— Нин, давай живей. Я и так опаздываю! — подгоняю дочь, доставая ее пуховик из шкафа.

— Нет, — качает головой этот ангелоподобный демон. — Я надену косуху.

С тяжелым вздохом опускаюсь на пуф. Такое выражение лица Нины не сулит мне ничего хорошего. Чтобы выиграть немного времени на поиски аргументов, почесываю ластящуюся к ногам Аперольку. Сегодня наш шпиц находится в удивительно благодушном настроении, так что надо пользоваться моментом. Глядишь, даже пальцы останутся целы. Но сосредоточиться на песике не получается — взгляд неизбежно возвращается к Нинкиными джинсами в черепах.

— Так, ладно, борьбу за стиль я проиграла, но, может, мы не будем бороться хотя бы с сезонностью? — спрашиваю, хмуря брови. Дочь встряхивает волосами, отзеркаливая написанное на моем лице упрямство, и тычет мне в ногу маленьким острым пальчиком.

— Для колготок погода тоже так себе, — заявляет она с той уверенностью, с которой нормальные люди озвучивают разве что непреложные научные истины.

Открываю и закрываю рот, поражаясь ее совершенно недетской способности вот так легко и непринужденно делить на ноль любые мои аргументы.

— Ну, я же в ресторан иду, Нин! Не в гамашах же мне туда шлепать! — сама того не заметив, перехожу в оборону. Дочь вздергивает темные бровки. Мол, ну, то есть, сезонность все же не главное? И угрожающе подпирает бока. Трусливо сдаюсь, ругая себя за то, что позволила вовлечь себя в заведомо проигрышный спор.

— Надевай что хочешь. Только потом не обижайся, если дед не возьмет тебя на прогулку!

С психом вновь распахиваю шкаф, чтобы достать злосчастную косуху, но тут Нина все же снисходит к пуховику. Как ни в чем не бывало, просовывает руки в рукава, цепляет на рюкзак брелок с Лабубу — мой подарок ей на Восьмое марта, и тянется за наушниками.

— Ты же помнишь, да, что надо выключать музыку, когда переходишь дорогу? — на всякий случай уточняю я.

— А как же многозадачность? — невинно хлопает черными глазищами моя кроха.

— Нинка, я тебя сейчас придушу! — грозно подбочениваюсь в ответ на ее провокацию. И это супернепедагогично, кто ж спорит?! В обычной ситуации. Мой же ребенок — совершенно особенный случай. И это ей всего шесть. Что будет дальше — представить страшно.

— Да шучу я, мамуль, пойдем. А то тебя подружки заждутся.

Загоняю Аперольку в переноску и закрываю за нами дверь, на всякий случай с силой подергав ручку.

На улице гололед. Осторожно семеня в сапожках на тонких шпильках, пробираюсь к стоянке. Скачущая впереди дочь недовольно косится на мои «голые» ноги. Впрочем, я уже и сама понимаю, что явно погорячилась, не придумав лучшего способа дать понять противоположному полу, что вновь в игре. Но тут у меня есть железобетонное оправдание — за шесть лет, прошедших со времен моих последних отношений, моя фантазия в этом смысле значительно поубавилась.

Едем долго. Квартира отца находится на другом конце города. Нина сидит в телефоне. И тут бесполезно что-то ей запрещать или пытаться как-то ограничить экранное время. Собственно, в этом вопросе я целиком и полностью полагаюсь на функцию родительского контроля. Загоняюсь ли я по поводу того, что это делает меня плохой матерью? О, да. Но черт его дери, я работающая мать, которая в одиночку растит и обеспечивает ребенка! Стоит ли говорить, что порой я дичайшим образом от этого устаю и потому с радостью отдаю кое-какие родительские функции на аутсорсинг прогрессу? Нет, тут все и так понятно.

Папа встречает нас с Нинкой у подъезда.

— Это кто тут приехал к деду? — восклицает он, подхватывая выскочившую из машины внучку на руки.

— Это я! Я! Подкинешь меня еще?!

Отец с радостью подбрасывает Нину к небу. Я вытаскиваю переноску с заливающейся лаем Аперолькой и семеню к ним.

— Опа! Женек, а ты никак опять забыла надеть юбку? — хмурится папа, обведя меня строгим полковничьим взглядом.

— Опять? — оживляется Нина.

— Однажды твоя мама пришла в школу в одних колготках.

— И кто этого не заметил, когда меня провожал? — поддеваю отца, протягивая ему переноску с Апи и целуя в покрытую густой щетиной щеку.

— Не заговаривай мне зубы. Ты что, решила отморозить придатки?

— Не переживай, мои придатки будут в тепле, — усмехнулась я. — Нам Дашка забронировала столик в каком-то крутом ресторане.

— Может, с тобой Влада отправить? — хмурится родитель.

— Еще чего, — возмущаюсь я, но мои возмущения тонут в нетерпеливом лае шпица. Новость о том, что ее передают на попечение деду, приводит Аперольку в щенячий восторг. Кажется, мой отец — единственный человек во всем мире, кому Апи искренне рада. — Шлейка внутри. Погуляешь с ней?

— А что мне остается? Не могла приличного пса завести! — отец заводит успевшую надоесть песню. Весь такой из себя брутальный, он воспринимает прогулку с Аперолькой как мероприятие, способное бросить тень на его репутацию альфа-самца. Вот уж воистину, чем меньше женщину мы любим…

Закатив глаза, поправляю ремешок сумочки.

— А мы ее не заводили, дедуль, — вставляет свои пять копеек в разговор Нина. — Аперолька сама завелась.

— Ага. Все у вас так с мамой! Само… Если что — сразу звони, — напутствует родитель. Послушно киваю. Нет никакого смысла напоминать ему, что я большая девочка и могу за себя постоять, потому что как раз для этого любимый папулечка отволок меня в секцию самбо, едва я научилась уверенно стоять на ногах. Папа есть папа. А он у меня ко всему еще и при больших погонах, которые не могли не наложить свой отпечаток на его методы воспитания, да и в целом на его взаимодействие с миром. Мне остается лишь это принять, что я и делаю, постигая новые грани дзена.

Что же касается Аперольки, то она реально у нас «завелась». Просто однажды, зайдя утром в детскую, я обнаружила ее сладко спящей в ногах у Нины. Если верить дочке, она тоже понятия не имела, откуда в нашей квартире взялась собака. И как потом таким же волшебным образом, не иначе, у нас стали появляться коты, хомяки, черепаха и даже птенчик сороки. Кого-то мне удалось пристроить в хорошие руки, кого-то пришлось оставлять у себя. Порой мне кажется, что я работаю исключительно на наш зоопарк. Ну, и Нинкины увлечения, конечно. Последним из которых стал конный спорт.

— Обязательно. Нин, слушайся деда, ладно? Заберу тебя перед тренировкой.

Черт! Еще же и тренировка, да. Ну, вот и на кой я затеяла этот выход? Как расслабиться, когда все мысли уже в завтрашнем дне и проблемах, источник которых никогда не иссякнет? К ресторану подъезжаю, пожалев, что предпочла гулянку возможности просто отдохнуть в тишине.

Девчонки, а в нашей компании их аж пять, сидят за столом. Я последняя. Иду к ним вслед за услужливой хостес. Голова вскинута, походка от бедра, но… До меня никому нет дела. Вокруг множество красивых празднично одетых женщин. Не знаю, с чего я решила, что стоит мне чуток стряхнуть с себя пыль, как на меня тут же найдутся желающие. Так, наверное, только в сопливых мелодрамах бывает. А в реальной жизни, да при такой конкуренции — хрен.

— О, Женька, наконец-то! Шикарно выглядишь, — восхищается Соня, вскакивая, чтобы меня обнять. — Это что у тебя за помада?

— Шанель.

— А оттенок какой?

— Не помню. Надо глянуть. Вы уже что-нибудь заказали? — потираю руки.

— Только вино.

— А мы что, пьем?

— Да, походу. Там что-то у Леськи случилось, — вздыхает Юлька — моя подруга еще со школьных времен.

— А где она? — уточняю, оглядываясь.

— Опаздывает. Её одноклеточный опять что-то отчебучил.

С интересом округляю глаза. Леська в нашей компании новенькая. Собственно, Муранова совсем недавно стала приглашать ее на наши встречи, чтобы как-то поддержать коллегу, в одиночку проходящую через тяжелый развод в чужом городе.

— Почему я не удивлена?

— Потому что у тебя куча негативных установок в отношении мужчин, — вступает в разговор еще одна наша подружка — Маша. Маша помешана на всякой эзотерике, которая каким-то непостижимым образом уживается в ее голове вместе с такой общепризнанной наукой, как психология. — Я со стороны чувствую, как зажата твоя сердечная чакра.

— Ага, на нее давят заботы о шестилетнем ребенке, головняки на работе и двухзначная инфляция, — вздыхаю я, диктуя заказ подоспевшему официанту.

— Ой, не начинай! — бросает Юлька. — Не будем о грустном в праздник! А вот и Леська…

— Чует, что надо спешить, — хмыкает Люда, кивнув на наши занесенные бокалы. Мы, конечно, смеемся и терпеливо ждем, когда к нам присоединится опоздавшая. Леська без сил падает на последний свободный стул и молча опрокидывает в себя вино из Машиного бокала. Мы с девочками переглядываемся и, решив не отставать, тоже делаем по глотку.

— Ну, рассказывай, — подзуживает Муранова, опасаясь, видно, что Леську сейчас разорвет от эмоций. Возмущение из нее так и прет!

— Этот козлина, не иначе как по случаю праздника, перевел-таки нам алименты!

— Так это же хорошо? — уточняю я.

— Пять тыщ, — возмущенно поясняет суть проблемы Леська. — А потом знаете что?

— Что?

— Опубликовал сторис, где не постеснялся рассказать, что, видите ли, он нас содержит! А я, такая-сякая, нет чтобы на ребенка деньги потратить, шляюсь по ресторанам! Девочки, да мне такси сюда только в полторы тысячи обошлось… А знаете, в какую сумму мне влетают Лилькины допы?! На один английский тысяч шесть в неделю уходит! Я молчу про одежду, из которой она вырастает, и про то, почем нынче продукты! Что он курит вообще?! Какое, блин, содержание?! Что такое на сегодняшний день пять тысяч?!

— Вот уж правда, козлина, — соглашается Люда, хотя обычно именно ей отводится роль адвоката дьявола, как единственной, кому реально повезло в личной жизни.

— Слушаю тебя, Лесь, и понимаю, что, может, Женька все сделала правильно…

— Может? — изумляюсь я.

— А что она сделала? — одновременно со мной уточняет Леся, горестно шмыгнув носом.

— Жень, ты же не против, если я расскажу? — спохватывается Маша.

— Вовсе нет. Ты только поясни, что значит твое «может», а то я что-то не поняла.

— Женя признала своего бывшего умершим, — отмахивается от моей просьбы Машка.

— А-а-а? Это как? Признала… — изо рта Леськи выпадает оливка. Я ухмыляюсь. Ну, со стороны это и впрямь звучит как-то… из ряда вон, что ли?

— Мой бывший исчез, чтобы не платить алименты. Ну, я и написала заявление о пропаже.

— Как заботливая любящая жена, — ухмыляясь, бросает Юлька. Я закатываю глаза и продолжаю, словно не слыша ее подкола:

— А когда его не нашли через полгода, обратилась в суд, чтобы сначала признать его без вести пропавшим, а потом и умершим. Правда, для этого мне пришлось ждать пять лет.

На секунду за столом устанавливается мертвая тишина. И я уж было начинаю думать, что действительно перегнула палку, как Леська бросает:

— Боже, женщина, ты мой идеал! — ее глаза восхищенно блестят. — Вот это я понимаю — месть! Так им, козлам, и надо! Только я не очень поняла, что значит «пропал»?

— А то и значит. Он дауншифтит где-то в Тае, — пожимаю плечами.

— Ты в этом уверена?

— Ну, конечно. Он ведь не стесняется. Спокойно выкладывает фото в соцсети и все такое…

Я закусываю щеку, потому что меня застает врасплох приступ острой боли. А ведь я была уверена, что все давно позади, думала, отболело, прошло, а нет! Оказывается, не все так просто, как мне бы того хотелось.

— Тогда почему его не нашли менты? — недоумевает Леся, которую не на шутку впечатлил мой кейс.

— Да потому что они его и не искали, — усмехаюсь я. — Ты хотя бы представляешь, какая нагрузка у оперов? Если им искать всех свинтивших от детишек папаш, некому будет расследовать реальные преступления. Ну, а мне это только на руку было. Когда-то же он вернется...

— И что ты будешь делать тогда?

— Да ничего. Я уже все, что надо, сделала — доказала, что этот мудак умер. Теперь пусть он доказывает, что воскрес, — улыбаюсь я, поиграв бровями.

— Нилова, я тебя боюсь, — хохочет Машка.

— А я тобой восхищаюсь, Женя! — на полном серьезе отвешивает мне комплимент Леська. — Иной раз кажется, что только так с ними и надо! Мой вот, знаете, как ребенка хотел? Все разговоры сводились к этому. А как Лилька родилась, куда только делся его прежний энтузиазм?! И ведь что страшно, куда ни глянь — так. Мой случай абсолютно не уникален.

— Так выпьем же за нас, женщин! По-настоящему сильный пол, — решает все-таки сменить тему Люда, и мы с радостью ухватываемся за эту возможность. Благо скоро приносят наш заказ, а еще через пару минут начинается праздничная программа.

Домой я возвращаюсь немного пьяненькая и вполне довольная своей жизнью. Правда, я очень быстро трезвею, когда из комнаты мне навстречу выступает громадная тень.

Инстинкты срабатывают быстрее, чем страх. Не зря же я столько готовилась. Пятка назад, корпус вниз, рука — точно под локоть. И вот уже неизвестный лежит на полу, прижатый моим коленом, и силится что-то сказать. А мне мало. Я до предела накачана адреналином. Луплю его что есть сил по почкам, будто отрабатываю абонемент в спортзал. Переворачиваю на живот и, с силой заломив руку, тянусь к торчащей из розетки зарядке, проводом от которой надеюсь его связать.

— Твою мать… — наконец, удается выдавить гаду, и вот тут я понимаю, кого же на самом деле луплю! Тело окатывает волной колючей дрожи. И то ли это отходняк, то ли новая порция адреналина — не знаю. — Хватит! — шипит. — Ты кто такая вообще?!

Кто я?! Помогая себе зубами, шнурую за спиной руки гада. Льющегося из окон света категорически недостаточно. Мы будто играем роли в третьесортном триллере. Надо с этим заканчивать! Наступив ему коленкой между лопаток, тянусь к выключателю. Щелк! Так и есть. Он… Я бы и рада забыть этого мудилу, но как это сделать, когда его демоверсия живет со мной вот уже седьмой год? Господи!

В ход идет небрежно валяющийся на спинке дивана халат. Точнее, тонкий поясок от него.

— Постой! — хрипит Леван, пока я связываю его ноги. — Как тебя… Эй… Да подожди!

Как меня?! Сколько же у него было баб, что он забыл, как зовут жену?! Ничего. Мне нетрудно, я напомню — не гордая. Оставлю после себя настолько незабываемые впечатления, что он никогда… никогда уже меня не забудет.

Встаю на трясущихся ногах и изо всех сил пробиваю ему по ребрам.

— Какого… Уф-ф-ф… — закашливается мудила.

— Лежи тут и не шевелись.

— Эй! Женя, да? Постой… Что ты делаешь?

— Вызываю наряд.

— Послушай, случилось недоразумение…

— Разберемся, — говорю я, нажимая тревожную кнопку. Алкоголь из крови выветривается, будто я не пила. Тело трясётся от остаточного адреналина. И хоть я не из тех барышень, которые готовы годами лелеять свою обиду, сейчас меня переполняет злорадство.

— Женя, это я — Леван. Ты меня не узнала, что ли? — уточняет Кахиани. Игнорируя его срывающийся от боли голос, принимаю входящий вызов.

— Евгения Васильевна, от вас поступил сигнал.

— Да.

— Разворачивать мальчиков? Ложная тревога?

Мальчиками оператор, видимо, называл отряд быстрого реагирования, находящийся в подчинении у отца.

— Никак нет. У меня здесь проникновение с взломом.

— Каким, мать твою, взломом?! — рычит мой пленник. — Я открыл дверь своим ключом!

Оператор присвистывает. И мгновенно подбирается, что слышно по его голосу.

— Вы целы?

Отворачиваюсь, демонстративно игнорируя бывшего.

— Я да. Нападавший обезврежен. Все под контролем. Но вам, наверное, надо будет его отработать?

— Какой, на хрен, отработать?! — рычит Леван, давая мне отличный повод снова съездить ему по почкам.

— Что вы говорите? Нет, я понятия не имею, кто это. Вижу его в первый раз…

Вздрагиваю от громких звуков сирен. Машинально поворачиваюсь к окну, за которым невротично пульсируют мигалки, и краем глаза замечаю охреневший взгляд Кахиани. Сердце оступается. Я сажусь на край дивана, ноги дрожат, но в голове ясно.

— Женя, послушай…

— Да?

— Я понимаю, ты, наверное, обижена.

— С чего бы это? — иронизирую я. — Подумаешь, бросил жену с двухмесячным ребенком…

— Признаю. Ты имеешь право злиться.

— Признаешь?! — нет, это даже весело. Просто обхохочешься. — Даже не знаю, что бы я делала без твоего признания, — ерничаю.

— Да послушай ты! Я виноват, да… Если ты мне поможешь, мы обязательно со всем разберемся.

Вот это наглость! Даже немного завидно, что кто-то может вот так…

— Помогу с чем? — переспрашиваю со сладкой улыбочкой.

— Случилось какое-то недоразумение. Я почти сутки провел в каталажке, пытаясь доказать на паспортном контроле, что жив! У этих придурков, видно, что-то заглючило в базе, или хрен его знает… Но теперь от меня требуют доказательств, что я — это я.

Леван как раз заканчивает свой сбивчивый рассказ, когда в квартиру вваливается толпа мужиков в полной боевой экипировке. Кахиани даже пискнуть не успевает, как его скручивают в бараний рог. И хоть пять минут назад я сама его изрядно помяла, сердце сжимается, когда я вижу, с какой бесцеремонностью с ним обращаются отцовские подчиненные.

— Воу-воу, орлы! — шипит Леван. — Случилось недоразумение. Жень, да скажи ты им! Какого черта вы себе… Ауч…

— Евгения Васильевна, ты что, знаешь этого хмыря? — раздается знакомый голос из-под балаклавы. Перевожу чуть сощуренный взгляд с бойца на заломленного Левана и обратно. Закусываю губу. Господи, оказывается, я такая жалостливая корова! Бр-р-р… Просто самой от себя тошно! Я не должна его жалеть! У меня на это есть все основания. И дело ведь даже не в том, что он меня бросил, хотя клялся в вечной любви. Ладно, я, но при чем тут ребенок?! Как он мог оставить дочь без отца?! Как посмел снять с себя все заботы о ее воспитании, чтобы жить свою лучшую жизнь, пока я в одиночку расхлебывала последствия его решений?! Ну уж нет, я — кремень! Он меня не жалел, и я тоже не буду!

— Не-а, — стискиваю зубы. — Я вижу его в первый раз.

Глаза Левана в этот момент надо видеть! Он явно не ожидал от дурочки вроде меня такой твердости. Надо же, какой самоуверенный гад! Не зря мой отец его так недолюбливал.

— Какого черта, Жень? Ты это из-за хаты моей, что ли? Да я же не собираюсь на нее претендовать…

Голос отдаляется — его под белы рученьки выводят, я без сил опускаюсь на диван. Говорят, месть — это блюдо, которое подают холодным… Не знаю. Мне оно и холодным не очень заходит.

На колени у моих ног садится Юра — тот самый боец. Снимает балаклаву, касается моей руки, чтобы привлечь внимание.

— Ну и какой твой дальнейший план?

— Не знаю, — растираю переносицу. — Пусть посидит пару дней. Подумает над своим поведением.

— Боюсь, когда Василий Георгиевич узнает о том, что случилось, парой дней дело не ограничится.

Обреченно киваю, пообещав:

— Я что-нибудь придумаю.

— Ну, тогда поеду я. Пойдем, закроешься. Или он и правда взломал замок?

— Нет, конечно.

— Ну, ёлы-палы, Евгения Васильевна! Что за беспечность?

Действительно. Я же могла сменить замки после исчезновения Левана, но какого-то черта не стала. Выходит, я все это время ждала, когда этот гад вернется? Да ну… Бред какой-то.

А вот и не бред! Ты ремонт делала, а двери менять не стала!

Тряхнув волосами, отгоняю от себя эти невеселые мысли и плетусь за Юрой, чтобы закрыть дверь. Светлый пол весь в разводах грязи. Естественно, вломившись в мою квартиру, никто не стал разуваться. Захожу в ванную, набираю воды в ведро и добавляю немного средства для мытья полов. В нос ударяет знакомый аромат белых цветов. Привычный запах немного успокаивает ощетинившиеся нервы. А последующая уборка помогает справиться с чувствами и как-то структурировать мысли.

Плохо ли я поступила? Да. Жалею ли я об этом? Не знаю.

Шмыгнув носом, стираю со щек предательские слезы. Столько лет я заталкивала их вглубь себя, а тут, ты смотри, прорвало!

С чего вдруг? Он стал совсем другим. И чужим, да… совершенно. Изменилось все — его фигура, лицо… Оно стало как будто более мужественным, взгляд приобрел ту самую манящую глубину, а мышцы — безупречную форму. Не отнять, не прибавить. Неудивительно, что рядом с ним постоянно вились какие-то женщины. Вопрос — какого черта он вернулся, раз там у него все было в шоколаде? Жил бы себе спокойно, так нет. А мне теперь думай, что с этим делать!

Кстати, что?

Я понятия не имею, как Нина отреагирует на его появление. Я никогда не врала дочке насчет отца. Но и правду не говорила тоже, боясь, что поступок Левана сформирует в Нинке ненужные комплексы. Все же, как ни крути, а для девочки фигура отца довольно важна. В общем, я сказала, что Леван просто не смог по достоинству оценить возможности, которые перед ним открывало отцовство. То есть сделала все, чтобы Нина не сомневалась — ее вины в случившемся нет. А если кто и остался в проигрыше от этой ситуации, то точно не мы, а ее горе-папаша. К слову, здоровая самооценка дочери не дает ей в том сомневаться.

Вопрос — что мне теперь со всем этим делать? Я была в таком шоке, что даже не спросила, какие у него планы в отношении дочери. Собирается ли Леван с ней общаться? А если да, то неясно, стоит ли его к ней подпускать. Он же такая сволочь!

Отжимаю швабру. Выливаю в унитаз грязную воду. Снимаю злосчастное платье и поворачиваюсь к зеркалу. Мы с Ниной — как небо и земля. Сколько раз мне приходилось доказывать, что это моя дочка — настолько мы с ней не похожи?! Как Леван мог забыть о ней на шесть лет? Она же его ксерокопия! С таким же успехом он мог забыть себя… Никогда ему этого не прощу! Ни за что не прощу! Ни за какие коврижки! Даже если он станет на коленях вымаливать прощения. Он заслуживает все, что с ним происходит! Каждое долбаное испытание.

Открываю воду, чтобы набрать ванну, когда у меня звонит телефон.

— Ну, я же их просила тебя не беспокоить! — возмущенно бурчу в трубку.

— Не заговаривай мне зубы!

— Даже не пытаюсь, — вздыхаю, радуясь тому, что отец не примчался тут же. С него бы сталось…

— Когда этот мудак вернулся?

— Откуда мне знать? Ко мне он пришел сегодня.

— И что говорил?

— Да ничего, — усмехаюсь.

— Не успел? — тонко улавливает мое настроение родитель.

— Ага, — вздыхаю я.

— Ребята сказали, ты его хорошо отделала. Так держать! Моя девочка.

— Как так? — уточняю я. — Бить его при каждой встрече? Боюсь, такими темпами мы очень быстро поменяемся с ним местами. И даже твои связи не помогут.

— Кстати, насчет связей. Этот твой уже подключил адвокатов. Ты как, долго его мариновать планируешь? Или вам организовать встречу?

— Не надо встреч! — пугаюсь я. — Что нам обсуждать? Пусть посидит ночку, подумает над своим поведением. А после идет в суд, раз у него есть деньги на адвокатов.

— Ну, без суда ему теперь не обойтись.

— Вот и славно.

— Ты думала, что будешь делать, если он потребует встречи с Ниной?

— Не знаю. Пока желание одно — лишить его родительских прав.

— Мне кажется, я слышу в твоем голосе некоторые сомнения.

— Да. Вовсе не факт, что он собирается как-то участвовать в ее жизни. Так стоит ли бежать впереди паровоза?

— Может, и нет, — неожиданно покладисто соглашается папа, а потом вдруг добавляет: — Когда, ты говоришь, приедешь за Нинком?

— А что? Только не говори, что хочешь с ним встретиться.

— Конечно, хочу.

— Нет, пап! Не лезь в это.

— Не лезь?! Давай-ка я тебе напомню, что однажды я тебя уже послушался. И?

— Что и?!

— Чем это закончилось? Твой джигит тупо сбежал. Первым же, мать его так, самолетом.

Самое смешное, что именно так все и было, да. Отец ни капельки не преувеличил. С другой стороны, а как мне нужно было поступить? Удерживать мужа силой? А может, пользуясь влиянием отца, снять его с рейса? Смешно. Я, конечно, та еще дура, но какая-никакая гордость во мне все же присутствовала.

— И я ни о чем не жалею. Сбежал — туда ему и дорога, — вздыхаю я.

— Ага. Одна проблемка — он вернулся! Ты почему, кстати, не сменила замки? Никак ждала, когда это случится?

— Да просто забыла о них, и все! Что ты придумываешь?! За кого вообще меня принимаешь? — завожусь с пол-оборота.

— Эй-эй! Ну-ка, прикрути децибелы. Ты вообще-то с отцом говоришь!

— Прости, пап, — сдуваюсь я. — Это все нервы. Такой был хороший вечер, а тут он…

— Ну, может, хоть намекнуть успел, чего хочет?

— Кроме того, чтобы я помогла подтвердить его личность? Не особенно.

— А ты собираешься подтверждать?

— Нет. Пусть выкручивается без меня.

— И правильно.

Зажмурившись, прощаюсь с отцом и укладываюсь в кровать. В ушах звенит отцовское «и правильно», но почему-то я вообще не уверена, что так оно и есть.

Все идет по одному месту, стоит моей ноге впервые за шесть лет ступить на родную землю. Я даже не удивляюсь, когда меня прямо с паспортного контроля забирают под белы рученьки. Кажется, ну мало ли… Столько лет не был в стране, неудивительно, что у товарищей ко мне скопилась масса вопросов. Что стало для меня полнейшей, блин, неожиданностью, так это то, что за это время меня признали умершим.

— Да нет же. Это какая-то ошибка. Погиб мой брат-близнец Левон… — на ум приходит вполне разумное объяснение. Ведь мой брат и впрямь погиб в автокатастрофе накануне моего отъезда. Прессующие меня мужики утыкаются в компьютер.

— И Левон, И Леван… Все того. Ты признан умершим по решению суда.

— Это какое-то недоразумение!

Хреновое недоразумение! Потому что в реальности это означает, что официально тебя действительно нет! У тебя нет ни паспорта, ни прописки, ни налогового номера, ни счета в банке. Для государства ты — фантом. И чтобы доказать обратное, надо пройти через бюрократическое чистилище.

Порядок действий в таких случаях мне вполне доступно разъясняют мои адвокаты. С их слов, все решаемо. Заявление в суд, предоставление доказательств, что ты все это время был жив-здоров, и, наконец, получение судебного решения, на основании которого можно будет аннулировать запись о моей смерти и получить новые документы. На первый взгляд — ничего сложного. Но если начать в это углубляться, вылезает столько нюансов, что ой. Ну, во-первых, за это время кто-то мог переоформить на себя все мое имущество — и хрен бы с ним, казалось бы, невелики богатства, другое дело, если кто-то вдруг женился на твоей «вдове»… Кстати, об этой гадине…

Осторожно перевернувшись на бок, прохожусь пальцами по ребрам. Больно — трындец. Вот же… сука. Но какая красивая сука, а? Совсем не такая, как я ее запомнил. Та Женя, помнится, была такой пухленькой, мягенькой и очень сильно замученной. Эта Женя… Ох, что это была за фурия!

— Кахиани, давай на выход!

Спокойно встаю. Подаю руки. Нет, это даже глупо — после всего попасться… На чем? Что мне инкриминируют благодаря мести женушки?

Иду по длинному коридору вслед за парнем чуть помладше меня. Стены серые, лампы моргают, пахнет старой бумагой и чем-то вроде антисептика...

— Сюда, — кивает конвоир.

Дверь скрипит, я вхожу и вижу высокого плечистого мужика, который, очевидно, будет меня допрашивать. Зубы сводит от интуитивного понимания, что передо мной сидит, вероятно, не последний человек. Если бы у ментов был свой календарь, он был бы на обложке. Выправка — как по линейке, взгляд — словно рентген. Серебро в висках, аккуратная стрижка, форма сидит без единой складки. Эм… Не ментовская форма.

Ну, и что это все значит? — напрягаюсь невольно. Мог ли я попасть под подозрение? Нет, вряд ли. Все было чисто. Но вдруг…

— Ну, привет, зятек.

А?! Че-го? Это что… Женькин батя?

— Здравия желаю, — не удерживаюсь от сарказма, останавливаясь у двери. — Какая честь.

— Сядь, — коротко бросает мне, как собаке.

Я напрягаюсь, буквально язык прикусываю, чтобы его не послать. Все во мне противится такому с собой обращению. Но я убеждаю себя, что нельзя быковать, не зная, с кем имею дело.

Ну, Леван, не мог ты жениться на девке попроще?

Плюхаюсь на предложенный стул. Развязно расставляю пошире ноги. Таким экземплярам нельзя показывать слабость.

— Ну, рассказывай.

— О чем?

— О жизни. Зачем вернулся. Что планируешь делать дальше…

— Вернулся, чтобы обновить загранник…

— Почему не обновил за бугром?

— Потому что мне нужен документ с биометрией. Люблю Европу, знаете ли…

— Знаю. Время от времени захожу к тебе на страничку. — Мужик (как же я не додумался узнать, как его зовут!) постукивает по столу. — Свалить когда планируешь?

— Думал, сразу. Но теперь придется задержаться до решения суда. Это, кстати, ваших рук дело?

— А если моих, то что? — сощуривается, нагло оскалившись.

— Да ничего. Не лень вам. Доказать, что я жив, труда не составит.

— Думаешь? А если суд потребует провести генетическую экспертизу?

Я внутренне напрягаюсь, но внешне и бровью не веду. И с честью выдерживаю направленный на меня немигающий взгляд.

— Тогда уж проще сличить отпечатки пальцев, — сощуриваюсь я, намекая на то, что, в отличие от результатов теста, отпечатки у близнецов все же разнятся.

— Интересный ты персонаж, Кахиани, — изучив меня, будто букашку, резюмирует тесть. — Думаешь, если базы подтер, то я не выведу тебя на чистую воду?

— Понятия не имею, куда вы клоните.

— А я расскажу… Хочешь сказочку, м-м-м?

— Разве у меня есть выбор?

— Конечно. Но тогда тебе придется рассказать свою версию.

Ага. Сейчас. Шнурки поглажу — и сразу.

— Я лучше послушаю вашу, — беспечно откидываюсь на спинку стула. Неудобно — жуть. Перекладина впивается в спину. Но раз такое дело — надо держать марку.

— Вот как? Ну ладно. Слушай. Жил-был король. Непростой король. Король преступного мира. И было у него два сына. Однояйцевые близнецы. — Тесть поднимает на меня холодный изучающий взгляд. — Да красавица-жена, — продолжает, глядя на меня исподлобья. — Только вот беда — официально жениться на ней не вызволяли понятия, а роль любовницы гордой девушке со временем надоела, и захотела она свободы. Делать нечего. Пришлось королю отпускать барышню. А вместе с ней и сына. Одного… Второй предпочел остаться с отцом.

Я молчу. Прекрасно понимая, к чему он клонит.

— Первый мальчик вырос в приличной семье, — продолжает тесть с ледяным спокойствием. — Поступил в университет, нашел работу, женился. А из второго сына король готовил себе преемника. Институтов мальчик не кончал, но с компьютером он дружил лучше, чем некоторые с людьми. К двадцати годам этот парень единолично отвечал за общак. Занимался легализацией, и даже инвестициями… Представляешь?

— Такой себе цифровой принц, — усмехаюсь я, подыгрывая.

— Вот именно. Но сказки, как ты знаешь, не всегда кончаются хорошо, — произносит он, подаваясь вперед. — Короля расстреляли, когда начался передел сфер влияния. А машину принца пустили под откос. Говорят, взрыв был такой силы, что даже опознать было нечего. Пришлось брать ДНК-образцы.

— Прискорбно, — не удерживаюсь я.

— Погоди… Это же еще не все, — поднимает тесть ладонь. — Самое интересное только начинается.

— Правда?

— Конечно. Я тут прикинул… А что если на месте наследного принца вдруг оказался его брат? Согласись, как-то все слишком гладко.

Тишина виснет густая, как патока. Он смотрит на меня, не мигая. Я улыбаюсь.

— Красивая история, — произношу наконец. — Вы бы в сценаристы пошли. Крутой сериал получился бы.

— Хочешь сказать, что моя версия — полная херня?

— Ну, первая ее часть, насколько я могу судить, близка к истине. А со второй, да. Вы сильно погорячились в погоне за очередным повышением.

— За повышением? — усмехается тесть. — Да нет, меня моя должность устраивает.

Его зубы хищно поблескивают. Знать бы, сука, что там за должность, да… Тут я знатно проебался. Вот кто бы мог подумать?

— Все, что меня в данном ключе волнует — моя дочь. И внучка. Если существует хоть малейший риск их безопасности…

— Никаких рисков, — вскидываю ладони. — Фантазия у вас, конечно, хорошая, но это только фантазия.

Взгляд тестя давит. Он сощуривается. И, наконец, резко кивает:

— Окей. Но не дай бог, ты мне соврал. Поверь, я узнаю об этом, и ты пожалеешь.

Стиснув зубы, наблюдаю за тем, как мой родственничек встает.

— Вы не сказали, когда меня отпустят?!

— Это не мне решать.

— А кому? Эй! Да ты шутишь!

— Мы с тобой не переходили на ты, Леван. Рекомендую тебе остыть перед встречей с Женей.

Да блин! С психом вскакиваю и пинаю стул. Тот с грохотом падает на пол. Тесть даже не оборачивается. Ругаю себя на чем свет стоит. Это же надо так облажаться!

— Угомонись, — рявкает мой конвоир, указывая на дверь. — И стул подними, у нас тут прислуги нет.

Выполнять ментовские указания западло. Стиснув зубы, иду мимо.

— Эй! Ты оглох, что ли?

Молчу. Конвоир провожает меня в камеру, матеря последними словами. Но этим и ограничивается.

Сажусь на шконку. Растираю виски, тайком оглядывая углы и стены в поисках глазка камеры. А тесть у меня ничего. Матерый мужик. Цепкий. Как все разложил, а? Его послушать, так все на поверхности. В душе поднимается тревога, которую гашу усилием воли. Ведь как бы там ни было — он на моей стороне. Потому что дочка — да и внучка… С которой мне придется как-то взаимодействовать для поддержания легенды, да?

Черте что. Растираю переносицу пальцами. И сижу так, погрузившись в себя, до тех пор, пока меня снова не окликают.

— Кахиани! На выход.

И снова та же самая комната. Только на этот раз за столом никого. Она стоит у окна. Моя женушка… И что это за вид! Ну, просто амазонка. На ней лосины, высокие жокейские ботфорты и безразмерный свитер, который, впрочем, не скрывает округлых ягодиц.

— Ну, привет, Жень.

— Да неужели ты, наконец, вспомнил мое имя? Никак волшебный пендель помог?

— Твоего имени я не забывал. Просто узнал тебя далеко не сразу. В последнюю нашу встречу ты выглядела несколько по-другому, не находишь? — хмыкаю.

Кажется, или Женя краснеет?

— Ты странно говоришь.

— Странно? — нервничаю, потому что если это заметила она, то и ее цербер-папочка наверняка тоже.

— Да, с акцентом.

— Я шесть лет общался преимущественно на английском.

— Ах да, — усмехается женушка. — С этого и начнем.

— С чего?

— На кой ты вернулся?

— Переоформить паспорт, повидаться с тобой и дочкой, — развожу руками.

— Ты не в себе? Ворвался к нам домой через шесть лет…

— Ну, вообще-то это моя квартира, и я не знал, что ты осталась в ней жить.

— Знал бы, если бы хоть раз зашел ко мне на страницу. Я регулярно пощу наши с дочерью фотографии.

Губы Жени обиженно вздрагивают. Ну, так-то да. В ее глазах я тот еще козел. И что с этим делать? Дилемма. Я не учел интересы ребенка, когда привел в исполнение свой план. Просто потому, что на раскачку не было времени.

— Предпочитаю живое общение.

— Вот как? — ахает Женя. — То-то ты за шесть лет ни разу не соизволил явиться.

— Я понимаю. Тебе обидно. Но, может, попытаемся отбросить обиды в сторону и как-то договориться?

— О, да. Даже не сомневайся. Я тут набросала некоторые пункты…

Женя тянется к стоящей на подоконнике сумочке и достает из нее блокнот. Кое-кто серьезно подготовился. Я криво улыбаюсь.

— Смешно тебе? — заводится.

— Нет-нет! Что ты. Я весь внимание.

— Первое. Ты выплачиваешь мне алименты. За все шесть лет! Я подбила чеки… Вот такую сумму ты мне должен… — на стол передо мной ложится листочек в клеточку. Бросаю на него недоверчивый взгляд. Я не сильно разбираюсь в курсе местной валюты, кажется, сумма там указана вполне приличная, впрочем, изумляет меня совсем не она…

— Постой. Ты что, реально шесть лет собирала чеки?

— А что такого? Как бы мы без них улаживали вопрос твоего долга? — агрессивно вопрошает… жена.

— И то так. Что-то еще?

— Конечно. Ты не будешь претендовать на квартиру.

— Ну, знаешь ли. А где мне прикажешь жить?

— Снимай гостиницу! — сощуривается Женя, подперев кулаками бока.

— Знаешь, сколько денег у меня уходит на адвоката?

— Мне это неинтересно.

— И зря! Я бы мог потратить их гораздо с большим толком. Например, выплатить тебе долг.

— Ты не будешь с нами жить. Даже не надейся, что я пущу к нам с дочкой в дом кого попало.

— Я не кто попало. Я ее отец, — хрен его по какой причине продолжаю стоять на своем.

— Даже не знаю, радоваться мне или плакать, что ты вспомнил об этом через шесть гребаных лет!

— Считай, это время мне понадобилось на то, чтобы повзрослеть и принять ответственность.

— Не помню, чтобы ты был таким тугодумом!

— Я наломал дров! Окей? Все мы совершаем ошибки. Это все? Или в твоем списке есть еще какие-то пункты? — киваю на ее руки.

— Что, так не терпится выйти? — голосом, из которого буквально сочится патока, вопрошает стерва, не подозревая даже, как я реагирую на ее вызов.

Осторожно поправляю под столом ставшие тесными брюки.

— Не терпится, да. Так что там еще?

От автора: друзья, если вас зацепила эта история, не забудьте добавить книгу в библиотеку и поставить лайк в карточке книг (там, где обложка). Это поможет новым алгоритмам рекомендовать вам что-то похожее. Ну и продвинет мою книгу для читателей, которым она может понравиться.

Такого в моем списке нет, но сытая и такая красивая рожа Кахиани заставляет импровизировать на ходу, чтобы сбить с него спесь. Решение приходит неожиданное, но настолько крутое, что демоны внутри меня, коварно посмеиваясь, потирают когтистые лапы.

— Я так понимаю, задерживаться ты здесь не планировал?

— Нет, — настороженно отвечает Леван.

— И у тебя нет каких-то планов?

— Теперь у меня один план — выиграть суд!

— Ну, это, конечно, дело небыстрое, но много твоего времени не отнимет.

— Слушай, давай уже ближе к теме. Что ты тянешь кота за яйца?! — Леван нетерпеливо вскакивает. Взгляд невольно останавливается на его подтянутом животе. Форма у него, конечно… М-м-м… Мысленно отвешиваю себе пару пощечин, чтобы прийти в себя. Чувствую, как щеки медленно розовеют. Собственная реакция подхлестывает злость.

— Я тебя выпущу…

— Я и так выйду, поняла? Твой старик удерживает меня здесь незаконно, и мои юристы с этим уже работают! — сощуривается козлина. И я даже благодарна горячему южному темпераменту Левана, который берет свое, не позволяя тому долго притворяться тем, кем он не является. То есть совестливым человеком.

Сладко улыбнувшись, встаю и демонстративно направляюсь к выходу.

— Да стой ты! Мы можем поговорить нормально?!

— Нет. Ты же орешь.

Кахиани осекается. Стискивает челюсти с такой силой и быстротой, что громко клацают зубы, и бросает на меня испепеляющий взгляд из-под упавшей на глаза челки.

— Так, окей. Видишь, я спокоен, — поднимает над головой руки, давая понять, что сдается. — Говори уже, что мне сделать, чтобы загладить вину, — добавляет не без иронии. То есть все-таки ему смешно! Смешно, что я осталась одна с ребенком, что я не спала ночей, что я… А! К черту…

— Передо мной и своей дочерью, которая выросла без отца, вину ты искупить не сможешь. Но ты можешь помочь другим нуждающимся людям. И возможно, стать хоть чуточку лучше.

— К чему это ты ведешь?

— Я работаю в благотворительном фонде. Нам нужны волонтеры.

— Ты серьезно? — сползает с лица Леван.

— Более чем.

— Слушай, Жень, это, конечно, крутая тема, нужная, но давай-ка я лучше поучаствую в ней деньгами.

— Ты не сможешь, все твои счета заблокированы!

— Ну, это здесь, — замечает Леван и, конечно, тут же понимает, что угодил в расставленную мной ловушку. Его глаза злобно сверкают.

— Папа может подать соответствующий запрос в интерпол и полностью перекрыть тебе кислород. Пока местные власти будут разбираться, что да как…

— Ну ты и с-с-с…

— Тише-тише, я все же мать твоего ребенка! Так что? Ты готов?

— К чему? — выплевывает Кахиани.

