, еще затемно, он избавился от большого комка слизи. Сильно кашлял, жаловался на боль в горле, но я видел — легкие его стали очищаться.

Надир, как ни странно, ничего не сказал по этому поводу.

Да и приходить в себя Саша стал чаще. Смотреть осмысленнее, и даже общаться время от времени.

Один раз он позвал меня по имени.

— Скоро будем дома, — сказал я. — Потерпи ещё немного.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Мы вышли к опушке леса, когда солнце уже стояло высоко. Идти по открытому пространству я не хотел — слишком заметно. В лес углубляться тоже не стоило: там могли быть засады, да и салазки между деревьями не везде можно протащить.

Оставалась кромка — узкая полоса травы и кустарника между лесом и каменистой осыпью, спускавшейся к реке. Здесь было достаточно укрытия, чтобы не бросаться в глаза, и достаточно обзора, чтобы заметить опасность.

Громила и Горохов как раз взялись за носилки, когда Горохов вдруг замер.

— Глядите.

Впереди, метрах в пятидесяти, у самой опушки стоял… ишак. Он пасся на клочке травы и лениво помахивал хвостом. Покачивал твердолобой головой время от времени.

— Вот те на, — выдохнул Горохов. — Неужели ж повезло наконец-то?

Он обернулся к остальным.

Ну че? Приспособим скотину-то? Чего просто так простаивает?

— Точно! — Громила аж шею вытянул. — Осёл — это ж транспорт! Можно к нему салазки приладить! Все проще дело пойдет!

Я скомандовал всем приблизиться. Когда подошли еще метров на пятнадцать, велел ждать.

Сам стал смотреть на ишака. Он выглядел упитанным, шерсть чистая. Такой не мог далеко уйти от людей. Кроме того, я заметил у него на шее веревку. И пасся он слишком открыто. Будто даже не подозревал об опасностях, что могут тут таиться.

— Ну? — нетерпеливо спросил Громила. — Чего ждем?

А потом пошел было за ишаком.

— Стоять, — сказал я. — Не двигаться.

Громила замер и обернулся.

— Товарищ прапорщик, вы чего?

Что-то во всем этом деле мне не нравилось. Чуйка буквально трезвонила о том, что нужно оставаться начеку. Не лезть на рожон. Но ишак бы нам и правда не помешал.

— Сначала проверим, — приказал я. — Горохов — ты со мной. Если всё чисто — ловим осла. Если нет — отходим.

— А мы? — спросил Громила.

— Уводите Пашу и Стоуна в заросли. Сидите тихо. Если услышите выстрелы — не высовываться. Ждать.

Фокс кивнул. Он уже подхватил салазки с другой стороны, и вместе с Громилой они начали затаскивать Сашу в густой кустарник у опушки. Стоун двинулся следом, пригнувшись.

Мы с Гороховым остались у края зарослей. Я смотрел на осла. Тот поднял голову и посмотрел куда-то в сторону леса. Уши у него дрогнули. Животное явно насторожилось. Может, виной тому были мы. А может, и кто-то еще.

— Двигаемся медленно, спокойно, без суеты, — сказал я Горохову, снимая автомат с плеча.

Горохов кивнул. Мы выдвинулись вперёд. Трава была высокой, кусты давали укрытие, но идти всё равно было неуютно — каждый шаг казался громче предыдущего. Осёл перестал жевать. Он стоял неподвижно, навострив уши, и смотрел куда-то в лес.

Мы подобрались уже метров на двадцать. Ишак мотнул головой и сделал шаг в сторону.

— Тихо, — прошептал я.

Мы с Гороховым замерли.

Я разглядывал опушку. Деревья стояли плотно, тени лежали густые. Ветра здесь почти не было. Казалось, тишина стояла такая, что даже птицы не пели.

Горохов не утерпел и сделал ещё шаг. Слишком громкий шаг. Что-то хрустнуло у Горохова под ногой, и перепугавшийся ишак, обернувшись к нам, дал деру.

— От су… — Горохов не успел выругаться.

В следующее мгновение где-то в лесу грянул одиночный выстрел.

— Мля… — Горохов упал под размашистый куст полыни, закрыл голову руками. — По нам работают!

— Тихо, — бросил я, залегая, но продолжая наблюдать за обстановкой на опушке.

Ишак, напуганный резким звуком выстрела, отбежал недалеко. Он проскакал меньше десятка метров. Остановился, протопал еще чуть-чуть и обернулся, уставившись куда-то в лесные заросли.

Хлопнуло снова. Суховатый звук одиночного выстрела быстро заглох, разбившись о буйную растительность и плотные кроны деревьев.

Ближайший к ишаку ствол треснул от пули, разбрызгал щепки. Ишак заорал и снова пустился прочь.

— Н-е-е-т, — протянул я, — не по нам. По ишаку бьют.

— Чего? — Горохов, уже подтянувший автомат и наставивший ствол куда-то в сторону невидимого стрелка, обернулся. — На кой ляд кому-то ишака стрелять?

— Не знаю. Отходим, — приказал я. — Ползком назад.

Я принялся отползать первым. Горохов еще чуть помедлил, словно бы стараясь высмотреть снайпера сквозь непроглядные заросли чащи, а потом пополз следом.

Часть пути обратно к нашим мы прошли по-пластунски. Когда добрались до разлапистых кустов можжевельника, пошли гуськом.

— Чего там, товарищ прапорщик? — спросил Громила, когда мы вернулись. — Душманы?

— Не знаю, — покачал я головой. — Стреляли по ишаку. Не по нам.

Громила с Фоксом переглянулись. Горохов, сидевший на коленях у салазок Саши, поморщился, когда брат, проснувшись от звуков выстрелов, заморочился и застонал.

Я подлез к нему.

— Тихо, Пашка, — позвал я. — Не шуми.

— Там… — он кашлянул, стараясь задавить резкий сухой звук, — там стрельба.

— Нормально все. Лежи спокойно и не шуми.

— Там… Там стреляют, Паша… — проговорил он точно в полубреду. Я сделал вид, что не заметил, как он меня назвал. — Сейчас улажу. Тише.

Обернувшись к остальным, я заметил, как пограничники и Стоун смотрят на меня в ответ. На лице Громилы отразилось какое-то почти наивное непонимание. Горохов, привычным делом, хмурился. Стоун внимательно сверлил меня взглядом. И только лицо Фокса ничего не выражало.

— Значит так, — предвосхитил я любые их вопросы, — нужно понять, кто ведет огонь.

Спустя мгновение выстрелили снова. Но уже гораздо дальше.

— Вот бы ишака не подстрелили, — вытянул шею Громила, оборачиваясь и пытаясь высмотреть, что же происходит на том краю опушки.

— Может охотники? — мрачно спросил Горохов. — Из местных?

— Тогда это очень дурные охотники, раз решили ишака на мясо забить, — отрицательно качнул головой Фокс.

Бойцы, кажется, переключились и уже не вспоминали о том, что брат назвал меня Сашей. По правде говоря, я и сам не слишком-то переживал из-за этого. Саша чувствовал себя плохо. Сознание его прояснялось не часто, и подобную оговорку можно было списать на бред.

Да и другие у меня сейчас были дела. Поважней.

— Фокс, — скомандовал я. — Мы с тобой пойдем в лес. Попытаемся разведать, кто там безобразничает.

Фокс ничего не ответил, только кивнул и поднялся на одно колено. Снял с плеча автомат.

— Остальным, — я обвел бойцов и Стоуна взглядом. — Занять оборону тут. Защищать Стоуна и Пашу. Вопросы?

— Нет вопросов, — буркнул Громила, поправляя перекрутившийся ремень автомата.

— А если душманы? — нахмурился Горохов.

— Глянем, куда идут, — ответил ему я. — Может, получится переждать, пока они отсюда не уберутся. Может, получится их обойти. Но зарубите себе на носу: в бой вступать только в крайнем случае. Тебя это особенно касается, Дима.

Горохов не ответил, лишь опустив глаза.

Дима — человек порывистый. Того гляди, сдадут у него нервы, если увидит врага поблизости, и пиши пропало. А боеспособность моего отрядика сейчас… Мягко говоря, оставляет желать лучшего. Если враг в перевесе, хорошо вооружен и свеж, нам останется только отступать. Или геройски сложить тут головы.

— Не слышу, — нажал я.

— Так точно, — снова пробурчал Горохов. — Понял.

— Ну и хорошо, — я отвернулся от него и хотел, было, уже звать Фокса выдвигаться.

Но тут подал голос Стоун:

— Знаешь, Селихов, — проговорил он, вглядываясь куда-то в лес, через поляну, отделявшую нас от той стороны, откуда стреляли, — если бы у меня было оружие, я бы, наверное, смог и сам себя защитить.

Я хмыкнул. Потом достал свой ПМ и сунул Стоуну. Пограничники удивленно переглянулись. Горохов даже нахмурился.

Но сильней всех удивился сам Стоун. Он несколько мгновений просто таращился на пистолет, словно бы не осмеливаясь его взять. Потом, наконец, принял оружие.

— Вот так поворот, — задумчиво проговорил он, всматриваясь в черненый металл ПМа.

— Можешь вернуть обратно, если передумал, — ухмыльнулся я.

— Пожалуй… Приберегу… — проговорил Стоун, засовывая пистолет за кушак, сделанный из какой-то рваной тряпки.

— Ну и хорошо, — глянул я на него холодно. — Значит, теперь ты за свою жизнь отвечаешь сам. Передо мной. Так что не сдохни.

В лесу снова шарахнуло.

Я махнул рукой Фоксу:

— Выходим.

Первым делом мы пошли на полусогнутых, наблюдая за окружением и прячась в кустах и за стволами деревьев, что были помассивнее. Медленно продвигаясь, мы шли предположительно к тому месту, откуда вели огонь.

— Саша… — позвал Фокс на очередной остановке, когда я засел за поваленным деревом, вглядываясь в заросли зеленки.

Я обернулся. Фокс подлез ближе. Поудобнее переложил автомат.

— Может… Зря ты ему пистолет дал, а? Это ж американец. ЦРУшник.

— Уж поверь, — проговорил я, не отвлекаясь от наблюдения. — Мы ему нужней, чем он нам.

— Без него нас, может быть, посадят, — возразил Фокс. — Если выберемся.

— А без нас его точно убьют, — ответил я.

Фокс больше ничего не сказал. Просто притих у бревна. Когда я, было, хотел уже переместиться дальше, к другой позиции, заметил движение.

— Тихо.

Фокс тут же припал к стволу дерева по самые глаза. Медленно. Очень медленно подтянул к себе автомат.

— Видишь? — спросил я.

— Угу…

Между деревьев и кустов, по более-менее открытому участку леса, где под кронами не выживал кустарник, медленно, почти крадучись, шел солдат. Вооружен он был американской, черной как смоль снайперской винтовкой М21 с большим оптическим прицелом.

Боец носил грязный, потрепанный комплект американской формы в пустынном камуфляже. Головной убор он потерял, и его слегка отросшие волосы прилипли ко лбу.

— Это этот… — неопределенно проговорил Фокс. И не закончил, наблюдая за солдатом.

— Да… Американцы, которые охотились за Стоуном, — проговорил я, быстро соображая.

— Что он тут делает? Пришел по ишаку пострелять? От скуки, что ли? — засопел Фокс.

— Посмотри на этого голодранца, — возразил я. — Осунулся весь. Такие от скуки не стреляют.

— Тогда что? — спросил Фокс, уже взяв снайпера на прицел.

— Погоди стрелять, — опередил его я. — Давай глянем.

Американец вдруг обернулся и поднял руку, словно бы давая кому-то сигнал.

Лес здесь рос на пологом склоне. Тут и там встречались небольшие холмы и впадины. И я заметил, как на одном из таких холмиков, располагавшихся метрах в пятидесяти от нашей позиции, и метрах в четырех выше, ему ответили.

— А вот и дружки, — прошептал Фокс.

Из-за низкорослых деревьев и зарослей, которыми обильно порос тот холм, вышли еще трое. Все грязные, потрепанные жизнью. И все с американским оружием. Вел их здоровый, широкоплечий детина, подкативший рукава своего кителя под самые бицепсы.

Группа принялась спускаться к снайперу по склону.

— Много их… — проговорил Фокс. — Чего они тут забыли?

— Охотятся. Ищут что пожрать.

Фокс даже от прицела отпрянул.

— Думаешь, товарищ прапорщик?

— Глянь на них, — кивнул я в сторону небольших человеческих фигурок, пробиравшихся по подлеску меж деревьев. — Без слез не взглянешь. Видать, недобитки после той бойни на Тишаке.

— Думаешь, ишака сожрать хотели? — нахмурился Фокс.

— Скорее всего.

Фокс некоторое время молчал. Потом поджал губы и вернулся к прицелу.

— И что делать будем, товарищ прапорщик? — прошептал он тихо и положил палец на спусковой крючок.

Старый мулла поклонился. Карим-Паша тоже ответил поклоном, однако, одной только головы. Затем старик вышел из небольшой мужской комнатки с низким потолком, и двое его рослых сопровождающих покинули ее следом.

Моджахед по имени Хехад, охранявший выход во двор, остался. Не стал провожать муллу.

Карим-Паша, которого звали когда-то Тимуром Рустамовичем Каримовым, сидел прямо на полу, на расстеленном там верблюжьем ковре, который он привез в кишлак Дашти-Арча, на случай, если придется здесь квартировать.

Перед собой Карим-Паша поставил небольшой старенький столик. Хозяин домишки, в котором Каримов взял себе квартиру, видимо, использовал его как обеденный. Карим-Паша же позволил себе воспользоваться столом, в качестве письменного.

— Карим-Паша, — позвал вдруг Хехад, будто бы ждущий момента, чтобы наконец заговорить.

Карим-Паша, просматривавший записку одному из своих полевых командиров, поднял на моджахеда взгляд.

— Он уже ожидает, Карим-Паша, — проговорил Хехад.

— Так быстро доставили? — без всякого удивления в голосе проговорил Каримов. — Хорошо. Заводите.

Хехад было открыл низенькую входную дверь и даже пригнулся, чтобы выйти наружу, но Каримов его задержал:

— Хехад, друг мой.

— Да, Карим-Паша?

— Ты заплатил этому крестьянину за квартиру?

Хехад, явно не ожидавший вопроса, замешкался отвечать.

— Да… Да, Карим-Паша. Заплатил, — несколько неуверенно пролепетал он.

Каримов поджал тонковатые губы. При этом он не сводил взгляда своих мягких глаз с моджахеда. А моджахед, тем не менее, несмотря на эту странную мягкость, казалось, вот-вот расплавится под взором Карима-Паши: он даже шею втянул в плечи. Ссутулился, будто ожидая удара.

— Заплати, — как бы между делом сказал Каримов, опустив глаза и делая вид, будто его интересует только записка. — И больше не смей мне лгать. Второго раза я не прощу.

— Да, слушаюсь, Карим-Паша, — поспешил поклониться Хехад.

Потом он снова собрался выйти, но Каримов остановил его и на этот раз:

— Заплатишь из своего жалования. Деньги на квартиру, что ты забрал себе, верни в кассу. Понял?

— Э-э-э… Да, Карим-Паша… Как прикажете Карим-Паша…

— Хорошо. Веди его.

Хехад суетливо вышел на улицу, гулко зацепив стволом винтовки дверной косяк. Через минуту, впрочем, он вернулся. И теперь был не один.

— Здравствуй, Карим-Паша… — низко поклонился Латиф.

Худощавый афганец неуверенно топтался теперь в центре комнатки и нервно мял свой грязноватый паколь, словно бы не зная, куда ему деть руки. Сутулил плечи, пряча от Карима-Паши взгляд.

— Прошу, проходи, друг мой, — вежливо сказал Каримов, — присядь со мной. Не бойся.

Латиф опасливо обернулся. Боязливо взглянул на Хехада. Потом робко прошел и сел за стол, на верблюжий ковер перед Каримом-Пашой. Ссутулился, опустив голову.

— Скажи, Латиф, — начал Карим-Паша, сворачивая записку, — хорошо ли с тобой обращались? Успел ли ты отдохнуть и поесть?

— Да, господин, спасибо, господин, — несколько растерянно заулыбался Латиф.

— Очень хорошо, — Каримов сунул записку в бумажный конверт. Отложил. — Тогда не будем тянуть. Перейдем к делу.

Латиф обернулся, чтобы посмотреть, не удалится ли Хехад. Моджахед остался стоять на месте. Латиф нервно сглотнул.

— Ты хорошо служил мне, Латиф, — заговорил Каримов. — Ты всегда был хорошим проводником и осведомителем. Хорошо знаешь местные тропы и горы, и много сделал для моего отряда.

— Спасибо, господин, я рад служить и…

— И всегда получал достойную плату за свои дела. Так? — Карим-Паша немного склонил голову на бок.

— Д-да, господин.

Каримов вздохнул. Немного помолчал.

— Я знаю, что Шер-Ага был твоим другом. Что спас тебе жизнь в том ущелье. А потому, я понимаю твои чувства. Шер в плену. И сейчас мы ничем не можем ему помочь.

— Спасибо, господин, — горько покивал Латиф. — Я надеюсь, что все обойдется. Что его обменяют.

— Я думаю, непременно обменяют, — кивнул Каримов, в сущности, совершенно так не думая. — Скажи мне, Латиф. Ты понимаешь, почему я велел послать за тобой?

— Потому… — неуверенно начал Латиф, пряча глаза, — потому что в прошлый раз вы торопились и… и мы не успели с вами поговорить…

— И да, и нет, — сказал Карим-Паша, немного помолчав.

Латиф не торопился отвечать. Вместо этого просто смиренно ждал.

— Не буду ходить вокруг да около, — продолжил Каримов, когда молчание, по его мнению, затянулось. — Меня интересует две вещи. Начнем, как говорится, с начала. Скажи, как ты выбрался из плена русских?

Латиф сглотнул, виновато взглянул на Карима-Пашу, но потом снова опустил глаза. Замямлил:

— Я… Меня… Отпустили…

— Угу… — едва заметно кивнул Каримов. — А перед этим допрашивали?

— Да, господин.

— И что ты им сказал?

— Ничего такого, — поспешил ответить Латиф. — Видит Аллах, я говорил им правду. Что меня спасли от волков советские пограничники и привели на заставу. Но пусть Всевышний накажет меня огнем и болезнью, если я хоть слово сказал о том, что связан с вами и вашим отрядом! Я…

Латиф говорил быстро и сбивчиво. Каримов заметил, как испарина выступила у него на лбу.

— Тише. Тише, дорогой мой Латиф, — успокоил его Карим-Паша. — Я ведь ни в чем тебя не обвиняю.

Латиф очень жалостливо взглянул на Каримова.

— Я не сделал ничего плохого…

— Конечно, Латиф. Конечно, не сделал, — улыбнулся Карим-Паша.

Несколько мгновений они помолчали. Потом Каримов спросил:

— Скажи, Латиф. С тобой говорили их офицеры?

— Д-да…

— И что они спрашивали?

Латиф рассказал все: и о том, как офицеры-разведчики беседовали с ним. Как допрашивали. Сказал, что он не выдал им ничего о Карим-Паше или о его отряде. Сказал, что представил все так, будто он простой местный пастух, совершенно случайно оказавшийся не в том месте и не в то время. И именно поэтому, его и отпустили. Не нашли в его действиях ничего подозрительного.

— Мне дали с собой немного еды, воды, моего осла и сказали: иди, откуда пришел, — заканчивал Латиф. — Больше ничего не было…

— Хорошо, — кивнул Карим-Паша.

— Вы… Вы мне не верите?

— Верю. Верю, Латиф. Все нормально.

— Благодарю вас… Да поможет вам Аллах на вашем пути. Да отведет он от вас любые невзгоды и болезни.

— Спасибо, Латиф, — Карим-Паша тоже улыбнулся. Не убирая этой улыбки, он продолжил: — но это еще не все. Меня интересует еще одна вещь.

— Всё, что скажете, господин…

— Слухи, — Карим подался чуть-чуть вперед, — что ты распространяешь. Вот что меня интересует. Ты рассказывал моим людям о некоем Дагдаре. Советском солдате, который убил у тебя на глазах троих моих людей в одиночку.

— Он убил пятерых, — поправил Латиф. — Троих в горах и двоих в лесу. И это он ранил Шера-Ага. Он один! Представляете? Молодой солдат!

— М-да… Представляю, — слегка скривил губы Карим-Паша. Впрочем, под усами это было почти незаметно. — Откуда ты о нем знаешь?

Тогда Латиф рассказал все, что знал о нем. Рассказал, что не знает имени, но это Шер-Ага дал ему такое прозвище. Рассказал, что Дагдар ходил в горы за Оманом. Рассказал, что он был братом того самого мальчишки, которого американцы притащили к Махди.

— Шер-Ага говорил, что Дагдар один в один как тот шурави! — возбужденно рассказывал Латиф. — Что они с ним на одно лицо!

— То есть, братья-близнецы?

— Да! Пусть Аллах покарает меня, ежели вру!

Карим-Паша задумался. Разговоры о некоем Дагдаре, начавшиеся с Латифа, уже вторые сутки гуляли меж его людей. Большинство моджахедов относились к этим слухам с некоторым снисхождением. Говорили, что не прочь бы были встретиться с так называемым «Дагдаром» — призраком из легенд, чтобы проверить, так ли он силен, как говорят предания.

Разговоры эти походили больше на шутки и пустой треп. Но интересовало Каримова не это.

Когда он видел обгоревший труп Махди, в нем были огнестрельные раны. А по рассказам выживших надсмотрщиков, бунт начал именно тот самый русский. Тот парень, которого выкупил, но так и не успел заполучить Карим-Паша. Тот парень, который оказался братом этого Дагдара.

Карим-Паша не верил в то, что именно Павел Селихов, раб, которого он купил, устроил неразбериху в поместье Махди. Русский был вымотан и слаб на этот момент. Он вряд ли бы решился на такую авантюру. Но этот его брат… Этот «Дагдар»… Вот он вполне мог явиться сюда, чтобы вытащить своего братца из плена. И, совершенно точно, он явился не один.

А в группе. Скорее всего, пришел вместе со спецназом. А судя по тому, что единственный вертолет дозорные видели над горами за сутки до пожара, а других рейсов советы не предпринимали, эта группа еще где-то здесь.

И конечно, она ищет Стоуна.

«Если найти советских бойцов и этого Дагдара, — подумал Карим-Паша, — найду и ЦРУшника».

— Значит, это все? — спросил Карим-Паша, когда Латиф замолчал.

— Да, да, господин, — закивал Латиф. — Клянусь жизнью, я больше ничего не знаю.

— Хорошо, — Каримов улыбнулся. — Спасибо тебе, Латиф. Ты свободен. Отправляйся к окраине кишлака, где стоят мои люди. Там есть полевая кухня. Тебя накормят.

— Спасибо! Спасибо, мой господин.

Латиф встал, неистово кланяясь, принялся удаляться прочь. Потом вышел из дома.

— Зелимхан! — позвал Карим-Паша, когда Латиф открыл дверь и снаружи показалась фигура стоявшего на часах у входа душмана.

— Да, господин?

— Проводи Латифа к кухне. Накорми.

— Слушаюсь.

