В книге, предлагаемой вниманию читателей, рассказывается о советских писателях и поэтах в критические годы их жизни и жизни страны. Это было сложнейшее время. Сложными оказались и судьбы А. Ахматовой, С. Есенина, Б. Пастернака, А. Твардовского, А. Толстого, К. Федина, М. Цветаевой… О том, как знатоки и врачеватели человеческих душ воспринимали лихие годы, как реагировали на трудные повороты отечественной истории, и повествуется на страницах книги, имеющей подзаголовок «Штрихи к портрету эпохи, или писатель в оной».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v1.0 – Roland
© Николаев П.Ф., 2026
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026
Таковыми они были для состоятельной (и небольшой по численности) части населения России после Октябрьской революции 1917 года. «Быдло», как богатенькие называли крестьян и рабочих, напротив, встретило Октябрь с упоением (особенно творческая молодёжь столиц). Внешне период 1918–1920 годов действительно был окаянным для простых людей: Гражданская война, разруха, голод, эпидемии, – но всё сглаживала вера в светлое будущее, усиленно пропагандируемая большевиками. Воспевая павших за дело трудящихся, Сергей Есенин писал:
Именно так – «к зорям», то есть к счастью, да ещё и вселенскому.
Реквием по погибшим в ноябрьских боях создавался по заказу тех, кто обещал народу счастливую жизнь, а вот что писал в те дни об этих обещаниях пролетарский писатель Максим Горький:
«Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились ядом власти, о чём свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к „социальной революции“ – на самом деле это путь к гибели пролетариата и революции.
Эти вожди взбунтовавшихся мещан, фантазёры из Смольного проводят в жизнь нищенские идеи Герцена, а не Маркса, развивают пугачёвщину, а не социализм. Они же пропагандируют всеобщее равенство и материальную бедность» (М. Горький «Несвоевременные мысли»).
Все необыкновенно веселы. Почти год, с осени 1917-го до начала лета 1918-го, И.А. Бунин жил на Пречистенке, 26. Иван Алексеевич любил этот аристократический район города. С ним было связано начало волнующих воспоминаний.
Писатель бывал в Москве наездами, обычно по издательским делам. Почти в первый же приезд в старую столицу он встретился с Л.Н. Толстым, своим литературным кумиром. Г.Н. Кузнецова, прожившая несколько лет в семье Буниных, говорила:
– Толстой незаметно живёт с нами в наших беседах, в нашей обычной жизни.
Известен и тот факт, что даже в последний день жизни Бунин держал подле себя томик Льва Николаевича. Последняя встреча писателей была случайной и произошла на Арбате.
Чаще всего Иван Алексеевич останавливался у брата Юлия, жившего в Староконюшенном переулке, 32. Или у родственников жены в Столовом переулке. Здесь Бунин работал над повестью «Деревня». Жена писателя вспоминала:
– Мы жили вдвоём в нашем особняке в Столовом переулке, Иван Алексеевич по двенадцать часов в день писал «Деревню», вторую часть; только по вечерам мы ходили гулять по переулкам.
Кстати, свою будущую жену Иван Алексеевич тоже встретил недалеко от Поварской, в путанице арбатских переулков. Литератор Борис Зайцев писал, что это здание кораблём вздымалась на углу Спиридоновки и Гранатного. «Над переулком свешивались ветви чудесных тополей и лип особняка Леонтьева. Недалеко дом Рябушинского с собранием икон. Недалеко и церковь Вознесения, – белая, огромно-плавная, с куполом-небосводом». По словам Зайцевых, в этот дом заглядывали, кроме Бунина, Бальмонт и Сологуб, Городецкий и Чулков, Андрей Белый.
Словом, район Поварской и Арбата был хорошо знаком Бунину, и неслучайно в стихотворении «Москва» он упомянул его: здесь, в старых переулках за Арбатом, совсем особый городок.
В этом особом городке и работал Иван Алексеевич зиму 1917–1918 годов над своей самой горькой книгой «Окаянные дни». Подводя итоги прошедшего года, Бунин описывал 14 (1) января:
«Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто ещё более ужасное. Даже, наверное, так.
А кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы – кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит:
– Да полно вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет…
Бодро, с весёлой нежностью (от сожаления ко мне, глупому) тиснет рукой и бежит дальше».
Говоря обо всех, писатель имел в виду верхи интеллигенции и буржуазной прослойки столичного населения. А весёлость их объяснялась ожиданием близкого прихода немцев. Бунин не разделял энтузиазма этих «патриотов» и через месяц после новогодней записи запечатлел следующую сценку на Лубянке:
«Дама поспешно жалуется, что она теперь без куска хлеба, имела раньше школу, а теперь всех учениц распустила, так как их нечем кормить:
– Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже, и первым делом нам же, народу!
Перебивая её, наивно вмешалась какая-то намазанная сучка, стала говорить, что вот-вот немцы придут и всем придётся расплачиваться за то, что натворили.
– Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем, – холодно сказал рабочий и пошёл прочь.
Солдаты подтвердили: „Вот это верно!“ – и тоже отошли».
Писатель был против новой власти и не скрывал этого, но избавления от большевиков посредством иноземного вторжения не желал. Свобода, но не любой ценой!
В конце февраля Бунин столкнулся на Поварской с солдатом, оборванным, тощим и вдребезги пьяным. Ткнувшись лицом в грудь Ивана Алексеевича, солдат отшатнулся, плюнул и заорал:
– Деспот, сукин сын!
Этот случай удручающе подействовал на совестливого писателя. Придя домой, он начал копаться в своём прошлом: «Сижу и разбираю свои рукописи, заметки и как раз нахожу кое-какие доказательства своего деспотизма. Вспомнилась зима шестнадцатого года в Васильевском, спор с почтальоншей:
– Махоточка, опять приписала за доставку? И ещё прибавить просишь?
– Барин, ты глянь, дорога-то какая. Ухаб на ухабе. Всю душу выбило. Опять же, стыдь, мороз, коленки с пару зашлись. Ведь двадцать вёрст туда и назад…
Сунув почтальонше рубль, Бунин посмотрел двор. За окном всё сияло от снега и месяца. Чувствовалось, что мороз был нешуточный. И тотчас представилось бескрайнее белое поле, промёрзшие розвальни, ухающии по буграм дороги, бокастая лошадинка, обросшая изморозью.
Иван Алексеевич зябко передёрнул плечами и прошёл в кабинет. Вскрыл телеграмму: «Вместе со всей Стрельной пьём славу и гордость русской литературы!»
«Вот из-за чего двадцать вёрст ступала Махоточка по ухабам, – подумал сейчас Иван Алексеевич. – Ну, чем не деспотизм?»
Между тем новые хозяева прибирали к рукам дворянские особняки на Поварской. Анархисты захватили дом Цетлиных. Над подъездом появилась чёрная вывеска. 21 марта Бунин записывал: «Великолепные дома возле нас реквизируются один за одним. Из них всё вывозят и вывозят куда-то: мебель, ковры, картины, цветы, растения – нынче весь день стояла на возу возле подъезда большая пальма, вся мокрая от дождя и снега, глубоко несчастная».
В советской столице Иван Алексеевич оставаться не собирался и ждал случая, чтобы распрощаться с ней. А пока почти каждый день ходил по первопрестольной, наблюдая за жизнью толпы и умиранием города. До закрытия Кремля успел побывать в нём. 20 февраля отметил в дневнике: «Вечером на Красной площади слепит низкое солнце, зеркальный, наезжанный снег. Морозит. Зашли в Кремль. В небе месяц и розовые облака. Тишина. Огромные сугробы снега. Около артиллерийского склада скрипит валенками солдат в тулупе, с лицом, точно вырубленным из дерева. Вышли из Кремля – бегут и с восторгом, с неестественными ударениями кричат мальчишки:
– Взятие Могилёва германскими войсками!»
В записях писателя зимой – весной 1918 года встречаются названия московских улиц, на которых он бывает: Тверская, Петровка, Ильинка, Лубянка, Никитская, Мерзляковский переулок, гостиницы «Прага» и «Националь», Большой театр. Возвращение из последнего вызвало у Бунина ассоциацию с далёким прошлым:
«Когда вышли из театра, между колонн чёрно-синее небо, два-три голубых пятна звёзд и резко дует холодом. Ехать жутко. Никитская без огней, могильно-темна, чёрные дома высятся в тёмно-земельном небе, кажутся очень велики, выделяются как-то по-новому. Прохожих почти нет, а кто идёт, так почти бегом.
Что Средние века! Тогда, по крайней мере, все вооружены были, дома были почти неприступны…
На углу Поварской и Мерзляковского два солдата с ружьями. Стража или грабители? И то и другое».
В Москве писатель был нечастым гостем, но хорошо знал этот город и любил его. Первопрестольную Бунин оставлял со смешанным чувством – сожаления и горечи, о чём убедительно свидетельствует одна из последних дневниковых записей, сделанная им на Поварской:
«„Вон из Москвы!“ А жалко. Днём она теперь удивительно мерзка. Погода мокрая, всё мокро, грязно, на тротуарах и на мостовой ямы, ухабистый лёд, про толпу и говорить нечего. А вечером, ночью пусто, небо от редких фонарей чернеет тускло, угрюмо. Но вот тихий переулок, совсем тёмный – и вдруг видишь открытые ворота, за ними, в глубине двора, силуэт старинного дома, мягко темнеющий на ночном небе, которое тут совсем другое, чем над улицей, а перед домом столетнее дерево, чёрный узор его громадного раскидистого шатра…»
3 июня Бунин оставил Москву, не подозревая о том, что с Савёловского вокзала столицы начинает путь, который навсегда оторвёт его от горячо любимой многострадальной родины.
Кафе поэтов. Свидетелем его рождения случайно стал известный в последующие годы артист И.В. Ильинский. «Однажды, – рассказывал он, – идя на занятия в студию Комиссаржевского по Настасьинскому переулку, я заметил, что в одном из маленьких низких домов, где помещалась раньше прачечная или какая-то мастерская, копошатся люди. В помещении шёл ремонт».
На следующий день Игорь Владимирович обратил внимание на то, что ремонтом занимались отнюдь не рабочие: два человека расхаживали вдоль стен и наносили на них беспорядочные мазки. Приплюснув нос к оконному стеклу, Ильинский пытался разобраться в хаотичности стенных росписей. «„Маляры“ заметили это, подошли с кистями к окну и начали мне делать какие-то знаки. Один был большого роста, другой, коренастый, – поменьше. О чём они спрашивали меня, я не мог расслышать, но, по-видимому, они спрашивали, нравится ли мне их работа. Я отвечал им соответствующей мимикой, которая выражала моё неясное отношение к их художеству. Коренастый быстро нарисовал кистью на стекле окна круг и на круге – студенческую фуражку. Затем появились точки глаз, приплюснутый нос и линия рта. Он спросил знаками, нравится ли мне мой портрет. Я отвечал утвердительно. Тогда другой нарисовал рядом ещё круг, приделал к нему студенческую фуражку, а в круге поставил вопросительный знак. После этого художники отошли от окна. Я полюбовался моим портретом и пошёл на занятия».
В Настасьинском переулке литературное кафе, получившее название «Домино», пребывало недолго. Вскоре после Февральской революции его перевели на Тверскую, в дом 18, напротив построенного позднее здания Центрального телеграфа. Кафе занимало первый этаж указанного дома, а на втором находилась лечебница для душевнобольных. Такое соседство очень нервировало завсегдатаем – футуристам – и радовало их многочисленных противников. О визитёрах кафе поэт А. Мариенгоф писал:
«О посетителях придётся сказать так: комиссарская доха из лошадиного меха, овчинный полушубок, побуревший от фронтовых непогод, чекистская кожаная куртка, интеллигентская шуба с облезлым котиковым воротником-шалью, пальтецо, подбитое ветром…
Курили мужчины, курили женщины. Причём на каждую обыкновенную приходилось примерно две проститутки. Пар валил не только из открывающихся ртов, но и от стаканов с морковным чаем. Температура в зале была ниже нуля, но не настолько ниже, чтобы могла охладить литературные страсти».
В кафе было два помещения: первое – побольше, с эстрадой, второе – поменьше. В последнее вела лестница в три-четыре ступени с зеркалами по сторонам её; оно было доступно только именитым гостям.
Общий зал «украшали» брюки поэта В.В. Каменского, распластанные на центральной стене, многочисленные рисунки и стихи, цитаты из Блока, Белого, Брюсова и имажинистов. Под брюками были выведены следующие строки:
Первая послереволюционная зима. В начале ноября в Москву вернулся В.В. Маяковский, который сразу выступил в поддержку советской власти, большевиков. Он почти не сходил с эстрады кафе поэтов: произносил зажигательные речи, читал стихи, во весь голос распевал (на мотив «Ухаря-купца») частушку:
Состав посетителей кафе заметно изменился: его стали посещать большевики, появилось много никому не известных поэтов, которых Маяковский призывал служить революции:
– Чёрт возьми, поэты пошли косяком, руном, как вобла ходит. А где же осетры? Белуги? Киты? Рабочая революция требует осетров! Надо давать громадные вещи и с такой хваткой, чтобы буржуев и генералов брало за горло. Истинная поэзия обязана служить делу пролетарской революции.
Признавая красоту и пластичность стихов Игоря Северянина и Сергея Есенина, Маяковский отметал их творения как не служащие делу борьбы за построение новой жизни.
– Есенинские «берёзки» хоть и хороши, – говорил поэт, – но с ними на белых бандитов не пойдёшь. С изящными изделиями Северянина тоже в бой не сунешься. А между тем большинство выступающих здесь новеньких поэтов подражают с лёгкостью балерины Северянину и Есенину. И получается альбомная забава, а ничуть не поэзия общественного значения.
Обладая острейшей памятью на стихи, Маяковский приводил примеры из услышанного в кафе:
Автор этого опуса – милая, славная девушка – оказалась в это время в кафе и попеняла Владимиру Владимировичу:
– Не всем же быть Маяковскими!
– А почему же не всем? – улыбнулся поэт.
– Это трудно, и мне не очень понятно, что такое происходит – какая история…
– Какая? Не знаете? – удивился Маяковский и посоветовал: – Вы сидите рядом с большевиками. Это замечательные соседи. Пожалуйста, познакомьтесь, побеседуйте. Они объяснят вам всё с большим удовольствием.
Поэт не только защищал и пропагандировал новый строй, но и растил его адептов:
Афиша. Москва утопала в сугробах. Никто не подметал тротуаров, не чистил улиц. Громадный город, кипучий и деятельный, с недавно утвердившейся новой властью, рассылавший по всей стране свои декреты, казался вымершим. От обильной россыпи магазинов, ресторанов, трактиров и лавочек остались случайные крохи. Одной из них было кафе поэтов на Тверской. Неудивительно, что в него стекалась весьма разношёрстная публика. В романе-воспоминаниях «Богема» имажиниста Рюрика Ивнева есть такие строки:
– Какое же это кафе? Какой-то притон – проститутки, тёмные личности, нерасстрелянные спекулянты…
Да, были и такие посетители, ибо давали основной доход, на который содержалось это заведение. Но в кафе всё же преобладал дух высоких страстей и устремлений:
Частыми посетителями кафе были С. Есенин, А. Кусиков, В. Шершеневич и А. Мариенгоф. Последний – высокий, красивый, выхоленный – с явным пренебрежением относился к заведению «Общества поэтов». Характерен в этом плане разговор с Рюриком Ивневым, который проходил на Тверской после их выхода из кафе.
– Сколько вокруг всякой мрази, – говорил Мариенгоф, глядя вперёд и пронзая пространство своими ставшими вдруг грустными глазами. – И только подумать, что для них мы творим и сжигаем себя в огне творчества! Я смотрел на лица, заполняющие кафе, они повсюду, где собираются поэты, художники и артисты; здесь только рельефнее выступают лавочники, мясники, спекулянты, чинуши. Среди них отдельными изюминками в тесте попадаются и настоящие люди. Их мало, очень мало, и всё-таки, как ни больно в этом сознаться, мы пишем главным образом для них и для них атакуем форпосты славы. Хорошую книгу стихов не пропустит ни один знаток поэзии, но славу делают не знатоки, а толпа, которая ни черта не понимает в искусстве. Какая подлость сидит в наших душах, и мы, зная цену её похвалам, добиваемся её одобрения.
– Никогда не думал о толпе, – небрежно ответил Ивнев.
– Не лги, Рюрик, – тихо, но твёрдо сказал Мариенгоф, – не лги хотя бы самому себе – это глупо, но… когда я вижу своё имя в газете, готов просверлить глазами бумагу, бываю почти счастлив. Хорошо это или плохо, глупо это или умно, но это так.
Ивнев молчал, зная, что люди часто раскаиваются за минуты откровения.
Большими хлопьями падал снег. Холодные стёкла пустых витрин тускло поблёскивали сквозь деревянные доски, похожие на скрещённые руки. На стенах домов были расклеены афиши; одна из них привлекла внимание Ивнева, и он спросил своего попутчика:
– Ты давал согласие на выступление?
– Какое выступление?
– Взгляни на афишу.
– Что такое? – воскликнул Мариенгоф и прочитал вслух: – «В воскресенье, 5 февраля, в Большом зале Политехнического музея состоится состязание поэтов». Какая ерунда! Кто это выдумал? Несколько десятков выступающих, среди них – моя фамилия. И твоя тоже! Меня никто не предупреждал, я не получал никаких приглашений, тебя тоже не предупреждали: какая наглость! Я ни за что не выступлю и буду протестовать через газеты против такого бесцеремонного обращения с моим именем.
Выпалив всё это, Мариенгоф сразу успокоился и решил: никаких писем в редакции, надо отомстить организаторам состязания поэтов прямо на вечере. Эта мысль так развеселила приятелей, что у Ивнева тут же сложилось стихотворение, которое он поспешил запечатлеть на бумаге:
Мариенгоф попросил зачитать так внезапно родившиеся строки. Ивнев прочитал.
– Сейчас так не пишут, – укорил его приятель.
– А как?
– Слушай:
– Когда это ты написал? – удивился Ивнев.
– Это не я, это Давид Бурлюк.
На Страстной площади поэты пожали друг другу руки и разошлись.
…Это была странная дружба. Насмешник и острослов, Мариенгоф был ещё и крайне ревнив к успехам других. Об этой стороне его характера Ивнев писал: «Несмотря на искреннее желание, чтобы мои литературные дела шли хорошо, он, когда я рассказывал о какой-либо особенной удаче, никогда не выражал своей радости, потому что, где всё идёт гладко, там нет материала для острот».
И все знали, что ради красного словца Мариенгоф не пожалеет и отца родного.
1919 год. Это было страшное время для страны. В одной Москве свирепствовали три эпидемии – холеры, испанки и сыпного тифа. По городу расклеивали плакаты, на которых изображалась громадная коричневая вошь, перечёркнутая словами Ленина: «Вошь или социализм?» А в кафе поэтов изощрялись в стихоплётстве и подсиживали друг друга. Каверин вспоминал, например, о выступлении поэта С-ва:
«Этот смельчак стоял на эстраде и читал свои стихи. Его не слушали: стихи были плохие. Он оборвал на полуслове и вдруг в длинной, запутанной фразе, которую он старательно выговаривал, заранее пугаясь того, что он скажет, он обвинил Есенина в плагиате… у Рильке. Это было, разумеется, вздором, который мгновенно потонул бы в насмешках, посыпавшихся со всех сторон, если бы на лесенке не появился Есенин.
Он был в цилиндре, с накрашенными губами, это не только не шло ему, но выглядело ненужным и жалким. У него было доброе юношеское лицо, не потерявшее спокойной доброты и внимания, когда он слушал высокий, возбуждённый голос, старавшийся перекричать зал.
Видно было, что он удивился, но не очень, и, спустившись на ступеньку, послушал ещё, кажется, желая удостовериться в том, что С-в действительно обвиняет его в плагиате. Потом быстро, как мальчик, сбежал вниз, вскочил на эстраду и ловко ударил его по щекам, сперва слева направо, потом справа налево. Все закричали сразу. С-в отпрыгнул, как кузнечик, – это было смешно – и закричал, размахивая руками.
В кафе послышался звон разбитой посуды. Это ничевоки ринулись в зал, ещё не зная, кого бить, но уже засучивая на ходу рукава. Всё смешалось, зашаталось, дрогнуло. Есенин стоял раздумывая. У него был сконфуженный вид. Он снова двинулся было к С-ву, кажется, собираясь объяснить, за что он его ударил, но тот снова отпрыгнул. С недоумением махнув рукой, Есенин спустился с эстрады».
Кафе принадлежало Союзу московских писателей, и как-то в нём остался на ночь А.Б. Мариенгоф. Разбудило его весёлое весеннее солнышко. Анатолий Борисович протёр глаза и протянул руку за часами, которые клал на стул. Их не было. Пошарил под диваном, заглянул под стул и изголовье. Часы исчезли.
Вспомнил про бумажник, в котором были деньги обедов на пять, сумма для него значительная. Бумажник тоже пропал. Выругался:
– Вот сволочи!
Потянулся за брюками – нет брюк! Нагнулся за ботинками – и ботинок нет. Так постепенно Мариенгоф обнаруживал одну за другой пропажи: часы, бумажник, ботинки, брюки, пиджак, панталоны, галстук, носки. Подивился поэт такой очерёдности и стал ждать, кто первый придёт под благодетельный кров так подведшего его Пегаса, покровителя поэтов, окрыляющих их вдохновением и славой.
Знакомство. В начале сентября 1918 года из Пензы в Москву перебрался молодой поэт Анатолий Мариенгоф. Первые недели пребывания в столице жил во Втором доме Советов (гостиница «Метрополь») и был преисполнен необычайной гордостью – повезло. Ещё бы, при входе в здание – матрос с винтовкой, в вестибюле за столиком – красноармеец с браунингом выдаёт пропуск: отбирают его уже два красноармейца. Вечером воздушное существо в белом кружевном фартучке принесло чай. И всё это благодаря двоюродному брату Борису.
Около двенадцати ночи в номер вбежал маленький быстрый человек со светлыми глазами, светлыми волосами и короткой бородкой клинышком. Глаза его весело прыгали и остановились на стопке книг, лежавших на углу стола. На обложке верхней было оттиснуто «Исход» и изображён некто звероподобный, уносящий в призрачную даль распустившуюся розу. Незнакомец раскрыл книгу и прочёл:
Трёхстишие принадлежало Мариенгофу и именовалось им поэмой, которая, по его мнению, превосходила своей правдивостью и художественной силой все образы любви, созданные мировой литературой. Негодованию молодого поэта не было предела, когда незваный гость, разразившись смехом, громким и непристойным, воскликнув к тому же:
– Это замечательно! Я ещё никогда в жизни не читал подобной ерунды.
На это признание Борис ткнул пальцем в сторону брата:
– А вот и автор.
Незнакомец дружески протянул поэту руку. Когда он ушёл, унося с собой первый альманах имажинистов, Анатолий, дрожа от гнева, спросил брата:
– Кто этот идиот?
– Бухарин! – коротко ответил Борис.
К удивлению Мариенгофа, в тот памятный вечер решилась его судьба: он стал литературным секретарём издательства Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов. Издательство размещалось в здании на углу Тверской и Моховой улиц. Из окна Анатолий наблюдал за жизнью первой из них: «По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: „Мы требуем массового террора“». Неожиданно кто-то легонько тронул ответственного работника за плечо:
– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?
У стола стоял паренёк в светлой синей поддёвке, под ней – шёлковая рубашка. Волнистые светлые волосы с золотым отливом. Большой завиток падал на лоб и придавал незнакомцу нечто провинциальное. Но голубые глаза, по едкому замечанию Мариенгофа, делали лицо умнее и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.
– Скажите товарищу Еремееву, – продолжал обладатель хороших глаз, – что его спрашивает Есенин.
Молодые поэты быстро сдружились. По заверениям Мариенгофа, Сергей каждый день приходил к нему в издательство. На стол, заваленный рукописями, он клал свёрток (тюречок) с… солёными огурцами. На стол бежали струйки рассола, которые фиолетовыми пятнами расползались по рукописям. Есенин поучал младшего собрата по перу:
– С бухты-барахты не след идти в русскую литературу. Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботинках и с пробором волос к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. Волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А ещё очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят…
Шутом Мариенгоф не хотел быть и решительно возражал. Сергей смеялся на резоны приятеля и переводил разговор на себя:
– Тут, брат, дело надо вести хитро. Пусть каждый считает: я его в русскую литературу ввёл. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввёл? Ввёл. Клюев ввёл? Ввёл. Соллогуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом, и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев…
Благодарности к своим ранним покровителям Есенин не испытывал. Приятель удивлялся, а Сергей выдавал сокровенное, спрятанное от чужих глаз:
– Таскали меня недели три по салонам – похабные частушки распевать под тальянку. Для виду сперва стишки попросят. Прочту два-три – в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Соллогубов с Гиппиусихами!
Уже зная, что его новый друг склонен всё преувеличивать, Мариенгоф уточнял: так уж и всех? И Есенин вносил коррективы в свои откровения:
– Рюрик Ивнев… к нему я первому из поэтов подошёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уже он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально!» – и, ухватив меня под руку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои ахи расточая тоненьким голоском. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею, как девушка, и в глаза никому не гляжу. Потеха!
Хорошо отзывался Есенин о А. Блоке, отдавал должное Н. Клюеву и другим. Словом, неблагодарным не был, хотя временами его, что называется, заносило. И это дало Мариенгофу повод написать в «Романе без вранья»: «Есенин никого не любил, и все любили Есенина». Выражаясь осторожно, спорное заключение.
Мандат. Этому эпизоду своей жизни поэт А.Б. Мариенгоф предпослал следующие строки: «Силы такой не найти, которая б вытрясла из нас, россиян, губительную склонность к искусствам: ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо».
Итак, поздней ночью осени 1918 года возвращался Анатолий Борисович в родные пенаты. Только собирался свернуть в Козицкий переулок, как услышал крик:
– Иностранец, стой!
На «иностранце» были хорошее (деллосовское) пальто и цилиндр. Это ввело в заблуждение небольшую компанию (человек пять), разом отделившуюся от стены Елисеевского магазина.
– Гражданин иностранец, ваше удостоверение личности, – потребовал один из них.
– По какому, товарищи, праву вы требуете у меня документ? – возмутился Мариенгоф. – Ваш мандат.
– Мандат?
Парень в студенческой фуражке помахал перед лицом поэта револьвером.
– Вот вам, гражданин, и мандат!
Мариенгоф с надеждой оглянулся вокруг. По расковырянной мостовой ковылял на кляче извозчик. Увидев подозрительную группу, стал нахлёстывать своего буцефала, и тот стреканул карьером. У кафе «Лира» дремал сторож, который тоже не замедлил убраться в переулок. Дело принимало нежелательный оборот.
– Может быть, от меня требуется не удостоверение личности, а пальто? – выдавил из себя задержанный.
– Слава тебе, господи… догадался!
Вожак встал позади поэта и, как хороший швейцар, стал помогать ему раздеваться. Мариенгоф пытался шутить, но было совсем невесело. Пальто он только-только приобрёл: хороший фасон и добротный английский драп. Расставаться с ним не хотелось. И тут произошло нечто непостижимое: один из грабителей, вглядевшись в расстроенное лицо Анатолия Борисовича, спросил:
– А как, гражданин, будет ваша фамилия?
– Мариенгоф.
– Анатолий Мариенгоф?
Поэт подтвердил догадку вопрошавшего, а тот уточнил:
– Автор «Магдалины»?
Это было потрясение – его узнали в ночной темноте улицы! Мало того – значит, его знали, читали или слышали его стихи. К тому же это была не избранная публика московских ресторанов и кафе, а откровенные бандиты. И хотя Мариенгоф был не на сцене Политехнического музея перед бушующей аудиторией, неистовствующей в одобрении или осуждении, он был потрясён, о чём писал позднее:
«В этот счастливый и волшебный момент моей жизни я не только готов был отдать им деллосовское пальто, но и добровольно приложить брюки, лаковые ботинки, шёлковые носки и носовой платок. Пусть дождь! Пусть не совсем приятно возвращаться домой в подштанниках! Пусть нарушено равновесие нашего бюджета! пусть! тысяча раз пусть! – но зато какая сложная лакомая и обильная жратва для честолюбия – этого прожорливого Фальстафа, которого мы носим в своей душе!»
Рыцари подворотен не только не тронули заинтересовавшее их пальто, но ещё проводили Мариенгофа до дома и извинились за «недоразумение».
Хлеб и поэзия. После длительного путешествия в июле 1920 года Н. Заболоцкий и М. Касьянов (приятель Николая по реальному училищу в Уржуме) добрались до Москвы. Целью их нелёгких странствий был историко-филологический факультет университета. Там их обещали принять, но не могли кормить, а есть семнадцатилетним парням очень хотелось.
– Не помню теперь, – говорил позднее Касьянов, – у кого возникла мысль о поступлении на медицинский факультет с тем, чтобы по вечерам заниматься литературой, а может быть, даже и учиться на историко-филологическом факультете и одновременно на медицинском.
Студенты-медики считались военнообязанными и потому получали паёк, который был по тому голодному времени просто сказочным – полтора больших солдатских каравая хлеба, сливочное масло, сахарный песок, селёдка или вобла. Всё это на месяц. Жили от пайка до пайка.
– После получения всех этих благ, – вспоминал Касьянов, – мы сейчас же, незамедлительно, шли в чайную, резали хлеб, намазывали его маслом, посыпали сахарным песком и запивали всё это кипятком. Мы вдвоём съедали за один присест четверть каравая, фунтов пять, не меньше, хлеба.
Паёк улетучивался за полторы-две недели. Дальше жили ожиданием его. Это отразилось в «гимне», сочинённом Заболоцким вскоре после начала занятий в университете:
Осень 1920 года была в Москве сухой и солнечной, но начинающий поэт расхаживал по городу в сапогах с надетыми на них галошами, так как подмётки отваливались.