— Поработать на благо общества?

Леван моргает, будто я предложила ему не волонтёрство, а пожизненный срок. И медленно опускается обратно на стул, растирая переносицу. Даже его нос совершенен в противовес всем стереотипам.

— Женя… — Леван отнимает ладонь от лица. — Я всю свою жизнь строил так, чтобы мне не приходилось заниматься тем, чего мне не хочется. А ты предлагаешь мне разгружать гуманитарку и раздавать кашу бомжам?

— Тебе напомнить, что ты теперь тоже бомж? Войди в положение!

Сиропа, сочащегося из моего голоса, хватит, чтобы полить пару порций так любимых Ниной оладушков. У Кахиани от него сводит зубы. Он снова встает, опираясь на стол руками, склоняется надо мной, и я так отчетливо понимаю, что мы на грани. Что я вот-вот перегну палку…

— На самом деле ты немного не так себе представляешь нашу работу. От волонтеров обычно ничего такого не требуется. Отвезти-привезти еду или лекарства нуждающимся… Ну, может, помочь с чем-то по дому немощным. И все в таком духе.

— На чем отвезти, Женя? Благодаря тебе у меня даже прав нет!

— Уверена, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, есть еще общественный транспорт.

— Общественный, — повторяет про себя Кахиани, будто пробуя это слово на вкус. — Ты спятила. Но какой у меня выбор, правда?

— Так ты согласен?

— Иди, говори отцу. Пусть меня выпускают. Гребаные беспредельщики, — бормочет под нос.

— Ты что-то сказал?

— Тебе послышалось. Давай, иди…

Я возвращаюсь в кабинет отца уверенным шагом, но внутри всё вибрирует, будто я только что пыталась приручить дикого зверя. Толкаю дверь и… зависаю. Посреди кабинета, прямо на ковре, мой грозный родитель, человек, от одного взгляда которого у полгорода поджилки трясутся, сидит на корточках, изображая лошадь. На спине у него, сияя, как лампочка Ильича, восседает Нина в тренировочных бриджах, шлеме и с плёткой наперевес.

— Но-о-о! — командует дочь.

— Тебе недостаточно было тренировки? — смеюсь.

Отец смущенно выпрямляется. Нина вцепляется ему в плечи, и выходит какой-то странный гибрид рысака и шахматного коня. Я ухохатываюсь. Наверное, это нервное. Отец аккуратно снимает Нину со спины. Поправляет рубашку и гордо вскидывает голову.

— Ну, что там этот?

— Ничего. Выпускай его. Посидел, подумал над своим поведением, и хватит, — вздыхаю я.

— Только не говори, что он опять запудрил тебе мозги! — подбирается отец. Я возмущенно подбочениваюсь.

— Я что, похожа на дуру?!

— Да вроде нет. Но если ты подпустишь его к себе ближе, чем на три метра... — Он даже поднимает палец.

— Не подпущу!

— Хорошо. Потому что при первой же подозрительной фигне я его прикрою так, что даже модные адвокаты не помогут. Поняла?

— Да пофиг, — пожимаю плечами. — Почему ты этим угрожаешь мне?

Потому что не верит, что я реально не поведусь на сказочки Левана. Потому что думает, будто я не усвоила урока! А я усвоила. От этого козла надо держаться подальше. Другое дело, что непонятно как. У нас же общий ребенок, и если он захочет общаться с дочерью, кто я такая, чтобы им в этом мешать? Особенно если того же захочет и Нина. Впрочем, пока Кахиани не выказывал особого желания с ней встретиться. Или… Это подразумевалось само собой, учитывая тот факт, что он собирается жить с нами в одной квартире?

Ага… Как бы ни так. Я ничего… абсолютно ничего не знаю о человеке, которым он стал за шесть лет, прошедших с нашей последней встречи. Если бы я была одна — еще ладно. Но разве я могу позволить ему войти в дом, где живет беззащитный ребенок?

«Ты уже решила, что нет!» — приходится напомнить себе, чтобы как-то прервать порочный круг, по которому бегают мои мысли.

— Угрожаешь, — не слишком похоже пародирует мой голос отец. — Как будто я тебе когда-нибудь угрожал! Так… Предупреждаю просто. Иначе как мне вас уберечь?

Нина, заскучав от нашего разговора, садится в дедово кресло, берет в руки папку с отцовской секретной почтой.

— Пап! — только успеваю пискнуть. — Нина, положи на место!

Ох, как будто был шанс, что этот маленький демон меня послушается!

— О! — произносит Нина с восхищением. — Дед, ты рисуешь?

Отец резко оборачивается.

— Я-я-я? — тянет с такой брезгливостью, будто его обвинили в какой-то непристойности.

Нина демонстрирует лист, на котором жирным маркером набросан фоторобот лысого мужика средних лет. Очень подозрительного вида.

— Он похож на нашего соседа сверху! — искренне восторгается дочь. — Который сверлит с утра пораньше!

Я сгибаюсь пополам, умирая со смеху, а отец издает звук, смахивающий на тот, с которым старый принтер зажёвывает бумагу.

— Нина, положи на место! Быстро! — рявкает на внучку, но если в этом мире есть кто-то, на кого это все не действует, то это — моя дочь.

— Этот дядя преступник? — спрашивает она с неподдельным интересом. — Его надо поймать? А можно я пойду с вами? Я умею скакать быстро-быстро! Мы его обязательно догоним, — и она вскакивает из кресла и делает три прыжка, демонстрируя деду пресловутое «природное чувство баланса».

— Нина! — вскидываемся мы хором.

Дочь делает последний прыжок — и задевает кружку с кофе, которую отец аккуратно отодвинул в самый дальний угол стола, предполагая, что там она точно в безопасности. Возможно, так и было, но ровно до того момента, как в зоне доступа не появилась Нина. Жидкость описывает в воздухе красивую дугу и выплескивается прямо на стопку свежих документов, аккуратно подписанных отцом утром.

Отец застывает. Дочурка смотрит на всё это и произносит:

— Ой.

В этом «ой» искреннего сожаления — хорошо, если процентов сорок. Остальное — неприкрытое восхищение эффектностью произошедшего.

— Женя… — медленно выдыхает отец, не отрывая взгляда от мокнущей стопки. — Забери, пожалуйста, этого мелкого диверсанта.

— Слышала, Нин? Давай. Собирайся…

Нина покладисто кивает. Она может быть какой угодно сумасбродной, чего в ней не отнять — так это чуткости, подсказывающей, что сейчас самое время остановиться.

— Пока, дедуль. Извини, что я разлила твой кофе, — покаянно отводит глазки, целуя деда в покрытую щетиной щеку. Отец с широкой улыбкой качает головой. Нинкины уловки, конечно, он разгадывает только так. Другое дело, что противостоять им он по дефолту не может.

Утаскиваю Нину подальше от документов, кофе и потенциального государственного переворота, который она могла бы устроить при должном уровне скуки.

Дорога домой проходит мирно: Нина рассказывает мне про тренировку, как её любимый Гоген сегодня «притворился умирающим», чтобы не делать галоп, и как тренер сказала, что однажды из Нины выйдет отличный спортсмен, если она хотя бы изредка станет слушать указания взрослых. Я со смехом интересуюсь, каковы шансы, что это случится. Дочь с серьезным видом меня заверяет, что такой шанс есть всегда.

Сразу по возвращении Нина, переодевшись, усаживается смотреть мультфильм, одновременно строя домики из кубиков. Диагнозов нам не ставили, но что у моей дочери СДВГ, понять нетрудно. Я же, убедившись, что у нее все в порядке, беру на поводок беснующуюся Аперольку. Собаку хотела Нина, а гуляю с ней я. Такая вот взрослая селява.

Подхватываю под пузо Аперольку, которая всем своим видом показывает, что готова выскочить в подъезд раньше меня.

— Рядом! — наставляю я, хотя знаю, что это пустое. Аперолька тянет так, будто в прошлой жизни была паровозом.

Выходим во двор, и дальше через парк. Прохладно. А так хочется тепла. Абсолютно счастливая Аперолька носится по кругу на поводке. Я же представляю, как вернусь домой, налью себе чай, поглажу костюм, в котором планирую пойти на завтрашнюю встречу со спонсорами, и, наконец, прилягу.

Когда шпиц делает свои дела, я привычно сгребаю это дело в пакетик и сразу же возвращаюсь к дому. А там все как обычно. Свет в коридоре горит. Из комнаты доносятся звуки мультика. Я снимаю сапоги, отряхиваю с поводка мокрый снег. А вот Аперолька ведет себя как-то нервно. И ни в какую не хочет спокойно ждать мытья лап на руках.

— Нина, я дома. Нин…

Дочь выбегает из гостиной. Какая-то она странная.

— Все в порядке?! — вскидываю брови я.

— У нас гости.

Я замираю. Гости. В нашей квартире, куда даже Дед Мороз не рискнул бы подниматься без предварительной договоренности.

— Какие ещё гости? — спрашиваю, осторожно проходя в гостиную, в глубине души уже догадываясь, кто пожаловал. Злость поднимается кислотой вверх по пищеводу. Руки чешутся всыпать ему что есть сил.

— Нин… — начинаю осторожно. — Можешь нас оставить с… этим человеком… на секундочку?

— Мам, это папа, — нервно улыбается дочь, становясь на цыпочки, чтобы сообщить мне эту «новость» прямо в ухо. — Он сказал, что я могу его называть так.

У меня всё внутри обрывается. Сказал он! А ничего, что это звание еще надо заслужить, а?!

Чтобы не завизжать, ласково приглаживаю волосы-пружинки Нины ладонью. От волнения, в котором пребывает моя дочь, те вздыбились, как антенны.

— Я убью тебя, — произношу беззвучно.

— Во всех документах, которые я подписал, чтобы выйти, указан этот адрес! Мне некуда больше идти, потому как если что — меня будут искать здесь, — парирует в ответ Кахиани.

— Откуда выйти? Зачем искать? — выныривает из моих объятий Нина. Надо взять себя в руки, но как-то не получается.

— Ты не будешь жить здесь.

— Почему? — поджимает губы дочь. — Я могу уступить ему свою комнату. Ты был в беде, да? Поэтому не приходил раньше?

Просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Не просто смотрит, а буквально сверлит взглядом. Рука машинально тянется за оружием. Но его, гребаный ад, нет! Резко открываю глаза, готовясь к чему угодно: от встречи с киллером до очередного «приятного сюрприза» от тестя. Но нависает надо мной красивая маленькая девочка… Нина.

— Ты что делаешь? — спрашиваю хрипло. В груди фигачит адреналин, сдавливает горло. Я стряхиваю сон с лица. Она даже не мигает.

— Разглядываю тебя, — отвечает так, будто в этом нет ничего такого. — Все говорят, что у нас одно лицо, и я хотела убедиться.

Приподнимаюсь на локтях. Голова гудит, спина затекла — диван у них, конечно, не рассчитан на мужика моего роста, но я бы сейчас и на полу готов был спать. Всё лучше, чем камера, где свет выключали, кажется, исключительно из эстетических соображений.

— И? — интересуюсь максимально нейтрально, и сам уже вглядываясь в девчонку. Нина задумчиво сводит брови.

— У тебя нос такой же. И глаза. И вообще… — она морщит лоб. — Как будто я смотрю в большое зеркало. Только у тебя борода.

Провожу ладонью по отросшей щетине. Из-за последних событий та нуждается в срочном уходе, но вчера мне было совершенно не до этого. Я уснул, едва Женя вышла из комнаты, и вырубился так, будто меня выключили из розетки. Что само по себе довольно странно. Раньше я бы хрен уснул в таких условиях.

— Понятно, — киваю.

Но на самом деле ни черта мне не понятно.

Я смотрю на неё, и внутри что-то сжимается. Неожиданно, пугающе, непривычно. Да, по факту это не моя дочь. Но чисто генетически… Вот же я, повторённый в миниатюре. Те же брови. Те же глаза. То же упрямство во взгляде, которое я вчера имел возможность лицезреть во всей его мощи, когда Женя пыталась меня выпихать.

Я и не думал, что этот ребёнок мог произвести на меня подобный эффект. Я вообще в последнюю очередь думал о ребенке. И конкретно об этом, и о любом другом, абстрактном. Дети в моей голове прочно ассоциируются с кучей обязанностей, ответственностью и прочим геморроем. Никаких плюсов в их появлении я не вижу. И вообще не стремлюсь к продолжению рода, но тут… Черте что.

— Тебе нужно вставать. Через двадцать минут мы уходим на работу.

— И ты на работу?

— А, нет. Я в садик.

— Ясно. И как, тебе там нравится?

— Нормально, — Нина пожимает плечами. — Мне осталось всего два месяца.

— А потом что?

— Потом школа! — закатывает глаза, отправляя меня в нокаут тем, насколько же у нас с ней одинаковые повадки. — Но сначала три месяца каникул.

— И как ты планируешь их провести?

— Не знаю. Наверное, буду помогать вам с мамой.

— Нам с мамой? — в очередной раз подвисаю.

— Ну, да. Ты же теперь волонтер.

Нина произносит это с такой гордостью, будто я выиграл президентские выборы. То ли добренькая такая, то ли впечатлительная. И то и то плохо. В этой жизни нужно думать лишь о себе, отсекая все лишние эмоции.

— Нина! — доносится из кухни. — Иди умываться!

— Иду! — кричит дочь и добавляет: — Ты тоже иди. А то у тебя изо рта пахнет.

Она уходит, подпрыгивая на каждом шаге. Я, страшно смущенный замечанием шестилетней шмакодявки, дую в ладонь, проверяя свежесть дыхания. Пахнет, значит. Ишь ты!

Провожу рукой по лицу и рывком поднимаюсь. Ноги ватные, голова ещё тяжёлая. Привожу себя в порядок. Умываюсь холодной водой. Возвращаюсь в отведенный мне кабинет и, упав на пол, принимаюсь отжиматься. Десять, двадцать, тридцать… Глаза на уровне приближающихся женских ступней. Отмечаю красивые ровные пальчики и свежий нежно-розовый педикюр. Сорок… Пятьдесят…

Ножки останавливаются, Женя резко разворачивается и уходит, сверкая, опять же, розовыми пятками и сопя, как боевой еж.

Губы растягиваются в широкой улыбке. Подрываюсь с пола. Что-то я переборщил с отжиманиями. Пот по груди катится. Иду в душ. Быстро обмываюсь и выхожу в коридор, где замираю с открытым ртом.

Женя полностью собрана. Ее волосы уложены волнами. Глаза подчёркнуты так, что взгляд кажется мягким и дерзким одновременно. На ней строгий безукоризненно сидящий костюм. В руках папка с документами, которые она торопливо пролистывает. Ох, черт. А где простушка, на которой женился Леван?

Я непроизвольно переступаю с ноги на ногу. Она поднимает взгляд, и на секунду тоже застывает. Только на секунду. Потом поджимает губы:

— Ну и чего ты пялишься?

— Так… — откашливаюсь. — Давно не видел. Вот… Вспоминаю.

— Напрасно стараешься. Дуры, которую ты бросил, давно уже нет.

Стыдно ли мне? Нет. Ни капельки. Для меня был только один способ выйти сухим из воды. А Левану было уже все равно. Уж если в чем я не виноват, так в этом.

— Ты не была дурой. Я всегда знал, что ты красивая умная женщина.

— Что, правда? — сцеживает яд. — И что? Кто-то еще ведется на этот треп? Хотя стой. Не надо. Я видела, что ведутся… Пофиг. Собирайся быстрей, если не хочешь ехать в офис на метро.

Она резко разворачивается, каблуки отстукивают по полу злой ритм, в котором отчетливо угадывается посыл: «не смей ко мне лезть, придурок».

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что мне жаль? Что я не тот, кого она помнит? Что я вообще не тот человек, которого она когда-то любила? Бред. Я еще хуже, наверное.

Женя исчезает в коридоре, и я остаюсь стоять, чувствуя странную пустоту. Из которой меня выдергивает тоненький голосок Нины:

— Чего? Мама тебя пропесочила?

Ухмыляюсь:

— Я заслужил. Между взрослыми иногда бывают… сложные разговоры.

— Это понятно. Я ведь уже тоже взрослая. В смысле, я уже не плачу, и все такое… — говорит она с непонятным мне совершенно нажимом в голосе. Я закусываю щеку, гадая, куда мелкая клонит. И вдруг отчетливо понимаю, куда… Становится ужасно не по себе. Нинка-то думает, я свалил из-за того, что она создавала много шума. Вот же дерьмо, а?!

— Дело же не в тебе, Нин.

Нина молчит. Потом подходит ближе и совершенно неожиданно берёт меня за руку. Ее ладошка маленькая и теплая. Она сама несоизмеримо доверчива. В этом мы отличаемся. Даже в свои шесть я таким не был. Отпечаток накладывало окружение, да…

— Не обращай внимания, — говорит она серьёзно. — Мама иногда ругается, но вообще она очень добрая. Просто ей нужно время.

С губ срывается глупый смешок:

— Думаешь?

— Уверена! — кивает Нина и, смутившись, убегает в коридор. Растерянно гляжу ей вслед. Нет-нет-нет, мне это дерьмо совершенно точно не надо.

Женя выходит из кухни. Она сосредоточена, и у нее достаточно воинственный настрой, который совершенно не сочетается с ее хрупкостью. Смотрю на неё и ловлю себя на голимом чувстве ответственности. Как будто я действительно что-то ей должен. И должен так давно, что за это время к основному долгу успели накапать нехилые такие проценты.

Ни слова не сказав, Женя бросает на меня быстрый оценивающий взгляд и велит Нине обуваться. Втроем выходим в подъезд. Женя идёт быстро. Нина прыгает по ступенькам. Она вообще, кажется, все время пребывает в движении, и в этом я тоже узнаю себя мелкого.

У детского сада Нина обнимает мать и тянется ко мне. Этот ребёнок обнимает легко. Как будто у нее даже мысли нет, что кто-то может не ответить взаимностью. Она удивительно цельная, как для девочки, которая росла без отца. И я не имею ни капли иллюзий на счет того, кого стоит за это благодарить.

— Ты придешь за мной? — шепчет в ухо, задевая то влажными губами. Я брезглив. Но на удивление эти слюнявые нежности нисколько меня не триггерят.

— Сегодня нет, — вмешивается Женя. — Сегодня у него первый день. Ему бы самому выжить.

Нина смеётся, поднимает вверх большие пальцы и убегает к воспитательнице. Женя выдыхает, трет лицо и бормочет себе под нос:

— Ладно. Поехали. Не хочу опоздать.

Мы садимся в машину. Она молчит всю дорогу. Я тоже. Причём если Женя молчит осознанно, то я просто пытаюсь осмыслить, как именно мне удалось угодить в такую дикую ситуацию.

У офиса фонда Женя выходит первая. Навстречу нам вылетает стайка девочек-волонтёров. Они на Женю смотрят с обожанием, на меня — с нескрываемым любопытством. Мы здороваемся и идем дальше.

— Так и знала, что застану тебя здесь, — улыбается Женя, обнимаясь с огромной теткой неопределённого возраста.

— А где мне еще быть, блядь? Тут две фуры, блядь, подъехало…

— Кстати. Это Леван. Мой знакомый, — Женя бросает на меня взгляд через плечо. — Он выказал желание поволонтерить на досуге. Так что, считай, грузчиков я тебе выделила. — Леван, познакомься, твоя наставница — Людмила Анатольевна. Можешь смело к ней обращаться по любым вопросам.

— Да ты что, Женьк, блядь? Не могла кого-нибудь пострашней найти? Не знаю, будет ли с него толк, а вот что все девки наши будут тут с утра до ночи тереться — это я тебе обещаю!

Я хохочу. А Жене вообще не смешно. Она вспыхивает — хоть прикуривай.

— Какой есть. Тебе надо фуры разгружать или нет?!

— Ох, надо… — сокрушается Людочка. — В спецовку тебя, что ли, переодеть? Так где найти подходящий размер? Ты в кого, блядь, такой длинный уродился? — ворчит. — У нас тут низкие полки, имей в виду: башкой биться будешь регулярно.

— Не страшно. Там нечему сотрясаться, — бурчит себе под нос Женя в расчете, что я не услышу.

— Ну, что стоишь? — рявкает Люда. — На, вот! Переодевайся.

— Тогда я пойду. Если что — Людмила Анатольевна подскажет, где меня искать.

Женя уходит. И моя шефиня спокойно разворачивается и идёт вперёд, не сомневаясь, что я последую за ней. И я, мать его, не смею ее разочаровать.

Люда по пути рассказывает:

— Включим тебя пока на лёгкое. Разгрузка, помощь пенсионерам, сбор продуктовых наборов. Если заслужишь мое доверие — поручим тебе что-нибудь посерьезней. Возможно, социальные визиты. Ты как, драться умеешь?

— А надо? — изумляюсь я.

— Конечно. У нас, блядь, полно неблагополучных! Основную часть работы, конечно, перекрывают менты, но порой…

— Понял, — непосредственность Людмилы меня убивает, как и ее бляканье через слово.

— Чё лыбишься? — настороженно подбоченивается она.

— А вы мне нравитесь, — выпаливаю как на духу. Люда, нисколько не сомневаясь, видно, в своей привлекательности, заявляет:

— Даже не надейся, что тебе че-то обломится. Мне не до мужиков, блядь. Усек?

— Не смею настаивать, — киваю я, склонив голову, чтобы не заржать в голос. Люда одобрительно кивает. Открывает дверь, и я оказываюсь перед распахнутым нутром фуры, груженной огромными коробками.

— Начнёшь с этого. Справишься?

Осторожно приподнимаю первую коробку.

— Ну, хоть не дохляк. Ладно. Может, чего из тебя и выйдет путное, — резюмирует Люда. Поворачивается и идёт дальше, громко командуя:

— Катька! Откладывай, блядь, телефон и бегом оформляй новые накладные, у нас тут вон сколько добра!

То, что Люда ничуть не кривила душой, когда сказала, что мое присутствие будет отвлекать народ от работы, становится очевидным сразу же. Вокруг меня формируется рой.

— Ого… — выдыхает одна. — При-и-ивет. Новенький?

— Ничего себе… — вторая прикусывает губу. — Ты откуда такой взялся?

Отшучиваюсь, избегаю, даю понять, что мне не до болтовни, но где там. Пару раз приходится вмешаться даже Люде:

— Девки, ёпрст, — орет она из глубины склада так, что я подпрыгиваю. — Работать начинайте! Хватит слюни пускать! Вы че, блядь, мужика не видели?!

Кряхтя, ставлю коробку на погрузчик. Эх, девочки… Если бы вы знали, кому строите глазки!

Но они не знают. И я не могу им рассказать. Или могу? В конце концов, мне тут еще неизвестно сколько работать. А значит, нужно создать себе нормальные условия труда. Так? Исключив харассмент. Поэтому я делаю самое простое. И самое эффективное. В ответ на очередное: «Ой, а кто это тут у нас?» — с широкой улыбочкой замечаю:

— Леван Кахиани. Муж Жени.

— Чего?! — меняется в лице одна из первых дамочек, с которыми я познакомился.

— Нашей Жени?!

— И давно?

— Давно. У нас уже дочке шесть лет.

Занавес. Секунда тишины. А потом:

— А… ну… тогда… мы… — мямлит Снежана, — нам вообще-то надо… эээ… накладные.

— Очень надо, — подхватывает другая, пятясь. — Прям срочно!

Через минуту вокруг меня пусто, как в зоне отчуждения. Лишь ветер носит по полу обрывки упаковочной ленты.

Сижу у себя в кабинете, уткнувшись лбом в ладони. Рядом парует кофе, но его аромат ничуть не бодрит. Голова гудит, ноет в висках и в солнечном сплетении, будто тревога пытается пробраться наружу в щель между ребер. Стараюсь дышать ровнее, однако и это не слишком помогает справиться с чувствами. Вспоминаю Нинкину реакцию на появление отца, и плакать хочется.

Нина ведь правда почему-то решила, что он не появлялся исключительно потому, что не мог. В своей детской голове она придумала, что с ним случилось что-то ужасное, что мешало вернуться к ней. В этом даже была своя логика: если тебя любят, то непременно будут с тобой. А если что-то не получается — значит, этому мешают форс-мажоры вселенского масштаба. Не предательство. Не равнодушие. А беда. Это ведь так удобно — верить, что тебя не бросили, а потеряли. Нет, я понимаю, что тут свою роль сыграла Нинкина самоуверенность. Дочь свято верит в то, что от такой прелести, как она, никто не может отказаться по доброй воле. Непонятно, что с этим делать мне. Рассказать все как есть, и пофиг, что это причинит ей боль?

Так ничего и не решив, делаю глоток. После того, как Леван нас бросил, я почему-то стала пить его любимый кофе по-грузински. Будто надеясь, что его вкус поможет мне понять поступки этого человека. В любом случае, пора с этим завязывать. Есть вещи, которые, как ни старайся, понять невозможно.

Возвращаю кружку на стол, сглатываю несколько раз, но горечь никуда не уходит. Впрочем, эта горечь давно уже не про содержимое стакана.

Как мне быть? Если рассказать Нине правду — она перестанет верить людям. Если не рассказать — будет верить в то, чего нет. Наверное, здесь нет правильного ответа, и от этого я чувствую себя абсолютно бессильной. Нет, это даже смешно, что я… женщина, которая каждый божий день только и делает, что решает чьи-то проблемы, не могу разобраться с собственной жизнью.

Появление Левана путает мне все карты. Он оказался совсем не таким, каким я его помнила. И именно это злит сильнее всего. Я не знаю, чего от него ждать. Не представляю, что он может в очередной раз выкинуть. Он даже смотрит на меня по-другому. Дерзко. Провокационно. Горячо! Чтоб ему пусто было… А я, не имея на это никакой адекватной причины, откликаюсь!

Нет-нет, так нельзя. Это просто лютейший кринж. Он жил своей жизнью, пусть теперь продолжает её в отеле, в гостевом доме, в палаточном лагере МЧС — где угодно, только не рядом с нами. Я не могу допустить, чтобы Нина привыкла к нему. Чтобы думала, будто он вернулся к нам навсегда. Потому что он свалит при первой же возможности!

Сжимаю руки в кулаки, глядя в глаза своего отражения на глянцевой поверхности стола. Нужно что-то решать. Как бы мне не было страшно. Один черт, я не смогу угодить всем. Выгоню Левана — причиню боль Нине. Оставлю — доведу до греха отца. Его-то тоже не стоит сбрасывать со счетов, так ведь? Потому что он меня просто убьёт, если узнает, где ночевал Кахиани. Для папы Леван — угроза. Высокая, бородатая, и, к сожалению, чертовски уверенная в себе.

Телефон вибрирует, и я вздрагиваю, будто меня застукали за чем-то нехорошим. На экране высвечивается улыбающееся лицо Юльки. Учитывая то, как тонко мы с ней друг друга чувствуем, даже удивительно, что она не позвонила раньше.

— Жень, — начинает без вступлений подруга, — ну что, какие планы на выходные? Леська говорит, будет тепло, можно выбраться на шашлыки. Дети пусть носятся, а мы посидим, отдохнём, посплетничаем.

Прикрываю глаза. Шашлыки… Нет… Нет у меня нужного настроения!

— Не получится, Юль.

— В смысле — не получится? — настораживается она мгновенно. — У тебя на работе что-то?

— Нет. Просто… Кое-какие обстоятельства.

— Так, что за обстоятельства, ну-ка выкладывай, — голос подруги становится опасно тихим. — Что-то с Нинкой?

Я делаю вдох. Потом ещё один.

— Леван объявился.

— Да ладно! — странным голосом протягивает Юлька. — Ты серьезно? И че? Он еще жив?

— Ага. Как ни в чем не бывало, объявился у меня дома.

— Дома?! Он… — Юля делает шумный вдох. — Жень, я тебя умоляю, скажи, что ты ему хотя бы по роже съездила!

— Даже не сомневайся. Получил он по полной, — смеюсь я. — А потом и папа добавил.

— Вот это я понимаю! — восхищенно тянет подруга. — Так, а что этому мудаку надо? Неужто одумался?

— Да какой там! Он документы прилетел переоформить, — говорю глухо. — А там же теперь только через суд. Ну и ему надо где-то жить.

— Только не говори, что ты его впустила!

— Не я! Нина!

— Что? — Юля так орет, что мне приходится отвести телефон от уха. — Он совсем офигел?

Я закрываю глаза.

— Видимо.

— А ты?!

— А что я? Он Нинке лапши на уши навешал. Та счастлива, что отец вернулся.

— Ну как же так? Она же такая умница…

— Юль, в первую очередь Нинка — ребенок! Во что ей хочется, в то она и верит. А этот козел этим пользуется.

— Ох ты ж… И что наша малышка?

— Нина решила, что он не приходил, потому что не мог. Что с ним случилось что-то ужасное. Что он бы вернулся, если бы имел возможность.

— Блин, — шепчет Юлька. — Хреново. Хочешь, я приеду?

— Да нет. Мне, наоборот, как будто лучше побыть одной. Я тебе потом напишу, ладно?

— В любой момент. Ты же знаешь, Женек. Даже если нужна будет помощь его прикопать при случае.

Смеюсь. Юлька — она такая, да. Если бы не она, если бы не подруги и отец, я бы те ужасные месяцы просто не пережила.

Юлькин звонок напоминает о том, почему я не могу дать слабину. Время чуть стерло углы, наложило поталь на самые тяжелые воспоминания, прикрутило яркость самых сложных, самых болезненных чувств. Но разговор с подругой откатил меня до заводских настроек. И вот я опять сижу, вжавшись в кресло, как тогда — в первый месяц после его исчезновения. А на душе страх, злость, унижение, растерянность — всё вперемешку.

Приходится себе напомнить, что я не могу раскиснуть хотя бы ради дочери. Выдыхаю, вытираю пальцами уголки глаз и заставляю себя поднять голову.

Стучат. Я пытаюсь придать лицу нормальный вид. В проёме появляется Ольга Сергеевна — директор фонда, в котором я работаю. Она из тех женщин, которые умеют успокаивать одним присутствием: мягкий взгляд, аккуратная стрижка, нежно-голубая блузка, неизменный запах ванили. И при этом характер — как у армированного бетона.

— Привет, Жень, — осторожно говорит она. — Ты не забыла, что у нас встреча с Савельевым?

— Почему я должна забыть? — удивляюсь я.

— Ну-у-у… Даже не знаю. Может, потому что где-то рядом твой муж?

— Какой еще… — начинаю было я и осекаюсь. — Нет у меня никакого мужа.

— А о ком же тогда по углам шепчутся? — изумляется Ольга.

— В смысле — шепчутся? — я моргаю, но в голове начинают проступать некоторые догадки. Закрываю глаза. Делаю один глубокий вдох. Второй. И на третий вслух говорю: — Я. Его. Убью.

Ольга хмыкает.

— Да пожалуйста. Только не здесь.

С большим трудом беру себя в руки. Самое смешное, что этот мудак даже не солгал. Я же с ним не разводилась! Я стала вдовой, а не разведенкой. А теперь… Теперь мне ко всему прочему придется подавать еще и на развод!

— Ладно. С этим я разберусь. Сейчас Савельев.

Ольга одобрительно улыбается, но в ее голосе все еще сквозит беспокойство:

— Думаешь, что справишься?

— Оль, в первый раз, что ли? Конечно.

Мы выходим на улицу. Я всё ещё киплю, поэтому свежий ветер, обдувающий мои щеки, ощущается настоящим блаженством.

«Все под контролем. Ты что-нибудь придумаешь», — убеждаю себя. Господи! Дай мне сил.

Ольга деликатно касается моего локтя:

— Женя, если что, я могу поехать сама. Правда.

— Ну уж нет. Зря я, что ли, готовилась?

Не доверяя водителям, Ольга предпочитает сама водить машину. Я смотрю в окно на шумный город. Вовсю светит солнце, и становится понятным, почему девочки затевают шашлыки. Действительно теплеет.

— Где хоть встречаемся?

Ольга понимающе улыбается и называет не распиаренное, но действительно шикарное место. По тому, где проходят наши встречи с потенциальными спонсорами, обычно я с вероятностью в девяносто процентов могу угадать сумму, которую нам удастся выбить. И по всему выходит, что сегодня эта сумма будет немаленькой.

За пять минут до назначенного времени подходим к гардеробу. Деревянные панели, мягкий свет, негромкая музыка… Хоть мы пришли чуть раньше, нас уже ждут. К удивлению, за столом сидят аж трое мужчин. И почему-то я ошибочно принимаю за Савельева тучного мужчину в летах. Это вызывает добродушный смех за столом.

— Валентин Николаевич — это я, — встает, чтобы пожать мне руку, мужчина лет сорока. Приятный такой, спортивный. Мне немного неловко за собственный косяк, но я уже давно поняла, что в таких ситуациях не нужно пытаться сохранить лицо, а лучше просто над собой посмеяться. Что я и делаю.

— Извините! В попытке угадать, кто есть кто по уровню солидности, я, похоже, ошиблась на насколько лет.

— Тогда уж десятилетий, — добродушно подтрунивает толстяк. Мужчины опять смеются. Валентин Николаевич особенно. У него тёплая, живая улыбка. И прямой, но цепкий взгляд. Наверное, прикидывает, насколько нам можно доверять. Мало ему рассказов о нашей безупречной репутации. Он сам хочет сделать выводы. Что ж… Мне такой подход, признаться, даже импонирует.

— Извините. У меня подряд несколько встреч. Похоже, мы засиделись.

— Да, Валь… Давай прощаться.

Пока мужчины прощаются, мы садимся. Ольга Сергеевна — рядом со мной, Валентин напротив. Я включаю рабочий режим. Чёткая дикция. Плавные жесты. Подробные цифры. Истории о семьях, которым мы помогаем. О детях. О кризисе ресурсов и нуждах фонда. Мы с Ольгой говорим. Савельев преимущественно случает, изредка что-то уточняя. Вопросы, которые он задает, выдают его заинтересованность. А это уже полдела.

Постепенно я расслабляюсь. В полной мере наслаждаюсь едой — у меня легкий салат и стейк из тунца, который я запиваю водой. Валентин Николаевич несколько раз предлагает вино. Я отказываюсь, боясь, что алкоголь подстегнёт разгорающийся пожар внутри. А это совершенно лишнее, учитывая, что разговор, наконец, доходит до цифр. Ольга апеллирует к нашим потерям. Савельев обещает их покрыть. Я, конечно, держу лицо профессионала, но внутри… Боже мой! Я делаю сальто. Слова Валентина означают, что нам не придется ужиматься, и десятки, а может, сотни семей не останутся без поддержки в летний период.

Счастливо улыбаюсь. Савельев замолкает на полуслове, касаясь взглядом моих губ. Хватаю салфетку, думая, что испачкалась. К счастью, как раз в этот момент у Валентина Николаевича звонит телефон, и он, извинившись за необходимость ответить на срочный звонок, отходит.

— Женька! — ахает Ольга.

— Чего?

— Да ты же ему понравилась!

Я округляю глаза. Потому как если сейчас что и прошло мимо моих радаров — так это романтика.

— Да нет, тебе показалось.

Но я невольно начинаю присматриваться к Валентину. После десерта он неожиданно выходит нас проводить. Даже дверь ресторана придерживает, не отрывая от меня взгляда. На секунду ловлю себя на мысли, что в каком-то параллельном мире я бы непременно оценила по достоинству его внимательность…

— Я вам позвоню, чтобы обсудить детали, — обещает Савельев, помахав в воздухе зажатой между пальцами визиткой. Я, конечно, киваю, вежливо улыбаясь. Хотя и понимаю, что, скорее всего, дальше мы будем общаться с какими-то исполнителями. Только в салоне машины улыбка сходит с моего лица. Голова падает на подголовник. Фух.

— Обалдеть, — радуется Ольга Сергеевна, включая фары. — Это надо отметить.

— Мы только из ресторана, — хмыкаю я.

— Точно! Но ты же слышала, что он сказал?! Боже, Женька! Мы можем выдохнуть…

— Не поверю, пока не увижу перевод, — смеюсь я.

— Ой, да ну. Он не похож на балабола. Кстати, ты меня прости, что я его интерес отметила. Все никак не привыкну, что объявился твой муж…

— Да какой он мне муж, господи! Так… Одно название.

— Вот как? Так, может, тебе реально к Савельеву присмотреться? Я всю его подноготную выяснила перед встречей. Никаких скелетов в шкафу. Репутация чи-и-истая, как слеза ангела.

— Боюсь, в наши времена как раз это и подозрительно, — смеюсь я.

— Может быть. Я еще у знакомых поспрашиваю. А ты подумай, Жень. Может, и впрямь что получится.

Встреча со спонсором и ее обнадеживающий итог немного отвлекают меня от мыслей о Кахиани. Но по дороге в офис они начинают просачиваться в мой мозг и к моменту возвращения занимают собой меня всю.

Ольга идет к себе, я — к себе. Щелкаю выключателем и, не веря своим глазам, ахаю. Потому что этот козел восседает на моем кресле, как гребаный король.

— Ну, наконец-то, — тянет он. — Я уже заждался. Как встреча?

— Нормально, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — как ни в чем не бывало, пожимает плечами Леван.

Я прикрываю глаза, мысленно проговаривая: «Спокойствие, Женя, только спокойствие». Но довольная рожа этого козла так и просит, чтобы я… Нет-нет, даже думать об этом опасно!

— Зачем?

— Затем, что нам нужно как можно скорее забрать дочь из сада. Почему до тебя не могут дозвониться воспитатели?

Широко распахнув глаза, с ужасом лезу в сумочку.

— У меня была встреча со спонсором. Боже, я, наверное, забыла включить звук… — Три неотвеченных вызова от воспитательницы заставляют меня запаниковать. Леван это замечает.

— Да ты не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Просто в садике карантин.

— Откуда ты знаешь? — бросаю я, перезванивая воспитательнице.

— Мне позвонили, когда не смогли дозвониться до тебя.

— У них нет твоего номера.

— Есть.

— Откуда?

— От Нины, наверное.

Откуда он взялся у Нины, я даже знать не хочу! Смерив муженька полным ненависти взглядом, активно включаюсь в разговор с наконец взявшей трубку Надеждой Юрьевной. Убедившись, что Леван донес до меня верную информацию, резко меняю курс и, так и не присев, выхожу прочь из кабинета. Кахиани устремляется за мной. Идем с ним, считай, нога в ногу. Его плечо вскользь касается моего, но я так наэлектризована, что подскакиваю, будто меня шибануло током. Леван отвечает мне пиратской белозубой улыбочкой. Интересно, он вообще понимает, как рискует? Я же просто в шаге от того, чтобы как следует ему врезать! За что? О, у меня масса поводов!

— Чего ты бесишься? — спрашивает муженек, будто искренне не понимает, что могло вывести меня из равновесия. — Я же просто помог.

— Чем? — уточняю, подходя к машине. — Тем, что растрепал всем, что мы женаты?! Ты хоть представляешь, в каком я окажусь положении, когда ты опять свалишь?! — завожусь, открывая дверь машины. — Впрочем, что я? Ты бы хоть о Нине подумал! Ни черта в тебе нет святого!

Леван садится рядом, неторопливо пристёгивается, косясь на меня уголком глаза:

— Нормально все будет, ясно?

Открыв рот, поворачиваюсь к этому придурку. Он еще смеет огрызаться? Удивительно. Ну, вот почему он не может быть хотя бы чуть менее самоуверенным? Что ему стоит изобразить раскаяние? Пусть даже притвориться, что понимает, каких наломал дров?!

Может, я, конечно, вообще ничего о нем настоящем не знала, но почему-то кажется, что Леван из прошлого застыдился бы! А этот настолько самодоволен, что я… Просто мечтаю, да, еще раз съездить ему по ребрам.

Когда мы заходим в группу, Нина вылетает к нам, как торпеда. Зря я волновалась, что заберу ее одной из последних. Похоже, карантин не только меня одну застал врасплох. Разбирать своих чад родители не торопятся.

— Мам, па-а-а-ап… — говорит Нина, а сама на друзей косится. Дескать, ну?! Вы видели? Вот… У меня тоже есть папа. Я улыбаюсь вышедшей за дочерью воспитательнице. Щеки сводит от того, насколько неискренняя эта улыбка. Как же бесит, что я вынуждена притворяться! Бесит, что нужно держать лицо и делать вид, что я не замечаю, с каким болезненным любопытством Надежда Юрьевна пялится на Кахиани.

— Очень рада, наконец, познакомиться с папой Нины, — выдает эта клуша.

— Взаимно, — обаятельно улыбается Леван.

Нина быстро переодевается. У нее куча планов на вечер. А ведь обычно она колготки надевает полчаса, потому что постоянно на что-то отвлекается.

— А можно мы сегодня закажем пиццу?

Я до того зла, что несмотря на абсолютное нежелание готовить, отвечаю категорическим отказом.

— Никакого фастфуда, Нин. Не то твоя лошадка надорвет живот.

Лицо Нины вытягивается. Я тут же жалею о сказанном и, в надежде спасти ситуацию, предлагаю:

— Я могу приготовить твою любимую карбонару.

— Пап, а ты любишь карбонару? — мгновенно переключается дочь.

— Вообще я всеядный.

— Да-а-а? А я не ем печень и кабачки.

— Их я тоже не ем. Кто вообще ест эту мерзость?

Нина улыбается щербатым ртом и довольно кивает. Странно, но с этим придурком они на одной волне. Мне же ревниво, что у них есть что-то общее просто по факту! Кажется ужасно несправедливым, что, не ударив палец о палец, он обрел с Ниной целый мир, в который другим нет хода. Осознание, что его без вопросов пустили туда, где я шесть лет правила в одиночку, выворачивает меня наизнанку. И дело тут даже не в том, что он плохой отец. А в том, что он вообще им не был.

Пока мы идем к машине, Нина болтает без умолку, а у меня внутри всё булькает, как в забытой на плите кастрюле. Даже холодный воздух не помогает. Я иду рядом с этими двумя и отчётливо понимаю, что выгляжу третьим лишним. Даже за руку Нина берет его, а не меня. Это глупо, да, но Леван будто вытесняет меня из ее сердца.

Эта убийственная мысль заставляет меня остановиться. Нина оглядывается:

— Мам, ты идёшь?

— Иду, конечно. Куда я денусь? — замечаю не без иронии, которую, впрочем, дочь не считывает. А вот ее отец — вполне. Не зря же он на меня косится так, будто чувствует смещение тектонических плит, что происходит в моей душе.