Хехад тоже было хотел выйти, но Каримов его остановил:

— Останься. У меня есть для тебя поручение, Хехад.

Душман прикрыл дверь и обернулся к Кариму-Паше.

— Да, господин?

— Отведи Латифа подальше от кишлака. Например… к реке. И расстреляй, — совершенно спокойно проговорил Каримов, скрепляя письмо сургучной печатью.

— Господин? — нахмурился Хехад, словно не совсем уловив суть сказанного.

Карим-Паша поднял взгляд.

— Шурави его завербовали. Или ты и правда считаешь, что пограничники просто взяли и отпустили его на все четыре стороны?

— Я… Я не знаю, Карим-Паша… — неуверенно ответил Хехад.

— У меня нет ни времени, ни желания, — в обычно мягком и высоковатом голосе Карима-Паши появились стальные нотки, — играть с шурави в шпионов. От агента противника нужно просто избавиться. И все. Вопросы?

— Будет сделано, Карим-Паша, — мрачно ответил Хехад.

— Хорошо. Затем — собери конный отряд. Нужно будет прочесать лес за рекой.

— Лес? — нахмурившись, покачал головой моджахед.

— Да, — Карим-Паша только сейчас отложил записку, которой поигрывал, и взглянул на Хехада. — Если их группа здесь, то скрываться они могут только там.

— Погоди стрелять, — сказал я Фоксу, когда увидел, что тот положил палец на спуск.

Фокс, наблюдавший за американцами в прицел, облизнул губы.

— Просто отойдем? — спросил он.

— Посмотрим, куда пойдут и что будут делать.

— Д-а-а-а… — выдохнул Фокс. — Хорошо бы, чтоб без лишней стрельбы.

Тем временем американский снайпер дождался своих дружков. Всего их оказалось четверо: кроме самого стрелка с винтовкой, были там здоровяк с подкатанными рукавами, видимо, командир; невысокий, худощавый солдат с разбитым и очень опухшим лицом. И четвертый — с перевязанной рукой, которую он носил прижатой к груди, на бинте, накинутом на шею.

Американцы встретились, и здоровяк тут же принялся отчитывать снайпера. Снайпер же — явно огрызаться. Остальные двое солдат безучастно стояли рядом. Они словно бы старались отстраниться от всего происходящего.

— Слышь, товарищ прапорщик? — прошептал Фокс, наблюдая за ними в прицел. — Ругаются.

— Вижу.

— Как думаешь? Это все? Или они просто группу в лес выслали? На охоту?

— На Тишаке было много мертвых американских солдат, — не отрывая взгляда от происходящего, проговорил я. — Скорее всего, это остатки. Потерялись, наверное.

Тем временем ссора между американцами разгоралась все сильней. Здоровяк размахивал руками и активно жестикулировал — буквально орал на снайпера.

Снайпер же что-то отвечал своему командиру.

— Видать, совсем разложились, — проговорил Фокс. — Вон как скандалят.

— Это хорошо. Пускай.

Внезапно здоровяк схватил снайпера за грудки. Другой солдат — с разбитым лицом, кинулся к гиганту, словно бы желая оттянуть его от стрелка, но застыл, не решившись ничего сделать. Детина просто обернулся и рявкнул на солдата с разбитым лицом, и тот остолбенел от страха.

Последний, с перевязанной рукой, тяжело опустился на землю. Так, словно вся эта ссора тяжелым грузом давила ему на плечи.

А потом здоровяк взял и толкнул снайпера. Тот рухнул на землю. Но почти сразу наставил винтовку на гиганта.

— Вот те на… — буркнул Фокс.

У здоровяка на груди тоже висела винтовка — короткоствольный карабин AR-15. Однако американец даже не притронулся к ней, положив руку, вместо этого, на рукоять своего пистолета, покоившегося в кобуре.

— Ладно, — проговорил я, — отходим. Вернемся к нашим.

— На самом интересном месте, товарищ прапорщик, — хмыкнув, оторвался от прицела Фокс.

— Никогда, что ли, не видел, как солдаты солдат убивают? — спросил я, вешая автомат на плечо.

— А если мы на них наткнемся? — спросил Фокс, не снимая автомата со ствола дерева.

— Они не бойцы, — отрезал я. — Если даже нас заметят, не решатся нападать. Если, конечно, еще раньше не переубивают друг друга.

Фокс помедлил немного, но все же кивнул. Он даже собирался уже было снять автомат с бревна, как внезапно раздался выстрел.

Мы оба, как один, обернулись.

Однако это стреляли не американцы, как могло показаться в первые мгновения. Их отряд и сам похватался за оружие, уставившись куда-то в сторону.

— Что за черт? — просипел Фокс сквозь зубы и вернул автомат на бревно.

А спустя секунду раздались новые выстрелы. Потом сухо протрещала автоматная очередь. И наконец, конники показались меж деревьев.

Четыре или пять всадников вылетели слева, метрах в пятидесяти от отряда американцев и принялись палить по ним прямо на скаку.

Я, уже держа автомат наготове, припал к бревну. Мы с Фоксом продолжили наблюдать.

Американцы держались недолго. Очередная пуля хлопнула парня с перевязанной рукой, и тот рухнул на землю, даже не успев до конца подняться на ноги.

А потом — остальные американцы открыли огонь по душманам. На миг лес наполнился трескотней автоматного огня и сухими, гавкающими хлопками винтовок.

Душманы были все ближе, и американцы не выдержали. Они просто помчались прочь, стараясь добежать до ближайших более-менее плотных зарослей. Только их командир — здоровяк, что-то крикнул своим вслед. Крикнул зло, отчаянно. Его голос почти сразу утонул в шуме стрелкового боя. Впрочем, никто из его людей даже не обернулся. Тогда и ему самому пришлось бежать.

— А вот это уже поинтересней будет, — хладнокровно проговорил Фокс, но я видел, как капелька пота выступила у него на виске.

— Уходим, — сказал я. — Пока нас не заметили.

— Тут могут быть еще душманы, — глянул на меня Фокс.

— Тем более. Надо соединиться с остальными, пока нас не застали поодиночке.

— Зараза… — выругался Громила, — я уже думал, вас с Фоксом раскрыли! Уже хотел на подмогу выходить!

Когда мы добрались до зарослей на опушке, где схоронились остальные, бой в лесу еще продолжался. Мы слышали треск автоматного огня. Отдельные хлопки одиночных. Высоковатые вскрики наступавших душманов.

Горохов, присев на колене, выглядывал из кустов, словно бы норовя разглядеть отсюда врагов. Стоун же сидел рядом с салазками Саши и зажимал ему рот. Брат, услышав выстрелы, заволновался, заворочился, вцепившись в руку американца.

— Тихо… — сквозь зубы шипел Стоун, — тихо, парень… Не шуми. Выдашь же!

— Что там? Кто там был? — оглянулся Горохов.

— Американцы, — выдохнул Фокс.

Стоун едва не вздрогнул от услышанного, глянул на Фокса.

— А за ними — духи. Воюют теперь там, — добавил снайпер.

— Зараза… — Горохов сплюнул. — Вот… Набежали… Сукины дети…

— И что? — Громила водил взглядом от меня к Фоксу и Горохову, — что делать будем?

— Они в глубине леса, — сказал я. — Займем оборону. Будем наблюдать. Когда огонь утихнет, попытаемся углубиться в заросли, куда лошади не пройдут.

— Придется пройти по открытому месту, — покачал головой Горохов, — между тех здоровых деревьев. Слишком опасно…

— Да, — глянул я на него. — Придется. Выходить из леса нельзя. Везде открыто. Мы будем как на ладони. И тут оставаться тоже никак. Если конные подойдут слишком близко — увидят и тут же окружат.

— Тихо… Тихо ты, oh… shit… помолчи же… — забурчал Стоун, когда Саша все-таки освободился от его рук и вцепился в предплечья американцу.

— Что?.. Что тут?.. Ты… Ты кто… — хрипел он.

— Пацан… — стиснув зубы, сказал было Стоун, но я подлез ближе к брату.

— Тише, тише. Не бушуй.

Саша закашлялся, заворочался под руками Стоуна. Услышав мой голос, он округлил глаза. Чуть-чуть притих и поднял взгляд, чтобы посмотреть на меня.

— Пашка… Что? Что тут? Кто… Где я? — сбивчиво залепетал он.

— Тихо, — покачал я головой.

— Там… Там стреляют, Паша… Где стреляют?..

— Слушай меня внимательно, — навис я над Сашей, придерживая ему голову. — Враги близко. Сейчас будем отходить.

— Паша… Что… — взгляд его стал осмысленнее. Видимо, адреналин ударил в голову. Он снова тяжело закашлялся и стал отплевываться, чуть повернувшись набок.

— Смотри на меня, — проговорил я, — слышишь? На меня. Вот так.

— Паша…

— Значит, слушай, — заглянул я в глаза брату, когда он затих, стараясь сдержать кашель. — Сейчас мы тебя понесем. Сиди тихо. Ни слова. Если появятся враги — не паникуй. Мы тебя защитим.

— Что? — Саша попытался подняться на локте. Обвел взглядом всех, кто ему попался: Горохова, Стоуна и Фокса. — Кто это?.. Где… я?

— На меня, — я обратил его лицо к себе, чтобы встретиться глазами. — Твоя задача — лежать тихо. Понял?

— Там… Враги? — он нахмурился. — Духи?

— Понял, спрашиваю?

— Дайте… Дайте мне автомат… Я могу драться.

— Тихо, — я нахмурился.

— Там духи… Духи подходят… Дайте автомат.

Саша было снова заворочался, порываясь встать, но я его остановил. Заглянул в глаза.

— Нет, ты не можешь, — надавил я. — И не будешь.

— Я могу…

— Нет, — покачал я головой, — обещаю, как только ты сможешь идти сам, я дам тебе оружие. Но не сегодня. Понял?

Саша застыл, глядя на меня своими широко распахнутыми, голубыми глазами. Ровно такими же, как были у меня самого. Разница заключалась только в том, что в его взгляде все еще поблескивало мальчишеское наивное непонимание… и рвение действовать…

— Ты… Ты врешь… — проговорил он. — Ты наврешь снова, как тогда, с Махди… Ты…

Он закашлялся, не закончив. И все равно попытался заговорить сквозь позывы:

— Ты… Ты всегда… Все решал… За меня…

— Тихо, — я взял его за плечи. От этого моего движения, казалось, даже его кашель отступил. — Посмотри на этих людей.

Я обвел рукой окружающих.

Бойцы, даже Стоун, все как один наблюдали за нами с Сашей. Во взглядах их поблескивали настороженность и непонимание.

— Видишь? Они пришли сюда, чтобы помочь мне тебя вытащить, понял? Они рискнули всем, чтобы помочь.

Саша застыл, глубоко дыша и стараясь сдержать хрип в горле.

— Ты хочешь, чтобы все это было напрасно? — покачал я головой.

Саша с трудом, с очень большим трудом сглотнул. И опустил взгляд.

Они бежали сквозь чащу. За спиной все еще гремели выстрелы, но конники не решились продираться зарослями. Только стреляли вслед.

Мэддокс бежал, стараясь не сбить дыхание. Хлесткие ветки неприятно стегали его по предплечьям и лицу, заставляли жмуриться, чтобы уберечь глаза. Ноги увязали в буйной растительности. Майор чувствовал, как какая-то мерзкая прилипчивая трава пристала к шнуркам ботинок и путалась в ногах, сковывая движения.

Впереди, метрах в шести, бежал Рид. Харрис чуть отставал, продираясь сквозь чащу где-то справа и сзади.

Мэддокс чувствовал, как сильно ныл плохо заживающий, намоченный потом шрам. Но еще сильнее ныло где-то внутри. Но это ощущение не было физической болью.

Майор бежал. Именно что бежал, а не организованно отступал. И ему от этого было мерзко. Мерзко от себя, потому что ему не хватило воли заставить этих ссыкливых сукиных сынов остаться и сражаться, чтобы погибнуть смертью настоящего солдата. Погибнуть в бою.

Ему было мерзко от того, что и его самого в этот момент обуял леденящий, отвратительный страх смерти. От того, что и он тоже испугался… погибнуть в бою.

И потому Мэддокс не заметил, когда страх сменился яркой, горячей злостью. Злостью на самого себя. Злостью на Харриса и Рида. Злостью на этих черномазых недолюдей, что заставили их убежать.

И злость эта вылилась во внезапный порыв. Порыв отдать команду:

— Отделение! — закричал вдруг Мэддокс на бегу, но голос его прозвучал сдавленно и нетвердо. Не как обычно. — Стоять! Всем стоять!

Никто не послушался. Рид, как бежал, так и продолжал мелькать впереди, среди кустов и молодых деревьев. Харрис пыхтел где-то за спиной.

Теперь Мэддокс почувствовал возмущение. Возмущение от того, что его не слушают. И даже не подумал о том, что сам не сбавил скорость ни на шаг.

— Вы что… Сукины дети… Говноеды… Вы… — задыхаясь, выпалил он, но не договорил.

Он почувствовал сильный удар в плечо раньше, чем услышал выстрел за спиной. Толкнуло его так, что Мэддокс не удержался на ногах и рухнул, скрывшись в зарослях с головой.

И только тогда пришла боль. Сильная, жгучая, отдающаяся в левую руку и лопатку. Боль такая, что даже зрение и слух у майора помутились.

И несмотря на это, он услышал, как Харрис промчался вперед него.

— Я… От… — попытался закричать Мэддокс, но его дыхание сперло. И все же он силился выкрикнуть: — От… Оф… Офицер…

Из горла выходил только мерзкий, болезненный хрип.

— Офицер… Ранен… Агх… — просипел он наконец.

Мэддокс пополз вперед, чувствуя, как немеет рука. Он сгребал пятерней сырую, влажную землю и думал о том, что сейчас, еще секунда, и они вернутся. Они не оставят своего командира. Просто не могут оставить, ведь это невозможно. Ведь в таком случае он свернет им шеи голыми руками.

— Уб… Ублюдки… — прошепел он, когда спустя несколько мгновений осознание, что он остался один, взяло верх. — Чертовы… Ублюдки… Вам… Вам конец…

Боль давила. Жгла все его тело, но он понимал, что не потеряет сознание. Может, он и хотел бы этого, чтобы не чувствовать раны, но нет. Сознание терять нельзя.

Потому что теперь у него есть новые враги. Потому что теперь среди его людей появились предатели.

— Я… Вам… Конец… — закашлялся Мэддокс и затих без сил, переводя дыхание. — Вам… Конец… Убью…

Мы торопливо двигались по лесу к ближайшим зарослям.

Вокруг высились большие, толстые кедры и сосны. Смолистый, влажный воздух, казалось, смягчал дыхание. Сухая лесная подстилка хрустела под ногами.

Нужно было добраться до зарослей: метрах в семидесяти начинался низкорослый, лиственный лес, чей подлесок полнился травами и кустарником.

В чаще можно было бы скрыться от предполагаемого противника. Переждать и решить, что делать дальше.

Первым двигался Громила, держа наготове пулемет. За ним, быстро перебирая ногами, шли на почти полусогнутых Стоун и Фокс, неся тяжелые и неудобные салазки. Салазки, к тому же, поизносились за дорогу, и конструкция ослабла. Стоун, несший их сзади, то и дело ругался, пытаясь не наступить на волокущуюся по земле сухую ветку, выбившуюся из носилок.

За ним, поторапливая американца, бежал Горохов. Я двигался последним, наблюдая за флангами.

— Зараза, такой худой, — задыхался Стоун, — а весит будто целую тонну…

— Салазки неудобные, — бурчал Фокс, поудобнее перехватывая сучковатые палки-держалки.

— Давай, жми, мужики, — поторапливал всех Громила, — чутка осталось!

Горохов, бежавший передо мной, вдруг замешкался на мгновение. Замер, будто бы прислушиваясь.

— Двигай! — крикнул ему я, уже понимая, что заставило его остановиться. Дело было плохо.

— Копыта! Стук копыт, слышите⁈

— Да! Двигай!

Мы всей группой, почти синхронно ускорили шаг.

А потом, метрах в ста от нас, я увидел, как на большой холм, украшенный мощным вечнозеленым дубом, взбирается отряд всадников — шесть или семь духов, верхом на низкорослых лошадях.

— Противник на девять часов! — заорал Громила.

Всадники, явно нас заметив, сдержали лошадей, обратив их морды в нашу сторону, а потом, выхватывая автоматы и винтовки, пустились в галоп, мелькая между деревьями.

— Щас подскочат, пощелкают как уток! — обеспокоенно крикнул Фокс.

— Ходу-ходу-ходу! — закричал Горохов.

Мы прибавили скорости, да так, что Сашка едва не вываливался из салазок, а сами они, казалось, вот-вот развалятся от такой нагрузки.

Когда до зарослей осталось метров сорок пять, я понял, что мы просто не успеем добежать. А если и успеем, не достанет времени организовать там нормальную оборону.

Конники за эти секунд пятнадцать преодолели уже почти треть пути. Копыта их лошадей взрывали землю и хвою при каждом ударе. Кони хрипели, взвизгивали, кивая головами.

Некоторые из всадников уже открыли огонь прямо на скаку. Пули засвистели у нас над головами. Ложились по правую или по левую руку от нас.

— К бою! — скомандовал я.

И пусть я ожидал, что пограничники не успеют среагировать на команду вовремя, что замешкаются, теряя время, но они удивили.

Вразнобой, но быстро они принялись залегать на землю, обращая стволы своего оружия в сторону врагов. Даже Стоун, который наскоро опустил носилки на землю вместе с Фоксом, бросился на землю, держа наготове пистолет.

«Неплохо сладились», — вдруг промелькнула в голове мысль.

Видимо, все понимали, что еще секунд двадцать, и всадники будут слишком близко, чтобы мы успели их остановить.

Пограничники упали кто где. Буквально прямо там, где стояли. Кому-то повезло оказаться за стволом дерева. Кому-то — прямо на открытом пространстве. Но выбирать не приходилось.

— Огонь! — крикнул я.

Наши автоматы и пулемет заговорили в унисон. Фокс заработал одиночными, Горохов — короткими очередями. Громила выпустил половину магазина, не отжимая крючка. Только Стоун не стрелял, держа пистолет наготове и высматривая подходящую цель. Всадники были еще слишком далеко для его ПМа.

Наш совместный огонь сходу срезал двоих из их группы: пулемет Громилы напугал лошадь, когда пули упали в землю у нее под ногами, и я точной очередью снял душмана, высунувшегося из-за конской шеи. Еще одного сбил Горохов, располосовав очередью конскую грудь.

Огонь заставил духов рассыпаться, разрядить строй. Но они не отступали, торопясь добраться до нас и расстрелять в упор. Расстояние сокращалось, и оттого неорганизованный их огонь делался все плотнее.

— Зараза… Сомнут… — зашипел Горохов, передергивая затвор. — Растопчут!

Он залег на открытом месте и теперь косился на ближайшее дерево. Видимо, решил, что успеет перебежать, чтобы спастись от вражеских копыт.

— Дима! Отставить! — строго крикнул я, отправив в душманов ряд одиночных.

Горохов не ответил. Вместо этого он принялся подниматься и побежал к ближайшему дереву. И не успел преодолеть последних двух шагов.

Со стороны казалось, будто он просто споткнулся, упал под корни. Но я увидел, как старший сержант сходу переворачивается набок и ошалелыми глазами пытается рассмотреть, куда ему попали. Я увидел это первым — на штанине левой ноги уже расцветало жирное кровавое пятно.

— Goddammit! — заорал Стоун, видя, как Горохов пытается заползти за ствол дерева.

— Сука! Не успеем! — крикнул Громила, доставая новый рожок, — сейчас налетят!

— Бейте лошадей! — приказал я и срезал ближайшую лошадь очередью.

Та кувыркнулась через голову, придавив седока.

Еще двух или трех душманов мы умудрились сбить на землю прицельным огнем.

Остальные двое, понимая, что уже не пробьются, завернули и помчались прочь от холма.

Громила тут же вскочил на ноги и бросился к Горохову.

— Фокс! — крикнул я. — Давай! Нельзя, чтоб они ушли!

Фокс не ответил, уже прильнув к наглазнику прицела.

— Давай, парень, — торопил его Стоун, — если уйдут, вся округа будет знать, что мы здесь! Стреляй!

Фокс не стрелял. Он просто застыл, с автоматом в руках, и, казалось, совершенно не шевелился.

— Давай! Они уже далеко! Ну? — кричал Стоун. — Ну же! Не достанешь!

Фокс выстрелил одиночным.

Один из уходящих к холму духов подскочил в седле, и конь тут же сбросил его, умчавшись дальше.

Фокс, казалось, даже не пошевелился. Он уже целился в последнего.

— You’ve got to be kidding me! — уставился Стоун на Фокса, посчитав, видимо, что дух уже слишком далеко.

— Стоун, — окликнул его я.

Стоун обернулся.

— Заткнись.

Американец засопел, раздув ноздри, и обреченно покачал головой — все, мол. Ушел.

И тут Фокс выстрелил. И промазал.

— Oh, for fuck’s sake… — пробурчал Стоун, отворачиваясь от Фокса.

Фокс выстрелил еще. Еще и еще. И все мимо. Душман был слишком далеко, уже почти у дуба. Но снайпер не терял надежды, все еще стараясь удержать цель на мушке.

А потом вдруг хлопнуло. И я увидел, как дух качнулся на лошади и опрокинулся ей на круп, оставшись в седле. В следующее мгновение лошадь с седоком скрылась за холмом.

— Молодец, Фокс, — проговорил я, вставая на колено.

— Это был не я, — глянул на меня снайпер.

Я нахмурился. А потом услышал страшный вопль и рык.

Стоун даже по-русски заматерился, видя, что происходит у нас перед глазами.

А там, на поле боя, среди мертвых лошадей и еще живых душманов… появились волкособы. Они возникли неизвестно откуда и принялись догрызать раненых: Ак-Тар вцепился пытавшемуся уползти душману в спину, а Кара-Тар уже душил другого, вгрызаясь в горло.

Я обернулся. И увидел именно того, кого и ожидал. Метрах в тридцати, за нашими спинами, у большого дерева стоял Надир с винтовкой Мосина на плечах.

Когда Хехад очнулся, он нашел себя лежащим на конском крупе. Конь уже спустился с холма и медленно переставлял ноги, брел по лесу. Каждый шаг отдавался в плече и спине Хехада жуткой болью.

Моджахед попытался подняться и застонал. Левая лопатка болела так, будто ее резали ножом.

Он с трудом выпрямился в седле. Понял, что не чувствует левой руки, и принялся сыпать проклятия себе под нос.

Спустя несколько мгновений, когда сознание, что он потерял от боли, окончательно возвратилось и голова стала более-менее ясной, он обернулся.

Они наткнулись на спецназ. Хехад в этом не сомневался. Слишком уж слаженно работали эти шурави. Слишком уж метко стреляли. И смогли сохранить хладнокровие даже перед лицом конной атаки.

А вел их тот самый мальчишка, которого Латиф назвал Дагдаром. Хехад успел заметить рану на его лице, когда он и его люди подобрались близко к русским. Успел услышать его холодный, лишенный всякого страха голос, которым этот молодой мужчина отдавал приказы.

Хехад не верил в легенды.