Планы в отношении учёбы на двух факультетах осуществить не удалось – всё дневное время поглощали занятия медициной. Но по вечерам случалось попасть в театр (чаще всего бесплатно). Бывали в кафе поэтов «Домино» на Тверской. Но особенно любили ходить в Политехнический музей на диспуты и литературные вечера. Слушали здесь выступления пролетарских поэтов А. Гастева, М. Герасимова, В. Кириллова. Особенно запомнился В. Маяковский.
В один из вечеров поздней осени Владимир Владимирович читал «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума». Восторженная публика окружила поэта и долго не выпускала его. Маяковский пошутил:
– Ну, теперь стоит только меня побелить, и я буду сам себе памятник.
Слушали приятели и поэму «150 000 000» в декламации автора. По этому поводу Касьянов говорил:
– Николай не очень любил Маяковского, но не мог противиться его темпераменту, проявляющемуся во время чтения и особенно во время диспутов с противниками. Тогда Николай вместе со всеми аплодировал и одобрительно кричал. Но стоило закончиться чтению, как Николай возвращался к обычному сдержанному отношению к Маяковскому.
Однажды, спускаясь по лестнице после окончания вечера, Владимир Владимирович нечаянно наступил Касьянову на ногу. Заболоцкий долго подшучивал над приятелем по этому поводу, советуя сдать отдавленную стопу в музей. При встречах с сокурсниками Николай Алексеевич хватал ногу Касьянова, поднимал её для всеобщего обозрения и возглашал:
– Смотрите, вот эта нога!
Шутили, радовались, а жизнь неумолимо предъявляла свои права. В январе 1921 года у студентов-медиков сняли их особый паёк. Как и все москвичи, они стали получать хлеб по полфунта, потом по четвертушке, а то и по осьмушке. Голодать на ненужном факультете не имело смысла, и вскоре Заболоцкий оставил Москву.
Не начертали. В двадцатые годы прошлого столетия широко было известно стихотворение Тимофеева «Бублики»:
Наши прадеды танцевали под эти слова фокстрот. Но это, пожалуй, и всё, что дошло к нам из поэтического далёка Гражданской войны и НЭПа. Сам Тимофеев надеялся на большее, значительно большее. Вот с каким посланием обращался он к далёким потомкам, к нам с вами:
Не вышло! Не начертали! Можно обмануть, ввести в заблуждение людей, но не время. Время всё расставляет по своим местам.
Автор знаменитой фразы. Своё столетие А.Я. Шнеер отметил 25 декабря 1992 года. Прожито немало, да и сделано тоже.
Александр Яковлевич посвятил свою жизнь искусству: театру, эстраде, цирку. В энциклопедиях – Большой советской, Театральной и Цирковой – его перу принадлежит несколько тысяч статей.
Предметом особой гордости учёного была Цирковая энциклопедия. Собиралась она буквально из ничего, в годы, когда такой науки – цирковедения – не существовало. Справочник получился великолепный, выдержал два издания. Артисты цирка благоговели перед именем Шнеера.
Это был человек энциклопедических знаний, но своё имя в историю страны вписал единственной фразой: «Мы не рабы, рабы не мы». Невозможно сказать, сколько сотен миллионов раз выводилась она неуверенной рукой по всем городам и весям молодой советской России, вершившей культурную революцию. Эта фраза вошла во все учебники для обучающихся грамоте и стала символом просвещённого социализма.
Вечера в Политехническом. Это один из старейших научно-технических вузов мира. Создан он в 1872 году по инициативе Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Первые пять лет размещался во временном помещении на Пречистенке, 7. В 1877 году было завершено строительство его центральной части (Новая площадь, 3/4), в 1907-м – левого крыла с Большой аудиторией, которая считалась лучшей в Москве.
Эта аудитория сразу приобрела огромную популярность. В ней читали лекции крупнейшие русские учёные: Д.Н. Анучин, Б.И. Вернадский, В.А. Жуковский, П.П. Лазарев, П.Н. Лебедев, И.И. Мечников, Н.А. Умнов и многие другие. Москвичи слушали здесь курс С.М. Соловьёва «Общедоступные чтения о русской истории». В один из первых сезонов читал здесь цикл лекций о жизни растений К.А. Тимирязев. Их слушал будущий писатель В.Г. Короленко и так вспоминал о лекторе: «Высокий, худощавый блондин с прекрасными большими глазами, ещё молодой, подвижный и нервный, он был как-то по-своему изящен во всём. Свои опыты над хлорофиллом, доставившие ему европейскую известность, он даже с внешней стороны обставлял с художественным вкусом. Говорил он сначала неважно, порой тянул и заикался. Но когда воодушевлялся, что случалось особенно на лекциях по физиологии растений, то все недостатки речи исчезали, и он совершенно овладевал аудиторией».
Выступали в Большой аудитории писатели и поэты: В.Я. Брюсов, И.А. Бунин, В.В. Маяковский, К.И. Чуковский. Но особый расцвет поэтических вечеров пришёлся на первое десятилетие после революции 1917 года.
Первая мировая и Гражданская войны вызвали разруху, в стране свирепствовал бумажный голод. Книги выходили единицами, журналов было мало. Поэзия стала устной, и чтение стихов в Политехническом музее, в клубах и кафе в какой-то мере заменяло их печатание. Да и вообще, в литературе первых лет первенствовала поэзия, которая быстрее и лучше отражала текущие события, представляла на суд общественности путаницу литературных течений.
Одним из первых, запомнившихся москвичам вечеров было избрание короля поэтов 27 февраля 1918 года. По городу была расклеена афиша, в которой сообщалось о цели и порядке проведения вечера:
«Поэты! Учредительный трибунал созывает всех вас состязаться на звание короля поэзии. Звание короля будет присуждено публикой всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.
Всех поэтов, желающих принять участие в великом, грандиозном празднике поэтов, просят записываться в кассе Политехнического музея…»
Вечер проходил при переполненном зале. Председательствовал на нём Владимир Дуров, клоун-дрессировщик. На эстраде от поэтов было темно, как в трамвае. В проходах зала стояла безбилетная молодёжь.
Борьба за королевское звание развернулась между Владимиром Маяковским и Игорем Северяниным. В конце концов победил последний. Почитатели Маяковского устроили обструкцию победителю. Журнал «Рампа и жизнь» писал:
«Часть аудитории, желавшая видеть на престоле г. Маяковского, ещё долго после избрания Северянина продолжала шуметь и нехорошо выражаться по адресу нового короля и его верноподданных».
Этот вечер открыл собой серию других. На них поэты и публика вступали в прямой контакт: приговор – поддержка, одобрение, неприятие, успех – провал. Никогда большие поэты не были так близки к своему читателю, не ощущали так отчётливо пульс времени.
Конечно, много на этих вечерах было несовершенного, сурового, непрофессионального, непостоянного и нарочитого:
Это из «Прощанья» Б. Земенкова. Публика (за исключением отдельных групп, члены которых получили в наше время название фанатов) весьма прохладно принимала такую поэзию. Д. Бурлюк, например, в течение многих вечеров не мог прочитать стихотворение, которое начиналось следующей строфой:
Каждый раз поэта прерывали возмущённые выкрики, топанье ног и свист. Так и осталось неизвестным, что же случилось с беременным мужчиной.
Большой интерес москвичей вызвал смотр поэтических школ, проводившийся в осенне-зимний сезон 1921–1922 годов. Встречи, состоявшиеся в этот период, помогли любителям поэзии разобраться в хаосе литературных течений, школ, направлений и групп, которые плодились с невероятной быстротой. Дмитрий Фурманов писал в эти дни:
«Теперь кто же не считает себя поэтом, раз он посещает какое-нибудь литературное „кафе“ и раза три-четыре тиснет в журнал или в газету свои вымученные стишки? Да и не только называется поэтом – он ни мало, ни много претендует на школу, гремит о себе как новаторе, родоначальнике, чуть ли не гении».
4 ноября 1920 года в Большом зале консерватории состоялся суд над имажинистами. Современник вспоминал:
«Билеты были распроданы задолго до вечера, в гардеробной было столпотворение вавилонское, хотя большинство посетителей из-за холода не рисковали снять шубу. Там я услыхал, как краснощёкий очкастый толстяк авторитетно говорил:
– Давно пора имажинистов судить! Ручаюсь, что приговор будет один: всем принудиловка!
Другой в шубе с хивинковым воротником, с бородой-эспаньолкой – как будто поддержал толстяка:
– Закуют в кандалы и погонят по Владимирке! – И, переменив тон, сердито добавил: – Это же литературный суд!
Литературный! При чём тут принудиловка? Надо понимать, что к чему!»
На эстраде стоял длинный, покрытый зелёным сукном стол, а за ним сидели двенадцать судей, которые были выбраны из числа слушателей. Неподалёку от судей разместились свидетели обвинения и защиты. Главным обвинителем был Валерий Брюсов, гражданским истцом – Иван Аксёнов.
Обвинительная речь Брюсова была написана с тонкой иронией. Её смысл сводился к тому, что нахождение имажинистов на передовых позициях литературы – явление временное, это – покушение на крылатого Пегаса с негодными средствами.
Имажинистов защищали С. Есенин, Ф. Жиц и В. Шершеневич. Фёдор Жиц был низкого роста, полный, голова крупная, лицо розовое. Поэты говорили о нём: «Катается как Жиц в масле». Жиц претендовал на философскую значимость, но получалось это у него плохо.
Очень удачно прошло выступление Есенина. Он заявил, что не видит, кто мог бы занять в литературе место имажинистов, что крылатый Пегас прочно и надолго. Имажинисты никуда не уйдут и завоёванных позиций не уступят.
– А судьи кто? – заканчивая свою речь, воскликнул поэт. И, показывая на Аксёнова, выделявшегося большой рыжей бородой, бросил в зал: – Кто этот гражданский истец, есть ли у него хорошие стихи? Ничего не сделал в поэзии этот тип, утонувший в своей рыжей бороде!
Этот разящий есенинский образ потонул в громком хохоте не только зала, но и президиума. Последовало предложение предоставить имажинистам последнее слово, то есть прочитать свои последние произведения. Есенина долго не отпускали со сцены. Суд закончился аплодисментами благодарных слушателей.
Через две недели, 17 ноября, в ответ на суд над имажинистами в Политехническом музее состоялся суд над литературой. Основным обвинителем был Грудинов, прозванный поэтами Иваном Тишайшим. На этот раз он говорил с увлечением, громко, чеканно. Критиковал символистов, акмеистов, а больше всего футуристов. Маяковский попытался отвести остриё критики от футуристов на их соперников.
– На днях я слушал дело в народном суде, – начал он защиту. – Дети убили свою мать. Они, не стесняясь, заявили на суде, что мать была дрянной женщиной.
Зал зашумел, не понимая ещё, к чему поэт клонит. А он с торжеством закончил:
– Преступление намного серьёзней, чем это может показаться на первый взгляд. Мать – это поэзия, а сыночки-убийцы – имажинисты!
Аудиторию взорвало. Поклонники футуристов аплодировали, противники – недовольно кричали и свистели. Ответил Маяковскому Есенин. Без шапки, в распахнутой шубе, он стоял на сцене, покачиваясь из стороны в сторону, и зло бросал в зал:
– У этого дяденьки – достань воробышка – хорошо привешен язык. Ученик Хлебникова Маяковский всё ещё куражится. Смотрите, мол, на меня, какая я поэтическая звезда, как рекламирую Моссельпром и прочую бакалею. А я без всяких прикрас говорю: сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез!
– А каков закон судьбы ваших «кобылез»? – крикнул с места Маяковский.
– Моя кобыла рязанская, русская, – тут же перебивал Есенин. – А у вас облако в штанах! Это что, русский образ? Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам.
Перепалка шла бесконечно. Аудитория волновалась, бурно реагируя на остроты своих кумиров. Закончился процесс, к удовольствию присутствовавших, чтением стихов, которые всех примирили.
В январе 1921 года в Большой аудитории Политехнического проходил необычный вечер – «чистка» поэтов. Устроители его ставили перед собой задачу показать любителям прекрасного, кто есть кто в новых послереволюционных условиях. Задачу мероприятия чётко сформулировал Дмитрий Фурманов:
– Важно творчеству поэта дать общественную оценку, определить его место в современности вообще и в поэзии в частности: нужен ли он новому времени, новому классу, совершенно новому строю мыслей, которым живёт советская Россия.
Чистка проходила под одобрительные крики и улюлюканье зала. Современник меланхолически отмечал: «Пожалуй, ещё недолго – и кипучие споры публики перерастут в драки и мордобой».
Вот на сцене появляется группа молодых людей. Некоторые длинноволосы, некоторые с умопомрачительными бантами вместо галстуков, некоторые в неподпоясанных широчайших блузах. Словом, по внешнему виду это, несомненно, поэты, но имён их никто не знает.
Вечер вёл Маяковский. Он дал слово каждому из явившихся на судилище. З. Мендлин вспоминал:
– Они вставали один за другим, читали стихи, как правило, плохие, и, очень довольные, улыбались даже тогда, когда Маяковский несколькими острыми словами буквально уничтожал их и запрещал писать. Некоторых присуждали к трёхлетнему воздержанию от стихописательства, давая время на исправление. Публика потешалась, шумела, голосовала.
Посчастливилось в тот вечер немногим. Так, Маяковский взял под защиту Алексея Кручёных с его косноязычным «Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз». Под весёлый смех и свист зала Владимир Владимирович уговорил публику признать откровенную заумь Кручёных поэзией.
Воем и свистом встретила аудитория появление на сцене ничевоков. Их было трое. Все в высоких крахмаленых воротничках, с белыми накрашенными манишками, в элегантных чёрных костюмах, с волосами, сверкающими бриллиантином. И это в голодном и холодном городе, со сплошь обносившимся населением.
Ничевоки читали свой поэтический манифест, но из-за шума, стоявшего в зале, их не было слышно. Но постепенно зал успокоился, на какое-то мгновение даже выразил чувство солидарности с группой, отрицавшей всё и вся.
– Как ни потешны были эти три ничевока, кое-что в их манифесте понравилось публике. Одобрительно приняли заявление, что Становище ничевоков отрицает за Маяковским право «чистить» поэтов.
Но поддержка аудитории тут же сменилась топаньем ног и свистом, когда ничевоки предложили Маяковскому отправиться к Пампушке на Твербул чистить сапоги прохожим. Присутствовавших возмутила не суть предложения, а форма – его фамильярность (ничевоки посмели назвать памятник Пушкина «пампушкой»). Тут же послышались выкрики:
– Да здравствует Пушкин!
Меньше повезло А. Ахматовой. Маяковский полагал, что на страницах истории она займёт скромное место, но для новой эпохи – это анахронизм. Поэт даже не очень удачно сострил, что вот, мол, пришлось юбку на базаре продать – и уже пишет, «что стал каждый день поминальным».
На голосовании был поставлен вопрос о запрещении Ахматовой три года писать стихи – пока не исправится. Аудитория с энтузиазмом поддержала Маяковского. Многие из молодёжи поднимали по две руки.
Но вот дали слово очередному поэту, вышедшему прямо из зрительного зала. Молодой человек прочитал неплохое стихотворение, написанное профессионально, но холодно. Под одобрительные возгласы публики Маяковский вдребезги разделал услышанные вирши. В ответ «поэт» заявил, что это не его стихотворение.
– Кто автор? Кем написано? – послышалось из зала.
– Валерием Брюсовым, – под хохот, свистки, аплодисменты и крики зала ответил молодой человек.
Это не смутило ведущего.
– Товарищи и граждане! – прогремел его голос.
В 1983 году в Музей истории Москвы поступило шесть писем классиков русской литературы А.И. Куприна. Путь их в одну из сокровищниц национальной культуры был непрост и поучителен.
…В апреле 1961 года в Правление Союза писателей СССР пришло любопытное сообщение из Конотопа. «Обращаюсь к Вам со следующим, – писала Н.Н. Рябухина. – Мой отец, который живёт в США в городе Голливуде, некогда был в дружеской переписке с писателем Куприным. У него сохранилось несколько писем покойного Куприна, которые мой отец хотел бы переслать в Россию, в какой-либо музей, если, разумеется, они составляют ценность в литературном или историческом отношении. Он уже старик и боится, что после его смерти письма просто выбросят. Он просит меня узнать, куда и кому их надо переслать».
Сообщение Рябухиной попало к секретарю Правления Союза писателей СССР М.В. Воронкову, который выразил большую заинтересованность советской писательской организации в получении писем замечательного русского прозаика. 30 ноября Правлением было получено второе сообщение Рябухиной, в котором говорилось: «Посылаю обещанные письма покойного писателя Куприна, адресованные им моему отцу Никандру Михайловичу Рябухину. Одновременно приобщаю к письмам пояснение моего отца о причинах и цели завязавшейся в своё время между ними переписки. Буду очень рада, если эти письма представляют собой какой-либо литературный интерес».
Из записки Н.М. Рябухина узнаём следующее. Знакомый Никандра Михайловича как-то написал ему из Парижа, что Куприн живёт в сильной нужде. Как раз в это время в Голливуде готовились снимать фильмы по романам Л.Н. Толстого «Воскресение» и «Анна Каренина». Рябухин подумал, что «Поединок» Куприна тоже может заинтересовать кого-нибудь из студий Голливуда, и послал запрос Александру Ивановичу. Писатель ответил, назвав совершенно незначительную сумму за экранизацию повести. Рябухин, как было принято в Америке, нашёл агента-посредника, который начал переговоры с фирмами. Поскольку от фильма не ждали сенсации, переговоры тянулись долго – около двух лет. А в 1929 году в США разразился экономический кризис, деятельность студий сильно сократилась, и дело заглохло.
В студиях затерялось несколько писем Куприна к его американскому доброжелателю, а главное, краткий набросок изменений в содержании «Поединка» для фильма. Поэтому Рябухин и был обеспокоен судьбой сохранившейся переписки.
Никандр Михайлович никогда не встречался с Куприным. Родился он в 1891 году. В 1914-м окончил медицинский факультет Саратовского университета и тогда же был призван в действующую армию, на поля Первой мировой войны. Вскоре родным пришло извещение о гибели Никандра Михайловича, но в 1925 году жена и девятилетняя дочь неожиданно получили от него весточку из США.
Оказалось, что он жив. Несколько лет бродил по свету. Затем сдал экзамен на доктора медицины и, поселившись в Голливуде, возобновил связь с семьёй.
Переписка с женой, а затем с дочерью носила первое время эпизодический характер: Никандр Михайлович то терял, то находил их снова. Но Рябухин всегда стремился принимать посильное участие в судьбе дочери, которая была благодарна отцу и писала о нём: «Судя по письмам, несмотря на долгие годы эмиграции, отец мой остался истинно русским и по натуре, и по характеру. Поэтому он свято хранил память о русском писателе Куприне, таком же эмигранте, долгие годы оторванном от своей родной почвы».
Охотно, с истинно русской широтой и бескорыстием, отозвался Никандр Михайлович на беду писателя. Простые русские люди – отец и дочь Рябухины – совершили патриотический поступок, сохранив и вернув письма одного из талантливейших русских прозаиков. Хронологически они охватывают один год жизни Куприна и касаются только одной проблемы – попытки экранизировать повесть «Поединок». Это страница эмигрантской жизни писателя, интересная сама по себе. Но кроме своей прямой значимости – содержание определённой информации, – она замечательна ещё и теми оговорками, которые характеризуют материальное положение писателя, его отношение к эмигрантской среде Парижа, борьбу со своей судьбой и нежелание покориться ей. За деловыми строками писем Куприна вырисовывается нелёгкая и грустная полоса жизни самобытного русского писателя.
Время неудержимо стремится вперёд, но в его призрачной дымке фигура А.И. Куприна не становится туманной и далёкой, а, напротив, вырисовывается перед нами всё ярче и выпуклее. Свою маленькую лепту в этот процесс познания великого русского писателя внесла простая женщина из Конотопа, которая скромно говорила о себе:
«Что касается меня, то я, собственно, не чувствую за собой какой-то особой заслуги. Я просто послужила посредником, вот и всё».
Рябухина передала письма Куприна в полную собственность Воронкову, разрешив ему распорядиться ими по его усмотрению. Письма остались в архиве Константина Васильевича, который после его смерти был передан в Музей истории Москвы. Таким образом, они поступили в музей города, в котором прошли детство и юность А.И. Куприна. Интересно и то, что как раз в период переписки с Рябухиным Александр Иванович работал над повестью «Юнкера», в которой мысленно возвращался к годам молодости, к периоду учёбы в Александровском училище, о котором говорил:
– Я весь во власти образов и воспоминаний юнкерской жизни с её парадною и внутреннею жизнью, с тихой радостью первой любви и встреч на танцевальных вечерах со своими «симпатиями». Воспоминаю юнкерские годы, традиции нашей военной школы, типы воспитателей и учителей.
Одним словом, период, к которому относятся письма Куприна, был овеян для писателя дымкой лёгкой печали по ушедшей молодости и горькими думами о потерянной родине. Живя в Париже, он меньше всего думал об этом центре европейской культуры. Мысленно Куприн был дома. Сюда, в Москву, в родной город писателя, в конце концов и вернулись из далёкого прошлого шесть его писем.
Глубокоуважаемый Никандр Михайлович!
Только сегодня получил Ваше письмо: редакции с письмами всегда очень неаккуратны.
Я готов пойти навстречу Вашему предложению относительно «Поединка». Моя работа над романом будет заключаться в том, что 1) я освобожу его от грубых моментов, 2) свяжу теснее и красивее офицерскую среду в полковую семью, 3) Романова оставлю в живых, после ранения, 4) окончу пьесу счастливой помолвкой и общим удовлетворением, что и полагается в американских фильмах.
Эту работу я сделаю в виде маленьких отрывистых сценок. Основной же сценарий, если мы сойдёмся в условиях, предоставлю опытному человеку, который есть при каждой крупной фирме.
За эту переработку и за предоставление исключительных прав я хочу получить 2 000 (две тысячи) долларов. Почти такую же сумму мне предлагала французская фирма, и разошлись мы с ней из-за пустяка.
С глубоким уважением, А. Куприн
14/VI-1927
Многоуважаемый Никандр Михайлович!
Посылаю Вам, согласно моему письму от 14 июня с. г., некоторые изменения к моему роману «Поединок», которые я нахожу для кинематографа полезными, остальные, конечно, фирма, купившая его, сделает сама.
Очень прошу Вас: при продаже обратить внимание на то, чтобы был включён в контракт следующий пункт:
Если фирма со дня подписания контракта не использует в течение пяти лет своих прав, т. е. если мой роман «Поединок» не появится в этот срок на экране, то автор имеет право продать этот роман в другие руки.
Примите уверения в совершенном почтении. А. Куприн
16 авг. 1927
Рукопись переработки «Поединка» прилагаю. А. Куприн
Дорогой Никандр Михайлович!
В тот день, когда в 9 ч утра я опустил в ящик последнее письмо моё к Вам, – в полдень я получил Ваше. Ловкое стечение.
Ну что ж? Дай Бог счастья нашей пьесе. Главное, я чувствую её в хороших руках. Немного меня удивляет, каким образом мой корпусной командир (тень Драгомирова) очутился в купе с одной из полковых дам? Но в кино всё возможно – это математический закон.
Пригодилось ли что-нибудь из моих вставок?
Ну, скажем, что дело наше не удастся. Всё равно благодаря Вашей любезности у меня останутся о нём самые приятные воспоминания.
«Дочь великого Барнума» я Вам послал не без задней, но совсем невинной цели. Из всего сильновидового, густо драматического, боевикового кинематографа я обожаю комические коротенькие пьесы со зверями… Все.
Будьте здоровы и веселы, Ваш А. Куприн
И я Вас, дорогой Никандр Михайлович, поздравляю с 1926 годом, увы, уже не девственно новым, ибо я опоздал почти на месяц. Вина в этом не моя, а Рока. По очереди были больны тяжёлой формой французского тифоидного гриппа. Сначала я, потом жена, а потом – и до сих пор – дочка: рекомендую Вам, киноартистка, снимается у Марселя Л’Эрбье, я видел на днях просмотр с её участием фильма Le Diable au Coeur.
Небольшое опоздание всё же не мешает мне пожелать Вам счастья, радостных дней и, главное, здоровья в этом году. Конечно, в Лос-Анджелесе люди и не думают о здоровье, но я сужу по Парижу, который зимами весь чихает, кашляет, страдает ревматизмами и часто мимо моих окон отправляется, лёжа в чёрной колеснице с султанами, на постоянную квартиру.
Сердечно Ваш А. Куприн
Пригодились ли мои заплаты и надшивки? А.К.
Дорогой Никандр Михайлович!
Вот уже и апрель в половине. Нет, нет! Я вовсе не собираюсь Вас торопить или надоедать Вам. Со спокойствием древнего спартанца я встречу весть о неудаче нашего предприятия. Но, наверно, Вы сами знаете, как изматывает сердце и нервы ожидание?
Тем более что у меня наша кинозатея связана тесно с мечтой поистине невинной. Я уже давно облюбовал себе (по географической карте) городок в Провансе, который называется Cheval-Blanc.
Об этом городишке даже ни один француз, сколько я их ни опрашивал, не слыхал. А я знаю, что там меня ждут: тишина, уют, солнце и упорная работа над большим романом «Юнкера».
Иззябся я в Париже как последний сукин кот, и голова моя мутится и трещит от эмигрантской болтовни, от газет и от литературного местничества. Вот почему я Вас беспокою, на что прошу нет сердиться. Есть ли надежда?
У нас как-то всегда выходило, что мы – антиподы – часто писали друг другу одновременно. Итак: жду. Короче не скажешь.
Ваш сердечно А. Куприн
Многоуважаемый Никандр Михайлович!
Очень прошу Вас не думать, что я стараюсь поторопить Вас или нервничаю. Нет, только ради планировки будущих семейных и личных дел мне хотелось бы справиться о судьбе «Поединок-фильм».
От неудачи я в отчаяние не приду. Но если выдадутся у Вас свободный час и добрая минута, потрудитесь мне черкнуть два слова хотя бы «а мит ден открыткес».
Преданный А. Куприн
«То был отец, то вдруг он – враг». Её знают все, кто интересуется творчеством А. Твардовского. 33-летний поэт стоит перед деревом, изувеченным снарядом. Это всё, что осталось от хутора, в котором прошли два первых десятилетия его жизни.
Покорёженный древесный ствол и буйное разнотравье вокруг. В отдалении лес – чахленькие, будто боящиеся быть красивыми, берёзки; тёмные, корявые ольхи; ракиты, торчащие кривыми ветками; болотцы, приближающиеся с буграми, а над этим бедным пейзажем – небо родниковой синевы.
В свои пенаты Александр Трифонович приехал 26 сентября 1943 года – на следующий день после освобождения Смоленска от немецко-фашистских захватчиков. На фотографии мы видим Твардовского в военной форме и с обнажённой головой. Он стоит, скорбно склонив голову.
По воспоминаниям поэта, в Загорье он приехал, чтобы найти место, «где был наш двор и сад, где росли деревья, посаженные отцом и мною самим. Не нашёл вообще ни одной приметы того клочка земли, который, закрыв глаза, мог представить себе весь до пятнышка и с которым связано всё лучшее, что есть во мне».
В очерке «По пути к Смоленску» («Красноармейская правда», 28 сентября 1949 года) Твардовский писал: «В Загорье я не застал в живых никого. Кто уцелел – подался в леса, скрывается у дальней родни, знакомых. Остальные – на каторге у немцев или в больших общих могилах, которые были мне указаны жителями других деревень.
Из прежних соседей моей семьи я нашёл только Кузьму Ивановича Иванова, который последние годы жил в Смоленске, и только нашествие немцев вновь заставило его искать прибежище в родных деревенских местах. Грамотный, памятливый и толковый человек, он рассказал мне при нашей короткой встрече всё, что знал о наших общих знакомых, родных, близких, о горькой и ужасной судьбе многих из них».
Загорье вошло в память и душу поэта, хотя мысли о пенатах не во всём оставались радужными. «Эта связь, – говорил Твардовский, – всегда была дорога для меня и даже томительна».
Признание двойственности воспоминаний о Загорье далеко не случайна. Более того, определение «томительный», мягко говоря, слабо отражает суть духовных переживаний Твардовского. Но начнём с первого.
«Всегда была дорога». Отец поэта, Трифон Гордеевич, был прекрасным кузнецом, что играло весьма существенную роль в поддержании крестьянского хозяйства на неудобистой, болотистой земле; труд на ней был тяжёл и малопродуктивен. Александр Трифонович писал позднее о руках отца:
Мать поэта, Мария Митрофановна, была дочерью дворянина-однодворца Плескачёвского, который потерял дворянство, так как не мог заплатить 25 рублей за фуражку – последний знак принадлежности к благородному сословию.
У Трифона Гордеевича и Марии Митрофановны было семеро детей: Константин, Александр, Анна, Иван, Павел, Мария и Василий. Жили трудно. Семья еле сводила концы с концами: изнурительные работы на пашне в мелких болотцах, замшелых березничках, кочковатых полянках не вознаграждались желанным урожаем. На нивах, отвоёванных у кустарников, озимые подопревали, и на них нередко приходилось пересаживать яровыми.
Дети росли в труде и любви к окружающей природе. Шура пас скотину, ходил косить, запрягал лошадь. Последнее освоил в совершенстве и помнил, уже будучи главным редактором журнала «Новый мир». Один из его сотрудников вспоминал:
– Как-то он совестил при мне литератора, допустившего оплошность в описании конской сбруи. И когда тот заупрямился – в наших краях так было, Твардовский предложил ему: перескажите по порядку, как коня запрягают. И поглядывал на него с укоризной, когда тот путался.