А между тем, полностью удовлетворившись моим ответом, Нина продолжает простодушно выкладывать отцу о том, как прошел ее день, про карантин, осмотр педиатра и то, что на прошлой неделе нам пришлось вырвать ей зуб, потому что коренной стал расти под молочным, смещая ряд.

— Возможно, мне придется поставить брекеты. Но это не точно.

— Ну, если надо будет — поставим, — с улыбкой заверяет Нину Леван. И, конечно, не зная нашу девочку толком, он упускает ее внимательный взгляд. А вот я все-все подмечаю. И рыдать хочется от того, что для Нины его обещание служит лишним доказательством того, что отец планирует задержаться в ее жизни надолго.

— А тебе ставили брекеты?

— Нет.

— У тебя ровные зубы.

— Это от природы. Мне повезло с генетикой. А что это означает?

— Что?

— Что тебе повезло тоже.

Не знаю, что ребенок шести лет понимает в этом смысле в реальности, но Нина деловито кивает, будто ответ Левана ей и впрямь что-то объясняет. Я фыркаю, перестраиваясь в правый ряд. Скашиваю взгляд и замечаю, что он во все глаза на меня пялится. Чего он там не видел?! Я, конечно, морожусь, но щека горит.

— Мам, а можно я сегодня не буду писать прописи? — сквозь охватившее меня смущение пробивается голос дочери.

— Нет, — резко отвечаю, паркуясь.

— Но почему? Я хотела поиграть с папой!

Бросаю полный ненависти взгляд на Кахиани. Он выходит, открывает дверь, отщелкивает Нинин ремень с такой легкостью, будто делал это тысячу раз, а ведь там достаточно дурацкий механизм, к которому я привыкала несколько дней! И это тоже бесит. Но что я могу сделать? Пока ни-че-го. Ни одной здравой идеи. Я улыбаюсь. Выдыхаю. И продолжаю жить дальше…

— Поиграть, значит? Окей. Как раз выгуляете Аперольку.

— Но я не это имела в виду! — возмущается Нина.

— А я это. Вам какая разница, с кем гулять?

— Но… — не сдается.

— Мне напомнить, кто из нас хотел завести собаку? — подбочениваюсь я.

— Это не собака, а недоразумение, — бурчит Леван. О! Еще один! А мне в этом смысле вполне достаточно папы. И вообще! Если бы я выбирала, то тоже завела бы пса посолиднее. Другое дело, что никто моим мнением не поинтересовался.

— Что ты сказал, прости? — подбочениваюсь я.

— Говорю, что мы, конечно, погуляем. Нам нетрудно, да, Нин? Тем более что маме еще ужин готовить.

— Ну, ладно…

И все? Почему она слушает его с первого слова? Мне порой приходится выдерживать настоящие битвы с ее упрямством. Р-р-р…

Я торможу. Они первыми скрываются за дверями парадной. А я плетусь следом и думаю о том, сколько еще продержусь.

Дома Нина, конечно, мгновенно забывает про прописи и про то, что обещала навести порядок в комнате. Жизнь слишком прекрасна, когда рядом папа. Аперолька в радостной истерике нарезает круги по комнате. Все как всегда, но меня не покидает ощущение, что я нахожусь в каком-то дурдоме. Делаю глубокий вдох, беру шлейку и протягиваю Левану.

— Не спускай ее с поводка. Она дурковатая.

Леван с улыбочкой кивает, берёт поводок. Господи, как же меня все в нем бесит! Рывком открываю ящик комода, достаю пакет:

— Не забудь убрать дерьмо.

Как и было задумано, улыбка Кахиани блекнет. Я захлопываю дверь у него перед носом и захожусь в приступе демонического смеха. Если бы меня спросили, что я хочу приготовить на ужин, я бы ответила: что угодно, лишь бы Леван это съел и подавился. Но автоматизм выбора рациональнее эмоций, и руки сами тянутся к тому, что всегда делала его мать: курица в сливочном соусе с травами и чесноком. Та самая, которую он обожал. Та самая, которую я когда-то старательно училась готовить, чтобы впечатлить будущую свекровь.

И только когда блюдо уже преспокойненько тушится на огне, до меня доходит, что же я делаю.

— Ну, замечательно, — бурчу. — А дальше что? Я согрею его постель?

Впрочем, теперь уж что? Ну, не выкидывать же харчи и готовить обещанную дочери пасту! Лук шкварчит, сливки густеют, кухня наполняется тем запахом, от которого текут слюни… И вот уже хлопает дверь. В кухню, виновато отводя глазки, заходит Нина. За ней Леван с Аперолькой под мышкой и кем-то еще за пазухой.

— Нет, — трясу головой.

— Мам, ты не понимаешь! Это птичка…

— Сова…

— Господи. Нет, даже знать не хочу, что с ней… Отнесите ее обратно.

— Она выпала из гнезда. Ее все-все бросили! — губы Нины дрожат, и это явно не к добру. Перевожу беспомощный взгляд на Левана.

— Откуда, блин, в центре города взяться долбаной сове?!

— Здесь вроде бы парк, Жень. Да и какая разница? — бурчит Кахиани, ведет носом и с нескрываемым интересом косится на плиту.

— Что ты это готовишь? — спрашивает.

— Ты знаешь, что! Конечно же, твою любимую курицу. Хотя, может, сейчас ты предпочитаешь кузнечиков?

Он не улыбается. И смотрит на меня как-то странно. Словно запах любимого блюда пробил какую-то стенку, о существовании которой он сам не подозревал.

— Мама так делала, — тихо произносит он. — Точно так же… Сливки, чеснок…

— Ну, да. Она же меня этому и научила.

— Точно. — Леван отворачивается. — Пойду все-таки помою Аперольке лапы. А ты, Нинок, пока присмотри за птенцом, ладно?

Господи, его голос становится совсем другим от эмоций. Вот зачем я затеяла это все?! Смотрю вслед удаляющейся широкоплечей фигуре… И так невыносимо жалко его становится. Каким бы козлом он не оказался, но маму Леван любил. Да и вообще… Она была потрясающей женщиной. Может, ее смерть повлияла на мужа больше, чем мне казалось? Может, я не почувствовала, как ему было плохо, с головой погрязнув в ребенке? Какого-то же черта он уехал, изменив жизнь на сто восемьдесят градусов?

Ну да, давай, Жень, оправдывай его, как же!

— Так мы можем ее оставить? Пожалуйста, мам?

Я откладываю лопаточку. Вытираю руки полотенцем и присаживаюсь, чтобы разглядеть птенца.

— Только сейчас. Завтра мы отвезем его ветеринару и узнаем, как сделать так, чтобы он вернулся в свою природную среду обитания.

— Хорошо, — радуется Нина, подпрыгивает на месте и, крутанувшись на пятках, летит к ванной с громким воплем: — Пап! Па-а-апа! Мама разрешила оставить Пряника! Я же тебе говорила — она хорошая!

«Пряника?!» — ахаю я. Вот же черт! Эта маленькая бестия уже дала ему имя, а значит, наши дела плохи. Вот только совы мне и не хватало для полного счастья.

Знакомый аромат бьет точно под дых, ломая что-то, как я думал, неуязвимое. Чеснок, чуть обжаренный лук и куриная золотистая корочка… Как будто кто-то распахнул дверь в прошлое, которое я считал навсегда забытым.

Мамина курица.

Обрывки воспоминаний. Тбилиси. Просторная квартира на втором этаже с ажурным балконом. Резной антикварный шкаф для посуды. Огромный накрытый скатертью стол. Смеющаяся женщина у плиты. Разбросанные по полу игрушки. Брат… Отцовские хорошо знакомые шаги...

— Вы чего еще не прибрались?

— Папа!

Кишки стягиваются в горячий узел. Я не вспоминал этого… Сколько? Так и не сосчитаешь. Тем внезапнее меня накрывает сменяющей друг друга чередой кадров из прошлого. Кажется, часто меняющиеся домработницы и отцовские бабы пытались готовить что-то похожее, но все было не то. И поэтому, наверное, тот настоящий аромат со временем забылся. Чтобы вспомниться в самый неподходящий момент сейчас.

— Папа! Папа!

А… Это меня! Перевожу растерянный взгляд на Нину. Она так похожа на Левана из моих воспоминаний. Воспоминаний, где у меня был брат. Где отец ещё не нажил столько врагов, что мне пришлось думать, как исчезнуть.

— Извини, что ты говоришь?

— Говорю, что нам нужно устроить гнездо Прянику. Как думаешь, для этого подойдет подушка?

Нина с таким вниманием ждет моего ответа, будто мы выбираем ипотеку на сорок лет.

— Ну… Ему точно нужно тепло. И, возможно, клетка, в которую никто не сможет проникнуть, чтобы его съесть, — чащу я, заметив кота, подбирающегося на мягких лапах к коробке с совенком.

— Борька! — взвизгивает Нина. — Ну-ка брысь! Мам, смотри… Он все-таки пришел! Нагулялся, да?! Вот уж… мартовский кот!

Кот, кстати, на вопли мелкой — ноль внимания. Он уже весь в охоте… Крадется, прижав уши, точно как документалке про хищников. Пряник, разумеется, реагирует мгновенно — поднимает остатки пуха дыбом и в панике вращает глазами. Нина бросается к коробке, растопырив руки. Борька делает последний шаг перед прыжком. Но тут уж я включаюсь и, схватив кота за шкирку, отбрасываю того прочь.

— Нельзя! — рявкаю.

Аперолька, которая до этого беспомощно наблюдала за разворачивающимися событиями, плюхается на пол. Кот злобно сощуривается. Совенок моргает. А Нина облегчённо выдыхает и кладёт ладошки на коробку с Пряником.

— Пап, он бы съел его! Точно бы съел! Ты его спас!

— Съел бы, — соглашаюсь я. — Как так и надо.

— Совсем ты на улице одичал, да? — включается в диалог Женя, поглаживая рыжего за ухом.

— Скорей уж, напротив, соскучился по острым ощущениям.

Женя бросает на меня полный презрения взгляд и куда-то уходит.

— Что она задумала? — интересуюсь у Нины. Та недоуменно пожимает плечами. Проходит еще с полминуты, и Женя возвращается с клеткой.

— Забыла, Нин? Вот…

— Осталась после Сары! Это наша сорока, — поясняет она для меня.

— У вас была сорока?

— Долгая история! — вздыхает Женя. — Впрочем, если хочешь, Нин, расскажи, откуда у нас в квартире берутся животные. Я тоже с радостью послушаю.

— Откуда-откуда? — вздыхает Нина. — Как-то заводятся.

Я перевожу вопросительный взгляд на Женю. Та закатывает глаза:

— Не спрашивай. Просто Нина постоянно кого-то тащит домой с улицы. Впрочем, кому как не тебе это знать?

Не может сдержать яда, намекая на то, что и меня, собственно, притащили тоже. А ведь если так разобраться — это моя квартира! Ну, ладно, может, и не моя. Но учитывая, что я теперь Леван, не слишком ли много на себя берет эта женщина?

Скрипнув зубами, забираю клетку. Борис шипит. Вышвыриваю его из комнаты и плотно прикрываю дверь. Тот начинает орать…

— Пап, ему нужна игрушка! — Нина протягивает резиновую уточку.

— Ну, так дай ему, Нин! — вклинивается в разговор Женя. — У папы же не сто рук!

У папы… А что, звучит! Покусав щеку, помещаю совенка в клетку. Тот тихо пищит, но, кажется, его все устраивает. Нина наклоняется, просовывает ручку между прутьев. Я вспоминаю, как мы с Леваном однажды притащили домой собаку.

Ну и дерьмо, а? Что-то я раскис…

Интересно, а как там он? Наблюдает за нами с неба? Осуждает?

Ну, не знаю… Сам-то он тоже был не подарком. В смысле семьи. Женька, может, не в курсе, но гульбенил ее муженек по-черному. Вот я приохерел, когда узнал, что у него есть семья, то-се. Я тогда как раз залёг на дно. Страна мне стала мала. Отцовские недруги дышали в спину. В какой-то момент стало понятно: если не свалить, рано или поздно до меня доберутся. И вот я исчез. Насколько это вообще возможно в мире, где за тобой хвостом от кометы тянется отцовская фамилия. Сменил страну, номер телефона, всерьез задумавшись о том, что делать дальше. И решил, пока есть время, пересечься с братом. Написал… Он так обрадовался! Затащил меня в пафосную кальянную. Он был уже навеселе, сиял, как гирлянда на Новый год, обнимал девчонку, чьё имя забыл ещё до того, как она успела его назвать. Он всегда был… лёгким. Таким и остался. Несмотря ни на что, мне было хорошо с ним. Наверное, речь шла о пресловутой невидимой ниточке, которая связывала близнецов. Рядом с Леваном я вновь почувствовал себя цельным. И даже на какое-то время забыл, что меня ищут. Но мне напомнили. Нужно было снова уезжать. Я дал себе несколько часов для того, чтобы в последний раз увидеться с братом. Вероятно, от того, что смерть дышала мне в спину, я стал ужасно сентиментальным… Сидели мы хорошо. Как тут Леван вдруг подорвался.

— Ты куда это?

— Слушай, прости… Тут такое дело — у меня малая заболела…

— Да и хер бы с ней. Мало, что ли, девок?

— Ты не понял. У меня дочь. Жена говорит, что у Нинки высокая температура.

Я, конечно, удивился, вздернул брови. Но Левану было не до объяснений. Поняв это, я швырнул ему ключи от своей тачки.

— На мустанге быстрей доедешь.

Леван по-мальчишески широко улыбнулся, поймав брелок на лету. Кивнул. И сорвался с места. Я стоял на тротуаре, наблюдая, как он выезжает. И не было никакого предчувствия, ничего ровным счетом… Но почему-то когда за поворотом раздался визг шин, удар, лязг металла и человеческие крики, я сразу же понял, с кем случилось несчастье. А дальше… не знаю, что это было, но в голове в два счета выстроилась отчётливая картинка, и я сразу понял, что это — мой шанс. Потому что в машине мои документы, а у нас с Леваном одно лицо и одна ДНК на двоих. Левану уже было все равно. А мне бы вряд ли представился лучший шанс покончить с прошлым.

Охота закончилась. Я был свободен. И вы себе даже представить не можете, какое это было облегчение. Остальное — дело техники.

Пока полиция и пожарные суетилась, выстраивая картинку произошедшего, я мысленно примерял на себя роль брата. Думал ли я о Жене? Нет. Черт, я на тот момент не знал даже, как ее зовут! А еще был ребенок… И мне нужно было идти к ним, чтобы не вызвать подозрений. Не у этой конкретной женщины — до нее мне не было дела. А у людей, которые наверняка бы не успокоились, не удостоверившись, что Левон мертв.

Я пришел по адресу, где жила мать. И не прогадал. Обеспокоенная Женя с порога загрузила меня информацией о ребенке. Думаю, если бы не волнение за малышку, она поняла бы, что перед ней чужой человек. Но ей было не до этого. А потом уж я вжился в роль, да… К этому у меня с детства имелся талант. Другое дело, что так не могло продолжаться вечно, и меня могло выдать что угодно! Отсутствие общих воспоминаний, полное непонимание, как он жил и чем. Друзья и знакомые Левана, которых я в глаза не видел, и много чего еще. Вот почему я и уехал в конечном счете.

— Пап, думаешь, он голодный? — возвращает меня в настоящее тонкий голос Нины.

Вот же! Твою мать, а?! Как я так влип? Почему не поинтересовался, что собой представляет Женька? Кто ее отец, и все такое… А он не дурак. Копает.

— Понятия не имею. Ты погуглила, чем они питаются?

— Нет! Алиса, чем питаются птенчики сов?

Колонка мгновенно оживает мягким, учтивым голосом:

— Птенцы сов питаются мелкими грызунами, насекомыми, а также кусочками сырого мяса.

— Фу, какая гадость! — Нина морщит нос. — Пап, может, мы ему лучше колбаски отрежем? Он же маленький!

— Нет, — одновременно отвечаем с Женей.

Мы встречаемся взглядами, пораженные до глубины души редким моментом согласия.

— Колбасу нельзя, — поясняю уже мягче. — Он хищник, Нин. Ему нужно настоящее мясо, а в колбасе одна химия.

— Настоящее мясо… — повторяет она с видом человека, вынужденного принять суровые законы природы, и вдруг кровожадно сощуривается. — Ну ладно.

Женя возвращается к клетке, поправляет полотенце, проверяет, удобно ли совёнку. Пряник, к слову, выглядит так, будто смертельно обижен на весь мир: на кота, на новое жилище, на нас и особенно на то, что ему собираются сунуть в клюв что-то подозрительное.

И меня опять уносит в тот вечер. И это странно! Потому что я вообще очень плохо помню те дни. Я действовал на инстинктах, не думая о том, насколько правильно поступаю. Не давая себе отгоревать. А теперь смотрю на эту малышку и чувствую, что эти запертые эмоции настигают меня беспощадной разрушительной гигантской волной.

Женя ставит на стол маленькую миску с нарезанным мясом и командует:

— Вы тоже мойте руки и садитесь за стол. Я голодная не меньше Пряника.

Пока мы исполняем порученное, сама Женя насыпает в миску корм Аперольке, про которую мы, сосредоточившись на сове, забыли и думать. И только когда пес приступает к трапезе, берется расставлять тарелки.

— Помочь?

— Можешь взять приборы. Вон там.

Своими подсказками Женя, сама того не подозревая, здорово упрощает мне жизнь. Хватает наглости бросить:

— Я знаю.

Хотя, конечно, это вранье.

— Интересно, откуда? Я после твоего отъезда все переделала!

Оу, черт. Вот так и палишься на ровном месте! Этого я и боялся. Молча открываю ящик, а потом все же упрямец внутри меня берет верх над здравым смыслом, и я принимаюсь доказывать то, чего просто не могу знать:

— Вижу, что ты все переделала, но приборы где лежали, там и лежат.

Женя воинственно подпирает бока. Открывает рот возразить, а вместо этого бросает:

— Это единственное, что я не стала менять!

— А как же замки? — ляпаю я, не в силах даже себе самому объяснить, почему мне так нравится дергать ее за невидимые косички.

— Кое на чем нам приходилось экономить, знаешь ли. Напомнить, что за шесть лет ты не удосужился отправить ни копейки на дочь?

— Мам… — прерывает нашу ругань тихий голосок Нины.

— О, ты справилась? — мгновенно переключается Женя. — Давай скорей за стол. И ты тоже, — морщится, проходя мимо. Так себе предложение, да? Но я не отказываюсь. Мои мысли заняты тем, что мне почему-то и в голову не пришло, что я им что-то должен. Хотя если так рассудить… Она же моя жена. А Нина — дочь со всеми из этого вытекающими. Вот я дебил!

— Я как раз хотел обсудить свой долг.

— Прекрасно, — натянуто улыбается Женя. — Но сначала поедим, ладно? А то боюсь, потом мне кусок не полезет в горло.

Послушно киваю — ибо ничего другого виноватому мне не остается. Отрезаю небольшой кусочек курицы. Накладываю салат. Все обычное — помидоры, огурцы, тут дело в заправке. Кинза, грецкий орех, зернышки граната…

— Очень вкусно.

— Угу.

Нежнейшая курица встает поперек горла, потому что… Это точно мамино блюдо, да. Как напоминание о раннем детстве, в котором у меня еще была нормальная семья. Да и в целом нормальная жизнь.

Женя ест молча, но по тому, как она с силой втыкает вилку в салат, ясно — разговор о деньгах её задевает. Как будто это я его начал! Черте что! Я все дальше откатываюсь к базовым настройкам, где у меня еще не был перепрошит такой баг, как совесть.

— Мам, можно мне ещё салата? — спрашивает Нина, справляясь уже с третьей порцией.

— Конечно, моя хорошая.

— Пап, будешь? Или я доем все. — Нина хихикает, а я давлюсь воздухом.

Она как будто ножом срезает всё лишнее и оставляет ровно то, что болит. Мне немного совестно от того, что ребенок, о котором я забыл и думать, вспоминает обо мне, перед тем как что-то доесть.

— Нет, Нина. Я сыт до отвала.

Женя в этот момент, кажется, тоже испытывает сильные эмоции. Не в силах усидеть на месте, она встает из-за стола и начинает собирать пустые тарелки. Я берусь ей помогать. Она отвечает мне ледяным взглядом, я хочу поинтересоваться, что опять не так сделал — потому что, видит бог, терпение — не мой конек, но мои планы рушит звонок ее телефона. Женя закрывает посудомойку, бросает взгляд на экран и… взволнованно краснеет.

Та-а-ак. Это еще что такое? Я подбираюсь.

— Алло?

— Добрый вечер, Жень. Узнала?

— Конечно, Валентин…

Какой еще Валентин, что с ее голосом?! И почему она выходит из комнаты, чтобы с этим самым Валентином поговорить?

Я чувствую, как что-то внутри меня собирается в ледяной ком, опускается ниже пояса, а потом резко взлетает обратно, застревая в горле. Ужасно неприятное ощущение. Похоже на приступ удушья. Какого черта вообще?

— Это че за хмырь, не знаешь? — киваю на дверь. Нинка один в один, как и я, хмурит темные бровки.

— Не, в первый раз это имя слышу.

Я машинально киваю. Переставляю местами вазочки с конфетами и джемом, но всё мое внимание уходит туда, за стену, из-за которой доносятся мягкий Женин смех и неразборчивые слова. Выходит, она все же умеет общаться, как все нормальные люди. Это только в разговорах со мной Евгения батьковна по большей части язвит. А с Валентином этим, вы только посмотрите! Ну, просто щебетунья.

Что это за имя такое, бля, Валентин?!

Нина тянет меня за рукав:

— Пап, можно я Прянику ещё мяса дам?

— Ага, — бурчу. — Только осторожно, чтобы он не отужинал твоими пальцами.

— Пап! — смеется Нина, дергая меня за руку. Опускаю взгляд на ее шкодную мордочку. Рука сама тянется, чтобы пригладить Нинкины волосы.

— Даже не знаю… — доносится вполне отчетливо. — У меня кое-какие обстоятельства… А-а-а… Ну, ладно. Хорошо. Можно и в пятницу…

Женя возвращается на кухню. Щёки горят. Взгляд немного расфокусированный и мечтательный. Смотрит на меня и сначала быстро отводит глаза — значит, есть еще совесть, но стоит мелькнуть этой мысли, как она вся приосанивается, отвечая мне полным вызова взглядом. Дескать, что-то не так?

В комнате становится тесно. Аперолька перестаёт чавкать, будто тоже чувствует напряжение. А я сам себя не пойму. Какого черта? Какого черта мне хочется схватить ее за шиворот и потребовать объяснений? Чужая женщина… Не моя жизнь. Но какого-то черта это ощущается как атака на то, что мое по дефолту. Говорят, грузины ревнивые. Может, дело в этом? Но если так, как я умудрился дожить до тридцати двух лет, не замечая за собой ничего такого?

— Чего ты на меня пялишься? — бурчит Женя и, не дождавшись моего ответа, сладким голосом поясняет: — У тебя своя жизнь, у меня своя.

Как дурак киваю, а сам злорадствую над тем, что, раз она настолько демонстративно выпячивает этого мужика, значит, не так уж ей на меня все равно. Широко улыбнувшись, иду мимо. Специально задеваю ее плечом. Женя вздрагивает. А прозрачные волоски у нее на руках встают дыбом. Интересно, на Валентина у нее такая же реакция? Готов поспорить, что нет. Моя черная душонка ликует. Губы растягивает широкая улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Бесы подталкивают меня что-то делать. И я, не придумав ничего лучше, иду в душ. Не потому что грязный. А потому, что не надо бросать мне вызов!

Включаю прохладную воду, чтобы сбить дурь. Но стоит мне выйти, как я понимаю, что дури во мне только прибавилось. Надеваю домашние штаны, а футболку… не надеваю. И да, я знаю, что веду себя как мудак. Но хуже то, что мне это нравится. Ох, не стоило ей начинать! Мне запудрить мозги любой бабе — раз плюнуть.

Из ванной иду прямо в гостиную. Нина сидит на ковре, читает вслух какую-то книгу про динозавров, а Пряник в клетке наблюдает за ней взглядом древнего мудреца.

— Ого! Ты умеешь читать?

— Конечно. Я же уже большая!

— И умная, — замечаю на автомате, присаживаясь рядом и заглядывая в книгу. — Это что за зверюга?

— Трицератопс! — гордо сообщает она.

— Ух ты, — цокаю языком. — Он, похоже, был по-настоящему огромный.

— Самый крупный представитель цераподов! — кивает Нина. Женя, проходящая мимо, бросает на нас полный подозрения взгляд.

— Тебе нечего надеть?

— А тебя что-то смущает? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Чего я тут не видела! — фыркает Женя, но ее бледные щеки розовеют. Правильный ответ — примерно всего. Леван не особо следил за собой, и хоть мы близнецы, тела у нас все-таки разные.

— Пап, почитаешь мне? — душит в зародыше наш скандал дочь.

— А сама?

— Хочу, чтобы мне почитал ты!

Пожав плечами, вытаскиваю книгу у неё из рук и начинаю читать вслух. Голос специально делаю чуть ниже. Мне пришлось взять не один урок у тренера по речи и голосу, чтобы изжить акцент, так что я могу запросто расположить к себе человека при помощи правильно выбранных интонаций. Женя хоть и делает вид, что ей всё равно, замедляется на секунду. У нее красивые длинные ноги... Сбиваюсь. Она резко оборачивается. И в тот момент я как никогда понимаю, что это оружие может быть обоюдоострым. Скрещиваю ноги, чтобы моя реакция не так бросалась в глаза. Откашливаюсь и продолжаю читать.

Нина слушает пять минут… десять… а потом, как и любой ребёнок, у которого был чересчур насыщенный день, вырубается просто в одно мгновение. Женя заглядывает в комнату, когда я как раз пытаюсь осторожно, не разбудив мелкую, переложить ту в кровать. Смотрит на нас — на меня, на Нину… И что-то меняется в ее глазах. Я аккуратно опускаю мелкую на постель. Накрываю ту одеялом. Закрываю дверь и выхожу в коридор. Женя делает шаг назад. Я решительно наступаю.

Коридор узкий. Её дыхание касается моих ключиц. А взгляд… Интересно, она вообще понимает, как смотрит?

— Что? — интересуется дрожащим голосом.

— Ничего, — отвечаю так же тихо. — Дашь пройти?

Она поднимает глаза. Завороженно проходится взглядом по моей груди. Потом будто трезвеет. И даже злится. То ли на собственную реакцию, то ли опять на меня — хрен знает. Я шагаю мимо, каждой клеткой ощущая ее вибрирующие эмоции и исходящее от ее тела тепло. Оно нас и губит. Я поворачиваюсь. Она делает вдох. И ещё один. Лопочет:

— Только посмей!

Но не отступает. Если это не зеленый свет, то что?! Ни в чем себе не отказывая, упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее лица и с удовольствием целую. Я не спешу, давая ей шанс меня оттолкнуть. Хотя… Нет, кому я вру? Я не смогу отступить, даже если Женя захочет. Расталкиваю бедром ее колени. Усаживаю на ногу. Рукой фиксирую голову, слизываю тихие, почти беззвучные стоны. Жру ее эмоции. Испуг, недоверие, злость, желание! Глажу по щеке, зарываюсь в волосы. Целую подбородок и трепещущую жилку на шее.

Женя едва ощутимо выгибается, будто пытается оторваться от меня, и одновременно с тем тянется навстречу. Это какое-то неправильное, физически ощущаемое «да», завёрнутое в упрямое «нет». И меня, конечно, это еще сильнее заводит. Её руки сначала упираются мне в грудь, не давая приблизиться. Но я углубляю поцелуй, и эти же руки хватают меня за плечи в поисках опоры.

— Леван… — выдыхает она, лишая остатков здравого смысла.

Отрываюсь от её рта на секунду, чтобы посмотреть. И зря. Глаза у неё тёмные, огромные, злые.... Она злится на себя за то, что хочет этого. И злится на меня за то, что я слишком хорошо это понимаю.

Касаюсь ее распухших влажных губ. Женя машинально облизывает нижнюю — и, клянусь, если бы мне не приходилось держать ее, я бы рухнул. А так просто немного смещаюсь, прижимая её к стене так, чтобы между нами уж точно не осталось двусмысленностей. Моя ладонь скользит с её бедра к талии, рисуя линию под футболкой. Она судорожно втягивает воздух, но не отталкивает. Наклоняюсь, касаясь губами её ключицы. Её дыхание сбивается, пальцы вцепляются в мою шею. Двигаюсь выше. К шее. К уху. Она опять выдыхает мое-не-мое имя.

Я разворачиваюсь так, чтобы её спина больше не упиралась в стену. Женя осоловело хлопает ресницами.

— Что ты… — начинает. Но я просто провожу ладонью по её пояснице, подтягивая ближе. И медленно, шаг за шагом, начинаю оттеснять ее в коридор, без слов обозначив свои намерения. Женька судорожно сглатывает. И в этот момент я касаюсь её рта снова — мягко, медленно, будто спрашиваю разрешения. Она отвечает, это ни с чем не спутать, отвечает не словами, а тем, как прижимается, как выгибается в моих руках, с каким отчаянием впивается пальцами в мои плечи. Я опять зажимаю ее между собой и глухой стеной. Поцелуй становится глубже. Несдержаннее…

Женя отрывается первая — тяжело дышит, испуганно смотрит в глаза. Успокаивающе поглаживаю большим пальцем ее скулу:

— Нравится?

— Да-а-а…

— Это тебе не с Валентином, — брякаю я, черт его знает на кой сейчас того вспомнив. И, конечно, этим тупым замечанием обнуляю свои шансы к херам.

Женькины глаза расширяются. В попытке исправить косяк вновь над ней склоняюсь и получаю удар головой под дых.

— Руки убрал!

— Женя… — охаю.

— Ты оглох? Мало тебе, что ли? Хочешь добавки?! — шипит эта стерва, извиваясь в моих руках. Я, конечно, тут же ее выпускаю. Потому что добавки я не хочу. А еще меня преследует страх, что мои инстинкты в моменте возьмут верх над разумом, и я, не подумав, отвечу ей, как учили.

— Все-все! Угомонись. Что с тобой не так?!

— Со мной?! — еще больше выходит из себя Женя. — Знаешь что? Иди-ка ты в жопу!

— В твою? С удовольствием!

Женя округляет рот, хлопает глазами, ну точно как Пряник, и, захлопнув челюсти, резко поворачивается на пятках, закрывая дверь в свою спальню прямо у меня перед носом.

Я же снова иду в душ. Мне нужно остыть. Иначе я сначала вытрясу из нее душу, а потом трахну — захочет она того или нет. Впрочем, в том, что захочет — я совершенно не сомневаюсь. Кем бы ни был этот долбаный Валентин, со своими обязанностями он явно не справляется.

Сцепив зубы, иду в кабинет, где мне обустроили комнату. Настроение совершенно дурацкое. Вот на кой черт я вспомнил этого придурка в такой момент? Потому что у меня подгорело, что кому-то еще позволено то, на что у меня эксклюзивное, подтвержденное официальной бумажкой право? Серьезно? Ну почему у меня язык живёт отдельно от мозга, а?! Почему я не мог хотя бы на десять минут забыть про ревность и вести себя прилично? Так, стоп. Какую еще, на хрен, ревность?

Опускаюсь в кресло, потом вскакиваю. Перекидываю полотенце на плечо, но тут же отбрасываю его к чёртовой матери. Открываю ноутбук, закрываю. Хватаю телефон, отшвыриваю прочь. Я не могу сосредоточиться ни на чём. Перед глазами стоят её губы. Пухлые, приоткрытые после поцелуя… Ну, просто куртизанка какая-то. С навыками спецназовца. Тру саднящую грудь. Больно? Да. Заслужил? Очевидно, она так думает.

Обхватываю затылок ладонями, сжимаю волосы. Дышу все еще рывками, хотя после ее ухода прошло достаточно времени, и пора бы уже успокоиться. Но какой там! Вспоминаю ее воинственно поблескивающие глаза, а все мысли о том, какой Женька будет, когда я ее получу.

Я мазохист? Наверное.

Стена, дверь, её пальцы на моих плечах, её выдохи… И плевать мне, что потом она шипела, как рассерженная кошка — желание от этого никуда не делось. Наоборот. Только стало сильней. Я падаю на кровать, закрываю глаза. Стоит признать, что эта женщина мне по-настоящему нравится. И это слишком. Опасно. Болезненно. Не нужно, ни ей, ни мне. Почему? Да потому что ну мало ли… Я же не гребаный Леван. У меня скелетов в шкафу — дай боже. Если хотя бы один из них вдруг вывалится наружу, я невольно подвергну их с Ниной опасности. А это будет неправильно, так ведь?! С другой стороны, где правила, а где я?

Переворачиваюсь на бок, утыкаясь лицом в подушку. Закрываю глаза.

Пытаюсь выровнять дыхание. Немного отпускает, я даже проваливаюсь в сон. Из которого меня вышвыривает звук открывающегося замка. И громогласный окрик:

— Жень, Нинок, вы дома?

И тут же в кабинет влетает всклоченная Женька:

— Прячься!

— Куда? — офигеваю я.

— Да куда угодно! В шкаф, под кровать, — истерично частит она, озираясь, как прожженная рецидивистка.

Чего-о-о? Я?! В шкаф? За кого она меня принимает?

— Я не буду прятаться в шкафу! Ты спятила?!

— Через пару секунд ты вообще нигде не сможешь спрятаться! Папа тебя из-под земли достанет.

— А-а-а… Папа. А я уж думал…

— Что ты думал? — подбоченивается Женя.

Я стою в дверях, когда Кахиани без тени сомнений просто берет меня за талию и отодвигает с прохода, словно вставшую у него на пути этажерку, после чего уверенным шагом выходит в коридор. Похоже, слабоумие и отвага — его жизненное кредо.

Забыл, кто мой отец? Или надеется, что тот со временем утратил хватку? Серьезно?!

В панике бегу за ним следом. Но вдруг зависаю, облизывая его спину голодным взглядом. Пальцы, коснувшиеся этого великолепия, начинают гореть на кончиках. Плечи, спина… Да все в нем шире и мощней, чем я помнила. Даже ноги у него красивые.

«А какими им быть, Жень? — одергиваю себя. — Чувак на серфе днем и ночью гоняет».

Мысленно застонав, задираю лицо к потолку. Ну, почему?! Почему он из тех мужчин, кому так к лицу возраст?! В двадцать четыре, когда мы познакомились, он был, конечно, довольно симпатичным. Такой… Вечно растрёпанный, озорной, с жирком на талии, и вообще без малейшего понятия, на кой мужику ухаживать за собой. А сейчас… Вон он какой холеный. Даже растущие на теле волосы лежат волосок к волоску. Он что же их теперь подстригает? Наверное, это вынужденная мера. С годами шерсти у него точно прибавилось.

Господи! Мой муж (бывший? нынешний?) оказался человеком, который ухаживает за собой явно больше меня. И ладно бы я просто отметила. Но нет! Мозг, бессовестная скотина, начинает дорисовывать: как он это делает — перед зеркалом или вслепую, ножничками или триммером, и что бы я чувствовала, если бы провела рукой…

А?! Что?! Стоп. Женя, ты совсем спятила?!

У тебя отец в коридоре! Отец! А ты мысленно наглаживаешь этого козла! Боже. Как это вообще пережить?

Я вцепляюсь в косяк, чтобы не начать биться головой об стену. Приходится себе напомнить, что он изменился не только внешне, но и внутренне, что гораздо опаснее. Одна его уверенная, хищная походка чего стоит…

Прижимаю ладони к щекам — они горячие. Прекрасно. Отлично. Сейчас же самое подходящее время впасть в гормональный угар! Как раз когда отец заметил Левана и сжал кулаки.

— Пап, это не то, что ты думаешь! — задыхаясь, чащу я.

— Мы сами разберемся! — синхронно заявляют эти двое.

— Тише вы! Нина спит…

— А вот и нет! — в коридор выбегает дочь. — Привет, дедуль! Ты чего так рано?!

— Да, пап! Чего?! — перехожу в наступление я.

Отец медленно поднимает на меня взгляд. Ситуацию немного разряжает сбесившаяся Аперолька, которая с лаем прыгает у отцовских ног, выпрашивая хоть немного ласки.

— А что, мне нельзя прийти к дочери?

У него голос спокойный, ровный, даже вежливый. И именно поэтому у меня по спине бегут мурашки. Если бы отец орал — можно было бы расслабиться. Когда он спокоен — спасайся, кто может, да… Ну, прекрасно. Доброе утро, Женечка.

— Да, Жень, — вклинивается в разговор Леван, который, видно, лишился последних мозгов в своем Тае. — Невежливо гостя держать у порога. Хоть кофе отцу предложи.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Кахиани. Сканирует с головы до ног.

И да, Леван стоит без футболки. Просто прекрасно. Господи, да если бы можно было провалиться сквозь пол, я бы уже бурила шахту. А Кахиани ничего, спокойный как удав. Расслабленный, уверенный в себе до безобразия. Я не папа, но даже меня это бесит! Представляю, как сейчас отцу… Впрочем, папусик у меня — золотой. Там где Леван учился, Василий Георгиевич преподавал, ага. Удивительно, что Кахиани упустил это из виду.

— Жень, что ЭТО… — папа небрежно ведет квадратной выбритой до скрипа челюстью в сторону Левана, — здесь делает?

— Дед… Ты чего? Папочка здесь живет.

— Вот как? И давно, а, Нинок?

— Да! — широко улыбается дочь, для которой все, что больше одного дня — уже вечность. — Правда же замечательно?!

Отец вздергивает брови и переводит взгляд на меня. А я что? Я развожу руками.

— У меня не было ни одного шанса.

Так себе объяснение. Но отец понимает, да. И если что его может допечь окончательно, то это факт использования несмышленого ребенка.

— Выйдем, — говорит он. Я протестующе что-то лепечу, в ужасе вращая глазами. А Кахиани бодро кивает. Сжимает кулаки, разминает шею, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, и смело идет за отцом, как… как босяк какой-то! Как человек, который это «выйдем» слышит не в первый раз и точно знает, во что он вписывается.

Господи, его там что, подменили в Тае?! Вот уж чудная страна. Чего там только не бывает. Прижимаю пальцы к глазам и с силой надавливаю, чтобы стереть из памяти картинки последних дней.

— Мам…

— М-м-м…

— Кажется, Аперолька сейчас обделается!

О, господи!

Подхватываю ту под пузо, снимаю шлейку и, открыв дверь, вручаю шпица прямо в руки растерявшегося Левана:

— Заодно погуляйте с собакой! — улыбаюсь я, с грохотом закрывая дверь у него перед носом. Посмотрим, как они будут выяснять отношения в компании ссущейса Аперольки.

— Мам…

— Пойдем завтракать, Нин. Ты к Прянику не заглядывала? — чащу, совершенно не контролируя, что несу. Все мои мысли крутятся вокруг вот каких вопросов:

Выживет ли Леван после разговора с отцом? Он, конечно, в отличной форме, но вы вообще видели моего папу?

Выживет ли отец после разговора с Леваном? Он так-то у меня молодцом, но мы с Ниной — его уязвимое место. Может и сердце не выдержать…

Почему мне не все равно, кто из них победит?

И почему, когда Леван разминал шею, я испытала такие чувства, какие приличной женщине испытывать не положено?

— Нет. Он, наверное, тоже проголодался…

Логично. Пока варится каша и закипает кофе, я нарезаю последний кусочек курицы и отдаю совенку. Судя по аппетиту, вынужденные изменения в своей совиной жизни Пряник воспринимает нормально. Чего совершенно не скажешь обо мне.

— Мам, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, золотце. — Сердце невольно сжимается от мощного прилива окситоцина.

— А еще я люблю папу. И дедулю.

— Прекрасно.

— Мам, а дедуля, он же тоже любит папу? — спрашивает Нина, присаживаясь на табурет. Я давлюсь кофе, который только-только пригубила.

— Конечно. Особенно когда тот далеко. Ешь, Нин. Каша уже остыла.

Аппетит у дочери, несмотря ни на что, хороший. Умильно смотрю, как она поглощает овсянку. Это хоть как-то меня заземляет. Удерживает в реальности… Нет, я не думаю, что отец накинется на Левана с кулаками. До прямого насилия не дойдет. Я слишком хорошо знаю папку, чтобы быть уверенной — он будет действовать тоньше. И в конечном счете добьется своего. То есть сделает все, чтобы Кахиани держался от нас подальше. Но почему же тогда я не прыгаю до потолка от радости? Почему так сильно сжимается сердце и ноет в груди? Только ли потому, что мне придется как-то это объяснять Нине? Я не уверена. И от этого такая злость на себя рождается! Такая ненависть! Что я за тряпка такая, а? Куда делась моя женская гордость? Я же вчера едва с ним не переспала! Впрочем, учитывая, сколько у меня не было секса, ничего удивительного в этом, наверное, нет. Все же я — живая женщина, хотя частенько о том забываю.

Нина лопает. Я хожу от плиты к столу и обратно, как плохо запрограммированный робот-пылесос, и жду, чем же закончится это утро.

— Мам, а ты сегодня вообще не пойдешь на работу? — спрашивает Нина с набитым ртом.

— Не пойду. Кто-то же должен остаться с тобой.

— Со мной может посидеть папа.

— Если папа доживёт до конца прогулки с собакой, то… возможно, — бурчу я, понимая, что это случится исключительно через мой труп. Нина хихикает, уверенная, что я шучу. Какая прелесть.

Еще минут через пять хлопает дверь в квартиру. Отец первым заходит в кухню. Мое сердце обрывается, прежде чем я понимаю, что Леван проходит за ним. Шумно сглатываю.

— Видишь, мам! Папа дожил… — смеется Нина. Кахиани бросает на меня надменный взгляд. Отец хмыкает.

— Да-а-а. А теперь он, видимо, уезжает?

— Куда? — из рук дочери выпадает ложка. Опустив глаза, хватаю тряпку и принимаюсь с остервенением натирать стол. Пусть сами ей и объясняют — раз это затеяли. Губы Нины дрожат: — Папочка, ты уезжаешь?

Меня подрывает, как на мине.

— Ну?! Довольны?! Вы… Оба…

Трясет. Господи, как трясет. Невыносимо просто. И то ли мне Нинкино настроение передается, то ли ее мне. Черт знает. Мы с ней обе в истерике!

— Да я че… — чешет в макушке папа. — Я ж ничего такого. Как лучше хочу…

— А как лучше?! Я не знаю… — развожу руками и тут же прижимаю к себе Нинкину кудрявую голову.