Но в тот момент, когда увидел этого «Дагдара», что-то странное шевельнулось в его душе. И это был не страх. Нет. Страх до сих пор преследовал его. Преследовал начиная с того самого момента, как его люди принялись умирать от советских пуль. Это чувство было другим. Необъяснимым.

— Дагдар… — прошептал Хехад, сам не зная зачем. А потом, поморщившись от боли, пришпорил коня.

Нужно было доложить обо всем Кариму-Паше.

— Артерия, вроде, не задета, — проговорил Надир, поднимаясь от Горохова.

Горохов застонал, выругался матом, когда Фокс сильней затянул ему на ноге повязку перевязочного пакета.

Штанину распороли, и на крохотную, но сквозную и постоянно кровоточащую рану наложили ватную подушку.

— А вот сломана ли кость… — задумчиво проговорил Надир, — этого я пока сказать не могу.

— Один хрен идти он не сможет, — пробурчал Громила, стоя над Гороховым, скрестив руки на груди. — Ты куда полез, Дима? На кой-черт высунулся?

— Иди ты к чертовой матери, — огрызнулся на него Горохов.

Я, проверив, все ли хорошо с Сашей, приблизился к ним, под дерево, о которое опирался спиной Горохов.

— Ему нужна помощь, — негромко сказал мне Надир, наблюдая за тем, как перевязывают Горохова. — Антисептики, припарки. Иначе рана загноится и он умрет. У меня в хижине есть…

— Об этом мы поговорим позже, Надир, — прервал я его, глядя на тела лошадей и духов, что лежали ниже по склону, между деревьев. — И о том, что ты следил за нами, тоже.

Надир не ответил. Только отвернулся, а потом снова приблизился к Горохову и опустился рядом с ним на корточки, чтобы помочь Фоксу.

Я поджал губы, не сводя взгляда с тел. С волков, что рыскали между трупами и что-то вынюхивали.

— Стоун, — позвал я, поправляя ремень автомата на плече. — Со мной пойдешь.

Американец, сидевший рядом с Сашей, поднял на меня взгляд.

— Что?

— Нужно проверить, погиб ли тот, последний душман, — сказал я. — И разобраться с ранеными по дороге.

— Будешь добивать? — нахмурился Громила.

— Придется, — сказал я холодно. — Если кто из них уцелеет, то непременно доложит о нас главарю.

— Думаешь, это люди Карима-Паши? — поднялся Стоун.

— Его или нет, — я обернулся. — Все равно придется перестраховаться.

— Может, — Громила встал. — Может, я пойду с тобой? А?

— Нет, — отрезал я. — Только Стоун.

Громила переглянулся с вытирающим о себя кровавые руки Фоксом. Потом опустился к Горохову и что-то у него спросил.

— Да уж… — мрачно буркнул Стоун и направился ко мне.

Вместе мы принялись спускаться с холма, обходя трупы лошадей и вглядываясь в лица душманов.

— Жалеешь ты своих парней. Жалеешь, — пробурчал Стоун. — Не хочешь, чтобы они раненых добивали? Чтоб морали об это дело руки?

Я ему не ответил.

— Ну да… Ну да… А старину Стоуна тебе не жалко… — как-то притворно вздохнул американец.

Вместе мы пересекли поле боя. Никого не пришлось добивать. Волкособы Надира и сами неплохо справились с этой задачей.

Когда мы добрались до холма с дубом, за которым исчез последний душман, я замер. Прислушался.

— Что, Селихов? — нахмурился Стоун.

— Тихо.

Я глянул на заросли метрах в пятнадцати от нас. Они зашуршали, как если бы там пробирался какой-то зверь.

— Еноты, наверное, лазят, — бросил Стоун, пожав плечами.

Не говоря ни слова, я стянул автомат с плеча.

— Jesus… — закатил глаза Стоун и принялся доставать пистолет из-за кушака.

Я медленно направился к кустам. Шаг, еще шаг. Потом вскинул на ходу автомат. Кто бы ни шуровал там, это был явно не енот.

Стоун медленно шел следом, чуть позади.

— Эй! — крикнул я. — Выходи. Иначе стреляю!

Шуршание в кустах почти сразу затихло.

— Считаю до трех: Раз! Два…

В зарослях снова зашуршало, и мне показалось, что я даже услышал чей-то нервный голос.

— Три!

— Wait! Don’t shoot! — внезапно раздалось из зарослей. — Please, don’t shoot!

Я замер, не опуская автомата.

Кусты впереди зашуршали сильнее. Ветки раздвинулись.

Первым вышел снайпер. Я узнал его по темным волосам. Винтовку он, видимо, потерял во время бегства и теперь был безоружен. Руки американец держал над головой, и я заметил, что пальцы у него чуть подрагивают. Лицо у него было какое-то осунувшееся, с впалыми щеками. Кожа казалась тонкой и будто бы хрупкой. Вот только смотрел он не на меня, а на Стоуна. Во взгляде мутноватых глаз поблескивала тревога.

Следом выбрался второй — тот самый солдат с разбитым лицом. Опухоль на скуле стала ещё больше, запёкшаяся кровь чернела на щеке. Он тоже поднял руки. Дышал солдат часто, ртом. Видимо — нос сломан, пусть внешне этого и не заметно. И тем не менее, видно было, что каждое движение даётся этому американцу с трудом. Он облизал губы и что-то сказал снайперу. Тот не ответил.

— We surrender. Please. We’re done. Just… don’t shoot, — проговорил солдат с разбитым лицом. Голос у него был хриплый, и он жевал слова так, будто ему был велик его собственный язык.

Стоун стоял чуть позади меня, с пистолетом в опущенной руке. Он смотрел на своих знакомцев, с которыми провел больше недели, и молчал.

— Сдаются? — спросил я, уловив знакомые слова.

— Сдаются, — с какой-то ленцой в голосе ответил Стоун. — Просят не стрелять. Говорят, всё кончено.

— Спроси, где их оружие.

Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом заговорил быстро и сбивчиво, словно бы торопясь ответить мне:

— We dropped it. Back there. We ran. We… just ran.

— Говорит, бросили, когда бежали. Там, — Стоун махнул пистолетом куда-то в сторону зарослей.

Снайпер всё это время молчал. Он посмотрел на меня, потом на Стоуна. Потом просто опустил глаза и уставился в землю.

— We’ll do anything, — снова заговорил солдат с разбитым лицом. — Just don’t kill us.

— Они сделают всё, что скажешь, — перевёл Стоун равнодушно. — Лишь бы не убивали.

Я нахмурился, держа солдата с разбитым лицом на прицеле.

— Где ваш командир?

Солдат с разбитым лицом вздрогнул. Переглянулся со снайпером. Тот едва заметно покачал головой — то ли отвечая на мой вопрос, то ли советуя товарищу молчать. Но тот всё равно ответил:

— Dead. He’s dead. Shot. We saw him fall.

Стоун перевёл, что он мертв. Душманы убили, когда бежал. Я смотрел на солдата с разбитым лицом. Он не выдержал моего взгляда и опустил глаза.

— Мертв, значит, — задумчиво сказал я.

— He fell. He didn’t get up. There was blood… — заторопился солдат с разбитым лицом. Потом осекся и повторил: — He’s dead.

Стоун вдруг шагнул вперёд. Я услышал, как он взвёл курок. Когда Стоун наставил пистолет на снайпера, солдат с разбитым лицом вскинул руки ещё выше и что-то залепетал. Снайпер же только закрыл глаза.

— Поигрались и хватит, — сказал Стоун равнодушно. — Надо кончать обоих. От них только проблемы будут.

— Отставить, — сказал я.

— Селихов…

— Я сказал, отставить, — глянул я на Стоуна краем глаза.

Стоун не опустил пистолета. Он смотрел на американцев, и в его глазах я видел лишь холодную, спокойную ненависть. Он ненавидел этих людей. Ненавидел всем сердцем, и я понимал, что сейчас им руководит не холодный прагматизм, как бывало чаще всего, а лишь пустые эмоции.

— Вон тот, — Стоун кивнул вдруг на солдата с разбитым лицом, — бил меня. Когда мы ещё шли к посту Махди. Ему казалось, что я слишком громко разговариваю, представляешь? Сукин сын. — Он усмехнулся. — Хорошо, что Гаррет отобрал у него кастет. Иначе ублюдок повыбивал бы мне все зубы.

Я молчал.

Солдат с разбитым лицом умоляюще уставился на меня, едва заметно покачав головой.

— А этот, — Стоун перевёл ствол на снайпера, — когда меня привязывали на ночь как собаку, ставил миску с водой так, чтобы я не мог до неё дотянуться. Я полз к ней, как червяк, а он сидел и смотрел. И ему нравилось… Чёртов садист…

Снайпер не поднял глаз. Он стоял с поднятыми руками и слушал. Вряд ли он понимал слова Стоуна. Но этого явно и не требовалось.

— Эти ублюдки заслуживают по пуле каждый, — закончил Стоун. — И я очень хочу посмотреть, как они свое получат.

— Вот как? И сколько же у тебя пуль? — спокойно спросил я.

Стоун нахмурился и непонимающе зыркнул на меня.

— Что?

— Сколько у тебя патронов в магазине, Стоун?

— Мне что, проверить? — раздражённо бросил американец.

— Так сколько?

Стоун несколько мгновений смотрел на меня. Потом закатил глаза и выщелкнул магазин. Осмотрел. Загнал обратно.

— Пять.

— Вот и прибереги их для душманов. Больше патронов у меня нет.

Стоун выдохнул. Медленно, сквозь зубы, но пистолета не опустил.

— Они будут жрать нашу еду, Селихов. Путаться под ногами. Тормозить нас. Ты сам говорил, что большую группу легче заметить. А теперь нас станет на два человека больше. Ты об этом подумал?

— Нас, возможно, уже заметили.

— Тем более!

— Опусти пистолет.

Он замолчал. И медленно опустил ПМ.

— Проверишь вон тот холм, — сказал я, кивая туда, где Надир подстрелил последнего душмана. — Нужно убедиться, что тот дух мертв.

Стоун открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на мой взгляд. Закрыл рот. Выдохнул. Развернулся и пошёл к холму, пиная попадавшиеся под ноги ветки.

Я остался с американцами.

Солдат с разбитым лицом часто дышал, облизывал губы. Руки у него дрожали — видно было, что он едва держится на ногах. Снайпер стоял неподвижно. Только пальцы чуть подрагивали. Оба ждали.

Я смотрел на них и понимал — они были сломлены. Я видел это в их глазах: пустых снайпера и жалобных, второго, с разбитым лицом.

Опасны ли они? Нет. Опасен тот, у кого есть надежда. Тот, кому есть что терять. У этих двоих ничего не осталось. Даже гордости. Иначе они бы не вышли ко мне. Иначе дрались бы до последнего.

Стоун вернулся через несколько минут. Подошёл, тяжело дыша. Молча покачал головой.

— Тела нет.

Я принял это к сведению. Значит, тот душман, которого подстрелил Надир, всё-таки ушёл. Плохо. Очень плохо.

— Переведи им мои слова, — сказал я.

Стоун посмотрел на меня. Потом на американцев. Губы у него сжались в тонкую линию. Наконец, он выдохнул.

— Хорошо.

Тогда я заговорил:

— Вы пойдёте с нами. Но на лёгкий плен не надейтесь. Придётся работать. Делать всё, что скажут. Оружия вам не дадут. Если кто-то попытается бежать — того пристрелит Стоун. Если кто-то попытается напасть на моих людей — я пристрелю вас лично. Понятно?

Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом судорожно закивал, не дожидаясь конца фразы. Снайпер впервые за весь разговор поднял глаза. Он посмотрел на меня — долгим, пустым взглядом. Потом кивнул.

Стоун, закончив перевод, недовольно глянул на меня.

Я повесил автомат на плечо.

— Как их зовут хоть? — спросил я.

Стоун хмыкнул.

— Снайпер — Рид. А этот, с разбитой мордой, — он кивнул на второго, — этот сукин сын — Харрис.

— Мда… — Громила сплюнул в очаг, на тлеющие угли, — видать, накрылся наш поход.

Когда мы с Надиром вернулись в хижину, солнце уже взошло, но дневная жара еще не успела набрать силу.

Я почти сразу собрал всех у очага, чтобы обсудить, что делать дальше. Конечно же, у меня уже были определенные мысли, однако мне совершенно не нравилось то, каким путем нам придется двигаться.

А вот Надир, кажется, сделался уже не таким угрюмым, как раньше. Говорил он теперь гораздо охотнее. Свободно делился своим мнением, советовал.

Остальные бойцы это видели, и его настроение делало их самих все мрачнее и злее.

— Значит… Шататься нам целую неделю по этим горам. Так? — мрачно заявил Горохов, сидевший у стены, вытянув раненую ногу. — Да к этому времени нас уже заочно дезертирами объявят!

Я, к слову, в разговоры пограничников не встревал. Вместо этого достал карту, которую отдал мне Мальцев, расстелил на полу и принялся рассматривать, подсвечивая ее Фоксовым красным фонариком.

На карте был отмечен кишлак «Дашти-Арча». Была река, но отметки о кишлаке, в котором живет друг Надира, я на ней не нашел.

— Может, уже объявили, — буркнул Фокс, снаряжая магазин последними патронами, которые хранил в карманах россыпью.

— Не иначе, как придется тут остаться и правда стать «Местными Ханами», — недовольно пробурчал Горохов и зыркнул на Стоуна.

— Отличный план «Б», — невесело пошутил Стоун, косясь на обоих пленных американцев.

Они сидели чуть в стороне от нас. Недалеко от лежащего на топчане Саши. Харрис протирал опухшее лицо каким-то отваром, который приготовил ему Надир. Рид просто сидел и жевал кусочек сушеного мяса, уставившись в стену.

— План «Б», — горько хмыкнул Горохов. — Тоже мне.

— Делать в любом случае что-то нужно, — сказал Фокс, проверяя, ровно ли лег очередной патрон. — Сидеть тут долго нельзя.

— И что ж прикажешь делать? — кивнул ему Горохов. — Сколотить собственную бандитскую шайку и грабить афганцев на дорогах?

— Идти, куда говорит Надир, — буркнул Фокс.

— Мы там не пройдем! — аж привстал Горохов. — Ты слышал, че он говорит? Там старый, разрушенный мост! Как мы переправим там раненых⁈

Слово «раненых», Горохов проговорил так, будто сам к этим самым раненым вовсе и не относился. До конца не хотелось ему ощущать себя обузой.

— А у тебя есть другие идеи? — хмыкнул Громила и отпил холодного чая из бурдюка. Потом скривился и закашлялся. — Сука… Гадость-то какая. Надир, ты как это пьешь⁈

— Что? — Надир поднял голову от карты. Я попросил его найти знакомые места на ней, чтобы понять, где пройдет наш маршрут, если мы отправимся к его другу-лекарю, и афганец целиком и полностью увлекся этой задачей.

— Ай… Да ниче, — отмахнулся Громила.

— Попытаться прорваться, — сказал Громиле Горохов, — пойти горами к перекрытой дороге и драться, если придется.

— Ну если ты хочешь погибнуть смертью храбрых, сынок, — иронично заметил Стоун, — то идея просто блеск! Но это, как-нибудь, без меня.

— Больно интересно мне, что ты думаешь, америкос, — огрызнулся Горохов, а потом зашипел, потому что неловко шевельнулся.

— А если без гор? — задумался Фокс. — Надир говорил, что если спуститься к реке, там будет ближе и…

Что дальше предлагал Фокс, я не слушал. Потому что внимательно следил за тем, как Надир водит толстым, грязноватым пальцем по отмеченным неровностям и нарисованным от руки пунктирным линиям, обозначающим тропы.

— Вот здесь, — говорил он, — дорога не слишком сложная. Подъем небольшой. Если даже пойдем, как сейчас, доберемся без особых трудностей.

— И он? — Я кивнул на Горохова, который о чем-то спорил с Фоксом.

Надир задумался.

— Думаю, он тоже. Идти придется медленно. Но он сможет. Пока мы не доберемся до моста.

— И где мост? — спросил я. На карте его, конечно же, отмечено не было.

— Где-то… Где-то в этом квадрате, — наморщил лоб Надир. — И в одиночку пройти там нельзя. Даже вдвоем сложно. Но уже возможно.

— И в чем там дело? Мост ветхий? Ветер?

— И то, и другое, — покивал Надир. — Мост древний. Навесной. Полотна почти нет. Им не пользовались много лет. Сейчас от него осталось разве что два каната. Они пока держатся. Но главная сложность даже не в этом.

— В ветре, — задумался я.

— Так и есть, — подтвердил Надир. — Ущелье там очень узкое. Скалы нависают с двух сторон. Боковой ветер всегда сильный. А в плохую погоду — даже близко не подойдешь. Если идти в одиночку, даже обвязавшись веревкой — сдует и разобьет о скалы. Но если есть крепкая группа…

Надир поднял голову. Посмотрел на спорящих пограничников.

— Тебя никто сюда не тащил, — надувшись, сказал Горохову Фокс, — ты мог не ходить.

— Не тащил⁈ Никто не тащил, говоришь⁈ Как же! А ты⁈ Ты нам басенки рассказывал, что нельзя его бросать! И что теперь⁈ А теперь уже про то, чтоб от трибунала уйти, никто не говорит! Хоть бы живыми остаться!

— Мужики, вы чего? — пытался унять обоих Громила. — Харе собачиться.

Стоун же просто сидел у стены, скрестив руки на груди, и ехидно улыбался, глядя на то, как ругаются пограничники.

— Тебя никто не тащил, — не отступал Фокс, — ты мог улететь с Ведениным. Разве не так?

— И слушать потом в сводках, как вы в горах сгинули⁈

— А тебе что до этого? Дело есть? — холодно ответил Фокс.

— Представь себе — да!

— Да конечно… Очень я хорошо помню, какое тебе есть дело. И хребет мой помнит, и спина.

— Че ты несешь⁈ — зло зашипел Горохов.

— Мужики… — буркнул Громила как-то напуганно, но на него никто не обратил внимания.

— А ничего…

— Дать бы тебе по шее хорошенько… — набычился Горохов, — за такие мыслишки…

— Так ты бы и дал, — глядя на него исподлобья, ответил Фокс. — Будь твоя воля, отходил бы меня своим шлангом прямо сейчас, да?

Горохов, уже готовившийся что-то ответить, вдруг просто осекся. Лицо его вытянулось от удивления.

— Отставить ругань, — строго посмотрел я на обоих.

Фокс глянул на меня и ничего не сказал. Потом просто встал и вышел вон из землянки.

— Тема… Тема, да ладно тебе, — принялся вставать было Громила.

— Не надо, — глянул на него я.

Громила застыл на полудвижении. Уставился на меня.

— Пускай идет. Проветрится.

Громила поджал губы. Устроился обратно на свое место.

Я глянул на Горохова. Старший сержант притих у стены. Весь как-то сжался и упер взгляд в пол. Ему было стыдно. Я буквально чувствовал это.

— Значит, — я обвел всех взглядом. — Слушайте меня внимательно.

Пограничники, Надир и даже американцы — все уставились на меня.

— Мы выберемся отсюда живыми. Ясно вам? Какой бы дорогой нам ни пришлось идти, я выведу всех. Вопросы?

Никто ничего не ответил. Громила с Гороховым отвели взгляды. Американцы сделали вид, что занимаются своими делами. Стоун, секунду назад глядевший на меня, теперь будто бы спал.

— Нет вопросов. Хорошо, — проговорил я и опустил взгляд в карту.

— Так и что, ты думаешь, с ними стало? — спросил Фокс и затянулся сигаретой.

Я обстругал очередной деревянный клин маленьким, видавшим виды топориком, который дал мне Надир. Кинул к остальным.

— Мы с Надиром не видели, куда они ушли, — сказал я, беря вторую половину поленца из арчи, — двигались к горам. А что с ними потом стало, сказать сложно.

Фокс помолчал пару мгновений. Посмотрел, как тлеет его сигарета. Потом поплевал на уголек и сунул ее, выкуренную до половины, обратно в пачку.

— Может… Может, отправить кого их поискать? — несколько нерешительно спросил он.

Я обстругал клин с одной стороны. Потом вздохнул и, прищурившись, глянул на высоко стоящее солнце.

— Я бы тоже хотел им помочь, Артём, — проговорил я. — Но на это сейчас нет времени. Разделяться нам нельзя. Блуждать в горах — тоже. Если кто-то во время поисков заблудится, еще и его придется искать.

Фокс ничего не сказал. Только покивал, поджав губы.

— К тому же, — продолжил я, откинув новый клин в сторону, — сейчас нужно сосредоточиться на другом. Когда Надир вернется с веревкой, будете вязать страховку и челноки. Нужно заготовить жира. Ружейного масла нам на такую длинную веревку не хватит.

— Может, они выйдут к нам сами? — спросил Фокс и уставился на длинный столбик дыма, уходящий в небо.

Мы решили устроить такой сигнал утром. Долго совещались по этому поводу накануне вечером, когда вернулись с охоты. В конце концов, я рассудил, что у душманов такой дымок не вызовет подозрений. Они подумают, что это Надир. А вот наши, если что, может, и решат пойти на сигнал. Если, конечно, не подумают, что это душманская стоянка.

— Может быть, — проговорил я.

Некоторое время мы просто молчали. Я расколол новую чурку. Фокс просто сидел рядом и смотрел, как столбик серого дыма поднимается в синее, безоблачное небо.

Сегодня почти каждый нашел себе дело. Громила сидел где повыше, наблюдал за местностью. Харрис ухаживал за Гороховым и Сашей. Стоун повел Рида к роднику, принести воды.

Мда… нашел ЦРУшник себе новую игрушку. Если остальные пограничники либо делали вид, что пленных американцев не существует, либо относились к ним равнодушно-терпеливо, Стоун резвился как мог.

Он то и дело помыкал ими, часто ругал и выкидывал шуточки в их сторону.

Громила даже рассказал, что вчера, когда мы с Надиром ушли на охоту, Стоун пытался заставить Харриса собрать с пола пролитую пленным похлебку и вернуть в его же миску.

Харрис, конечно, заупирался, и Фоксу пришлось осаживать Стоуна.

Вернувшись, я сказал Стоуну пару ласковых по этому поводу, но американец принялся огрызаться:

— Ты не дал мне пристрелить этих сукиных детей, — сказал он тогда, — пусть хотя бы на собственной шкуре почувствует, каково мне было в их плену.

— Этого не будет, Стоун, — ответил я ему тогда. — Все видят, что ты делаешь. И я не позволю тебе разлагать дисциплину.

В тот раз Стоун заткнулся. Но у меня оставалось четкое предчувствие, что он еще чего-нибудь выкинет.

За американцем стоило приглядывать.

Вдруг дверь хижины отворилась и хлопнула по стене. Я вначале не придал этому значения, потому что обстругивал новый клин, но когда Фокс поднялся с места, я тоже инстинктивно глянул, кто же вышел.

— Паша? Ты куда намылился? — Фокс зашагал к появившемуся на пороге Сашке.

Саша стоял сгорбившись, опирался на дверной косяк и натужно отхаркивался.

— Куда тебе ходить⁈ — с какой-то суетливой, упрямой заботливостью проговорил Фокс, — лежать тебе пока надо!