Приобщал Трифон Гордеевич сыновей и к своей профессии: в кузнице Саша помогал отцу раздувать меха.
Когда Шура стал постарше, его стали посылать топить подовин – зерно сушить. В подовине было тепло и уютно. Там будущий поэт пристрастился к чтению и шутил позже:
– В подвале я стал писателем.
В доме любили книгу; в маленькой библиотечке были домики с сочинениями классиков. В школу Шура пошёл в девять лет. Из-за отсутствия нужной одежды и обуви учился с перерывами. В пятнадцать лет активно участвовал в общественной жизни: комсомол, Осоавиахим, селькор.
В тот год (1925) Александр познал сладость писательства. Темой первого стихотворения стал драчливый деревенский самогонщик. «Я писал, – вспоминал Твардовский, – что он пьёт и всё у него разворовывается, хата трухлявая, крыша течёт. А всё это было не более чем поэтический приём, отгрохал он себе на самогонку великолепную избу и жил припеваючи».
Сатира молодого селькора была замечена, и он с трепетом ждал момента, когда можно будет полностью посвятить себя творчеству. Об этих годах ожидания Александр Трифонович напишет на закате своей жизни:
И в один прекрасный день, не сказавшись родным, Александр уехал в Смоленск. Там он предложил свои услуги в редакции газеты «Рабочий путь». Ему сразу повезло: взяли хроникёром, и он познакомился с Ефимом Марьенковым, известным в области писателем, участником Гражданской войны. Тот предложил Твардовскому пожить у него.
Во втором часу ночи, когда газета уже вышла, отправились с Марьенковым в дальний пригород, самый захудалый район Смоленска. Там, как оказалось, Марьенков снимал крохотную проходную комнату, почти без мебели. Посидели у подоконника, попили чай, гостеприимный хозяин говорит: «Ну, будем спать ложиться». А куда ложиться? Ни кровати, ни подушек, ни одеяла. Твардовский глядел растерянно. Тут Марьенков и научил: приспустить брюки и концы штанин завернуть, чтобы ноги не мёрзли, выше же прикрыться шубой. Легли прямо на полу и долго не спали, играя в придуманную ими азартную игру: надо было назвать сто знаменитых людей. Впрочем, вспомнить нужно было только девяносто восемь. Двух-то они хорошо знали.
По поводу последнего Александр Трифонович говорил позднее:
– В девятнадцать лет я вдруг уверовал, что я гениален, и некоторое время ходил в сознании необыкновенного величия. Всё было. Иногда удивительно даже, как это со мною всё уже было в этой жизни.
Конечно, при такой самоиронии делать в Смоленске было нечего, и Твардовский рванул в Москву. Скитался по углам и обивал пороги редакции. Все усилия оказались тщетны. Правда, ответственный секретарь журнала «Прожектор» С.И. Вашенцов морально поддерживал молодого провинциала, но стихов его не печатал. Позднее, уже прославившись, Александр Трифонович упрекал Вашенцова за это, тот отшучивался:
– Видишь, я прав был, что тебя выдерживал. Не хотел испортить. Знал, что из тебя будет толк.
– А какое испортить, – сетовал поэт, – когда я просто был несчастный мальчишка, потерявшийся в Москве, голодный, холодный. Врут, когда говорят, что молодость всегда прекрасна. Я с горечью вспоминаю свою молодость. Почему? Первая попытка закрепиться в столице не удалась, пришлось возвращаться в Смоленск. А случилось это в начальный период коллективизации и ожесточённой борьбы против кулачества.
Весной 1930 года хозяйство Трифона Гордеевича обложили непосильным налогом, и он покинул Загорье, уехал работать в Донбасс. Константина, старшего сына, на год посадили в тюрьму за неуплату налогов. Ваню исключили из школы как сына кулака.
Что же это были за «кулаки»? В хозяйстве наличествовали: лошадь, корова, мелкая живность и несколько десятин земли (неудобий). На всю семью – около 40 м жилой площади. «Зажиточность» проявлялась только в том, что не носили лаптей.
Александр жил и работал в Смоленске, стал в какой-то мере близок к местной власти и тем не менее с отчаянием писал 31 января 1931 года литературному критику А.К. Тарасенкову: «Толя! Я добит до ручки. Был у секретаря обкома; он расследовал дело насчёт обложения хозяйства моих родителей, и признано, что обложению подлежит…
Мне предложили признать это и отказаться от родителей, и тогда мне не будет препон в жизни. Ассоциация пролетарских писателей же, несмотря ни на какие признания (а я признал и отказался), хочет, страшно хочет меня исключить».
Поэту было двадцать лет. Он свято верил в идеалы коммунизма, старшим товарищам, но не верил себе, колебался. А это – слабость, которую надо искоренять:
Не забыл, но осознал и принял случившееся как данность. Не смирился, но жертвовать собой не стал, на заклание к жрецам новой религии не пошёл.
…19 марта семью Твардовских раскулачили. Посадили всех на подводы и увезли в Ельню. Туда приехал из Донбасса Трифон Гордеевич, из смоленской тюрьмы привезли Константина. В последний день марта повезли в товарных вагонах на Север. Выгрузили в таёжном селении Парча, на реке Ляле. Отобрали документы и разместили в бараках. Взрослых отправили на лесоповал.
Из ссылки (Зауралье) в Смоленск скоро пришла весточка, братья писали: не может ли Александр помочь? Не материально, нет, пусть бы просто сохранилась какая-то родственная связь с матерью, с отцом, с младшими, кровно близкими. Вот этого-то сын и брат не хотел. Приняв тяжёлое для себя решение, следовал (в принципе) ему до конца. В Парчу написал:
«Дорогие родные! Я не варвар и не зверь. Прошу вас крепиться, терпеть, работать. Ликвидация кулачества как класса не есть ликвидация людей и тем более детей…»
«Ободрив» самых ему близких, в заключение просил ему больше не писать. Младший брат Ваня говорил позднее по поводу эпистоли старшего:
– Эти слова призывали как бы к тому, чтобы признать: да, мы кулацкая семья, и нечего рыпаться. Как людей нас не ликвидируют, нам же, младшим, если верить его словам, вроде бы ничто и не угрожает. Но какая ещё более серьёзная может быть угроза, если люди умирали от истощения и тифа!
Конечно, утешения вполне благополучного брата никого не взбодрили и не порадовали, только Мария Митрофанова поняла материнским сердцем – что-то не так с её любимым сыном.
– Знаю, чувствую, верю… нелегко было, – говорила она, – решиться ему на такое письмо, да уж, видно, сыночку моему нельзя было по-другому… Карусель в жизни такая, что поделаешь?
Сыпной тиф косил спецпереселенцев, и они бежали. Из Твардовских почин сделали Трифон Гордеевич и его младший сын Павел. Со всякими ухищрениями добрались до Смоленска. Пришли к Дому Советов. Там в редакции журнала «Западная область» работал Александр. Вышел к отцу и, не поздоровавшись:
– Как вы здесь оказались?
– Шура! Сын мой! – взмолился Трифон Гордеевич. – Гибель же там! Голод, болезни, произвол полный!
– Значит, бежали?
Спросил отрывисто, но не своим голосом. Взгляд тяжёлый, как бы прижимающий к земле.
– Помочь могу только в том, чтобы бесплатно доставили вас туда, где были!
Так же безжалостно обошёлся молодой поэт со старшим братом. Константин тоже бежал из Парчи, но неудачно. После трёх лет заключения подался на Кубань. Бедствовал там. Единственные штаны выходил латать в степь, чтобы никто не видел. Позднее рассказывал младшему брату Ивану:
– Думал-думал я, как быть, как выйти из положения, да и решил написать Александру. Попросил у него несколько рублей денег, так прямо и пояснил в письме, что обращаюсь по крайней нужде. И знаешь, что он ответил мне? «Нужно рассчитывать на свои силы». Так, Ваня, горько мне было и стыд меня мучил – забыть не могу, – места себе не находил, ругал себя, что ошибку такую сделал.
– С окаменелым сердцем шёл он (Александр) трудной дорогой своих планов, – комментировал Иван Трифонович рассказ старшего брата.
Успех к поэту пришёл быстро. Его принесла поэма «Страна Муравия», которая дала не только всесоюзную славу, но и орден Ленина, что было для тридцатых годов редкостью (особенно в области литературы). Твардовский стал менее уязвим для злопыхателей.
Формально отказавшись от родителей, Александр Трифонович, конечно, не порвал с ними: знал о перипетиях их жизни. После бегства из поселения Трифон Гордеевич устроился (под чужой фамилией) в селе Русский Турек на реке Вятке. Туда же тайно перевёз семью. В апреле 1936 года Александр Трифонович нагрянул к родным. Мария Митрофановна навсегда запомнила этот день:
– В дверь: тук-тук-тук! И не знаю, сказала «Да!» или не сказала, обернулась – входит Шура. «Боже мой!» – вырвалось. Думала: привиделось мне, а он, мой родной, бойко так – ко мне, освободил руки – чемодан был – и: «Мама! Родная! Нашёл же я тебя! – Обнимает, целует и опять: – Мама, милая, здравствуй!»
В тот же год Твардовский перевёз родных в Смоленск. А через три года навестил в Загорье. Односельчане устроили «подкулачнику» торжественную встречу: на три дня бросив все работы, водили поэта из дома в дом, угощали, а старики говорили, поглядывая на орден: «Ну, земляк, высоко ты пролез».
– Мне было обидно, – комментировал их речи Александр Трифонович, – и я пытался уверить их, что не пролезал я. Они бороды крутили, головами кивали, соглашались, а спустя малое время снова говорили: «Нет, земляк, высоко ты всё же пролез».
Отмолить трудно. Но с родными у Твардовского было не всё так благостно: он и они оказались на разных полюсах социального бытия, да и отступничество молодости давало себя знать – стесняло поэта. Встречи с родителями и братьями случались крайне редко и не носили характера душевности, былой близости.
В 1948 году Александр Трифонович приезжал в Нижний Тагил. Там его разыскала жена Ивана Трифонович Мария Васильевна. «Принимал» её поэт, отличившийся крайней чувствительностью к хамству, в… коридоре[1] гостиницы. Женщина, по-видимому, хлопотала за мужа, находившегося в заключении во время войны. (Иван Трифонович попал в плен, бежал и получил на родине пять лет тюрьмы).
В ответ Мария Васильевна услышала:
– Давно с братьями не живу, Ивана мало знаю.
Знаменитый к тому времени поэт, лауреат трёх сталинских премий, не захотел компрометировать себя родством с братом-зэком, хотя и тогда, по-видимому, был наслышан о том, что с вернувшимися на родину и осуждёнными пленными не всё в порядке:
В мае 1952 года Иван Трифонович был освобождён, через год встретился с братом на Белорусском вокзале. Перебросились парой фраз и разошлись как в море корабли. Приглашения ни на московскую квартиру, ни на дачу в Переделкино не последовало. Здесь весьма неблаговидную роль сыграла Мария Илларионовна, супруга поэта. Никого из Твардовских она не пускала на порог своего дома, скрывала от мужа их письма, а однажды вырвала из рук Александра Трифоновича телефонную трубку, когда он разговаривал с младшим братом.
Случилось это в конце апреля 1965 года; Иван Трифонович лежал в одной из московских больниц. Там и состоялась их последняя и недолгая встреча: «Пожали друг другу руки, и он ушёл. Ушёл от меня навсегда. Шестнадцать дней я пролежал в клинике и всё ждал, что вот он позвонит, вот пришлёт записку, но нет, не дождался».
Конец 1950-х и первая половина 1960-х годов – время хрущёвской оттепели, оживление общественной жизни, выявление трагедий недавнего прошлого. Казалось бы, в самый раз изменить отношение к своим страдальцам-родственникам. Нет, поэт (и большой чиновник, не надо забывать этого) по-прежнему отстранялся от братьев. Характерный пример: «…почему-то постоянно избегал, не соглашался фотографироваться. Никто из нас, его родных братьев, не удосужился такого „подарка“ – с ним вместе сфотографироваться», – свидетельствовал Иван Трифонович. А ведь отчий дом, родители и братья не были безразличны поэту:
А вот признание, сделанное в прозе:
«Эта связь[2] всегда была дорога для меня и даже томительна».
Думаю, теперь читателю не надо разъяснять, почему томительно, то есть тяжело, безрадостно. Но всё же приведём мнение И.Т. Твардовского, более достойно прожившего своё время:
– Во имя избранной цели Александр ни перед чем не останавливался, вплоть до отказа от родителей. Тяжесть такого поступка отмолить трудно, и он не мог этого не понимать – нёс этот грех в своей душе молча в течение всей своей жизни.
Как ни странно, «прорвало» поэта не в годы оттепели, а в начале периода застоя и возвращения во многом общественной жизни на круги своя:
Это строки из поэмы «По праву памяти». Поэмы-раскаяния, поэмы-исповеди, завершившей творческий (а по существу, и жизненный) путь великого поэта и напуганного человека, находившего в себе силы рассказать о своей беде, бывшей и бедой народа. В итоге всех отступлений и примирений с трагической действительностью восторжествовали основы народной нравственности, запавшие в душу будущего поэта трудовыми буднями семей и крестьянской этикой, юношескими мечтами и готовностью к жертвенности.
Оценивая значение Загорья в своей жизни, Александр Трифонович говорил: «Это сам я как личность».
Бегство в Москву. Провинциального поэта Александра Твардовского вызвали в столицу срочной телеграммой. Явился. В Союзе писателей на улице Воровского (Поварской) прочёл по тетрадке четыре главы из «Страны Муравии». Поэму хвалили Б. Пастернак, Н. Асеев, В. Инбер, критик Святополк Мирский.
Благожелательные отзывы больших поэтов помогли Твардовскому перевестись из педагогического института Смоленска в Московский институт философии, литературы и истории (ИФЛИ). Встретили его здесь настороженно, с недобрыми подначками и намёками.
Александр Трифонович прибыл в Москву вместе с белорусским критиком Алесем Кучаром. Первое время они всюду появлялись вместе, и по институту тотчас поползли шутки:
– Приехал Твардовский со своим кучером.
Эта острота не была безобидна (как может показаться сегодня) – поэт остро переживал раскулачивание семьи отца. Из Москвы Александр Трифонович смог съездить в Русский Турек, куда были сосланы его родители. Позднее писал в стихотворении «Памяти матери»:
А в институте между тем некие активисты возбудили дело об исключении Твардовского из комсомола «за побег из деревни» (!). Не дремали и коллеги поэта из этой самой деревни. Вот выписка из «Протокола общего собрания писателей и писательского актива города Смоленска 18 сентября 1937 года по разоблачению троцкистско-бухаринской диверсионной деятельности авербаховского агента Македонова и его приспешников»:
«Проверить в кратчайший срок общественно-политическое и творческое лицо пособников врага народа Македонова, Твардовского, Петрищева и Марьенкова.
Срочно проверить деятельность Тарасенкова, всячески восхваляющего и выгораживающего от критики произведения Твардовского, тесно связанного с врагом народа Македоновым».
Македонова арестовали. 21 год он провёл в лагерях и ссылке. Александр Трифонович пытался выручить приятеля из беды. Адвокат, через которого он пытался это сделать, честно сказал:
– Македонов ни в чём не виноват. Его бы, может, и выпустили по вашей просьбе, да беда та, что по этому делу проходит ещё шесть человек, и все невиновны, дело высосано из пальца. Да теперь всех их и не найдёшь.
Земляки Твардовского, кстати, не забыли о нём. В Москву пошла полновесная телега о связях поэта с врагами народа. Но пока разоблачительные материалы проверялись и согласовывались, подоспело награждение (1939) Александра Трифоновича орденом Ленина. Для конца 30-х годов двадцатого столетия такое выделение молодого поэта среди пишущей братии было нетипичным. Дошли до смолян и слухи о том, что поэма «Страна Муравия» понравилась товарищу Сталину. Это уже было серьёзно. Ретивости у земляков Твардовского поубавилось. На раздувании его дела они больше не настаивали.
Поистине: нет пророка в отечестве своём. Но судьба, по-видимому, хранила поэта для создания бессмертного и истинно народного образа Василия Тёркина.
В садах МИФЛИ. В первые годы советской власти в университете был упразднён филологический факультет, а наиболее заметные философы, историки и филологи высланы из страны. Но довольно скоро новые власти поняли, что без специалистов в этой области знаний не обойтись. В 1934 году вблизи Девичьего поля открыли Институт истории, философии и литературы. К преподаванию в нём привлекли лучших из оставшихся кадров.
В 1936 году студентом ИФЛИ стал А.Т. Твардовский. В это время институт перевели на северо-восточную окраину города – в Ростокинский проезд, 13а. Это и сейчас довольно удалённое от центра и тихое место, а две трети века назад это была лесная глушь между Сокольниками и Лосиным островом, недалеко от правого берега Яузы. От станции метро «Сокольники» до института студенты обычно добирались пешком. Шли по шестой (ближе к забору парка) или пятой лучевым просекам. Дорога по парку туда и обратно занимала около полутора часов. Время поговорить было.
– Студенты, встретившись, сбивались в кучу и наперебой говорили, говорили. Эти сцепления в коридорах института, в общежитии, в метро, в Сокольническом парке были часты и желанны. Ещё бы! Обсуждать, полемизировать, спорить по вечному поводу – какое наслаждение! Сколько на это потрачено времени! – с ноткой сожаления говорил Лев Озеров.
Сокурсниками Твардовского были Георгий Азовцев, Лариса Овсепян, Григорий Ковров, Илья Дарманов, Валентина Рябова, Людмила Попова, Любовь Байронос, Алесь Жаврук, Андрей Усманов и Лев Озеров. Для них институт, обладавший великолепным преподавательским составом и окружённый лесами, представлял священную обитель муз и знаний. ИФЛИ отождествлялся с Царскосельским лицеем А.С. Пушкина. По этому поводу было сложено даже шутливое стихотворение, которое начиналось несколько изменённой пушкинской строкой: «В те дни, когда в садах ИФЛея…»
В институт Твардовский часто приходил с белорусским критиком Алесем Кучаром, невысоким шатеном с дымчатыми волосами. Студенты посмеивались:
– Пришёл пан Твардовский со своим кучером.
В выборе друзей поэт был очень строг. В ИФЛИ близким для него человеком стал Николай Чуканов. Этот добрый и скромный человек смотрел на Твардовского влюблёнными глазами. Лев Озеров, друживший с Чукановым, говорил:
– Мне не приходилось встречать мужской привязанности, равной этой. Чуканов говорил о Твардовском, сияя так, что сразу же менялся и его голос. Это была душевная улыбка, восхищение. Стихи Твардовского знал отменно. Читал их охотно.
К.И. Чуканов раньше и лучше многих разглядел и понял поэта, поверил в него. В 1948 году он защитил диссертацию «Творческий путь А. Твардовского», затем опубликовал несколько исследований, посвящённых Александру Трифоновичу.
Вообще, в ИФЛИ поэт держался несколько отстранённо. В коридорных дискуссиях почти не участвовал.
– Твардовский молчал, стоял в стороне, в одиночестве, – вспоминает современник. – Он не скучал. Не всякий решался «зацепить» его, он взглядом, жестом, осанкой мог легко «отшить» неприятного ему человека. Он был занят делом и далеко не всегда поддерживал так называемые «интересные разговоры». Зачем на это тратить драгоценное время! Изо дня в день он писал стихи, рассматривал их как главное дело жизни. А это главное дело забирало всё его время и всего его целиком.
Расслаблялся Александр Трифонович только по дороге к метро, неторопливо шагая под кущами берёз и клёнов. В этих однообразных прогулках через парк поэта нередко сопровождал Лев Озеров.
– Не раз, не два, – вспоминал он, – в беседах от Ростокинского к Сокольникам Твардовский внушал мне, что отход русской поэзии от реализма Пушкина и Некрасова был бедственным, много ей стоил. Считал близкими себе таких поэтов, как Светлов и Голодный. Зато не щадил Маяковского. Есенин, по его мнению, не знал деревни, это старая деревня. Павел Васильев деревни тоже не знает, фигляр, красные сапожки.
С категоричностью, присущей молодости, говорил:
– Твоих Блока и Маяковского могу читать только из-под палки.
Любимым поэтом Александра Трифоновича был Некрасов. К Пушкину относился осторожно, почтительно откладывая своё окончательное суждение.
– Ты обязательно придёшь к Пушкину, он вершина повыше Некрасова, – уверял попутчика Озеров.
– Для моего материала «Кому на Руси жить хорошо» ближе «Онегина», – парировал Твардовский.
Несогласие между сокурсниками существовало по многим вопросам.
– Меня задевало то, что Твардовский не проявлял никакого интереса к инакопишущим его товарищам по институту. В лучшем случае он отмалчивался, когда речь заходила о таких поэтах, как Багрицкий, Сельвинский, Луговской, Заболоцкий. Для многих же поэтов у него было одно словцо – книга: эти, мол, не от жизни, а от книги. Всё, что не входило в круг его понятий, в систему взглядов Твардовского, не согласовываюсь с ними, мешало их стройности, он именовал литературщиной, говорил об этом неизменно уничижительно.
Ещё не набравшийся лоска городской культуры, Александр Трифонович не умел угождать, подлаживаться под собеседника. Это, конечно, многим не нравилось. Его уважали, но побаивались, почтительно называли Трифоновичем или Трифоничем. Редко кто из сокурсников отваживался обратиться по имени – Саша. Он не рвался на вечера молодых, отказывался от почестей, диктуемых модой. Был основателен и твёрд в своих убеждениях и вкусах. Однокурсники тщетно пытались втянуть его в свои жаркие дискуссии.
– Каждый из составлявших ифлийскую когорту молодых поэтов (Кочнев, Коган, Самойлов, Наровчатов, Леонтьев и другие), – признаёт Озеров, – в той или иной степени желал вступить с ним в общестуденческий разговор, общаться на равных. Твардовский ощутимо отделялся, будто опускал незримый шлагбаум для такого общения.
За два года хождения по Сокольническим просекам говорено было о многом. Конечно, поэту, только-только выбравшемуся из российской глубинки, были интересны преподаватели ИФЛИ. Александр Трифонович внимательно слушал лекции и делал заметки в своих блокнотах. Б.В. Нейман читал курс по русской литературе XIX века, Г.Н. Поспелов и Л.И. Тимофеева – по теории литературы, Н.К. Гудзия – курс древнерусской литературы, Д.Д. Благой – историю литературы XVIII века. О преподавателях поэт всегда говорил с уважением. Его отзывы были лаконичны, но ёмки.
О Гудзии:
– Даниил Заточник.
О Благом:
– Попробуй сними с него тюбетейку и приложи парик. Представляешь?
Историю ВКП(б) читал профессор Юдовский. Без конспектов, в свободной манере, словно рассказывал историю своей жизни. Говорил наглядно и живо.
– Бронепоезд 14–69, – отзывался о нём Александр Трифонович.
Особенно нравился Твардовскому М.А. Лившиц, читавший введение в историю эстетических учений. После его первой же лекции поэт с восхищением говорил:
– О, это да, это голова!
Поэта безотчётно привлекали люди талантливые, незаурядные. В институте это были старые профессора, вне его – писатели предшествующих поколений. На четвёртом этаже ИФЛИ был стенд с портретами ведущих представителей современной русской литературы. Твардовский выделял на нём троих: Алексея Толстого, Фадеева и Шолохова.
Любил С.М. Маршака. Правда, здесь не был беспристрастен. Льва Озерова интересовало благоговейное отношение сокурсника к Самуилу Яковлевичу, и однажды поэт раскрылся.
– Ну, представь себе, – рассказывал Александр Трифонович, – ты приезжаешь издалека, у тебя ещё не напечатанная в центре поэма, обстоятельства твоей жизни смутны, и ты не знаешь ещё, на каком ты свете. И вот в вестибюле, возле гардероба, к тебе подходит человек, известный тебе по портретам и намного старше тебя, и говорит, не то спрашивая, не то восклицая: «Вы Твардовский?» – «Да, – отвечаю, – Твардовский». Он переспрашивает несколько раз: «Вы Твардовский?» – «Да», – говорю. Он берёт мою голову за виски, как кувшин, целует меня в лоб, обнимает и говорит: «Я давно ждал появления такого поэта, и вот вы пришли».
В институт поэт пришёл уже мастером. Ученичества у него не было. Характерно, что никто и никогда не называл его «молодым». Твардовский всегда знал своё место в литературе и спокойно относился к любым негативным поползновениям в свой адрес. Характерен в этом смысле эпизод, относящийся к 1938 году. Был выпущен сборник стихотворений современных поэтов, писавших о деревне. Кого там только не было! Но для автора «Страны Муравии» и «Сельской хроники» места не нашлось.
Возмущённые сокурсники показали сборник поэту.
– Это сектантство! Групповщина! Надо протестовать! – волновались они.
– Не поместили? Скажите! – насмешливо произнёс Твардовский. Помедлил и спросил: – Что, составители там указаны?
Зашелестели страницы – начали искать имена составителей. Но Александру Трифоновичу они были не нужны. Он спокойно закончил свою мысль:
– Вот они и отвечают перед историей за свой вкус, выбор, за свои симпатии и антипатии.
Вот так! История рассудит – ни больше, ни меньше. Как и его гениальный предшественник, Твардовский служил по России.
Подготовка. Послереволюционный литературный процесс характеризовался наличием многих групп и группировок – и тянувшихся друг другу, и отталкивавшихся друг от друга, заключивших «союз» и яростно полемизировавших друг с другом, групп до неистовства шумных и групп «тихих, притаившихся» (по лексике 1920-х годов). Главенствовал над всеми РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей, этакий дедушка сегодняшней «тусовки», с претензиями на особую близость к правящей партии. Рапповцы старались командовать литературой и держать всех в страхе.
Но 23 апреля 1932 года ЦК ВКП(б) принял постановление о перестройке литературно-художественных организаций, по которому РАПП распускался. О том, как интеллигенция встретила это решение партии большевиков, наглядно свидетельствует реакция Зинаиды Райх, бывшей жены Сергея Есенина: газетную вырезку с указанием постановления она заключила в рамку под стекло и повесила на самом видном месте.
После публикации указанного документа появился другой – о создании всесоюзного оргкомитета по созыву съезда писателей. Его почётным председателем стал А.М. Горький. Наряду с этим была создана специальная комиссия Политбюро, в которую входили Сталин, Каганович, Постышев, Стецкий и Пронский. В преддверии съезда писателей вождь много внимания уделял им, старался заглушать конфликты писателей с властью.
В 1933 году О. Мандельштам написал стихотворение, прямо направленное против вождя:
За этот «шедевр» поэта приговорили к трёхлетней ссылке в Чердынь Свердловской области. Но 10 июня 1934 года дело Мандельштама пересмотрели – вмешался Сталин. О поэте ему сообщил Н. Бухарин: «Моя оценка О. Мандельштама: он – первоклассный поэт, но абсолютно не современен; он – безусловно, не совсем нормален; он чувствует себя затравленным. Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама».
На этом письме Сталин наложил резолюцию: «Кто дал право арестовывать Мандельштама? Безобразие».
По-видимому, сомневаясь в эстетической состоятельности Бухарина, вождь позвонил Б.Л. Пастернаку и спросил, как он относится к поэзии Мандельштама. Борис Леонидович был невысокого мнения о коллеге по писательскому цеху и начал юлить, рассуждать о ревнивом отношении («как у женщин») поэтов друг к другу. Сталин на это заметил:
– Я бы на стену лез, если бы узнал, что мой друг арестован.
Пастернак начал философствовать. Сталин настаивал:
– Но ведь он же мастер? Мастер?
И тут его собеседника занесло:
– Да не в этом дело. Да что мы всё о Мандельштаме да о Мандельштаме. Я давно хотел с вами встретиться и поговорить серьёзно.
– О чём? – удивился Сталин, разговаривавший куда более серьёзно – о судьбе человека.
– О жизни и смерти, – последовало в ответ.
Вождь, не отвечая, положил телефонную трубку.
За три недели до открытия съезда Сталин принимал английского писателя-фантаста Г. Уэллса, автора книги о нашей стране после окончания Гражданской войны – «Россия во мгле». Говорили много, но главное, что стоит отметить, – решительное заявление вождя о неизбежности в недалёком будущем схватки с фашизмом:
– Фашизм есть реакционная сила, пытающаяся сохранить старый мир путём насилия. Что вы будете делать с фашистами? Уговаривать их? Убеждать их? Но ведь это на них никак не подействует. Коммунисты идеализируют метод насилия. Но они, коммунисты, не хотят оказаться застигнутыми врасплох. Коммунисты говорят рабочему классу: готовьтесь ответить силой на силу.
Приём английского писателя Сталиным и его поездка по Советскому Союзу широко освещались в печати. Это создавало хорошую атмосферу для знакового события в культурной и идеологической жизни страны.
Открытие съезда. Первый Всесоюзный съезд советских писателей начал свою работу 17 августа 1934 года в Колонном зале Дома Союзов. На нём присутствовало около 600 делегатов от всех республик СССР. От Москвы был 191 депутат, в том числе: русских – 92, евреев – 72, поляков – 5, венгров – 3, латышей – 2, грек – 1, итальянец – 1. В Москве тогда проживало 3 миллиона 205 тысяч русских и 241,7 тысячи евреев, то есть один русский писатель приходился на 34,8 тысячи жителей столицы, а один еврей – на 3,3 тысячи (это хороший показатель того, как в СССР притесняли евреев)[3].
Во вступительном слове Горький говорил:
– Союз писателей создаётся не для того, чтобы только физически объединить художников слова, но чтобы профессиональное объединение позволило им понять свою силу, определить с возможной ясностью разнообразие направлений её творчества, её целевые установки и гармонически соединить все цели в том единстве, которое руководит всею трудотворческой энергией страны.
– Мы выступаем, демонстрируя, разумеется, не только географическое наше объединение, но демонстрируя единство нашей цели, которая, конечно, не отрицает, не стесняет разнообразия наших творческих приемов и стремлений.