— Эй! — после недолгой паузы подает голос Леван. — Вы чего? Никуда я не еду. Ты забыла, что это моя квартира? Моя, в конце концов, дочь!

— Вспомнил, — тихонько цедит отец. Я про себя горько усмехаюсь — действительно. Но у Нины на мордочке написано такое облегчение, что я… Дерьмо! Я не знаю, как быть.

— Да, вспомнил! И постараюсь все исправить. Для начала отдам долги…

— Не нужно мне от тебя ничего! — устало замечаю я. Только утро, а меня как будто выпотрошил этот день. Наверное, дело в энергии этих двух таких разных мужчин. Поодиночке это еще можно выдержать. А вот так, вместе — просто конец света.

— Не будь дурой, Жень. Деньги никогда не лишние. И не тебе они предназначены. А дочке.

Чего я не ожидала от отца — так этого. Думала, в том, что касается алиментов, он будет категоричен. Ему-то эти подачки зачем? Он сам кому хочешь поможет. С другой стороны, папа, конечно же, прав. Я не могу распоряжаться Нинкиным наследием. Тем более что еще совсем недавно я Левана попрекала именно этим. Откажусь — выставлю себя полной дурой, которая не знает, чего хочет.

— Так ты останешься?

— Пока да, Нин. А там решим, как нам будет лучше.

— Как? — тут же берет быка за рога дочь.

— Ну, мало ли, — пожимает плечами явно не готовый к такой прыти Кахиани. — Может, тебе понравится в Тае. Ты была в Тайланде?

— Нет, только в Турции, да, мама?

Отрывисто киваю, понимая, что Леван уже ищет пути отступления. Господи, чем я думала? Вот чем? Прав отец. Гнать его в шею надо! И чем раньше, тем лучше. Решительно сжав кулаки, встаю.

— Кстати, а ты чего так рано, дедуль?

— Узнал, что в саду карантин. Неспокойно стало, а мать твоя трубку не берет!

— У меня же ночной режим, — сиплю я. На горле будто удавка. Ну, скажи же ему, скажи! Иди к черту, Леван. Хочешь видеться с дочкой — пожалуйста. На нейтральной территории. В Таиланде, блин! Впрочем, нет… Туда я Нинку не отпущу. Даже в гости. Он же совершенно безответственный — мало ли.

— Ну и зачем тебе телефон, если когда надо, не дозвонишься? — бурчит папа.

— Да-да, — тут же вклинивается Нина. — Ты мне телефон купи, я тебе всегда отвечать буду.

Отец откидывает голову и смеется. Вот же лиса, а! Купи, говорит… И главное, как в тему! Губы невольно растягиваются в улыбке. Ловлю отцовский взгляд, а сама чувствую, как Леван на меня пялится.

Недовольная тем, что мы разгадали ее хитрый план, дочь задирает нос и, будто она ни при делах, переключается на совенка.

— А когда мы поедем к ветеринару?

Растерянно тру виски. Вот уж о чем я совсем забыла — так это о том, что нам нужно показать совенка врачу. А еще лучше — найти для него специализированное учреждение.

— Хочешь, я погуглю ветклиники? — спрашивает Леван.

— У нас есть своя…

— Еще бы ее не было, — бурчит отец. Я закатываю глаза — как будто мне нравится жить в долбаном зоопарке! Если что, этот Нинкин заскок — точно не от меня. Впрочем, представить, что Леван был таким же сердобольным, сложно.

Игнорируя подкол папы, бросаю:

— Я сейчас попробую дозвониться в регистратуру.

Нина радостно кивает и, пятясь бочком, забирается на колени к Левану. Отца от этого немного перекашивает, но он не берется комментировать ситуацию. Может, он, как и я, думает о том, что Нине сейчас как никогда нужна стабильность. Дед, мама, папа… Живой, доступный, настоящий. Можем ли мы ее лишить этого, когда он сам всем своим видом демонстрирует готовность остаться?

Беру телефон и, проходя мимо, тихо замечаю:

— Ты ужасный человек, Леван. Настоящее чудовище.

Женя уезжает к ветеринару, и только тогда я хоть немного расслабляюсь. Нина сидит на полу, раскладывая фломастеры по цветам — она любит порядок, но эта любовь носит довольно выборочный характер. Я бы сказал, что она тяготеет к системности, а не к порядку как таковому.

— Пап, а когда Пряник поправится, мы его отпустим?

— Посмотрим, Нин. Может, он здоров. Другое дело, что без матери он может оказаться совершенно не приспособленным к жизни в дикой природе.

— И что же тогда? Он останется с нами? — у Нины загораются глазки.

— Не думаю, что квартира — хорошее место для этого. Может, нам удастся найти специализированный питомник. Давай дождемся результата и будем решать проблемы по мере их поступления.

Соглашаясь со мной, Нина деловито кивает и с головой погружается в творчество. А я остаюсь один на один с воспоминаниями о сегодняшнем утре. Вот бы кто мне сказал, кем будет мой тесть. Я бы посмеялся. В моей картине мира такого не могло быть в принципе. Потому что связываться с ментами любых мастей — западло. Тем более родниться. Он же ко всему прочему даже не мент. Он… хуже. Думаю, Женя не до конца понимает насколько.

— Даю тебе час на то, чтобы собрать манатки и свалить, — говорит Василий Георгиевич, щурясь от сигаретного дыма.

— Не могу, — быкую я. — Этот адрес указан во всех ментовских документах. Я обязан пребывать по месту прописки.

— Считай, эту обязанность я с тебя снял.

— Да ладно? А что так? — просовываю руки в карманы, сам не понимая, на кой черт накаляю. У мужика, конечно, нервы как канаты, но охуевать тоже не стоит. А я прям на амбразуру лезу. Слабоумие и отвага.

Василий Георгиевич с силой затягивается, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы. Ему это, кстати, не трудно. Во мне метр восемьдесят шесть, а в этом мутанте, наверное, больше метра девяноста.

— Не советую, — наконец, выдает он.

— Что?

— Испытывать мое терпение.

Все моя нелюбовь к ментам, впитанная с молоком матери, встает на дыбы. Самое удивительное, что я понимаю — реально не стоит. А все равно не могу угомонить чертей, рвущихся наружу.

— Это ж даже по понятиям — не катит, — продолжает он.

— Что?

— Использовать женщину втемную.

Значит, не сомневается этот хмырь, что Леван — не Леван, да? А где один, там и другие. Ч-черт. Неужели я и впрямь где-то подставился? Маловероятно, но все же…

Или же дело в том, что передо мной крутой спец?

— Василий Георгиевич, послушай… те… — Леван-то с ним, небось, на вы и с пиететом, так ведь? Заставляю и себя выкать, хотя выходит криво. Тесть дергает уголком губ. Весело ему, да? Думает, взял меня за жопу? Так ведь что я не я, еще доказать нужно. Впрочем… Моим недругам будет достаточно усомниться. А там… — Я понимаю вас, как отца. Я за Нину тоже порву кого хочешь, — говорю и понимаю, что тут я вообще не лгу. Прикипел я к мелкой за эти дни. Не зря же говорят — кровь не водица, так?

— Да неужели? — иронично замечает Василий Георгиевич.

— Представьте себе. И Женю никому не позволю обидеть.

— Ее до тебя, мудак ты блудливый, никто и не обижал! — рявкает тесть. Беснующаяся вокруг нас Аперолька падает на брюхо. И глядя перед собой глазами, полными обожаниями, вываливает язык.

— Мне жаль, что все так получилось. Да, я наломал дров, но планирую это исправить, — захожу с другого бока.

— Ты это ей можешь заливать, — хмыкает, подкуривая новую сигарету от истлевшей. — А мне не надо. В общем, я все сказал. Сейчас собираешь вещи и...

— Нет.

— Да. Ребятки, которым ты перешел дорогу, конечно, дебилы, но раз я сложил два и два, то и они могут. На тебя мне насрать, но если что-то случится с девочками…

— Я не понимаю, о чем вы! — рявкаю я, а сам… Черт, сам же осознаю, что мудак дело говорит! Разве я об этом не думал? Еще как. Так почему же продолжаю творить херню?! Жили они без меня — и дальше проживут. Я же сделаю все, чтобы облегчить эту самую жизнь, теперь, когда немного больше вовлекся и понял, где был неправ. Мне не жалко ни алиментов, ни внимания. Современные технологии позволяют общаться с малой нон-стопом из любой точки земного шара. Участвовать хоть так в ее жизни. А Женька… Эта девочка действительно достойна лучшего.

Уж не Валентина ли? — зудит внутри насмешливый голос. Да твою ж мать!

И тут я, наверное, могу сказать, что мне вполне по силам обеспечить безопасность жене и дочери. Все же я тоже не лох, и пусть у нас с отцом Жени разная школа, у меня, может, даже побольше возможностей. Потому что он скован рамкой закона. А я — нет. Но вот ведь какая штука… Я действительно не хочу подвергать их даже малейшей опасности. Потому что за эти дни… хрен его знает, как объяснить, Женя с Ниной стали для меня… стали…

— Ты уедешь сейчас, — делая длинные паузы между словами, внушает Василий Георгиевич.

Зубы сводит. И все еще хочется его послать, но… В чем он неправ, если так разобраться? Я наломал дров. Лишил Женьку права знать, что ее муж погиб, выставил все, как мне нужно, перевернув с ног на голову ее жизнь с дочкой, раздавил самооценку, заставил страдать, думать раз за разом, что же она сделала не так, где просчиталась…

Открываю рот, чтобы сказать «ладно», но не могу выдавить из себя ни слова. Ограничиваюсь коротким кивком. Василий Георгиевич еще больше сощуривается и тоже кивает каким-то своим мыслям. Подхватывает извозившуюся в грязи Аперольку под пузо и первый шагает к крыльцу. В квартиру поднимаемся молча. Тесть, очевидно, абсолютно довольный собой. И абсолютно взорванный я.

Уговариваю себя, что стоит вернуться к своей прежней жизни, как все очень быстро забудется. Захожу на кухню, где все так по-домашнему. Бросаю взгляд на Женьку, Нину… А та чуть не плачет, и… Шлю все к черту! И тестя. И все «это неправильно». И свои попытки убедить себя в обратном.

Совершенно неожиданно именно Нина с Женей встают на мою защиту. Точней… С Ниной все было и так понятно. А вот Женя смогла меня удивить.

Василий Георгиевич уходит, и мне его даже жаль. Он явно в растерянности, а это не то чувство, с которым он может мириться. Самое смешное, что я как никто его понимаю. Потому что для меня тоже многое в новинку. И непонятно ничего. Я что… Правда хочу остаться? Ведь если нет, зачем это все тогда? Зачем я погружаюсь в этих девочек и их проблемы все глубже?

Отвлекая меня от мыслей, Нина оставляет свое рисование и забирается ко мне под бочок. Щекочу ее — она смеется, вжимаясь носом мне в шею. Душу стягивает щемящая боль. Глажу мелкую по волосам. Сейчас-то у меня они вьются совсем не так, как в детстве. А у нее… так. Она просто наша с Леваном маленькая копия… в юбке! Момент, когда Нина вырубается, проходит мимо меня. Дети реально не засыпают, они отключаются: бамс — и тишина.

Сам я тоже не особенно выспался, так что укладываюсь поудобнее, прикрываю глаза и засыпаю едва ли не так же быстро, как мелкая. Просыпаюсь от того, что на меня кто-то смотрит. Женя. Стоит, скрестив руки на груди. Волосы чуть взъерошены ветром, губы поджаты. Еще немного, и как в той сказке завопит — кто спал в моей кроватке?!

— Давно вернулась?

— Только что.

— М-м-м… И что? Любуешься?

— Тобой, что ли? — фыркает. — Чего я там не видела?

Оу, ну, тут мы уже повторяемся. Отчего-то волнуюсь. Киваю на пакет из ветклиники, зажатый в её руке:

— Ну, что сказали?

— Прянику примерно месяц от роду. Птенец упитан, в обезвоживании не замечен. Двигательная активность в норме… ну, настолько, насколько это вообще возможно в его случае.

— Это я заметил, — бурчу.

— Из плохого, — продолжает она, — у него пока не развиты охотничьи реакции. Если оставить его, как есть, он погибнет. Поэтому либо мы ищем центр реабилитации, где его научат добывать еду, летать и жить в природе… либо…

— Либо? — подаюсь вперёд.

— Никаких либо, — Женя закатывает глаза. — Он хищник. Через пару месяцев он здорово вымахает и вполне сможет сожрать и Бориса, и Апероль.

— Борьку не жалко, — честно признаюсь.

— Борьку жалко мне, — фыркает она. — Поэтому центр — лучший вариант. Они сказали, что возьмут Пряника, но не раньше, чем через неделю.

— Остается надеяться, что за эту неделю никто не пострадает.

Женя улыбается. Недолго, правда. Тут же сглаживая эмоцию:

— Ладно. Мне ещё ужин готовить.

Плетусь за Женей в кухню, как на веревочке. Часы на микроволновке показывают…

— Ого! Пять?! Что тебя так надолго задержало?

Женя, не поворачиваясь ко мне, шуршит пакетом под мойкой. Вид что надо. Задница у нее — отпад:

— Машина, — сообщает она, закидывая пару картофелин в раковину.

— Что машина? — туплю я, по самое не хочу впечатленный открывшимся мне видом.

— Сдохла.

Я моргаю.

— Это как — просто сдохла?

Она бросает на доску лук, режет слишком резко, будто вымещая на нем скопившуюся за день злость:

— Вот так, Леван! Ты вообще помнишь, сколько ей лет?!

Нет, конечно.

— Чего не позвонила? — непонятно почему злюсь.

— Кому? — она бросает взгляд через плечо.

— Мне! — рявкаю, опять же совсем не по делу. Женя отворачивается. Ее лопатки под тоненьким свитерком поднимаются и опускаются, как-то странно дрогнув.

— Наверное, потому, что давно привыкла сама решать свои проблемы.

И опять меня пробивает.

— Отвыкай.

— Серьезно? Господи, Кахиани… Зачем? Ты сегодня здесь, завтра неизвестно где.

Схватив полотенце, Женя принимается с остервенением тереть и без того безупречно чистую столешницу. Я немного задыхаюсь… Это больно. В смысле — ей больно. Но ее боль я почему-то ощущаю как свою собственную.

Интересно, а как это… Как? Когда тебя так любят?

— Жень, — шумно сглотнув, подхожу к ней вплотную. Губами утыкаюсь в макушку, руками сжимаю подрагивающие плечи. Мне не нужно видеть её лицо, чтобы понимать, как у нее подгорает... А у меня… У меня под рёбрами что-то едва ощутимо шевелится. Будто цветы распускаются, да… Мягко касаясь окаменевшего сердца нежными лепестками. Это совершенно новое, острое чувство.

Женя шепчет:

— Ой, оставь это все! Не надо… Не надо вот так… — но не отстраняется. Я вдавливаюсь лбом в её волосы, сжимаю её бедра сильнее, чем надо. Контроль ускользает.

— Как?

— Хватит, — чуть не плачет и, наконец, вырывается из моих рук. — Пойду посмотрю, как там Нина. Она что-то слишком долго спит.

И исчезает в коридоре.

А я остаюсь стоять посреди кухни, упершись ладонями в столешницу. Ебать. Что ж так накрывает-то?! Желание, злость, тревога, вина, что-то похожее на нежность и ещё что-то, очень похожее на страх.

Слышу шаги. Возвращается. Подлетает к шкафчику, достает аптечку. Меня пробивает холодом.

— Что случилось? — выдыхаю, подходя ближе. Женя ставит аптечку на стол, руки у нее немного трясутся.

— Температура, — бросает и добавляет с неприкрытой агрессией: — Ты не заметил?

— Нет.

— Ну, конечно, — зло усмехается она. Достает градусник, какие-то сиропы…

— Послушай, с ней было все хорошо, — уверенно говорю я. — Она рисовала, смеялась…

— Ясно.

«Что тебе ясно?!» — хочется заорать, но я сдерживаю свой темперамент. Потому что ей сейчас не до выяснения отношений, потому что она явно устала, потому что долгое отсутствие в их жизни как будто вообще лишило меня права что-то там предъявлять!

Я наваливаюсь на стол ладонями и говорю то единственное, что приходит в голову в такой ситуации:

— Звони в скорую!

— Зачем? Я и так знаю, что с ней, — отмахивается Женя, устремляясь к детской.

— Пока меня не было, ты успела получить диплом медицинского? — язвлю я.

— А ведь знаешь, что смешно? Я бы успела. Если бы ставила перед собой такую цель.

— Но не успела же!

— А тут волей неволей, Леванчик, станешь и врачом-педиатром, и психологом, и экономистом.

— Да, блин, Жень! Ну я же извинился!

— Ага. Молодец. Принеси воды. Я ей дам сироп.

Извинился он. Ха! Как будто действительно можно извиниться, и все пройдет, устаканится… Сотрется из памяти. Как будто обиду и злость, копившиеся годами, можно изгнать одним идиотским «прости».

Захожу к Нине. Набираю сироп в пипетку.

— Детка, ну-ка проснись.

— М-м-м…

— Выпьем сиропчик, и дальше спи сколько хочешь.

Нина поворачивается на другой бок, и тут я замечаю характерный пузырек у нее на щечке. Значит, и нас не миновала ветрянка. Припозднился детский сад с карантином. Все же надо вызывать скорую. Они ж наверняка ведут какой-то учет. Да и в принципе не мешает подстраховаться.

— Давай, моя хорошая. Надо!

Кое-как убеждаю дочь выпить жаропонижающее и открываю окно. Как лечить ветрянку, я еще не гуглила, но то, что проветривание полезно при любых хворях — неоспоримый факт.

— Ее не протянет? — шепчет Леван. Вздрагиваю. Боже мой, я о нем даже забыла! На пару восхитительных блаженных секунд.

— Нет, — скупо отвечаю я. И протискиваюсь мимо Кахиани в коридор, чтобы позвонить, не помешав Нине. Номер скорой вбит в телефон. Набираю и, к счастью, дозваниваюсь с первого раза. Объясняю, что произошло. Какая температура, какого характера высыпания на коже, и все в таком духе. Щека зудит. Я растерянно тру это место рукой, как вдруг понимаю, что виной этому зуду — пристальный взгляд Левана. Обрываю вызов.

— Ну чего тебе?!

— У Нины ветрянка?

— Как ты догадался? — ерничаю, потому что он прекрасно слышал, о чем я говорила. А учитывая, что в саду карантин — сложить два и два не так сложно.

— Это же когда мажут зеленкой?

— Сейчас это не обязательно. Есть масса других лекарств.

Которых, правда, нет под рукой. Помявшись, с подозрением кошусь на Кахиани.

— Надеюсь, у тебя есть к ней иммунитет?

— Откуда мне знать? — изумляется тот. Я закатываю глаза:

— Ты переболел? В детстве… — подсказываю.

— Не помню. А что? Боишься, что я заражусь?

— Не хочу еще и с тобой возиться. У взрослых она обычно протекает гораздо тяжелей, чем у детей.

Будто не слыша меня, Леван самодовольно замечает:

— Не бойся. Я вообще не болею.

Ох, и бесит же он меня, а!

— Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя погубит, — цежу, усаживаясь на диван, чтобы заказать из аптеки все необходимое. На всякий случай бросаю в корзину и взрослые жаропонижающие. У меня есть несколько таблеток, но если вдруг что, они ситуацию не спасут.

— Я могу как-то помочь?

— Да. Не путайся под ногами.

— Послушай, Женя… — взрывается Кахиани.

— Нет, это ты меня послушай. У нас карантин. Десять дней. Это означает, что на десять дней мы заперты в этой квартире.

— И что?!

— Велик риск того, что я тебя на хрен прикончу. Поэтому не буди во мне зверя, Леван. Я не шучу. Давай сведем наши контакты к необходимому минимуму. Благо площадь моей квартиры позволяет это сделать.

— Моей квартиры, — спешит уточнить этот гад.

А ведь если так разобраться, он прав. Эта квартира досталась Левану от матери по наследству. Я на нее не имею никаких прав. Если он захочет нас с Нинкой выставить…

— Если ты захочешь нас выставить, — тут же озвучиваю и свой главный страх, и предупреждение, — то я по суду с тебя сдеру каждую вложенную сюда копейку.

— Господи, какая ты мелочная!

— Я?! Да ты вообще знаешь, сколько мне стоило отреставрировать деревяные перекрытия? Это же старый фонд! — завожусь я. Леван как-то странно на меня смотрит. Качает головой. И неожиданно спокойным голосом заявляет:

— Понятия не имею. Это и неважно. Я не собираюсь вас выставлять. Ты правда принимаешь меня за какого-то чудовище.

— Ну, прости. Репутация — такое дело. Раньше я думала, что тебя знаю, а теперь... Готова, кажется, к чему угодно.

— Мы уже выяснили, что ты имеешь полное право не доверять мне. А еще мы выяснили, что я хочу исправить то, что натворил. Очень хочу.

Этот гад уводит интонации низко-низко. Так что вибрации его глубокого грудного голоса перекидываются и на мое тело. Хорошо, что в этот момент в дверь звонят. Скорая приезжает буквально за считанные минуты. Очевидно, наш вызов застал карету где-то неподалеку.

Осмотр проходит быстро. Молодой фельдшер — слишком молодой, чтобы я доверяла ему хотя бы градусник, — заглядывает Нине в горло, посветив фонариком, убирает волосы со лба, где обнаруживает еще три новых пузырька, и удовлетворённо хмыкает.

— Классика. Температура есть, но ничего критичного. Следите за питьём, жаропонижающее по необходимости, зиртек на ночь. Если начнёт задыхаться, или сыпь пойдёт на слизистые — сразу звоните.

Я киваю и иду провожать бригаду. Закрыв дверь, устало растираю лицо руками. Надо сообщить, что меня не будет на работе, и перевести процесс на удаленку. Голова забита решением кучи задач. Но мне к этому не привыкать. Я справлюсь.

Из комнаты выглядывает Леван:

— Можем кино посмотреть.

— Что?

— Кино. Чтобы отвлечься.

Он старается, но…

— Нет, — отвечаю, не поднимая глаз. — Мне не до фильмов.

— Женя…

— Я сказала: нет.

— Трусиха! — оскаливается этот гад. А я делаю вид, что не понимаю намека. Молча прохожу в кухню, окидываю взглядом картошку, которую так и не дочистила. Убираю в посудомойку нож и открываю холодильник. Хорошо, что я запасливая, и у меня есть йогурт. Готовить совершенно не хочется. О чем и сообщаю Левану, предложив тому, если он голоден, оформить доставку.

Ночь проходит как в дурном сериале. Я засыпаю на три минуты — и вскакиваю. Иду в детскую. Щупаю лоб. Смотрю, дышит ли ровно. Проветриваю. Возвращаюсь в спальню. Пытаюсь уснуть, но вновь подхватываюсь. На четвёртый раз дверь напротив открывается, и я едва не врезаюсь в Левана. Который пипец как горяч. В самом прямом смысле этого слова, твою же мать!

«Нет, ну нет же!» — мысленно стону я.

— Никогда не болеешь, да?! — шиплю, оттесняя Кахиани к постели. Простынь хоть выжимай! Сдергиваю ее с неудобного дивана. Меняю наволочку и пододеяльник. Щелкаю выключателем.

— Иисусе! Выключи ради бога, — болезненно морщится этот… даже не знаю, как его, блин, назвать! Несчастье — вот он кто, ей богу!

— Сразу после того, как тебя осмотрю! Ну-ка.

Один прыщ, второй, третий… На лице, груди, спине. Все же хорошо, что он за собой ухаживает. Шерсть, признаться, немного мешает рассмотреть масштабы проблемы. Наклоняюсь, чтобы осмотреть ноги. Кахиани укладывает ладонь на резинку боксеров от Hugo Boss.

— Тут тоже будешь смотреть?

— О, ну раз шутишь, значит, жить будешь, — рявкаю я, отшатываясь так резко, что чуть не падаю. Леван ржет как конь. Я стараюсь на это не реагировать. Вообще не давать реакции, потому как он ей, кажется, упивается. Отхожу к окну и тоже ставлю то на проветривание.

— Сейчас принесу тебе морс. Надо больше пить.

— И все? Может, еще какие таблетки, Жень? Чет мне хреново…

Хреново ему так, что зуб на зуб не попадает. И что-то мне подсказывает, что держится он исключительно на своем бараньем упрямстве. Во мне вспыхивает жалость. Давлю ее на корню, потому что сколько глупостей сделано под ее влиянием — не сосчитать. А я не могу себе позволить творить всякую дичь. У меня Нинка. А значит, что? Нужно держать голову холодной.

— Я врача вызову.

— Не надо врача!

— Надо, Леван. У взрослых ветрянка проходит гораздо тяжелей, чем у детей. И может дать серьезные осложнения. Я же говорила!

Не дожидаясь, когда он начнет со мной спорить, иду на кухню за морсом. Среди аккуратно сложенных на столе коробок со всякой снедью (значит, еду Кахиани все же заказывал) стоит красивейший букет тюльпанов.

Я без сил опускаюсь на стул. Нет, я не дикая. Цветы мне дарили. В основном, конечно, папа. Тот с детства меня баловал красивыми богатыми букетами, чтобы, как он потом объяснял, меня не мог впечатлить какой-нибудь лох розой в целлофане. Но это же совсем другое. И сам букет… И то, что Леван, когда мы жили вместе, никак не мог запомнить, какие цветы я люблю, и постоянно покупал розы. А теперь, спустя шесть долбанных лет, наконец, вспомнил. Почему так? Ну, почему? Рыдать хочется.

Веду пальцами по нежным, хрустящим лепесткам. Бутоны чуть приоткрылись. От них исходит характерный тонкий аромат, прочно ассоциирующийся у меня в голове с весной.

Залюбовавшись букетом, не сразу замечаю, что в стакане на подоконнике стоит букетик поменьше. Подснежники. В носу щиплет. Это же для Нины, да? Он и о ней подумал.

Дрожащей рукой наливаю морс в стакан. Возвращаюсь в кабинет, где обосновался Кахиани. И застаю его сладко спящим. В комнате пахнет свежевыстиранным бельем и немного его духами. А еще здесь успело стать довольно прохладно — недаром Леван кутается в одеяло. Закрываю окно. Тормошу его. Заставляю выпить жаропонижающее. Часа через два, когда уже совсем рассветает, к нам приезжает еще одна неотложка. У Левана такая температура, что мне кажется, он даже не вполне осознает, что с ним происходит.

Два дня я верчусь как белка в колесе. Буквально как в грёбаной беличьей центрифуге. Хорошо еще, что Нине ветрянка дается легко. К следующему дню у нее даже температура спадает. А еще моя малышка геройски сопротивляется желанию почесать зудящие пузырьки. Ей, как любой девочке, не хочется, чтобы остались шрамики. Пришлось ее немного попугать.

Гораздо хуже дела со здоровьем обстоят у Левана. Он то замерзает, то ему жарко, то он просит воды, то ему вода «слишком холодная», то «слишком водянистая».

Антигистаминные вызывают сонливость. Противовирусные, по-моему, вообще ничего не дают, но зачем-то их назначают. Так недолго и в заговор фармы поверить. Температура скачет, кажется, прямо по моим нервам.

Его страдания отзываются тянущей болью в груди. Бросить бы все! Но куда я денусь? Я же не он, чтобы оставить человека в беде.

В пятницу Левану становится немного лучше, и я впервые за эти двое суток получаю несколько минут для себя. Ничего не делаю. Просто сижу. Смотрю в одну точку, радуясь, что никуда не нужно бежать. Мозг плавится. Хочу умереть. Или съесть пачку чипсов — что по уровню саморазрушения примерно то же самое.

Телефон вибрирует. Не разобрав незнакомый номер, я на автомате отвечаю:

— Да?

— Женя? — голос приятный, уверенный, слишком бодрый. — Это Валентин.

Я моргаю.

— М… Кто?

— Валентин. Савельев. Мы договаривались увидеться в пятницу. Сегодня пятница, и я уже полчаса сижу над бокалом бургунди в одиночестве… У тебя ничего не случилось?

И тут до меня доходит. Я. Совершенно. Забыла о своих планах! Мой мозг, как старенький компьютер, зависает, издаёт жалобный писк и выполняет экстренную перезагрузку.

— Женя? — повторяет Валентин. — Ты тут?

Я сжимаю переносицу, смотрю в сторону комнаты, где Леван спит, раскинувшись на диване морской звездой. Нина в соседней комнате поёт какую-то песенку про совят.

— О, господи! — вскрикиваю. — Да. Я… Боже мой, как неудобно. Вы меня простите, пожалуйста. Я совсем забыла. Понимаете, у меня заболел… хм… дочь.

— Что-то серьезное? — тут же включается Савельев.

— Нет! Слава богу, нет. Обычная ветрянка, но побегать пришлось. Мне очень жаль. Извините, — с искренним сожалением в голосе говорю я.

— Вам нужно было позвонить мне.

— Да-да, конечно, предупредить…

— Не предупредить, Жень. А поделиться. Я могу тебе чем-то помочь, или уже поздно?

Я опять подвисаю, потому что мне такое и в голову бы не пришло. Может, Леван прав, и мне не мешало бы чуть отпустить вожжи? Вдруг я действительно слишком много взвалила на свои плечи? С другой стороны, а кто бы мне помог? Что-то до этого я не наблюдала желающих. Это сейчас их хоть отбавляй. Мужики реально как чувствуют, если самка успешна у конкурентов.

— Даже не знаю. Нине гораздо лучше. Но мы пока на карантине, — зачем-то торопливо добавляю я. А то вдруг он опять куда-нибудь меня позовет, а я совсем… вот совсем к тому не готова.

В дверь звонят, как раз когда я всерьез раздумываю над тем, чтобы, наконец, выйти из заточения. Стоит нам уйти на карантин, как в город приходит весна! С тоской пересматриваю кружочки от подружек, все же выбравшихся на шашлыки, рилсы в соцсетях, которые блогеры бросились снимать на фоне ощетинившихся тугими почками деревьев… Весна — мое любимое время года. Так обидно, что в этом году она проходит мимо.

— Это ко мне, — перехватывает меня в коридоре муженек. Пожав плечами, позволяю ему открыть дверь, а сама возвращаюсь в кухню. Мы живем на пятом этаже, из окон нашей квартиры открывается прекрасный вид на двор, крыши соседних домов и деревья в зеленоватой нежной дымке. Я открываю форточку, впуская свежий воздух, пахнущий сырой землей, напитанным влагой деревом и смолистой горечью кленовых почек.

Где-то внизу орёт ребенок, хлопает дверца машины, слышится веселый щебет воробьев. Солнечный луч игриво скользит по подоконнику. И мне буквально до слез хочется выйти. Пройтись по улицам, просто так, без всякой цели. Щурясь на солнце и полной грудью вдыхая свежий воздух. А потом купить кофе навынос, обжечь пальцы о картонный стаканчик и улыбнуться собственной беспечности.

Опираюсь локтями о подоконник и смотрю вниз. Наш двор как на ладони. Песочница, лавочки, качели, парковка с преимущественно знакомыми, припаркованными каждая на своем месте машинами. Двор у нас закрытый, и кто попало сюда не попадет. Из привычной картины выбивается лишь машина, которую, без сомнения, я здесь еще не видела. Черная. Низкая. Глянцевая до неприличия. С длинным капотом, хищным профилем и такими линиями, будто ее не собрали, а вылепили. Любовно, со вкусом, никуда не спеша. Явно не думая о бордюрах, детских креслах и пакетах из супермаркета. Porsche. Скорее всего, Panamera, но это не точно. Эта модель настолько не про меня, что даже нет смысла запоминать.

Она стоит нагло у самого подъезда. Хозяину этой красавицы явно плевать на удобство жильцов и пешеходов. Солнечный свет скользит по лакированному боку, делая картинку практически нереальной.

Всегда было интересно, кто может себе позволить подобную тачку. Я сейчас не про купить. Я именно про позволить, да... Не оправдываясь, не объясняя, не думая, насколько рациональна эта покупка. Вот бы мне хоть немного такой свободы!

В этот момент за спиной раздаются шаги. Я кожей чувствую присутствие Левана. Встав у меня за спиной, он тоже смотрит вниз. А секундой спустя выбрасывает вперед руку с зажатым в ней брелоком от… машины.

Я, открыв рот, оборачиваюсь:

— Так это твоя?! Немедленно перепаркуйся!

Даже удивительно, почему я сразу не догадалась. Вот же он — человек, который только о себе и думает! И очень подходящий ему автомобиль, да. Очень!

— Вообще-то нет.

— Что нет?! — агрессивно подбочениваюсь. Видно, услышав разговор на повышенных, в кухню влетает Нина.

— Твоя.

— Чего? — замираю я, сведя брови в кучу.

— Это мой тебе подарок. Ты права. Твою рухлядь давно пора было заменить.

Я смеюсь. Громко, нервно, почти истерично. Потому что если не смеяться — я, кажется, закричу.

— Ты спятил? — выдыхаю, не без труда вернув себе самообладание. — Леван, ты вообще понимаешь, что говоришь?

Он пожимает плечами так спокойно, будто речь идет не о машине за какие-то совершенно безумные деньги, а о новом чайнике.

— Ну, конечно, я понимаю. Тебе нужна надежная тачка.

Меня накрывает волной. Наверное, я какая-то неправильная. Любая другая женщина на моем месте, наверное, сошла бы с ума от радости. У меня же, кажется, вот-вот случится инфаркт. Сердце колотится так, будто я только что марафон пробежала. В голове в бесконечном калейдоскопе прокручиваются картинки: мои бессонные ночи, страхи, что не вывезу; звонки к отцу с очередной просьбой, хотя он и так первое время закрывал почти все наши с Нинкой проблемы; ощущение, что если я споткнусь — некому будет подхватить. А он все это время, получается, жировал. Не только серфил, ага, но еще и неплохо зарабатывал! Когда мы… Я не могу сказать, что тянули лямку, нет. Я справлялась. Но справляться и жить — это, как сейчас выясняется, разные вещи.

Мне становится обидно до противного кома в горле.

— Мне не нужна твоя подачка, — резко говорю я. — И тем более — такая.

— Ну, какая подачка, Жень?! — Леван делает шаг ближе, а я отшатываюсь от него как от чумного.

— Паршивая. Этим ты своих шл… — вспомнив о том, что Нина в комнате, сглатываю готовое сорваться с губ слово, — мог впечатлить.

— Тебя не впечатлил Порше?

— Я одинокая мать с ребенком. Для меня машина — не про понты. А про практичность. Погугли, что это такое.

— Боже, женщина, тебе вообще не угодить! — взрывается Леван, и в этот момент в нем просыпается самый настоящий грузин. Просыпается в пластике тела, в экспрессивном взмахе руки, в акценте, который усиливается просто… чудовищно. Я никогда его таким не видела.

— Да, мам! Ты что?! Просто скажи спасибо. И скорее кататься! — встревает в наш небольшой скандал дочь. В ее глазах восторг. Ей не понять моих претензий, не понять обид. Для нее папа — самый лучший.

Ловлю разъяренный взгляд Кахиани.

Что там я говорила про тех, кто может себе позволить? И чем я хуже?! В конце концов, у него реально накопился немалый должок перед нами с Ниной. Если воспринять этот подарок как факт восстановления справедливости…

— Спасибо, — поджимаю губы.

— Пожалуйста! — рявкает Леван. Нина в восторге подпрыгивает и бежит к себе одеваться. — Ты тоже не стой. Пойдем.

Я лишь накидываю куртку поверх домашнего трикотажного костюма. Никуда ехать я не собираюсь. Я вообще еще не решила, как мне поступить. Думаю, если бы не дочь, я бы засунула ему эти ключи в задницу. А так… Даже не знаю.

Мы выходим во двор всей процессией: я — с камнем в груди и легким тремором в коленях, Леван — с видом папика, который может все, Нина — вприпрыжку, напевая под нос что-то нескладное, но бессовестно счастливое.

Машина вблизи выглядит еще более роскошной, чем из окна.

— Женя! — раздается с лавочки знакомый голос. — Так это, что ли, твоя машина?! А я думаю, ну кто из наших мог так припарковаться. Тут вообще-то пешеходная зона!

Я оборачиваюсь. Ну конечно. Тамара Ивановна. Наш двор без неё был бы неблагоустроен и лишён общественного контроля.

— Не ругайтесь, баб Том. Это подарок! — радостно выпаливает Нина, подбегая к машине. — Мы сейчас его распакуем и всё-всё переставим!

Тамара Ивановна осекается. Смотрит на Нину. Потом на меня. Потом снова на машину. Я почти слышу, как у неё в голове трещат шестерёнки.

— Что еще за подарок?

— Так папа маме купил! Класс, да?!

— Леван?! — ахает соседка. — Тебя и не узнать. Ты где пропадал так долго?!

— Папа был на секретном задании! — выдает моя дочь. Я, округлив рот, поворачиваюсь к Кахиани. Тот разводит руками, мол, я не в курсе, чего это она выдумала. Прекрасно. Просто потрясающе!

Меня немного потряхивает, когда я сажусь за руль. Салон пахнет новой исключительной выделки кожей. Провожу пальцами по рулю. Экран приветливо загорается, панели оживают. Я чувствую себя школьницей, которую посадили за штурвал самолёта.

— Так… — бормочу я. — Так… Господи…

Не знаю, что меня так триггерит. Я не боюсь, что не справлюсь с техникой, дайте только освоиться! Возможно, дело в том, что рядом Леван. А я всегда чувствую себя рядом с ним в напряжении.

— Чуть не забыл. Вот. — Кахиани протягивает мне папку. — Держи.

— Что это?

— Документы на машину, конечно же.

Я открываю. Листаю. Бросаю на него недоверчивый взгляд. Потому что машина оформлена на меня. Без шуток.

— Ты… — я сглатываю. — Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Мне хочется сказать что-то резкое. Что это не искупает его вины. Что деньги — не замена времени. Что я не просила. Но слова застревают в горле. Потому что внутри слишком много всего. И благодарность там тоже есть, как бы мне ни хотелось её вытравить.

— Мам, поехали! — канючит Нина. — Мы же не просто так вышли!

— Может, лучше погуляем на площадке? — предлагаю я слабым голосом.

— Не-е-ет! — хором тянут они с Леваном.

Я сдаюсь. Конечно, сдаюсь. Сопротивляться сейчас — это уже не про принципы, а про упрямство.

Медленно, очень медленно выезжаю со двора. Чувствую каждую кочку, каждый шорох, хотя с подвеской у этой машины все более чем в порядке. Просто я до того напряжена, что ощущаю даже легкие колебания воздуха.

— Жень, — смеётся Леван, — такие машины берут не для того, чтобы ехать сорок километров в час.

— Здесь ограничение по скорости! — рявкаю я.

— Но не в сорок же километров!

Я выруливаю на улицу, солнце бьёт в лобовое стекло, город вдруг кажется другим — громким, живым, доступным. Весна врывается внутрь через приоткрытое окно, и на секунду мне кажется, что вместе с ней в мою жизнь просачивается что-то ещё. Большое. Необратимое. Это пугает. И одновременно с тем чертовски меня волнует.

Телефон булькает. Девчонки продолжают отправлять в наш чат кружочки. Сокрушаются, что я не приехала. Обещают собраться как-нибудь еще, когда Нинок окончательно поправится. Сосредоточенная на дороге, я не очень вслушиваюсь, кто что говорит. Поэтому вопрос: «А че там твой козлина? Ты еще от него не избавилась?» — заданный громогласно на весь салон, заставляет меня резко вжать в пол педаль тормоза. В ужасе тянусь к телефону, чтобы выйти из приложения, но Кахиани меня опережает. Жмет на видеозапись и под мое отчаянное «не-е-е-ет», широко улыбается в камеру:

— Козлина живее всех живых. Вот, купил жене Порше. А вы че, как, девочки?

Обводит рукой салон, чтобы видно было, где мы находимся, и направляет камеру на меня. Я с испуганным смешком машу рукой. Сзади нетерпеливо сигналят машины. Плавно трогаюсь, но руки дрожат так, что я не решаюсь отъехать подальше и сворачиваю на первом же повороте.

— Ты такой придурок, — шепчу я, чтобы Нина не слышала. Чат с подругами, кстати, молчит. Очевидно, мои красотки в экстренном порядке решают, как им поступить.

Тяну руку, дескать, гони сюда телефон. Леван послушно отдает мой айфон. Я открываю нашу переписку:

— Не раскатывайте губу. Так Леван решил закрыть долг по алиментам.

— Милые у тебя подружки, — заключает муженек не без издевки.

— Женская солидарность, она такая, да. Лучше меня не зли.

— Ты хотела сказать, их?

— Их тем более. Лишних денег на психолога у меня не было, поэтому его роль взяли на себя подруги. И не приведи господи тебе меня как-то обидеть. Я серьезно, Леван. Они найдут тебя и закопают. Юльку ты знаешь хорошо, она слов на ветер не бросает.

Кахиани скалится, и почему-то мне кажется, что его не слишком испугали мои слова. А вот и зря. Подруги у меня мировые. И за меня горой — без преувеличения.

Любовно оглаживаю оплетку руля, осторожно сворачиваю в арку. Никогда себе не прощу, если поцарапаю такую красавицу. Мало мне было страхов — нате еще один.

— Жень…

— М-м-м? — уточняю, вытянув шею, как гусыня, выискивая лучшее местечко для парковки.

— Передай им, да и сама запомни, что я не собираюсь тебя обижать. Правда-правда.

— Окей, — сглатываю колючий ком, застрявший в горле. — Это все?

— Нет. Я хотел сказать, что очень тебе благодарен… Не знаю, что бы без тебя делал с этой болячкой.

— Не помер бы, — бурчу я, оборачиваясь к Нине.

— Кто знает? Может, и помер бы. Сама же говоришь, что у взрослых ветрянка протекает с осложнениями.

— Угу.

— Жень, да я же от души, ну ты чего?!

— Ничего, Леван. Думаю, что для меня в этом просто нет никакого подвига. Оставаться с любимым человеком в болезни и здравии, в богатстве и бедности и т.д. — это нормально. Если ты понимаешь, о чем я.

— Ты многого не знаешь.

— И знать не хочу. За машину, кстати, спасибо. Я бы никогда себе такую модель не позволила.

— Да я уж понял, — морщится Кахиани. — Куда делся твой авантюрный дух?

— Испарился под грузом ответственности. Так бывает, — поджимаю губы и выхожу из машины прочь.