Фокс попытался тронуть Сашу за плечо, но Сашка одернул руку. Закашлялся.

— Отстань… Отстань, мне на воздух надо…

Фокс аж отшатнулся. Обернувшись, глянул на меня.

— Все нормально, Артём, — проговорил я, пока Саша, пошатываясь, выбирался на улицу, — пусть подышит. Я за ним пригляжу.

Фокс поджал губы.

— Ну… Ну хорошо, Саш, — он еще немного помялся, наблюдая, как Сашка тяжело садится на ближайший большой валун. Потом вновь обернулся и буркнул мне: — Пойду гляну Димину повязку.

— Давай.

Фокс исчез внутри, и я остался работать в тишине. Время от времени поглядывал, как ведет себя Саша.

Сначала он просто сидел, опустив голову. Потом отклонился назад. Видимо, такое положение тела сдавливало ему грудь. В конце концов Сашка закашлялся и сполз с камня, усевшись прямо на земле. Он растянул ноги и откинул корпус назад, уперевшись руками. Сидел так еще некоторое время, глубоко дыша, откашливаясь и отплевываясь.

Ему легчало. И это было хорошо.

Закончив с очередным клинышком, я вогнал топорик в пенек и поднялся. Потопал к Саше.

— Как себя чувствуешь?

Саша не ответил сразу. Он откинул голову назад, прикрыл глаза и дышал ртом так, как если бы у него был насморк.

— Саша? — позвал я уже настойчивее.

Он вдруг закашлялся, подавился слюной и вновь сгорбился. Принялся отхаркиваться и сплюнул комок слизи.

— Нормально… — сдавленным, хриплым голосом ответил он наконец.

— Подышал?

Он промолчал.

— Лучше бы тебе вернуться внутрь. На солнце сидишь. Голову напечет.

— Я хочу еще немного посидеть здесь, — буркнул он, даже не поворачивая головы.

«Обижается, — подумал я. — За Махди обижается. Как ребенок. Ну ничего. Отойдет».

— Тогда хоть в тенек переползи, — хмыкнул я.

— Мне и тут хорошо, — упрямо ответил он.

Я пожал плечами и больше ничего не сказал. Только снял свою панаму и нацепил Саше на голову.

Сашка вздрогнул, обернулся. Глянул на меня волком. И сразу спрятал взгляд. Снова уставился куда-то вдаль.

Тогда я вернулся к своим поленцам и клиньям. Принялся распускать очередное.

Саша, между тем, посидел на солнце еще минут пять и запыхтел. Я наблюдал, как он с трудом, опираясь на камень, встает. Пошатывается, явно ожидая, пока схлынет головокружение. А потом направляется к сухенькому дереву, растущему у хижины, и садится в тени.

По правде сказать, я не держал на него зла за такое отношение. Саша многого натерпелся в плену. Многого натерпелся и… изменился. Это было неизбежно. Но брат отходчивый, пусть даже и считает сейчас, что я лишил его возможности отомстить.

Гораздо важнее, что он жив. И что не совершил ту глупость, которую собирался совершить.

Еще минуты через три Саша позвал Фокса. Попросил его помочь подняться. Когда снайпер поддерживал брата и помогал ему вернуться внутрь, то мельком глянул на меня. В глазах его стояло какое-то недоумение.

В ответ на это я только пожал плечами.

Вдруг раздался далекий выстрел.

Я тут же обернулся на звук. Обернулись и прислушались к его эху Фокс с Сашей.

— Что за черт? — нахмурился Фокс.

Я поднялся.

— Где-то со стороны источника.

— Кто… кхе-кхе… стреляет? — напрягся Саша.

— Стоун… Собака… — сплюнул Фокс.

Я взял пристроенный рядом с моим рабочим местом автомат.

— Погодь чуть-чуть, — Фокс заторопился завести Сашу внутрь. — Сейчас Пашку усажу и вместе пойдем.

— Нет, — я закинул автомат за спину. — Будь здесь. Охраняй раненых. Я проверю все сам.

— Все пешие, — продолжал Громила отрывисто. — Вооружены до зубов… У двоих автоматы, у остальных — винтовки. У одного, по-моему, пулемёт.

— Как далеко? — строго спросил я.

— Минут десять ходу, — заторопился ответить Громила. — Может, меньше. Идут спокойно, товарищ прапорщик. Как к себе домой. И Надир с ними. Шагает впереди. Что-то им рассказывает.

— Расслабленные, значит, — задумался я. — Нападать не собираются.

— Да черт их знает! — качнул головой Громила, только сейчас более-менее успокоив дыхание.

— Плохо, — буркнул Стоун. Он весь напрягся, посерьёзнел. Быстро окинул взглядом хижину и её окрестности. — Тут и спрятаться-то негде. И с ранеными далеко не уйдёшь.

Я тем временем быстро прокрутил варианты. Их шестеро. Пешие. Не ждут боя. Если бы Надир привёл их намеренно, они бы двигались иначе — рассредоточились, сняли оружие, приготовились. А так — просто группа, шагают как на прогулке.

— Так… Что делаем? — спросил Громила, переводя взгляд с меня на Стоуна и обратно.

— Все в хижину. Быстро! — решил я. — Сидим тихо. Если они не знают, что мы здесь, на нашей стороне — эффект неожиданности.

— А если знают? — подал голос Стоун. — Если это ловушка? Если Надир их специально притащил?

Я глянул на него.

— Тогда, Стоун, придерживай свои штаны покрепче.

Стоун моргнул. Открыл было рот, но в этот момент дверь хижины распахнулась. Фокс стоял на пороге, напряжённый, с автоматом в опущенной руке.

— Что-то случилось? Я слышал, как вы…

— Душманы идут! — бросил я. — Давай внутрь.

Первым влетел Громила, Фокс едва успел уступить ему дорогу. За ним — Стоун. Я вошёл последним и прикрыл дверь.

В хижине было тесно. Полумрак. Только угли в очаге светились багровым. Я обвёл всех взглядом.

— Через семь минут тут будут духи, — приказал я окружающим, уставившимся на наше ввалившееся трио. — Занять позиции и ни звука. Огонь открывать только по моей команде. Вопросы потом.

Пограничники зашевелились. Громила шагнул к двери, держа пулемёт наготове — широкоплечий, злой, он застыл, прижавшись спиной к стене.

Фокс метнулся к щели в каменной кладке, что была сразу под крохотным окошком. Прильнул к камням стены. Быстро отвёл затвор и проверил, есть ли в казённике патрон.

Горохов, лежавший у стены, приподнялся на локте. Лицо у него было серое, на лбу выступила испарина. Он с трудом потянулся за автоматом. Когда схватил его, щёлкнул предохранителем. Да так и остался полулежать у стены, напряжённо глядя на дверь.

— Дима, ты как? — хрипло спросил Громила, не оборачиваясь.

— Нормально, — прошипел Горохов. — Не впервой. Если запрутся, ух я их встречу…

— Меня только не зацепи, — невесело пошутил Громила.

— Тут уж как получится, — то ли хмыкнул, то ли поморщился от боли Горохов.

Пограничники заняли позиции буквально в четыре удара сердца. Саша тем временем заворочался на топчане. Попытался встать.

— Лежи, — тихо, но с твердостью в голосе сказал Стоун, придерживая его за плечо. — Не геройствуй. Пользы от тебя сейчас — только мишень.

— Я… Могу драться… Дайте мне автомат.

— Нету автомата, — строго сказал ему Стоун.

— Подберёшь мой, — хитровато глянул я на Сашу. — Если убьют.

Саша ответил мне злым взглядом. Но подчинился. Откинулся обратно, закашлялся и зажал рот ладонью. Придётся ему потерпеть. Душманы точно услышат, если раскашляется.

Стоун повернулся к американцам. Рид и Харрис сидели у дальней стены, ничего не понимая. Видя, как мы переполошились, они не знали, что им делать: встать и бежать куда-нибудь или же сидеть на месте.

— Mujahideen are coming, — бросил Стоун на английском напряжённо. — Get ready.

Рид нахмурился. Переспросил что-то тихо. Стоун не ответил. Американец огляделся, увидел у очага старую чугунную кочергу с загнутым концом. Подобрал. Встал, прижавшись спиной к стене. Харрис, чуть помедлив, схватил поленце, лежавшее у входа — одно из тех, что мы с Надиром заготовили под клинья. Оба американца замерли, глядя на дверь.

Стоун отступил к стене, туда, где лежал Саша. Пистолета у него больше не было. И он сверлил меня взглядом, словно ожидая, что я вот-вот повернусь и верну ему оружие. Я видел выражение его лица: напряжённое, с поджатыми губами и холодными, внимательными глазами, в которых стоял немой вопрос. Но возвращать пистолет я ему не стал.

Я прошёл к дальней стене, туда, где между кладкой и скалой была узкая щель. Прильнул к ней. Снаружи, на тропе, уже слышались голоса. Говорили на дари. Смеялись. Приближались.

В хижине стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивают догоравшие угли в очаге. Как дышит Горохов. Как Саша давит кашель, зарывшись лицом в рукав. Как тихо ругается себе под нос Громила.

Голоса снаружи стали громче. Кто-то что-то крикнул. Ему ответили. Зазвучал смех.

Я положил палец на спусковой крючок. И стал ждать.

Надир шагал к хижине, и с каждым шагом большой моток верёвки на плече казался ему всё тяжелее. Солнце уже коснулось гор, тени сделались длинными и какими-то рваными. Ветер стих. В такие часы горы затихали, будто ждали чего-то нехорошего.

Моджахед по имени Захир шёл рядом. Высокий, жилистый, он молчал и смотрел прямо перед собой. Левой рукой он то и дело почёсывал шрам на предплечье — старый, ровный, видимо, от ножа. Надир знал эту привычку. Захир чесал шрам, когда нервничал или когда думал. Сейчас он, кажется, просто устал.

Остальные растянулись цепочкой. Рустам, здоровяк с гнилым передним зубом, что-то рассказывал и размахивал руками. Его бас гудел на всю тропу. Фарид плёлся последним, то и дело сплёвывая через левое плечо. Он был молодой, нервный и, кажется, до сих пор не привык к горам.

Остальных душманов, что были в группе Захира, Надир не знал.

Надир вспоминал, как час назад встретил их на тропе, когда возвращался из Дашти-Арча.

Захир узнал его первым. Окликнул. Подошёл. Поздоровался с уважением, но без подобострастия. Сказал, что они целый день прочёсывали горы. Ищут тех советских солдат, чьи машины вчера атаковали. Никого не нашли, но сами вымотались. Попросились переночевать.

Надир помедлил ровно секунду. Потом кивнул.

Отказать — значило вызвать подозрения. Захир не дурак. Если бы Надир начал придумывать отговорки, Захир бы насторожился. А настороженный Захир — это большие проблемы, которых нельзя будет избежать.

Но время ещё было, и Надир всю дорогу соображал, как же выкрутиться. Да только в голову ему ничего, кроме дурных, скорбных мыслей, не приходило.

Теперь он просто шагал к хижине и молился про себя. Молился, чтобы пограничники оказались внутри. Чтобы никто не вышел за водой. Чтобы Громила, который наверняка сидел на часах, успел заметить гостей и поднять тревогу. Чтобы дым от очага, поднимавшийся над скалой, не вызвал лишних вопросов.

— Хороший вечер, — сказал Захир, глядя на закатное небо.

— Хороший, — согласился Надир.

— А где твои псы? Ты не взял их в кишлак?

— Не хотел пугать людей, — ответил Надир.

— Мудро, — кивнул Захир.

Они прошли ещё немного.

— Зачем тебе столько верёвки? — спросил вдруг Рустам, подгоняя остальных жестом. Он кивнул на моток за спиной Надира. — Ты что, решил плести сети? Так такой канат не сгодится.

Надир покосился на него. Рустам ухмылялся во весь рот, показывая гнилой зуб.

— Хочу связать себе новую жену, — ответил Надир спокойно. — Старая сбежала.

Рустам загоготал. Трое душманов, которых Надир не знал, поддержали его. Захир усмехнулся уголком рта. Даже Фарид, нервно шагавший позади, отрывисто хмыкнул.

— Плохая получится жена, — пробасил Рустам, утирая слезу. — Жёсткая!

— Зато эта никуда не убежит, — пожал плечами Надир.

Они засмеялись снова. Надир улыбнулся, но внутри у него всё сжималось.

Впереди показалась хижина. Надир всмотрелся в пространство перед входом. Никого. Следы на земле затоптаны — не разберёшь, сколько человек здесь ходило. Дверь закрыта. А небольшое окно для проветривания, которое Надир держал по ночам и зимой закрытым дощатой заслонкой, наоборот открыли.

И тут Надир заметил движение. В окне мелькнула тень и исчезла. Очень быстро. Очень тихо. Кто-то выглянул и спрятался. Фокс. Или, может быть, Селихов.

«Они внутри, — с робким облегчением подумал Надир. — Они знают. И готовятся».

Надир почувствовал, как железная хватка переживаний мало-помалу отпускает ему душу. Маленькая, крохотная пружина, сжатая до предела где-то глубоко в нутре, чуть ослабла.

Хвала Всевышнему. Они успели спрятаться.

Но тут же пришла другая мысль: а если кто-то из пограничников отошёл по делам? Отошёл и сейчас возвращается по тропе, прямо навстречу душманам? Или сидит у родника и не знает, что происходит? Надир прогнал эту мысль. Сейчас не время гадать. Сейчас нужно действовать.

— Пришли, — сказал Захир, останавливаясь у входа.

Душманы собрались вокруг него. Кто-то с облегчением сбросил вещмешок на землю. Рустам потянулся, хрустнув спиной. Они предвкушали ночлег и горячую пищу.

И тут из-за скал вылетели волки. Кара-Тар первым. Он замер метрах в десяти от душманов, припал к земле и зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Ак-Тар подошёл медленнее. Он не рычал, но глаза его, светлые и цепкие, не отрывались от чужаков.

Рустам отшатнулся и схватился за автомат.

— Убери своих псов, отшельник! — рявкнул он. — Они на меня плохо смотрят!

Захир посмотрел на Надира. Взгляд у него был спокойный, но Надир знал: этот человек не колеблется ни секунды, когда нужно стрелять.

— Держи их подальше, — сказал Захир. — Если хоть один кинется — пристрелю.

Надир шагнул к волкам. Поднял руку и сказал им несколько слов — коротко, повелительно. Кара-Тар нехотя отступил. Ак-Тар ещё пару мгновений смотрел на Захира, потом развернулся и ушёл в тень скалы.

— Дикие, — пробормотал Фарид, сплёвывая через плечо. — Приносят несчастье.

Надир ничего не ответил.

Они подошли к двери. Захир уже взялся за ручку, но Надир остановил его.

— Лучше не стоит.

Захир обернулся.

— Мне придётся закрыть там псов, — сказал Надир, кивая на дверь. — Они нервничают, когда чужие бывают в хижине. А ваш запах останется там надолго.

— Так оставь их снаружи, — предложил Рустам.

— Они привыкли спать внутри, — возразил Надир. — Будут выть и скрестись всю ночь. Вам это надо?

Захир нахмурился. Он смотрел на дверь, на Надира, снова на дверь. Надир чувствовал, как пот стекает по спине под рубахой. Он знал: сейчас всё решается. Одно неверное слово, один лишний жест — и Захир решит проверить, что там внутри.

— Я разведу костёр снаружи, — сказал Надир спокойно. — У меня есть мясная похлёбка. Хороший табак. Дурман. Гостям — самое лучшее.

Захир помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Надир незаметно выдохнул. Но на его лице ни один мускул не дрогнул. Он приступил к работе. Принялся разводить костёр. Достал котелок с похлёбкой. Лепёшки, табак, дурман — всё, что он вынес из хижины, когда зашёл туда на полминуты.

Внутри было темно. Он не смотрел на рассредоточившихся всюду пограничников. Они тоже молчали. Надир слышал дыхание. Знал, что они смотрят на него из темноты, не смея издать ни звука. Знал, что они готовы в любой момент кинуться в бой, если придётся.

Надир не подал виду, что здесь есть кто-то кроме него. Просто взял, что нужно, и вышел.

Душманы расселись вокруг костра. Рустам всё ещё ворчал про волков, но уже без злости. Захир молчал. Фарид озирался по сторонам.

Надир сидел с ними. Улыбался. Поддерживал разговор. Кивал, когда Рустам рассказывал байку про то, как они вчера подбили советские машины. Смеялся вместе со всеми, когда тот описывал, как шурави выпрыгивали из кузова и бежали к реке. И ничем — ни голосом, ни жестом — не показывал того, что творилось у него внутри.

Он считал минуты. И ждал ночи.

Мы замерли. За стеной слышались голоса, смех, треск костра. Душманы расположились снаружи. Надир только что вышел к ним, унося лепёшки, нашу похлёбку и табак. В хижине было темно, хоть глаз выколи, ведь сумерки уже набирали силу. А ещё — тихо. Так тихо, что я слышал хрипловатое дыхание Саши.

Прошло несколько минут. Я так и стоял у щели. Наблюдал. Снаружи мерцал костёр, по камням плясали тени. Голоса то затихали, то снова взрывались смехом.

— Так… Что делать будем? — шепнул кто-то в тишине.

Внезапно скрипнула дверь. Я обернулся.

Надир вошёл — быстро, почти бесшумно. Прикрыл за собой дверь, отсекая свет костра. В хижине стало совсем темно. Он сделал шаг к очагу, и в этот момент Громила вырос у него из-за спины.

Рванул за плечо. Впечатал в стену. Нож блеснул у горла.

— Ты привёл врагов! — голос у Громилы дрожал от ярости. — Хочешь нас сдать, паскуда⁈

Видимо, Громила только сейчас решился на эту глупость. Подождал, пока душманы отойдут подальше, чтобы его ненароком не услышали.

Надир застыл. Я видел, как напряглось его тело, как пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Но он не сопротивлялся. Только смотрел на Громилу и молчал.

— Я не мог отказать, — проговорил он наконец. Голос у него был тихий, но даже сейчас оставался спокойным. — Они встретили меня на тропе. Попросились переночевать. Если бы я отказал, они бы что-то заподозрили.

— Брешешь… — зашипел Громила. — Чего ты задумал, сукин сын?..

— Отставить, — сказал я.

Громила не обернулся.

— Товарищ прапорщик… Ты что, не видишь, что творится?.. А если они знают?.. Если ждут, как мы? А потом… Не увидим, как нас гранатами закидают…

— Если бы он привёл их намеренно, они уже давно закидали бы нас гранатами, — возразил я. — Отпусти его.

Громила не ответил. Лишь продолжал тяжело, нервно дышать от злости. Я видел, как он колеблется. Ещё секунда — и полоснёт.

— Отпусти его, — холодно повторил я.

Громила наконец отпустил. Отступил на шаг. Нож всё ещё держал в руке. Надир шумно выдохнул и потёр горло.

Громила стоял, глядя на него. Даже в темноте было видно, как ходят у него желваки под скулами.

Надир, не теряя времени, прошёл к очагу. Наклонился. Принялся поднимать и складывать на свободную руку дрова. Всё это он делал быстро, но без суеты. Словно бы и не было у него клинка под горлом полминуты назад.

Громила смотрел на него, и взгляд у него был волчий.

— Они там жрут нашу еду, — вырвалось у него.

— Их придётся накормить, — сказал он, не глядя на Громилу. — Иначе — вопросы. Почему отшельник не может угостить гостей? Что он скрывает? Я должен вести себя как обычно.

— Как обычно кормить наших врагов? — пробурчал Громила.

— Чтобы уберечь своих друзей, — ответил Надир.

Громила шумно выдохнул. Надир двинулся к двери, но Громила не уступил ему дорогу. Так и остался стоять, держа пулемёт наготове. Надир застыл на месте. Глянул на Громилу снизу вверх.

— Пусть идёт, — бросил я Громиле.

Тот зыркнул на меня.

— Вернись на место, — покачал я головой.

Громила помедлил полминуты и стал туда, где стоял.

Надир бросил мне благодарный взгляд и направился к двери. Открыл. И снова застыл, словно вкопанный.

В проёме, освещённый пламенем костра, стоял душман. Здоровый. Нас он видеть не мог, мы были далеко. Да и сам душман только краешком очутился в моём поле зрения. Но я тут же украдкой взял его на мушку. Остальные пограничники, казалось, застыли без движения. Даже Стоун с американцами вжались в стену так, что казались её частью. Затих Саша, стараясь не издавать ни звука.

Душман не вошёл — только заглянул внутрь и что-то спросил на дари своим басовитым голосом. Я заметил, как он слегка тянул слова, как тянут слова духи, накурившиеся дурмана.

Все замерли. Громила, стоявший у стены, уже приготовил нож. Горохов вжимался в стену, стараясь не шевелиться. Фокс следил за каждым движением духа, не поднимая автомата. Даже волки, которых Надир запустил, когда приходил первый раз, дремавшие у очага, подняли головы.

Надир ответил. Спокойно и буднично. Будто ничего не происходило.

Душман расхохотался. Махнул рукой. И исчез. Надир торопливо вышел и закрыл за собой дверь.

Снова наступила тишина.

Стоун выдохнул и усмехнулся.

— Хитрый малый, — проговорил он вполголоса.

— Чего он хотел? — спросил Фокс, утирая лоб рукавом.

— Спросил, с кем Надир разговаривает, — хохотнул Стоун тихо. — Надир ответил — сам с собой. Мол, когда живёшь один в горах, это помогает не сойти с ума. Привычка такая.

— И он поверил? — хмыкнул Громила.

— Если б не поверил, — пожал плечами Стоун, — ты б был уже мёртв.

Громила зло зыркнул на Стоуна. Пограничник всё ещё держал наготове нож. Я видел, как он сжимает и разжимает пальцы на рукояти.

— Убери, — сказал я.

Он помедлил. Потом сунул нож в ножны.

Прошло несколько часов. За стеной всё стихло. Костёр почти погас — только редкие всполохи пробегали по угасающим углям. Голоса улеглись. Душманы заснули.

Волки, которых Надир запустил внутрь, спали у очага. Кара-Тар свернулся калачиком, прижавшись боком к Ак-Тару. Тот вытянулся во всю длину и тихо посапывал.

Саша сидел на топчане, привалившись спиной к стене. Он несколько часов сдерживал нормальный кашель, зажимая рот ладонью, и лишь иногда позволяя себе тихо прочистить горло. Это далось ему тяжело. Дышал он теперь гораздо тяжелее, чем днём.

Громила больше не порывался никого резать. Сидел у двери, положив пулемёт на колени, и смотрел в одну точку. Горохов, уставший от напряжения, откинулся спиной к стене и прикрыл глаза. Но автомат из рук не выпустил. Фокс по-прежнему дежурил у щели. Стоун сидел рядом с Сашей и молчал.

Дверь открылась. Вошёл Надир. Усталый настолько, будто играл в прятки с тиграми. Он прикрыл дверь и остановился у порога.

— Заснули.

— Слышу, — ответил я.

— Что они ищут в горах? — спросил Фокс. — Зачем пришли сюда?

— Ищут тех шурави, чьи машины атаковали вчера, — ответил Надир. — Весь день прочёсывали горы. Никого не нашли. Завтра собираются обратно в Дашти-Арча.