В докладе, сделанном на съезде, Горький провозгласил основные положения литературного направления, ставшего основополагающим для советских писателей:
– Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он, сообразно непрерывному росту его потребностей, хочет обрабатывать всю, как прекрасное жилище человечества, объединённого в одну семью.
Закончил своё выступление пролетарский писатель анафемой капитализму и славословием Сталина:
– Мы выступаем как судьи мира, обречённого на гибель. Мы враги собственности, страшной и подлой богини буржуазного мира, враги зоологического индивидуализма, утверждаемого религией этой богини… Мы выступаем в стране, освещённой гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина.
– Всё быстрее растёт в мире значение Иосифа Сталина. Отлично организованная воля, проницательный ум великого теоретика, смелость талантливого хозяина, интуиция подлинного революционера, который умеет тонко разбираться в сложности качеств людей и, воспитывая лучшие из этих качеств, беспощадно бороться против тех, которые мешают первым развиться до предельной высоты, – поставив его на место Ленина.
Для координации деятельности Союза было создано Правление. В него вошли почти все известные литераторы России и республик. Предварительно список членов правления представили Сталину. Он предложил ввести в руководство Союза Бориса Пильняка (автора «Повести непогашенной Луны» о смерти М. Фрунзе), а также представителей Дагестана и Республики немцев Поволжья. В Президиум правления Сталин рекомендовал ввести Каменева, который занимал в это время пост директора издательства «Академия» и директора Института литературы имени Горького.
Первый съезд советских писателей стал большим культурным и политическим событием всесоюзного и мирового масштаба. Создание в СССР единой писательской организации приветствовали деятели культуры всего мира[4].
Сталин придавал огромнейшее значение влиянию литературы на формирование нового, советского человека. Поэтому он сделал всё, чтобы выманить Максима Горького из солнечной и тёплой Италии, а затем с комфортом обустроить в Москве. Бывший особняк миллионера стал постоянной обителью пролетарского писателя и местом встречи с ним множества деятелей культуры. Заглядывали на Малую Никитскую, и политики.
В первой половине 1932 года в особняке Рябушинского проходило совещание писателей, состоявших в партии (Горький, к слову, в оной не числился). Совещание не было формальным: выпивали, обменивались мнениями. В один из моментов разговор стал затухать, и А. Фадеев попросил Сталина рассказать что-нибудь о Ленине.
Подвыпивший Бухарин, сидевший рядом с вождём, неожиданно для всех взял его за нос и сказал:
– Ну, соври им что-нибудь про Ленина.
Писателей покоробила это развязность главного редактора «Правды» и крупного партийного деятеля. Растерялся и Сталин, настолько, что не нашёлся с достойным ответом Бухарину, но всё же уколол его:
– Ты, Николай, лучше расскажи Алексею Максимовичу: что ты на меня наговорил, будто я хотел отравить Ленина.
И вождь поведал писателям о хорошо теперь известном эпизоде, когда Владимир Ильич обратился к нему с просьбой дать яд, чтобы облегчить предсмертные страдания. Возможно, что этим рассказом он одновременно дал понять Бухарину, что если уж Ленин не сомневался в его, Сталина, твёрдости, то уж другим усомниться тем более не приходится. Отыгрался вождь довольно скоро.
В сентябре 1933 года у Горького проходила встреча писателей с руководством страны. С большим напутствием инженерам человеческих душ выступал Сталин. В перерыве он удалился с Л. Кагановичем и Л. Мехлисом в одно из помещений дома. Когда вышел оттуда, сразу направился к группе, в которой стояли М. Горький, Ф. Гладков, В. Бахметьев, А. Безыменский и Бухарин. Подошёл молча, насупленный. Ему подали бокал с вином. Сталин протянул руку с бокалом к Бухарину, посмотрел на него непринуждённо и спросил:
– Ну и скоро ты нас предашь?
Спросил так, словно только-только, вот здесь, в комнате, из которой вышел, получил сведения, о которых не мог знать никто. Всех охватил леденящий ужас. Бухарин растерянно стал уверять вождя, что нет, и не может быть каких-либо оснований подозревать его в чём-нибудь предосудительном, а уж тем более заводить об этом разговор на таком собрании.
Минуя Бухарина, Сталин чокнулся со всеми, кто стоял поблизости, и с какой-то ожесточённостью в голосе заключил разговор:
– Ну смотри, это может плохо кончиться!
По-видимому, именно в этот момент решилась судьба любимца партии, но пока ему давали отсрочку.
Понять свою коллективную силу. Создание Союза писателей СССР имело для каждого автора немалое практическое значение. До начала 30-х годов писатель в социальном плане был лицом неопределённым, нечто вроде кустаря-одиночки. С образованием Союза писателей, в который вошло около двух тысяч человек, последний стал считаться местом их работы.
Писатели получили свой профсоюз, который отсчитывал им трудовой стаж; через подведомственный ему литературный фонд оплачивал больничные места. Союз писателей владел общественной собственностью в виде служебных зданий, писательских клубов, домов творчества, поликлиник и домов отдыха. От издательств, газет и журналов шли большие денежные поступления. За все годы существования советской власти Союз писателей не попросил у государства ни копейки.
На 1986 год СП были подведомственны 137 редакций газет, журналов, еженедельников и альманахов. Толстые литературные журналы – давняя традиция России, даже и не мыслилось, что подлинно талантливая книга может явиться в свет, минуя журнальную публикацию. СП СССР продолжил традицию Пушкина и Некрасова, включая и разные направления литературных журналов. Советский читатель неплохо ориентировался в том, каковы позиции «Нового мира», «Молодой гвардии», «Знамени», «Октября». Свои журналы были у писателей союзных республик – и автономных тоже. Причём, как правило, журналы издавались в двух вариантах: на своём языке и на русском – для всесоюзного читателя. В областных центрах России выходили свои журналы:
«Сибирские огни», «Север», «Кубань», «Подъём», «Дон», «Волга», «Урал», «Дальний Восток». Их читала все страна.
Довольно поздно (1956) появился «Наш современник» 3 первый журнал писателей России, ставший с начала 1990-х годов самым популярным и читаемым. А тогда таковым был «Новый мир», руководимый К. Симоновым и А. Твардовским.
Издаваемые журналы постоянно находились в поле зрения Союза писателей. В СССР была большая многонациональная литература, были общая читательская аудитория, единое культурное пространство, живое соприкосновение культур Европы и Азии.
Существовала Сталинская (затем – Государственная) премия в области науки, литературы и искусства. Её первыми лауреатами (1941) из писательского цеха стали:
И. Эренбург за роман «Падение Парижа»;
В. Ян за роман «Чингисхан»;
Н. Тихонов за поэму «Киров с нами»;
С. Маршак за стихотворения к плакатам,
К. Симонов за киносценарий «Парень из нашего города»;
А. Корнейчук за пьесу «В степях Украины»;
С. Бургун за поэму «Фархат и Ширин».
Позднее ряды лауреатов национальной премии пополнились именами нобелиатов. Высшей литературной премии в области литературы удостоились: М. Шолохов, Б. Пастернак, А. Солженицын и И. Бродский.
Советский Союз дал человечеству писателей и поэтов мирового уровня: Ч. Айтматова, В. Астафьева, А. Ахматову, В. Белова, М. Булгакова, В. Быкова, С. Есенина, Н. Думбадзе, М. Исаковского, В. Каверина, В. Катаева, В. Лациса, Л. Леонова, В. Маяковского, М. Пришвина, В. Распутина, А. Твардовского, А. Толстого, А. Фадеева, К. Федина, М. Цветаеву, М. Шолохова…
Союз писателей работал в контакте со многими творческими организациями, проводил международные встречи, праздники культуры и искусства, фестивали молодых поэтов, празднования юбилеев классиков: А. Пушкина, Н. Гоголя, Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова, М. Горького, Фирдоуси…
Знаменательные даты отмечались переизданием сочинений этих писателей, выпуском академических изданий (полные собрания сочинений), широким освещением в печати жизни и творчества юбиляров и, наконец, торжественными заседаниями, которые проходили в Колонном зале Дома Союзов и в других объектах культуры.
В Центральном доме литераторов отмечались круглые даты живых классиков советской литературы. К их юбилеям тоже выпускались собрания сочинений и следовали правительственные награждения. Они же («классики») в основном награждались в связи с празднованиями событий государственного значения: юбилеи Великой Октябрьской социалистической революции, Великой Отечественной войны, столетия со дня рождения В.И. Ленина…
Союз писателей был небезучастен в создании сети литературных и мемориальных музеев, в открытии памятников писателям и поэтам, в увековечивании мест их проживания (мемориальные доски). При самом активном участии Союза на родину были перенесены из Парижа останки А.И. Герцена и Н.П. Огарёва.
Центральный дом литераторов занимает два смежных здания, находящихся почти у самого Садового кольца (Б. Никитская, 53). Постройки, соединённые в один комплекс, разделяет целое столетия. «Молодое» здание возведено в 1959 году по проекту архитектора А.Е. Акина. Старое когда-то принадлежало графу Олсуфьеву. В нём замечателен Дубовый зал. Как память о прежних владельцах на одной из колонн этого зала осталось скульптурное изображение личика девочки, деревянного ангела ЦДЛ. Через многие десятки лет эта девочка, ставшая графиней Марией Васильевной Олсуфьевой, побывала в доме своего детства. Поэт Андрей Вознесенский вспоминал:
– Это же мой дом, – остолбенело оглядывалась гостья. Мы сели под колонной с её детским личиком. Их профили совпадали.
– Я бы хотела взглянуть на свою детскую. Где я спала. Это здесь, за дверьми, на первом этаже!
Её лицо озарилось, стало страшно похоже на детское личико барельефа. Рука её затрепетала.
– Что там сейчас? – на дверях детской спаленки поблёскивала табличка «Партком».
Официантка Тамара, по-бабьи подперев подбородок, глядела из-под чёлки на слёзы хозяйки.
В 60-х годах Олсуфьева дважды приезжала в Москву. Бывшая графиня жила в Италии и занималась литературным творчеством. ЦДЛ она подарила две свои книги: «Печаль в Риме» и «Старый Рим». Надпись на одной из них гласила: «Библиотеке Дома писателей от внучки последнего владельца его, то есть – дома».
Именно в доме Олсуфьева в 1934 году по инициативе А.М. Горького был создан писательский клуб. Более двух десятилетий его директором являлся Б.М. Филиппов. О работе ЦДЛ Борис Михайлович говорил:
– Здесь устанавливаются живые контакты с читателями, клуб широко знакомит писателей с событиями международной жизни, с достижениями советской и зарубежной науки и искусства. В стенах клуба часто выступают деятели советского государства, передовики производства. Нередко такие встречи превращаются в дискуссионные собрания, на которых обсуждаются проблемы культуры, промышленности, сельского хозяйства.
Долгие годы ЦДЛ был одним из главных очагов культурной жизни Москвы. М.В. Олсуфьева удивлялась:
– Неужели ваш Дом посещали Горький, граф Алексей Толстой и граф Игнатьев? – И поясняла интерес к последнему: – Вы знаете, Игнатьев бывал у нас ещё до революции, когда ничего не писал!
Перечислить всех посетителей ЦДЛ просто невозможно. Упомянем наиболее громкие имена: физик Нильс Бор, космонавт Юрий Гагарин, певец Поль Робсон, художник Рокуэлл Кент, президент США Рональд Рейган, киноактриса Марлен Дитрих…
На встрече с творческой интеллигенцией города Рейган начал своё выступление с многозначительного заверения:
– Как говорил английский король Генрих VII каждой из своих жён, я вас долго не задержу.
Юмор президента понравился и сразу расположил аудиторию к выступавшему. Встреча прошла очень тепло и непринуждённо.
М. Дитрих приехала в Москву, чтобы повидать своего любимого автора – К.Г. Паустовского, который пленил великую актрису рассказом «Телеграмма». В ЦДЛ состоялся концерт Дитрих, на который обещал приехать писатель, лечившийся в это время в одном из санаториев в Подмосковье.
Концерт прошёл с шумным успехом. После долгих оваций зрители начали уже покидать зал, а Паустовский так и не появился в дирекции ЦДЛ, где все пребывали в напряжённом ожидании. И вдруг он поднялся из последних рядов зала. Быстро пройдя его, Константин Георгиевич поднялся на сцену.
Под аплодисменты присутствовавших Дитрих сказали, что это и есть её любимый писатель. Экстравагантная актриса опустилась на колени и начала целовать руку растерявшегося Паустовского. Крайне смущённый, он преподнёс Дитрих две свои книги. На одной была сделана следующая надпись: «Марлен Дитрих, я преклоняюсь перед вашим молодым талантом, гуманностью и добрым сердцем! Константин Паустовский! P. S. Я дарю вам эту старую книгу, но это единственный мой немецкий экземпляр. Пусть он будет у вас». В надписи, сделанной на другой книге, Константин Георгиевич обещал: «Марлен Дитрих, если я напишу рассказ, подобный „Телеграмме“, я позволю себе посвятить его Вам».
Писатель приходил в ЦДЛ отдохнуть, отвлечься, подышать атмосферой Дома.
Здесь были и свои герои, и свои злодеи, и чудаки, и пророки, но всех роднила страсть к книге, к устному и печатному слову. Посетители ЦДЛ любили юмор, подначку, острое словцо. Ярослав Смеляков после присуждения в 1968 году премии Ленинского комсомола В. Маяковскому, В. Фирсову и ему сказал:
– Конечно, рядом с Маяковским я говно, но и Фирсов рядом со мной тоже говно!
Молодые писатели тянулись за литературными мэтрами, старались не уступать им.
В Кремле прошло очередное награждение, вручались в основном ордена. Только Олегу Дмитриеву и Феликсу Чуеву дали медали «За трудовое отличие». Чуев вспоминал: «Олег проходит мимо столика, где сидит Смеляков с женщинами, обмывающий свой „трудовик“ – орден Трудового Красного Знамени. Ярослав Васильевич снисходительно поздравляет Олега:
– Ну медалька – это тоже ничего…
Ироничный Дмитриев отвечает:
– А вы знаете, Ярослав Васильевич, сколько человек сегодня получили „трудовика“?
– Ну сколько?
– Шестьдесят семь, – говорит Олег, совершенно „от фонаря“.
– Ну и что? – недоумевает Смеляков.
– А то, что медалью наградили только двоих – меня и Чуева. Вот и делайте выводы! – сказал Олег, быстро отошёл в сторону, и весь смеляковский мат достался женщинам за столом».
Как и всё общество в целом, писательская среда была неоднородна.
Особенно выделялись те, кто занимал какие-либо посты в секретариате Союза писателей, в редакциях и издательствах.
Евгений Евтушенко вспоминал, как на одной из встреч с молодёжью А.А. Суворов укорял присутствовавших:
– Зачем вы все куда-то так далеко ездите – в Сибирь, на Камчатку! Это всё очень дорого стоит государству. Садитесь на трамвай, купите билет за пятнадцать копеек и поезжайте на московский завод.
Молодые писатели недоумённо переглядывались. Тогда встал Михаил Рощин и сказал:
– Алексей Александрович, уже почти десять лет, как трамвайный билет стоит не пятнадцать копеек, а тридцать!
Но случались в этом доме ситуации и покруче. Александр Коган рассказывал:
1949 год. Обсуждается доклад Симонова по разоблачению группы партийных критиков. В президиуме С.В. Михалков, А.А. Первенцев, Н.Ф. Погодин, К.М. Симонов, А.В. Сафронов. На трибуне кается известный критик Юзовский:
– Я недостаточно изучал статью Ленина «Партийная организация и партийная литература»…
Первенцев стучит кулаком по столу:
– Что вы нам здесь басни рассказываете? Мы сами знаем, что вы невежественный, безграмотный человек. Вы лучше признайтесь, как вы организационно осуществляли свою деятельность. Иначе может статься, что вы вошли сюда товарищем Юзовским, а выйдете гражданином Юзовским.
От прямой угрозы, исходящей из Президиума, Юзовский теряется. На помощь приходит Михалков:
– Значит, не знаешь? Не помнишь? А что ты сказал своему сыну после премьеры моей пьесы «Красный галстук» в Центральном детском театре? Ты сказал: «Сын мой, прости меня за то, что я привёл тебя на эту дрянную пьесу!»
В зале грохнул непредусмотренный режиссёрами этого спектакля хохот. В какой-то мере это разрядило обстановку, отрезвило невольных участников всенародной трагедии.
Часто писатели приходили в ЦДЛ с друзьями, родственниками или поклонниками, почитателями их талантов. Бывало, заглядывали и любопытствующие чиновники, желавшие приобщиться к сонму великих. Так ненароком попал сюда бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов.
– Однажды мы случайно встретились с ним на новогоднем вечере в ЦДЛ, – вспоминал Евтушенко, – он сидел за одним столиком с певицей Майей Кристалинской. Вид у него был какой-то затравленный – вид человека, ожидающего, что его каждую минуту кто-нибудь может оскорбить. Мы столкнулись в курилке, и вдруг он, неожиданно для меня, сказал, что я был прав в своём стихотворении.
Речь шла о стихотворении «Письмо к Есенину», в котором Евтушенко дал чёткое определение сути сталинщины – война с собственным народом: «Какие стройки, спутники в стране, по которым мы в пути неровном, и двадцать миллионов на войне, и миллионы на войне с народом». Стихотворение это поэт прочитал в Колонном зале, на есенинском вечере, устроенном для партийного актива Москвы.
Павлову в то время было под сорок – возраст для комсомольца более чем солидный. Планировался его перевод на должность секретаря ЦСКА КПСС по идеологии. Но после инцидента в Доме Союзов Суслов заявил:
– Человек с такой пощёчиной, как стихотворение Евтушенко, не может быть секретарём по идеологии.
В октябре 1968 года Павлова перебросили «на нейтральную» ниву деятельности – назначили председателем Комитета по физкультуре и спорту. Именно тогда и встретился он с подкузьмившим его поэтом. Евтушенко внутренне напрягся, ожидая язвительных попрёков и колкостей со стороны низвергнутого аппаратчика, но тот неожиданно разоткровенничался:
– Был момент, когда я потерял голову от власти. Когда часто разговариваешь по верхушке, когда на твоём столе всё время высится кипа бумаг с надписью «совершенно секретно» – легко проникнуться самомнением. Об этом мне, правда, никто не говорил, за исключением одного человека. Это был мой отец. Ну что же, твоё стихотворение было мне серьёзным уроком.
Нередко в стенах ЦДЛ выяснялись отношения не только с власть имущими, но и между собратьями по перу. В творческой среде как нигде царят зависть, наушничество и амбиции. Юрий Нагибин вспоминал об одном из вечеров, проведённых здесь:
«Приятная встреча в ЦДЛ. Антопольский пригласил меня за стол, который „держал“ Евтушенко, но сам не дождался моего прихода, напился и уехал домой. А я, располагая некоторым свободным временем, воспользовался дружеским приглашением с обычной своей доверчивостью и наивностью. Компания сидела на веранде за довольно большим столом, кругом никого не было, видимо, Женя распорядился не пускать „чёрную публику“.
Евтушенко потчевал своего приятеля, корреспондента „Правды“ во Вьетнаме, куда сам ездил недавно. Появление Нагибина решено было отметить тостом.
– Господа! – воскликнула Ахмадуллина, встав с бокалом в руке. – Я пью за Юру!..
– Сядь, Бэллочка. Я не люблю, когда ты стоишь, – прервал Евтушенко, испуганный, что Ахмадулина скажет обо мне что-то хорошее.
– Я должна стоять, когда говорю тост. Этой высокой вежливости научили меня вот они, – любовно-почтительный жест в сторону малолетнего супруга – сына Кайсына Кулиева. – Я пью за Юру. Пусть все говорят, что он халтурщик…
– Сядь, Бэллочка! – мягко потребовал Евтушенко.
– Нет, Женя, я и за тебя произносила тост стоя. Так пусть все говорят, что Юра – киношный халтурщик… – она сделала паузу, ожидая, что Женя её опять прервёт, но он внимал благосклонно, и Белла обернулась ко мне. – Да, Юра, о тебе все говорят: халтурщик, киношник… А я говорю: нет, вы не знаете Юры, он – прекрасен!.. – И она пригубила бокал.
Я тоже выпил за себя с каким-то смутным чувством. Моему примеру последовал один Эльдар Кулиев. И я впервые по-настоящему понял, что вся эта компания терпеть меня не может. Жуткое и давящее впечатление осталось у меня от этого застолья».
Неудивительна поэтому та характеристика, какую дал Нагибин хозяевам вечера в дневниковой записи за 3 сентября 1972 года: «Б. Ахмадулина не добра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше Женьки, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лёд, она никого не любит, кроме – не себя даже, а производимого ею впечатления. Они оба с Женей – навынос, никакой серьёзной и сосредоточенной внутренней жизни».
Как видим, встречи не всегда были радостны и приятны. И тем не менее это был писательский дом, в котором побывал едва ли не каждый из десяти тысяч членов Союза писателей СССР. Неприятности забывались (если таковые случались), а помнилось всё хорошее, чем по праву всегда гордился этот необычный клуб.
Тот же Нагибин, нередкий гость в ЦДЛ, с ностальгией вспоминал его в Венгрии. «Сегодня мне сказали, – записывал Юрий Маркович 11 ноября 1982 года, – что умер Жан Маре (потом оказалось, что это ошибка). Я вспомнил о вечере, проведённом с ним за одним столиком в ЦДЛ. И вдруг меня грустно удивило, что я в его памяти начисто не сохранился. Как неравноценны люди для друга».
Многое и многих повидали стены Центрального дома литераторов. Сопричастность с ним стала огромным жизненным стимулом для тысяч и тысяч посетителей. Немало дал ЦДЛ и тем, кто оказался приобщённым к корпорации избранных. Дом на Б. Никитской знают и любят многие москвичи, ибо, как известно, «поэт в России больше, чем поэт».
За кулисами ЦДЛ. За десятилетия руководства Домом литераторов Б.М. Филиппову удалось создать в нём атмосферу товарищества и непринуждённости, которые покоились на всеобщем интересе к литературному творчеству и высокому искусству. Писатели и обслуживающий персонал были как добрые домочадцы. Поэт Андрей Вознесенский вспоминал:
– Для нас не было ни служащих, ни официанток – все были нашей семьёй, служительницы ЦДЛ были жрицами литературы.
Среди рядовых работников дома были, конечно, разные люди, встречались и оригиналы. Из них выделялся парикмахер М.М. Моргулис, философ по натуре. Многие посетители ЦДЛ считали, что если бы он вёл дневник, то получилась бы любопытная книга. А старики даже придумали название предполагаемым мемуарам Моргулиса – «Работа над головами писателей».
Воспоминаний Моисей Михайлович не написал, но это сделали за него другие. Юрий Борев рассказывал:
«Ожидая очереди к парикмахеру, посетители разговаривают:
– В этой войне решающую роль будут играть танки.
– Товарищ Сталин учит, что артиллерия – бог войны.
– На войне главное – матушка-пехота.
– На войне главное – выжить, – вмешивается Моисей».
Когда Сталина поместили в Мавзолей вместе с Лениным, Моисей заметил:
– Как в коммунальной квартире, но жировка выписана всё-таки на одного.
Писатель Феликс Чуев рассказывал:
«Смелякова стрижёт знаменитый цэдээловский парикмахер Моисей Михайлович. А Ярославу Васильевичу вручили Государственную премию за книгу стихов „День России“. Указывая на медаль, он говорит:
– А знаешь, Моисей, она золотая!
– Ах, ох! Что вы говорите, – восхищается парикмахер.
– Да, золотая. И знаешь, что я с ней сделаю? – развивает мысль Смеляков.
– Интересно – что, Ярослав Васильевич?
– Отправлю в Израиль. Там же идёт война. Им нужно золото.
Парикмахер ничего не ответил, замолк и необыкновенно молча достриг Смелякова, а занявшему место следующему клиенту сказал:
– Вы знаете, кто это был? – И сам ответил: – Это был Ярослав Смеляков! Большой поэт и большой интернационалист!
Валентин Катаев побывал в Италии. Такие поездки в советское время были нечастые. Моисей любопытствует:
– А в Ватикане были?
– Был.
– И папу римского видели?
– Видел, – отмахивается Катаев от парикмахера и отмахивается от мухи.
– И туфельку его целовали?
– Целовал, – упавшим голосом отвечает писатель.
– А что он вам сказал? – умиляется Моисей Михайлович.
В глазах Валентина Петровича появляются чёртики, и он говорит:
– Когда я наклонился, чтобы поцеловать туфельку, папа посмотрел на мою голову и спросил: «А кто вас так дурно постриг?»
Парикмахерское искусство, по-видимому, располагает к философствованию. Преемник Моргулиса тоже оказался на высоте. Юрий Нагибин записал 12 июня 1979 года в дневнике: «Вчера после долгого перерыва был у нашего фантастического парикмахера Святогора Соломоновича Галицкого. Он сказал, что на недавнем состязании лучших парикмахеров всех поколений „положил молодёжь на лопатку“.
– Это новая причёска? – прокричал он, ероша мои неприлично отросшие седые волосы. – Это причёска середины XVIII – начала XIX века. И называлась „аристократическая“, по-ихнему „гарсон-сазон“. Так причёсывались Пушкин и Лермонтов. Они, вы не думайте, были не такие уж дураки. И Чернышевский – тоже, и Белинский, может, слышали? Да и Тургенев, как сейчас помню».
Словом, как понимает читатель, парикмахерская ЦДЛ была тем местом, где писателям скучать не приходилось.
«Когда я посмотрел в окно…» 15 сентября 1923 года Есенин учинил скандал в кафе «Стойло Пегаса». Участковый надзиратель 46-го отделения милиции Припутнев в протоколе № 1382 писал: «Сего числа милиционер поста № 228 Чудородов доставил неизвестного гражданина в нетрезвом виде и заявил следующее: стоя на вышеуказанном посту, услышал – раздалось два свистка. Я побежал к тому месту, откуда были поданы свистки, и увидел следующее. Свисток давал дежурный дворник, находившийся у кафе „Стойло Пегаса“.
Когда я посмотрел в окно кафе, то увидел, что столы и стулья были повалены; я зашёл в кафе, и неизвестный гражданин бросился на меня, махая кулаками пред моим лицом, и ругал „сволочью“, „взяточником“, „хулиганом“ и „мерзавцем“, угрожал именами народных комиссаров, хотел этим запугать, но, несмотря на всё это, я просил его следовать в отделение милиции. Неизвестный гражданин продолжал меня ругать, тогда я уже взял его за руку и привёл в отделение. Прошу привлечь к законной ответственности по ст. 176, 86, 88 Уголовного кодекса».
Из отделения милиции Есенина направили в приёмный покой при Московском уголовном розыске. Врач Перфильев дал такое заключение: «Гр-н Есенин по освидетельствовании оказался в полной степени опьянения, с возбуждением».
Арестованного вернули в отделение милиции, где он заснул. В это время в отделение явились Н.Д. Грандова, Е.В. Коненко и А.Б. Мариенгоф, которые требовали освободить Сергея Александровича, звонили по этому поводу М.И. Калинину. Затем подошли Г. Бениславская и её подруга А. Назарова.
Последняя вспоминала:
«Ночь шла медленно, до ужаса. Идти домой мы не могли. Сидели в „Стойле“, потом в Леонтьевском около милиции. Решили досидеть до утра, чтоб быть тут, как С.Е. проснётся. Боялись, будет снова скандалить, так как накануне – когда привели его в милицию – он ещё скандалил и там. Входим. Стоит он – чуть-чуть смущённый, улыбающийся и мирно беседует с милиционером, которому накануне собирался проломить голову. Начался допрос, чтоб составить протокол. Есенин почти ничего не помнит. Милиционеры с удивлением смотрят на него – тихого, спокойного, с ласковой улыбкой. „Вот если б вы вчера таким были“, – говорит дежурный начальник милиции. „Да разве вчера я хуже был?“ – спрашивает С.Е. Милиционеры и хохочут, и рассказывают, как они с ним „умучились“ накануне. К нашему уходу – вся милиция буквально очарована С.Е. Озлобления, с каким говорили о нём накануне, – нет и в помине, на его ласковую улыбку – он же такую получает в ответ, и с пожеланиями всего „хорошего“ мы уходим домой…»
Улыбки улыбками, а протокол допроса составили.
«Протокол допроса обвиняемого.
Допрос производил учнадзиратель 46 отд. мил. т. Леонтьев.
Допрошенный показал: Я – Есенин Сергей Александрович, профессия – поэт.
До 1914 года – учился. С 1914-го – занимался поэтом. После Октябрьской революции по настоящее время занимался – поэтом.
Родители: крестьяне, образование высшее. В какой школе учился – университет Шанявского, национальность – русский.
По существу дела могу сообщить: 15/IХ с. г., в 11 ч 30 м. вечера, сидя в кафе „Стойло Пегаса“ на Тверской ул., дом 37, у меня вышел крупный разговор с одним из посетителей кафе „Стойло Пегаса“, который глубоко обидел моих друзей. Будучи в нетрезвом виде, я схватил стул, хотел ударить, но тут же прибыла милиция, и я был отправлен в отделение. Виновным себя в нанесении оскорбления представителям милиции не признаю, виновным в хулиганстве признаю, в сопротивлении власти виновным себя не признаю. Виновным в оскорблении представителя власти при исполнении служебных обязанностей не признаю.
Больше показать ничего не могу. Показание моё точно, записано с моих слов и мне прочитано, в чём и подписуюсь. Сергей Есенин».
К протоколу была сделана приписка: «Личность С.А. Есенина удостоверена помощником секретаря газеты „Беднота“ т. Бениславской».
После составления протокола Есенин подписал обязательство о невыезде из Москвы до… суда и только тогда был отпущен.