Мы возвращаемся к чему-то, что можно назвать нормальной жизнью. Болячка здорово меня потрепала, но был в ней и один несомненный плюс — Василий Георгиевич под предлогом карантина был отстранен от визитов в наш дом. Женя в этом смысле оказалась непробиваемой. Сам-то я ни на что в тот момент повлиять не мог. Женя держала оборону в одиночку.

Поначалу у меня не было сил радоваться этой отсрочке. Потом силы стали понемногу возвращаться, но радость так и не пришла. Я же знал, что тесть один хрен под меня копает. Осторожно, так, как умеют люди определенной школы, но все равно весьма и весьма опасно. Опасно потому, что любое неосторожное движение с его стороны могло привлечь внимание тех, кто до сих пор не смирился с исчезновением общака.

Я надеялся, что тесть будет действовать тихо. Потому что если бы эти ребята хоть на миг усомнились, что я отдал богу душу, началась бы совсем другая игра. И в этой игре не было места женщинам и детям. Успокаивало лишь одно — Василий Георгиевич хорошо это понимал и был не меньше меня заинтересован в сохранении моей тайны.

— Ты уверен, что хочешь поработать? — возвращает меня в реальность голос Жени. Я кошусь на нее боковым зрением. Она вся из себя деловая, собранная. И такая далекая…

— Да. Мне надоело сидеть дома.

— Ты мог бы заняться делами поинтереснее, — пожимает плечами она.

— Например?

— Ну, я не знаю… Например, встретиться с друзьями.

С теми, которых я знать не знаю? Нет уж. Извините.

— Мне кажется, не может быть ничего интереснее бескорыстной помощи людям.

Ни на секунду мне не поверив, Женя закатывает глаза.

— На склад ты сегодня не пойдешь. Там… В общем, слишком тяжелая работа.

— Это что, официальное признание моей немощности? — усмехаюсь.

— Это официальное признание того, что ты только что серьезно переболел, — отрезает она. — Не хочется, знаешь ли, потом выслушивать, как ты геройствовал и опять свалился. Найду тебе работенку полегче.

Вот так. Ни злости, ни тепла. Чётко, по делу. Как с временным сотрудником, которого нельзя выгнать, но и не хочется подпускать близко.

Я смотрю в окно. Город живёт своей жизнью. Люди спешат, сигналят, ругаются, смеются. Никто не знает, что у меня в голове сейчас одновременно две реальности: одна — вот эта, с Женей за рулём и планом на рабочий день. Другая — та, где я просчитываю ходы наперёд и думаю, как извернуться.

Мы подъезжаем к знакомому зданию. Женя уверенно паркуется, когда к нам навстречу тут же выбегает какая-то бабулька:

— Извините, переставьте машину. Это парковочное место закреплено за…

— За мной, Ольга Семеновна. Все нормально, — улыбается Женя, выходя из машины.

— Ох, Женечка! А я тебя и не признала, — суетится старушка. — Какая красавица! Дорогущая, небось!

— Недешевая, — подмигиваю бабуле.

— О! — осекается она, вглядываясь в мое лицо с плохо скрываемым любопытством.

— Не смей, — тихонько бросает, проходя мимо, Женя, но где там!

— Леван Кахиани, Женин муж, — отвешиваю поклон.

— Мы разводимся, — мстительно добавляет Женя. Глаза бедной женщины вот-вот вылезут из орбит.

— Она шутит, — усмехаюсь я, обнимаю эту заразу за плечи и едва ли не силком увожу вверх по ступенькам.

— Ну, ты и придурок! — шипит Женя.

— Придумай что-нибудь получше. Это я уже слышал. К тому же, Жень, нехорошо ведь обманывать.

— И в чем же заключается мой обман?

— В том, что мы разводимся, в чем еще?! Что-то я не помню, чтобы меня приглашали в суд.

— М-м-м! — Женя резко останавливается. — Совсем забыла. Вот… Тебе пришла повестка на первое заседание.

— Спасибо. Мои адвокаты держат руку на пульсе.

— Вот и славно.

— Рад, что ты переживаешь о моей судьбе.

— Чем быстрее ты получишь документы, тем быстрее я смогу подать на развод. У меня довольно шкурный интерес.

— Собираешься претендовать на раздел имущества? — оскаливаюсь я, сам себе не в силах ответить, почему мне так нравится выводить ее на эмоции. Уж не потому ли, что то, как легко она вспыхивает, означает, что ее чувства не угасли, как бы она это не отрицала?

— Собираюсь начать новую жизнь.

С Валентином, что ли?! Этот козел несколько раз ей звонил, пока мы с Нинком болели. И каждый раз она уходила, чтобы с ним поворковать.

С силой сжимаю челюсти. Эта сучка широко улыбается. Нравится ей, когда я бешусь. Это у нас взаимное. Так, видимо, Женька чувствует себя отмщенной. Ну, ладно… Сам же виноват, да? Похоже, придется побыть какое-то время мальчиком для битья. Роль новая, но я уверен, что она того стоит.

— Ладно, пойдем. Надо придумать, чем тебя занять.

Занятие мне находится быстро — Жене не терпится от меня избиваться. Она передает меня Юлии Борисовне — медсестре. Задача у меня понятная — ездить с той по адресам подопечных фонда и быть на подхвате, выполняя функцию «принеси-подай-иди-на-хуй-не-мешай».

— Вот эти пакеты отнеси в багажник, ага?

— А что здесь?

Мне западло даже прикоснуться к пакету, о содержимом которого я ничего не знаю. Отец с малых лет мне внушал, что этого делать нельзя. Наравне со многими другими правилами… Воровскими и нет.

— Продуктовые наборы к Пасхе да кое-какие лекарства.

— М-м-м…

Послушно затариваю багажник. У нас сегодня девять адресов. Как я понял, город поделен волонтерами на сектора. Нам на обслуживание достается юго-запад, потому что Юлия Борисовна живет здесь, ей так сподручнее домой добираться, да и эту часть города она знает как свои пять пяльцев. Ведет Юля и правда лихо! Сжимает в крепких абсолютно не женственных руках руль. Рассказывает о подопечных.

— Обычно я одна катаюсь, — сообщает она.

— Намек на то, что я только путаюсь под ногами?

— Что ты! — возмущенно машет рукой. — У нас же лежачие… Вот, Николай Палыч, или Тамара Владимировна. Оба тучные. А их переворачивать надо, чтобы пролежней не было. Или чтобы поставить укол.

— Как же вы справляетесь?

— С божьей помощью.

Первый адрес — старая пятиэтажка без лифта. Облупленная, с подъездом, пахнущим кошками, лекарствами и чем-то прокисшим. Юлия Борисовна ловко подхватывает свой чемодан, я забираю один из пакетов с приколотой степлером биркой «Бирюков», и мы поднимаемся.

— Тут у нас Николай Палыч, — объясняет она, уже вставляя ключ. — После ампутации. Сам почти не ходит. Дочь есть, но… — Юля пожимает плечами. — Ей тяжело мотаться каждый день с одного конца города на другой. У нее своих проблем по горло — сын-аутист, и еще младенец.

В квартире душно. Шторы задернуты, телевизор орёт на всю катушку, будто хозяину невыносимо быть в тишине. Николай Палыч лежит на диване, грузный, серый, с глазами человека, который давно не ждёт ничего хорошего. Когда нас видит, пытается приподняться, но тут же бессильно опускается обратно.

— А, Юленька, это вы.

— Я-я. Вы лежите-лежите, мы сами справимся. Тут вот вам небольшой сюрприз к Пасхе… Леван, разберешь?

Я киваю, испытывая странную неловкость перед чужой бедой. Прохожу на тесную неубранную кухню. Ставлю злосчастный пакет на усыпанный крошками стол. Юля начинает расспрашивать про давление, лекарства, про сон…

Заглядываю в пакет. Там лоток яиц, сдобная паска, какие-то консервы. Макароны, сахар… Все настолько плохо, да?

— Юль, иди сюда.

— Ну, что?

— Я тут... Короче, это бабские занятия, ага? Давай поменяемся…

— В смысле? Ему надо сделать перевязку!

— Это пожалуйста. Не вопрос.

— А ты умеешь? — подозрительно сводит брови Юля.

— Не сомневайся.

Она откидывает простыню, и я вижу ногу. Точнее — то, что от неё осталось. Культя, бинты, воспалённая кожа. Запах тяжёлый, сладковатый. Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается, но не отвожу взгляда.

— Ну, давай, — не слишком уверенно соглашается на рокировку.

С перевязкой справляюсь быстро. Если Юля поначалу то и дело забегает, чтобы посмотреть, как все идет, то под конец расслабляется и кричит из кухни:

— Где ты этому научился?

Я пожимаю плечами, как если бы она могла это увидеть.

— В школе жизни.

Николай Павлович вяло улыбается.

— Спасибо, сынок.

Мы быстро прощаемся и уходим. Следующая у нас по плану одинокая бабушка, которая плачет, потому что «хоть кто-то к ней, наконец, пришёл». Мужчина после инсульта, с серьезными проблемами в речи из-за того, что у него как раз пострадал отвечающий за нее отдел. Женщина-инвалид, которая неловко отводит глаза, когда принимает продукты…

Я даже не сразу понимаю, как же сильно на самом деле злюсь! И на что… На то, что все так не по-людски. На саму эту жизнь, в которой есть место такому горю. На то, что в мире столько никому не интересных, неудобных, абсолютно не нужных людей. Это же ненормально! И быть так не должно.

— Привыкай, — говорит Юля, словно читая мысли. — Сначала ты бесишься, потом болеешь, потом начинаешь верить, что можешь все изменить. А потом понимаешь, что все не можешь. И сосредотачиваешься на чем-то одном… Ну, или бросаешь это дело к чертям. Забываешь как страшный сон и живешь свою жизнь дальше, надеясь, что с тобой ничего похожего не случится.

— А ты почему осталась? — спрашиваю. Юля отвечает мне усталой улыбкой:

— Потому что не смогла иначе.

В машине я долго молчу. Смотрю в окно, за которым мелькают магазины, вывески, люди... Моя реальность будто раздваивается. Увидев другую сторону жизни, я не могу о ней не думать.

— Так, и последняя… Мария Степановна, — объявляет Юля, пока мы ищем, где припарковаться. — Характер — огонь. Но сердце золотое.

Дверь нам открывают не сразу. Сначала раздаётся легкое шарканье, потом подозрительный голос:

— Кто там ещё? Я никого не жду!

— Это Юля, Мария Степановна, — терпеливо отзывается моя спутница. — Из Фонда. Гостинцев привезли к Пасхе, впустите?

Пауза затягивается. Потом все же щёлкает замок.

Нас встречает маленькая, сухонькая старушка с острым взглядом и аккуратно уложенными седыми волосами. В халате, но с брошью. С порога оценивающе на меня смотрит.

— А это кто такой? — кивает на меня. — Новенький бедолага, что ли?

— Почему бедолага? — улыбаюсь я. — Леван.

— О-о, — протягивает она. — Грузин, значит. Видно сразу. Глаза бесстыжие. А бедолага — потому что, поди, не очень весело нянчиться со стариками.

Юля прыскает. Я кланяюсь чуть театрально.

— Ну какая же вы старая, Мария Степановна?

— Говорю ж — бесстыжий.

И улыбается — неожиданно, по-девичьи. Я абсолютно искренне улыбаюсь в ответ.

На кухне у неё чисто. Скромно, но… достойно, да, это хорошее слово. Мы ставим пакет на стол. Я достаю продукты.

— Давай-ка это сюда, — кивает на паску. — К чайку будет.

— Так Пасха только в воскресенье, — машинально ляпаю я.

— В моем возрасте, молодой человек, ничего на потом не откладывают. Мало ли…

— Ну, знаете ли, Мария Степановна, это отличная тактика в любом возрасте.

— Согласна. Жаль, я это поздно поняла. Юлия Борисовна, ну чего стоишь как истукан? Садись. Поди, набегалась за целый день. Слушайте, а может, котлет с пюре?!

В итоге на стол ставится еще и рябиновая настойка. Сидим душевно. Юлька, конечно, не пьет. А я пропускаю пару рюмашек. Наевшись до отвала, тепло прощаемся.

— Мария Степановна совсем не похожа на остальных наших подопечных, — замечаю я по дороге в офис.

— Угу, она к нам совершенно случайно прибилась. Ей от нас больше общение нужно. Ну, ты видел.

Киваю. Мозг немного плавится — настойка оказалась ядреной, а я еще реально не сильно окреп после случившегося со мной пиздеца. Ну и новый опыт, да… Я совсем не знал этой стороны жизни. Этот приезд вообще на многое заставил взглянуть иначе. И если честно, я не уверен, что мне это нравится. Какой-то я становлюсь чересчур мягкий. Куда это годится?

В офисе расходимся с Юлией Борисовной разными дорогами. Я сразу же поднимаюсь к Женьке. Та сидит у себя в кабинете, по уши зарывшись в бумажки. Стучу о косяк, чтобы привлечь ее внимание.

— Почти шесть. Мы за Нинком едем?

— Ох ты ж черт! — вскакивает она. — Да, сейчас… Что-то вы долго.

— Много адресов было, — пожимаю плечами. В порыве чувств тянусь к Женьке и обнимаю ее до легкого хруста в костях.

— Кахиани, господи боже! Ты что, пьяный?!

По факту, то, что Леван опрокинул пару рюмашек с подопечной фонда, было единственным, что я смогла ему предъявить. Ведь до конца недели этот гад вел себя просто безупречно.

— Прости, не пойму, — сводит брови Юлька. — Тогда что не так?

В отчаянии смотрю на подругу.

— Все так, — вставляет свои пять копеек Соня. — Кажется, именно это тебя и беспокоит, да, Жень?

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же его захлопываю. Потому что мудрейшая из нас, Люда, зрит в корень моих проблем. И самое противное в этом, что она даже не прикалывается в своей обычной манере, а говорит серьезно и даже с каким-то снисхождением. Будто диагноз ставит… Эх.

Мы сидим у меня на кухне, как в старые добрые времена. Стол заставлен коробочками из доставки и тарелками, чайник шипит, на подоконнике остывает бутылка вина, которую Юлька притащила «на всякий случай». Случай, как обычно, нашелся сразу. Интересно, что скажет Кахиани, когда вернется с Ниной из питомника, куда они, наконец, повезли Пряника?

— Нет, не это, Люд! А то, что он так искусно притворяется, что в глазах людей, которые меня знают не один год, наша история становится не такой уж однозначной. Представляете?! Даже Ольга сегодня пробросила, дескать, может, зря я настолько к нему строга?!

— Ольга — это твоя шефиня? — оживляется Леська.

— Ага, директор фонда, — киваю я, потянувшись за виноградиной. — Этот козел умудрился очаровать всех наших подопечных. А вчера… — гневно поджимаю губы. — Я знаете что узнала?!

— Что? — переглядываются девочки.

— Что он оплатил инвалидную коляску для одного из них. Представляете? Просто взял и оплатил. Даже со мной не посоветовался. Специально, мол, вот, посмотри, Женечка, какой я хороший. Знаете, какой я себя дурой почувствовала, когда зашла в бухгалтерию? Там на него, значит, уже едва не молятся, а я ничего про эти инициативы знать не знаю! Да чего вы лыбитесь?! — переключаюсь я.

— Смешная ты, — мягко улыбается Соня. — Но мы все понимаем, да, девочки? Ты не думай.

— Я не думаю.

— А вдруг он и правда исправился? До того как ему моча стукнула в голову, вроде же нормальный мужик был...

Я хмурю брови. Леська, с которой мы познакомились позже, когда я была уже в статусе брошенки с ребенком, растерянно водит глазами. Для неё Леван — фигура почти мифическая. Персонаж из прошлого, о котором у нее если и есть какое-то мнение, то исключительно по моим рассказам. Которые, правда, никак не коррелируются с тем, что я рассказываю ей сейчас.

— Слушай, ну ты всерьез веришь в то, что взрослый мужик может исправиться?

— Не знаю. Он не пьёт, работает, с ребёнком возится, помогает в фонде, машину тебе купил, да еще какую! — перечисляет Юлька.

— Вот да, я тоже не пойму, в чем подвох.

— Не знаю. Но он точно есть.

Мне нужно держать это в уме, чтобы не потерять контроль над ситуацией, потому что в какой-то момент жизни мне пришлось стать той, кто вынужден контролировать все. Той, у кого всегда есть запасной план. Той, кто не верит в «просто так». Той, кто всегда ожидает худшего... И хоть Леван ведет себя настоящим паинькой — мне от этого вовсе не радостно, а тревожно. Потому что внутри сидит мерзкий страх: а вдруг это временно? А вдруг он снова исчезнет? А вдруг я снова останусь одна, с испепеляющим чувством, что я сама позволила себя дважды обвести вокруг пальца?

— А я Женю понимаю, девочки, — запальчиво замечает Леська. — Я даже представить не могу, что мой урод должен сделать, чтобы я его простила…

— Давайте же выпьем за то, чтобы у нас на пути попадалось меньше уродов! — подхватывает Соня.

— Хорошо бы, — вздыхаю я. — Но что мне делать, пока этот урод существует со мной бок о бок?

— Попытаться обращать на него поменьше внимания?

— Если бы это было так просто! Ты вообще его видела?

— Нет, — разводит руками Леська. — А что?

— Он ходячий секс, — вздыхаю я, со стоном опуская голову.

— Ну, уж ладно, Жень, не перегибай, — фыркает Юлька.

— Да?! Думаешь, я преувеличиваю? Да ты просто не видела, каким он вернулся!

— Каким? — улыбается подруга, и тут вдруг в двери проворачивается ключ.

— А вот сейчас и посмотришь, — мрачно замечаю я, а когда Леван с Нинкой вваливаются в кухню, развожу руками. Вроде как — ну, что ты теперь скажешь?

За столом повисает молчание, в котором отлично слышится, как закашливается Людочка.

— Оу, привет.

У Юльки комично округляется рот. А я что говорила?! Он реально шикарный. Невероятное искушение для женщины, у которой не было мужика столько лет!

— Привет, — хором блеют мои девочки.

— Выгуляешь Аперольку? — хмурюсь я.

— Ага, — кивает Леван. — Нинок, хватай шлейку…

Он подходит к холодильнику. Вытаскивает бутылку минералки и с жадностью прикладывается к горлышку. Кадык на его загорелой шее ходит туда-сюда.

— Как там Пряник? — спрашиваю у дочки.

— Хорошо. У него будет огромный-огромный домик, — торопливо рассказывает Нина, выбирая с тарелки клубничку покрасивей. — Дядя Гриша похвалил нас с папой за то, что мы его спасли. А еще он очень радовался, когда папа принес жертву…

Я удивленно вскидываю брови — это что еще за жертвы такие?! Девочки переглядываются.

— Пожертвование, — закатывает глаза Леван. Юлька фыркает. Соня, Люда и Леська смеются.

— Давно ты в благодетели заделался, Кахиани?

— Недавно, — пожимает плечами тот так, будто его совершенно не задевают Юлькины подколы. Наклоняется, чтобы погладить тявкающую Аперольку. Напоминает Нине: — Шлейку бери. И пойдем, если не передумала.

Когда дверь за мужем с дочкой вновь закрывается, демонстративно развожу руками.

— Ну? Что я вам говорила? Хорош?

— Ага, — сощуривается Юлька. — Кто бы мог подумать.

— Так говоришь, как будто он в молодости был уродом.

— В молодости, — передразнивает со смехом Соня.

— Да не уродом. Скорее обычным, а тут… Ты права, Женек. Такой фактурный красавчик.

— Ну! — отчаянно киваю я. — Вот и что мне с ним делать?

— Ничего? — предлагает Люда. — Ты не обязана сейчас что-то решать. Ни про него. Ни про вас. Можно просто жить день за днём. А там, глядишь, все и прояснится.

— День за днём? — усмехаюсь я. — Нет, Люд. Я давно так не умею.

— Потом будешь жалеть, — вздыхает Соня.

— Или нет, — шутливо парирую я.

— А я бы на твоем месте ему дала, — сознается Юлька. Девочки синхронно поворачивают к ней головы, глядя с осуждением. — Да что?! — закатывает глаза, — Гад красивый. И… Как бы это сказать? Испытанный! Во! В качестве любовника — лучший вариант. Вам не кажется?

— Нет, — возмущаюсь я.

— Ты просто трусишь, что опять в него влюбишься.

Резко разворачиваюсь к Юльке. Ее слова причиняют боль! И она же знает это, так почему не заткнется?

— Жень, ну давай хоть мы не будем тебе врать, а? Иначе какие мы подруги? — сдувается Юлька, обнимая меня за плечи. Я вымученно улыбаюсь. И правда.

— Ты можешь говорить что угодно, — вздыхаю я. — Но это не означает, что так оно и есть.

— Давайте выпьем за дружбу! — предлагает Леська, чтобы отвлечь нас от сложного разговора. — И я пойду… Мне Лильку забирать у отца. Этот гад сказал, что не может ее привезти, представляете? Теперь за ней тащиться на другой конец города…

— Мы тоже уже пойдем…

В общем, когда Леван с Ниной возвращается в следующий раз с огромным тортом и двумя бутылками вина «для вас, девочки», те уже обуваются у входной двери. Жест Кахаини оценивают по достоинству. Люда поигрывает бровями, Юлька надменно морщится, тем не менее, признавая, что в обращении с женщинами Леван знает толк, Соня незаметно выставляет перед собой два больших пальца.

— Я думал, нас ждут долгие посиделки.

— С чего бы? Не у всех завтра выходной. Нинусь, кушать хочешь?

— Нет. Мы с папой ели пиццу.

— Прекрасно.

Демонстративно тяжело вздохнув, возвращаюсь в кухню и принимаюсь убирать со стола, когда поверх моей схватившей тарелку руки ложится его ладонь. Замерев, как мышь под веником, оборачиваюсь.

— Не спеши, — негромко замечает Леван. Я сглатываю, завороженно глядя на его губы.

— В смысле? Я хочу убраться. И пораньше лечь спать.

— Это всегда успеется. Давай посидим. Я правда купил хорошего вина.

— Нисколько не сомневаюсь, что ты в этом знаешь толк, — зачем-то быкую. Кахиани смотрит на меня из-под тяжело опущенных век.

— Вот и правильно. Я, знаешь ли, гурман. Это мое проклятье.

— Жаль, это относится только к еде.

— Ну почему же?

— Ой, да брось. Видела я, кого ты трахал, — отжав салфетку, зло отшвыриваю ее в раковину. Юлька, конечно, молодец. Говорит, мол, лови кайф, и ни о чем не думай. Бери от жизни все. А я не могу.

Леван щурится. Пока я бурлю, как чайник, он просто смотрит. Спокойно. Нагло. Как-то… уверенно. Словно нисколько не сомневается, что победит. Пусть не сейчас, пусть позднее. Но неизбежно, да.

— Я был дураком.

— Угу. Именно. Конченым мерзавцем!

— Уже было, — фыркает. — Но я не против второй серии.

Я поворачиваюсь, чтобы вытереть стол, но он не дает, сковав меня по рукам объятьями, в которых мне почему-то так хорошо! Я замираю. Зря… Не нужно было останавливаться. Слушать. Чувствовать. Его ладонь будто вскользь спускается вниз по моей заднице. Но это неслучайно. Он точно знает, что делает.

— Присядь. Расслабься хоть немного, — просит Леван, потираясь носом о мой висок. Взволнованно облизав губы, я бросаю взгляд на дочь, которая терроризирует Борьку в гостиной. И без сил опускаюсь на стул. Ну не будет же он меня насиловать при дочери?! А вина и правда хочется. Тем более хорошего.

Леван откупоривает бутылку. Я напряженно слежу за тем, как движутся его сильные умелые пальцы.

Момент совершенно очаровательный. Шикарный он… Пытаюсь вспомнить, почему в это нельзя влезать снова. Даже воскрешаю в памяти образ Валентина. У него такие глаза… В них ум, уверенность, в них целая вселенная… Но цепляет, конечно, красивая задница Левана. На которую я беззастенчиво пялюсь. Настроение меняется, как вода в унитазе.

Леван протягивает мне бокал. Отпиваю сразу половину.

— Ну кто так пьет?! Ты ж ни букет не почувствовала, ни…

— Ой, да ладно тебе.

Смеется. Нинка в проходе косится на нас. И, будто вдруг решив, что нам не помешает побыть вдвоем, несется, чтобы прикрыть дверь. Вот что бы она понимала!

— Ну, в чем твоя проблема? Ты такая напряженная…

— В том, что рядом со мной живет человек, которого я совершенно не знаю?

— Я и сам себя не знаю. И ты, я уверен, тоже.

— Бред.

Кахиани задумчиво крутит в руках бокал.

— Поверь, человек в принципе ничего не знает о себе, он о себе лишь догадывается.

— Я себя знаю, — упрямо стою на своем. — Знаю, что никогда не оставлю в беде, никогда не предам, не причиню боли…

Леван прерывает мою речь, коснувшись губ большим пальцем. Я дергаюсь. Он наклоняется. Целует скулу, дрожащие веки, бровь. Действуя неторопливо, даже медитативно, он своими ласками размягчает одеревеневшие от напряжения мышцы.

— Хватит, — едва ворочая языком, шепчу я. И к моему удивлению, Леван послушно убирает руки, возвращаясь к своему месту. Не зная, куда себя деть, пью опять. Машинально дотрагиваюсь до местечка, где лица касались его наглые губы. Кошусь на него из-под насупленных бровей. Наверное, если бы он так уж меня хотел, мог бы действовать и понастойчивей, так? А значит, что? Значит, не так уж ему это и надо.

В носу иррационально печет. В горле булькает от обиды. Чертов живот сводит.

— Я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла.

— Хотеть не вредно, — фыркаю я. Резко отправляю остатки вина в рот. Посидели — и хватит. — Нине пора купаться.

На какое-то время заботы о дочери отвлекают. Пока Нинка моется, перестилаю ей свежее белье. Проветриваю. И она будет лучше спать, и я… немного остыну. Когда Нина выходит, в душ иду уже я. Чем занимается Кахиани — не знаю. Надеюсь, не ожиданием моего прихода. Потому что в этом случае ждать ему придется до второго пришествия.

Я далеко не сразу обращаю внимание на этот звук. Мало ли их в действительно старой квартире? Но потом до меня все же доходит — кажется, кто-то плачет. Плачет так, как умеют плакать взрослые женщины, которым давно некому устраивать истерики. Чёрт.

Сначала слушаю это, стиснув зубы. А потом вдруг приходит мысль: а что если это она специально? Да-да, что если это… призыв? Что если так она расписывается в том, что ей, несмотря ни на что, хотелось бы… Хотелось… Да только гордость не дает. Выхожу в коридор, как под гипнозом. Подпираю плечом стену аккурат у ее спальни и несколько секунд просто стою, раздумывая, как быть. Можно развернуться. Можно сделать вид, что не слышал. Это было бы правильно. Безопасно. Удобно.

Но где я, а где все это дерьмо, ведь так?

Толкаю дверь — она не заперта. Конечно, не заперта. Женя вообще редко запирается от своих. А я, как ни крути, всё ещё свой. Или слишком хорошо притворяюсь.

Она лежит спиной к входу, сжавшись в калачик, и тихо плачет. Ну, что там в ее голове? Прошлое, страхи, обиды? Всё то, от чего не спасает ни новая машина, ни хорошее вино, да?

— Эй, — негромко ее окликаю, усаживаясь на край.

Женька вздрагивает. Но не оборачивается.

— Уходи, Леван.

Голос ее звучит не слишком уверенно. Кажется, это и есть та самая слабость, про которую потом люди говорят: воспользовался. Я прекрасно это понимаю. И всё равно наклоняюсь к ней.

— Ты плачешь, — констатирую очевидное.

— Вот именно. И мне не нужны зрители.

Конечно, нужны! Иначе зачем это все? Но… Пусть думает, что я ничего не понимаю. Пусть верит, что я пришел просто так, а не на ее зов.

Дрожащей рукой приглаживаю Женькины всклоченные волосы.

Молчит. Дышит часто. Я чувствую, как между нами натягивается что-то плотное, почти осязаемое. Я прекрасно осознаю, что утром мне это предъявят. Ткнут в лицо, как очередной проеб. Но что уж… Если так ей будет легче — я не против. Главное, что на самом деле это именно ее выбор.

Тяну Женьку за руку, заставляя ее лечь на спину, и целую. Сначала в висок, в линию скулы, туда, где кожа горячая и уязвимая. Губы Женька подставляет сама, тянется ко мне, находит рот. Целует неуверенно и будто бы неумело даже. И я этим пользуюсь, да. Просто так, потому что могу. Потому что будущее еще не наступило. Потому что сейчас о нем можно вообще не думать, живя моментом.

Женька пахнет морем. Возможно, из-за пролитых слез. Я собираю поцелуями соль с ее бледного лица. Обхватываю ладонями щеки… Она такая теплая, живая, моя — хотя бы на эту ночь. Остальное — потом. Завтра. Когда-нибудь.

Обычно нетерпеливый и до всего жадный, я вдруг ловлю себя на странном ощущении, что никуда не хочу спешить. Тикающий внутри таймер отключается. Наступает блаженная тишина. Только ее дыхание, сбивчивое, теплое, и этот хрупкий момент, который хочется навсегда сохранить в памяти.

Она цепляется за мою рубашку, будто боится, что я исчезну. В этом жесте столько доверия, что меня накрывает физической волной. Мне хочется это сберечь…

Глядя в ее потерянные глаза, я зачем-то вспоминаю отца. Его тяжелый взгляд, которым он провожал самолет, который уносил маму и брата. Тогда я мало что понимал, но со временем пришел к выводу, что он просто ее не любил. В моей горячей голове не укладывалось, как можно было отпустить любимого человека. Теперь же меня накрывает оглушительным пониманием, что это было не равнодушие. Это был поступок настоящего мужчины. И меня он оставил не назло ей, как я думал. Он оставил меня, чтобы просто не спятить от боли, когда мать решила уйти.

Сам я, очевидно, не такой благородный.

Зарываюсь пальцами в Женькины волосы. Жадно впиваюсь в губы. Я потом что-то решу. Как-то выкручусь. А сейчас…

— М-м-м…

Спускаюсь ниже. Целую шею, руками скольжу по бедру, задирая футболку выше. Маленькая зараза спит без трусиков. Облизав губы, смотрю вниз. Женька пугливо ерзает.

— Ш-ш-ш!

Колбасит. Как же колбасит, а?! Сдвигаю руку. Касаюсь большим пальцем заветной кнопочки. Ныряю ниже, собираю сок и принимаюсь с удовольствием натирать. Женька так реагирует, что…

— Эй! Ты чего, ну-ка? Ах ты ж моя скорострелка! — ошалело смотрю на ее содрогающееся тело. А ведь алкоголь должен был притупить чувствительность.

— Ну, извините. Я, в отличие от некоторых, не меняла мужиков как перчатки! — пыхтит обиженно Женька.

— Я тоже не менял мужиков.

Женя моргает и… Начинает тихонечко ржать. Это, конечно, лучше, чем если бы она заплакала, но все равно я жду от нее совершенно иных эмоций. Касаюсь ее губ тем самым пальцем, которым ее ласкал. Глаза Жени расширяются. Пульс снова подскакивает до каких-то совершенно ненормальных значений. Если бы я не знал, что у нее есть ребенок, подумал бы, что передо мной сама невинность.

— Оближи…

Женька послушно открывает рот и скользит языком по моим пальцам. Я смотрю то на ее губы, то вниз. Там картинка просто улетная — сама того не осознавая, Женя приглашающе раскидывает ноги. Я в жизни ничего подобного не делал. Мне никогда не хотелось. Но глядя на этот свежий, покрытый росой желания бутон, ловлю конкретный такой приход… И кажется, я бы мог… Запретность будоражит. В конце концов, никто не узнает, так? Мешают лишь вбитые в башку установки.

— Значит, мужиков не меняла?

— Я себя не на помойке нашла!

— Вот и славно, — довольно киваю я. Если представить, что я на это решусь — подробности стоит выяснить. — А в целом? У тебя кто-то был?

— Кахиани, — Женя поднимается на локтях. — Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы мне что-то предъявлять?!

— Так я же не предъявляю. Я спрашиваю. Это две большие разницы, — внушаю я, принимаясь по новой изучать ее кончиками пальцев. Женька плывет… Взгляд заволакивает пелена желания. Она хлопает ресницами. Ерзает. Доверчиво ко мне льнет. — Ну, так что, Жень?

— Иди в жопу.

— Схожу. Обязательно. Сейчас? — палец соскальзывает ниже. Замирает, коснувшись тугой розочки. Женька тут же подхватывается.

— Дурак, что ли?!

Ага. С ней меня почему-то заносит в какой-то изврат. Или… с особенным человеком такие желания — норма?

— Так у тебя кто-то был?

Леван ладно. Это же как будто бы я… Немного попахивает шизой, но что уж — я сам выбрал этот путь. А вот остальные…

— Тебя это не касается! — с горячностью отстаивает свою правду Женька. И, наверное, в этом даже есть смысл. Наверное, я бы мог позволить ей сохранить лицо. Если бы прямо сейчас это не было так для меня важно.

— Неправильный ответ, — надавливаю подушечкой чуть сильней, ощущая, как по телу Женьки протекают разряды тока.

— М-м-м…

— Валентин? — веду бровью.

— Нет! — испуганно вскрикивает. Я довольно оскаливаюсь. Бесит меня этот тип, но раз так — пусть живет. Желательно какой-то своей жизнью. Успокаивающе поглаживаю еще. И еще… Женька подкидывает бедра. Хочется девочке кипяточка…

— Леван… — просяще хнычет она.

— Ты просто ответь, — искушаю я, — и сразу будет хорошо. Сразу.

— Так ведь уже! Не было никого, ясно? Я не могу вот так… без любви… Меня папа воспитывал, что только с мужем… можно… М-м-м…

— Вот и хорошо. Вот и правильно. Хороший у нас папа… Так я для тебя единственный, получается, а, Жень?

Этого я не могу знать. Беру ее чисто на понт хрен его пойми из каких соображений. И в затылке немеет, потому что читаю у нее по глазам — так и есть. Один, да. Ну, то есть, если не считать брата. Которого уже, наверное, нет смысла брать в расчёт.

Женька отворачивается. Ее красивая грудь с силой вздымается. Туда-сюда. Я абсолютно заворожен.

— Звучит так, будто в этом какая-то ценность, а не мое проклятье.

— Ценность. Еще какая ценность… — бормочу я, спускаясь поцелуями по ее груди, ниже, и еще ниже… Женька зарывается пальцами в мои волосы. Испуганно приподнимается:

— Эй… Ты чего?

— Ничего. Ничего…

Сползаю куда-то в ноги. Пялюсь исключительно туда. Женька рдеет как маков цвет, пытается закрыться. Но кто ей позволит? Меня просто рвет… От похоти, нежности, какого-то незнакомого прежде болезненного любопытства, которое если не удовлетворю, кажется, умом тронусь. Наклоняюсь и, не давая себе передумать, накрываю ее губами. Шокированная Женька охает. По-бабьи тоненько подвывает. Всхлипывает, бормочет что-то бессвязное, неосознанно сжав мою голову.

— Чего ты? — проталкиваю в нее палец, наблюдая за реакцией.

— Ты н-ник-когда так не делал, — потрясенно шепчет в ответ.

Значит, так, да? Левану тоже было западло? А я, который до недавнего времени вполне разделял эти взгляды, вдруг отчетливо понимаю, что на ту, у кого ты первый и единственный, эта вся байда не распространяется.

— Да. У меня дебют. Нравится?

Я возобновляю ласки. Это просто какой-то кайф. Абсолютно новое переживание. Лучшее, крышесносное. Она вкусная, нежная, терпкая. И хоть я не имею никакого представления, как надо, все получается будто само собой. Даже обидно, что все так быстро заканчивается. Я только вошел во вкус!

Женя содрогается, стонет так, что приходится прикрыть ее рот рукой, чтобы не разбудить мелкую. Прижимаюсь лбом к ее виску. Но когда все для нее заканчивается, Женя отбрасывает мои руки и вновь укладывается в позу эмбриона. Ну, а сейчас-то что не так?! Знала бы она, чего мне это стоило!

— Эй… Жень… Ты чего?

— Ничего. Мне мерзко.

— Мерзко?! — взвиваюсь я. — Да ты, кончая, мне чуть голову не свернула, а теперь мерзко?!

— Как представлю, что ты кому-то… Так же… — эту дуру реально передергивает. Вот же!

— С ума сошла?! Да стал бы я кому-то… Своим ртом… Куда другие тыкали…

Господи, меня, кажется, сейчас кондратий хватит. О чем она вообще, а? Оглядываюсь и понимаю, что от возмущения я вскочил, и теперь расхаживаю по комнате, как сбесившийся тигр. Только вместо хвоста — член качается из стороны в сторону.

Женьку это, кажется веселит. Она подтягивает колени к груди и отворачивается. Но я успеваю заметить улыбку, которую эта невозможная женщина прячет. Довела мужика до ручки — и рада.

С психом возвращаюсь к кровати. Дергаю ее за ногу. И устраиваюсь сверху с четким намерением довести дело до конца.

— Что ж ты выбирал таких, а? Оно стоило? Меня… Семьи… Вот это все?!

— Нет.

— Тогда какого черта?! Ну какого?! — вдруг впадает в истерику Женя.

— Я дурак. Сглупил. Теперь все по-другому будет. Веришь?

— Нет.

— Жень… — шепчу я, зацеловывая ее лицо и, чтобы уже расставить все точки над i и не дать ей слиться, подхватываю ее бедро и начинаю осторожно протискиваться в ее тело.

— М-м-м…

— Тщ, детка. Господи, не шевелись. Так хорошо… Обними меня, и все вообще супер будет…

Женя послушно обвивает мою шею тонкими ручками. Веду пальцами по ее лопаткам, сцепив зубы, толкаюсь сильней, и еще сильней. Она стонет, я… Изо рта рвутся маты и всякая похабщина, которая с непривычки может напугать. Закусываю угол подушки, глуша готовые сорваться с губ непотребства. Женя подкидывает бедра. Секунда, и я уже полностью в ней. Нежной, горячей, сладко пульсирующей. Она опять, да? Только от того, что я два раза ткнулся? Изголодалась малая. Завтра наверняка запарится… Значит, что? Значит, нужно вытрахать из ее головы всю дурь. Чтобы не осталось ни стыда, ни сомнений. Только я.

— Ты предохраняешься?

— Нет, зачем?

— Ну, так-то да, — бормочу я. — Теперь надо бы.

— Даже не мечтай. Это больше не повторится!

— Думаешь?

Это даже смешно — то, что мы продолжаем спорить, хотя у обоих от удовольствия закатываются глаза.

— Никогда. Будем считать, мы закрыли гештальт. И теперь можно начинать новую жизнь.

— Не, — тяну я, скатываясь с нее, напряженной, как тетива, в предвкушении оргазма. Ничего не понимающая Женька разочарованно всхлипывает. Хлопает глазами, приподнимается на локтях.

— Что значит «не»?

— Мне такое не подходит. Я ничего не собираюсь закрывать. Скорее даже напротив.

— Что напротив, Леван?! Ну, что?! Ты хочешь остаться? Брось, я ни за что не поверю, что ты так впечатлился сексом со мной, что…

— Дело не в нем!

— А в чем?

— В том, что я просто хочу попробовать заново. А ты? Только честно!

Хотела бы я попробовать? Хотела, даже после всего. Именно это меня и пугает… Нет. Скорее даже не так. Это меня бесит и заставляет чувствовать по отношению к себе негатив. Потому что умом-то я понимаю, насколько глупо давать ему шанс, а вот сердце тянется к этому гаду так, будто это не он прошелся по нему грязными сапогами.

Собственное безволие пугает до дрожи в коленях. Я словно стою над пропастью и пристально в нее вглядываюсь, в то время как ураганный ветер все сильней подталкивает меня к краю. От ужаса немеют кончики пальцев. Я слишком хорошо помню, каково это — падать. Как сложно потом собирать себя по кусочкам и учиться заново жить.

А еще я… не знаю, как это объяснить. Но после проведенной с Леваном ночи, которая по идее должна была напомнить о том, как мы были близки когда-то, я, напротив, ощущаю его совершеннейшим незнакомцем. Мы будто бы никогда и не были вместе. Все вновь и не так, как когда-то запомнилось. Начиная от того, как он держит, пахнет, как смотрит и что говорит… И я вглядываюсь в него внимательнее.

— Жень, на дорогу смотри! — рявкает Кахиани, возвращая меня в реальность.

Резко торможу на светофоре.

— Вот черт!

— Надеюсь, ты не решила меня прикончить, лишь бы не доказывать в суде, что я жив.

— Ха-ха, — закатываю глаза. — Очень весело.

А у самой все противно внутри дребезжит. Потому что мы как раз едем в суд, да… Где мне придется доказать, что Леван — это Леван, в чем я… Нет, не сомневаюсь, конечно, просто… не знаю. После совместно проведенной ночи в голову лезут всякие глупости.

— Не ожидал, что твой отец поможет.

— Он, как и я, просто хочет, чтобы ты поскорее свалил.

Я трогаюсь под злющим взглядом Левана.

— Я виноват перед тобой, — говорит он с все усиливающимся акцентом. — Но я извинился. Или прими извинения и прекрати меня унижать, или…

— Что «или»?!

— Или ни черта у нас не получится, как бы я ни старался! Разве я много прошу, женщина?! Дай мне показать, что может быть иначе!

Акцент, да… Я не помню, чтобы он присутствовал в речи Левана. Впрочем, раньше мы с ним не ссорились. И если предположить, что тот берет верх лишь в моменты сильных эмоций, может, этому есть объяснение.

Растираю пальцами переносицу. Извиняться за свои слова я не буду. Вместо этого ровным голосом замечаю:

— Без связей отца это дело затянулось бы. У нас достаточно парадоксальное законодательство. Чтобы доказать, что ты жив, нужно быть убедительнее, чем чтобы доказать, что ты помер. Мёртвым тебя признали быстро: заявление, отсутствие сведений, формальные сроки.

Леван злобно цыкает. Нет, его можно понять — такая подстава. Суд на ровном месте. Восстановление записи акта гражданского состояния. Отмена решения о признании умершим. Экспертизы, свидетели, справки, отпечатки пальцев, архивы ЗАГСа, запросы в МВД. Временное удостоверение личности. Бюрократический ад, который я ему устроила, пройдя через ад крушения личной жизни. Кто бы мог представить, что он умудрится меня затащить в свою преисподнюю? Вот оно мне надо — ездить теперь доказывать, что этот придурок жив?! Предполагалось, что этим он будет заниматься самостоятельно. Собственно, именно это и делало мою месть настолько изощренной.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — сводит темные брови Леван.