— И что теперь? — раздался сипловатый голос Саши, и он тихо кашлянул.

Громила достал нож.

— Понятно что! Сделаем всё тихо. Почикаем по одному. Они спят. Даже не поймут ничего.

— Можно шомполом, — лениво предложил Горохов. — В ухо.

— Ага, — разулыбался Громила.

— Отставить, — сказал я. — Убивать их нельзя. Если отряд пропадёт, его будут искать. А душманских патрулей в округе и без этого хватает.

— И что? Будем до утра сидеть? — Громила помедлил немного, но всё-таки убрал нож.

Горохов снова подал голос из своего угла:

— Я тут до утра сидеть не собираюсь. У меня уже задница затекла так, что сил нету. Уж лучше в бою сдохнуть, чем это терпеть…

Я молчал. Думал. Потом я повернулся к Фоксу.

— У тебя был сигнальный пистолет.

Фокс кивнул.

— Есть.

— А ракеты?

— Парочка найдётся. А что? — он нахмурился.

Остальные тоже притихли, ожидая, что же я скажу.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда всем приготовиться.

— Что ты задумал? — опасливо спросил Стоун.

Я хмыкнул.

— Есть одна идейка.

— А если они не клюнут? — нахмурился Громила.

Я ему не ответил, вешая подсумок с сигнальным пистолетом через голову.

— Я думаю… — задумался Надир, — должны.

Громила вздохнул. Глянул куда-то сквозь крохотное окошко, будто хотел разглядеть в нем, где спят душманы.

— А что еще делать? Сидеть тут до самого утра? — спросил Фокс. — Рискованно. Сейчас они там дрыхнут, а что будет потом? Вдруг кто из них решит к нам наведаться?

— Совершенно точно решит, — задумался Стоун. — Утром будет холодно. Продрогнут и захотят внутрь.

— Все равно, не нравится мне эта идея, — насупился Громила. — Вот, скажем, отойдете вы. Вот скажем, даже ракету пустите. А потом?

— Пустим еще одну ракету, — я проверил автомат. Повесил на плечо. — Подальше.

— Поймают они вас, — буркнул Громила.

— Да уж как-нибудь прорвемся, — проговорил Фокс, роясь в своем худеньком подсумке с магазинами.

Некоторое время все молчали. Было слышно только, как я подтягивал чуть ослабевший ремень автомата, да как бряцают антабки Фоксова АК, пока он вешает его за спину.

— Могли бы попробовать прошмыгнуть мимо них, — наконец нарушил тишину Громила. — Они там, видать, крепко приложились к своему дурману. Дрыхнут без задних ног. А потом дождемся утра, пока эти сукины дети уйдут, — он засопел и добавил: — но я бы их все равно того… Для верности.

— Когда это ты такой кровожадный стал? — хмыкнул Фокс, проверяя, не цепляется ли прицел за одежду.

— Рисковать нельзя, — покачал я головой. — Всей группой нам мимо не пробраться. А вот два человека — могут.

— А если… Если они вернутся? — поднял голову Горохов. — Если уж дело и правда выгорит, они никого не найдут и просто придут обратно!

— А вот для этого, — я глянул на Надира, — в нашем плане будет участвовать третий человек.

Я аккуратно приоткрыл дверь. Огляделся. Потом вышел на полкорпуса и заглянул за угол хижины.

Душманы спали там. В темноте они походили на уложенные вокруг костра большие мешки. Только, в отличие от последних, духи шевелились и похрапывали. Они расстелили вокруг тлеющего костра советские плащ-палатки, улеглись ногами к теплу. С одной стороны от неприятного ночного ветра их защищала скала. С другой — хижина Надира.

— Давай, — я оглянулся и дал сигнал Фоксу. Потом медленно вышел из хижины.

Следом показался и Фокс.

— Пойдем тихонько, — прошептал я. — Вдоль склона к тропе. Понял?

Он кивнул.

— И ни звука.

Я уже собрался было двигаться, даже снял автомат с плеча, как один из духов вдруг закряхтел, зашевелился и принялся подниматься.

Мы с Фоксом почти синхронно припали к бугристой стене хижины. Фокс оказался за моей спиной и не мог видеть, что происходит. Потому он обеспокоенно и почти беззвучно спросил:

— Что там?..

Я жестом, приложив палец к губам, приказал ему молчать. Сам принялся наблюдать за духом.

Душман что-то забормотал сквозь сон. Попытался растолкать соседа, но тот просто отмахнулся.

Заворчав, душман поднялся. И неровным, сонным шагом отправился… в нашу сторону.

Я напрягся. Прислонился к стене всем телом. И извлек нож.

Обеспокоенный Фокс, поняв все без слов, отступил на шаг, чтобы дать мне место для маневра, и приподнял автомат.

Душман, тем временем, шел. Я уже не видел его темного силуэта, но слышал хрустящие галькой и низкорослой травой шаги. Он приближался.

Я затих, готовый, если придется, если дух пойдет к входу, броситься на врага.

А потом я услышал ровное журчание. Душман опорожнял мочевой пузырь прямо под стену Надирова домишки.

Гость так гость. Ничего не скажешь…

Журчание кончилось. Душман закряхтел, зевнул и столь же медленно отправился назад.

Фокс, тоже услышавший это, чуть-чуть опустил автомат.

Я выглянул. Убедился, что он уходит, и шепнул Фоксу:

— Готовься.

И выглянул из-за угла.

Дух, тем временем, шел себе да шел… И споткнулся о ногу другого своего дружка. Громко ругнулся, удерживая равновесие.

Душман, которого он потревожил, чуть было на ноги не вскочил. Он подорвался как ошпаренный, сел, принялся ругать ночного ходока. Тот стал отмахиваться.

И все бы ничего, но вместе они перебудили и еще двоих.

Душманы принялись ругаться и о чем-то спорить.

— Что? Что там происходит? — Фокс напряженно подобрался чуть ближе ко мне.

— Тихо, — бросил ему я.

Перепалка духов закончилась так же быстро, как и началась. Они снова разлеглись по лежанкам. И наш ночной ходок медленно, неловко опустился на свое место. Протянул ноги к костру.

Для верности мы постояли еще пару минут. Подождали, пока душманы снова захрапят.

— Пошли, — шепнул я и первым, короткой, аккуратной перебежкой на полусогнутых, пошел к тропе, стараясь держаться подальше от лагеря.

Фокс тут же двинул за мной. На полпути я остановился. Присел на колено, внимательно следя за душманами. Фокс опустился рядом.

Нас с духами разделяло метров семь, но никто из спящих не выказал признаков, будто услышал что-то странное. Вся группа продолжала мирно спать у костра.

— Давай, — снова скомандовал я, и мы быстро побежали дальше, к спускающейся со склона тропе.

Внезапно в темноте Фокс споткнулся. Я слышал глухой удар его сапога о камень. Оглянулся и увидел, как тот силится удержать равновесие. Я затаил дыхание, видя, как Фокс застывает в неестественной позе, чтобы не упасть. Несколько мгновений мне казалось, что снайпера перевесит его собственный автомат, но Фокс справился.

— Все нормально? — шепнул я.

— Д-да… — напряженно, сквозь зубы ответил Фокс.

— Хорошо. Тогда идем дальше.

Захар поморщился, когда сквозь веки пробилось рассветное солнце.

Он наморщился и подумал сквозь сон:

«Спаси Аллах… Неужто уже рассветает?»

А потом солнце вдруг потускнело. И именно это заставило Захира открыть глаза.

Солнца он не увидел. Но высоко в темно-синем, усеянном звездами небе горела красная сигнальная ракета.

Она медленно плыла под звездами. Казалось, поплывет так и дальше, но потом, мирная, принялась столь же медленно опускаться.

— Что там⁈ Что в небе⁈ — крикнул кто-то.

Надир обернулся. Некоторые из его группы тоже проснулись. Кто-то поднялся на локтях от неожиданности. Кто-то даже привстал, полусидя наблюдая за сигнальной ракетой. Советской ракетой.

— Ракета… — промычал Рустам, словно только что проснувшийся телок.

Вид красного, мерцающего огня заставил сон окончательно выветриться из головы Захира. Он сдернул с ног плащ-палатку. Принял сидячее положение и вновь обернулся.

— Откуда сигнал⁈ Кто-нибудь видел⁈

— Да шайтан его разберет, — таращась на ракету, пробормотал Фарид.

Захир снова глянул в небо. Машинально, сам того не замечая, почесал шрам на предплечье. Он всегда чесался, когда жизнь собиралась повернуться к Захиру недоброй стороной.

— Вставайте! — крикнул он. — Вставайте ну!

Захир принялся подниматься первым, на ходу захватив с собой автомат.

Остальные тоже принялись нехотя вставать. Рустам зло стал ногами расталкивать тех из них, кого свет ракеты так и не разбудил.

Уже спустя минуту все они стояли у обрыва, стараясь понять, откуда дали сигнал.

— Это шурави, — убежденно сказал Захир, — точно шурави. Те, из машин. Видит Аллах, эти псы смогли связаться со своими.

— Помощь вызывают, — буркнул Фарид.

— Не может быть, — оскалился Рустам, — все дороги мы перекрыли. Им неоткуда ждать помощи.

— Есть откуда, раз вызывают, и…

Захир не успел закончить. Потому что вторая ракета, теперь зеленая, взмыла вверх откуда-то из черной, бугристой пустоты предгорий. Она стрелой метнулась вверх, освещая все вокруг дьявольским, зеленым светом, и будто бы зависла в воздухе, мерцая, как шайтанова звезда.

— Предгорья. Примерно полкилометра отсюда, — пробурчал Сарбуланд.

Захир знал, что Сарбуланд, пусть и недавно поступил на службу к Кариму-Паше, был хорошим стрелком и обученным снайпером. Учился в пакистанских лагерях на границе. И даже в темноте мог определить расстояние с точностью до нескольких десятков метров.

— Собираемся, — приказал Захир.

Остальные моджахеды на несколько мгновений застыли в нерешительности. Все еще сонные, они будто бы не могли понять, правдиво ли то, что происходит сейчас. Или же советские сигнальные ракеты им только снятся.

— Прямо сейчас? — нахмурился Рустам. — Именем Аллаха заклинаю, не гони людей. Мы все устали. Всем нужен отдых. Мы весь день ходили по горам.

— Я не спал целые сутки, — пробурчал Фарид.

Кто-то еще из моджахедов нехотя бросил что-то о том, что всем им нужно доспать эту ночь до конца.

— А шурави с этих гор никуда не денутся, — поддакнул Рустам.

— Эти ракеты, — Захир глянул на Рустама, — видели не только мы. Их видно отовсюду. Из кишлака тоже.

— И что? — Рустам повернулся к Захиру всем корпусом.

Пусть Захир и был выше Рустама, но последний серьезно привыкал командира их группы шириной своих плеч. И силой.

— А то, — не отвел взгляда от Рустамовых глаз Захир. — Что к утру и Карим-Паша будет знать о сигналах. А знаешь, что он еще знает?

— Что? — уже не так уверенно спросил Рустам.

— Что мы в этих горах, — проговорил Захир и кивнул Рустаму. — Ты сам будешь объясняться с Каримом-Пашой, почему мы были тут и ничего не сделали?

— Скажем, что не видели, — пробурчал Рустам еще более неуверенно и даже отвел взгляд.

— Скажи, — кивнул Захир. — И посмотришь, что тебе на это ответит Карим-Паша.

Рустам не ответил.

Захир выждал еще пару мгновений, ощущая, как уверенность окончательно покидает Рустама, и только потом обернулся к остальным.

— Собирайтесь. Мы проверим место, откуда давали ракеты. Может, найдем хотя бы их следы.

Моджахеды нехотя направились к своим спальным местам. Принялись собирать пожитки и оружие.

Захир, занятый собственными мыслями и сбором вещей, не заметил, как за его спиной возник Надир.

— Вы тоже видели ракеты? — спросил он, и Захир даже вздрогнул от его голоса.

Он обернулся.

— О Аллах… Ты ходишь тихо, как шайтан, — выдохнул Захир.

— Прости, — Надир покоробился. — Не хотел тебя напугать, друг мой.

Захир еще секунду смотрел на Надира. Потом отвернулся и принялся засовывать плохо сложенную плащ-палатку в свой большой баул.

— Тут шурави, — проговорил он. — Они подают кому-то сигнал с предгорий. Мы должны проверить, что там творится.

— Я… Могу помочь, — немного помедлив, проговорил Надир. Проговорил так, будто предлагал помощь скорее из вежливости, чем от острого желания. — Могу взять моих псов. Они умеют брать след.

Захир вновь глянул на Надира. Помедлив немного, поджал губы и покивал.

— Спасибо. Видит Аллах, твоя помощь будет не лишней.

Глаза уже давно привыкли к темноте, и я уже прекрасно понимал, что света звезд мне хватит, чтобы заметить движение на тропе, ведущей к месту, с которого мы с Фоксом стреляли из сигнального пистолета.

Кроме того, я понимал, что духи пойдут именно по той тропе, за которой мы с Фоксом вели наблюдение. Она была удобной, широкой и представляла из себя самый короткий путь, по которому можно было спуститься с гор в этом месте.

Я знал это, потому что именно по ней мы с Надиром и Сашей первый раз поднимались к хижине отшельника. И по ней же спускались, когда думали, что доберемся до дороги на перевал.

— Думаешь, клюнули? — спросил Фокс негромко, притаившись рядом со мной за камнями.

— Посмотрим.

— А если клюнут, тогда что?

— Как увидим движение на тропе, так отходим. Надир должен сделать остальное — увести их подальше отсюда по ложному следу.

— Тогда, по-твоему, не вернутся?

— Тихо, — прислушался я. — Идет кто-то.

А кто-то и правда шел. Да только не с той стороны, откуда мы ждали гостей.

Мы с Фоксом замерли, слушая тишину.

Со стороны леса, в вязкой тьме, я заметил движение. Группа из нескольких человек медленно пробиралась по предгорьям к полянке, откуда был дан сигнал.

— А почему оттуда? — напряженным, едва ли не дрожащим от нервов голосом спросил Фокс. — Они ж должны были…

— Потому что это не духи, — догадался я.

Фокс ничего не сказал. Только весь обратился в слух.

Темные фигуры маячили среди камней. Шли не таясь, медленно. Устало. И разговаривали во весь голос.

Я быстро распознал русскую речь.

— Наши… — выдохнул Фокс.

— Те самые, небось, — я кивнул, — которых духи на дороге взять хотели.

Некоторое время мы наблюдали, как они пробираются вверх. Потом Фокс сказал:

— Вот бараны… Как идут, как в походе. Не отстреленные, что ли? Не знают, куда попали?

Я промолчал, внимательно наблюдая за людьми и стараясь выцепить в темноте любое их движение.

— Сколько их? Посчитать можешь? — спросил я.

— Н-еа… Больно темно… — покачал Фокс головой и привстал из-за камня. — Зараза… Видать, решили, что здесь какая-то подмога… Что свои за ними пришли…

— Или смотрят просто из любопытства.

— Зараза, — Фокс сплюнул. — А если сюда духи заявятся…

— Тише. Давай посмотрим. А там разберемся.

Спустя несколько минут бойцы наконец вышли на площадку. Стали осматриваться. Сейчас можно было рассмотреть, что их оказалось трое. Но куда ж девались остальные? Ведь с дороги спаслось человек семь или восемь.

Бойцы разбрелись по полянке. Один стал пинать какую-то палку или камень, лежащий на земле. Другой, поставив сапог на валун, скрестил руки на груди и, вроде как, осматривался. Третий и вовсе встал посреди полянки и принялся чесать репу.

— Штабные, небось, — шепнул Фокс.

— Тихо.

А потом этот самый, что репу чесал, сделал то, чего ну совсем мы с Фоксом не могли ожидать: он сложил ладони рупором и крикнул:

— Э-гей! Люди! Где вы?

Фокс обреченно тронул лоб ладонью. Но ничего не сказал.

К тому же к кричавшему тут же подоспели остальные и принялись его ругать матом.

— А че? Че? Мож наши! — оправдывался остолоп.

— Баран ты… Баран и недоумок! — слышал я обрывки фраз.

Фокс вздохнул.

— И что делать будем, Саш?

— Надо… — Я осекся.

Осекся, потому что заметил высоко на тропе едва уловимое движение на фоне звездного неба. Аккуратное, тихое, словно зверь промелькнул между камней и затаился.

— Душманы, — бросил я.

Фокс тут же взял автомат наизготовку, направил ствол вверх.

— Не вижу? Где?

— Там. Спускаются.

— Зараза… — прошипел он сквозь зубы. — Щас же спустятся, и зелень эта будет у них как на ладони!

Я поднялся, пригнувшись за камнями, переложил автомат в левую руку.

— Пойдем, — бросил я. — За мной.

— Что делаем? — Фокс встал тоже.

— Действуем.

Причем в этот момент я уже понимал: чтобы спасти этих троих и не попасться самим, придется работать грубо и эффективно. На разговоры времени не было. А если пойдем в открытую, с перепугу могут и подстрелить. Рисковать было нельзя.

Мы с Фоксом быстро поменяли позицию: обошли поляну краем, прячась за кустами и камнями. Кое-где даже пришлось тихонько проползти.

Бойцы, правда, нас не заметили. Может, действительно штабные, не привыкшие к боевым действиям. А может, просто совсем салаги. Призывники вчерашние.

Тем не менее мы подобрались, как могли, близко к этим троим. Бойцы на поляне продолжали спорить и ругаться. Один из них даже закурить додумался.

М-да… То обстоятельство, что душманы до сих пор не открыли по ним огонь, могло означать лишь одно — враг пока не взял их в прямую видимость.

Мы с Фоксом затаились за двумя большими валунами.

— Сейчас сиди спокойно, — предупредил я. — Если закрутится — повторяй за мной. Поймешь, что делать.

— Понял, — кивнул он.

И тогда я свистнул. Тихо, спокойно, но отчетливо. Чтобы они услышали.

И бойцы на поляне действительно услышали. Переполошились, подняли автоматы и обернулись в нашу сторону.

— Слыхал? — спросил один из них, судорожно попятившись.

— Свистел кто-то… — ответил второй. — Не?

— Может… Может, птица? — промямлил третий.

— Сам ты птица… Сидит кто-то там! Проверить надо!

— Так… Так и иди проверь…

— Сам иди… Вдруг там душман⁈

Я свистнул второй раз. Троица как по команде вздрогнула.

— Зараза… Сматываться надо. — Пробурчал первый.

«Правильно, — подумал я, именно на это и рассчитывая, — сматывайтесь. Уходите, пуганые. Уходите как можно быстрее, ну?»

— Ага… Смотаемся и приведем врага в укрытие?

— А если это не враг?..

— А, сука, кто?

— Тот, кто подал сигнал…

Вся троица замолчала, пялясь в нашу сторону.

— Да говорил же я… Ловушка это все… Засада… — обреченно протянул третий.

— А че ж поперся с нами? — спросил второй.

Я глянул на Фокса. Тот наблюдал не за бойцами, а смотрел на тропу. Ждал, видимо, что вот-вот душманы спустятся вниз и здесь начнется ад.

— Ладно… — Первый выдохнул. — Без паники. Надо посмотреть. Там небось просто птица какая-то. Пойдем вместе, а? Вместе не страшно…

— Мне и так не страшно… — заявил третий очень, ну очень испуганно.

— Лады… — Первый не выдержал. — За мной…

Вся троица медленно направилась к нам.

— Чего они чудят? — тихо, едва слышно, спросил Фокс, — так и надо?

— Нет, — ответил я. — Не надо.

— И что делать будем?

— План «Б», — глянул я на снайпера. — Приготовься, Фокс.

Троица упорно приближалась.

«Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из этих шалопаев с перепугу по мне пальнул», — пролетела в голове мимолетная мысль.

Правда, я на ней не сосредоточился. Не до того было.

Потому я просто перехватил автомат и вышел из-за камня, держа оружие в правой так, чтобы даже дураку было понятно — я не представляю угрозы.

Три солдата, все как один, вздрогнули, когда я возник перед ними. Дернули автоматами, как бы не понимая, что с ними делать.

— Прапорщик Селихов, — быстро проговорил я, — погранвойска КГБ СССР. Объяснять некогда. За мной, бегом марш!

Я обернулся, выбирая маршрут отступления, ошарашенные бойцы, явно ничего не понимая, застыли на месте.

— Слыхали прапорщика? Чего встали? Ходу-ходу! Я замыкаю!

Я услышал, как четыре пары сапог затопали у меня за спиной. Мы принялись удаляться от поляны. Шли темпом ниже среднего. Пришлось замедлиться, чтобы новенькие бойцы могли поспевать.

Я вел группу перпендикулярно склону. Приходилось преодолевать неровные, полные бугров и впадин травянистые поляны, развернувшиеся у подножья гор. Тут и там белели в теменоте валуны и небольшие камни, упавшие когда-то с гор в эти места. И пусть света звезд хватало, чтобы хоть как-то видеть окружение, все равно приходилось смотреть под ноги, чтобы ненароком их не переломать.

Остановились только, когда отдалились от места запуска ракет метров на триста.

Я завел группу за не очень большую, но сильно выдающуюся из почти отвесного склона скалу.

Трое бойцов неслабо вымотались от такого скорого перехода по пересеченной местности. Один из них согнулся, опираясь на голени. Другой тут же нашел камень, на который можно было присесть. Третий уселся прямо на землю.

Мы с Фоксом стояли над ними. Фокс быстро успокоил дыхание. Я же, почувствовав, какими ватными стали ноги и насколько потяжелели плечи, снял с пояса фляжку и отпил немного отвара.

Вкус его сделался настолько привычным, что, казалось, его горечи я почти не воспринимал.

— Это… Это вы подали сигнал ракетой? — стараясь справиться со своим дыханием, спросил один из бойцов.

Я не ответил, поправив ремень автомата, пересекающий грудь.

— Что теперь? — спросил Фокс, внимательно рассматривавший бойцов, рассевшихся перед нами.

Выглядели они так себе. Без снаряжения, без вещмешков и подсумков. Один из парней даже без головного убора. При себе только автоматы, по одному рожку на брата. Ну еще бы, из подбитой машины себя бы унести. О снаряге речи не идет.

— Повод выйти из лагеря мы им дали, — сказал я, — теперь дело за Надиром. Он уведет их по ложному следу. А мы пересидим тут немного и попытаемся вернуться к хижине.

Двое из троих бойцов настороженно переглядывались. Один таращился прямо на меня, но когда увидел, что я заметил его взгляд, тут же спрятал глаза.

Я опустился рядом с ним на корточки. Спросил:

— Фамилия, боец. Из какого подразделения?

— Т-третье отделение второй роты, — забормотал боец, — 541-го отдельного инженерно-сапёрного батальона… 201-я Гатчинская дивизия… Рядовой Ковалев.

Я глянул на другого бойца.

— Рядовой Седых, — ответил он на мой немой вопрос.

Третий представился сам:

— Рядовой Рябов.

— Саперы, значит, — задумался я.

— Так точно, товарищ прапорщик, — кивнул Ковалев.

— А остальные где? — кивнул я ему.

Ковалев непонимающе нахмурился. Обернулся к остальным своим товарищам, как бы ища у них, что мне ответить.