Показания о неприглядном поведении Есенина в кафе с представителем власти дали милиционеры Дорошенко, Каптелин, Нейбере и Ходов. Подсуетилась в этом и официантка кафе Е.О. Гартман:
«Вчера, 15 сентября, около 23 часов в кафе прибыл неизвестный гражданин в нетрезвом виде, который велел официанту подать ему белого вина и пива, и во время этой выпивки у него с посетителями произошла ссора, во время которой в кафе этот неизвестный стал опрокидывать стулья и столы, а также разбил несколько мелкой посуды, тогда я, видя это безобразие, вынуждена была позвать ближайшего постового милиционера, при усилии которого неизвестный был отправлен в 46 отд. мил.»
Дело Есенина было назначено к слушанию в Народном суде Краснопресненского района 23 ноября в час дня. Но поэт совершенно не думал об этом – был увлечён актрисой Камерного театра А.Л. Миклашевской и одно за другим писал ей великолепные стихи. Как-то Сергей Александрович, Августа Леонидовна, Мариенгоф и его жена сидели в отдельном кабинете в ресторане «Медведь». Есенин был притихший и задумчивый. И вдруг сказал, обращаясь к Миклашевской:
– Я буду писать вам стихи.
– Такие же, как Дункан? – съязвил Мариенгоф.
– Нет, ей я буду писать нежные…
Первое стихотворение оказалось связанным с конфликтом, который, к счастью, не перерос в скандал. Августа Леонидовна писала об этом случае: «Первые стихи, посвящённые мне, были напечатаны в „Красной ниве“:
Есенин позвонил мне и с журналом ждал меня в кафе. Я опоздала на час, задержалась на работе. Когда я пришла, он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал».
Дело четырёх поэтов. За два дня до назначенного судебного разбирательства Есенин вновь оказался в милиции. На этот раз не один, а с приятелями: А. Ганиным, С. Клычковым и П. Орешиным. В пивной на Мясницкой они говорили о многом, коснулись и засилья «жидов» в русской литературе, помянули недобрым словом товарища Троцкого. Этого не смог выдержать гражданин М.В. Родкин, сидевший за соседним столом, и вызвал милицию. Возникло «дело четырёх поэтов». Пресса всячески раздувала его.
10 декабря 1923 года в Доме печати состоялся товарищеский суд над четырьмя поэтами-имажинистами: С. Есениным, П. Орешиным, С. Клычковым и А. Ганиным, которые обвинялись в антисемитизме. Суть дела, по заявлению «потерпевшего» М. Роткина, состояла в оскорблении не только евреев, но и членов правительства:
«В семь часов вечера, возвращаясь домой со службы, я зашёл в столовую-пивную выпить кружку пива. Рядом со мной сидели четверо прилично одетых граждан и пили пиво. Один из четырёх этих граждан встал со своего места и на одну минуту куда-то вышел. Возвращаясь на своё место, гражданин этот стал переглядываться со своими сотоварищами. Двое из них сразу перешли на тему о жидах, указывая на то, что во всех бедствиях и страданиях „нашей России“ виноваты жиды. Указывалось на то, что против засилия жидов необходимы особые меры, как погромы и массовые избиения.
Видя, что я им не отвечаю и что стараюсь от них отворачиваться, желая избегнуть столкновения, они громко стали шуметь и ругать паршивых жидов. Затем эти же двое граждан говорили о том, что в существовании чёрной биржи виноваты те же жиды-биржевики, которых поддерживают „их Троцкий и Каменев“. Такое оскорбление вождей русской революции меня до глубины души возмутило, и я решил об этом заявить в отделение милиции».
Инцидент произошёл 20 ноября в одной из пивных на Мясницкой улице. «Антисемитов» доставили в 47-е отделение милиции, где Есенин дал такие показания:
«Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он плеснул ему в ухо пивом, после этого тип встал и пошёл, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: „Вот таких мы попишем“, – и начали спорить. Во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в чёрной бирже.
Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером. Идя в отделение милиции, неизвестный гр-н назвал нас „мужичьё“, „русские хамы“. И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина: мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой».
Дежурный комиссар милиции разрешил Сергею Александровичу позвонить Демьяну Бедному (то есть в Кремль, где обретался поэт), который, по информации «Рабочей газеты», выдал следующее:
«На вопрос Демьяна Бедного, почему он не на своём юбилее, Есенин стал объяснять:
– Понимаешь, дорогой товарищ, по случаю праздника своего мы тут зашли в пивнушку. Вы же понимаете, дорогой товарищ, куда ни кинь – везде жиды. И в литературе все жиды. А тут подошёл какой-то тип и привязался. Вызвали милиционеров, и вот мы попали в милицию.
– Да, дело нехорошее! – заметил Демьян Бедный, на что Есенин ответил:
– Какое уж тут хорошее, когда один жид четырёх русских ведёт.
Прервав на этом разговор с Есениным, тов. Демьян Бедный дежурному комиссару по милиции и лицу, записавшему вышеназванных „русских людей“, заявил:
– Я таким прохвостам не заступник».
По-видимому, компания поэтов была «хороша» и не совсем отдавала себе отчёт в том, куда она попала. Милиционер Абрамович (!) показывал на суде:
«После ареста Есенина и др. они были помещены в резервную комнату. Спустя некоторое время они запели в искажённой форме и с ударением на „р“, подражая еврейскому акценту, революционную песню „Вышли мы все из народа“… Старший участковый надзиратель Берёзин, бывший в то время в комнате, приказал им замолчать.
Они успокоились и промежду собой повели разговор о том, зачем „жидовские литераторы лезут в русскую литературу, они только искажают смысл русских слов“. И в этом духе проходил их разговор с иронией и усмешками, направленными против евреев. Все слова их не запомнишь, но помню, что они говорили приблизительно следующее:
– Хотя Троцкий и Каменев сами вышли из еврейской семьи, но они ненавидят евреев, и на фронте однажды был приказ Троцкого заменить евреев с хозяйственных должностей и послать на фронт в качестве бойцов».
В итоге «антисемитов» перевели в более серьёзное учреждение – ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление). Там протрезвевший поэт дал более обширные и уклончивые показания:
«В литературу лезут еврейские и др. национальные литераторы в то время, когда мы, русские литераторы, зная лучше язык и быт русского народа, можем правильнее отражать революционный быт. Говорили о крахе пролетарской поэзии, что никто из пролетарских поэтов не выдвинулся, несмотря на то, что им давались всякие возможности. Жаловались на цензуру друг другу, говоря, что она иногда, не понимая, вычёркивает некоторые строфы или произведения. Происходил спор между Ганиным и Орешиным относительно Клюева, ругая его божественность.
К нашему разговору стал прислушиваться рядом сидящий тип, выставив нахально ухо. Заметя это, я сказал: „Дай ему в ухо пивом“. После чего гражданин этот встал и ушёл. Через некоторое время он вернулся в сопровождении милиционера и, указав на нас, сказал, что „это контрреволюционеры“. Милиционер пригласил нас в 47 отд. милиции. По дороге в милицию я сказал, что этот тип – клеветник и что такую сволочь надо избить. На это со стороны неизвестного гражданина последовало:
– Вот он, сразу видно, что русский хам-мужик.
На что я ему ответил:
– А ты жидовская морда.
По дороге в милицию и в самом здании милиции мы над этим типом издевались, причём и он не оставался в долгу. В комнате, где мы были помещены, на вопрос, из каких я происхожу, заданный дежурным милиционером, я под испанскую серенаду пропел, что „вышли мы все из народа“, причём слова не коверкал и не придавал им еврейского акцента. В милиции я не говорил, что Троцкий и Каменев хотя и происходят из еврейской семьи, но сами не любят жидов. В милиции вообще никаких разговоров о „жидах“ и политике не было.
Признаю себя виновным в оскорблении типа, нас задержавшего, оскорбление наносил словами „жидовская морда“, причём отмечаю, что и тот в свою очередь также оскорблял нас вперёд „русскими хамами-мужиками“. Более показать ничего не имею».
Судебное разбирательство «дела» поэтов нашло широкий отклик в прессе. Большинство корреспондентов склонялись к тому, что данное происшествие наглядно отображает неприглядную картину жизни литературной богемы.
Председателем товарищеского суда был Демьян Бедный. «Издали глядя, – писал И. Степной, – казалось, словно сидела десятипудовая туша, шея которой сливалась с головой, а глаза, обрамлённые тучными, отвислыми щеками да тройным подбородком, поблёскивали словно из колодца». Он зло перебивал выступавших и бросал свои реплики:
– Антисемиты проклятые, писателями ещё считаются, вам место не в Доме печати.
По газетным отчётам с краткой обвинительной речью выступил т. Сосновский[5]. Он сравнил обвиняемых с пациентом, пришедшим к врачу с жалобой на маленький прыщик, но по этому прыщику врач определяет дурную болезнь.
– И в данном случае, – говорит тов. Сосновский, – перед нами маленький прыщик, ибо я не склонен считать обвиняемых антисемитами в стиле Пуришкевича. Но этот прыщик вскрывает всю их внутреннюю гниль. Нам было некогда заняться оздоровлением наших литературных нравов. Но теперь этот инцидент диктует такую необходимость. Из среды советской литературы надо изгнать кабацкие традиции литературной богемы, унаследованные от Куприна и ему подобных.
Игнорируя потуги кремлёвских авторитетов (Д. Бедный жил в Кремле, а Сосновский бывал там по долгу службы) и большевистской прессы, писатели почти единодушно встали на сторону обвиняемых:
«Львов-Рогачевский сказал, что в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но даже любовь к еврейскому народу. Писатель А. Эфрос указывал: с поэтами Орешиным и Клычковым он встречается ежедневно в течение нескольких лет и не заметил с их стороны никаких антисемитских выпадов, хотя, как еврей, он был бы к ним особенно чуток».
Такое же показание сделал писатель Андрей Соболь. Тов. Сахаров, в течение пяти лет живший вместе с Есениным, отмечает случаи пьянства и дебоширства с его стороны, но отвергает возможность проявления им антисемитизма. Поэт Герасимов в своей характеристике поэтов Орешина и Клычкова отметил, что с первых дней революции они работали в Пролеткульте, работали честно, причём ему в течение нескольких лет приходилось общаться с ними, и опять-таки он не наблюдал у них никаких антисемитских уклонов.
С защитительной речью выступил т. В.П. Полонский, призывавший «судить поэтов за хулиганство, за пьянство, за дебоширство, но отнюдь не за антисемитизм, которого он в их деяниях не усматривает».
К счастью для четвёрки поэтов, писатели проявили профессиональную солидарность с ними, и суд ограничился лишь товарищеским порицанием. Приговор был оглашён 13 декабря:
«Товарищеский суд признал, что поведение поэтов в пивной носило характер антиобщественного дебоша, и постановил объявить поэтам Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину общественное порицание. Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением товарищеского суда и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения личных счётов. Поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин должны иметь полную возможность по-прежнему продавать свою литературную работу».
15 декабря постановление товарищеского суда писателей было опубликовано в «Известиях ВЦИК». Есенин и его приятели избегли рассмотрения их «дела» официальным органом власти – Народным судом.
«Против ли я жидов?» С 19-го на 20 января 1924 года Есенин вновь «засветился» – очередной скандал в кафе литераторов. Через день страна была потрясена кончиной главы государства В.И. Ленина. Казалось бы, не до заурядного происшествия, случившегося в одной из московских забегаловок. Нет! Газета «Рабочая Москва» сочла уместным 22 января (!) откликнуться на этот инцидент статьёй «Новые подвиги поэта Есенина»:
«Во втором часу ночи 19 января в кафе „Домино“, на Тверской улице, зашёл прославившийся своими пьяными выходками поэт Есенин. Есенин был сильно пьян. Швейцар пытался не пустить пьяного в кафе, Есенин набросился на швейцара и силой ворвался в помещение.
– Бей конферансье, – закричал скандальный поэт.
Завязался скандал. Швейцар вызвал милицию. Явился постовой милиционер Громов и предложил Есенину:
– Пожалуйте в 46 отделение…
Но справиться одному милиционеру с буйным Есениным было не под силу. Пришлось звать дворника.
По дороге Есенин совсем вошёл в азарт. Дворник и милиционер, не согласившиеся с его лозунгом – „Бей жидов, спасай Россию“, были избиты. При этом поэт совершенно не стеснялся в выражениях, обзывая своих спутников „жандармами, старой полицией, сволочью“ и т. д. Попутно обругал Демьяна Бедного и Сосновского.
В отделении Есенин продолжал буйствовать, кричать и ругаться. Пришлось вызвать врача, определившего у Есенина сильную степень опьянения и нервного возбуждения. Наутро, вытрезвившись, Есенин был отпущен под подписку. Это уже третья по счёту подписка».
Упомянутые в газете кремлёвский поэт Д. Бедный и «маленький картофельный журналистик» Л.С. Сосновский приложили немало усилий, чтобы «дело четырёх поэтов» перевести на политические «рельсы». Естественно, что Есенин не питал к ним ни любви, ни уважения. Крайне мнительный и ранимый, он помнил все обиды (в том числе мнимые) и никому не прощал их (даже родителям).
Но вернёмся к событиям 19–20 января. Как упоминается выше, Сергей Александрович был препровождён в 46-е отделение милиции. Там был составлен следующий протокол:
«Сего числа в отделение явился милиционер поста № 231 Громов, который, доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: „Ко мне на пост пришёл служащий из кафе „Домино“ и попросил взять гражданина, который произвёл драку. Когда я пришёл туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, он стал сопротивляться; но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: „бей жидов“, „жиды предали Россию“ и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв“.
Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, проживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52».
На следующий день, придя в полное сознание, Есенин всё отрицал, ссылаясь на то, что ничего не помнит. Наговор милицейских злыдней? Но вот показания Ю.Ю. Эрлиха, одного из свидетелей безобразной сцены:
«Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин и Ганин начали бить швейцара и, продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, всё же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить дворников на протяжении всей дороги».
Есенин ушёл не просто из санатория, а из лечебного заведения для нервных больных. В медицинском заключении, выданном ему на руки, говорилось, что он «страдает серьёзным нервным и психическим заболеванием, выражающимся в серьёзных приступах расстройства, в навязчивых идеях и отклонениях». Это было серьёзное предупреждение профессионалов, которому великий поэт не внял.
Дело о скандале 20 января 1924 года суд приобщил к предыдущему – от 15 сентября 1923 года – и вынес постановление: «Есенин С.А., 28 лет, из гр-н Рязанской губернии и уезда, с. Константиново, беспартийный, не судившийся, поэт обвиняется
• во 1-х, в хулиганстве, публичном оскорблении милиционера и в неподчинении законному распоряжению органа милиции, т. е. в преступлениях, предусмотренных 88, 176, 219 ст. ст. Уголовного кодекса, имевших место 15 сентября 1923 года в кафе „Стойло Пегаса“
• и 2) в тех же преступлениях, имевших место 20 января 1924 г. в кафе „Домино“. Вследствие сего и на основании ст. ст. 25, 29, 34 Уголовного кодекса, гр-н Есенин подлежит суду нарсуда Краснопресненского района. В судебное заседание подлежит вызову Есенин и следующие свидетели».
Выполнять требования Народного суда Краснопресненского района Есенин не собирался и бравировал своим «геройством». 9 февраля это вызвало очередной конфликт. Некий Семён Майзель заявил в 46-е отделение милиции:
«Сего числа около часу ночи я зашёл в кафе „Стойло Пегаса“ в доме 37 по Тверской улице и услышал, как гр. Есенин в нетрезвом виде говорил следующее:
– По делу моему жидов мне наплевать, и никого я не боюсь.
На моё возражение, что на него никто плевать не хочет, гр-н Есенин набросился на меня, но был удержан публикой и администрацией, нанеся при этом ряд оскорблений нецензурными словами. Прошу гр-на Есенина привлечь к законной ответственности».
В своих показаниях Есенин руководствовался основным принципом обвиняемых – всё отрицать: не знаю, не помню, на меня наговаривают. Читайте:
«В кафе „Стойло Пегаса“ никакого скандала я не делал, хотя был немного выпивши. Сего числа, около 2 часов ночи я встал от столика и хотел пойти в другую комнату. В это время ко мне подошёл какой-то неизвестный мне гражданин и сказал мне, что я известный скандалист Есенин, и спросил меня: против ли жидов я или нет, – на что я выругался, послав его по матушке, и назвал его провокатором. В это время пришли милиционеры и забрали меня в 46-е отделение милиции. Ругал ли я милиционеров взяточниками и проч., я не помню».
Милиционер Шубин подтвердил показания «потерпевшего»: «Я был вызван в кафе „Стойло Пегаса“ к буйствовавшему там гражданину Есенину. Есенин действительно кричал и скандалил с посетителями, выходить из кафе отказывался, и назвал милиционера „взяточником, мерзавцем“, и ругался площадной бранью».
В показании представителя власти значимо определение «буйствовавший». То есть в кафе 9 февраля произошла не словесная перепалка между двумя субъектами, а действительно разразился скандал. Итогом его стало заведение на поэта ещё одного уголовного дела.
Есенин не имел собственного жилья, а потому нигде не был прописан. Милиция обыскалась его, а когда нашла, потребовала свидетельство о месте его проживания.
«Справка.
Дана сия 46-му отделению милиции в том, что проживающий в доме 2/14 по Брюсовскому переулку в доме „Правды“ С.А. Есенин находился в Шереметьевской больнице[6] на излечении порезанной руки.
20 февраля 1924 года. Комендант домов „Правды“».
В этот же день посланец 46-го отделения милиции явился в больницу с требованием выдать ему лицо, указанное в предписании суда. Есенин находился в очень тяжёлом состоянии, и администрация больницы дала 46-му отделению милиции заключение о невозможности выписки пациента.
Появление милиционера в больнице вызвало тревогу его друзей: сегодня поэта не выдали блюстителям закона, а завтра? За помощью обратились к А.А. Берзинь, которая имела связи в высоких сферах. При её содействии 10 марта Есенина перевели в Кремлёвскую больницу, куда милиции доступа не было.
Диагноз. Слово «жид» было любимым ругательством поэта, и это часто подводило его – для евреев оно значило оскорбление. 23 марта Есенин схлестнулся на этой почве с братьями Нейманами.
Из заявления случайного свидетеля М.П. Пуговкина: «Я заметил стоящего гражданина в нетрезвом виде, какового два гражданина били, причём один из них схватил его за рукав, а другой за воротник, сдёрнув с него пальто. Он же стал от них отрываться. За что они его били, мне неизвестно, и что между ними до этого произошло – мне тоже неизвестно».
Один из братьев, М.В. Нейман, показал в 15-м отделении милиции, куда всех привезли, следующее:
«Сего числа, идя со своим братом по Малой Бронной улице по направлению к Тверскому бульвару, я увидел стоявшего возле извозчика гражданина в нетрезвом состоянии. Пройдя мимо этого гражданина, он же с оскорбительными словами по нашему адресу сказал: „Жиды“. Тогда я ему сказал: „Если вы пьяны, то идите домой“. Он же стал ко мне приставать, я оттолкнул его от себя, после этого он вторично кинулся на меня и ударил по лицу, на что я вторично оттолкнул его от себя. Подоспевшим милиционером таковой был доставлен в комендатуру МУРа».
К счастью для Сергея Александровича, он был в этот день с сестрой Катей, которая показала:
«Сего числа брат мой в нетрезвом виде ехал домой на извозчике, он на одном, а я на другом, рядом с ним. Около Тверского бульвара извозчик перевернулся, и брат мой выпал на мостовую. Извозчик стал поджидать его, а брат не желал ехать, пошёл пешком, качаясь, и нечаянно задел двух проходящих граждан, те обозвали его пьяным, он же повернулся и в ответ им сказал:
– Жидовская морда.
Те разозлились и толкнули его. Брат мой стал обороняться, и между ними завязалась драка, но подоспевшим милиционером все были доставлены в отделение».
Братья оказались сотрудниками ГПУ, и их тут же отпустили, а Есенина отправили в психиатрическую клинику 1-го МГУ. 24 марта профессор П.Б. Ганнушкин дал следующее заключение о состоянии здоровья Сергея Александровича:
«С.А. Есенин. 28 лет. Страдает тяжёлым нервно-психическим заболеванием, выражающимся в тяжёлых приступах расстройства настроения и в навязчивых мыслях и влечениях. Означенное заболевание делает гражданина Есенина не отдающим себе отчёта в совершаемых им поступках».
Но если человек не понимает (к счастью, пока временами), что он делает, то какой смысл возбуждать против него уголовное дело? Более того, вскоре после этого инцидента все отделения милиции Москвы получили приказ доставлять Есенина в участок для вытрезвления и отпускать, не давая ему дальнейшего хода.
Этот гуманный акт властей предержащих, связанный с бедой, с несчастьем поэта, есеноведы пытаются объяснить высокими материями. «Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчёркивать и официально признавать „расхождения“ между „рабоче-крестьянской“ властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского»[7].
«Премьера» в Малом театре. Через две недели после конфликта с братьями Нейман Сергей Александрович чудил уже в Малом театре. В 26-м отделении милиции он так объяснял свои подвиги в царстве Терпсихоры:
– Я попал в театр с пропуском за кулисы. Потом, желая выйти, заблудился и попал не в ту дверь. В театре я не дебоширил, но, когда меня хотели взять под руки, я толкнул лишь лиц. Один упал и разбил себе нос. Виновным в появлении в нетрезвом виде в общественном месте себя признаю, в скандале – нет.
Актриса Щербиновская объяснила, как поэт оказался в месте, не предназначенном для посторонних:
– В этот день я дала гражданину Есенину пропуск за кулисы, чтобы передать ему контрамарку на спектакль. Есенин пришёл в нетрезвом виде. Во избежание недоразумений я предупредила администрацию, а сама ушла на сцену.
О дальнейшем рассказал артист А.И. Истомин:
– Во время спектакля «Недоросль» я увидел бегущего мужчину, одетого в пальто и в галоши, по направлению к павильону на сцене, в то время как действие спектакля уже началось и занавес был уже поднят. Я не знал, в чём дело, и тут же схватил неизвестного мне гражданина за воротник пальто, так как таковой, уже схватившись за дверь, выходящую на сцену, хотел вбежать. Увёл его в курительную комнату, где уже узнал, что это был гр-н Есенин.
Служащий В.М. Кузьмичёв добавил к показаниям артиста:
– Я шёл в курилку артистов, по дороге встретился с неизвестным, который ударил меня в грудь, продолжая бежать к павильону. Суфлёр Дарьяльский кричал: «Держи его, держи!» Я бросился за неизвестным и с подоспевшим Дарьяльским задержал его.
Другой служащий, Богачёв, показал:
– Я шёл от тов. Нерова и около железной двери, ведущей на сцену, догнал двух неизвестных, из которых один оказался впоследствии гр. Есенин. Я остановился, дав им дорогу, в это время Есенин размахнулся и ударил меня по носу. От полученного удара я упал и ударился о стену, а очнулся уже на лестнице. После полученного удара я три дня чувствовал боль в голове.
В этот день дежурным по Малому театру был милицейский надзиратель 26-го отделения милиции Белоусов, который так суммировал свидетельские показания:
«Я был вызван из зрительного зала инспектором театра Неровым М.И., который заявил следующее. Во время спектакля в артистическую уборную к артистке Щербиновской в совершенно пьяном виде ворвался известный нам товарищ – поэт Есенин, который вёл себя вызывающе и пытался прорваться на сцену, но был задержан рабочим Кузьмичёвым и артистом Истоминым. Во время его задержания т. Есенин за кулисами, близ сцены, учинил дебош, который был ликвидирован благодаря вмешательству дежурного по театру. А потому считаю такое явление недопустимым и прошу привлечь Есенина к ответственности».
В 23:10 Есенина освидетельствовали в приёмном покое МУРа, и он оказался в состоянии полного опьянения. На поэта было заведено очередное дело, которое передали в 46-е отделение милиции (по месту жительства Сергея Александровича). Из 46-го отделения дело Есенина направили в суд, откуда получили следующую телефонограмму:
«5 мая 1924 г. Начальнику 46 отделения милиции г. Москвы от Нарсуда Краснопресненского района.
Нарсуд предлагает Вам обязать гр. Есенина Сергея Александровича явкой в суд (Долгоруковская, дом 34) к дежурному судье на 8 мая с. г. для вручения обвинительного акта по делу об обвинении его по 88, 176 и 219 ст. ст. Уг. Код. В случае неявки гр. Есенина он будет арестован. Н. судья (подпись)
27 мая 1924 г. состоялось постановление Краснопресненского нарсуда о предании гр. Есенина суду по (последнему) делу по ст. 176 и 157, ч. 1, т. е. за хулиганство и нанесение побоев».
К счастью для поэта, он не сидел на месте, дожидаясь ареста: с 12 апреля до 9 мая был в Ленинграде, потом съездил в Константиново, потом опять на полтора месяца в Ленинград, и на время о нём забыли.
«Проводите их». В Ленинград Есенин приехал с шумом и скандалом. Л.М. Клейнборт, хорошо знавший Сергея Александровича и располагавший документальными материалами поэта, вспоминал о его появлении в Северной столице:
«Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же гости Ходотова снисходили к нему. Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём».
А вот другое свидетельство Клейнборта о скандале, который Есенин учинил в одном из притонов Ленинграда:
– Здесь уже с ним не церемонились. Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо.
Очень вольготно чувствовал себя Сергей Александрович на улицах Ленинграда. Леонид Сокол, коллега Есенина, рассказывал: «Ночью пригласили нас в милицию за то, что он не в меру шумел на улице, но сейчас же попросили удалиться, узнав его фамилию:
– Есенин? Проводите их. Ну их к чёрту! Он и здесь дебош учинит, а потом возись со всякими расследованиями, да ещё свидетелями выступать придётся».
«Это уже серьёзно». 11 ноября 1924 года в своей квартире (Староконюшенный переулок, дом 33) был арестован друг Сергея Александровича А.А. Ганин. Ему и десятку других молодых людей было предъявлено обвинение в создании «Ордена русских фашистов». Есенин знал о попытках Алексея как-то противостоять советской власти, но не одобрял этого. Ганин предлагал ему пост министра просвещения в созданном им «правительстве». Сергей Александрович категорически потребовал вычеркнуть его фамилию из списка.
Арест «фашистов», конечно, не афишировался, но слухи о нём были. Где-то к весне 1925 года вызвали по этому делу в ЧК и Есенина. О чём был разговор со следователем, Сергей Александрович помалкивал. Обмолвился об одном эпизоде только за день до своей кончины. В гостинице «Англетер» при Клюеве, Устинове и Эрлихе покаялся художнику Павлу Мансурову:
– Ты знаешь, меня вызвали в ЧК. Я пришёл, и меня спрашивают: вот один молодой человек, попавшийся в заговоре, а они все мальчишки, образовали правительство, и он, его фамилия Ганин, говорит, что он поэт и Ваш товарищ, что Вы на это скажете?
– Да, я его знаю. Он поэт. А следователь спрашивает, – хороший ли он поэт. И я, ответил, не подумав: товарищ ничего, а поэт говённый.
27 марта 1925 года состоялось заседание коллегии ГПУ по делу Ганина и его единомышленников. И что любопытно: вечером неожиданно для всех Есенин уехал в Баку. Поэт обладал животным предчувствием.
30 марта Алексея Ганина, сошедшего в заключении с ума, расстреляли.
Кавказская интермедия. Чуть ли не на целый год местопребыванием Есенина стал Кавказ. 6–7 сентября 1924 года он был в Баку. Там Сергей Александрович встретился со старым приятелем Яковом Блюмкиным, человеком авантюрного плана. Бывший эсер, убивший в июле 1918 года немецкого посла Мирбаха, он пользовался покровительством Троцкого и выполнял щекотливые поручения советской разведки в Иране.
Встреча приятелей, как всегда, началась с застолья, а закончилась скандалом. Есенин отпустил какую-то пошлость в адрес дамы, бывшей с Блюмкиным. Тот пришёл в такое бешенство, что чуть не пристрелил поэта на месте. Во всяком случае, Сергей Александрович не на шутку струсил и поспешил на поезд в Тифлис. Две недели отсиживался там. 20 сентября вернулся в Баку с пистолетом, но Блюмкина в городе уже не было – чародействовал в партийной верхушке соседнего Ирана. Человеком он был непростым.
Есенин находился на Кавказе полгода. 1 марта 1925 года вернулся в Москву, а 27-го неожиданно (как упоминалось выше) вновь выехал в Баку. На этот раз ненадолго (с 25 июля по 3 сентября), с С.А. Толстой, будущей супругой. Жили «молодые» в Мардакянах, в роскошной даче под Баку. Хозяином её был П.И. Чагин, секретарь ЦК Компартии Азербайджана, первый заместитель С.М. Кирова.
В одном из посланий в Москву Софья Андреевна сообщала: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».
Поле одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук.
После освобождения Есенина супруги решили вернуться в Москву. Из Баку выехали 3 сентября. Сергей Александрович всю дорогу, как говорится, «не просыхал». Шестого на перегоне Тула – Серпухов, возвращаясь из ресторана, Есенин перепутал купе и стал ломиться к дипкурьеру Адольфу Рога. Произошла перепалка с матерщиной и угрозами со стороны поэта. Усмиряли его транспортный дежурный, проводник вагона и комендант поезда. Составили акт о хулиганстве. Его подписали Рога и член Моссовета Ю. Левит.
По прибытии поезда в Москву Есенин и Толстая были задержаны и доставлены в отделение милиции. Там составили акт для возбуждения уголовного дела. Документ гласил:
«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт 6/ IX 25 г. в том, что при следовании поезда № 2к на перегоне станций Тула и Серпухов пассажир спального вагона № 2225 Сергей Есенин, гражданин Константиновского Кузьминской волости Рязанского уезда, проживающий в гор. Москве, проходя из ресторана по смежному вагону № 2244, в котором ехал дипломатический курьер А.М. Рога, в которое купе хотел несколько раз ворваться. На просьбу гражданина Рога держать себя прилично ответил площадной бранью, а также угрожал оскорбить т. Рога действием, что могут подтвердить ехавшие пассажиры спального вагона № 2244».