— Просто, — пожимаю плечами. И все. Больше мы не говорим аж до самого суда. Леван сидит с каменным лицом, но мне почему-то кажется, что он нервничает. Странно. Как бы там ни было — это довольно формальная процедура. Максимум — ответит на пару вопросов, которые убедят судью, что он — это он. Вопросы элементарные, поэтому мне вообще непонятно, почему Кахиани на взводе.

Смешно. Я шесть лет училась жить с мыслью, что уж для меня Леван так точно умер, а теперь должна доказать обратное. Ну как так?!

Когда нас вызывают, он поднимается первым. У Левана есть адвокат, который берет почти все на себя. Потом все-таки вызывают Левана. Судья задаёт стандартные вопросы. Дата рождения. Место рождения. ФИО родителей. Кахиани отвечает правильно, но иногда берет театральную паузу. Я говорю себе, что это ерунда. Так этот клоун справляется с нервами и стрессом.

— В какой школе вы учились? — продолжает судья, пролистывая бумаги.

Леван называет номер. Не тот.

Я вздрагиваю. Совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы он косо на меня посмотрел, и почти сразу исправляется. Мол, оговорился. Судья кивает, делает пометку. Я чувствую, как по спине тянет холодком.

— Как звали вашего классного руководителя в выпускном классе?

Вот тут пауза затягивается. Леван улыбается. Открывает рот, но его перебивает адвокат:

— Ваша честь, столько лет прошло…

— Марина Сергеевна! — шепчу я.

— Марина… Марина Сергеевна.

Мы говорим это одновременно? Или… Складываю руки в замок. Судья, к счастью, на этом заканчивает допрос, ограничившись имеющимися документами и справками.

Благодаря отцу на все про все хватает одного заседания. Теперь остается дождаться решения, которое официально вернет Кахиани в число живых.

Мы идем по узкому коридору суда.

— Ты не знал, как звали учительницу.

— А?

— Ты не знал, как звали твою учительницу.

— Думаешь, я не я? — оскаливается Леван. Ну… Глупо, да. С этим не поспоришь. Но и не думать об этом я не могу. Это не первый раз, когда я ловлю себя на ощущении, что что-то не так.

Не зная, что сказать, отворачиваюсь.

— Поедешь со мной на работу, или тебя домой забросить?

— Забрось домой. У меня сегодня кое-какие дела.

— Это какие же? Поиски дешевых билетов до Тая? — стараюсь, чтобы мой голос звучал легкомысленно, а сама… Черт. Знал бы кто, что творится в моей душе!

— Почему же дешевых? Я неплохо зарабатываю, — сощуривается Леван.

— Интересно, на чем?

— Да все на том же, Женя.

— Не помню, чтобы раньше это приносило такой доход.

— За шесть лет многое поменялось. Я вырос как профессионал.

— Интересно, когда только успел? В перерывах между заплывами?

— Иногда все не так, как видится на первый взгляд. Но я рад, что ты не теряла ко мне интереса.

Нет, ему еще хватает наглости улыбнуться! Вот же… скотина! Кипя как чайник, довожу этого придурка до метро.

— Дальше сам. У меня дела.

В офис я захожу с ощущением, будто меня только что выжали и аккуратно повесили сушиться. Коридоры фонда пахнут кофе, бумагой и чем-то привычно-успокаивающим. Здесь все на своих местах. И это то, что мне нужно после всего случившегося.

Я почти успеваю проскочить к кабинету, когда из бухгалтерии доносится:

— Женя?

Останавливаюсь, не веря своим ушам.

Валентин стоит в дверях, держа в руках папку с какими-то документами. Выглядит он расслабленно и непринужденно. Будто заходит к нам по пять раз на дню.

— Привет, — говорю я мягче, чем собиралась. — Ты какими судьбами?

— Да вот, нашел предлог, чтобы тебя увидеть. Как насчет обеда?

В этом весь он, наверное… Ему не западло признаться в своем интересе. Он не будет ходить вокруг да около. Очевидно, что такой мужчина станет подарком для любой девушки. Возможно, до вчерашней ночи у нас еще был шанс, но теперь… Теперь его нет. И поэтому внутри поднимается странное, тянущее чувство — ну вот что я за дура такая, а? Вот же он. Что еще тебе надо? Чего тебе не хватает?

— Давай, — неожиданно даже для себя соглашаюсь я. — С удовольствием.

Мы идем в небольшое кафе через дорогу, которое такой человек, как Савельев, вряд ли бы выбрал сам. Ничего примечательного — столики, дневной свет, цветы в кадках. И довольно неплохой бизнес-ланч. Валентин заводит нейтральный разговор, который я с воодушевлением поддерживаю. Но в какой-то момент он вдруг замолкает.

— Что-то мне подсказывает, что я понапрасну отнимаю твое время.

— Что ты! — возмущаюсь я. — Или что-то не так?

— Кроме того, что ты даже мысленно не со мной?

Он криво улыбается. И я, конечно, могла бы начать отпираться, но разве не для этого я с ним пошла?

— Ты прав. Слишком много всего произошло в моей жизни за эти дни. В голове бардак, в который мне не хотелось бы тебя втягивать. Ты этого не заслуживаешь.

Валентин задумчиво кивает.

— Что-то подобное я и предполагал. Дело в мужчине?

— В бывшем муже. Он исчез на шесть лет, а теперь вот вернулся… Хочешь уйти? — взволнованно замечаю я.

— Перестань. Нет, конечно.

— Я должна была сказать. Чтобы… Ну, знаешь… Чтобы ты не думал, что дело в тебе.

Мой ответ, кажется, его веселит. Но он того не показывает и вполне деликатно кивает.

Мы едим, поддерживая дружескую нейтральную беседу. Когда выходим, Валентин придерживает мне дверь и прощается. Глядя в его удаляющуюся спину, борюсь с желанием себя хорошенько пнуть. С вероятностью в девяносто девять процентов когда-нибудь, возможно, очень и очень скоро, я пожалею, что не дала этим отношениям шанса.

Возвращаясь в офис, я думаю о том, как странно устроена жизнь: рядом есть люди, с которыми было бы спокойно. Надежно. Правильно. И есть Леван, с которым я теперь всегда буду как на пороховой бочке. Но выбирая между первым и вторым, я, дура, не то что даже выбираю последнее… Просто не оставляю шансов для другого.

Чтобы не думать о том, какая же я идиотка, с головой погружаюсь в работу. Закрываюсь в кабинете, включаю поярче свет, ставлю телефон на беззвучный и ныряю в текучку. Письма, отчёты, согласования, бесконечные таблицы, запросы и документы. Подписи, звонки… За время больничного скопилось много неразобранных документов.

Ближе к четырём заставляю себя написать Кахиани.

«Ты помнишь, что вызвался отвезти Нину в конный клуб?»

«Конечно».

«Занятие в 17:30. Не опаздывай. Сумка Нины в гардеробе».

Честно говоря, я не ожидала, что Леван предложит помочь. Помнится, в прошлой жизни он обходил лошадей по дуге. Лет десять назад он даже отказался ехать со мной на день рождения к Юльке, узнав, что в загородном доме, который она сняла под праздник, есть конюшня. Как я поняла, с лошадьми у него была связана какая-то неприятная история из детства, но Леван так не любил ее вспоминать, что подробностей я и сейчас не знаю.

Пожав плечами, строчу: «Если будут вопросы — звони» и возвращаюсь к работе.

Домой я прихожу уже затемно. Голова гудит, но это приятная усталость — все же я свою работу люблю.

Услышав шум в коридоре, мне навстречу выбегают Аперолька и Нина.

— Это ты, мам?

— А кто еще?

Нина хихикает:

— Ну, наконец-то!

— Как твоя тренировка?

— Супер! А ты знала, что у меня дар?! В папу! Видела бы ты, как он держится в седле. Даже Михаил Васильевич заметил, что папа крутой наездник. А ведь ты знаешь — он нечасто нас хвалит! — взахлеб тараторит Нина.

Я замираю с занесенным над обувной полкой лофером.

— В смысле? Папа что, сел на лошадь?!

— Ну, да!

Я медленно возвращаю обувь на пол. Сердце тарахтит в ушах. И ощущение, что я постепенно схожу с ума, усиливается стократно. Тянусь к шлейке.

— Пойдем, малыш, погуляем…

— Мы ее выгуляли, Жень, — бросает, проходя мимо, Леван.

— Ничего. Погуляю еще. Там такая погода чудная… — тараторю я, сажаю Аперольку на поводок и вываливаюсь в подъезд. Пока еду в лифте, гипнотизирую отцовский номер. Я бы сразу его набрала, так ведь в шахте нет связи! Мысли мечутся и в конечном счете приходят к тому, что, может, не надо было Нину оставлять с этим… Дергаюсь, как глупая курица. Двери лифта распахиваются, Аперолька с лаем рвется вперед, я жму на дозвон.

— Алло, пап?! Как хорошо, что ты взял трубку! Боже…

— Что-то случилось? — тут же становится серьезным отец.

— Да… Или нет. Я не знаю! Возможно, я немного сошла с ума.

— Женя, блядь! Ты меня в могилу свести хочешь? Что произошло? У вас все нормально?!

— Не знаю! Мне кажется, Леван… Вовсе не Леван. Я спятила, да?

— Это не телефонный разговор, — говорит отец после короткой паузы.

Я останавливаюсь посреди двора, сжимая поводок с такой силой, что становится больно. Аперолька тянет в сторону кустов, недовольно фыркает.

— Я тебе и не по телефону звоню, а через мессенджер. Если ты вдруг не заметил.

— Один черт, — бросает папа. — Это ни от чего не защищает. Ты уж мне поверь, ага?

Я машинально киваю. И ежусь, потому что мне вдруг становится очень холодно. Объективных причин для этого нет — весна набирает обороты. Может, она на меня и подействовала, а? С чего-то же я набросилась на Левана, как блудливая кошка!

Растерянно потерев бровь, перевожу взгляд на прилегающий к дому парк. Деревья вдоль дорожек стоят еще полупрозрачные, но с каждым днем окутывающая их зеленая дымка становится все плотней, впрочем, в свете фонарей этого не видно. Клумбы у подъездов привели в порядок. Темная рыхлая земля аккуратно разровнена, в ней стройными рядами высажены цветы — это тоже доказывает, что холода отступили.

Я делаю несколько шагов, позволяя Аперольке вести меня, куда ей вздумается. Собака радуется весне искренне и безоговорочно — нюхает землю, траву, воздух. И в этом ее простом счастье есть что-то болезненно недосягаемое.

— То есть мои страхи небеспочвенны? — уточняю я, в общем-то, понимая, что неспроста отец не хочет обсуждать этот вопрос так.

Отец не отвечает сразу. Его молчание говорит намного больше, чем любые слова.

— Я не пойму… То есть… — у меня перехватывает дыхание. — То есть ты тоже…

— Женя. Это. Не. Телефонный. Разговор.

Я сглатываю.

— Хочешь, я прямо сейчас приеду? — продолжает он. — Или до завтра подождет?

Перед глазами идут круги. Если отец тут же не сорвался с места, значит, нам с Ниной ничего не угрожает, так? Что же касается всего остального, мне, наверное, действительно лучше взять паузу. Потому как сейчас, видит бог, я навряд ли смогу оценить ситуацию трезво.

— Завтра так завтра, — выдыхаю я и обрываю связь. Несколько секунд смотрю на потухший экран, потом все же прячу телефон в карман и плетусь за нетерпеливо подпрыгивающей Аперолькой. Сердце колотится где-то в горле. Это не паранойя. Что, наверное, хорошо. Плохо, что мои догадки, скорей всего, небеспочвенны. Ведь будь это не так, отец просто бы надо мной посмеялся.

Домой возвращаюсь с другим ощущением, чем выходила. Как будто между мной и реальностью появилась тонкая, но очень прочная плёнка. Я всё вижу, всё слышу, но не пропускаю действительность внутрь себя.

Леван встречает меня в коридоре.

— Может, расскажешь, что случилось? — складывает на груди руки.

— Ничего. Все нормально. Захотелось проветриться, — отвечаю я, удивляясь тому, как ровно звучит мой голос.

Он кивает. Помогает мне стянуть куртку. Проходит мимо. К счастью, не замечая, с какой настороженностью я слежу за каждым его движением.

Остаток вечера я посвящаю Нине. Выслушиваю ее бесконечные рассказы о том, как прошел ее день, купаю, мажу кремом — батареи еще не выключили, и ее склонная к дерматитам кожа ужасно сохнет. Только когда дочь засыпает, тайком выхожу из комнаты и, не касаясь ногами пола, лечу к себе. Жалею, что на двери нет замка. Давлю желание подпереть ту чем-то тяжелым, потому что могу понадобиться Нине. От напряжения тянет в затылке. Усну я теперь вряд ли, но может, это и хорошо…

Вслушиваюсь в тишину. Ворочаюсь, раз за разом прокручивая в голове все несоответствия. Гадаю, что бы это могло значить. Левана подменили в Тайланде? Или…. Еще здесь? Нет, бред, он бы тогда не прошел проверки! Отпечатки пальцев, ДНК… Точно! Я могу срезать его волосы и сделать генетический тест.

Так. Стоп, Жень. Тормози! Он, конечно, изменился, но не настолько, чтобы ты совсем его не узнала. Тогда… Какого черта?! И тут, когда в мозгу будто что-то щелкает, дверь в спальню бесшумно распахивается. Видно, решив, что теперь имеет на это полное право, Леван подходит к кровати, садится и, отодвинув одеяло, собирается лечь.

— Ты попутал комнаты? — подскакиваю я.

— Да вроде нет. Вот же ты, — пытается сгладить Кахиани, но взгляд его становится настороженным.

— И что?

— В каком смысле?

— В прямом. Иди к себе. Или куда угодно. Со мной ты спать не будешь.

Он сощуривается.

— Ты чего? Мы же…

— Мы?! Нет никакого «мы», ясно? — перебиваю я. — И не будет. Иди к себе. А лучше вообще… убирайся.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Кахиани в ярости, у него чуть ли искры из глаз не сыплются.

— Хорошо подумала? Я ж не попрошайка, выпрашивать не буду, Жень.

Акцент! Опять… Такой, что его ни с чем не спутаешь.

— Я еще вчера все тебе сказала.

Леван (или кто?!) кивает. Медленно отодвигает злосчастное одеяло и так же неторопливо встает. В глазах его — штиль. Я даже начинаю сомневаться, уж не показалось ли, что у него руки чешутся — так хочется меня придушить.

— Спокойной ночи. Сладких снов.

— Ага, и тебе не хворать, — бурчу.

Дверь за ним закрывается. Я падаю на подушку и долго, до рези в глазах вглядываюсь в потолок, по которому скользят тени… А что если я это зря? Что если я слишком его обидела, и он никогда больше не придет?! Что если мои подозрения беспочвенны? В конце концов, не бывает двух настолько похожих людей! Да, он, конечно, изменился, но чисто визуально — это Леван. Ну, или его близнец.

Близнец? Близнец. От этой догадки меня буквально подбрасывает на кровати. Не помня себя, выбегаю в коридор. Где-то же были альбомы… Тяжелые, в старинной бархатной обивке альбомы, в которых хранились фотографии знатного рода Кахиани.

Я несусь в гостиную. Поднимаю подушку с дивана, открывая вместительный короб для хранения. Среди коробок и ненужного барахла нахожу что искала и, усевшись прямо на пол, принимаюсь листать. Черно-белые старые-престарые фотографии разложены в хронологическом порядке и заботливо подписаны. Даже жаль, что я ничего не могу прочитать — не знаю грузинского. Какие красивые люди! Гордые. Благородные. Аристократичные. В красивых нарядах начала прошлого века, с ярко выраженным грузинским колоритом. Пожилые люди и молодежь. Фото, на которых явно позируют, и снятые в совершенно неожиданные моменты. По мере течения времени можно заметить, как меняются мода, обстановка и люди. Кто-то взрослеет у меня на глазах, кто-то исчезает со следующих фотографий, кто-то, напротив, появляется в красивых младенческих вещицах. Я чувствую себя сталкером, подглядывающим за чужой жизнью. Листаю быстрее. Руки дрожат. Вот на фото появляется маленькая свекровь, приближая меня к развязке. Сердце колотится. Фото Левана появляются, да… Но он на них уже взрослый мальчик. Учитывая то, как скрупулёзно в этой семье относились к фиксированию хоть сколь-либо значимых событий, это мне кажется странным. Как и отсутствие свадебных фото Ани… Я собираюсь захлопнуть последний альбом, как вдруг замечаю, что в одном месте обложка чуть толще обычного. Бархатная ткань будто бы неплотно прилегает к обложке.

Я осторожно поддеваю край ткани ногтем. И обшивка отходит. Под ней — фотография. Обычный полароидный снимок, которые одно время были так популярны. На нем запечатлены молодые мужчина и женщина. То, что это отец Левана, я понимаю сразу. У него та же линия подбородка, тот же тяжелый, внимательный взгляд. Рядом — прекрасная Ани. И между ними — два мальчика. Два. Абсолютно, блин, одинаковые. У меня немеют пальцы. Фото выскальзывает из рук и падает мне на колени. Вот и все. Никаких фантазий. Никакой паранойи. Просто правда, которую слишком долго и слишком старательно прятали. Непонятно только — зачем?!

В голове гул, как после резкого торможения. Я даже не сразу понимаю, что в квартире что-то изменилось. Резко вскидываюсь и ловлю пристальный взгляд стоящего на пороге гостиной Левана. На нем надеты лишь сползших на бедра боксеры, и все. Он смотрит то на меня, то на беспорядок, что я устроила. Подходит ближе, пока я, скользя задом по драгоценному паркету, отползаю к стене.

— Что ты делаешь? — спрашивает он негромко. Голос… Вроде бы прежний. Но… если это близнец Левана, то так и должно быть, да? Они же полностью одинаковые? К тому же за столько лет я вполне могу забыть, как звучал оригинал.

— Смотрю старые фотографии, — отвечаю я на удивление спокойно.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один, усаживается на пол и кладет на колени самый большой альбом.

— И что тебя так впечатлило?

Я поднимаю фотографию чуть выше, чтобы он точно видел.

— Ты не говорил, что у тебя есть брат-близнец, — хриплю, во все глаза наблюдая за его реакцией.

Вот теперь он смотрит на меня. Прямо. Внимательно. И в этом взгляде нет ни удивления, ни паники. Только усталость. Глубокая, обреченная, как будто он давно ждал этого момента.

— Да как-то у нас это было непринято.

— Почему? С ним что-то случилось? — выпаливаю я и тут же прикусываю язык, понимая, что мне не следует сейчас подкидывать ему варианты.

— Ага. Он погиб.

Леван откидывается на стену и запрокидывает голову к потолку. Думаю, каким бы подлецом он не был, вряд ли бы ему пришло в голову врать на такую тему.

— Прости. Мне жаль. Это, наверное, нелегко?

— Мы почти друг друга не знали.

— Как же так?

— Я остался с матерью. Он с отцом.

— Сколько вам было?

— Практически семь.

— А когда он умер? И как? Это что-то наследственное? — пугаюсь я, в первую очередь, конечно, подумав о Нине.

— Нет. Автокатастрофа. Мне бы не хотелось это обсуждать.

— Пониманию, но… — я хмурюсь, не очень понимая сходу, что же меня так триггерит, — придется потерпеть.

— С чего бы это?

— Как твоя жена, я имею право знать, не находишь?

— Какой смысл копаться в прошлом?

Может, и никакого. Но я дочь своего отца. Да и те моменты, которые меня так сильно насторожили, они ведь никуда не делись!

— Когда это случилось? — наконец, понимаю, что же так сильно меня тревожит. Ловлю его взгляд. И держу, не давая муженьку отвернуться.

— Не помню точно. Лет шесть — семь назад.

— Не помнишь, когда погиб твой брат?

— Мы не были близки!

Все вроде четко, да… Имеет место быть. Так почему же гул в моей голове лишь нарастает?! Как и страх… Как и полное непонимание… И какое-то даже неверие.

— Как его звали?

— Левон.

— Чем он занимался?

— Понятия не имею.

— Ты мне врешь.

— Думай что хочешь.

Леван встает и уходит так же внезапно, как и появился. Подхватываюсь вслед за ним. В отчаянии зарываюсь руками в волосы. В голове какая-то каша! Из недоверия, страха, нет… Смертельного ужаса! Я оживляю в памяти наши последние спокойные дни. И вспоминаю, как он улетел, поставив меня перед фактом, что ему все, видите ли, надоело. Картинки прошлого проносятся перед глазами, будто на ускоренной перемотке. Я жму на невидимый пульт, чтобы заставить остановиться пленку, но в нем, похоже, села батарейка. И все только лишь ускоряется, отчего у меня идет кругом голова…

Как во сне иду за ним. И вдруг, особенно ни на что не надеясь, тихонько окликаю:

— Левон!

И что?! Правильно! Он оборачивается. В тот же миг понимая, что попался на такой ерунде!

Охренеть. Просто быть такого не может! Я что же… Все эти дни жила хрен пойми с кем? Я трахалась, я…

— Как давно? — всхлипываю, не в силах подавить накатывающую истерику. — Как давно ты — это ты, и главное, где мой муж?!

— Женя, ну что за чушь ты несешь?

Чушь… Чушь! Обхватываю голову. У меня и правда ощущение, что я тупо схожу с ума. Ничего не понимаю. Как так?! Кто он? Кто я?! Чего я не знала? И как долго?!

— Где было наше первое свидание? — сиплю я, выбросив перед собой руку в кричащем жесте «держись-от-меня-подальше!», а другой нащупывая телефон.

— Женя…

— Отвечай! Или я звоню отцовским ребятам. И тогда, предупреждаю, тебе хана! Ну?! Где?!

— В парке, — разводит руками.

— Каком?! — ору я, потому что этот придурок угадывает. Тем самым еще сильнее меня запутывая. Леван или… Левон молчит. И сверлит меня тем самым злющим колючим взглядом, которого я никогда не замечала за своим мужем.

— Ну, все, тебе пиздец, — хриплю я, вводя пароль на телефоне. Не замечая, что он устремляется ко мне. А дальше телефон отлетает прочь, и я сама лечу куда-то. Пол с потолком меняются местами. Этот придурок, кем бы он ни был, бесцеремонно взваливает меня на плечо и заносит в спальню.

Я начинаю драться раньше, чем успеваю осознать, что делаю. Тело подчиняется инстинктам. Будто кто-то внутри меня сорвал стоп-кран. Бью куда попаду: в грудь, в плечо, кулаком, локтем, ногами. Умело, яростно, бьюсь не на жизнь, а на смерть. Со всем тем отчаянием, что скопилось за эти дни.

— Не трогай меня! — шиплю. — Поставь меня сейчас же, слышишь?!

На мою агрессию Левон отвечает спокойно, что становится для меня полной неожиданностью. Он только перехватывает мои руки и держит их так, чтобы я не могла нанести ему серьезных увечий. Зря он! Так образ злодея в моей голове идет трещинами. Я почти хочу, чтобы он ударил меня в ответ, тогда этот мир стал бы мне хоть немного понятнее.

— Тш-ш-ш… — говорит он негромко, почти шёпотом. — Всё хорошо. Всё хорошо. Не бойся.

От этого «не бойся» меня срывает еще сильней.

— Не бойся?! — кричу я, пытаясь вырваться. — Ты не в себе?!

— Тихо, ­— повторяет он, сваливая меня на кровать, как мешок с картошкой. — Тихо, Женя. Я тебя не обижу. Клянусь.

Я вырываюсь и снова замахиваюсь, но силы уже не те. Всё, что было во мне, взорвалось сверхновой, подчистую опустошив имеющиеся запасы. Занесенные руки падают, дыхание сбивается. И именно в этот момент из детской доносится сонный всхлип.

— Мам?..

Этот звук включает меня моментально. Я вздрагиваю, словно меня облили ледяной водой. Подхватываюсь, хотя еще секунду назад пребывала в полной уверенности, что силы меня покинули, и бегу в детскую.

Нина сидит в кровати, растрёпанная, с мокрыми глазами. В комнате горит ночник, заливая все кругом мягким светом. Я подхватываю дочь на руки, прижимаю к себе так крепко, что она издает протестующий писк.

— Что такое? Что-то приснилось? — бормочу я, звонко целуя по-детски пухлые щечки. Нина тихонько смеется.

— Не помню.

— Ясно. Ну, тогда… Может, сегодня поспишь у меня?

Обычно я такое не приветствую. Но если Нина болеет, или если ей плохо, иногда я позволяю ей спать в моей комнате.

— Угу, — дочь радостно кивает и тянет руки… тянет руки… к Левону! — Расскажешь мне сказку?

— Эм… А про кого?

— Про дракона, — сонно говорит она. — Ты обещал.

— Не помню такого, — бормочет Левон, ласково приглаживая Нинкины всклоченные со сна волосы.

— Правда-правда, — нагло врет моя дочь, отводя бесстыжие глазки. Левон хмыкает.

— Ну-у-у… Против правды не попрешь, — говорит он, укладывая Нину в мою кровать и… ложась рядом! Ну, офигеть. Мой мир рушится, земля под ногами качается и идет трещинами, башни-дома над головой раскачиваются, как пьяные, и сыплются кирпичи, а эта парочка — словно на островке спокойствия.

— Мамуль, ложись, — зевает Нина, постучав ладошкой рядом с собой. Делать нечего — укладываюсь под бочок к мелкой. Что в этот момент у меня в душе творится — словами не передать. Главный вопрос, конечно, куда делся Леван? От тревоги за него, от понимания того, что, скорей всего, он не бросал нас… он не бросал!!!... в груди разливается жар. Мне хочется схватить Левона за грудки и вытрясти из него правду, но вместо этого я вынуждена слушать сказки… Словно я еще их не наслушалась.

Он талантливый рассказчик. История про дракона, который боялся темноты, и рыцаря, оказавшегося девицей, захватывает даже меня. Его низкий голос удивительно певучий. Почему-то вспоминаются грузинские мужские хоры… Где при желании он запросто мог бы солировать.

Я смотрю на его руки. На то, как он гладит Нину по волосам, ведет, повторяя пальцами полоски пижамы. Медленно. Уверенно. Но с каким-то непонятным мне трепетом. И не знаю, что думать.

Нина засыпает быстро. Я чувствую, как её дыхание выравнивается, становится глубоким. Меня начинает трясти. Всё наваливается разом: страх, злость, усталость, ощущение, что я стою на развилке.

Прогнать… Надо его прогнать! Я закрываю глаза, собираясь с силами. И неожиданно проваливаюсь в вязкий сон. Последнее, что я чувствую, — это тёплую тяжесть Нининой головы у меня под подбородком и чужое присутствие рядом.

Утром меня будит звонок в дверь. Я машинально тянусь руками, чтобы прижаться к дочери, и вдруг понимаю, что ее нет и близко! Кувырком скатываюсь с постели. Хороша же мать. В доме какой-то проходимец, а она дрыхнет!

Путаясь в рукавах халата, выбегаю с выпученными глазами из комнаты и резко останавливаюсь посреди коридора. Живая и невредимая Нина сидит на руках у Левона и с восторгом рассказывает разувающемуся деду о том, как прошла ее вчерашняя тренировка. Естественно, главный герой ее рассказа — человек, которого она считает отцом!

Боже мой, индийский сериал какой-то! Как мне рассказать ей правду? И стоит ли? Я же не знаю, зачем Левону понадобилось мне врать. Притворяться тем, кем он не является. Мне сложно представить, что законопослушный гражданин мог бы оказаться в ситуации, когда у него не осталось другого выхода.

Обхватываю ладонями щеки, уже не уверенная, что хочу знать ответы!

Мне достаточно будет выяснить, куда делся мой настоящий муж! Отец моей дочери. А в остальное мне, наверное, лучше не лезть. Я почти уверена, что в этом кроется некая опасность. С другой стороны, если так, отец ни за что бы не позволил Левону приблизиться к нам с Ниной. Может, он ничего не знает? Представить такое сложно. Папа знает все. Нет, как ни крути, я не могу придумать этому объяснения. Значит, без разговора не обойтись.

Папа раскрывает объятья, готовясь к нашему ритуальному поцелую-приветствию. Я улыбаюсь. Все мои тревоги и страхи уходят, когда папа рядом. Краем глаза вижу, как Левон сощуривается, наблюдая за мной.

— Прогуляемся? Я как раз собиралась выгулять Аперольку.

— Конечно, беги, одевайся.

Натягиваю спортивный костюм с начесом и повязку на голову, возвращаюсь. Отец пропускает меня вперед, велев Нине бежать на кухню и готовить нам завтрак. Выходим за дверь.

— Как ты поняла? — интересуется, пристально разглядывая меня из-под ресниц.

— А ты?

— Женя. Ты давай мне, бросай эти угадайки. Отвечай как есть, окей? Это важно.

— Я не знаю, пап! Просто какие-то мелкие несоответствия. Не те реакции, акцент, когда злится, жесты… А еще вчера я нашла старую фотографию. У Левана, оказывается, был брат-близнец! Ты знал? — подозрительно сощуриваюсь.

— Конечно.

— Папа!

— Я пробил его родословную до десятого колена, когда вы начали встречаться, — отмахивается отец, будто в том нет ничего такого.

— И?! Это он, да? Его брат? Я была права? Если так, что тогда с Леваном? Где он? В Тае? Почему ты мне не сказал?!

— У меня нет никакой уверенности, что это так! Никаких доказательств. Я не мог поднять кипиш на ровном месте и тем самым подставить вас с Ниной под угрозу.

— Какую угрозу? Этот… Левон, он куда-то встрял?! Ха! Я так и думала. Расскажи, пожалуйста, всё, что ты знаешь.

— Так уж всё… — хмыкает отец, поправляя на носу солнцезащитные очки. Выглядит он отпадно. Редко какая проходящая мимо дамочка отказывается посмотреть ему вслед.

— Именно, пап. Все! Ты хоть знаешь, каких бед я чуть не наделала?!

Собственно… Я наделала. Но папе об этом знать не стоит.

Как я и думала, мое замечание заставляет отца задуматься. Он морщится, кусает щеку. Все настолько плохо?!

— Пап… — как в детстве, жалобно тяну я. Отец запрокидывает голову к небу. И начинает свой неторопливый рассказ. Я просто ушам своим не верю. Стою, как дура, с открытым ртом.

— Фу, Апи! Жень, она, кажется, опять дерьма нажралась…

— Погоди… То есть Леван на самом деле погиб?

Хорошо, что совсем рядом с нами находится лавочка. Я подхватываю Апи под пузо и опускаюсь на нее, не чувствуя ног. С остервенением тру лицо, но то все сильнее немеет, будто у меня инсульт или еще какая беда, названия которой я не знаю.

— Почему ты ничего мне не сказал?

— Говорю.

— Почему ты не сказал сразу?! Тогда… Шесть лет назад! Ты хотя бы представляешь, в каком аду я жила все это время?!

— Тогда у меня и мыслей не было, что что-то не так!

— А когда они появились?!

— Жень, у меня не было ничего. Ни единого доказательства, — спокойно отвечает он. — А без них я не имел права тебя пугать.

— Так вот для чего ты усилил мою охрану, — вдруг понимаю я. — Машины во дворе. Люди. Ты… не доверял ему?

— Я перестраховывался.

Тупо скольжу взглядом по мокрой от росы плитке. Значит, я не спятила. Значит, я все это чувствовала не просто так. С ума сойти.

— Получается, Леван погиб…

— На машине Левона.

В затылке немеет от ужаса.

— Он это подстроил?

— Нет-нет! Что ты. Я думаю, это случайность. Которая, впрочем, сыграла Левону на руку.

— Боже. Я жила с отъявленным уголовником…

— Ну, технически все немного не так. Уголовником был его отец. Левон…

— Я все поняла. Общак, компьютерный гений… Одно непонятно — как ты его подпустил к нам.

— Говорю же, я не уверен, что все именно так, а не иначе. К тому же… Может, мне тебе напомнить, кто за него вступился, когда я примчался вышвырнуть этого мудака из дома?!

— Тебя бы это не остановило, если бы… Если бы ты… не планировал использовать Левона в своих целях? — наобум бью я, пристально вглядываясь в непроницаемое лицо отца. — О, да нет… У тебя к нему свой интерес, что ли?! Он в разработке? А я? Нина? Мы с ней просто приманка, выходит, так?

— Сама поняла, что сказала? — рявкает папа.

Трясу головой — нет. Конечно, нет. Это я так, сгоряча. Потому что на самом деле просто не знаю, что думать!

Как в детстве, накатывают слезы. Жизнь рушится. Все, в чем я была уверена на сто процентов, оказывается неправдой! Леван погиб. По-гиб! Это невозможно… Это реально. Это немыслимо.

— Что же он за мудак такой? — ошарашенно шепчу я. — Разве можно так? Играть на чувствах… Моих, Нинкиных. Она его обожает. А он… — всхлипываю.

— Кажется, он к ней привязался.

— Нет. Нет… Бред это все. Я не верю. Никому. Ничему. Папочка, как же мне теперь жить?

— Помалкивая о том, что всплыло. Не надо, чтобы кто-то узнал о наших подозрениях. Это может быть небезопасно.

— Да плевать мне на него! — ору я.

— А на себя? На Нину? Мало ли.

— Об этом я не подумала… Ты прав. Пусть делает свои документы и сваливает. Знать его не желаю.

— Уверена?

— Да! Он чудовище. Настоящий монстр. Нормальный человек никогда бы такого не сделал…

— Не хочу быть адвокатом дьявола, но выбор у него был небольшой.

— Плевать. Он думал лишь о том, как спасти свою шкуру. А где в этом всем была я? Нина? Он думал, что мы живые, что у нас тоже есть чувства? Что я имею право знать, по крайней мере, о том, что мой муж мертв! — меня охватывает настоящая истерика. — Боже, он был мертв, а я на все лады его проклинала… Я думала, он меня предал! Я гадала, что со мной не так…

— Женька…

— Поговори с ним. Пожалуйста. Скажи, что я знать его не желаю. Пусть… он куда-то уйдет. Мне невмоготу его видеть.

— Я-то скажу. А Нина?

Я вздрагиваю от этого вопроса так, будто меня ударили. Самое больное он, конечно, оставил напоследок.

— А Нина… — повторяю я глухо. — Она как-то справится.

Мои слова звучат слишком резко, даже зло. Но я защищаю не только дочь, но и себя от окончательного распада. Отец молчит. Мы идем рядом по аллее, Аперолька тянет поводок, радуясь солнцу, а я не могу избавиться от ощущения, что меня все глубже затягивает в беспросветную темноту.

— Пусть думает, что папа… уехал. Или что он… — я запинаюсь, — что он просто не смог остаться. Как раньше.

— Не боишься, что однажды она тебе предъявит претензии за то, что ты не сказала правды?

— Я думала, в нашей ситуации это опасно. Она может проговориться…

— И то так.

Отец останавливается, берет меня за плечи, разворачивает к себе, сняв очки. И в этот момент я снова вижу не сурового мужчину, а своего обожаемого папку.

— Ты же понимаешь, что это только догадки?

— Да брось, пап. Это не он.

— Уверена?

— На сто процентов.

— Ну, тогда я действительно велю ему убираться.

— Дедуля, мы с папой печем вафли!

Женя растерянно хлопает глазами. На меня не смотрит.

— Да ты что? А где же вы взяли рецепт?

— В инструкции! Только я с Нутеллой хочу. А ее нет.

— Тебе нельзя, малыш… — возражает Женя.

— Ну, чуть-чуть, — начинает ныть Нина.

— Чуть-чуть можно, — смеется тесть, и я ничуть не удивлен, когда за этим следует: — Вы пока с мамой заканчивайте, варите кофе, а мы с твоим папой сходим в магазин.

Женя вздрагивает, но не вмешивается. Значит, приговор мне вынесен и обжалованию не подлежит. Что ж… В глубине души я понимал, что это лишь вопрос времени.

Делать нечего. Накидываю парку, просовываю ноги в кроссовки и выхожу вслед за Василием Георгиевичем. Спускаемся молча. Он хмурится. Я, как могу, отыгрываю равнодушие. Выйдя из парадной, сразу беру курс к магазину.

— Хреновый ты актеришка, Кахиани.

Молчу, устремив равнодушный взгляд поверх деревьев.

— Женя считает, что ты должен уйти, — заходит с другого бока.

— И не подумаю. Мы семья, — отвечаю спокойно.

Тесть чуть приподнимает бровь.

— Вот не пойму я… Ты смелый, — замечает, прикуривая, — или глупый?

— Иногда это одно и то же.

Смеется. Но тут же серьезнеет.

— Ты ведь понимаешь, — продолжает он, — что одно мое слово, и за тобой начнется охота по все стороны от границы.

— Понимаю.

— И всё равно ведешь себя как последний мудак? Не страшно?

— Вы не станете рисковать Женей и Ниной. Поэтому — нет. Не страшно.

— Ну, ты, конечно, тот еще фрукт… — тянет Василий Георгиевич. — Женька права.

— Я ее не обижу.

— Еще скажи, что останешься. Что влюбился в нее без памяти и на все готов, — хмыкает тесть.

— А если так?

— А если так, интересная вырисовывается ситуация, Кахиани. Мои-то девочки тебе понятно зачем. Натаскался по миру, да? Напрыгался с бабы на бабу. Наелся до тошноты холостяцкой жизни? А тут хорошая домашняя девочка. Готовая семья…

Ну, что сказать? В корень зрит старый хрен.

— Знакомые чувства? — не могу удержаться от подначки. Василий Георгиевич сощуривается.

— Мы сейчас о тебе.

— И что же вы хотите выяснить? Я вроде как все сказал — девочек не обижу. Любить буду. Баловать.

— Любить, — повторяет он. — Одной любовью сыт не будешь. А что ты можешь ей дать? У тебя нет нормальной работы. Нет стабильного дохода. Нет репутации, которая позволила бы тобой гордиться.

Я напрягаюсь.

— У меня есть деньги. Я умею зарабатывать.

— Знаю я, как ты зарабатываешь. Вот скажи, кажется, ты человек верующий… Не боишься, что однажды кому-то придется заплатить по твоим счетам? Дети, к сожалению, очень часто страдают из-за грехов родителей.

Я молчу.

— Нина, — продолжает он. — Или другой ребёнок, ты же наверняка захочешь своего, а?

Вот мудак! Знает куда бить. Хотя до этого момента даже я сам не знал, насколько уязвим в этом моменте. Иначе бы подготовился. Но нет. И оно проникает в самое нутро. Болит, тянет…

— Ну, что молчишь?

Отвожу взгляд. Впервые за весь разговор.

Перед глазами встают доверчивые глазищи Нины. Её сонное «пап». Её маленькая ладонь, цепляющаяся за мой рукав. И Женя, когда смеётся…

— Не выйдет.

— Не выйдет что? — затягивается Василий Георгиевич.

— Надавить на совесть. Я от Жени с дочкой не отступлюсь.

— Женя тебя и на шаг к себе не подпустит.

— Вы плохо меня знаете. Я могу быть очень убедительным.

— Значит, по доброй воле ты не свалишь?

— Нет.

— А как же Тай?

— Мы это уже обсудили.

— Значит, реально подумываешь остаться?

Пожимаю плечами. Я же уже все сказал. А если мне не верят — это вообще не мои проблемы.

— Тогда у меня к тебе предложение.

Интересно. Я оборачиваюсь, взявшись уже за ручку двери, ведущей в магазин.

— Я как раз ищу начальника отдела…

Тесть даже договорить не успевает:

— Даже не мечтай! Чтобы я… С мусорами… Ты шутишь?

— Только так я буду уверен, что им ничего не угрожает.

— Нет.

— Подумай. Я предлагаю тебе начать жизнь с чистого листа. Стать на светлую сторону. Других вариантов у тебя, считай, нет. Либо так, либо ты исчезаешь из их жизни. Навсегда.

Я чувствую, как внутри будто заводится древний механизм. Преодолевая немыслимое сопротивление, прокручиваются шестеренки… А тесть продолжает расстреливать меня аргументами:

— Работа по твоей части. Нам кровь из носа нужны такие специалисты. Плюс у тебя будет доступ к базе… Ты можешь замести любые следы. Зацепки. Все, что могло бы в перспективе вылезти тебе боком. Подумай, у тебя дочь. А вокруг полно конченых отморозков, готовых на что угодно. Я даю тебе редкий шанс сделать этот мир чуточку лучше и безопаснее. Не для себя, так для Нины.

И опять он точно знает, куда давить. Удивительное дело, если держать в уме, что Василий Георгиевич ни на грамм не верит в мою искренность. Его предложение доказывает ровно обратное! Почему-то же он дает мне этот шанс?

Молчу дольше, чем следует. Что, впрочем, нормально для человека, привыкшего просчитывать свои ходы на два шага вперед. Моя жизнь напрямую зависит от умения видеть то, что другие не замечают. Слабые места. Слепые зоны. Едва заметные флуктуации в бескрайнем океане денежных операций… Я вижу схемы сразу целиком, как другие видят картинку, а не отдельные пиксели. Теневой финансовый рынок — это отдельная довольно экзотическая экосистема. Подставные фонды, крипта, серые банки, благотворительность, айти-стартапы, политическое лобби, лизинг, фрахт, импорт, экспорт… Я знаю, как это работает, и знаю, как спрятать концы. Знаю, куда смотреть, чтобы их все-таки обнаружить. По косвенным движениям. По странным тендерам. По всплескам активности на рынках. По одному мне понятным паттернам. То, что для любого другого человека — цифровой мусор, для меня — подсказка. Я могу отследить, наверное, что угодно. И где угодно…

Да, Василий Георгиевич прав. Таких спецов днем с огнем не сыщешь. Думаю, мне любые грехи спишут, лишь бы перетянуть на свою сторону. Другое дело, что для меня гораздо более предпочтительно, чтобы все оставалось как есть. Или… нет?

— Светлая сторона… Смешно.

— Зато безопасно для Нины, — тут же прилетает ответ.

И снова — в цель. Я закрываю глаза на секунду. Внутри все скрипит. Встает на дыбы от одной только мысли о сотрудничестве с теми, кто в моем мире всегда воспринимался враждебно.

— Если я соглашусь, — медленно произношу я, — пути назад не будет.