— Мы видели, как душманы напали на ваши автомашины, — пояснил я.

Ковалев сглотнул, облизал высохшие губы. Потом взгляд его скакнул на мою фляжку.

— Фокс, — приказал я, — дай бойцам воды.

Фокс молча отстегнул свою, протянул Ковалеву. Тот сделал несколько жадных глотков. Я буквально видел, как ему тяжело остановиться пить дальше. И все же Ковалев передал фляжку Седых.

— Мы… Мы думали, что остальных найдем здесь, — пробормотал он. — Что это они подали сигнал. С позавчерашнего дня ходим-блуждаем тут втроем. Пытаемся остальных отыскать.

— И не знаем, живы ли они… — несколько невесело заметил Седых.

Мы с Фоксом переглянулись.

— Как вы тут оказались? — спросил я.

Тогда Ковалев заговорил.

Он рассказал, что их батальон получил боевую задачу провести инженерную разведку дороги от перевала до точки, где планировалось развернуть временный пост.

Шли усиленным отделением в десять человек, командовал ими взводный командир лейтенант Астафьев.

— Не знаю, — продолжал Ковалев, — спасся ли. Он был в первой машине, — он осекся, поджав губы. — Мы думали, все просто будет. Как обычно. Уже полгода я тут, и всегда одно и то же: проверяем дороги то тут, то там. И ни одного душмана я не видал. А здесь… На тебе.

Ковалев глянул на Седых. Тот промолчал. Зато заговорил Рябов:

— Мы товарища Астафьева и остальных уже вторые сутки ищем. Но куда они девались, непонятно.

— Раньше в бою бывали? — обвел я всех троих бойцов.

— Да… — тут же ответил Седых.

— Позавчерашний не считается, — Фокс хмыкнул.

— Да чего ты рисуешься? — не выдержал Ковалев, — не бывали мы ни фига! Позавчера в меня первый раз в жизни стреляли!

— Главное, что не попали, — пробурчал Рябов.

— А командир отделения где? — спросил я.

Все трое бойцов тут же поникли. Опустили взгляды к земле.

— Сержант Камчук на дороге остался, — тихо проговорил Седых. — А вместе с ним и Рома Сибиряк. Водитель наш.

— А во второй группе что? — спросил я, — все бойцы тоже первого года?

Солдаты переглянулись, помедлили отвечать.

— Садыков воевал, — буркнул Ковалев. — И Пономаренко тоже.

— А лейтенант Астафьев, — заулыбался Седых, — вообще зверь. Генка его, после одного случая, вообще теперь как огня боится.

— Да иди ты к чертовой бабушке, — надулся Рябов, который и был, по всей видимости, тем самым Генкой.

— Сам иди…

— А че ты тут сказки рассказываешь?

— Так, отставить, — покачал я головой, и оба солдата тут же притихли.

— Значит, Астафьев этот — боевой командир?

— Ну… — Ковалев задумался, — не то чтобы боевой… Просто он…

— Что? — вопросительно приподнял бровь я.

Ковалев принялся как-то неуверенно мяться, словно бы не зная, какие слова ему лучше подобрать.

Я глянул на остальных. Седых и Рябов молчали и выглядели так, будто они тут вообще не при делах.

Я вздохнул.

— Говори как есть, боец, — обратился я к Ковалеву.

— Короче, — он сглотнул. — Не слыхал я, что Астафьев был в бою до позавчерашнего дня… Но характер у него ого-го…

— Гонять любит, — буркнул Седых.

— Это ты мягко сказал, — осмелел Ковалев, видя, что его поддержал Седых. — «Гонять».

— В общем, житья от него во взводе нету, — вдруг выдал Рябов, решив, видимо, что карт-бланш на переливание командирских косточек снят. — Как мимо ни пройдет, обязательно докопается…

Я обернулся и переглянулся с Фоксом. Фокс молчал.

С этими парнями все было понятно. Зеленка, как она есть. Надо забирать их и выводить отсюда. И, если повезет, попытаться как-то выйти на вторую группу. Причем как можно скорее. Как именно? Это мне только предстояло придумать. Хотя был определенный шанс, что и выдумывать не придется. Ведь если остальные саперы живы, они наверняка тоже видели ракеты. Могли видеть дым над хижиной Надира. И заинтересоваться им.

В любом случае сейчас были дела поважнее. Нужно было поскорее отделаться от душманов.

Потом глянул на саперов. Было видно, как хочется им завалить меня вопросами, разузнать, кто мы с Фоксом, откуда взялись и что вообще происходит. Но сбитые с толку всем, что с ними произошло, они не решаются.

— Так, ладно, — начал я. — У нас недалеко отсюда лагерь. Мы с Фоксом вас выведем. А пока сидим тут. Я скажу, когда выходить. Вопросы?

Вопросов, как я и ожидал, задать они не решились.

По крайней мере пока.

Надир шагал первым.

Ночь стояла безлунная, звёздная, но свет звёзд лишь серебрил камни, не разгоняя теней. За спиной, тяжело дыша и переругиваясь, спускались по тропе шестеро душманов.

Захир шёл сразу за Надиром. Надир слышал его шаги — тяжелые, суетливые и усталые, после беспокойного сна и тяжелого резкого пробуждения. Надир буквально чувствовал, как нервничает Захир.

Рустам пыхтел где-то дальше, периодически спотыкаясь и поминая шайтана. Фарид плёлся в конце группы и, судя по звуку, то и дело сплёвывал через плечо.

Волки держались рядом. Кара-Тар шёл у ноги хозяина, Ак-Тар бежал чуть впереди, то и дело останавливаясь и обнюхивая камни.

Надир чувствовал и их напряжение тоже. Звери не понимали, куда и зачем их хозяин ведёт каких-то чужаков. Пусть волкособы и подчинялись, но в каждом их движении сквозила настороженность. Впрочем, душманы не менее нервно поглядывали на огромных псов, шедших рядом.

Взаимная, колкая нервозность людей и зверей буквально звенела в воздухе.

— Твои псы могут взять след? — спросил Захир негромко.

Надир помедлил. Он ждал этого вопроса. И ответ был готов заранее.

— Могут. Но они не ищейки. И все же попробовать стоит.

Захир кивнул. В темноте Надир скорее угадал это движение, чем увидел.

Захир вряд ли знал особенности работы с розыскными собаками. Для него волкособ был просто большим и страшным зверем. Если Надир скажет, что псы учуяли что-то, Захир, скорее всего, поверит. Во всяком случае, Надир на это надеялся.

Они спустились к поляне, откуда Селихов и Фокс запускали ракеты. Надир испытывал некоторое беспокойство, что пограничники не успеют уйти. Что выдадут себя, все еще находясь где-то поблизости. Но Селихов не подвел. Поляна была пуста, и если Фокс с Селиховым и спрятались где-то поблизости, то спрятались очень хорошо.

Надир остановился. Подозвал Ак-Тара. Опустился на корточки и очень тихо дал ему короткую команду — одну из тех, что использовал на охоте.

— Ищи, — тихо сказал Надир.

Ак-Тар знал эту команду. Надир научил ей волкособов, чтобы те выискивали для отшельника мелкую дичь. Указывали на заячьи лежанки.

Надир надеялся, что сможет обмануть душманов такой командой.

И, кажется, не прогадал.

Пес припал носом к земле и начал кружить, обнюхивая траву и камни. Кара-Тар присоединился к брату. Оба волкособа вели себя так, как вели на охоте, когда чуяли зайца или сурка: прижимали уши, водили мордами из стороны в сторону, негромко поскуливали.

Надир выпрямился. Посмотрел на Захира.

— Они что-то унюхали. Здесь пахнет людьми. Не нашими.

Захир всмотрелся в темноту. Потом перевёл взгляд на волков. Те продолжали кружить, принюхиваться, переходить с места на место. Ак-Тар тихо заскулил и царапнул лапой землю.

Рустам, стоявший чуть поодаль, хмыкнул:

— Может, они просто мышь унюхали?

— Мышь они бы уже сожрали, — ответил Надир, не оборачиваясь. А потом опустился рядом с Ак-Таром и едва заметно указал в темноту.

— Вперед, — шепнул он волкособу.

Ак-Тар, повинуясь голосу хозяина, посеменил в темноту. Кара-Тар — за ним.

Надир поднялся, указал рукой в сторону, противоположную той, где прятались Селихов и Фокс. Туда, куда сам же приказал идти своим псам.

— Там что-то есть. Они чуют чужаков.

Захир колебался. Надир видел это по его позе: он стоял, слегка наклонив голову, и левая рука его машинально тянулась к шраму на предплечье. Душман принялся задумчиво поглаживать и разминать его. Будто чувствовал, что что-то идет не так.

Фарид, заметив это, сплюнул через плечо.

— Хорошо, — решился наконец Захир. — Веди.

Надир украдкой выдохнул. И пошёл вперёд, вслед за псами, то и дело вглядывающимися в хозяина, будто не понимая, чего он от них хочет.

Они двинулись в сторону от поляны. Надир выбирал маршрут так, чтобы уйти как можно дальше от хижины. Волки бежали впереди, всё ещё изображая поиск. Ак-Тар время от времени останавливался, обнюхивал какой-нибудь валун и оглядывался на хозяина. Кара-Тар держался ближе к Надиру.

Душманы шли молча. Усталость явно давила им на плечи. Делала всех нервными и злыми. И невнимательными.

«Ещё немного, — думал Надир на ходу. — Ещё немного, и я скажу, что след потерян. Что звери больше ничего не чуют. Что шурави, возможно, ушли к реке или лесу. Захир, конечно, обругает Надира в таком случае. Скажет, что волкособы — бесполезные звери, но вряд ли так просто откажется от поисков. Он должен будет сообщить Кариму-Паше, что его люди сделали все, чтобы найти врага. Пусть даже поиски эти не увенчались успехом».

Надир уже прикидывал, как именно это скажет. Какие слова подберёт. Как изобразит разочарование — мол, жаль, но псы не всесильны.

И в этот момент Кара-Тар вдруг подал голос. Он замер на месте и принялся лаять в темноту. Спустя мгновение и Ак-Тар присоединился к брату.

Надир вдруг услышал впереди приглушенную, но в то же время возбужденную человеческую речь. Те, кто переговаривался где-то в темноте, явно не ожидали услышать здесь собачьего лая.

Душманы тут же застыли, вскидывая оружие.

— Там… Кто-то есть… — заключил Рустам, горбясь и держа свою винтовку наготове. — Слышите?

— Тихо, тихо, Ак-Тар! Нельзя, Кара-Тар! — пытался успокоить своих волкособов Надир.

Ак-Тар, услышав команду хозяина, прижал уши и виновато обернулся. Кара-Тар еще несколько мгновений продолжал лаять, но тоже замолчал, недоумевая, почему брат его больше не поддерживает.

Надир почувствовал, как внутри, в груди, разлилось что-то горячее. Потому что чужая речь в темноте не утихла. Слов Надир не мог разобрать. Но слышал особенности говора и языка.

Речь была русскоязычной.

Он не знал, кто это. Может быть, Селихов? Может, что-то пошло не по плану? Н-е-е-е-т… Селихов не мог так ошибиться. Он вообще редко ошибался, Надир уже успел это уяснить. Но… В таком случае, что происходит?

— Сесть, всем сесть… — проговорил Захир, присаживаясь и прячась за камень, что был побольше.

Душманы вразнобой подчинились приказу, занимая позиции.

— Надир! Убери своих собак! Они мешают.

Надир не ответил, все еще не совсем понимая, что творится, но все же опустившись за камень, повинуясь какому-то солдатскому инстинкту.

— Это они запустили ракету? — проговорил Рустам, вглядываясь в темноту.

— Шурави с дороги, — медленно кивнул Захир. — Мы нашли их. Готовьтесь к бою.

Далекий треск автоматной очереди разорвал тишину.

Я замер, прислушиваясь. За первой очередью прозвучала новая. И ещё. Сухие винтовочные хлопки вперемешку с автоматным треском и одиночными тут же превратили тихую, на первый взгляд, ночь в зловещую. Наполненную ощутимой опасностью.

Эхо выстрелов раскатами катилось по горам, металось между скал.

Ковалёв вздрогнул. Седых схватился за автомат. Рябов застыл с приоткрытым ртом, глядя куда-то в темноту.

— Это… что? — выдохнул Ковалёв.

Я уже стоял на ногах. Слушал. Стреляли далеко. Очереди были хаотичные, но плотные. Где-то шел огневой бой.

— Что-то пошло не так, — сказал я. — Духи на кого-то нарвались.

— На кого? — спросил Фокс.

— Не знаю, — проговорил я, даже не собираясь строить домыслы.

— Там же… — начал было Ковалёв и осёкся.

Я посмотрел на него. Он сглотнул и закончил:

— Там же никого не было. Когда мы шли сюда, мы никого не видели.

— Значит, появились, — отрезал я и глянул на Фокса. — Готовься, Фокс. Мы возвращаемся.

Фокс тут же приблизился ко мне, схватил за рукав и шепнул:

— А как же патрули? Нападем на душманов — и нас будут здесь искать.

— Они могли наткнуться на саперов. Надир может быть в беде. Придется вмешаться.

Фокс ничего не ответил. Поджал губы и кивнул.

— Товарищ прапорщик! — позвал вдруг Седых.

Я обернулся к бойцу.

— А мы? А нам что делать? — спросил он испуганно.

— У вас нет опыта в бою, — проговорил я, глядя на троицу саперов. — Тем более в ночном.

Ковалев с Седых и Рябовым молча переглянулись.

— Я не стану тащить вас в бой, — покачал я головой.

Даже в темноте я заметил, как Ковалев опустил взгляд. Остальные двое просто молчали, не зная, что сказать.

— Но если вы хотите помочь своим товарищам, — продолжил я, — если хотите бить душманов, то идите с нами.

Саперы молчали. Просто сидели, переглядываясь и не зная, что им ответить.

Ждать их было нельзя. Бой где-то под горами продолжался. Пусть, судя по звуку выстрелов, он протекал не очень интенсивно, но расходиться стороны тоже не спешили.

— Хорошо, — кивнул я их немому ответу. Потом глянул на Фокса, — пойдем.

Фокс тоже кивнул. Поправил свою видавшую виды панаму с пристегнутыми полями.

Мы было уже собрались уйти, как я услышал голос Ковалева:

— Товарищ прапорщик.

Я обернулся. Фокс, ушедший на два шага вперед меня, тоже остановился. Глянул назад.

Ковалев уже стоял, нервно топчась на месте.

— Разрешите обратиться, — пробормотал как-то робко.

— Разрешаю, — улыбнулся я, понимая, что в темноте моей улыбки не разобрать.

— Мы пойдем с вами, — проговорил Ковалев робко, а потом глянул на Седых.

Седых, чуть-чуть помедлив, тоже встал. За ним поторопился встать и Рябов.

— Не слышу, боец, — кивнул ему я вопросительно. — Что ты сказал?

— Мы пойдем с вами, — уже громче и намного увереннее проговорил Ковалев.

И остальные двое ему поддакнули:

— С вами.

— С вами пойдем.

— Хорошо. Добровольцы, значит, — хмыкнул я.

— Так точно.

— Так точно.

— Да! — кивнул Ковалев и вдруг замялся на мгновение. Потом добавил: — Вот только… Вот только у нас патронов толком нету. Гранат — и подавно.

— Ничего, — я глянул на Фокса, — много патронов нам и не понадобится.

И пятнадцати минут не прошло, как мы добрались до места боя. Как я и думал, он протекал вяло:

по обе стороны неровной поляны, утыканной тут и там валунами, мелькали дульные вспышки. Время от времени появлялись и тут же исчезали силуэты людей.

Понять, кто где и с кем зацепился, было бы решительно невозможно. Визуально выяснить я мог лишь одно: одна группа давила, медленно продвигаясь вперед, а вторая просто застыла на месте, словно бы не решаясь ни отступать, ни идти в бой.

Время от времени можно было услышать крики и голоса. Но в шуме боя разобрать, кому именно они принадлежат, было невозможно.

И все же я довольно быстро определил, где находятся позиции душманов. Как? Я услышал собачий лай. Это псы Надира лаяли на незнакомцев, выдавая позиции душманов.

— Вон они, — проговорил Фокс, когда мы залегли прямо на землю, за неровной цепью невысоких камней, способных едва ли скрыть силуэт лежащего человека.

Фокс уже изготовился стрелять, обратив ствол своего АК куда-то в сторону врага.

В дневном, открытом бою позиция была так себе. При других обстоятельствах я бы не повел сюда группу. Но сейчас было темно. Однако даже не тьмой был обусловлен мой выбор — мы оказались с фланга воюющих сторон. И это было ключевым моментом.

Рядом с ним улеглись и трое парней-саперов, держа автоматы наготове.

— Кажется… Кажется, я Гаврилова слышу, — привстал на локтях Седых. — Он орет что-то…

— Да чего ты в этом грохоте разберешь? — спросил у него Ковалев язвительно.

— Тихо, голову ниже, — приказал я. — Все готовы?

Саперы тихо отрапортовали, что, мол, готовы. Они, как ни странно, даже воспряли духом, когда я описал им план действий по дороге сюда. План был настолько прост, что даже они сами понимали — сделаем все правильно, и выгорит.

Фокс же просто помолчал. Я и без ответа знал, что снайпер уже готов.

— Огонь, — приказал я и выпустил в сторону врага ряд одиночных.

Фокс тут же дал короткую очередь. Все трое саперов тоже экономно заработали одиночными по позициям противника.

Воздух вокруг тут же наполнился пороховой гарью. Хлопки выстрелов привычно забили по ушам. Каждый выстрел автомата отдавался в плече ощутимым толчком.

Мы работали не прицельно. Выцелить кого-то в такой темноте и неразберихе было сложно. А для еще неопытных парней-саперов и вовсе невозможно.

К тому же в прицел мог попасть Надир. А ни я, ни Фокс не хотели случайно подстрелить отшельника.

Но главное — работать прицельно и не требовалось.

Душманы повели себя ровно так, как я и рассчитывал: сначала они не поняли, что по ним ведут огонь с фланга; потом наконец до них дошло; а затем враг просто принялся отступать: выйти из боя, решив, что группа, на которую они наткнулись, совершает охват.

Это мне и нужно было.

— Отходят, отходят, кажись, — снова приподнялся Седых на локтях, — вижу, как отходят!

— Голову ниже, — напомнил ему Фокс. — Не хватало еще, чтоб тебя свои подстрелили.

Душманы огрызались куда-то примерно в нашу сторону, но они совершенно не знали, где засела моя группа.

Пули часто уходили правее, левее или гораздо ниже. Или и вовсе свистели где-то высоко над головами.

Впереди замелькали тени. Люди на душманских позициях беспорядочно, почти в панике двигались, перебегая от камня к камню. Дульные вспышки практически прекратились с той стороны, но вторая группа, предположительно саперы, усилила свой натиск. Решила, что за ними пришла подмога.

Их позиции снова и снова озарялись краткими дульными вспышками. Трещали и хлопали автоматы.

— Надир там, — проговорил Фокс. Решив, видимо, что стрелять больше не имеет смысла, он положил автомат на землю, вглядываясь в темноту.

— Да, — кивнул я.

— Думаешь…

— Надир опытный солдат, — сказал я, — он выкрутится.

— Его волкособов больше не лают, — заметил Фокс.

— Все будет нормально, — проговорил я, тоже укладывая автомат.

Интенсивность стрельбы замедлилась. Наши трое саперов, видя, что мы больше не стреляем, тоже опустили автоматы. А вот основная группа пока еще продолжала провожать духов огнем.

— И что теперь будет? — спросил Фокс. — Ты говорил, трогать духов нельзя. А теперь выходит…

Он осекся, глянув на меня. Пожал плечами.

— Теперь выходит, тронули.

— Это уже не важно, — покачал я головой, глянув на Фокса. — Они ищут саперов. А вместе с ними теперь и нас.

Я уже не видел, где шли душманы. Они отодвинулись куда-то ближе к горам и, видимо, пробирались у подножья раскинувшихся там скал.

— Дай фонарик, — сказал я Фоксу.

Снайпер порылся в нагрудном кармане. Сунул мне свой красный фонарик.

— Там батарейка… — Он не договорил.

Все потому, что где-то наверху загрохотало. Пулеметные трассеры, заряженные через один, красными шарами сорвались с горного гребня и упали куда-то вниз, метя в невидимые нам цели.

— Громила… — проговорил Фокс. — На месте ему не сидится.

Я промолчал, глядя, как пунктиры трассеров, очередь за очередью, падают куда-то под горы.

У второй группы саперов это светопреставление вызвало настоящий восторг. Кто-то засвистел, кто-то закричал матом — выкуси, мол.

— Точно наши… — привстал Седых. — Наши там! В-а-а-а-а-д-и-и-и-м! В-а-а-дик! — заорал он, привставая и махая кепи, — Э-ге-е-е-й! Мы т-у-у-у-т!

— Пополняется маленький наш клуб, — шепнул Фокс тихо.

— Это точно, — ответил я и включил фонарик, а потом поднялся в полный рост, сигналя второй группе тускловатым светом.

Мы с Надиром подошли к хижине на рассвете.

Небо на востоке уже прояснилось, и вершины гор давно проступили из темноты. Холодное утреннее время прошло и воздух стал мало-помалу прогреваться.

После долгой ночи тело ныло, но я уже привык к этой боли. Она стала частью меня, как шрам на лице, как горечь омана на языке. Потому я даже не придавал ей особого значения. Почти не замечал.

Фокс встретил нас у входа. Сначала он стоял у хижины, привалившись плечом к каменной кладке. Автомат его висел на груди. Под глазами у него залегли тени, а лицо казалось сонным, осунувшимся, но держался он бодро.

Увидев нас, Фокс приблизился.

— Все живы, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Сапёры расселись кто где. В хижине тесно, так что большинство снаружи.

Я оглядел лагерь. Возле кострища, где ночевали душманы, сидела та самая троица, на которую мы наткнулись первыми. Это Ковалёв, Седых и Рябов. Они тихо о чем-то переговаривались.

Чуть поодаль, у скалы, расположились ещё двое — один, что был постарше, смотрел на меня спокойно и прямо. С интересом. Второй, узбек, что-то негромко ему говорил.

У входа в хижину стояли еще трое незнакомых мне сапёров. Они замолчали, когда мы приблизились. Лейтенант Астафьев держался особняком, скрестив руки на груди и наблюдая за всеми остальными с видом человека, который ещё не решил, как относиться к происходящему.

Громила сидел у стены, где я накануне стругал клинья. Завидев меня, он приподнял руку в приветственном жесте. Горохов лежал рядом, вытянув раненую ногу. Стоун, Саша и американцы, как я понял, оставались внутри.

— Ну что, — сказал я Надиру, — пойдём знакомиться.

Ковалёв поднялся первым, едва я подошёл к кострищу. Лицо у него было усталое, но довольное. Он протянул мне руку — открыто, без солдатской робости, которую проявлял ночь, когда был напуган.

— Товарищ прапорщик! — Он улыбался. — Долго вас не было! Я уж думал, вы в какую беду попали!

— Нормально все. Расположились?

Ковалев ответил, мол да. Что им даже поесть выдали. Правда немного.