Акт подписали пять человек: сам Рога, член Моссовета Ю. Левит, транспортный дежурный Тюленов, комендант охраны поезда Кричевский и проводник вагона № 2244 Ульянов. После этого Есенин был отпущен до лучших времён. Но таковые для Сергея Александровича не наступали, так как Рога не собирался прощать поэту его хамства. Уже 8 сентября он подал рапорт о происшедшем заведующему отделением виз и дипкурьеров Народного комиссариата иностранных дел. Рапорт вместе с актом был препровождён московскому губернскому прокурору для «привлечения гр. Есенина к надлежащей ответственности».
3 октября губернская прокуратура направила документы дела в Краснопресненскую районную прокуратуру для привлечения Есенина к суду по части 2 176-й статьи Уголовного кодекса РСФСР. По этой статье карали за хулиганство, то есть «озорные, бесцельные, сопряжённые с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание по этой статье предусматривало принудительные работы или лишение свободы до одного года.
17 октября суд принял дело к производству, и вскоре Есенин получил вызов туда, но, по своему обыкновению, проигнорировал его. Последовал второй вызов с предупреждением о последствиях за неявку. Пошёл и 29 октября дал следующие показания:
«6 сентября, по заявлению дип. курьера Рога, я на поезде из Баку (Серпухов – Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.
Гражданина Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне. Агент из ГПУ видел меня. Просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил. В Бога я не верю и никаких „Ради Бога“ не произношу лет приблизительно с четырнадцати. В купе я ни к кому не заходил, имея своё. Об остальном ничего не могу сказать.
Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить. Гражданин Левит никаких попыток к освидетельствованию состояния не проявлял. Это может и показать представитель Азербайджана, ехавший с промыслов на съезд профсоюзов».
В этот же день Сергей Александрович дал в 48-м отделении подписку о явке в суд по первому требованию судебных органов. Дело принимало неприятный оборот, и поэт забеспокоился. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А.В. Луначарским и попросил его защиты. Через день-два о том же говорил с редактором журнала «Красная новь» и активным деятелем Пролеткульта А.К. Воронским. Их попытки замять очередное дело не увенчались успехом, и тогда Есенин сделал свой испытанный ход – 26 ноября лёг на лечение в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета.
Есеноведы насчитывают тринадцать уголовных дел, по которым привлекался наш герой. Э. Хлысталов писал:
«Изучая ранее неизвестные архивные материалы, я обнаружил любопытную закономерность. „Пострадавшие“ от Есенина люди приходили в ближайшее отделение милиции или звали постового милиционера и требовали привлечь поэта к уголовной ответственности, проявляя хорошую юридическую подготовку. Они даже называли статьи Уголовного кодекса, по которым Есенина следовало судить.
Это прямой намёк на Троцкого, присосавшегося к финансовой кормушке республики. То есть речь в поэме идёт о России и её правителях-негодяях, которые довели богатейшую (по природным запасам) страну до ручки:
Комиссар Чарин оправдывает действия крестьян:
Действительно, что могут предложить коммунисты голодному крестьянству, какие спасительные меры? Вот они:
Отнюдь. На насилие крестьяне ответили насилием: более 200 восстаний в 1920–1930-х годах.
В поэме место действия обозначено так:
На Уральской железной дороге комиссар чекистов с группой красноармейцев ждут прохождение поезда с золотом. Ждёт его и бандит Номах (Махно). По поводу имени последнего и Евдокимов, готовивший к изданию трёхтомник поэта, рассказывал:
„Остановились над поэмой „Страна негодяев“, Есенин перелистал её, быстро зачеркнул заглавие и красным карандашом написал: „Номах“.
– Это что? – спросил я.
– Понимаешь, надо переименовать заглавие. Номах – это Махно. Я переменю. И вообще, я в корректуре кое-что исправлю“.
Бандит Номах… Бандитами для советской власти были восставшие крестьяне, которых расстреливали из пулемётов и пушек. Устами Номаха поэт говорил о них:
То есть не бандиты в прямом значении этого слова, а обычные люди, заматеревшие в столкновениях с регулярными частями Красной армии. Пример тому сам Номах:
Ещё одна закономерность: во всех случаях задержание происходило по одному и тому же сценарию. Есенин всегда оказывался в состоянии опьянения. Словно кто-то ждал того часа, когда он выйдет на улицу после пирушки. Как правило, инцидент начинался с пустяка. Кто-то делал Есенину замечание, тот взрывался, звали милиционера. Блюститель порядка с помощью дворников силой тащил Есенина в отделение. Задержанный сопротивлялся, называл стражей порядка взяточниками, продажными шкурами и т. п. Потом в деле появлялись ремарки представителя власти об угрозах со стороны поэта, об оскорблении им рабоче-крестьянской милиции. Во всех случаях с Есениным были другие лица (поэты Ганин, И. Приблудный, А. Мариенгоф и др.), но их не только не задерживали, но и не допрашивали…»
Конец этой репрессивной одиссеи известен: Ленинград, гостиница «Англетер».
«Мозг и гнев весь я». Хулиганские выходки Есенина, конечно, досаждали милиции, но это были конфликты с властью на местном уровне. Причиной предполагаемой расправы с поэтом по указанию свыше стало его творчество, особенно поэма «Страна негодяев», созданная во время заграничной поездки 1922–1923 годов. Герои поэмы комиссар Рассветов (Троцкий) и бандит Номах (Махно) очень узнавались, что сразу даёт возможность понять, о какой стране идёт речь:
Разочаровавшись в революции и деяниях большевиков, Номах пришёл к мысли, что ничто и никто ему не закон и он волен распоряжаться сам своей жизнью:
Но рядовым обитателем вселенной Номах оставаться не собирался, хотя пытался скрыть это:
То есть мысли Номаха были обращены на идеологическую часть советского аппарата. Это были мысли и Есенина, которые он открыто выразил 8 февраля 1923 года в письме А.Б. Кусикову, находясь на лайнере «Джордж Вашингтон»:
«Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется. Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих. Не могу! Ей-богу, не могу. Хоть караул кричи…
Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были, и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать. Я перестаю понимать, к какой революции принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывается какой-нибудь ноябрь».
Не ноябрь, а мифическая страна Инония – крестьянский рай, созданный воображением поэта. Инония не состоялась, капитализм отвергался априори, оставался социализм, очищенный от бытовых издержек и политических перегибов. Социализм в лице вождя пролетариата и воспел Есенин в неоконченной поэме «Гуляй-поле»:
Прославлять Ленина – значит принимать социализм. Через сомнения, колебания и разочарования Есенин принял эту общественно-политическую ситуацию. О том, каких терзаний стоило ему это, поэт поведал в стихотворении «Письмо к женщине» (ноябрь 1924 года):
Началась эта война буквально с первых дней советской власти, отношение которой с подавляющей частью населения[9] сразу не заладилось: в 1920–1930-х годах произошло более 200 восстаний кормильцев страны. Спустя восемь десятилетий, уже ставшие бывшими, советские граждане смогли прочитать о сопротивлении народа диктату большевиков:
«Ответом крестьян в Тамбовской губ. стала Антоновщина. На Дону, на Урале, в Сибири ей вторили не менее крупные восстания. Чтобы их подавить, советская власть обрушилась на повстанцев всей мощью Красной армии. На подавление антоновского „бандитско-кулацкого мятежа“, как клеймила крестьянскую войну советская пропаганда, были брошены не только пехота и конница, но и бронетехника, авиация, артиллерия, использовавшая даже химические снаряды. Действиями войск руководители легендарные командиры гражданской войны Г.И. Котовский, И.П. Уборевич, М.Н. Тухачевский, В.А. Антонов-Овсеенко. В фанатичном стремлении заставить деревню беспрекословно подчиняться новому режиму большевики предъявили ей поистине „железные“ аргументы. Они победили собственный народ, добились порабощения крестьянства, но победа оказалась пирровой, и плоды её Россия пожинает до сих пop». («Вопросы истории», 1/4, с. 83.)
…В разгар мировой бойни в Москву пожаловал премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Обманув в очередной раз советское правительство в отношении срока открытия второго фронта, он решил объясниться со Сталиным о причинах задержки. После официальной беседы состоялся роскошный ужин, за которым зашёл разговор о Cталинградской битве. Черчилль подивился самообладанию советского лидера. Ответ Сталина ошеломил его:
– Это ничто в сравнении с тем, что пришлось пережить в период коллективизации, когда было репрессировано 10 миллионов кулаков, в подавляющем большинстве убитых своими батраками.
Другой вариант ответа Черчиллю мягче (не называется цифра жертв режима), но тоже впечатляет:
– Гораздо страшнее было в год кулацких восстаний.
С 1920-го по 1930-й год их было их более 200. Восстание на Тамбовщине (Антоновы) подавлялось боевыми отравляющими газами.
Социальные конфликты породила коллективизация сельского хозяйства, и большевики использовали эту ситуацию для создания искусственного голода, который унёс миллионы жертв, упомянутых Сталиным. Страшную картину голода 1932–1933 годов дал в повести «Всё течёт» Василий Гроссман. Рассказ о трагедии народа ведётся от имени героини повести Анны Сергеевны:
«Как было? После раскулачивания очень площади упали, и урожайность стала низкая. А сведения давали – будто без кулаков сразу расцвела наша жизнь. Сельсовет врёт в район, район – в область, область – в Москву. И докладывают про счастливую жизнь, чтобы Сталин порадовался: в колхозном зерне вся его держава купаться будет. Поспел первый колхозный урожай, дала Москва цифры заготовки. Всё как нужно: центр – областям, области – по районам. И нам дали в село заготовку – и за десять лет не выполнить! В сельсовете и те, что не пили, со страху перепились. Видно, Москва больше всего на Украину понадеялась. Потом на Украину и больше всего злобы было. Разговор-то известный: не выполнил – значит, сам недобитый кулак.
Конечно, поставки нельзя было выполнить – площади упали, урожайность упала, откуда же его взять, море колхозного зерна? Значит, спрятали! Недобитые кулаки, лодыри. Кулаков убрали, а кулацкий дух остался. Частная собственность у хохла в голове хозяйка.
Кто убийство массовое подписал? Я часто думаю – неужели Сталин? Я думаю, такого приказа, сколько Россия стоит, не было ни разу. Такого приказа не то что царь, но и татары, и немецкие оккупанты не подписывали. А приказ – убить голодом крестьян на Украине, на Дону, на Кубани, убить с малыми детьми. Указание было забрать и семенной фонд весь. Искали зерно, как будто не хлеб это, а бомбы, пулемёты. Землю истыкали штыками, шомполами, все подполы перекопали, все полы повзламывали, в огородах искали. У некоторых забирали зерно, что в хатах было, – в горшки, в корыта ссыпаны. У одной женщины хлеб печёный забрали, погрузили на подводу и тоже в район отвезли.
Днём и ночью подводы скрипели, пыль над всей землёй висела, а элеваторов не было, ссыпали на землю, а кругом часовые ходят. Зерно к зиме от дождя намокло, гореть стало – не хватило у советской власти брезента мужицкий хлеб прикрыть.
А когда ещё из деревень везли зерно, кругом пыль поднялась, всё в дыму: и село, и поле, и луна ночью. Один с ума сошёл: горим, небо горит, земля горит! Кричит! Нет, небо не горело, это жизнь горела. Вот тогда я поняла: первое для советской власти – план. Выполни план! Сдай развёрстку, поставки! Первое дело – государство. А люди – нуль без палочки.
Отцы и матери хотели детей спасти, хоть немного хлеба спрятать, а им говорят: у вас лютая ненависть к стране социализма, вы план хотите сорвать, тунеядцы, подкулачники, гады. Не план сорвать, детей хотели спасти, самим спастись. Кушать ведь людям нужно. Рассказать я всё могу, только в рассказе слова, а это ведь жизнь, мука, смерть голодная. Между прочим, когда забирали хлеб, объясняли активу, что из фондов кормить будут. Неправда это была. Ни зерна голодным не дали.
Кто отбирал хлеб, большинство свои же, из РИКа, из райкома, ну комсомол, свои же ребята, хлопцы, конечно, милиция, энкаведе, кое-где даже войска были, я одного мобилизованного московского видела, но он не старался как-то, всё стремился уехать… И опять, как при раскулачивании, люди все какие-то обалделые, озверелые стали. А пыль – и ночью и днём пыль, пока хлеб везли. Луна – вполнеба – камень, и от этой луны всё диким кажется, и жарко так ночью, как под овчиной, и поле, хоженое-перехоженное, как смертная казнь, страшное.
И люди стали какие-то растерянные, и скотина какая-то дикая, пугается, мычит, жалуется, и собаки выли сильно по ночам. И земля потрескалась. Ну вот, а потом осень пришла, дожди, а потом зима снежная. А хлеба нет. И в райцентре не купишь, потому что карточная система. И на станции не купишь, в палатке, – потому что военизированная охрана не подпускает. А коммерческого хлеба нет.
С осени стали нажимать на картошку, без хлеба быстро она пошла. А к Рождеству начали скотину резать. Да и мясо это на костях, тощее. Курей порезали, конечно. Мясцо быстро подъели, а молока глоточка не стало, во всей деревне яичка не достанешь. А главное – без хлеба. Забрали хлеб у деревни до последнего зерна. Ярового нечем сеять, семенной фонд до зёрнышка забрали. Вся надежда на озимый. Озимые под снегом ещё, весны не видно, а уж деревня в голод входит. Мясо съели, пшено, что было, подъедают вчистую, картошку, у кого семьи большие, съели всю.
Стали кидаться ссуды просить – в сельсовете, в район. Не отвечают даже. А доберись до района, лошадей нет, пешком по большаку девятнадцать километров. Ужас сделался. Матери смотрят на детей и от страха кричать начинают. Кричат, будто змея в дом вползла. А эта змея – смерть, голод.
Что делать? А в голове у селян только одно – что бы покушать. Сосёт, челюсти сводит, слюна набегает, всё глотаешь её, да слюной не накушаешься. Ночью проснёшься, кругом тихо: ни разговору, ни гармошки. Как в могиле, только голод ходит, не спит. Дети по хатам с самого утра плачут – хлеба просят. А что мать им даст – снегу? А помощи ни от кого. Ответ у партийных один – работать надо было, лодырничать не надо было. А ещё отвечали: у себя самих поищите, в вашей деревне хлеба закопано на три года.
Но зимой ещё настоящего голода не было. Конечно, вялые стали, животы вздуло от картофельных очистков, но опухших не было. Стали жёлуди из-под снега копать, сушили их, а мельник развёл жерновы пошире, молол жёлуди на муку. Из желудей хлеб пекли, вернее, лепёшки. Они тёмные очень, темнее ржаного хлеба. Кое-кто добавлял отрубей или картофельных очистков толчёных. Жёлуди быстро кончились – дубовый лесок небольшой, а в него сразу три деревни кинулись. А приехал из города уполномоченный и в сельсовете говорил нам: вот паразиты, из-под снега голыми руками жёлуди таскают, только бы не работать.
В школу старшие классы почти до самой весны ходили, а младшие зимой перестали. А весной школа закрылась – учительница в город уехала. И с медпункта фельдшер уехал – кушать стало нечего. Да и не вылечишь голода лекарством. Деревня одна осталась – кругом пустыня и голодные в избах. И представители разные из города ездить перестали – чего ездить? Взять с голодных нечего, значит, и ездить не надо. И лечить не надо, и учить не надо. Раз с человека держава взять ничего не может, он становится бесполезный. Зачем его учить да лечить?
Сами остались, отошло от голодных государство. Стали люди по деревне ходить, просить друг у друга, нищие у нищих, голодные у голодных. У кого детей поменьше или одинокие, у таких кое-что к весне оставалось, вот многодетные у них и просили. И случалось, давали горстку отрубей или картошек парочку. А партийные не давали – и не от жадности или по злобе, боялись очень. А государство зёрнышка голодным не дало, а оно ведь на крестьянском хлебе стоит. Неужели Сталин про это знал? Старики рассказывали: голод бывал при Николае – всё же помогали, и в долг давали, и в городах крестьянство просило Христа ради, и кухни такие открывали, и пожертвования студенты собирали.
А при рабоче-крестьянском правительстве зёрнышка не дали, по всем дорогам заставы – войска, милиция, энкаведе – не пускают голодных из деревень, к городу не подойдёшь, вокруг станций охрана, на самых малых полустанках охрана. Нету вам, кормильцы, хлеба. А в городе по карточкам рабочим по восемьсот грамм давали. Боже мой, мыслимо ли это – столько хлеба – восемьсот грамм! А деревенским детям ни грамма. Вот как немцы – детей еврейских в газу душили: вам не жить, вы жиды. А здесь совсем не поймёшь – и тут советские, и тут советские, и тут русские, и тут русские, и власть рабоче-крестьянская, за что же эта погибель?
А когда снег таять стал, вошла деревня по горло в голод. Дети кричат, не спят: и ночью хлеба просят. У людей лица, как земля, глаза мутные, пьяные. И ходят сонные, ногой землю щупают, рукой за стенку держатся. Шатает голод людей. Меньше стали ходить, всё больше лежат. И всё им мерещится – обоз скрипит, из райцентра прислал Сталин муку – детей спасать.
Бабы крепче оказались мужчин, злее за жизнь цеплялись. А досталось им больше – дети кушать у матерей просят. Некоторые женщины уговаривают, целуют детей: «Ну не кричите, терпите, где я возьму?» Другие как бешеные становятся: «Не скули, убью!» – и били, чем попало, только бы не просили. А некоторые из дому выбегали, у соседей отсиживались, чтобы не слышать детского крика.
К этому времени кошек и собак не осталось – забили. И ловить их было трудно – они опасались людей, глаза дикие у них стали. Варили их, жилы одни сухие, из голов стюдень вываривали.
Снег стаял, и пошли люди опухать, пошёл голодный отёк – лица пухлые, ноги как подушки, в животе вода, мочатся всё время – на двор не успевают выходить. А крестьянские дети: видел ты, в газете печатали – дети в немецких лагерях? Одинаковы: головы, как ядра, тяжёлые, шеи тонкие, как у аистов, на руках и на ногах видно, как каждая косточка под кожей ходит, как двойные соединяются, весь скелет кожей, как жёлтой марлей, затянут. А лица у детей старенькие, замученные, словно младенцы семьдесят лет на свете уж прожили, а к весне уж не лица стали: то птичья головка с клювиком, то лягушечья мордочка – губы тонкие, широкие, третий как пескарик – рот открыт. Нечеловеческие лица, а глаза, господи! Товарищ Сталин, боже мой, видел ты эти глаза? Может быть, и в самом деле он не знал, он ведь статью написал про головокружение.
Чего только не ели – мышей ловили, крыс ловили, галок, воробьёв, муравьёв, земляных червей копали, стали кости на муку толочь, кожу, подошву, шкуры старые вонючие на лапшу резали, клей вываривали. А когда трава поднялась, стали копать корни, варить листья, почки, всё в ход пошло – и одуванчик, и лопух, и колокольчики, и иван-чай, и сныть, и борщевик, и крапива, и очиток… Липовый лист сушили, толкли на муку, но у нас липы мало было. Лепёшки из липы зелёные, хуже желудовых.
А помощи нет! Да тогда уж не просили! Я и теперь, когда про это думать начинаю, с ума схожу, – неужели отказался Сталин от людей? На такое страшное убийство пошёл. Ведь хлеб у Сталина был. Значит, нарочно убивали голодной смертью людей. Не хотели детям помочь. Неужели Сталин хуже Ирода был? Неужели, думаю, хлеб до зерна отнял, а потом убил людей голодом. Нет, не может такого быть! А потом думаю: было, было! И тут же – нет, не могло того быть!
Вот когда ещё не обессилели, ходили полем к железной дороге, не на станцию, на станцию охрана не допускала, а прямо на пути. Когда идёт скорый поезд Киев – Одесса, на колени становятся и кричат: хлеба, хлеба! Некоторые своих страшных детей поднимают. И, случалось, бросали люди куски хлеба, объедки разные. Пыль уляжется, отгрохочет, и ползает деревня вдоль пути, корки ищет. Но потом вышло распоряжение, когда поезд через голодные области шёл, охрана окна закрывала и занавески спускала. Не допускала пассажиров к окнам. Да и сами деревенские ходить перестали – сил не стало не то что до рельсов дойти, а из хаты во двор выползти.
Я помню, один старик принёс председателю кусок газеты, подобрал его на путях. И там заметка: француз приехал, министр знаменитый, и его повезли в Днепропетровскую область, где самый страшный мор был, ещё хуже нашего, там люди людей ели, и вот в село его привезли, в колхозный детский садик, и он спрашивает:
– Что вы сегодня на обед кушали? – Дети отвечают:
– Куриный суп с пирожком и рисовые котлеты.
Я сама читала, вот как сейчас вижу этот кусок газеты. Что ж это? Убивают, значит, на тихаря миллионы людей и весь свет обманывают! Куриный суп, пишут! Котлеты! А тут червей всех съели.
Завыло село, увидело свою смерть. Всей деревней выли – не разумом, не душой, а как листья от ветра шумят или солома скрипит. И тогда меня зло брало – почему они так жалобно воют, уж не люди стали, а кричат так жалобно. Надо каменной быть, чтобы слушать этот вой и свой пайковый хлеб кушать. Бывало, выйду с пайкою в поле, и слышно: воют. Пойдёшь дальше, вот-вот, кажется, стихло, пройду ещё, и опять слышнее становится, – это уж соседняя деревня воет. И кажется, вся земля вместе с людьми завыла. Бога нет, кто услышит?
Мне один энкаведе сказал: „Знаешь, как в области ваши деревни называют: кладбища суровой школы“. Но я сперва не поняла этих слов. А погода, какая стояла хорошая! В начале лета шли дожди, такие быстрые, лёгкие, солнце жаркое вперемешку с дождём, – и от этого пшеница стеной стояла, топором её руби, и высокая, выше человеческого роста. В это лето радуги, сколько я нагляделась, и грозы, и дождя тёплого, цыганского.
Гадали все зимой, будет ли урожай, стариков расспрашивали, приметы перебирали – вся надежда была на озимую пшеницу. И надежда оправдалась, а косить не смогли. Зашла я в одну избу. Люди лежат, то ли ещё дышат, то ли уже не дышат, кто на кровати, кто на печке, а хозяйская дочь, я её знала, лежит на полу в каком-то беспамятстве, зубами грызёт ножку у табуретки. И так страшно это – услышала она, что я вошла, не оглянулась, а заворчала, как собаки ворчат, если к ним подходят, когда они кость грызут.
Пошёл по селу сплошной мор. Сперва дети, старики, потом средний возраст. Вначале закапывали, потом уж не стали закапывать. Так мёртвые и валялись на улицах, во дворах, а последние в избах остались лежать. Тихо стало. Умерла вся деревня. Кто последним умирал, я не знаю. Нас, которые в правлении работали, в город забрали.
Попала я сперва в Киев. Стали как раз в эти дни коммерческий хлеб давать. Что делалось! Очереди по полкилометра с вечера становились. В очереди за коммерческим хлебом стоял народ городской – лишенцы, беспаспортные.
А из деревни ползёт крестьянство. На вокзалах оцепление, все составы обыскивают. На дорогах всюду заставы – войска, энкаведе, а всё равно добираются до Киева – ползут полем, целиной, болотами, лесочками, только бы заставы миновать на дорогах. На всей земле заставы не поставишь. Они уж ходить не могут, а только ползут. Народ спешит по своим делам, кто на работу, кто в кино, трамваи ходят, а голодные среди народа ползут – дети, дядьки, дивчины, и кажется, это не люди, какие-то собачки или кошечки паскудные на четвереньках. А оно ещё хочет по-человечески, стыд имеет, дивчина ползёт опухшая, как обезьяна, скулит, а юбку поправляет, стыдится, волосы под платок прячет – деревенская, первый раз в Киев попала. Но это счастливые доползли, один на десять тысяч. И всё равно им спасения нет – лежит голодный на земле, шипит, просит, а кушать он не может, краюшка рядом, а он уже ничего не видит, доходит.
По утрам ездили платформы, битюги, собирали, которые за ночь умерли. Я видела одну платформу – дети на ней сложены. Вот как я говорила – тоненькие, длинненькие, личики, как у мёртвых птичек, клювики острые. Долетели эти пташки до Киева, а что толку? А были среди них – ещё пищали, головки, как налитые, мотаются. Я спросила возчика, он рукой махнул: пока довезу до места – притихнут. Я видела: дивчина одна поползла поперёк тротуара, её дворник ногой ударил, она на мостовую скатилась. И не оглянулась даже, ползёт быстро, быстро, старается, откуда ещё сила. И ещё платье отряхивает, запылилось, видишь.
А я в этот день газету московскую купила, прочла статью Максима Горького, что детям нужны культурные игрушки. Неужели Максим Горький не знал про тех детей, что битюги на свалку вывозили, – им, что ли, игрушки! А может быть, он знал? И так же молчал, как все молчали. И так же писал, как те писали, – будто эти мёртвые дети едят куриный суп. Мне этот ломовой сказал: больше всего мёртвых возле коммерческого хлеба – сжует опухший кусочек и готов.
Вот что я поняла. Вначале голод из дому гонит. В первое время он, как огонь, печёт, терзает, и за кишки, и за душу рвёт, – человек и бежит из дому. Люди червей копают, траву собирают. И всё из дому, всё из дому. А приходит такой день, и голодный обратно к себе в хату заползает. Это значит – осилил голод, и человек уж не опасается, ложится на постель и лежит. И раз человека голод осилил, его не подымешь, и не только оттого, что сил нет, – нет ему интереса, жить не хочет. Лежит себе тихо – и не тронь его. И есть голодному не хочется, мочится всё время и понос, и голодный становится сонный, не тронь его, только бы тихо было. Лежат голодные и доходят.
Это рассказывали и военнопленные – если ложится пленный боец на нары, за пайкой не тянется, значит, конец ему скоро. А на некоторых безумие находило. Эти уж до конца не успокаивались. Их по глазам видно – блестят. Вот таких мёртвых разделывали и варили и своих детей убивали и съедали. В этих зверь поднимался, когда человек в них умирал. А они не виноваты, виноваты те, что довели мать до того, что она своих детей ест. Да разве найдёшь виноватого, кого ни спроси. Это ради хорошего, ради всех людей матерей довели.
Каждый голодный по-своему умирает. В одной хате война идёт, друг за другом следят, друг у дружки крохи отнимают. Жена на мужа, муж против жены. Мать детей ненавидит. А в другой хате любовь нерушимая. Люди – где ненависть, там скорей умирали. Э, да что любовь, тоже никого не спасла, вся деревня поголовно легла. Не осталось жизни.
Я узнала потом – тихо стало в деревне нашей. И детей не слышно. Там уж ни игрушек, ни супа куриного не надо. Не выли. Некому. Узнала, что пшеницу войска косили, только красноармейцев в мёртвую деревню не допускали, в палатках стояли. Им объясняли, что эпидемия была. Но они жаловались, что от деревень запах ужасный шёл. Войска и озимые посеяли. А на следующий год привезли переселенцев из Орловской области – земля ведь украинская, чернозём, а у орловских всегда недород. Женщин с детьми оставили возле станции в балаганах, а мужчин повели в деревню. Дали им вилы и велели по хатам ходить, тела вытаскивать – покойники лежали, мужчины и женщины, кто на полу, кто на кроватях.
Запах страшный в избах стоял. Мужики себе рты и носы платками завязывали – стали вытаскивать тела, а они на куски разваливаются. Потом закопали эти куски за деревней. Вот тогда я поняла – это и есть кладбище суровой школы. Когда очистили от мёртвых избы, привели женщин полы мыть, стены белить. Всё сделали, как надо, а запах стоит. Второй раз побелили, и полы наново глиной мазали – не уходит запах. Не смогли они в этих хатах ни есть, ни спать, вернулись в Орловскую обратно. Но, конечно, земля пустой не осталась – земля ведь какая!
И словно не жили. А многое чего было. И ничего не осталось. А где же эта жизнь, где страшная мука? Неужели ничего не осталось? Неужели никто не ответит за это всё? Вот так и забудется без следа? Травка выросла».
Свое негативное отношение к крестьянству большевики перенесли на его интеллигенцию. Вот как характеризовал поэзию Сергея Есенина Н. Бухарин: «Смесь „кобелей“, „икон“, „сисястых баб“, „жарких свечей, берёзок, лун, сук, господа Бога, некрофилии, обильных пьяных слёз“ и трагически пьяной иконы».
Нацелил Бухарина на великого лирика ведущий пролетарский писатель Максим Горький, которого прямо-таки выводил из себя факт зарождения крестьянской литературы:
«Надобно вам или Троцкому, – полагал Горький, – указать писателям-рабочим на тот факт, что рядом с их работой уже возникает работа писателей-крестьян, и что здесь возможен, даже, пожалуй, неизбежен конфликт двух направлений. Всякая цензура тут была бы лишь вредна и лишь заострила бы идеологию мужепоклонников и деревнелюбов, но критика – нещадная – этой идеологии должна быть дана теперь же. Талантливый и трогательный плач Есенина о деревенском рае – не та лирика, которой требует время и его задачи, огромность которых невообразима».