— Не будет, — кивает он. — Но и вперед ты пойдешь не один.

— Чем эта кабала лучше той, из которой я вырвался? — сощуриваюсь.

— Это вопрос личного восприятия. Ты можешь изменить свое отношение к тому, что делаешь. Поверь, когда твое дело праведное — это сделать легко. В моем предложении куча плюсов. Позволь себе их увидеть.

Я сую руки в карманы. Авантюрная часть меня вопит о том, что это может быть даже интересно. В конце концов, кто мне помешает обвести систему вокруг пальца? Устроить игру на два фронта. Да мало ли что еще?! Но стоит мне поддаться этому искушению — азартному желанию всех нагнуть и переиграть на их же поле, как я вспоминаю о Женьке с Ниной.

Вот кто помешает. Вот ради кого, возможно, стоит поменять веру. Изменить принципам…

Думай, Левон. Думай. Тесть выжидает какое-то время. Я ловлю его взгляд.

— Добро пожаловать на другую сторону, Кахиани, — протягивает мне руку, которую я нехотя пожимаю. Василий Георгиевич довольно скалится. Почти ненавижу его в этот момент. Он не оставил мне шанса — и рад стараться.

— Пойду Нутеллу куплю, — бросаю я.

— Кстати, не пойму, где ты берешь деньги, здесь же у тебя даже счета нет? Женьке, вон, тачку какую купил… Адвокаты, опять же, обходятся недешево.

— Как? Ваши ищейки еще не выяснили? — хмыкаю я и добавляю уже продавщице: — Большую банку Нутеллы, пожалуйста.

— А надо?

— Попробуйте. Почти уверен, что не получится. Да и какой смысл, если все легально?

— То есть то, что это кровавые деньги, тебя не смущает?

К кровавым деньгам я не прикасался. Мозгов хватает самому заработать. А что касается общака, то я как менеджерил его, так и продолжаю. Считайте, я сам себе инвестиционный фонд. Все сто раз уже отмылось и приумножилось. Хрен кто вообще докажет, что это грязные деньги. По большому счету я умыкнул общак не для собственной наживы, а в качестве мести за отца. И что с этими бабками делать — я понятия не имею.

Боюсь ли я, что за мои грешки придется заплатить Нине?

До того, как об этом не заговорил Василий Георгиевич, я в таком ключе никогда не думал. А теперь как-то неспокойно на душе. Если бы не знал, что ее у меня точно нет, подумал бы, что проснулась совесть.

— Ну, ты сильно баблом не свети.

— А то что? Не пройду собеседование? — хмыкаю я, забирая протянутый продавщицей пакет.

— А то попадаешь в поле зрения того, кого не надо.

— Я осторожен.

— С Женей что собираешься делать? Ты же понимаешь, как это выглядит в ее глазах?

— Херово выглядит. Буду постепенно менять ситуацию… Убедите ее меня не выгонять.

— Ты оборзел, Кахиани? Она только осознала, что ее муж умер!

— Но я жив! В глазах общества. Значит, надо отыгрывать и ей тоже.

— Вот это сам ей и скажешь. А я посмотрю, как далеко она тебя пошлет.

В квартире, когда мы возвращаемся, пахнет не только выпечкой. Заглядываю на кухню.

— Я решила приготовить омлет. Тебе, пап, эти вафли на один зуб, наверное…

Тесть улыбается. Зубы у него для его возраста неприлично белые. Он ими клацает у Нинки над ухом, заставляя ту заливисто хохотать. А потом прикусывает краешек.

— Деда! — вопит мелкая.

Как бы меня этот тип ни раздражал, я не могу его не уважать хотя бы за то, кем он был для Женьки с Ниной все это время. К тому же очевидно, что если я хочу остаться в этой семье, мне придется наладить с ним отношения. Может быть, когда-нибудь я и заслужу почетное первое место в их жизнях, а пока придется смириться с другим мужиком на пьедестале.

— Так когда ты уезжаешь? — напряженно улыбается Женя, ставя на стол перед отцом тарелку с омлетом, беконом и зеленым салатом. Но смотрит прямо на меня, не оставляя шанса думать, что ее вопрос адресован кому-то другому.

Прежде чем ответить, перевожу взгляд на Нину. Та сидит, мрачно глядя в окно. Что ж… У Жени есть повод меня ненавидеть. А у меня есть союзник, который, я надеюсь, поможет мне переломить ситуацию в свою пользу. Тем более что я уже примерно понимаю, как действовать. Женя, несмотря ни на что — ужасно романтичная, впечатлительная и сентиментальная девочка. Что мне стоит ее очаровать? С моим опытом это — раз плюнуть.

— Да пока нет таких планов.

— Что-о-о? — Женя переводит взгляд с меня на отца, возмущенно подбоченивается.

— Более того, похоже, я задержусь. Надолго.

Глаза Нины округляются.

— Правда?! — она спрыгивает со своего стула и залезает ко мне на колени. — А мама говорила, что ты обязательно уедешь!

— Ну-у-у, все изменилось.

Нинка дрожит. Я веду рукой по ее затылку и сам едва не плачу. Тесть из-за головы мелкой проводит пальцем по шее. Киваю — намек понятен. Я и сам кому хочешь глотку перережу за эту девочку. И за ее мать. Которую сейчас, кажется, Кондратий хватит.

— Папа! — возмущенно пыхтит она.

— Вы сами свои дела решайте, Жень. Взрослые же люди.

Женька застывает с открытым ртом.

— Тебя тоже подменили?! — топает ногой.

— Не кричи! — говорит Нина. — А то папа и правда уйдет из-за того, что ты все время злая.

Ох, маленькая!

Кажется, это становится последней каплей. Женя снимает фартук дрожащими руками, ставит на стол злосчастные вафли.

— Вы завтракайте. Я… В общем, я, короче… Я… У меня дела.

Женя срывается и со всех ног убегает прочь из комнаты.

— Ну, зятек, если ее переживания сейчас напрасны… — вновь подает голос Василий Георгиевич.

— Я тоже отойду. Нинок, кушай с дедом.

— Вы что, будете ругаться?

— Ни в коем случае. Я просто посмотрю, как там мама, ладно?

— Ладно. Я тебя люблю…

Сердце екает. Смотрю в ее бесхитростные глазищи, и кровь в венах сворачивается. Тесть мог не стараться со своими угрозами, я сам себе ноги повыдергиваю, если и тут наломаю дров.

— Я тебя тоже люблю, доченька.

Сижу в офисе, уткнувшись в монитор, а мыслями плаваю в разговоре недельной давности. Тогда я еще не теряла надежды, что сейчас быстренько его выпровожу, но где там! Вместо этого я разрыдалась. А потом выслушала все, что он соизволил сказать, и… не нашла в себе сил это сделать. Не потому, что последовавший за мной Левон умудрился вымолить прощение. О, нет… Стал бы он утруждаться! Объяснялся Кахиани в своей заносчивой манере. Его голос звучал спокойно и сухо. Он не оправдывался. Не посыпал голову пеплом. Сказал ровно столько, сколько счёл нужным, и… всё. Вроде как справился.

Я покачала головой. По факту не услышав ничего нового! Смешно, но даже в этой ситуации он ни о чем не жалел, напирая на то, что у него, видите ли, не было другого выхода. Сказал только, что с детства привык выбирать между плохими решениями и ещё хуже. Дескать, ну такой я… Что же теперь. Ешьте, не обляпайтесь. Он даже не стал отрицать, что использовал ситуацию. Потому что… Потому…

— Я же тогда совершенно тебя не знал.

— А теперь знаешь?! — вскрикнула я.

— Да. И я влюблен, — он приковал меня к себе взглядом, заправил за ухо выбившуюся прядь и остался сидеть у моих ног. — Абсолютно. Ты и Нина стали для меня не просто прикрытием.

— А кем, Левон? Кем мы для тебя стали? — истерично воскликнула я.

— Семьей, которой у меня никогда не было. Всем. Моим домом.

— Сладкоречивый лжец!

— Ну, хватит! Я в жизни никому не говорил таких слов! — разозлился он. Разозлился! Умереть не встать. Как будто он имел на это право. В этом был весь Кахиани. Теперь бы я их с Леваном ни за что не спутала. Этот… Такой гордец, что мама дорогая!

— И что?! Я должна забыть обо всем, что ты сделал, и простить тебя?! Ты хоть понимаешь, что переспал со мной обманом?! Да это же насилие, считай! Я думала, ты… ты…

Расплакалась! Картинка перед глазами размылась, но даже в этом тумане я увидела, как побледнел Кахиани. Ну, да. Так-то в его среде насилие над женщиной не приветствуется. Что-то до него все-таки начало доходить. Придурок!

Возвращая меня в день сегодняшний, хлопает дверь. В кабинет заходит Ольга. Вид у нее довольно пришибленный.

— Жень, есть минутка?

— Для начальства всегда найдется, — отодвигаю ноутбук. — Что-то случилось?

Ольга переступает с ноги на ногу. Это сразу напрягает. Обычно она гораздо более собрана, а тут стоит, будто не знает, зачем вообще пришла.

— Случилось, — говорит она, наконец, и смотрит не на меня, а куда-то в сторону окна. — И я не очень понимаю, радоваться или начинать оглядываться по сторонам.

— У нас опять проверка? — вскидываю брови с улыбкой. Как юрист, я знаю, что к работе нашего фонда не придраться, ну а если вдруг что, папа всегда поможет.

— Хуже.

— У кого-то из подопечных проблемы? Сынок Анны Михайловны вернулся с зоны? Оль, да чего ты молчишь?!

Она все-таки садится, кладет на стол телефон, повернув тот ко мне экраном. Я машинально наклоняюсь вперед и смотрю на цифры. Сначала не понимаю, что они означают. Потом моргаю. И еще, и еще…

— Это… — у меня пересыхает во рту. — Это что сейчас было?

— Анонимное поступление на счет фонда, — спокойно говорит Ольга Сергеевна. — Сегодня утром денюжки пришли. Без указания назначения платежа. Сумма… Ты сама видишь.

Я вижу. Очень хорошо вижу. Такую сумму наш фонд за год не всегда собирает. А тут — разом. Одним переводом.

— Может, это какая-то ошибка? — теряюсь я.

— Я бы очень того хотела, — Ольга устало проводит ладонью по лбу. — Но бухгалтерия уже все перепроверила. Деньги чистые. И они предназначаются нам.

— И… Кто же у нас такой щедрый?

— Вот это самое интересное, — Ольга Сергеевна смотрит на меня в упор. — Отправитель скрыт через цепочку посредников. Юридически все, конечно, чисто. Комар носа не подточит. Ведь так?

Я, все хорошенько обдумав, неуверенно киваю:

— Да. Откуда бы ни пришли эти деньги, к нам вопросов быть не может.

Ольга скрещивает руки и опускает на них голову.

— У тебя паническая атака? — мямлю я.

— Ага. Что-то вроде того.

— Ну-у-у… В теории мы можем вернуть деньги обратно.

— Шутишь? В банке подтвердили, что платеж предназначается нам. Да мы на эти деньги можем нанять еще с десяток врачей и оплатить реабилитацию, наверное, сотням…

— Ну, это же хорошо, да?

— Наверное. Может, это Савельев хочет произвести на тебя впечатление? Я слышала, вы с ним куда-то ездили, — Ольга поигрывает бровями.

— Ага. Ездили. За обедом я его и отшила.

— Серьезно? Вот это да. Тогда я сдаюсь. Других идей у меня нет.

— Может, какой олигарх грехи отмаливает?

— Хорошо же он тогда нагрешил!

Смеемся с Ольгой как дурочки. Ситуация, конечно, странная — это реально первое такое пожертвование на моей памяти. И нам бы радоваться, вот только ментально мы совершенно не привыкли к такой халяве. Все кажется, что за нее спросят.

— Ладно, — Ольга Сергеевна первой берет себя в руки. — Давай так. Я пока попрошу бухгалтерию ничего не трогать. Пусть деньги просто лежат. А там посмотрим, да?

— Наверное, это самое правильно решение, — киваю я.

Ольга уходит, а я еще какое-то время сижу, уставившись в монитор, не видя ни строчки. Потом закрываю ноутбук, хватаю сумку и решаю, что на сегодня с меня хватит. Голова гудит, как трансформатор. А по дороге в садик еще нужно заехать в земельный комитет. Неизвестно, на сколько там застряну!

На парковке в который раз ловлю себя на том, что задерживаюсь на крыльце чуть дольше необходимого, любуясь своей машиной. Глупо, да. Но мне нравится, как она выглядит. Как легко заводится. Как плавно идет. Мне нравится, что она настолько дерзкая, что, кажется, заражает этой дерзостью и меня. Впечатление портит лишь то, что каждый раз садясь за руль, я вспоминаю, что надо бы вернуть машину Левону. Не хочу быть хоть чем-то ему обязанной. И дело тут не в том, что я вся из себя такая гордая, а в том, что он чужой человек. Ну, или я хочу себя в том убедить… Не знаю.

По дороге в садик ругаю себя за то, что все мои мысли опять о нем. Но как им не крутиться вокруг Левона, если каждое утро на моем кухонном столе появляются свежие цветы? Иногда простые монобукеты, иногда какие-то совершенно дикие цветочные композиции. Если он ящиками таскает клубнику, которую мы с Нинкой обожаем. Если он с утра пораньше спускается в кофейню на первый этаж, чтобы добыть нам самые свежие, еще горячие круассаны. И все это не нарочито и показательно, как это сделал бы на его месте любой другой мужчина. А так, будто ничего естественней этого нет. Будто только так теперь и будет.

Леван в этом смысле меня не баловал. Леван… Вот о ком я думаю так же часто, как и о Левоне. В голове не укладывается, что его нет. Все так запуталось. Усложнилось… Впервые в жизни я не знаю, как быть.

Нина видит мое приближение из-за забора. Несется навстречу. В одной руке лопатка, в другой — меч.

— Мам, а мы сегодня еще погуляем?

— Ты разве не нагулялась? — улыбаюсь я, вдыхая ее родной запах.

— Не-а… — хитро щурится дочь. — Давай сходим на площадку. Хотя бы на чуть-чуть?! Давай, а?

Я смотрю на часы, потом на ее сияющую мордашку и вздыхаю:

— Ладно. Но недолго.

Садик находится во дворах. Идти всего ничего. Дети носятся, родители болтают о чем-то своем, сбившись в группки. Я приветливо киваю знакомым мамочкам. Сажусь на лавочку, наблюдая за Ниной. В спину припекает солнце. Жмурюсь, вдыхая глубже смолистый аромат только что ощетинившихся клейкими почками кленов.

— Мама, а мы будем печь куличи?! Дина с мамой будут…

— Может, ну его, Нин? Давай закажем…

— Так неинтересно! Лучше испечем! Я могу даже найти рецепт в интернете!

— Ну уж нет. Рецепт должен быть проверенным. Мало ли что в твоих интернетах напишут…

— Где же нам взять такой рецепт?

— Я поспрашиваю у подружек.

— Хорошо! Я еще немного поиграю, и сразу пойдем в магазин.

— Вот уж куда я не хочу тащиться… Может, закажем доставку?

— Или папу попросим зайти! — оживляется Нина. Кахиани она приплетает всюду. Я моментально скисаю:

— Да мало ли, когда он появится. Не будем же мы его ждать… Лучше закажу.

— Как хочешь!

Радостно улыбаясь, Нина оббегает лавку, на которой я сижу, и уносится к горке. Косясь на нее одним глазом, строчу девочкам в чат:

«Нужен проверенный рецепт теста на куличи».

Готовить я люблю, но до таких подвигов у меня еще не доходили руки. Почему дошли в этом году? Потому что меня попросила Нина, или… Потому что я неожиданно для себя поняла, что Левон довольно религиозен? М-да. Не мужик, а клубок противоречий какой-то!

Нина смеется, скатываясь с горки, и я на секунду отвлекаюсь. Гляжу на нее, любуюсь. Моя дочь всегда была общительным, подвижным ребенком, но с появлением отца она еще больше раскрылась. Это тоже связывает меня по рукам и ногам. То, что он, оказывается, так ей нужен.

Пока я хмурю брови, Соня присылает рецепт.

«По нему еще моя бабуля пекла. Простой и вкусный. Тесто получается влажное, все как ты любишь».

Строчу «спасибо» и, пробежавшись по ингредиентам, начинаю заполнять корзину. Я уже собираюсь убрать телефон, когда воздух вдруг меняется. Не сразу. И это скорее внутреннее ощущение, которое я не могу объяснить. Будто кто-то подкрутил громкость двора. Смех мамочек на соседней скамейке становится почти истеричным, крики детей — слишком высокими. Потом раздается чей-то визг, чужой, не Нинин, а следом и ее, да.

Я оборачиваюсь на звук. И в этот момент сердце болезненно ёкает. Я вскакиваю на ноги так резко, что лавка издает жуткий скрип.

— Нина! — кричу, диковато озираясь по сторонам. Рациональная часть меня нудит — камон, Жень, в закрытом дворе на детской площадке! Что может случиться?! Но интуиция вопит во весь голос — беги! Но куда?!

Трясу головой. Картинка складывается не сразу. Мозг отказывается принимать происходящее. А потом я все-таки выхватываю взглядом в толпе неприметного мужика в черной куртке. Он стоит слишком близко к моей дочери. Его рука дергается. Он явно намеревается схватить ее за плечо. Но мою девочку так просто не взять. Она швыряет в него лопаткой и начинает орать сиреной. Вот она — дедова школа!

Мужчина, явно не ожидавший такого отпора, на секунду теряется. Я не вижу его лица, пока бегу, зато отчетливо улавливаю, как замирает его тело. Нинкины вопли привлекают внимание. И вот уже к ним приковано внимание буквально всех…

Я подлетаю к дочери, падая на колени в песок. Подхватываю ее на руки, плечом оттесняя незнакомца. До которого, наконец, доходит, что момент упущен, и лучше бы ему ретироваться. Слишком много глаз. Слишком много свидетелей… И он бежит. Просто разворачивается и несется со всех ног, срезая через газон, между машинами, исчезая за домами.

— Держи его! — орет кто-то.

— Вызывайте полицию!

Я хватаю Нину, прижимаю к себе, проверяю — цела ли, жива ли, дышит ли. Руки трясутся так, что я едва себя контролирую.

— Мам… — возмущается она. — Ну, ты чего?

— Ничего… Ничего, котеночек. Этот дядька, он тебе ничего не сделал?

— Нет. Он сказал, что ты попала в беду, что тебе нужна помощь. Но я-то знаю, что взрослые не просят помощи у детей. Это нехороший дядя? — хмурит брови.

Я глажу ее по голове, по спине, по плечам. Лихорадочно. Меня накрывает волной такого ужаса, что темнеет в глазах. Телефон выскальзывает из рук, но я ловлю его на лету и тут же набираю номер охраны. Потом отца. Последним звоню Левону:

— Мою дочь едва не похитили. Если в этом замешан ты, я тебя просто убью. Слышишь?! Я перегрызу тебе глотку и…

— Я уже еду. Оставайся на месте! Отец…

— В курсе. Охрана тоже.

Нина хмурится.

— Папа не виноват. Это был чужой дядька!

— Да, конечно… Конечно. Милая, ты его запомнила?

— Сможешь описать? — подключается к диалогу мужчина из подоспевших отцовских бойцов. — Как в кино. Составить фоторобот.

— Я знаю, что такое фоторобот, — задирает нос Нина. — Этот мужик, кстати, похож…

— На кого? — вскрикиваем мы в один голос.

— Ну, так ведь на фоторобот. Я у дедули его видела.

— Кажется, мы вполне могли обойтись без психолога, — тихонько замечает Левон, кивнув в сторону хмурящейся Нины, с которой говорит присланный отцом спец.

— Лучше перестраховаться, — парирует папа. Я же молчу. У меня нет сил, чтобы пошевелить языком, да и что сказать? Что Нинка отлично справляется? Это сто процентов. Ее, кажется, вообще ничем не пронять. Моя удивительная девочка… Жаль, эта ее особенность не распространяется воздушно-капельным путем. Сама я вообще не уверена, что справляюсь. С той сцены во дворе прошло уже два часа. Подняты камеры, опрошены свидетели, расследование взято под личный контроль отца, но тот ужас, что я пережила, остается во мне. На смену выпущенной в кровь конской дозе адреналина приходит просто дикая слабость.

— Так на кого, ты говоришь, похож этот дядька?

— На дедулин фоторобот. Я была у него на работе. И видела того дядьку на картинке. Еще подумала — какой страшный… Как черт!

С губ Левона слетает смешок.

— Чему ты радуешься?! — рычит отец.

— Вообще — непосредственности дочери, — сощуривается в ответ Кахиани. — А мог бы тому, что это не моя работенка вылезла семье боком, а ваша. Что, выходит, и на светлой стороне хватает дерьма?

Папа темнеет лицом.

— Перестань! — одергиваю я Левона. Знаю, что отец живет в перманентном напряжении. Знаю, как он боится за нас. И ни в чем его не виню.

— Давай посмотрим еще раз… Тут есть этот рисунок?

— Не-а.

— Нин, посмотри внимательно, — переключается на дочь папа. — Ты не могла видеть ничего другого. В тот день, когда вы с мамой приходили, у меня на столе были только эти папки.

Женщина-психолог поднимается со стула.

— Можно вас на минутку?

— Да… — кивает отец. Они на пару отходят, и я вскакиваю следом. Что бы эта женщина ни сказала — я должна это слышать. Вдруг с Ниной все же что-то не так?! Вдруг я чего-то не заметила.

— Мы не можем ориентироваться на сто процентов на показания девочки. В этом возрасте психика детей очень подвижна. Они большие фантазеры… Особенно в стрессовой ситуации, — продолжает психолог уже мягче, заметив, как у меня начал дергаться глаз. — Я не утверждаю, что Нина врет. Ни в коем случае. Но ее мозг мог дорисовать детали, которых не было. Мы должны учитывать этот факт.

— Моя внучка — необычный ребенок, — спокойно уточняет отец, но в его голосе появляется тот самый металл, от которого у подчиненных обычно холодеют спины.

— Я должна была это проговорить, — осторожно отвечает женщина. — И обязательно поработать с ощущением безопасности. В первую очередь — у вас, — она кивает на меня, — потому что дети очень тонко считывают состояние родителей.

Я открываю рот, но слов нет. Безопасность. Смешно. Разве кто-то может ее гарантировать в этом мире?

— Спасибо, — обрывает разговор папа. — Мы вас услышали.

Психолог кивает, собирает планшет и уходит обратно к Нине. Я остаюсь стоять, уставившись в стену. В ушах гудит.

— Жень, — тихо говорит отец, беря меня за локоть. — Посмотри на меня. Ты меня ненавидишь?

— С ума сошел, пап, ну ты как скажешь! — вполне искренне возмущаюсь я.

— Хорошо, — резко кивает он. — Стас, ну что там с этим уродом? Опознали? Где эти ваши хваленые умные камеры?!

— На месте. Но мужик тоже бывалый. Маскировался. Ничего. Дайте минут пять-десять, и мы его вычислим.

— Два часа уже вычисляете!

— Так вот же он! — радуется Нина, извлекая из вороха бумажек портрет. Бумага тонкая, даже не офисная, с характерным запахом тонера. На нее все же попали капли кофе, когда Нинка тот разлила, за счет чего набросок приклеился к листу потолще.

Отец в два шага преодолевает комнату. Склоняется над столом. Левон почти синхронно повторяет те же действия. Я пялюсь на его заострившийся профиль. Таким он бывает редко. Таким он был в ту ночь, когда я поняла, что передо мной не Леван.

— Знакомые лица? — негромко спрашивает отец.

Левон молчит секунду. Две. Потом коротко кивает.

— Да.

У меня, кажется, резко падает давление, и мир перед глазами начинает немного плыть.

— Они у вас под наблюдением или в разработке? — сощуривается Левон.

— Отойдем, — отрезает отец, махнув головой на выход.

Нина гордо улыбается.

— Я же говорила! Он страшный. Как черт.

Отец опускает руку ей на макушку. Бережно. Почти нежно.

— Умница, — говорит он тихо. — Большая умница, — и отходит, предварительно переглянувшись с Левоном. Мне почему-то совсем не нравится, что они спелись. Впрочем, как-то загоняться на этот счет у меня нет сил.

— Мы ненадолго. Оставайтесь здесь.

На автомате киваю, даже не пытаясь им возразить. Народ начинает расходиться. Психолог тихо прощается, Стас выходит на связь с кем-то по рации, охрана перегруппировывается. Обычная суета после ЧП. Только мне от нее не легче.

Я сажусь рядом с Ниной, притягиваю дочь к себе. Она пахнет песком, солнцем и детским кремом. Живая. Дышащая. Теплая.

— Мам, а это правда, что я молодец? — спрашивает она.

— Да ты не просто молодец! Ты герой, — отвечаю я, не кривя душой. — Самый настоящий.

Она довольно вздыхает и утыкается мне в плечо. А я смотрю в сторону двери, за которой исчезли мой отец и человек, которого я до сих пор не знаю, кем считать. Проходит минут десять. Может, пятнадцать. Время тянется вязкой патокой. Я качаю притихшую дочь в руках и прислушиваюсь к каждому звуку — шагам, голосам, к гудению лифта за стеной коридора.

Наконец, Левон с отцом возвращаются. Отец выглядит сосредоточенным и опасным. Таким, каким он бывает, когда принимает решения, которые уже нельзя отменить. Кахиани спокоен как слон.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Относительно, — отвечает отец. — Камеры идентифицировали это животное.

— И? — не выдерживаю я. — Что дальше?

Отец смотрит на меня внимательно. Потом — на Нину. Делает вдох.

— Дальше? Да ничего. Живите, как жили. А с этим… мы разберемся.

Я моргаю.

— Мы?

— Ага. Я тебе не говорил, что согласился поработать с твоим отцом? — вмешивается в наш разговор с папой Левон.

— Чего-о-о? Ты шутишь?

— Нет. Почему? — пожимает плечами тот. Отец тоже смотрит на меня так, будто не понимает, чего я всполошилась.

— Может, потому что ты вроде как на другой стороне?!

— Я сам за себя, Жень. А теперь еще и за вас с Ниной.

В горле пересыхает. Он что, серьезно?! Вознамерился меня завоевать не мытьем так катанием? Вроде как, смотри, Женечка, какой я во всех отношениях положительный!

— Я не пойму… Так это все же по твою душу приходили?! — непонимающе хлопаю глазами.

— Нет, Жень. По мою, — качает головой отец. — А Леван просто удачно подвернулся под руку. У него к этим ребятам свои счеты… Да?

— Значит, на тебя хотели надавить?

— Это их обычная тактика, — пожимает плечами отец. — Мерзавцы, каких поискать.

— Чем они занимаются?

— Ну, зачем тебе эта грязь? Все стандартно. Контрабанда. Торговля оружием, в том числе — списанным армейским. Заказные убийства. Я веду эту шайку-лейку два года. И, видно, подобрался слишком близко… Извини, что не смог защитить.

— Почему же не смог? С Ниной все хорошо. Разве не ты научил ее правилам безопасности?

— Да, она умничка.

— Так, а чем тебе поможет Левон? Он имеет какое-то отношение к этой банде? — У меня холодеет в затылке.

— С ума сошла?! — рявкает тот.

— Коней придержи, — в свою очередь заводится отец. — С моей дочерью все-таки разговариваешь!

— И что, мне теперь всякий бред выслушивать?! — взрывается Левон, выпуская наружу едва обуздываемый темперамент.

— Я не виновата, что ничего о тебе не знаю!

Замираем друг напротив друга, сжимая и разжимая кулаки.

— Леван — гений во всем, что касается всякого рода сделок и расчетов по ним. Если бы мне нужно было просто упрятать эту банду на пожизненное, поверь, за этим бы дело не стало. Но у нас другая задача. Через них мы можем выйти на гораздо более крупную рыбу. И Леван в этом может помочь.

— Левон, — устало замечаю я, вновь опускаясь на злосчастный стул.

— Давай все же остановимся на Леване, чтобы не рисковать. Ты даже неосознанно не должна реагировать на другое имя.

— Жесть.

Растираю лицо. Сведя брови к переносице, бросаю на Кахиани злой взгляд. Гений он, значит. Ну, класс! А мне что с этим гением делать? Само его появление в нашей жизни просто не укладывается в голове! И толку, что я та еще фантазерка.

Нежданно-негаданно меня с обочины жизни затаскивает в самую гущу событий, и я совсем не уверена, что это то, чего бы я для себя хотела, когда просила каких-то перемен.

Перевожу взгляд на свои руки. Они дрожат. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бесило. В голове нескончаемый шум. Картинки наслаиваются друг на друга: Нина с лопаткой в руке, глаза Левона в ту ночь, его ухаживания, лицо с фоторобота и почему-то кадры из фильма про Джеймса Бонда. И я где-то между. Морально взорванная. Не знающая, на что опереться.

— Ты можешь мне гарантировать, что Нине ничего не угрожает?

— Да. Эту мразь повяжут с минуты на минуту.

— Тогда ладно.

Папа не стал бы мне врать. Я не хочу уточнять, что будет, если вместо этой «мрази» пришлют другую. Пару раз за свою жизнь нам приходилось залечь на дно. В этом нет ничего нового, я привычна. Вновь только эта дикая боязнь за Нинку. Зато теперь мне понятней отцовские чувства. Нужно иметь большое мужество, чтобы продолжать заниматься тем, чем он занимается, когда от тебя зависят жизни близких. Вот уж кто в нашей семье настоящий герой.

— А раз так, я поеду в контору.

— Пап, ты лучше отдохни, — протестую я, — поздно ведь!

— Да я ненадолго, Жень. Так, кое с кем переговорю.

— Мне с вами ехать, или лучше остаться здесь? — сощуривается Ле… ван. Отец прав, лучше уж ограничиться этим именем.

— Присмотри за девочками. А утром — да, на работу. Там уже должны подписать назначение.

Провожаем отца. После такой толпы, побывавшей в доме, тянет прибраться. Что я и делаю. Включаю робот-пылесос. Набираю ведро с водой, щедро лью средство для мытья пола. Плюхаю тряпку. Немного шатает…

— Дай я, — рявкает Леван. Возражать нет сил. Вместо этого предлагаю притихшей дочери:

— Нин, а может, мы сегодня пораньше ляжем?

На удивление Нина не возражает. Мы по очереди принимаем душ.

— Если тебе страшно, можешь спать со мной.

— Нет. Все нормально, мам. Правда-правда.

Нина и впрямь очень легко пережила случившееся. Она нисколько не сомневается: в опасной ситуации главное — следовать правилам, и тогда тебе не страшна никакая беда. Я же знаю, что в жизни бывает всякое. Во мне достаточно цинизма и жизненного опыта, чтобы не верить в сказочку про добро, которое всегда побеждает зло. В жизни все не так, как нас с детства учат в сказках. И от этого все наши беды.

Уложив Нину в кровать, плетусь к себе. В комнате пахнет свежевымытыми полами, чистым бельем и весной — Леван открыл форточку. Забираюсь под одеяло.

«Ну как ваши с Нинкой куличи?» — строчат девочки в чат.

«До них так и не дошли руки».

Выхожу из сети и откладываю телефон. Неспокойно так, что я ужом верчусь на кровати. То на один бок лягу, то на другой. Ощетинившиеся нервы царапает свежевыстиранное белье. Не хочу думать о том, что бы было, если бы Нину похитили. Но не думать не получается. Меня окутывает такой страх, что хоть вой! Выть позволить себе не могу, поэтому обливаюсь слезами втихую. Так мне кажется, пока над ухом не раздается:

— Ну, ты чего, Жень? Все хорошо. Я никому вас не дам в обиду.

Реву еще горше. Леван вздыхает. Ложится рядом, опускает руку мне на живот. Я отмахиваюсь. Но ему, конечно, плевать. Если Кахиани решил причинить добро, то хрен его остановит такая мелочь. Загребущей лапищей подтягивает меня к себе под бок. Кладет тяжеленную ногу поверх моих бедер. Распластывает ладонь чуть ниже пупка.

— Я не буду с тобой трахаться, озабоченный!

— Если кто из нас и озабоченный, то это ты! — едва сдерживая темперамент, парирует Леван. — Спи!

Спи? Просто спи? Реально?

— Как? Ты весишь тонну!

— Ничего. Привыкай.

Сопя, как еж, прикрываю глаза в полной уверенности, что не усну ни за что на свете. И отрубаюсь, кажется, раньше, чем успеваю додумать эту мысль.

Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я буду вставать по будильнику, а не по собственному желанию, я бы посмеялся ему в лицо. Причем так, от души.

А теперь… пожалуйста. Семь тридцать. Душ. Кофе. Гребаная рубашка, которую я наглаживаю себе сам! Ключи. Машина. И к девяти — в офис.

Поначалу меня душил этот распорядок. И вовсе не фигурально, как кто-то бы мог подумать. Было ощущение, что на шею накинули галстук, затянули узел и велели: дыши, Леван, дыши, ты же взрослый мальчик, ты же сам на это все подвязался. Необходимость вписываться в чужой график раздражала сильнее, чем любые разборки, погони и стрельба, которыми была наполнена моя жизнь. Потому что там ты хотя бы решаешь сам. А здесь твоей жизнью управляет чертов регламент.

А эта их субординация? Я привык, что люди или уважают меня и заискивают, или боятся и стараются не отсвечивать. Иногда и то, и другое. А тут — «пройдите в кабинет», «согласуйте по линии», «подпишите у начальника». Смешно. Вчера я мог одной фразой сдвинуть чью-то сделку на миллионы, сегодня мне надо ставить подпись в журнале за каждый чих.

Но смеяться некогда. Вообще.

Потому что как только я вхожу в здание и прохожу по коридору, где пахнет кофе, дешевой бумагой и чужой усталостью, меня переключает. В кровь вплескивается азарт. И я, неожиданно даже для себя, ловлю мощный охотничий кайф.

Меня поселили в кабинете, который, как я понял, предназначался для людей попроще: стол, компьютер, шкаф, два стула. Никаких ковров, никаких понтов, никаких «я — большой начальник, бойтесь». Не знаю, с чьей это подачи сделано и зачем… Да это и неважно. Потому что отношение к тебе внутри любого коллектива определяет вовсе не ремонт в кабинете, а дела. И если в чем я не сомневаюсь, так это в том, что очень скоро все охренеют от результата.

Открываю всплывающие окошки. Листаю…

Когда Василий Георгиевич показал мне портрет, который Нина вытащила из папки, я не сразу его узнал. Слишком мелкая это сошка. Никого бы, хоть сколько-нибудь значимого в иерархии, на такое дело не отправили. Да и не мог я предположить, что мои враги перейдут дорогу и тестю. А потом все же что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, где его видел. И вскипело что-то внутри, обжигая болью. Странно. Я давно уже научился жить с мыслью, что отца нет. Не плакать о нем. Не жалеть себя. Отомстил, умыкнув общак, и ладно. Но когда я увидел этого урода на бумаге, стало очевидно, что мне мало одного общака, чтобы почувствовать себя отмщенным. Особенно теперь, когда эти твари посмели приблизиться к моей девочке. К Нине… Нарушая все существующие воровские понятия. И именно этим, сами того не осознавая, избавляя меня от внутренней потребности им следовать.

Ну и вот я сижу в офисе, в гребаной рубашке, которую наглаживал сорок минут, а она все равно помялась, и раздумываю над тем, что еще немного работы на тех, кого ненавидел всю жизнь, и я окончательно разделаюсь со своими врагами. Сделка, от которой у меня ноют зубы, уже не кажется такой уж невозможной. Это сложно назвать предательством себя. Да, они получают мою голову. Но я получаю их ресурсы.

Закрываю ноутбук, беру блокнот, встаю. Смотрю на отражение в темном стекле монитора. Рубашка на мне сидит отлично. И я нисколько не сомневаюсь, что новая жизнь однажды тоже на меня «сядет» как надо. Я привыкну. Даже к рабочему графику с девяти до восемнадцати. Мне есть ради кого привыкать и менять себя.

Вот если бы Женька хоть немного мне в том помогла! Но нет ведь! Она — ну просто кремень. Никогда не видел настолько упертой и несговорчивой бабы.

Наутро в субботу перед Пасхой она напекла пасок и потребовала отвезти ее на кладбище к мужу. Сколько я ее ни отговаривал — ничего не помогло. Она потребовала сказать, как пройти к могиле, если я отказываюсь ее проводить. В общем, все закончилось тем, что мы передали Нину деду, а сами таки поехали на кладбище.

Наверное, только там, глядя на Женьку, склонившуюся к могиле, я до конца понял, как это все выглядит с ее стороны… И как переживается.

Женя положила две бордовые розы на гранитную плиту. Погладила крест, установленный вместо памятника. Порывшись в пакете, достала маленькую красивую паску, украшенную милыми кондитерскими яичками. Церковную свечку. Заплакала, когда ветер не дал ей разжечь свечу ни с первого раза, ни с десятого.

— Жень… — прохрипел я.

— Уйди, пожалуйста. Ты не понимаешь.

— Ну, почему же? — стоял на своем, просунув руки в карманы.

— Потому что. Он был… очень хорошим. У нас был идеальный брак. Я та-а-ак его любила.

И хоть речь шла о моем брате, в тот момент меня ошпарило кипятком ревности. Чуть не рассказал ей, как все обстояло на самом деле. Удержался в последний момент! Язык прикусил, останавливая себя от этой жестокости. Пусть… Пусть верит в лучшее. Пусть заблуждается. Не нужно ей еще и это разочарование. Слишком много их было.

— Мне очень жаль.

Не знаю, поверила ли. По ней было непонятно. Слишком уж странно она на меня глянула.

— Его хотя бы отпели?

— Да.

— Он бы хотел быть похоронен рядом с матерью.

У меня дернулся глаз.

— Это невозможно. Сама посуди… Но она здесь рядом. На третьем участке. Да и какая разница? В любом случае они встретятся.

Поднял лицо к небу. Между распустившихся не так давно кленовых листочков мелькнуло солнце.

— Да, наверное. Всегда было жаль Ани, которая тут похоронена совершенно одна.

Я нахмурился, не зная, стоит ли ей сообщать. Пожевал щеку и все же бросил:

— Не совсем. Отец завещал развеять свой прах над ее могилой.

Женя вскинула на меня взгляд.

— Серьезно? И ты… Ты это сделал?

— Конечно. Он ради этого даже завещал себя кремировать.

Женя растерянно кивнула. Погладила еще раз крест и поплелась к выходу. Не знаю, о чем она думала. Теперь жалею, что не спросил. Интересно, насколько я выставлю себя идиотом, если вернусь к тому разговору?

Выхожу из кабинета. Закрываю на ключ и, задумавшись о нас, уверенно шагаю к лестнице, когда меня окликают.

— Кахиани!

— М-м-м?

— Отвечать по уставу!

— Слушаю, товарищ генерал, — закатываю глаза.

— Ты опять забыл опечатать дверь, — ухмыляется тесть.

Сцепив зубы, возвращаюсь. Опечатываю, чтоб ему пусто было!

— Ты сегодня Нинка везешь на тренировку?

— Я. Да…

— Ну, ладно. Тогда не буду ругаться, что ты свалил на полчаса раньше.

— А ниче тот факт, что вчера я на два часа задержался?! — возмущаюсь.

— Кто тебе виноват, что ты в рабочие часы не справляешься? — глумится родственничек. Иногда его выходки просто детские! Клянусь вам. И толку, что погоны нарядные, да должность козырная? Босяк какой-то. — Чего стоишь? Беги.

Бегу. А что делать? Времени в обрез. Если встанем в пробку — Нинка точно опоздает. Впрочем, в моей дерьмо-работенке есть один несомненный плюс — мигалка!

По случаю хорошей погоды дети ожидают прихода родителей на детской площадке. Нина замечает машину издалека и начинает подпрыгивать, размахивая рюкзаком. Я говорил, что купил вместительный Прадик, чтобы было удобно возить ребенка? Женя на это только вскинула бровь. Она явно ждала, что я куплю что-то неподходящее и выпендрежное. Что ж… Мне нравится ее удивлять.

Увидев меня, Нина расплывается в улыбке.

— Папа! — орет на весь двор и стрелой мчится ко мне.

— Тише ты, — подхватываю на руки. — Людей распугаешь.

По дороге Нина болтает без умолку: про тренировку, про Грозу, про то, что сегодня они собираются прыгать. Я киваю, улыбаюсь, но мыслями уже дома. Почему-то с самого утра не отпускает ощущение, что с Женей что-то не так.

Манеж встречает нас привычным запахом свежего сена, лошадиного пота и влажной земли. Весна здесь ощущается особенно остро: закатное солнце ложится полосами на песок, пыль золотой взвесью искрится в воздухе. Непоседливая Нина, запрыгнув в седло, сразу преображается. Куда девается моя смешливая егоза? Ее место занимает собранная, сосредоточенная, серьезная спортсменка. Мне нравится смотреть на нее. В такие моменты я ловлю себя на мысли, что готов разорвать любого, кто рискнет к ней приблизиться с дурными намерениями.

Тренировка проходит спокойно. Я стою у ограждения, иногда переговариваюсь с тренером, но в основном просто смотрю. Запоминаю. Эти вечера. Эти запахи. Все-все наши с ней моменты. Все не могу привыкнуть к мысли, что это — моя обыденность. Для меня каждый новый день теперь как подарок.

Домой возвращаемся уставшие. Нина ноет, что голодная. С порога кричит:

— Мама, это мы! Скорее нас корми. А то я сейчас умру. Правда-правда!

Наступая на задники, лихо избавляется от кроссовок, бросает как попало рюкзак и ветровку.

Женя выглядывает из гостиной. И я опять замечаю, что она всеми силами пытается что-то скрыть.

— Быстро вы. Я ничего не успела. Закажем пиццу? — предлагает каким-то потерянным голосом.

Нина счастлива.

— Ура! Пицца! — несется в кухню. — С грибами можно?

— Можно все, — улыбается Женя, растерянно глядя ей вслед. Почти тут же спохватывается, хватает телефон. — А тебе какую?

— Все равно. Лучше скажи, что с тобой происходит.

— Ничего, — хмурится, всем своим поведением доказывая обратное. — Я тогда с сосисками и халапеньо закажу. Ты не против острого?

— Сказал же, все равно.

— Ну, тогда мой руки. Ее быстро привезут. Потому что если задержат — заказ будет бесплатным.

— С чего вдруг такая щедрость? — бормочу, толкая дверь в ванную.