— Вон тот здоровяк, — шепнул он, косясь на Громилу, — едово раздавал. Котелок мал, но разделили на всех по-братски.

Седых и Рябов тоже поднялись. Седых пожал руку молча. Рябов смотрел на меня с каким-то щенячьим обожанием. Видимо, ночной бой всё ещё стоял у него перед глазами, и он до конца не верил, что остался жив.

— Этот вопрос решим, — я глянул на Надира.

— Добыть бы козла, — задумался тот, — тогда б еды на всех хватило. Но это дело не простое.

Я обернулся к остальным. Трое у входа смотрели на нас с любопытством, но без враждебности. Тот, что был пошире в плечах, сразу не понравился мне взглядом. Глядел он холодно. Как-то оценивающе. Он разглядывал не столько меня, сколько Надира, стоявшего чуть позади.

Второй, худощавый, в очках с треснутым стеклом, щурился, пытаясь рассмотреть незнакомцев. Третий щурился ещё сильнее — этот был без очков вовсе и, кажется, почти ничего не видел.

— О, — глянул на меня Астафьев. — Товарищ прапорщик. Вот и ты пришел.

— Здравия желаю, — сказал я, подходя к ним. — Прапорщик Селихов. Погранвойска.

Широкоплечий нехотя кивнул.

— Рядовой Гаврилов. Здравия желаю.

— Пономаренко, — буркнул очкастый.

Третий заморгал, стараясь разглядеть меня своими маленькими глазками и представился Климовым.

Астафьев сделал шаг вперёд. Теперь я смог разглядеть его получше. У него было узкое лицо, аккуратные усики под длинноватым носом, острый подбородок и цепкий взгляд.

Внешностью своей он напомнил мне какую-то птицу. Вот только не хищную. Какую-то особо хитрую, изворотливую птицу.

Правда, по внешности, конечно же, судить я никого не стал. Все же, мы были в одной лодке.

Однако, все равно решил присмотреться повнимательнее к лейтенанту. Его скорые расспросы о моих людях до сих пор не шли у меня из головы.

— Уютненько у вас тут, — улыбнулся Астафьев, и усы его при этом едва заметно встопорщились. — Все лучше, чем по лесу шаландаться.

— Надолго мы тут не задержимся. Уходить придется быстро.

Лейтенант нахмурился.

— Из-за духов?

— Обсудим это внутри, — кивнул я на вход в хижину.

Он кивнул. И мы было уже направились к хижине, как дверь ее открылась, и на порог вышли Рид и Харрис, вооруженные: один деревянным ведром, а другой большим кувшином с перевязью, чтобы можно было носить его на плече. Видимо, собрались за водой.

Они щурились от утреннего света, и Харрис прикрывал разбитое лицо ладонью. Оба помедлили, как бы сбитые с толку таким количеством советских солдат вокруг.

Рядовой Гаврилов вдруг замер. Нахмурился. Его взгляд пробежал по их одежде, по крепким армейским ботинкам и не самым дешевым часам Харриса, на которые так зарился Громила и которые я запретил Громиле отбирать у американца.

— А это кто? — Голос у Гаврилова был низкий и немного мычащий. — Что за форма? Не наша.

Ковалёв попытался что-то сказать, но Гаврилов отодвинул его плечом. Шагнул к американцам. Рид и Харрис застыли на месте.

— Пленные, — спокойно сказал я. — Сдались добровольно.

Гаврилов обернулся. Посмотрел на меня, потом снова на американцев. Рид выдержал его взгляд. Харрис опустил глаза.

— Я слыхал, — холодно проговорил Гаврилов, — что американцы душманам стали новые ПЗРК продавать. И духи уже наши вертолеты ими сбивают.

Потом Гаврилов сплюнул, не сводя с Рида взгляда.

— Гаврилов… — Астафьев насупился. — Отставить.

— Да нет, товарищ лейтенант, — хмыкнул я. — Пусть уж договаривает. Скажи, Гаврилов, и что ты по этому поводу думаешь?

— По этому вот? — Он кивнул на американцев. — Что их расстрелять надо. Раз наши в тех вертолетах горят, так чего эти живут?

— А ты чего живешь? — кивнул я.

Он нахмурился.

— Чего?

Астафьев недоуменно смотрел то на меня, то на Гаврилова. Надир с Фоксом тактично промолчали.

— Скажи, Гаврилов, — продолжал я, глядя рослому рядовому в глаза. — Твой прадед кто был?

— Да откуда ж я знаю, кто, — надул ноздри Гаврилов.

— А если выяснится, что прадед твой был кулак или помещик? И что он простой народ мучал? Надо ли тебя за это судить? — кивнул ему я.

— Чего? — повторил Гаврилов тупо. — А я причем?

— Эти люди живут, — продолжил я, не сводя взгляда с рядового. — Потому что я так решил. Они важные пленники. И потенциально представляют интерес для нашей разведки. И жизнью их будет распоряжаться Советская власть, а не ты. Понял?

Гаврилов еще несколько мгновений сверлил меня взглядом. Потом не выдержал, и зрачки его скакнули куда-то в сторону.

— Ага, — буркнул он.

— Не слышу.

— Так точно, товарищ прапорщик. Понял.

— Вопросы еще есть?

— Нету, — пробубнил Гаврилов.

— Ну и хорошо.

— Разрешите идти? — Гаврилов обратился не ко мне, а к лейтенанту Астафьеву.

— Иди, — бросил тот кратко.

Он отошёл. Я заметил, как Громила, сидевший у стены, проводил его долгим взглядом.

— Я слушаю, — спокойно проговорил я.

Надир не ответил сразу. Он медлил. Будто бы до сих пор не мог решиться на следующий шаг.

Ветки дерева, голые и скрюченные, тихо поскрипывали на слабом полуденном ветру. Надир прошёл к нему, словно бы стараясь хоть чем-то, хоть каким-то движением перекрыть своё неудобное молчание. Потом опёрся спиной о ствол. Помолчал ещё немного, глядя куда-то поверх моих плеч, в сторону гор. Я ждал.

Наконец он заговорил. Заговорил глухим, очень усталым голосом.

— Когда мы отступали после перестрелки, моджахеды схватили меня… Рустам приставил мне нож к горлу. Захир наставил наган на Кара-Тара и Ак-Тара.

Я невозмутимо молчал и просто слушал. Однако уже понимал, к чему клонит Надир.

— Они что-то заподозрили, Саша, — продолжал отшельник. — И захотели, чтобы я рассказал.

Надир замолчал, опустив взгляд. Когда уже хотел заговорить, появился Громила и, как ни в чём не бывало, спросил, где жир, чтобы пропитать верёвку.

Надир аж вздрогнул.

— Я… Я оставил его там, у сундука, — несколько растерянно проговорил он.

Громила выдал: «А-а-а», но повременил уходить.

— А вы что тут обсуждаете? Переправу?

— Иди займись своими делами, Громила, — глянул я на него.

Громила замялся.

— Ну… Ну хорошо… Если буду нужен…

— Иди давай.

Громила торопливо ушёл и скрылся за хижиной. Надир проводил его взглядом.

— Я должен был что-то сказать им, Саша, — проговорил Надир, решившись наконец посмотреть на меня. — Что-то, что заставило бы их остановиться.

Я молчал. Он продолжил:

— Я уже готов был рассказать им всё. Про хижину. Про тебя. Про твоих людей. Я бы назвал имена. Я бы указал дорогу. — Он поднял на меня глаза. — Я должен был спасти их. Моих братьев. Они — всё, что у меня осталось. Они — единственное наследие моего племени…

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— Но тут ударил пулемёт, — выдохнул Надир, отводя взгляд. — Это был Громила. Открыл огонь с горы. Духи бросились в укрытие. Поднялась паника. Я вырвался. И убежал.

Он замолчал. Я выждал несколько секунд и задал только один вопрос:

— А если бы Громила не ударил? Ты бы сказал?

Надир долго молчал. Очень долго. Потом опустил голову.

— Я не знаю, Саша. Клянусь, я не знаю.

— Я ценю твою честность, Надир, — немного повременив, спокойно сказал я. — И твою помощь. Без тебя мы бы могли не выжить.

Надир вдруг глянул на меня, и в глазах его блеснули вина и надежда.

— Но после того, как мы перейдём мост, — продолжил я, — наши пути разойдутся.

Он вздохнул. Потом молча кивнул. Я видел, что он ожидал этих слов. Что он уже смирился с ними. Он не спорил. Не оправдывался. Просто стоял и смотрел на сухую землю у себя под ногами.

— Не говори остальным, — попросил он тихо. — О том, что здесь было. Я сам… когда-нибудь.

— Я буду молчать, чтобы не разобщать группу, — решил я.

Надир молча покивал.

— Или пока не сочту нужным рассказать, — продолжил я. — И молись, чтобы у меня не появилось такой надобности раньше времени.

Он поднял глаза. И просто кивнул ещё раз. Мы постояли ещё немного. Потом Надир оттолкнулся от дерева и, не сказав больше ни слова, пошёл обратно к лагерю. Я проводил его взглядом. Потом тоже направился к остальным.

До моста было несколько часов пути. И теперь я знал, что, когда мы перейдём его, одним союзником у меня станет меньше.

Мэддокс лежал под кустом и смотрел в небо. Оно было синим, безоблачным, чужим.

Он лежал здесь уже вторые сутки. Может, третьи. Время перестало иметь значение после того, как он выполз из зарослей, оставленный своими.

Плечо ныло тупой, постоянной болью. Повязка, скрученная из обрывков футболки, пропиталась кровью и засохла, став жёсткой, как кора. Он не менял её. У него не было сил даже развязать узел.

Воды не было. Еды не было. Он помнил, как в первый день после ранения пытался идти к реке, но река осталась где-то далеко, а он провалялся без сознания несколько часов, и, когда очнулся, понял, что не прошёл и сотни метров. Тогда он сдался. Лёг под этот куст и стал ждать.

Теперь он не боялся смерти. Он боялся только одного — что его найдут духи. Что они будут пытать его, как он пытал когда-то гуков. Что они будут смеяться над ним.

Эта мысль жгла его изнутри, и он пытался отогнать её, но она постоянно возвращалась.

Как, впрочем, и другая мысль — о Риде и Харрисе. О том, как они бежали, бросив его. О том, как Харрис крикнул: «Майор!» — и Рид ответил: «Он мёртв!» И они исчезли в зарослях.

Теперь, лёжа под кустом, он представлял себе, что сделал бы, если б нашёл их. Как свернул бы им шеи. Как смотрел бы в их глаза перед тем, как…

Шум. Шаги. Мэддокс медленно открыл глаза и повернул голову.

К нему приближался афганец. Он был пожилой, с морщинистым лицом и жидкой седой бородой. Одет он был в старый, выцветший чапан, на ногах — стоптанные сандалии. Он вёл за собой осла, того самого ишака, которого они пытались подстрелить на опушке. Мэддокс узнал его по белой полоске на голове и белым же носочкам у копыт. Осёл был цел и лениво помахивал хвостом.

Афганец замер, увидев раненого. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Мэддокс не шевелился. Афганец что-то пробормотал себе под нос, потом медленно, осторожно приблизился. Опустился на корточки. Разглядел рану, лицо, форму. Его глаза, тёмные и спокойные, на мгновение встретились с глазами Мэддокса.

Мэддокс часто задышал, задёргался. Попытался отползти, но не смог. Он знал — сейчас этот недочеловек убьёт его. Мэддокс понял это по тому, что старик покачал головой и, вздохнув, полез в свою торбу.

«Он полез за ножом, — нечёткая, мутная мысль пролетела в голове Мэддокса. — Сейчас он добьёт меня. Убьёт неверного».

Но вместо ножа афганец достал бурдюк с водой. И протянул его Мэддоксу.

Мэддокс долго ошарашенно пялился на бурдюк. Потом опасливо попытался взять его, но пальцы не слушались. Тогда афганец поднёс горлышко к его губам и стал поить — медленно, заботливо, давая глотать совсем понемногу, чтобы он не поперхнулся. Вода была тёплой, пахла козьей шерстью, но Мэддокс пил её, и она казалась ему вкуснее самого дорогого пива, что ему приходилось пробовать.

Потом старик достал лепёшку. Разломил пополам. Одну половину дал Мэддоксу. Тот стал есть, роняя крошки на грудь. Афганец смотрел на него и что-то говорил — негромко, успокаивающе. Мэддокс не понимал ни слова. Но смысл был ясен: «Не бойся. Я тебе помогу».

Мэддокс ел. Ел и старался не думать. Не думать о том, что он слаб настолько, что принимает помощь от этого афганского старика.

Он хотел бы разозлиться на него. Хотел бы прогнать. Но не мог. И не хотел. И от этого странные, смешанные чувства обуяли его душу.

Старик помог ему подняться. Мэддокс был тяжёл, и афганец кряхтел, стараясь помочь майору встать на ноги. Но он всё же справился.

Потом подвёл осла. Помог Мэддоксу забраться на него. Мэддокс обхватил шею животного руками, прижался щекой к жёсткой шерсти. Осёл всхрапнул, но не воспротивился. Они двинулись в путь.

Афганец шёл рядом, держа осла за повод. Иногда оборачивался, что-то говорил. Мэддокс не отвечал. Он то проваливался в забытьё, то снова открывал глаза. Один раз ему показалось, что он видит Рида и Харриса, стоящих у дороги. Он моргнул — и видение исчезло.

Они не успели уйти далеко. На тропе, спускавшейся от леса к реке, показались всадники. Их было шестеро. Они ехали не спеша, но, увидев осла с раненым, прибавили ходу.

Афганец, казалось, сначала заволновался, что-то нервно проговорил Мэддоксу. Потом старик взял себя в руки и даже, будто бы немного приосанился, стараясь держаться спокойно и невозмутимо.

Через минуту они окружили их.

Афганец что-то заговорил моджахедам. Говорил быстро, сбивчиво, но осёкся, когда один из всадников — высокий, с обритой наголо головой и безбородым лицом — спрыгнул с коня и приблизился. Мэддокс поднял голову. Он увидел лицо этого человека. Заметил его глаза — холодные, злые, смотрящие на него, как на насекомое.

Мэддокс почувствовал, что даже возмутиться такому взгляду у него нет сил. И ощутил себя жалким. И правда, каким-то насекомым.

Бритый сказал что-то на дари. Мэддокс не понял слов, но понял тон. Это был приказ.

Духи стащили его с осла. Он упал на землю. Афганец пытался что-то объяснить, но его грубо оттолкнули. Бритый стоял над Мэддоксом и смотрел на него свысока. Потом перевёл взгляд на старика.

Если бы Мэддокс знал дари, он бы понял, что Хехад обвинил старика в том, что он предатель. Что он помогает врагу. А за такое предательство наказание — смерть.

Старик побледнел. Упал на колени. Залепетал что-то. Он говорил Хехаду о том, что нашёл этого человека умирающим, что просто пожалел его, что не знал, кто он. Хехад слушал его молча.

Сначала он хотел было просто приказать своим людям расстрелять обоих. Но передумал. Решил, что его люди устали. Что в последние дни они только и видели что грязную реку и пыльную дорогу. И что их стоит повеселить. Да ему самому не мешало бы отвести душу, после того унижения, что Хехаду пришлось перенести от Карима-Паши.

— Аллах милостив сегодня, — сказал он и достал свой кинжал из-за кушака. Кинул его на землю у ног старика и Мэддокса. — Один из вас останется жив. Всевышний решит вашу судьбу.

Старик замер. Его глаза расширились от ужаса. Он смотрел на кинжал, потом на Хехада, потом на Мэддокса.

Мэддокс не мог понять слов Хехада. Но он ясно уловил намерение. И медленно поднялся. Сначала на колени, потом на ноги. Раненое плечо отозвалось болью, но он справился. Поднял кинжал. Посмотрел на старика. Потом на Хехада. Потом снова на старика.

Афганец что-то шептал — может, молитву, может, проклятия. Мэддокс не понимал. Он шагнул к нему. В этот момент взгляд Мэддокса был пустым. В нём не было ни злобы, ни жалости. Только усталость. И решимость остаться в живых.

Астафьев шёл первым. Он и сам не заметил, как вырвался вперёд, оставив за спиной Гаврилова, Климова и Пономаренко. Шагал быстро, почти не глядя под ноги, и внутри у него всё кипело.

Этот прапорщик. Этот самоуверенный, наглый прапорщик. Явился неизвестно откуда, наговорил его людям каких-то сказок про мост и дорогу, и они пошли за ним. Как бараны. Как стадо. А он, лейтенант Астафьев, их прямой и непосредственный командир, вынужден был уйти. Вынужден!

Астафьев сплюнул, поддавшись эмоциям.

Гаврилов, шагавший следом, угрюмо молчал. Климов щурился, пытаясь разглядеть тропу. Пономаренко то и дело поправлял очки и нервно облизывал губы.

Оружия у них было — три автомата на четверых и один пистолет в кобуре Астафьева. Патронов — по неполному рожку на брата. С такими силами штурмовать машину было чистым безумием, но Астафьев гнал эту мысль прочь.

Они спустились по тропе, которая вела к реке. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от скал ложились на камни. Идти становилось труднее — приходилось огибать валуны, перебираться через осыпи. Гаврилов один раз поскользнулся, упал и выругался. Астафьев даже не обернулся. Даже не посмотрел на него, уже не говоря о том, чтобы помочь.

Он думал о машине. Вернее, о том, что лежало в её кабине. Пакет с документами: карты, коды, позывные, частоты.

Если духи уже вскрыли кабину и добрались до пакета, командование узнает, что Астафьев бросил секретную документацию. И тогда никакие заслуги, никакие прошлые ранения, никакие связи не спасут его. От чего? Астафьев даже думать не хотел, от чего…

А если пакет ещё там, он сможет вернуть его. И тогда всё будет иначе. Тогда он станет командиром, который с горсткой людей пробился к потерянной машине и спас документы.

«Это оценят, — думал он. — Непременно оценят, даже несмотря на все неудачи».

Он ускорил шаг.

— Товарищ лейтенант, — подал голос Пономаренко. — Может, передохнём? Клим еле идёт.

— Потом, — бросил Астафьев. — Дойдём до гребня, там передохнём.

Климов ничего не сказал. Он и правда еле плёлся, прищуриваясь до боли в глазах. Без очков он был почти слеп. Пономаренко взял его за рукав и повёл за собой.

Они добрались до невысокого гребня, за которым начинался лес, когда солнце уже коснулось вершин.

И там, внизу, у края простирающейся вдоль берега реки «зелёнки», лейтенант заметил что-то странное.

Астафьев приказал залечь от греха подальше. Сам лёг на живот и осторожно выглянул из-за камней.

Внизу, метрах в пятидесяти, он увидел их. Группу душманов. Шестеро или семеро.

Они стояли полукругом на небольшой поляне у тропы. Кони паслись поодаль. А в центре круга происходило что-то странное. Двое людей — какой-то крепкий здоровяк и афганец — стояли друг напротив друга. Здоровяк держал в руке кинжал. Астафьев подумал, что этот парень точно не местный. Точно не душман.

«Может, наш? — подумал он. — И как он сюда попал?»

Астафьев не мог знать, что видит майора морской пехоты Мэддокса, который готовился вот-вот убить своего спасителя.

Астафьев нахмурился. Он смотрел, как гигант шагнул к афганцу, и всё внутри у лейтенанта похолодело. Он понял, что сейчас произойдёт. И то, что он не мог этому помешать, заставило его сжать зубы так, что аж скрипнуло.

— Отходим, — прошептал он, не желая смотреть, как здоровяк убьёт безоружного. — Только тихо.

Гаврилов начал отползать первым. Пономаренко потянул Климова за рукав. Климов попытался отползти, но его нога задела камень. Небольшой, круглый, он сорвался с места и с сухим стуком покатился вниз по склону. Совсем негромкий звук. Но один из душманов его услышал. Он обернулся и что-то закричал.

— Бегом! — тут же заорал Астафьев.

И они побежали.

Сзади затрещали выстрелы. Пули засвистели над головами, защёлкали по камням. Астафьев бежал, не разбирая дороги. Сердце колотилось аж где-то в горле. Он слышал, как за спиной тяжело дышит Гаврилов, как Пономаренко что-то кричит, как Климов спотыкается и падает.

Он не обернулся. Никто не обернулся.

Они бежали, пока не кончились силы. Астафьев упал за большой валун и замер, хватая ртом воздух. Гаврилов рухнул рядом. Они долго лежали молча, слушая, как стихают позади крики и выстрелы.

Пономаренко и Климова с ними больше не было.

Астафьев закрыл глаза. Он знал, что должен что-то сказать. Что-то правильное. Что-то, что должен был сказать командир и офицер. Что-то, что сказал бы… Селихов?

Но слов не было. Только пустота. И холодный, липкий страх.

Мы вышли к ущелью после полудня. Солнце стояло высоко, но в узкой расщелине между скал царил полумрак. Ветер здесь был не такой, как наверху, — порывистый, злой, он завывал в каменных коридорах и бил в лицо, стоило только приблизиться к краю.

Я стоял на скальном выступе и смотрел вниз. Река шумела где-то глубоко, но отсюда её не было видно — только белёсая пена на камнях угадывалась сквозь тень.

Через ущелье тянулся мост. Или, вернее сказать, то, что от него осталось.

Это были три каната. Два с левой стороны — верхний для рук, нижний для ног, соединённые короткими вертикальными верёвками, кое-где оборванными. Правая же сторона провисла, канаты болтались над пропастью, как гнилые жилы.

Деревянный настил почти полностью исчез — только несколько обломков досок ещё держались на узлах, но ступать на них я бы не рискнул. Ветер раскачивал всё это сооружение, и канаты гудели в потоках воздуха, как струны.

— Весёленькое местечко, — пробормотал Громила, стоявший рядом.

Я ничего не ответил. Вместо этого просто смотрел на мост и прикидывал.

Всё здесь было ровно так, как рассказывал Надир. И план преодоления этой опасной переправы у нас уже был.

Левые канаты ещё держали. Если идти по нижнему, держась за верхний, и если страховать с двух сторон, — пройти можно.

Но чтобы всё получилось, сначала придётся протянуть на ту сторону крепкую верёвку, чтобы остальные могли переправиться туда с минимальным риском для жизни.

Первому из нас придётся совершить «переправу смертника». Человек этот должен быть достаточно лёгок, чтобы его можно было хоть как-то страховать. И достаточно опытен, чтобы справиться со страхом высоты и ветра.

И я давно уже, несмотря на возражения Фокса и Надира, решил, что этим «смертником» придётся быть мне.

— Начинаем подготовку, — сказал я, оборачиваясь к группе. — Времени мало. До темноты нужно успеть переправить всех.

Народ зашевелился.

Надир достал клинья и принялся объяснять, как их вбивать в трещины скалы и вырубать под них место в камне, если понадобится.

Зуев и Садыков помогали ему — таскали камни для упоров, подавали верёвки.

Ковалёв, Седых и Рябов собирали люльку из салазок: укрепляли их дополнительными верёвками, проверяли узлы, натягивали поперечные растяжки, чтобы раненого не выбросило при качке. Харрис и Рид молча им помогали.

Стоун и Надир вместе вязали челнок — простую конструкцию из петель и узлов, которая будет скользить по основной верёвке. Стоун работал молча, умело. На попытки Надира указать ему, «как правильно», по большей части отвечал язвительными колкостями. Правда, отшельник совсем не реагировал на уколы ЦРУшника.