Не та лирика, не то время, не те люди! Ну и пошли косить направо и налево. Первым взяли Алексея Ганина, за ним последовали Сергей Есенин, Пётр Орешин, Павел Васильев, Николай Клюев, Сергей Кличков…
Русские фашисты. В начале ноября 1924 года был арестован старый приятель Сергея Александрович Есенина поэт А. Ганин. 13 ноября на Лубянке было начато дело офицера «Ордена русских фашистов». Такое название чекисты дали группе из четырнадцати человек, которых возглавлял Ганин. Группа состояла из никому не ведомых маленьких людей – начинающих поэтов и мелких служащих, объединённых идей борьбы с режимом большевиков. В ней не было ни одного крупного писателя, философа или политического деятеля. Тем не менее вчерашние крестьяне сумели создать великий документ русского народного сопротивления – манифест «Мир и свободный труд – народам», который гласил:
«При существующей государственной системе Россия – это могущественное государство, обладающее неизбывными естественными богатствами и творческими силами народа – вот уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии.
Ясный дух русского народа предательски умерщвлён. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял ещё голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведёт счёт великим бедствиям и страданиям народа в целом.
Каждый, кто бы ни был, ясно начинает осознавать, что так больше нельзя. Каждый мельчайший факт повседневной жизни – красноречивее всяких воззваний. Всех и каждого он убеждает в том, что если не предпринять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а русскому народу – неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение.
Три пятых школ, существовавших в деревенской России, закрыты. Врачебной помощи почти нет, потому что все народные больницы и врачебные пункты за отсутствием средств и медикаментов влачат жалкое существование. Высшие учебные заведения терроризированы и задавлены. (Как наиболее враждебные существующей глупости.) Всякая общественная и индивидуальная инициатива раздавлена. Малейшее проявление её рассматривается как антигосударственная крамола и жесточайшим образом карается. Всё сельское население, служащие, равно и рабочие массы, раздавлены поборами. Все они лишены своей религиозной совести и общественно-семейных устоев, все вынуждены влачить полуживотное существование. Свобода мысли и совести окончательно задавлена и придушена. Всюду дикий, ничем не оправданный произвол и дикое издевательство над жизнью и трудом народа, над его духовно-историческими святынями. Вот он – коммунистический рай.
Но как это случилось, что Россия с тем, чтобы ей беспрепятственно на общее благо создать духовные и материальные ценности, обливавшаяся потом и кровью, Россия, на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние?
Вполне отвечая за свои слова перед судом всех честно мыслящих людей и перед судом истории, мы категорически утверждаем, что в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов – человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности – средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников».
Группа А. Ганина по наивности молодости её членов размахнулась ни много ни мало как на свержение власти большевиков. Заранее распределили посты в будущем народном правительстве, набросали список кабинета.
– В один из таких списков он (Ганин), – вспоминала Бениславская, – включил и Есенина – министром народного просвещения. Но Есенин, который, как бы ни ругался на советскую власть, всё же не мог её переменить ни на какую другую, рассердился, послал Ганина к чёрту и потребовал, чтобы тот сейчас же вычеркнул его фамилию. Ганин вычеркнул и назначил министром народного просвещения Приблудного.
А. Ганин находился в довольно близких отношениях с Сергеем Александровичем. Ездил с ним на Соловки и к своим родителям в Вологодскую губернию. На венчании Есенина с Зинаидой Райх был шафером со стороны жениха. На деньги А. Дункан Есенин издал сборник стихотворений Алексея. Словом, у ЧК были основания заняться и весьма известным (по антисоветским высказываниям) поэтом. К счастью для него, Ганин умолчал об их близких отношениях. Сергей Александрович, конечно, этого не знал и на всякий случай решил на время скрыться от ЧК куда-нибудь подальше.
26 марта Есенин устроил прощальный вечер, а на следующий день выехал на Кавказ: «Они бежали от врагов / И от друзей сюда бежали…»
Два месяца Сергей Александрович провёл в Баку под защитой члена ЦК КБ(б) Азербайджана П.И. Чагина. Участвовал в торжествах 1 мая и познакомился с С.М. Кировым, который потребовал от Петра Ивановича создать для поэта в Баку иллюзию Персии, в которую тот рвался.
Но общение с высокими правителями не смогло заглушить тревоги, вызванные делом А. Ганина, и в лирике Есенина на цветущем солнечном юге появляются вещи, не сочетающиеся с обстановкой его бытия на фоне радостной природы:
Оба стихотворения написаны 19 апреля, в день светлой Пасхи. На следующий день последовали: «Синий май. Заревая теплынь» и «Не вернусь я в отчий дом», тоже проникнутые тоской по ускользающей жизни и предчувствием неумолимого конца. Словом, радостный юг оптимизма не дал, и в Москву Есенин вернулся в состоянии, повлёкшем к необъяснимым.
Старший сын. Через 12 лет после гибели Сергея Есенина власть взялась за расправу с его родными и поэтами из его круга. В 1937 году в НКВД была создана группа по ликвидации «террористов» из писательской среды. Начали операцию с наиболее уязвимой фигуры – Юры Есенина, 23-летне-го сына великого поэта. Тут же была составлена справка на кандидата в политические преступники:
«Есенин Георгий Сергеевич, 1914 г. рождения, беспартийный. Сын поэта Сергея Есенина. Работает зав. отделом найма – завод № 45. Проживает: Сивцев Вражек, 44, кв. 14.
4-м отделом ГУГБ НКВД СССР разрабатывается контрреволюционная фашистско-террористическая группа. Одним из активных её участников является Есенин Ю.С., резко враждебно настроенной к советской власти.
Есенин высказывает свои террористические намерения против руководителей партии и совправительства, заявляя: „Сталин на трибуне прячется за людей, но его можно взять бомбой“.
Тут же, не касаясь вопросов о изыскании взрывчатого вещества, Есенин утверждает: „Оружие – дело второстепенное, его можно достать сколько угодно, но что им делать? Стрелять в воздух? Я умею делать пироксилин. Я его делал и пробовал на взрывах. Щепотка в жестяной банке взрывает целое дерево. У меня есть дядя-подрывник. Он читает лекции в академии по подрывному делу. Эта консультация обеспечит любой вид взрывчатого вещества“. Подготавливая себя к совершению террористического акта, Есенин говорил, что одним из главных решающих моментов является воспитание воли. Не вооружённость решает дело, а воля, стойкость, хитрость, затаённость. Надо воспитывать в себе волю.
При этом Есенин ссылается на ряд примеров из истории подготовки к совершению террористических актов итальянской организации „мафия“ и народовольцев. Есенин выдвигает перед участниками группы задачу организованной борьбы с ВКП(б) и заявляет: „Нужно организованное сопротивление. Для этого не обязательно большое количество людей. В террористических выступлениях техника играет решающее значение. И когда люди очень озлоблены, к ним приходят самые неожиданные изобретения. Характерным примером является история бомбометания в России“.
Есенин, развивая план действий контрреволюционной организации, выдвигает двурушничество основным методом борьбы:
„Нет более верной и успешной работы, нежели работа на два фронта. Это означает быть всегда в курсе событий у врага. Это будущий ориентир, которым можно лавировать и жалить в самые больные места. Зубатовщина показала себя на практике. И в наши дни она является ничуть не устаревшей. Из зубатовщины прямо вытекает метод так называемой „тихой сапой“. Дело не в терминологии, а в существе. Надо уметь пробираться в глубь государственной организации, зарекомендовать себя и глушить то одного, то другого. В этих целях прекрасно могут быть использованы и коммунисты. Среди этой прослойки подавляющее большинство недовольных“. Основной программой террористической группы Есенин выдвигает национализм.
„Стержнем программы теперь должен являться национализм. На этом большом, может быть, и нелепом чувстве можно вести за собой всю громаду серой массы. Надо учесть опыт Германии, которая делает этим национализмом чудеса“. Фашизм и его интервенционистские устремления Есенин всячески восхваляет.
„Есть уголки, где народы цветут полным цветом. Этим уголком является Германия. Единственно умной и последовательной государственной философией является философия Германии. И вполне понятно: в её основу легло гениальное учение Ницше, а не Маркса, являющееся фарсом. Марксисты дискредитируют террор для того, чтобы дискредитировать его как средство борьбы против самих себя“. Наряду с этим Есенин в крайне злобных выражениях клеветнически отзывается о товарище Сталине.
Полагаю необходимым обыск и арест Есенина Г.С.
Начальник шестого отделения четвёртого отдела ГУГБ, капитан государственной безопасности Журбенко»
11 марта был выписан ордер на арест и обыск Георгия. Есенин в это время проходил воинскую службу на Дальнем Востоке. В Москву его доставили только через полтора месяца. Первый допрос проходил 22 мая, но, по-видимому, следователь Павловский поработал с Георгием сразу после возвращения его на Лубянку, пока он не обвык в неожиданной ситуации – очень уж покладистым и сговорчивым оказался арестант, совсем не таким борзым фаталистом, как обрисовал его Журбенко. Это следовало и из первых ответов на вопрос следователя о статусе арестованного:
– Социальное положение – сын писателя. До революции и после революции – на иждивении родителей.
То есть до 1926 года жил на нечастые подачки отца и в основном содержался матерью. До 23 лет! Вращался в богемных кругах, недовольных властью при любом режиме. Там и выкристаллизовалось его неудовлетворение жизнью, которое часто становилось темой кухонных разглагольствований. Следователь, конечно, понимал это, но у него были чёткие задания: разоблачить «контрреволюционера», и он умело вёл растерявшегося парня, который сразу начал топить себя:
– Я намерен показать следствию о всех своих революционных преступлениях. Воспитанный в мелкобуржуазной, а впоследствии богемной среде, я ещё в школьные годы заразился антисоветскими настроениями. Так, в школьные годы, в 1928 году, мною было написано контрреволюционное стихотворение, в котором я выразил свои настроения о том, что праздник десятилетия Октября мне чужд. Прочитав это стихотворение в кругу своих знакомых, я порвал его.
Ещё в 1930 году с Гориновским Дмитрием мы вели разговор и обсуждение методов борьбы с советской властью.
Так как нас интересовала программа анархистов, то мы хотели связаться с подпольной организацией анархистов. Это не удалось, однако и я, и Гориновский вели обсуждение возможности создания молодёжной контрреволюционной организации, которая должна была изучать теоретические труды анархистов, а также практическую их работу, а также подробно изучать технику подготовки террористических актов. Мы считали и приходили во время этих обсуждений к выводу, что допустимы все методы, вплоть до террора против руководящих лиц.
По показаниям Георгия, перед следователем сидел закоренелый преступник, начавший борьбу с советской властью с 14 лет. Естественно, последовал вопрос о том, что этот злодей и его товарищи сделали практически. Оказалось, у обвиняемого был дядя М.С. Овчинников, преподаватель инженерной академии. Георгий увидел у него книгу «Подрывное дело и взрывчатые вещества». Хотел умыкнуть её. Не получилось. Но это не помешало «террористу» заявить приятелям, что дядя дал ему химическую формулу взрывчатого вещества.
Надо полагать, что, слушая этот наив, следователь ликовал и требовал от Есенина новых имён, и они сыпались как из рога изобилия:
– В конце 1934 года я снова стал вращаться в среде маргинально разложившихся, контрреволюционно настроенных литераторов – Приблудного, Пермяка, Курочкина, Наседкина и других, которые разжигали во мне враждебность к советской власти. Антисоветские разговоры – вот основная тема происходивших на сборищах этих лиц бесед. При этом Приблудный постоянно заявлял: «Твоего отца, Есенина Сергея, затравили».
В конце 35-го года на квартире у Приблудного собирались все вышеуказанные лица, кроме Наседкина. И в беседе о моём отце Приблудный открыто цитировал Троцкого: «Мы не сумели сберечь Есенина».
Далее со стороны всех присутствующих следовали восторженные восклицания о Троцком. Под влиянием этих контрреволюционных разговоров я снова стал на путь активной контрреволюционной деятельности. В среде своих товарищей я высказывал контрреволюционные взгляды: «Русский народ зажат. Советская власть представляет собой организованную систему насилия над массами. Кучка захвативших власть эксплуатирует огромное многомиллионное население, доведя его до состояния животной жизни. Народ обманут, запуган. Массы всё более и более разочаровываются в советском строе. И для того чтобы их подхлестнуть, ВКП(б) придумывает в качестве возбуждающего средства поочередно то ударничество, то стахановское движение».
Эти разговоры я вел в 1934–1936 годах с Лисовским Игорем Владимировичем – техником-нормировщиком Пудортранса, Ботовым Виктором Павловичем – фотографом Библиотеки имени Ленина – и литераторами Приблудным, Пермяком и Филипповым. При этом я противопоставлял советскому строю фашистский режим и восторгался государственным строем Германии и Италии.
Лисовский полностью соглашался со мной, характеризуя советскую власть как систему произволов, в которой удушается всё живое. Сталина он характеризовал узурпатором, осуществляющим свою диктатуру, не считаясь с интересами масс.
Из названных Есениным лиц обращают на себя внимание два имени: Иван Приблудный и Василий Наседкин. Первый был другом великого поэта, второй – мужем его сестры Кати.
Интересен следующий штрих в показаниях сына великого поэта: «Восторженные восклицания о Троцком. Это явно показуха следователя, ибо те, кто был когда-то рядом с Сергеем Александровичем, знали о его отношении к этому деятелю – поэма „Страна негодяев“ и письмо (7.02.23) к А.Б. Кусикову:
„Милый сударь!
Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чувствую себя здесь чужим и ненужным, а вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется.
Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а ещё тошнее переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-богу, не могу!“»
Сомнительны и следующие признания Есенина – они очень близки к наговору на себя под давлением следователя:
– При неоднократном обсуждении Лисовским я ставил вопрос о терроре против руководителей ВКП(б). Основным моментом, толкавшим меня на террор, являлись разговоры Приблудного, который систематически воспитывал и прививал мне ненависть к соввласти, указывая, что я, как сын великого поэта Есенина, должен отомстить руководителям соввласти «за затравленного отца».
В конце 1935 года в разговоре с Лисовским я высказал свои намерения совершить террористический акт против Сталина.
В 1935 году в разговоре с Лисовским я выдвигал несколько вариантов совершения террористического акта. Так, один из этих вариантов сводился к метанию бомбы, заряженной сильнодействующим взрывчатым веществом, в руководителей партии и правительства во время прохождения демонстрации по Красной площади. Однако, анализируя этот вариант, я приходил к убеждению, что он технически трудно осуществим, так как участники демонстрации проходят на значительном расстоянии от Мавзолея. Более практически и легче осуществимым я считал метание бомбы в членов правительства и руководителей партии во время какого-нибудь торжественного заседания в Большом театре или при посещении ими какой-либо постановки в одном из театров.
Будучи толкнут на путь террора, я готов был пожертвовать собой и придумал план совершения террористического акта, рассчитывая броситься под правительственную машину, имея при себе взрывчатое вещество. Совершить террористический акт мне не удалось из-за призыва в ОКВДА.
Последняя фраза показания – явный недосмотр следователя, который, конечно, спешил отличиться: призыв Георгия в армию не мог помешать ему в мнимом покушении, так как взрывчатого вещества у него не было. То есть признание о готовности к жертве построено на кофейной гуще.
Вернувшись из кабинета следователя в камеру и обдумав свои откровения, Есенин понял, что попал в ловушку, и тут же сел за покаянное письмо инквизиторам:
«…В протоколе допроса от 22 и 31 мая, совершенно не скрывая, я показал о себе как о террористе, намеревавшемся совершать террористический акт против руководителей партии. Подробности изложены в этом протоколе допроса. И при дальнейших допросах я не скрывал ничего, разоблачая лицо гнусных врагов моей родины. Хочу только сказать, почему я стал на этот путь террора. Теперь-то я вижу, хотя ранее в порыве задора не понимал, что я, по существу, являлся удобной фигурой для врагов России как террорист, как сын Есенина. Эти подлые враги пытались воспитать во мне его.
Пищу не для того, чтобы свалить на кого-либо ответственность, ибо им удалось воспитать из меня террориста. Но то, что я нашёл в себе силу, мужество говорить о себе и о других всю правду, не допуская никаких смягчений, говорит о том, что я не был болен неизлечимой болезнью. Продумав во время следствия и следования по этапу всё это, я сумел сразу выгнать из себя всё гнойное, чем меня старательно наполняли. И это является залогом того, что, будучи поставлен в условия, при которых я смогу плодотворно работать по имеющейся у меня специальности, я буду полезным гражданином советской родины. Это не голое обещание, ибо, переболев и выздоровев, я приобрёл иммунитет.
31 мая 37 года. Г. Есенин»
4 июля на допрос был вызван друг Георгия Дм. Г. Гориновский. Его показания были весьма осторожными: собирались небольшой группой, читали стихи, читали книги (просвещались), но никаких противоправных деяний не совершали. Правда, обмолвился, что Есенину было скучно в СССР и он хотел уехать за границу, на абиссинский фронт добровольцем.
Павловский сразу ухватился за эту невинную оговорку и в рапорте по начальству истолковал её как намерение к бегству за границу с целью передачи шпионских сведений. В начале августа было составлено обвинительное заключение, которое гласило: «Есенин Георгий Сергеевич, 1914 г. рождения, уроженец города Москвы, гражданин СССР, беспартийный, до ареста призван в ряды Красной Армии, обвиняется в том, что:
Первое. Распространял на протяжении ряда лет контрреволюционную клевету против партии и советского правительства.
Второе. Обсуждал совместно с Лисовским Игорем вопрос совершения террористического акта против руководителей партии и правительства.
Третье. Обсуждал вопрос о переходе границ Советского Союза с целью не возвратиться в СССР, то есть в преступлениях, предусмотренных статьями 19–58, пункт 8, пункт 11 УК РСФСР.
Вследствие изложенного дело по обвинению Есенина Георгия Сергеевича подлежит рассмотрению Военной коллегии суда Союза ССР с применением закона от 1 декабря 1934 года».
Закон этот был принят в соответствии с постановлением Президиума об установлении особого порядка рассмотрения дел о терроре. По нему следствие велось ускоренно (до 10 дней), а дело слушалось без участия обвинения и защиты. Кассационное обжалование приговора и подача прошения о помиловании не допускались. Приговор о вынесении высшей меры наказания приводился в исполнение немедленно.
Закрытое судебное заседание военной коллегии верховного суда состоялось 13 августа 1937 года. Председательствующий военный юрист Л.Я. Плавнек открыл заседание в 10:00. На его вопрос, признаёт ли подсудимый себя виновным, Георгий ответил, что виновным себя признаёт в том, что был настроен антисоветски и допускал террористические высказывания. Разговор с Приблудным о поездке в Абиссинию тоже имел место.
То есть признал только разговоры, а не действия и даже не попытки к оным. Но для суда это не имело никакого значения. В 10:20 был оглашён приговор:
«Именем Союза Советских Социалистических республик Военная коллегия Верховного суда Союза ССР в составе – председательствующий Плавнек, члены Военного совета Климин, Кандыбин при секретаре Костюшко в закрытом судебном заседании в городе Москве 13 августа 1937 года рассмотрела дело по обвинению Есенина Георгия Сергеевича, 1914 года рождения, красноармеец, в преступлениях, предусмотренных статьями 58,8, 58,11 УК РСФСР. Предварительным и судебным следствием установлена виновность Есенина в том, что он являлся активным участником антисоветской террористической организации. С 1934 года проводил антисоветскую агитацию, распространял клеветнические измышления против руководства ВКП(б) и советского правительства, вместе с Лисовским обсуждал вопрос о подготовке и осуществлении над ними террористических актов и о переходе границ СССР с целью невозвращения затем в Союз ССР, то есть в преступлениях, предусмотренных статьями 58.8, 58.11 УК РСФСР.
На основании изложенного Военная коллегия Верховного суда Союза ССР приговорила Есенина Георгия Сергеевича к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества.
Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года в исполнение приводится немедленно.
Председательствующий – Плавнек, члены – Климин, Кандыбин».
В один день с Георгием Есениным был расстрелян его покровитель и друг его отца поэт Иван Приблудный. И. Лисовский и Д. Гориновский осуждены на несколько лет, а вот Е.А. Пермяк, тоже упоминавшийся в показаниях подсудимого, остался на свободе. Почему? У С. Волкова, исследовавшего дело Есенина, нет ответа на этот вопрос, но, как говорится, есть тонкий намёк на толстое обстоятельство: он (намёк) основывается на весьма нелестном отзыве о сыне великого поэта, который Евгений Андреевич дал спустя девятнадцать лет после трагической кончины Георгия:
– С Есениным Георгием Сергеевичем, сыном известного поэта С. Есенина, я познакомился в 1933–1934 годах через поэта Ивана Приблудного. Моё знакомство с Георгием Есениным продолжалось около двух лет, до момента призыва его в армию. Г. Есенин чувствовал себя сыном знаменитого поэта и желал ему подражать, писал стихи, пил и вёл себя несколько развязно. В нетрезвом виде Есенин высказывал недовольство жизнью, тем, что его не печатали, и тем, что мало почитали как сына известного поэта.
В нетрезвом виде Есенин высказывал желание уехать в Абиссинию, чтобы поступить там в армию и сражаться за её независимость. Разговаривая с Есениным, я чувствовал, что его настроение не совсем здоровое (мания величия, желание стать без особой затраты труда великим человеком). Всё это можно было в то время объяснить его возрастом, влиянием на него его друзей, в частности И. Приблудного. Г. Есенин иногда рассказывал анекдоты, не выдержанные в политическом отношении, допускал в пьяном виде резкие высказывания в адрес существующих порядков. У меня осталось о нём впечатление как о несчастном человеке, жертве среды и времени.
Сказано это было в прокуратуре СССР при рассмотрении там вопроса о реабилитации Г. Есенина. Инициатором благородного дела выступил А.С. Вольпин, младший сын Сергея Александровича, сам изведавший прелести советской демократии:
Это было написано Есениным-Вольпиным 17 ноября 1949 года в ленинградской тюрьме № 2. Имя великого поэта тяжёлым бременем легло на его детей и близких.
Иван Приблудный. Это прозвище, ставшее позднее псевдонимом, Яков Овчаренко получил в декабре 1920 года. Тогда к Ивану Вонифатиевичу Крылову, начальнику особого отдела 2-й кавалерийской дивизии Червонного казачества, привели измождённого оборванного парня, задержанного в расположении военных частей. Из рассказа юноши выяснилось, что ему 15 лет. Родился в семье крестьянина Петра Овчаренко в небольшом украинском селе Безгиново, затерявшегося в Старобельском уезде Екатеринославской губернии (позднее – Новоайдарский район Ворошиловской области). С начала Гражданской войны бродяжничает. Сочиняет стихи. Последнее обстоятельство подкупило Крылова, и он распорядился:
– Будешь у меня ездовым тачанки.
Вместе со взрослыми переносил Иван все тяготы походной жизни. В часы привалов молодой боец читал товарищам свои стихотворения, а когда летом 1921 года был получен приказ о демобилизации малолетних из Красной армии, Крылов направил Овчаренко с рекомендательным письмом к своему другу, секретарю Краснопресненского райкома партии Москвы Григорию Беленькому. Тот определил юного поэта в интернат для одарённых детей, расположенный в Серебряном Бору. Через год, в 1922 году, Иван Приблудный стал студентом Высшего литературно-художественного института имени Валерия Брюсова.
Москва показалась Ивану Приблудному «суматошной». В искусстве возникали и исчезали всевозможные течения, в литературных кафе читали стихи поэты, невесть откуда нахлынувшие в столицу.
В этой круговерти очень легко было сбиться с пути, однако природный ум и здоровая реалистическая основа, заложенная учительницей безгиновской школы В.В. Куричевой, привитый ею литературный вкус помогли И. Приблудному выбрать правильный ориентир. Этим ориентиром для юного поэта стало творчество Сергея Есенина.
Первые публикации молодого поэта появились в 1923 году в сборнике «Рабочая весна» и в журнале «Красная нива». Очень одобрительно отозвался о них критик Львов-Рогачевский, который признал за Приблудным талант и темперамент. Осенью 1923 года состоялась первая встреча Приблудного с его кумиром. В начале учебного года к студентам Литературно-художественного института пришли Маяковский, Есенин, Пастернак, Асеев, Александровский и Шенгели. Есенин читал ещё не опубликованные стихотворения, объединённые им впоследствии в цикл «Москва кабацкая». Читал негромким, чуть глуховатым голосом, немного нараспев, подчёркивая ритм стихов правой рукой. Даже в грустных строчках чувствовалась жизнеутверждающая сила, характерная для всей есенинской поэзии.
После Есенина выступал Иван Приблудный. По тому, как встретил его зал, было видно, что здесь его знают и любят. Читал он стихотворение «О, чернобровая Украина», читал прекрасно, без свойственного многим поэтам «подвывания», подчёркивая ритм и музыкальность, неназойливо расставляя смысловые интонации.
Внешне, казалось бы, чисто пейзажное стихотворение «О, чернобровая Украина» звучало с неподдельным драматизмом:
В Литературно-художественном институте учился Василий Наседкин, муж сестры Сергея Есенина, он познакомил Приблудного со своим шурином. Есенин сразу прикипел симпатией и сочувствием к молодому поэту, ввёл его в литературную среду, прочил Ивану литературную славу; говорил, что если Приблудный сохранит себя как поэт, то будет сильнее его, это уже сейчас чувствуется.
Эту высокую оценку предопределило то, что у поэта была своя тема – малая Родина. Рисуя прекрасные пейзажи донецкого края, Приблудный всегда смотрел шире, всегда держал в поле зрения всю Россию, был уверен в своих силах и на похвалы старшего товарища отвечал весьма уверенно и обнадёживающе:
Есенин познакомил Приблудного со всеми своими друзьями, брал на свои вечера. Летом 1924 года ездил с Иваном в Ленинград и Константиново. Вместе они выступили в Сестрорецком курорте. Там Приблудный читал стихи о родном селе и деде. В Детском Селе поэты встречались со студентами сельскохозяйственного института. Один из слушателей (С.Д. Умников) вспоминал:
– Есенин и Приблудный выступили в нашем студенческом клубе, они поочерёдно читали свои стихи. Под конец они вдвоём, сидя за круглым столом, спели на два голоса песенку о том, как солдат вернулся домой с фронта и нашёл избу пустой, а во дворе «только ветер один да чужие куры».
В начале августа друзья приехали в Константиново. Сестра Есенина Александра вспоминала:
– Нашим гостем на этот раз был молодой, лет двадцати, коренастый, широкоплечий, с чёрными глазами и густыми чёрными волосами, поэт Иван Приблудный. Он был бесшабашный, озорной, находчивый весельчак, умеющий и посмеяться, и пошутить, и спеть. Но лучше всего он читал стихи. Особенно хорошо у него получались «Гайдамаки» Шевченко и «Петух» собственного сочинения. Читал он как-то удивительно просто, жестикулируя правой рукой или изредка поправляя чёрную шапку волос, но в его хрипловатом голосе было столько выразительности, что трудно забыть такое чтение.
…Живя у нас в деревне, он исходил все окрестности, пропадая целыми днями. Ночами он тоже где-то бродил. В это время стояли чудесные лунные ночи».
О чём думал молодой поэт, бродя этими ночами по рязанской земле? Наверное, о жизни, и, конечно же, вспоминал своё Везгиново, где не был столько лет. Может быть, тогда начали у него созревать первые строчки стихотворения, которое он посвятит матери.
Приблудного отличало редкое творческое «здоровье», которое выражалось в органическом отвращении ко всяким формалистическим завихрениям, характерным для поэзии первой трети прошлого века. В лучших традициях русской реалистической школы написано его стихотворение «Испытал я рано и случайно». Тлетворное влияние «пудреной стаи», которая окружала Есенина, поэт испытал на себе и в своей любимой мечтал увидеть нравственную чистоту:
Есенин внимательно следил за творчеством своего подопечного. Но вот великого лирика не стало. Приблудный никак не мог смириться с этим – для него сразу кончилась юность. Тягостное душевное состояние скрадывал сборник стихотворений «Тополь на камне», вышедший в издательстве «Никитинские субботники». Многие стихотворения, вошедшие в него, писались под присмотром Есенина.
Сборник был хорошо принят и читателями, и критикой. В журнале «На литературном посту» Виктор Красильников отмечал: «Иван Приблудный из молодого деревенского поколения выдвиженцев октября наиболее талантлив». В статье Валентины Дынник прослеживалось влияние творчества Есенина на Приблудного, но отмечалось, что «в Приблудном больше мальчишеского задора».
Успех первой книги не вскружил голову поэту. Он не пропускал ни одного литературного диспута, ни одного выступления писателей в Доме Герцена, посещал вечера в Политехническом музее, радовался каждому хорошему стихотворению собратьев по перу, и те отвечали взаимностью. Вот дарственная надпись Н. Брауна на книге «Мир и мастер»: «Ване Приблудному с уверенностью в том, что и он в этом мире будет мастером, то есть не только талантливым, но и совсем хорошим поэтом, дикому, редкому и замечательному человеку, с которым мы чем крепче ссорились, тем становились ближе и дружнее – моему антиподу, с которым мы всё-таки идём одной дорогой. 1927. IV.13. Ленинград».
Личностью поэта интересовался нарком просвещения. А.В. Луначарский беседовал с Приблудным после одной из своих лекций в Доме литераторов. М. Горький в письме к секретарю альманаха «Земля и фабрика» С.А. Обрадовичу советовал привлечь к сотрудничеству, наряду с А. Весёлым, В. Казиным, Н. Тихоновым, А. Фадеевым, Л. Леоновым, А. Платоновым, и Ивана Приблудного.
Любили поэта и в актёрской среде. Приблудный дружил с детьми Москвина и часто бывал в доме великого артиста (Брюсовский переулок, 17). Благожелательно относился к нему В.И. Качалов. На одном из вечеров, посвящённых Сергею Есенину, Василий Иванович вручил Приблудному трость его друга.
– Передай, пожалуйста, родным, – просил он.