— Не знаю. Какая-то акция у них. Небось, конкуренты наступают на пятки.

Киваю, хотя Женька этого, конечно, не видит. За эти дни у нас с ней установился нейтралитет. Она меня не гонит, а я ни на чем другом не настаиваю, опасаясь нарушить установившийся хрупкий баланс. И мы кружим, кружим друг вокруг друга. Она… приглядываясь. Я — мечтая поскорее пройти проверки, чтобы уже, наконец, по полной насладиться всеми прелестями брака.

От того, что Женька рядом, кроет. Мне нравится в ней все. Даже то, что она дерется, как боец ММА. Что при ее внешней хрупкости вообще, блин, неочевидно. Впервые я оцениваю женщину отнюдь не по внешности. Хотя и с внешностью там все хорошо, цепляет меня другое. То, насколько она глубокая, цельная, любящая. То, что у нее внутренний стержень, который не гнется даже тогда, когда по всем законам жанра уже должен был бы напрочь сломаться.

Тянусь за полотенцем и нечаянно сбиваю розовую баночку, коих в ванной моего нового дома стоит бесчисленное количество. Наклоняюсь, чтобы поднять. И какого-то черта цепляюсь взглядом за прикрытую салфеткой коробочку, выброшенную в мусор.

В кухню иду с колотящимся где-то в горле сердцем. Женя, прислонившись плечом к стене, стоит у окна. Смотрит в него, но я готов поспорить, что ничего не видит! Пытаюсь убедить себя, что все под контролем, но где там… Когда я такое узнал!

— Жень, — зову негромко.

Она резко оборачивается, натянув на лицо неискреннюю улыбку.

— А?

— Ты ничего мне не хочешь сказать?

— Нет.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение, но гашу его. Давить сейчас — не вариант. А не давить... Как? Мало ли что творится в ее умненькой голове?

— А мне кажется, хочешь, — стою на своем, сверля ее настойчивым взглядом. Женя закусывает губу. Натягивает рукава толстовки на пальцы. Ежится. Но глаз не отводит. Будто пользуясь случаем, и сама ищет во мне ответ на какие-то свои вопросы. Да, блин! Ну почему так? Я же все ей уже сказал! Злит, что мое слово для нее ничего не значит!

— Как ты узнал? — задает она самый неожиданный вопрос из всех, что могли сейчас прозвучать. — Ты же узнал… Да?! Откуда? Вскрыл мой компьютер? Отец предупреждал, что ты можешь…

— Тс-с-с! Ну-ка остановись. Ты говоришь глупости.

— Хочешь сказать, что знать не знаешь, что я залетела?! — обиженно поджимает губы.

— Ну-у-у, теперь знаю.

Прибить ее хочется. А еще обнять. И на коленях благодарить небо, что теперь-то она точно никуда от меня не денется. Если, конечно…

— Ты же не хочешь избавиться от ребенка? — настороженно интересуюсь я.

— Ай! Мне больно, — шикает Женя, отдергивая руку, в которую я, оказывается, сам того не осознавая, вцепился.

— Не хочешь? — уточняю настойчиво.

— Сказать тебе, чего я хочу?! Задушить тебя своими руками! Я ведь только более-менее из этого выбралась, наладила жизнь, а тут снова младенец, снова ответственность, бессонные ночи, расходы!

— Ну-ну, ты чего? Я возьму их на себя. Тебе вообще ни о чем переживать не стоит. Ты только ничего не делай, ладно? Я все равно не позволю, но лучше даже не думай в эту сторону…

Не позволит он, видите ли! Не позволит. Счастье-то какое!

Всю ночь киплю. Ворочаюсь с бока на бок.

Наверное, самое сложное во всей этой ситуации то, что мне совершенно не с кем ее обсудить. В целях безопасности я даже подругам не могу объяснить, что происходит на самом деле. И не могу обратиться к чертовому психологу, который наверняка бы смог помочь мне разобраться в собственных чувствах.

В глазах близких все выглядит так, будто я просто бешусь с жиру! Ну, да… Накосячил мужик. Все это признают. Но поскольку от этих самых мужиков по дефолту как будто бы и не ждут ничего хорошего, сильного негатива к нему не испытывают. Дескать, осознал, исправился — и ладно. Чего ты выкаблучиваешься?

Нет, в открытую мне этого никто не говорит. Но мне так кажется! Может, я просто мнительная? Не знаю. Да и какой смысл гадать, если они все равно никогда не узнают правды?! Я не могу прийти и рассказать — знаете че, девочки? А это вообще не мой муж! Мой муж погиб шесть лет назад. Да-да, тот, кого мы все это время так отчаянно проклинали. А это кто? Это его брат-близнец! Кстати, он преступник международного уровня, но говорит, что это в прошлом.

Господи, самой смешно. Какой-то дикий сериал для домохозяек. И ведь самое обидное, что я в нем не второстепенный персонаж, и даже не жертва обстоятельств, а вполне себе активный участник. Кладу руку на живот… Если раньше у меня был хотя бы призрачный шанс как-то вырваться из этого дурдома, то теперь я прикована к Кахиани намертво.

И я злюсь. На него в первую очередь. На непрошибаемую уверенность, с которой он сказал это своё «не позволю». Хренов позволитель! Да плевать мне на его позволения! Плевать… Просто… Я бы никогда не смогла избавиться от ребенка.

А еще я немного злюсь на себя. Злюсь за то, что в глубине души, где-то очень-очень глубоко, мне все же приятно, что он ответил именно так. Как? Безапелляционно. Как настоящий мужчина ответил…

Господи, я беременна! После всего одной проведенной с ним ночи.

Привыкнуть бы к этой мысли. Но пока никак.

Будит меня смех Нины и звон посуды. Который час? В панике подхватываюсь. Почти восемь! Почему не сработал будильник?! Вскакиваю с кровати. Голова кружится, накатывает тошнота. Та-а-ак. Нужно все-таки запомнить, что в моем организме происходят характерные изменения, и сделать все, чтобы не провоцировать самочувствие. Например, перестать скакать и делать резкие движения!

Продышавшись, иду умыться и чищу зубы. Приведя себя в порядок, топаю на кухню.

— …а потом Гроза вообще фыркнула, представляешь?! Я сначала испугалась, а после поняла, что она просто вредничает! Пап, а ты видел, как она копытом делает? Вот так!

— Видел, — спокойно отвечает он. — У тебя с ней характеры похожи.

— Эй! — возмущается Нина. — Я не вредная!

— А я и не говорил, что ты вредная, — смеется он. — И вообще это был комплимент.

Я прикрываю глаза. Ведь эта сцена взята прямиком из моей мечты. И потому мне нужно немного времени, чтобы справиться с чувствами, которые, видно, из-за гормонов не на шутку разбушевались.

Чуть собравшись, захожу на кухню. Нина сидит, болтая ногами, уткнувшись в тарелку с омлетом, который ест, если только в него за минуту до готовности добавить натертый сыр. Леван — в светлой рубашке, рукава небрежно закатаны, на запястье дорогие часы, которые он носит так, будто родился с ними. Кофе в его чашке парует. Не отводя лучащихся теплом глаз от Нины, он делает глоток.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — У меня почему-то не сработал будильник.

— Я его отключил.

— Ты что? — сощуриваюсь.

— Я его отключил, — улыбается Леван, вставая, чтобы подтолкнуть меня к стулу. — Тебе надо больше отдыхать. Твой кофе!

Нина хихикает в ладошку.

— А я тебе говорила, что маме это не понравится. Так что ты мне проспорил новые перчатки!

— И ничего не проспорил. Всякой женщине нравится, когда за ней ухаживают, — парирует Кахиани, бросая на меня заговорщический взгляд.

Нравится ли мне? Ну… Мне бы привыкнуть. А впрочем, нет. Стоп. Он не имел права лезть в мой телефон.

— Не знаю, с какими женщинами ты общался, но ни одной нормальной женщине не понравится то, что кто-то без спроса трогал ее вещи, — цежу я.

— Вот! — скалится Нинка с набитым ртом. — Так что с тебя перчатки, пап.

Мы с Леваном переглядываемся. А когда Нинка вскакивает, вспомнив, что забыла сложить свою поделку, и уносится, Кахини вдруг говорит:

— Я, конечно, мог бы хакнуть глобальный сервер и отключить будильники по всему миру, лишь бы не трогать твой телефон, но подумал, что это будет негуманно по отношению к человечеству.

— Ну, да, — смеюсь я, а когда понимаю, что он, похоже, совершенно не шутит, испуганно икаю. — Ты псих!

— Привыкай, — оскаливается и тянется загребущей рукой к моему, блин, животу! Замираю перед ним, не понимая, как быть. Гашу первое желание — оттолкнуть. Потому что он вроде как имеет право. Или нет. Я еще не решила. И от этого моя голова пухнет. К счастью, Нина возвращается за стол, избавляя меня от необходимости что-то решать прямо в эту секунду. Мы быстро едим. Проводы в садик проходят как по накатанной. Джинсовка, рюкзак, вечное «мам, где это, где то?!». Я выхожу в коридор, чтобы закрыть дверь за этой парочкой, а заодно убедиться, что Нина ничего не забыла. Из дома вываливаемся все вместе. Весна уже по-настоящему здесь. Я останавливаюсь, с наслаждением вдыхая воздух. Нина убегает вперед, перепрыгивая с плитки на плитку — до сада они с Леваном идут пешком. Я же притормаживаю у своей машины.

— Кстати, — как бы между прочим, замечает Леван, не спеша догонять дочь. — Когда будем говорить Нине, что у нее скоро появится братик?

Я оборачиваюсь так резко, что едва не въезжаю носом в его широкую грудь.

— Когда убедимся, что это не девочка? — язвлю я. — Ты вообще в своем уме?

Он поднимает бровь. Спокойно. С интересом.

— А что я такого сказал? — пожимает плечами. — Это не то, что получится утаить. Или ты собралась сознаваться, когда живот на нос полезет?

— Нет, конечно! Но и не сейчас, — отрезаю я. — Мне нужно как-то подготовиться к этому разговору. — Расстроенно тру глаза. — Все очень неожиданно.

Кахиани задерживается на мне взглядом. Растягивает губы в довольной... я бы даже сказала, самодовольной улыбочке и замечает вдруг:

— Это точно. Вот это у меня меткость, а? — подмигивает. — Один выстрел, и сразу в яблочко!

Я не думаю. Меня несет. Прямо на него! Наступаю ему на ногу, чтобы стереть это выражение превосходства с надменной физиономии Левана.

— Ай, — смеется он, совершенно не расстроенный. — Вот это темперамент! Жду не дождусь, когда он раскроется в более приятных обстоя...

— Ой, да заткнись ты! — перебиваю его, отворачиваясь. А у самой сердце колотится. И внизу живота начинает гореть. Потому что не надо мне напоминать о приятном!

— Ну, мы еще вернемся к этому разговору, — со смехом предупреждает он.

Нина оборачивается:

— Пап, ну ты идешь?!

— Бегу! — кричит Леван в ответ. И неожиданно подхватывает меня под поясницу, притягивает к себе и сладко, но коротко целует:

— Хорошего дня, жена.

А мне кажется, он просто не может быть хорошим! Хотя бы по той простой причине, что меня вот-вот разорвет от возмущения. Но на удивление рабочая рутина затягивает, и я, сама того не заметив, вхожу в привычное русло. Договоры, бумажки, согласования… Теперь, когда наши финансовые возможности существенно возросли, пришлось поднимать и пересматривать проекты, которые мы годами откладывали из-за безденежья. Думать, как подступиться к их реализации. С чего начинать. Обзванивать знающий народ, консультироваться. В хлопотах время летит незаметно.

Я как раз решаю, что с меня на сегодня хватит, когда в дверь кабинета без стука влетает Ольга. Щеки горят, глаза блестят, волосы растрепаны.

— Нам перевели деньги! — сообщает с порога.

— Ну, перевели и перевели, — машинально отвечаю я, глядя на экран. — Это же не новость.

— И снова огромную сумму! Одним платежом. Банк проверил. Все чисто. Я в шоке, — тараторит она. — Подумываю уволиться и залечь на дно.

Я ухмыляюсь.

— Да ладно тебе. Прорвемся.

— Жень, там такие бабки! Мне страшно. Просто жесть.

— Да ну ты что? Они отданы на благотворительность. А кто как не мы сможем ими с умом распорядиться? Ты же знаешь, что у нас все чисто.

— Все равно страшно. Мы можем даже открыть свой хоспис! Там денег хватит…

— Разве это не прекрасно? Я как раз сегодня смотрела, где у нас еще остались подходящие помещения. У тебя же был разговор в мэрии по поводу передачи…

— Был-был. Но у нас тогда денег не было. И мы не пришли ни к чему толковому. Мне лили в уши всякую ерунду…

— Ничего. Запишемся на прием еще раз. Не паникуй. Все будет хорошо.

Мы еще какое-то время обсуждаем сложившуюся ситуацию. Загораемся обе в момент! В середине беседы к нам присоединяется главбух фонда. Мне даже жаль, что из-за беременности я пропущу, возможно, по-настоящему грандиозные события. Но я постараюсь принести фонду как можно больше пользы до того, как рожу. Если все будет, как было с Нинкой, я смогу скакать козой до самых родов.

Домой еду окрыленная. Нинку опять обещал забрать Леван. Поэтому, добравшись до квартиры, с азартом принимаюсь за приготовление ужина. Режу овощи, ставлю воду, напеваю себе под нос. Мысли все время возвращаются к цифрам. К возможностям. К тому, что в этом мире все же так много хороших, неравнодушных людей!

Какое-то время спустя слышу, как открывается дверь. Несусь в прихожую, целую дочь, треплю за щечку. Леван удивленно на меня пялится. Еще бы — он, пожалуй, еще не видел меня в таком приподнятом настроении!

— Ты пьяная? — уточняет он, откинувшись на стену и не сводя с меня взгляда.

— Что за бред? Просто настроение хорошее! Представляешь, Нин… — говорю я, игнорируя этого гада. — На счет фонда сегодня кто-то перевел огромную сумму… И теперь мы можем столько всего сделать, ты бы знала!

Я говорю быстро. Про детей. Про программы. Про то, что не придется выбирать, кому помогать, а кому нет. Заманиваю Нину с… папой на кухню. Раскладываю по тарелкам ужин. Суечусь. Чувствую, что Леван смотрит, и… Не знаю. Просто не могу остановиться. Такая активная!

В какой-то момент понимаю, что его взгляда мне чересчур много! Под ним моя кожа буквально горит.

— Ну, чего ты смотришь?

Кахиани усмехается.

— Ты сейчас такая восторженная. Прямо светишься.

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Ну а как иначе?

Он придвигается ближе.

— За такое стоит отдать все деньги мира, — говорит он спокойно.

— За такое? — зачарованно повторяю я.

— Просто чтобы ты вот так радовалась.

Приборы застывают в моих руках. До меня не сразу доходит, почему я вся будто подбираюсь. А потом щелкает.

Леван. Финансовый гений. Исчезнувший общак… Не отпускающий страх, что небо спросит с нас за его грешки. Который только усилился, когда я забеременела снова.

Я не спеша опускаю нож с вилкой в тарелку. Леван ест как ни в чем не бывало, нахваливая мою стряпню.

— Ну и чего притихла? — спрашивает он, чуть склонив голову.

— Да так… — отвечаю я слишком быстро. — Думаю.

— О чем?

— О том, что нам теперь предстоит куча работы, — улыбаюсь я. Он хмыкает. Пододвигает тарелку.

— Работа — это хорошо. Тем более такая, как у тебя.

Я киваю. А в голове все крутится — ведь кроме него это некому было сделать! Или я ищу способ хоть как-то его обелить? «А ты хочешь, выходит, а, Жень? Тебе только это не дает покоя? А если обелится — ничего? Тогда все в порядке?»

Нет! Но мне приятно думать, что ради меня пошли на такой шаг. Ради меня и дочери. То есть детей. То есть…

И я опять ловлю темный взгляд Кахиани. Восторг, который меня переполнял все это время, не исчезает, он оседает тяжелым комом в груди. И почему-то я более чем уверена, что Леван не ждет от меня каких-то ответных действий. Он так поступает в силу одной ему понятной логики, а не чтобы заработать очки, но…

— Это же был ты? — сиплю я.

— М-м-м? — изображает недоумение на лице.

— Это ты перевел деньги.

— Ну, перевел и перевел. Посмотрим кино? Нин, как называется то, что ты хотела…

Кто бы мог подумать, что мне так понравится роль хорошего парня? Не самая легкая, кстати, роль. Да-да, раньше было проще. Деньги, схемы, люди как расходный материал. Меньше рефлексии, меньше сдерживающих факторов. Меньше страхов. Я жил в мире, где все имело цену, и чаще всего я эту цену знал. И потому все было спокойнее и понятнее.

Все изменилось с появлением Жени и Нины…

Очевидно, что рядом с ними мне, прежнему, делать было нечего. Мои старые методы не работали. Деньги не впечатляли. Давление не давало результата. А каждое слово отфильтровывалось и придирчиво изучалось. Женя не доверяла мне и, надо признать, имела на это полное право.

С Ниной было еще сложнее. Дети вообще опасные существа. Я верю в то, что они видят не то, что им показывают, а истинную человеческую сущность. И раз она разглядела во мне что-то хорошее, раз она так безусловно меня приняла, я был бы последним мудаком, если бы ее разочаровал.

Я много думал. Я… менялся. И нет. Это не было раскаянием в полной мере. Я не сидел ночами, посыпая голову пеплом и вспоминая всех, кого когда-то кинул. Было бы лицемерием изображать из себя кающегося грешника. Но в какой-то момент я понял, что больше не хочу так. Что в этом для меня нет никакой ценности, хоть сколько-нибудь сопоставимой с призрачным шансом быть с Женькой и Ниной.

Почему призрачным? Да потому что я прекрасно осознавал, что завоевать Женю будет непросто. Это требовало какого-то поступка. И очень скоро я понял, что этим самым поступком может стать.

Отдав общак на нужды благотворительности, я расписался в том, что с прежней жизнью покончено. Закрыл кармические долги. Ну, или как там это дерьмо называется? У чувака наверху не могло быть ко мне претензий. И тем более их не могло быть к моей семье — жене и детям. Это было главное.

Нет, я не стал хорошим парнем. Не стоит себя обманывать. Я просто перестал быть тем, кто живет исключительно для себя. Возможно, это самое радикальное изменение, на которое я способен. Но, кажется, оно делает меня только еще опасней. Потому что за Нину, Женьку и нашего еще не родившегося малыша я… Господи, да я порву кого угодно. За себя одного, возможно, где-то было бы лень вписаться, а за них… не лень. Только повод дайте. Но лучше не надо. Не приведи господи их кому-то обидеть.

Сумбурный рассказ? Понимаю. Но и внутри все как-то так.

Вспоминаю, как утром пытался погладить очередную рубашку. А проходящая мимо Женька рыкнула:

— Дай сюда!

И сама ее для меня отпарила. Это же добрый знак?

Я во всем ищу знаки, хотя и без них уверен, что все у нас будет хорошо. Я же все для этого сделал! И еще сделаю. Не может не быть…

Верчу головой, глядя на свое отражение в узком зеркале. В кабинете я так и не обжился… Ну, вроде ничего выгляжу! Девки засматриваются. Я отмечаю это на автомате. Без всякого интереса. И лишь применительно к Жене. ЖенЕ. Раз другие находят меня привлекательным, то и она, поди, тоже? Ведь так? Попробуй, разберись!

Приглаживаю волосы. Одергиваю одежду. У меня есть план, для осуществления которого даже пришлось привлечь тестя. Еду прямиком в офис к Женьке. У той теперь работы — полно.

Паркуюсь, не на шутку волнуясь, несусь к ее кабинету.

— Леван? — округляет глаза. — Что-то случилось?

— Нет. Просто хочу сделать сюрприз. Поехали.

— Сейчас? Совершенно исключено. У меня созвон. А ты обещал забрать Нину.

— Нину заберет дед. А созвон перенесешь на завтра. Давай-давай…

Тяну Женьку за руку, попутно сдернув со спинки кресла ее пиджак. Я уже понял, что с этой женщиной только так и надо. Если оставить ей хоть секунду на размышления, на то, чтобы все обдумать и поступить соразмерно ее долбаному «правильно», ничего не выгорит. А я хочу, чтобы выгорело, да. Я готов. К тому же… Ведь правда — оно не может так продолжаться. В последнее время мне не дает покоя мысль, что она не моя… Даже если по документам выходит ровно обратное. И надо что-то с этим делать.

— Господи, Леван, ты вообще меня слышишь?! — возмущается Женя, но как-то вяло. Видно, ей все же интересно, что я задумал. Ну, или ее совершенно не вдохновлял созвон, который ей предстоял.

Улыбаясь, чмокаю ее в макушку и подталкиваю к двери. Жене ничего не надо опечатывать — времени не теряем.

В ресторан едем на моей, хотя и тут Женя протестующе пищит. Дескать, ей нужны колеса, бла-бла… Молчу. Делаю по-своему — и все.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — фыркает. — Перестань носиться со мной как с больной!

Улыбаюсь. Она хоть и ворчит, но я нутром чувствую, что ей-то как раз это нравится.

— Так куда мы все-таки едем?

— Сюрприз.

Ничего не объясняю. Она злится ровно до того момента, как мы паркуемся у ресторана. На лице ее написано недоумение.

— Это что-то вроде свидания?

— Что-то вроде, — улыбаюсь в воротник.

— На будущее запомни, что с нормальными женщинами о свидании принято договариваться заранее.

В ее речи часто встречается словосочетание «нормальные женщины». При помощи него она, конечно же, спешит подчеркнуть, что до нее я хрен пойми с кем встречался. Ну… Справедливо. Таких, как Женя, у меня не было.

— Ты не нормальная. Ты моя жена, — оскаливаюсь я. Женя открывает рот, чтобы поставить меня на место. Но так ни слова мне и не сказав, смешно лязгает зубами.

Так и заходим внутрь. Высокие потолки, многоярусные залы, балконы, лестницы с изогнутыми перилами.

— Сколько пафоса! — фыркает Женя, разглядывая пространство.

С этим не поспоришь. Не скажу же я, что оно полностью соответствует пафосности момента?

Нас провожают за антикварный резной стол, я сам отодвигаю для Жени массивное кресло с мягкой обивкой. Оглядываюсь. Хорошо… Столы расставлены так, чтобы сохранялось ощущение уединения — даже при полной посадке нет чувства тесноты или суеты. Как раз то, что мне нужно.

Атмосферы добавляет выглаженная до идеального состояния скатерть. Хрусталь. И красивейшие приборы. Закуски приносят почти сразу: тартар, выложенный аккуратным кольцом, тончайшие ломтики рыбы, зелень, как с картинки.

— Настоящий пир. А по какому поводу?

— Ешь, — говорю я. — Потом поговорим.

Разливаю вино.

— Значит, повод все-таки есть, — заключает Женя. Я киваю, нетерпеливо выстукивая пальцами по столу. Можно было бы уже и рассекретиться, но запаздывает курьер.

— Минуту… — бормочу, когда все же замечаю спешащего к нам с корзиной наперевес мужчину. Она просто огромная — эта корзина, да. Вызывающая. Все как я и хотел. С красивыми розовыми пионами. Корзину ставят рядом с нашим столом. Я вижу, как Женя напрягается ещё до того, как понимает, для кого эта красота предназначается.

— Леван… — начинает она, нахмурившись.

Я встаю. Не торопясь обхожу стол и опускаюсь на одно колено.

Зал будто исчезает. Остаётся только она. Её глаза, в которых плещется священный ужас. Ухмыляюсь про себя.

— Ты с ума сошёл? — шипит Женя, наклоняясь ко мне. — Немедленно встань!

— Нет, — спокойно отвечаю я.

Достаю кольцо. Белое золото. Чистый камень. Женька бледнеет.

— Леван! Мы… — она сжимает губы, тайком оглядываясь по сторонам. — Мы же и так женаты. Ты что творишь? Встань немедленно, не привлекай внимания!

— Я хочу, чтобы это было по-настоящему, — говорю я тихо. — Ты выйдешь за меня?

— Да-да, — шипит она. — Встань уже. Или хочешь, чтобы кто-нибудь заподозрил неладное?

— Нет, так дело не пойдет. Кто так соглашается?

Женя отвечает мне долгим, полным отчаяния взглядом. В ней борются страх, злость и что-то ещё — очень похожее на растерянность.

— Но мы же… — тихо повторяет она. — Уже…

— Формально я никто, — перебиваю я. — Похоже, что я удовлетворюсь этой ролью?

Она медленно откидывается на спинку стула. Закрывает лицо ладонями.

— Ты невозможный человек, — замечает глухо. — Объясни по-человечески, что ты предлагаешь?

— Давай повенчаемся, Жень?

Ее глаза шокированно распахиваются:

— Ты серьезно? Это же… Навсегда. Я где-то слышала, что церковь не признает разводов.

— Я на это и рассчитываю.

Это абсолютно мучительно и прекрасно. Она… Сейчас.

— Ладно! Только встань уже, — бормочет Женька, забирая из моих рук злосчастное кольцо. — Я тебя убью.

— Это «да»? — уточняю я.

Она тяжело вздыхает.

— Это «да». Но ты мне за это ещё ответишь.

Я смеюсь как придурок. Обхватываю ее ладонь, тяну на себя и с удовольствием целую. Плевать, если кто-то смотрит. Этот ресторан рассчитан на богатых туристов, так что меня не парят даже раздающиеся со всех сторон аплодисменты. Я устал прятаться и быть в тени. Мне хочется кричать на весь мир — смотрите, это моя женщина!

Раскрасневшаяся, смущенная, пьяная от моих поцелуев.

Отрываюсь от нее и возвращаюсь на место, довольно скалясь. Даю знак официанту. Мир возвращается на место, будто ничего экстраординарного и не произошло, хотя внутри у меня на все лады гремят салюты. Женя делает глоток вина, задумчиво косясь на мои устрицы.

— Никогда их не любила, — ворчит она, облизывая жадным взглядом ракушки.

— Хочешь? — усмехаюсь.

— Нет… Ну, если только одну.

— Вэлкам! — развожу руками. Женя тут же хватает деликатес. — За нас…

— М-м-м. Мне нельзя, — вздыхает с сожалением.

— Почему? — туплю я.

— Господи, Леван! Потому что я ношу твоего ребенка.

И снова меня затапливает каким-то щемящим, совершенно не знакомым прежде чувством. Нет, я раньше не страдал от того, что на глубинном уровне женщины меня совершенно не трогали. Скорее наоборот. Видя, как раздавил отца уход матери, я радовался, что сам никогда так не встряну. Старик же утверждал, что я просто пока не встретил ту самую. Говорил, что я в него уродился жестким однолюбом. И как теперь очевидно, в этом был прав.

— Так чего тогда пьешь?

— Я один глоток сделала! — возмущается.

— Нельзя, но можно? — сощуриваюсь я, подзывая официанта, чтобы отдать ему Женькин бокал. Та, открыв рот, следит за тем, что я затеял. И резюмирует, когда мы вновь остаемся наедине:

— Ты абсолютно невозможный!

— Я тоже очень тебя люблю. Хочешь еще?

К моему несказанному удивлению, Женя замолкает и, кивнув, набрасывается на устрицы.

— Что еще он любит? — хмыкаю, когда она приканчивает всю тарелку.

— Пока не знаю… — розовеют ее щеки. — Может, закажем тебе еще?

— Да я не особо голоден. Могу доесть твой салат.

— Давай.

Постепенно немного расслабляемся. Она рассказывает какую-то рабочую ерунду, я поддакиваю, ловлю себя на том, что мне интересно. Чем она живет и как, когда я не рядом.

Из ресторана выходим поздно. Город шумит, переливается огнями, но нам до него нет дела. Корзину с пионами устраиваю на заднем сиденье — та занимает полмашины и пахнет просто умопомрачительно.

— Ох, Нина, наверное, уже заждалась.

— Нет. Она сегодня ночует у деда.

Женя резко поворачивается ко мне.

— И к чему бы это?!

— Захотелось побыть вдвоем. Это плохо?

— Смотря что ты задумал, — ворчит Женька.

Я улыбаюсь. Известно что! Любимая женщина только что согласилась связать со мной свою жизнь! Нет, Женька, конечно, не знала, что выбора у нее нет. Но… Как же приятно, что она все-таки сделала этот выбор.

— Чего ты скалишься?

— Просто так. Настроение хорошее. Кстати, глянь там в бардачке…

Сведя брови, Женя достает еще одно коробочку.

— Опять подарок? Думаешь купить при помощи бриллиантов мою благосклонность?

Закатываю глаза:

— Ну, ты озабоченная, Жень!

— Я?!

— Ага. Вообще-то это для Нины сюрприз. Я подумал, что ей может быть обидно, что я тебе подарил колечко, а ей нет. Как думаешь?

Женя сглатывает. Дрожащими пальцами поддевает замочек. Открывает коробочку. Закусывает губу.

— Ну?

— Очень красиво.

— Думаешь, ей понравится?

— Да. Абсолютно уверена.

— А плачешь тогда чего?

— Я не плачу!

— Еще как, — киваю на зеркало заднего вида, мол, посмотри. Женька шмыгает, только подтверждая, что зря она взялась со мной спорить.

— Просто… Ты иногда делаешь ужасно трогательные вещи.

— Стараюсь.

— Это не отнимает того, что некоторые моменты мне довольно сложно простить! Ты знаешь, о чем я.

— Что ж. У нас впереди вся жизнь. Вдруг мне удастся тебя убедить?

Что ж… Удалось. И довольно быстро.

Убедить, что он — лучшее, что со мной когда-либо случалось. В плане отношений с мужчиной, конечно же. Материнство я в счет не беру, потому что это совсем другое.

— Мам, он улыбается!

Перевожу взгляд на сына и дочь. Нина от появления Мишки в полном восторге. Она вообще воспринимает его как личный проект, за который несёт полную ответственность. Следит, чтобы он был укрыт, чтобы шапочка не съехала, чтобы никто не говорил слишком громко рядом с коляской. Но главное — чтобы все знали: это её брат.

— Видишь? — шепчет она, наклоняясь почти вплотную к его лицу. — Это потому что я ему нравлюсь.

Мишка и правда улыбается. Так, как умеют только младенцы — всем лицом, даже маленькие прозрачные ушки шевелятся. Я улыбаюсь в ответ, и где-то внутри снова разливается это тихое, густое счастье, к которому я так долго шла, сама того не осознавая.

Еще один удивительный день! Весна окончательно вступила в права. По полу ползут солнечные зайчики, цепляются за ножки стульев, скользят по краю дивана и невесомым тюлевым занавескам, которые колышет проникающий в окно ветерок. Воздух пахнет чем-то новым — не городским, а почти дачным, обещающим долгие прогулки и спокойные вечера.

Нина тем временем осторожно трогает кулачок брата. Он в ответ рефлекторно сжимает её палец, и она замирает, все еще удивляясь этому чуду.

— Мам, смотри, как он в меня вцепился! — сообщает она шёпотом. — Ты видишь?

— Вижу, — киваю я. — Очень похоже, что он совсем не хочет тебя отпускать. Вот какая ты важная.

Дочь приосанивается. Расправляет плечи. Это звание ей явно по душе. Мишка смешно кряхтит. Я смотрю на эту сладкую парочку и думаю о том, как странно и правильно всё сложилось. Словно жизнь долго примерялась, ошибалась, делала резкие повороты — а потом вдруг неожиданно вошла в колею, которая привела нас прямиком в светлое будущее.

Утреннюю идиллию нарушает вибрация лежащего на подоконнике телефона. Но как бы мне не хотелось впускать в наш тесный мирок посторонних, не ответить я не могу. Имя на экране заставляет улыбнуться. Юля. Мишкина будущая крестная, с которой мы дружим еще с тех времен, когда главной нашей жизненной трагедией была двойка по алгебре. Она видела меня разной. Смешной, дерзкой, сломанной, злой, счастливой. И поддерживала меня в самых сложных жизненных ситуациях. Именно поэтому я бы не нашла лучшей крестной для своих детей…

— Ну что, мать, — говорит она вместо приветствия. — Вы уже выдвигаетесь, или мне к вам заехать, а потом вместе?

Я перевожу взгляд на детей. На Нину, на Мишку, сопящего и совершенно не подозревающего, какой у них важный день.

— Сразу в церковь, — отвечаю я. — Мы почти готовы. Леван тоже, похоже, только туда успеет.

— Если успеет вообще! — почему-то злится Юлька. — Тебя не бесит, что твой папаня скинул на него все дела?

— При чем здесь папа? И вообще, у Левана свое отдельное направление.

— Мог бы и освободить такой день… — бурчит подруга. И это настолько для нее несвойственно, что я хмурюсь. Еще и папу зачем-то приплела. — Василий Георгиевич, никак, тоже опоздает?

— Да почему опоздают-то? — возмущаюсь я, видя, что Нинка активно прислушивается к разговору. — Просто не будут делать крюк, а приедут сразу туда. Как и ты. Как и другие гости.

— Ясно. Ну… Тогда я вас не буду больше задерживать. Чтобы хоть уж виновники торжества приехали вовремя, — будто меня не слыша, гнет свое. — Ты как, Нинок, готова?

Отведя трубку, повторяю для Нины вопрос. Та кивает:

— Еще как. У меня отпадное платье.

— Нисколько в тебе не сомневалась!

Я говорила? Мы решили покрестить Нину с Мишей одновременно. По понятным причинам мы не покрестили Нину сразу, а потом было совсем не до этого. Леван как узнал, пропесочил меня — будь здоров. Подчас он бывает страшно нудным и… правильным. Кто бы подумал?

Мы собираемся без суеты, ведь все нужное я заботливо приготовила заранее. И в этом, пожалуй, главное отличие моей нынешней жизни от прежней — в ней больше нет ощущения, что я всё время опаздываю и не справляюсь.

Перед выходом я задерживаюсь у зеркала. Придирчиво разглядываю в нём собственное отражение. После родов прошло уже два месяца. И мы еще ни разу не были с Леваном как муж и жена полноценно. Я немного переживаю, потому что буквально вчера врач дал добро. Достаточно ли я восстановилась? Не разочарую ли мужа?

Ловлю себя на этих вопросах и… смеюсь. Господи, кажется, Леван готов любить меня любой! У него божественный дар — вселять в свою женщину уверенность в ее исключительности. Так что лучше отбросить всякие непотребные мысли. Все же едем в церковь. Еще и по такому поводу!

Но не думать совсем о предстоящей ночи не получается! Я скучала…

Тряхнув головой, повязываю шелковый шарф, собираю детей и иду к машине. Нина о чем-то, не переставая, щебечет. А Мишка водит по сторонам глазенками, смешно морща лобик. Дорогу до храма мой сын выдерживает стоически.

Грузинская церковь, в которой мы решили провести обряд, стоит среди деревьев. Невысокие каменные стены, тёмная черепица на куполах, кресты на фоне голубого неба.

Припарковавшись чуть в стороне, выхожу из машины первой, аккуратно достаю коляску. Нина тут же оказывается рядом — готовая при первой же необходимости прийти на помощь. Она упиваются ролью старшей сестры и важностью момента.

— Красиво, правда? — спрашиваю я, окидывая взглядом купола.

Дочь серьёзно кивает. Мы заходим внутрь. В церкви прохладно и тихо. Камень хранит утреннюю свежесть, воздух пахнет ладаном и воском. Свет проникает сквозь узкие окна, ложась неравномерными ломтями на пол. Всё очень камерно, именно так, как мы и хотели.

Вообще ребенка принято крестить на сороковой день. Но у нас ничего не вышло. Тогда был большой праздник, и батюшка предупредил нас, что очередь будет огромной. Мы с Леваном переглянулись и синхронно мотнули головами. Такая история была не для нас. Мы хотели тишины и приватности. Как на нашем венчании. Собственно, поэтому мы и перенесли крестины, а теперь вот пришла пора убедиться, что сделали мы это не зря.

Юля выходит из церковной лавки, расположенной сбоку от основного зала. Улыбается мне, кивает Нине, заглядывает в коляску.

— Ну, здравствуй, герой дня, — шепчет она Мишке.

— Я тоже героиня, теть Юль.

— Ну, еще бы! — активно соглашается та. Я улыбаюсь. И мы сами, и наши близкие, следуя нашей просьбе, делают все, чтобы Нина чувствовала себя не менее важной и нужной, чем до появления братика.

Бросаю машинальный взгляд на часы. Пора начинать. А Левана нет. Сердце неприятно ёкает, но я одёргиваю себя — ничего страшного. Он приедет. Не может не приехать.

Проходит минута. Потом ещё одна. Юлька неодобрительно фыркает. И я сдаюсь — достаю телефон, чтобы написать ему сообщение, когда дверь распахивается, и внутрь буквально влетает Кахиани. Без пиджака, слегка взъерошенный и вовсе не слегка злой.

— Прости, — выдыхает он, касаясь своим лбом моего. — Просто адовая неделя.

— Я знаю. Ну… Хоть все? — уточняю я, пытливо вглядываясь в глаза мужа. Прошел год, и только теперь они с отцом, наконец, получили все нужные им данные и накрыли ту самую банду.

— Все, Жень. Мы это сделали.

— Я в тебе не сомневалась. Одного не пойму — почему ты один? Где папа?

— Его на ковер вызвали. Но ты не переживай, он примчит, как только освободится.

Тут в зал заходит батюшка, и мы замолкаем. Первым делом он консультирует нас, что надо делать и как. И почти сразу же переходит к обряду. У него красивый глубокий баритон. Слова текут медленно, заполняя пространство. Мишаню на руках держит крестная, но я стою рядом и чувствую его тёплое, доверчивое дыхание, Ниночка тоже здесь, и внутри меня расползается тихое счастье. Момент до слез… Я смотрю на Левана. Он сосредоточен и серьёзен, как никогда.

Когда батюшка берет Мишку на руки и заносит в алтарь, я не могу сдержать слез.

— А меня тоже будут так заносить? — шепчет Нина.

— Нет, девочкам нельзя.

— Почему? — хмурится дочь.

— Таковы правила обряда, — бормочу я, ибо реально не знаю, как объяснить дочери это ущемляющее весь женский род в правах обстоятельство.

— Странные какие-то обряды, — резюмирует Нина. Я часто киваю, дескать, ага.

— Хочешь слиться? — посмеивается Леван. Пихаю его в бок и тут замечаю отца. Хочется кричать — ну, наконец-то! Но я молчу, потому что батюшка возвращается, и мы продолжаем.

Обряд заканчивается благословлением детей и приложением их к кресту, Юля вытирает глаза украдкой. Нина держится удивительно серьёзно, как взрослая, и только когда всё заканчивается, облегчённо выдыхает.

— Всё? — уточняет она. — Мы справились? Теперь можно побегать?

— Более чем, — улыбаюсь я. — Ты умничка.

Она расцветает, будто только и ждала комплимента.

Отец подходит чуть позже, уже после последних слов батюшки. Обнимает меня осторожно, бережно, целует Нину в макушку, заглядывает в коляску.

— Красавец, — говорит про Мишку. — Весь в мать.

Я закатываю глаза — потому что Миша, как и Нина — вылитый Кихиани. Почему папа это отрицает — ума не приложу. Особенно учитывая тот факт, что он, кажется, втайне симпатизирует моему мужу.

После церкви мы едем отмечать это дело в небольшом, но очень уютном и вкусном ресторанчике, с большими окнами и светлым залом. Дети быстро устают от впечатлений: Нина клюёт носом над десертом, Мишка спит в коляске, гоняя соску беззубым ртом.

Юля садится напротив отца. И к удивлению, начинает налегать на вино, которое очень быстро развязывает ей язык. Отец держится подчеркнуто корректно, но я ловлю моменты, когда он брезгливо морщится, глядя на мою пьяненькую подругу.

Домой возвращаемся уже затемно. Дети засыпают почти сразу. Нина — не раздеваясь, прямо на кровати, прижав к себе любимого зайца. Кормлю Мишку, а когда тот засыпает с грудью во рту, аккуратно перекладываю сына в кроватку. В квартире, наконец, становится тихо.

Я ухожу в душ. Тёплая вода смывает усталость. Надеваю новую ночную сорочку — лёгкую, струящуюся, совсем не «мамскую». Смотрю на себя в зеркало, чувствуя, как разгоняется дыхание.

Захожу в спальню.

Леван сидит на краю кровати, уткнувшись в телефон, но поднимает голову мгновенно. Его взгляд меняется сразу. Мамочкибожемой…

— Так, — медленно говорит он. — Я… все правильно понимаю? Целибат официально снят? — уточняет, приподнимая бровь.

— Да ладно тебе, — судорожно вздыхаю я. — Ты же не сидел на голодном пайке.

— Это другое.

Хищной поступью он подходит ко мне вплотную. У меня от него голова кружится! Это ненормально — так хотеть своего мужа, да? Он оскаливается, все про меня понимая. Я отвожу взгляд и, чтобы перевести разговор, чащу:

— Слушай, тебе не показалось, что Юлька с папой как-то странно себя вели?

— Да почему странно? Обычно. Юлька твоя по уши в него влюблена, а Василий Георгиевич от нее шарахается…

— Ты совсем?! — возмущаюсь я. — Ха-ха. Влюблена, ой, я не могу… Да она же его с первого класса знает.

— Ну, может, поэтому он и не вытрахает из нее дурь.

Дурь — это его предположения! Я как раз хочу это сказать, но Кахиани затыкает мне рот глубоким влажным поцелуем. Кажется, я еще не успела сказать, что он за прошедший год ни капли не изменился. Все такой же самонадеянный и наглый! Но… В некоторых моментах мне это ужасно нравится.

— М-м-м…

Тихонько постанывая, развязываю узел полотенца, стягивая с его бедер. Обхватываю напряженный член. Леван стаскивает с меня ночнушку. Признаться, я надеялась, что он уделит ей больше внимания. Все же я так долго ее выбирала… Впрочем, нет так нет. Может, он и прав. Нет у нас лишнего времени. Мишка может в любой момент потребовать к себе внимания.

Падаю на кровать, утягивая Левана с собой. Раздвигаю ноги.

— Не так шустро, — рычит тот, вылизывая мою шею. — А волшебное слово?

— Я тебя люблю, мой муж, — выдыхаю с готовностью. Ну, пунктик у человека на этот счет — что поделать. Он в самом деле верит, что слишком долго ждал этого признания! Представляете?!

— Так-то лучше, — кивает он и начинает медленно заполнять мою пустоту собой. — Третьего?

— Только попробуй!