Саша сидел на камне в стороне. Иногда покашливал, но в целом чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера. Горохов сидел рядом с ним, отложив костыли. Оба скуповато о чём-то разговаривали.

— Ты уверен? — спросил Надир, когда приблизился к верёвкам моста и без всякого страха посмотрел вниз, в пропасть. — Я много ходил по оврингам высоко в горах. И тут справлюсь.

— Нет, — проговорил я, щурясь от ветра и наблюдая, как канаты моста дрожат на ветру. — Ты килограмм на десять тяжелее меня. Тебя будет сложно страховать. Особенно когда доберёшься до середины.

— Если ты сорвёшься…

— Не сорвусь, — глянул на него я.

Надир поджал губы.

— Я видел, как много ты пьёшь омана в последнее время. Тебе нужно всё больше, чтобы…

— Я не сорвусь, Надир.

Надир вздохнул. Мелко покивал.

— Хорошо. Я буду тебя страховать и…

— Ты займёшься подготовкой люльки. Меня есть кому страховать.

Надир ничего не ответил, спрятал взгляд и отошёл к сапёрам, всё ещё готовившим люльку. По пути свистнул своим псам, рыщущим в округе.

Нужно было торопиться, и как только головную верёвку закрепили на скалах нашего берега, а Надир проверил, как держится конструкция, я отдал приказ готовиться к переправе.

Меня обвязали страховочной верёвкой. К поясу закрепили две оттяжки — правую и левую. Четыре человека должны были держать их с этого берега, фиксируя меня по центру и не давая ветру сбросить в пропасть. Я выбрал Громилу, Фокса, Садыкова и Ковалёва. Последний был самым крепким из сапёров.

К поясу прикрепили основную верёвку — толстую, смазанную жиром, которая станет линией для челнока. Ещё одну, потоньше, привязали туда же — она пойдёт к челноку, чтобы тягать его туда-сюда. Верёвки волочились за мной по земле, тяжёлые, скользкие от жира.

Стоун и американцы должны были держать их в натянутом состоянии, не давать провисать и стравливать по мере моего продвижения.

Я подошёл к краю. Холодный, злой ветер ударил в лицо.

Мост раскачивался. Я видел, как нижний канат дрожит под порывами, как вертикальные верёвки натягиваются и ослабевают в такт ветру.

— Готов, — сказал я и обернулся, обращаясь к страховщикам и пытаясь пересилить гул ветра: — Стравливайте боковые верёвки равномерно! Не давайте провисать! Если дёрну раз — натягивайте! Если два — чуть отпускайте, ясно⁈

— Саня… — Громила шагнул ко мне. — Ты это… Давай там осторожно.

— Не боись, — улыбнулся я. — Нормально всё будет.

Я повернулся к мосту. И сделал первый шаг.

Нижний канат был жёстким, плетёным, и нога не скользила, если ставить её правильно. Я взялся за верхний канат правой рукой. Левая пока была свободна. Ветер рванул меня в бок. Оттяжки натянулись — мои люди на берегу держали крепко. Я качнулся, но устоял.

И тогда я пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Я двигался медленно. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний канаты, приходилось перебирать — обходить их, перехватывать руки. Они мешали, путались под локтями. Одна из них, оборванная, болталась на ветру и хлестала меня по плечу. Я не обращал внимания.

Стоило мне преодолеть первые метра три, как я уже перестал разбирать, что шумит громче: ветер, прижимавший меня к канатам, или же река, шумевшая далеко-далеко внизу.

Я равнодушно посмотрел в пропасть. Река казалась отсюда узкой, кипящей линией воды, из которой тут и там выглядывали мокрые валуны порогов и скал. Острые верхушки камней, которые то тонули в пене, то снова показывались из воды, острые, как зубы.

Всё это: камни, река, высота — не страшило меня. Лишь напоминало о том, как дорого может стоить ошибка.

На середине моста голова вдруг поплыла. Я замер. Это не было головокружением от высоты. Это был оман. Вернее, последствие его приёма. Дозы теперь приходилось употреблять чаще, а усталость наступала быстрее. По вечерам часто и сильно болела голова, пусть я и старался не замечать этого.

Но теперь, в момент опасности, тело будто бы решило на мне отыграться за все эксперименты с ним: сердце билось неровно, перед глазами плыли тёмные круги. Ноги на мгновение стали ватными и будто бы очень горячими.

Ситуацию усугубляли и верёвки, растянувшиеся на приличное расстояние. Пусть их и держали натянутыми, но парусность у них была как надо. Приходилось держаться ещё крепче, и это усилие сильнее отдавалось болью в висках.

Я закрыл глаза на пару секунд. Вдох. Выдох. Потом сжал зубы. И пошёл дальше, несмотря ни на что.

— Давай, Саня! — донёсся сзади тонущий в шуме ветра крик Громилы. — Ещё немного!

Оставшиеся метры я преодолевал, не думая ни о чём. Просто переставлял ноги. Просто перехватывал руками. Просто дышал. И наконец, когда до той стороны оставалось уже метра два, я вдруг почувствовал толчок бокового ветра. Такой сильный, что меня прижало к канатам.

Левая страхованная верёвка тотчас же натянулась. Правая — провисла, поддаваясь ветру.

Я не сразу понял, что происходит, обернулся и увидел… Как основной канат, который я тянул, чтобы закрепить на том берегу, провис и выгнулся на ветру в широкую, уходящую метра на два влево, большую дугу.

На противоположном берегу началась неразбериха.

Лишь спустя мгновение я понял, что произошло: кто-то из американцев сплоховал и слишком сильно стравил верёвку. Особо сильный порыв ветра тут же натянул её, и верёвка потянула их за собой.

Потерять её мы не могли, она была привязана к скалам. Однако проблема была не в этом.

Я не сразу понял, кто висит над пропастью, хватаясь за камни. Только спустя мгновение пришло понимание, что это был Рид — он стоял первым.

Стоун, Харрис и Надир уже были на краю и тянули ему руки, мешая друг другу. Вся эта кутерьма, когда верёвка увлекла за собой Рида, сбила с толку моих страховщиков, и они ослабили боковые верёвки в панике. Однако уже собрались и снова натянули как надо.

Я выровнялся, наблюдая за тем, как спасают Рида.

Некоторое время троица над ним толкалась, протягивая ему руки. Полметра разделяло их и зависшего на краю смерти американца.

Потом Стоун что-то закричал обоим, растолкал их плечами, и я увидел, как Харрис и Надир встают, а потом хватают улёгшегося на землю Стоуна за ноги. И начинают спускать его ниже, к Риду.

— Умный чёрт, — хмыкнул я себе под нос.

Стоун потянулся к Риду, достал, и я увидел, как они схватились за руки.

Я украдкой выдохнул и хотел уже двигаться дальше, как заметил, что Стоун не тянет американца.

Время будто замедлилось. Они держались за руки несколько секунд, а мне показалось, что это длилось час. А потом Стоун взял и разжал пальцы. Рид, уже подтягивавшийся к нему, мгновенно потерял точку опоры, резко опустился ниже. И не удержался левой, которой всё ещё хватался за камни.

А потом упал вниз.

Громила закрепился в челноке, и я взялся за переднюю верёвку. На том берегу Фокс и Надир стравливали заднюю. Челнок пополз над пропастью — петля из толстых узлов скользила по смазанному жиром канату. Ветер раскачивал её, но страховка держала и не давала нагруженному челноку закрутиться вокруг своей оси.

Громила добрался до моего берега, принялся стаскивать со спины пулемет. Вместе мы освободили его от упряжи челнока.

— Я, конечно… — Громила, белый как смерть после переправы над пропастью, обернулся. Посмотрел на тот берег. — Я, конечно, знал, что тяжко будет. Но что мы начнем терять людей так сразу.

Я вытер пот со лба. Руки гудели.

— Принимай остальных, — сказал я и принялся надевать петли челнока.

Громила удивленно вытянул шею.

— Ты куда? Я думал, мы тут останемся!

— Нужно контролировать переправу, — сказал я, затягивая веревки. — Я должен быть на том берегу.

Громила явно хотел возразить, но передумал. Он четко уловил в моём тоне, что сейчас не самое удачное время спорить.

— Понял, — вместо этого сказал он. — Давай я помогу тебе с этой канителью.

Вместе мы закрепили меня на челноке, и я дал сигнал.

Пусть и не сразу, но на том берегу взялись за верёвки. Парни были в явном недоумении, почему я возвращаюсь.

Челнок двинулся обратно. Под ногами у меня тут же разверзлась пропасть. Ветер задувал то справа, то слева, норовя закрутить челнок вокруг своей оси. Я держался за главную, скользкую от жира веревку и медленно перебирал по ней руками. Спереди меня тянули, сзади Громила не давал страхованному тросу провиснуть.

Я смотрел, как приближаются фигуры людей на той стороне. Фокс стоял у края, сжимая автомат. Надир держал страховочную верёвку. Сапёры столпились чуть поодаль. Харрис сидел на камне, уронив голову. Стоун же просто стоял в стороне и выглядел совершенно беззаботным. Будто бы ничего и не произошло.

Когда я приблизился к обрыву, Фокс с Седых тут же подхватили меня, затянули на твердую землю. Принялись помогать отстегнуться.

— Я думал, ты будешь на той стороне, — спросил Фокс, быстро работая руками над узлами, — ты вернулся из-за Рида?

— Вот этот узел еще, — сказал я.

Фокс поджал губы и принялся развязывать последний. Я освободился от петель челнока.

И почти сразу на меня навалилась тяжелая, вязкая тишина. Никто не проронил ни слова. Сапёры отводили глаза. Ковалёв опустил голову. Седых смотрел в землю. Садыков сматывал страховочную верёвку. Зуев просто стоял у скалы, скрестив руки.

Саша сидел на камне и казался темнее тучи. Горохов угрюмо сплюнул.

Надир просто стоял рядом с абсолютно каменным лицом.

Я понимал, как сильно смерть Рида подорвала общий настрой. И виновник в этом был только один.

Не проронив больше ни слова, я пошёл к Стоуну. Тот почти сразу выставил руки ладонями вперёд в примирительном жесте.

— Тише, тише, здоровяк, — заговорил он быстро. — Понимаю, что ты думаешь. Но я тут ни при чём. Парень упал сам. Ты же видел — я пытался его спасти. Я рисковал жизнью, между прочим. Ветер сильный, он не удержался…

Я не отвечал Стоуну. Просто шел вперед, не сводя с него глаз.

— Селихов… Ты же не…

Стоун шагнул назад и чуть не споткнулся о какой-то едва заметный пенек, скрывшийся в траве. Чертыхнулся, стараясь сохранить равновесие. И не заметил, что я уже подошёл вплотную.

Я ударил без замаха — коротко, жёстко, прямо в лицо. Он рухнул на землю. Из разбитой губы тут же потекла кровь. Он поморщился, вытер губы и глянул на свою окровавленную ладонь.

— Holy shit… Какого черта, Селихов⁈ Я хотел его спасти!

— Вязать его, — сказал я кратко.

Фокс и Ковалёв набросились на Стоуна. Тот попытался вырваться, но Фокс заломил ему руки за спину, а Ковалёв уже стягивал запястья обрывком верёвки. Стоун кричал что-то, оправдывался, но я оборвал его:

— С этого дня свободно ты больше не разгуливаешь.

— А черт… Пустите… Я ничего не сделал! — брыкался Стоун.

Ни Фокс, ни сапер не слушали криков американца. Они просто вязали его с совершенно каменными лицами.

— Oh… Fuck!.. — Стоун сплюнул кровь, лежа на спине, с затянутыми сзади руками.

— Фокс, — бросил я снайперу. — Приглядывай за ним, чтобы не уполз.

— Есть, — холодно ответил Фокс, глядя на Стоуна свысока.

— Ч-черт… — просипел Стоун, а потом раскричался: — Да! Я убил его! Доволен⁈ Ты это хотел услышать⁈ Я убил его! И знаешь что? Я бы с радостью прикончил и второго! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Он повернул голову к Харрису.

— You’re next, asshole! Do you hear me⁈

Харрис, дрожащий, бледный как смерть, взорвался мгновенно. Он встал, что-то закричал и кинулся на Стоуна с голыми руками. Седых и Рябов тут же перехватили его, оттащили. Он вырывался, орал что-то на английском, его трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— Oh… Go fuck yourself… — бросил ему Стоун, отворачиваясь так, будто на глаза ему попалось мерзкое насекомое.

Стоун, лёжа со связанными руками, уставился прямо на меня.

— Ты не знаешь, Селихов, — покачал он головой. — Ты не знаешь, что я пережил в руках у этих ублюдков…

Я молчал, глядя на него.

— Они заслуживали смерти! Из-за них твой брат оказался в плену и чуть не погиб!

Я по-прежнему молчал. Фокс с Надиром переглянулись у меня за спиной.

Стоун наконец заткнулся, тяжело дыша и все так же сверля меня взглядом. Потом вдруг нервно рассмеялся, показав грязные, окровавленные зубы.

— Ты лицемер, Селихов, — покачал он головой. — Ты чертов лицемер… Будь ты на моем месте, и Харрис, и Рид, уже давно валялись бы в какой-нибудь канаве с перерезанными глотками. Разве нет?

— Тогда почему с перерезанной глоткой в канаве не валяешься ты? — спокойно спросил я.

И отвернулся.

Фокс заткнулся на мгновение. Лицо его удивлённо вытянулось.

— Продолжаем переправу, — скомандовал я. — Мы должны управиться до темноты. Фокс, Ковалев, вы следующие. Готовьте люльку. После пойдут раненые. И Стоуна тоже в люльку засунем.

— Ты думаешь, что я убийца⁈ — орал Стоун, когда я пошел от него прочь. — Так ты думаешь да⁈ А скольких ты убил в этой войне⁈ Скольким ты мстил⁈ Да какое ты право имеешь решать, кто достоин справедливости, а кто нет⁈

— И заткните ему рот чем-нибудь, — бросил я, подходя к люльке. — Голова уже раскалывается.

Не успел я перепроверить, хорошо ли укрепили люльку веревками, как кто-то позвал меня:

— Товарищ прапорщик!

Я обернулся. Это был Седых. Он сложил одну руку рупором, а второй указывал в сторону горной широкой тропы, по которой мы сюда добрались.

— Товарищ прапорщик! — прокричал он. — Смотрите! На тропе кто-то есть! К нам идут!

— Кто⁈ — крикнул я, стараясь пересилить ветер. — Духи⁈

— Не… Не знаю!

Я встал от люльки.

Остальных слова Седых привели в замешательство. Рябов даже побежал к Седых, чтобы посмотреть, кто идет.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону!

Хехад стоял у края поляны и смотрел на двоих пленных шурави.

Солнце уже коснулось гор и перестало терзать его бритую голову. Однако кожа на черепе зудела, непривычная к открытому воздуху, и он то и дело проводил по ней ладонью.

Бороды тоже не было. Лицо казалось голым, чужим, и каждый раз, когда он ловил на себе взгляд кого-то из своих людей, ему чудилась усмешка.

Он знал, что никто не смеётся. После того, что сделал Карим-Паша, смеяться над Хехадом не решался никто. Но легче от этого не становилось.

Американец, этот Мэддокс, копал. Готовил могилу для старика, которого заколол. Его нужно было похоронить до заката.

Сапёрная лопатка — маленькая, с короткой рукоятью — входила в сухую землю с трудом. Каждое движение давалось ему с мучительным усилием. Он морщился, но не останавливался.

Яма была уже глубиной по колено. Лицо его заливал пот. Он работал как машина — методично, без единого звука. Моджахеды поглядывали на него с ленивым любопытством.

Один что-то сказал другому, и тот хмыкнул. Американец, который копает могилу для старика. И для шурави. Забавно.

Старик-афганец, тот самый, что привёл сюда Мэддокса на своём ишаке, лежал на земле у края поляны.

Его тело уже успели оттащить в сторону, чтобы не мешалось под ногами. Старик умер быстро. Американец ударил его в сердце. Это показалось Хехаду почти что милосердием.

Однако Мэддокс ни разу не посмотрел в ту сторону, на тело старика. Хехад это заметил. Он вообще многое замечал.

Пленные шурави стояли на коленях в центре поляны. Руки им связали за спиной. Тот, что повыше, с разбитым лицом назвался Вадимом Пономаренко. Он смотрел прямо перед собой, и лицо его оставалось бесстрастным, словно камень. Даже несмотря на то, что побледневшие губы этого молодого кафира дрожали от страха. Второй, щуплый, без очков — Сергей Климов — то и дело щурился, пытаясь разглядеть происходящее, но глаза его, близорукие и испуганные, не могли ни на чём сфокусироваться.

Хехад подошёл к ним не спеша. Остановился напротив Пономаренко. В руке он держал ТТ — старый, с потёртой рукоятью, но смазанный и готовый к бою. Ствол пистолета пока что смотрел в землю.

— Где остальные? — спросил он по-русски. Голос у него был хриплый, гортанный, слова он выговаривал медленно, но разборчиво. Карим-Паша неплохо научил его языку врагов. И наконец-то эти знания пригодились Хехаду. — Сколько вас? Куда вы шли? Кто помогал вам прошлой ночью?

Пономаренко поднял на него взгляд. Глянул на Хехада бешеными, округлившимися от настоящего ужаса глазами. Но он промолчал. Не выдавил из себя ни слова.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Хехад. — Скажи, где твой командир? Где остальные? И я отпущу тебя. Ты вернешься к своим маме и папе. У тебя же есть мама?

Пономаренко по-прежнему молчал.

— Куда ушел твой командир? — нажал Хехад. — Где остальные? Кто помогал вам прошлой ночью? Где они?

Пономаренко покачал головой.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Мы отбились. Я ничего не помню.

Хехад вздохнул. Поднял ТТ. Приставил ствол к его лбу. Пономаренко закрыл глаза. Плечи у него дрогнули, но он не сказал больше ни слова.

Второй, Климов, видя, что его товарища сейчас убьют, весь сжался, скуксился и даже застонал словно бы от боли.

— Говори, шурави. Тогда будешь живой.

Пономаренко молчал.

Хехад ждал. Секунду. Две. Три. Потом нажал на спуск.

Выстрел хлёстко разорвал тишину. Пономаренко опрокинулся на бок, дёрнулся и затих. Кровь потекла по сухой земле, быстро впитываясь в пыль.

Климов вздрогнул всем телом. Губы его задрожали. Он попытался отползти, но стоящий рядом моджахед схватил его за волосы и толкнул голову вперед так, что Климов чуть не ударился лбом о землю. Он часто задышал, замотал головой.

Хехад перевёл взгляд на него. Подошёл. Встал напротив.

— Твой друг был смелый, — сказал он. — А ты?

Климов не ответил. Он дрожал. Его глаза, лишённые очков, беспомощно щурились, пытаясь разглядеть лицо Хехада, но видели только размытое пятно.

— Я не хочу тебя убивать, — повторил Хехад спокойно. — Скажи, куда пошли остальные. Где командир? Кто помог вам прошлой ночью? Кто пустил ракету? И ты будешь жить.

— Я… я не знаю…

Хехад поднял пистолет. Климов зажмурился.

— Я правда не знаю! Мы отбились! Лейтенант побежал в другую сторону! Я не видел куда! Я… Прошу… Не убивайте…

— Кто помогал вам прошлой ночью? Кто стрелял ракетой?

Климов заколебался. Хехад видел, как он борется с собой. Видел, как сильно этому парню хочется жить.

— П-прапорщик, — Климов сглотнул, — С… Селихов и его люди, — пробормотал он с таким лицом, будто сейчас заплачет, — они помогли нам ночью отбиться от ваших людей…

— Селихов… — задумался Хехад, словно бы пробуя на вкус знакомое имя. — У него шрам?

— Ч-что? — Климов быстро-быстро заморгал своими маленькими близорукими глазками.

— Шрам, — Хехад погладил бровь. — Тут.

— Я… Я не видел… Но парни обсуждали… Говорили… Д-да… — скривился Климов. Из глаз его брызнули слезы. — Только… Только не убивайте…

— Все хорошо, Сергей, — проговорил Хехад, убирая пистолет. — Ты хороший. Ты не умрешь. Скажи, сколько у него людей?

Климов сглотнул, хоть сглатывать было и нечего.

— Их было семеро… Вместе с Селиховым. Двое ранены, двое — пленные американцы. Теперь… Теперь к ним пристали еще пятеро наших.

Хехад задумался.

— Спецназ?

— Что? — Климов сделал бровки домиком от отчаяния.

— Селихов пришёл вместе со спецназ?

— Нет… — Сергей облизнул сухие губы. — Они… Пограничники…

Хехад мрачно засопел.

«Пограничники? — подумал он. — Значит… Мой отряд разгромили простые мальчишки?»

Он буквально почувствовал, как где-то под ложечкой кольнуло. Только что воинское самолюбие Хехада получило неприятную рану…

«Это были мальчишки… Простые призывники. Но как? Или это… Потому что он Дагдар?»

Хехад махнул головой, стараясь избавиться от глупой суеверной мысли. После он наклонился ближе. Его голос стал тише.

— Где они?

— П-прапорщик, — Климов уже был сам не свой от того, что говорил. Ни тело, ни собственный язык не слушались его. Казалось, рот двигался против его воли. — Прапорщик Селихов говорил что-то о старом разрушенном мосту. Они должны были направиться туда сегодня… Он… Он говорил — за мостом… спасение…

— Мост? Старый мост?

— Да… Я не знаю где это… Я плохо вижу… Прошу вас…

Хехад выпрямился. Климов продолжал что-то лепетать, но он уже не слушал.

Хехад знал это место. Старый мост через ущелье. Единственный в этих горах. Когда-то, ещё до войны, он ходил там с отцом. Мост был древним уже тогда. Если русские решились на переправу, они до сих пор там. А если уже перешли — у них раненые. Они не могли уйти далеко.

А еще, раз они идут тем мостом, значит их путь может лежать лишь в кишлак Дараи-Шифо. Маленькое поселение на правом берегу реки. А оттуда… Оттуда можно уйти в горы, минуя посты и дорогу через перевал.

«Этот Селихов, — подумал Хехад, — этот Дагдар очень умен».

Тогда Хехад почувствовал, как сильно ему хочется рассказать обо всем Кариму-Паше. Как не терпится вернуться в кишлак, чтобы доложить…

«Нет… — вдруг одернул он себя. — Карим-Паша будет доволен. Но точно укорит меня за безынициативность. Нужно действовать самому. Нужно обелить себя в его глазах».

Тогда Хехад подумал, что если отправить гонца в Дашти-Арча, а самому двинуться через лес и соединиться с группой Захира, который сейчас ищет шурави у подножья гор, можно успеть зажать Дагдара в клещи прямо на мосту.

А если они уже прошли, моджахеды, которые выйдут из Дашти-Арча, успеют перерезать им путь к кишлаку.

«Так или иначе, Дагдар, — подумал Хехад, — Дагдар, сам того не зная, завел себя в ловушку».

— Ты хороший, Сергей, — проговорил Хехад, почти ласково. — Ты хороший.

А потом он поднял ТТ. И нажал на спуск.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.