В 1928 году Москва отмечала 30-летие Художественного театра. Принять участие в юбилейном концерте пригласили и Приблудного. Никто не решался выступать после балерины Екатерины Васильевны Гельцер. И тогда конферансье объявил выступление Приблудного. Н.П. Милонова вспоминала:
«Он подошёл к рампе совершенно растерянный. Читал он стихотворение „Когда тебя спросят, откуда ты родом“. Начал неуверенно, и я замерла от ужаса, опасаясь, что он спутает. Но услышав свой голос в притихшем зале, он успокоился и уверенно довёл чтение до конца.
И тут случилось неожиданное. Ветераны Художественного театра, сидевшие в первом ряду, – Немирович-Данченко, Качалов, Москвин и другие – встали и подошли к рампе пожать Ивану руку. Такой чести не удостоился ни один из выступавших на концерте».
В конце двадцатых – начале тридцатых годов создавались стихи Ивана Приблудного, которые вошли во вторую его книгу – «С добрым утром». Вышла она в 1931 году в издательстве «Федерация».
Если в раннем творчестве И. Приблудного преобладают мягкие минорные тона, то сейчас его поэзия упруга, в ней чувствуется стремительный, энергичный, мажорный ритм жизни. Взгляд поэта зорок, и потому он не может не заметить то новое, передовое, что входило в советский быт, всю грандиозность социалистического строительства: «…ливнем крылатых этажей вспархивают свежие дома».
В стихотворении «Последний извозчик» и «Трамвай № 5» прослеживается новый поворот темы есенинского «Сорокоуста»: конь стальной победил коня живого. Родившись в Донбассе, в промышленном центре с революционными традициями, поэт не был связан с патриархальными устоями, с вековым жизненным укладом деревни. Вот почему в стихах Приблудного не так сильны трагические коллизии расставания с прошлым, нет того ощущения безысходности, которое преобладало в поэме С. Есенина «Сорокоуст».
В душе у извозчика из Марьиной Рощи растёт неясное чувство тревоги, что скоро наступит время, когда «династия таксомотора могильщиком будет ему». Однако концовка стихотворения, пусть даже несколько прямолинейная, говорит о другом:
В стихотворении «Боевому товарищу» поэт отдавал дань людям, с которыми прошёл не один километр фронтовых дорог. Прекрасны стихотворения «Матери», «Моей учительнице», «Каменец-Подольский». Коллега Приблудного поэт А. Скрипов отмечал, что тот «словно скульптор лепит чёткие барельефы, в которых запечатлеваются конкретные картины природы, образы людей».
В небольшой поэме «Октябрьская путёвка» поэт воспел социалистическое строительство. Но воспевание индустриального развития страны плохо сочеталось с отношением Приблудного к политическому режиму, установившемуся в стране. Это невольно проскальзывало в разговорах, которые велись, казалось бы, среди «своих».
Нелицеприятные высказывания об отсутствии свободы слова, нового чиновничества и партийных функционеров, о зарвавшихся представителях власти всё чаще попадали «куда надо». А в мае 1937 года компрометирующие показания на приблудного дал Г. Есенин. Поэт был тут же арестован и 13 августа разделил участь своего учителя и покровителя. Шёл ему только 32-й год – роковой возраст для русских поэтов.
Сельский баян. П.В. Орешин (1887–1938) принадлежал к поэтам, самозабвенно любившим деревенскую Россию, но, в отличие от многих, это не мешало ему искренне приветствовать первые шаги советской власти по индустриализации страны.
Поэт жаждал «спаяться» с революцией, но это у него плохо получалось – никак не мог совместить любовь к старой России с увлечением «новью», которая обрекала всё прошлое на гибель: «Не верю, сельские баяны, певцы крестьянской стороны, / Как будто родине багряной мы стали больше не нужны!»
С революцией было связано начало поэтического творчества Орешина – за полтора десятилетия он издал тринадцать книг. Но в 1929 году был уволен из редакции газеты «Известия», что осложнило его маргинальное положение и обострило подспудно зревшее недовольство советской властью. Последнее проявлялось в пьяных скандалах, антиправительственных выкриках и угрозах:
– Советская власть не даёт жить порядочным людям. Сталин – сволочь, не может ценить порядочных работников.
Не сдерживал себя даже при задержаниях. В 5-м отделении милиции кричал:
– Такую сволочь, как товарищ Каганович, вместе с вами терпеть не могу, как негодяев.
За подобные высказывания Орешин неоднократно подвергался административным наказаниям, но это не остерегло его. 7 сентября 1937 года на Петра Васильевича дал показания его близкий друг С.А. Клычков: «С Орешиным я знаком двадцать лет. Последнее время я встречал его на квартире Кириллова, в редакциях, в групкоме писателей, а чаще всего – в пивных и ресторанах. До последнего времени Орешин поддерживал самую тесную связь с Кирилловым, Павлом Васильевым, Герасимовым, Приблудным и Андреем Новиковым. Орешин по своим убеждениям крайне контрреволюционен. Всем писателям, да и не только писателям, известны его погромные антисоветские выходки в общественных местах.
Известно, например, его участие в судебном процессе четырёх поэтов во времена Есенина, привлечённых к ответственности за погромное антисемитское выступление в пивной. Должен отметить, что в числе этих четырёх поэтов был и я – Клычков.
Я неоднократно слышал от Орешина его оголтелые угрозы и ругательства в адрес руководителей партии и советского правительства. Он неоднократно заявлял: „Перебить нужно всех, перерезать, перевешать, они порядочным людям жить не дают“. Особую злобу Орешин питал к Сталину. Такие выпады Орешин допускал не только в узком кругу своих ближайших друзей, но и в общественных местах. Орешин – человек, злобно ненавидящий советскую власть и готовый пойти на любые острые формы борьбы с ней.
Со слов Кириллова мне известно, что в начале 1936 года Орешин им был вовлечён в террористическую группу».
На Орешина тут же было заведено дело, и вскоре он был арестован. 31 октября состоялся его первый допрос. Но протокола допроса в деле нет, а это наталкивает на мысль, что к поэту были применены весьма действенные средства, что заставило его с интервалом в три недели написать два покаянных заявления на имя наркома внутренних дел Н.И. Ежова. 10 декабря он писал:
«1. Желая честно и искренне сознаться во всём, в чём я повинен, я признаю, что вёл борьбу с советской властью. Я был не согласен с линией партии в деле коллективизации. Что побуждало меня на это? Я считал, что самый процесс коллективизации разорит деревню и приведёт к нищете крестьянские массы.
2. Я проводил с писателями контрреволюционную агитацию, осуждающую мероприятия советской власти по линии коллективизации. Разговоры эти проходили почти всегда в квартире писателя-коммуниста Г. Никифорова. Участниками этих разговоров чаще всего были Н. Замошкин, А. Новиков, Артём Весёлый и другие. Там же в квартире Никифорова я несколько раз встречал Клычкова, Нарбута, которые также отрицательно относились к коллективизации (а также и к литературной политике). И я разделял с ними эту контрреволюционную точку зрения.
3. Отразились ли эти мои контрреволюционные настроения в моём творчестве? Да, отразились. Я написал две повести „Соловей“ и „Королёк“ и напечатал их в журнале „Красная новь“. По существу, это были вредные повести, дискредитирующие политику партии и правительства в вопросе коллективизации сельского хозяйства в деревне. Любое проведение контрреволюции в творчестве выражалось в отходе от современности, от актуальности тематики, что у меня тоже было.
4. Я был в личной близкой и творческой связи с Есениным, Клычковым, Клюевым, Павлом Васильевым. Основой этих связей были общие для нас контрреволюционные шовинистические взгляды. Русь мы представляли себе только как Русь кулацкую, Русь без равноправия национальностей, а с господством русских над всеми другими национальностями. Это нами пропагандировалось и в произведениях, и помимо их. Поскольку эти наши взгляды были противоположны линии партии и правительства, то вполне понятно, что проводимая советской партией политика нами резко осуждалась, а руководители партии и правительства дискредитировались.
5. Кроме вышеуказанных причин, начиная с 1928 года мои колебания и контрреволюционные настроения держались под впечатлением разговоров на злободневные темы (о коллективизации и литературных делах) с писателями – Никифоровым, Андреем Новиковым, А. Яковлевым, Андреем Платоновым, Нарбутом, Н. Никандровым и другими. В разговорах этих осуждалась деятельность партии и правительства в деле коллективизации, особенно по линии выкорчёвывания кулацких элементов в деревне. В этих антисоветских разговорах я занимал резко враждебную позицию к проводимым партией и правительством мероприятиям.
6. Начинённый всеми этими контрреволюционными разговорами и настроениями, я ругательски высказывался о руководителях партии и правительства, в частности, по адресу Сталина.
7. Я не отрицаю своей вины, я виноват в контрреволюционных моих настроениях и выпадах.
Прошу вас, народный комиссар, пощадить меня, дать мне возможность работать, ибо пройденный мною в ошибках и заблуждениях путь теперь позади. Я докажу всей моей последующей жизнью мою чистосердечную преданность нашему народу и правительству.
8. В подробностях о своей контрреволюционной деятельности и антисоветских связях я расскажу в процессе следствия со всей искренностью и чистосердечием».
По-видимому, Орешин не очень устраивал следствие (низшее образование), поэтому от него потребовали признание об идеологическом влиянии со стороны, и в заявлении наркому от 4 декабря появилось следующее добавление: «Связанный в начале революции с Есениным, Клюевым и Клычковым, я разделял их шовинистические контрреволюционные настроения. Позже я был связан дружескими узами с Клычковым, Клюевым, Н. Незлобиным, Никифоровым, Наседкиным, П. Дружининым, Спириным, Карповым, П. Васильевым, А. Весёлым. И эта связь с ними как с поэтами и писателями привела меня к контрреволюционным действиям.
Выбившись без всякого образования, я оставался во власти тьмы до последних дней, не понимая, что некоторые из моих друзей с образованием и большой политической школой вели контрреволюционную работу, были троцкистами и вели таких, как я или Павел Дружинин, за собой, скрывая свои истинные намерения, увлекая в тяжёлые преступления. Начинённый душевными дружескими разговорами сплошной контрреволюцией, недовольством политикой партии и правительства в деле коллективизации и литературы, я проникся этими глубоко контрреволюционными настроениями».
И после этих признаний Орешин просил:
– Пощадите меня. Я отдам жизнь за эту пощаду и своей работой докажу преданность стране и правительству.
В этот же день Орешин, вдруг осознавший свои ошибки и заблуждения и разом «перестроившись» на советский лад, давал показания:
«Сегодня я подал заявление Народному комиссару внутренних дел Николаю Ивановичу Ежову, в котором обещал чистосердечно рассказать следствию о деятельности контрреволюционной террористической группы, участником которой я являлся, и подробно рассказать о своей преступной деятельности в этой организации.
Каким образом, какими путями я пришёл к этой организации и контрреволюционной террористической деятельности против Иосифа Виссарионовича Сталина и Лазаря Моисеевича Кагановича?
Творческая и личная связь моя с Есениным, Клюевым, Клычковым, Павлом Дружининым, Наседкиным, П. Васильевым, Никифоровым, Яковлевым, Никандровым, Замошкиным окутывала меня с давних пор контрреволюционным плотным туманом, сквозь который я смотрел на революцию и на нашу советскую социалистическую действительность.
Кроме того, высокое положение в литературе лучших писателей и поэтов – М. Пришвина, Сергеева-Ценского, Б. Пастернака, Вересаева, не создавших полезных для революции и социалистической родины художественных произведений, ушедших от революции, а вернее, не приходивших к ней, поддерживает и, вероятно, будет ещё поддерживать всех реакционно и контрреволюционно настроенных писателей меньшего калибра. Зачем же жить интересами революции и родины, интересами сегодняшнего дня, когда можно обойтись без этого и отойти от революции?
Но отказ от революции явно должен привести писателя к контрреволюции. И я тоже, взирая на ряды этих непоколебимых в своём величии вершин художественного мастерства, откатывался к ним, откатывался от революции под сень их могущественного влияния и покровительства.
В квартире Никифорова я появился в 1929 году и был постоянным его „гостем“. Контрреволюционную зарядку в этой квартире я получал обязательно за вечерним чаем, где присутствовали в разных комбинациях – Клычков, Артём Весёлый, Андрей Новиков, Николай Замошкин, сын Никифорова Евгений, жена Никифорова, Г.П. Князев, постоянные гости. Основными темами разговоров 1929 года служили – коллективизация деревни и положение на литературном фронте.
Как относились все вышепоименованные к делу коллективизации? Рассказывались контрреволюционные антиколхозные анекдоты (Никифоров), читались кулацкие контрреволюционные частушки (Артём Весёлый). Сам Никифоров показывал гостям кусок деревенского „хлеба“, изготовленного из травы и жмыха, отвратительного вида, какого-то серо-бурого цвета. „Вот чем-де питается сейчас деревня. Вот до чего довели деревню, и будет ещё хуже, если всех кулаков вытолкнуть из сельского хозяйства. Ведь они же лучшие знатоки сельского хозяйства. Если посеют – хорошо посеют, если вспашут – хорошо вспашут, по-настоящему, не как колхозники, которые на землю смотрят как на чужую, работают нехотя, потому что нет никакого импульса, то есть материальной выгоды от этой работы. Ведь Ленин (разговор Никифорова с Князевым) говорил о кулаках как о деревенской прослойке, пользующейся наёмной рабочей силой, а наши-то дураки – растряхивают зажиточных, то есть середняков, которые своими руками сколотили зажиточные хозяйства“».
Обилие имён, называвшихся Орешиным, не устраивало следствие: не привлекать же к дознанию Пастернака, которому звонит на дом сам Сталин! Поэтому на допросе 10 декабря от него потребовали назвать конкретно фамилии членов «контрреволюционной» группы, и он перечислил их: Г.К. Никифоров, Е.Р. Никифорова, Евгений Никифоров (семья), Н.И. Замошкин, А. Новиков, Клычков, Князев, А. Весёлый. Последних двух Орешин характеризовал как троцкистов, а Клычкова – террориста.
Наиболее полные показания Пётр Васильевич дал 25 декабря. Рассказ о своей контрреволюционной деятельности начал издалека: «Должен признать, что ещё в 1923 году в результате моего сближения с реакционными поэтами Есениным, С. Клычковым и Клюевым я всецело попал под их влияние и был участником ряда открытых антисоветских выступлений, приобретших широкую известность. Мы говорили, что во всех редакциях и издательствах засели евреи, а „русские писатели сидят на заднем дворе“. В связи с такими шовинистическими настроениями у нас родилась мысль о создании своего журнала „Россияне“, который должен был бы, по нашим замыслам, сгруппировать вокруг себя „подлинно русских писателей“ и проводить „борьбу с еврейским засильем в литературе“.
Следует упомянуть, что этой нашей идее сочувствовал довольно широкий круг писателей, из которых назову – А. Чапыгина, А. Неверова, С. Подъячева, В. Шишкова, М. Пришвина, И. Касаткина, С. Малашкина и других.
С. Малашкин, знавший о моих шовинистических настроениях, уже после суда над Есениным выступил с большой статьёй в „Рабочей Москве“ в мою защиту, всячески восхваляя меня, называя новым Некрасовым. Коммунист И. Касаткин, зная мои антисоветские настроения, усиленно продвигал мои стихи в редактируемом им журнале „Красная нива“ и писал обо мне восторженные статьи.
Наша антисоветская группа встречала полную поддержку и со стороны редакторов больших литературных журналов – троцкистов В. Полонского и А. Воронского, широко печатавших произведения участников нашей группы.
В 1929 году политические взгляды и настроения встали в резкое противоречие с политикой, проводившейся коммунистической партией по социалистическому переустройству страны. Я не только не был согласен с политикой коллективизации деревни, но и всем своим существом был против этого. Я искал себе союзников и тянулся к людям, стоявшим на таких же реакционных, кулацких позициях. Как поэт „кулацкой идеологии“, я к тому времени был уволен из „Известий“, всё реже и всё труднее мне удавалось напечататься, и это меня ещё больше озлобляло.
В 1929 году я встретился с писателем-коммунистом Г. Никифоровым и в нём нашёл человека, разделявшего мои политические взгляды. С этих пор я стал постоянным гостем Никифорова. В квартире Никифорова часто собирались по вечерам С. Клычков, Артём Весёлый, Андрей Новиков, Николай Замошкин, сосед Никифорова троцкист Г.П. Князев. Кроме того, всегда присутствовали при этих беседах жена Никифорова и его сын Евгений. На этих антисоветских сборищах обсуждалась политика ВКП(б), делались контрреволюционные выпады против руководителей и производилась читка антисоветских произведений».
Отклоняя ссылки Орешина на других, следователь потребовал признания не в разговорах и намерениях, а в действиях:
– Вами, Никифоровым и другими участниками антисоветской группы были написаны ряд антисоветских произведений, направленных против коллективизации. Подтверждаете ли вы это?
– Этот факт я признаю. Действительно, Никифоровым была написана кулацкая книга под названием «Встречный ветер», а мною были написаны две повести, явно вредные, кулацкие.
– Вы продолжаете запирательство. Преступная деятельность вашей антисоветской группы не ограничивалась только антисоветской агитацией. Дайте показания о террористических намерениях вашей группы.
– Я это отрицаю.
На это решительное отмежевание от терроризма следователь ещё раз зачитал Орешину показания Клычкова от 7 сентября:
«Мне известно, что в начале 1936 года Орешин был вовлечён в террористическую группу. Я неоднократно слышал Орешина и его оголтелые угрозы по адресу руководителей партии и советского правительства. Он неоднократно заявлял: „Перебить нужно всех, перерезать, перевешать, они порядочным людям жить не дают“.
Особую злобу Орешин питал к Сталину. Такие выпады Орешин допускал не только в узком кругу ближних своих друзей, но и в общественных местах».
Вопреки только что сделанному заявлению, Орешин согласился с показаниями друга и даже детализировал их, вновь назвав всех, кто собирался в квартире Г. Никифорова:
– Мы неоднократно обсуждали вопросы о необходимости решительной борьбы с руководством партии. Все перечисленные мной люди глубоко ненавидели руководителей партии, в своих выступлениях на наших сборищах говорили о необходимости организации решительной борьбы против партии и советского правительства. О необходимости устранения существующего руководства всеми мерами, вплоть до организации террористических покушений. Я лично озлоблен за свою не совсем удачную литературную жизнь, проникнутую резким недовольством политикой партии и правительства, в порыве такого озлобления выступал с контрреволюционными террористическими призывами не только на сборищах нашей группы у Никифорова, но и в общественных местах…
Для следователя кухонной говорильни ненавистников властей предержащих было мало, и он жал на своё:
– Какие конкретные действия вами предпринимаются для осуществления ваших террористических намерений?
– Я на следствии рассказал со всей откровенностью о совершённых своих преступлениях. Я прошу поверить мне, что дальше контрреволюционной агитации и террористических выпадов моя преступная деятельность не шла и никаких конкретных действий для осуществления террора мною не было предпринято.
– Что вам известно о террористических планах других участников вашей антисоветской террористической группы?
– Мне известно только то, что происходило на наших сборищах в квартире Никифорова. Я об этом дал показания. Предпринимались ли какие конкретные шаги другими участниками группы, я не знаю.
Конечно, одно дело – намерение, и совершенно другое дело – действие. Явно запуганный и морально сломленный, Орешин всё же решительно отверг навязанный ему и его окружению терроризм. Да, были недовольны! Да, говорили и даже проклинали, но до терроризма не опустились – не та мораль, не та нравственность. Поэты не убивают.
И всё же обвинение Орешину было предъявлено по статьям 58-8 и 58–11 Уголовного кодекса РСФСР. Первая из них гласила: «Совершение террористических актов, направленных против советской власти…» Во второй говорилось: «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы».
А «соответствующие» статьи указывали: расстрел или объявление врагом трудящихся, изгнание из пределов СССР.
Судебное заседание военной коллегии по делу П.В. Орешина состоялось 15 марта 1938 года. Оно продолжалось 15 минут и закончилось приговором к расстрелу, который был приведён в исполнение в тот же день.
Н.А. Клюев был признанным духовным вождём ново-крестьянской поэзии. Широкое признание в литературной среде Николай Алексеевич получил после выхода в свет его первых сборников стихотворений: «Сосен перезвон» (1911), «Братские песни» (1912) и «Мирные думы» (1916). После октября 1917 года выходили сборники «Песнослов» (1919, две книги), «Львиный хлеб» (1922), «Изба и поле» (1928). Кроме этих сборников, Клюев написал пять поэм: «Мать Суббота», «Заозерье», «Плач о Есенине», «Деревня» и «Погорельщина».
Сохранился словесный портрет поэта. «Предо мной был чисто русский человек – в поддёвке, косоворотке, шароварах и сапожках – старинного покроя. Лицо светлое, шатен, борода небольшая, голубые глаза, глубоко сидящие и как бы таившие свою думу. Волосы полудлинные, руки красивые, с тонкими пальцами; движения сдержанные; во всём облике некоторая медлительность, взгляд весьма наблюдательный. Говорит ровно, иногда с улыбкой, но всегда как бы обдумывая слова, – это заставляло быть внимательным и к своим словам. Говор с ударением на „о“ и с какими-то своеобразными оборотами речи. Как выяснилось в дальнейшем, он был из семьи поморцев-старообрядцев Олонецкой области».
Революцию Клюев принял восторженно – как начало осуществления долгожданного царства добра и справедливости. Он выступал с пламенными речами и статьями в своём уездном городе Ветлуге, вступил в члены РКП(б). Правда, в рядах коммунистов не задержался – исключили за отказ отречься от своих религиозных убеждений.
Клюев был убеждён, что обновлённая Россия пойдёт не западно-американским путём технического прогресса, а своим особым путём созидания земледельческого царства, полевую ширь которого не будет покрывать индустриальная копоть. Николай Алексеевич один из первых в русской поэзии создал образ Ленина, подчеркнул при этом единение вождя с крестьянским миром. Вырезав и переклеив свои стихи о нём из второй книги «Песнослов», Клюев послал их в Кремль с характерной подписью: «Ленину от мировой поморской зари, от ковриги-матери из русского рая красный словесный гостинец посылаю я – Николай Клюев».
Но уже вскоре становится ясно, что в новой действительности начинают доминировать силы, негативно относящиеся к крестьянской культуре, на которой, собственно, и возрос клюевский поэтический космос «избяной Индии» и «берестяного рая». Убедившись, что надежда на то, что «полюбит грозовой Ленин пестрядиный клюевский стих», не оправдалась, поэт теряет интерес и к вождю мировой революции.
Наступление на народную духовную культуру Клюев усматривает в вульгарных методах антирелигиозной пропаганды, в частности в практике разоблачения мощей, по поводу чего пишет даже специальную статью «Самоцветная кровь» («Из золотого письма братьям-коммунистам», 1919), завершающуюся словами: «Направляя жало пулемёта на жар-птицу, объявляя её подлежащей уничтожению, следует призадуматься над отысканием пути к созданию такого искусства, которое могло бы утолить художественный голод дремучей, черносошной России».
Удручают его и грубые методы изъятия церковных ценностей в пользу утилитарных нужд государства, которым он не находит оправдания, если ради них требуется пожертвовать такими исконно живущими в душе народа понятиями, как совесть, память, красота и благоговение перед великим прошлым: «Низвергайте царства и престолы, вес неправый, меру и чеканку, не голите лишь у Иверской подолы, просфору не чтите за баранку».
Уже в 1818 году Клюев писал М. Горькому о гибельной роли революции в судьбе деревни: «Революция сломала деревню и, в частности, мой быт; дома у меня всего житья-бытья, что два свежих родительских креста на погосте». В том же 1918 году в письме В.С. Миролюбову он не скрывает и осознания своей обречённости как крестьянского поэта: «… при пролетарской культуре такие люди, как я, и должны погибнуть…»
В «Львином хлебе» Клюев подытоживает свой разрыв с революционной современностью («По мне Пролеткульт не заплачет…», «Меня хоронят, хоронят…», «Миновав житейские вёрсты…» и другие стихотворения), надеясь на отклик лишь в будущих поколениях.
С начала 1920-х годов за ним решительно упрочивается слава апологета реакционной крестьянской идеологии. В 1922 году в рецензии Н. Павлович на его поэму «Четвёртый Рим» впервые появляется слово «враг»: «За песни его об этой тёмной лесной стихии мы должны быть Клюеву благодарны: врага нужно знать и смотреть ему прямо в лицо».
В конце 1923 года выходит книга В. Князева «Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина)», по сути дела, исполнявшая «социальный заказ» разоблачить и ниспровергнуть другой, также отмеченный Троцким идеологический пункт клюевской поэзии, а именно – идеализацию «замкнутости и эстетической самобытности деревни». Основной удар публициста сосредоточивается здесь на «пахотной идеологии» и религиозном миросозерцании поэта как наиболее реакционных.
Клюев узнал о работе Князева до её окончания и выхода в свет. Не ожидая от этого автора ничего хорошего, он сообщал С. Есенину:
«Князев пишет книгу толстущую про тебя и про меня. Ионов, конечно, издаст её и тем глуше надвинет на Госиздат могильную плиту. Этот новый Зингер, конечно, не в силах оболванить того понятия, что поэзия народа, воплощённая в наших писаниях, при народовластии должна занимать самое почётное место, что, порывая с нами, советская власть порывает с самым нежным, с самым глубоким в народе. Нам с тобой нужно принять это как знамение – ибо Лев и Голубь не простят власти греха её».
Почти всё написанное Клюевым после «Львиного хлеба» представляет собой либо лебединую песню обречённой на слом крестьянской культуры, либо реквием по этой последней. Это поэмы «Мать Суббота» (1922), «Деревня» (1926), «Заозерье» (1926), «Погорельщина» (1928), не до конца ещё найденная «Песнь о Великой Матери» (на переломе 1920– 1930-х годов), «Соловки», часть стихотворений, посвящённых художнику А.Н. Яр-Кравченко (конец 1920-х – начало 1930-х годов).
В 1928 году в ленинградском издательстве «Прибой» выходит последний сборник стихов Клюева «Изба и поле», но ни одного из новых произведений в нём нет, хотя и были, вероятно, им включены, если судить по следующей выдержке из письма поэта М. Горькому в сентябре того же года: «Книжка моих избранных стихов два года лежала в издательстве „Прибой“ и наконец вышла в марте этого года. В книге не хватает девяноста страниц, не допущенных к напечатанию».
С самого начала 1920-х годов, с осознания его «непопутничества» с революционным преобразованием России, каким оно вскоре проявилось, Клюевым упорно развивается мотив разлуки, отлёта, будь то отлёт «души» России, изгоняемой из своего края («Душа России, вся в огне, летит ко граду…» – «Погорельщина»; «Душу России на крыльях сизых журавлиный возносит полк» – «Нерушимая стена»), или самого поэта, покидающего неуютную для него современность. В послании «Клеветникам искусства», написанном поэтом, можно сказать, накануне ареста, этот мотив звучит с особым зловещим смыслом:
Б. Филиппов, собравший материалы для биографии Клюева[10], передал потомкам следующие обращённые к нему слова поэта, только что вернувшегося из поездки по духовным сокровищницам России – монастырям: «Хожу по Руси… И в Кирилловом был… И в Ферапонтовом побывал… А путь-то по каналу монастырскому как предивен! А башни монастырские! Отлетает Русь, отлетает, сынок… Отлетает… Вот и спешу походить-поездить – последнее материно благословение и последний вздох Руси принять. А ты? Неужели и фресок Дионисия ещё не видал? Как же можно?» В «Погорельщине», в значительной своей части, возможно, представляющей плач по знаменитому Соловецкому монастырю, превращённому в 1923 году в лагерь особого назначения, это «прощальное» хождение по «отлетающей» Руси запечатлено в строках:
Но Клюев не только предаётся пассивному созерцанию этой обречённой красоты, он активен в её защите и всегда полемизирует с её отрицателями. Отвечая на запрос правления Всероссийского Союза советских писателей относительно его идейных убеждений, поэт не скрывал того, что свою поэму «Деревня», как и вообще произведения последних лет, он создавал, «упиваясь» «образами потерянного избяного рая», а также будучи убеждённым защитником прав «красоты» (в её национально-глубинной сущности), спасающей мир, миссию которой в настоящее время пытаются передать «товарищу маузеру» и пулемёту. «Если средиземные арфы живут в веках, если песни бедной, занесённой снегом Норвегии на крыльях полярных чаек разносятся по всему миру, то почему же русский берестяный Сирин должен быть ощипан и казнён за свои многопёстрые колдовские свирели – только лишь потому, что серые, с не воспитанным для музыки слухом обмолвятся люди, второпях и опрометно утверждая, что товарищ маузер сладкоречивее».
Между тем тучи над головой поэта сгущались, особенно в связи с кампанией, направленной на обеспечение ударно проводимой в стране коллективизации, а вместе с нею политики раскрестьянивания, и не только крестьян, но и писателей, опирающихся в своём творчестве на мировоззрение и культуру крестьянства.
Настроением обречённости проникнуты мысли поэта этого времени. В стихотворении, посвящённом художнику А.Н. Яр-Кравченко, он писал:
Клюев был арестован в феврале 1934 года в Москве по обвинению в «кулацкой агитации» и сослан в Нарыменский край (посёлок Колпашево), что поэт предсказал себе за десять лет до случившегося:
Весь период нахождения в ссылке Николай Алексеевич переписывался с певицей Н.Ф. Христофоровой-Садомовой. Письма Клюева и Надежды Фёдоровны сохранились: «Вдруг на моё имя пришло письмо из Нарыма от Клюева H.А. Оказалось, что он уже больше двух месяцев в ссылке – Нарым, Колпашево. В письме он довольно подробно сообщал о крайне тяжёлом своём положении – ему грозила буквально голодная смерть: он умолял о скорой помощи. Пришлось употребить немало усилий, чтобы исполнить его просьбу. Но всё же удалось послать одну за другой три посылки: 1-я – питание: сухари, сахар, чай, чеснок, лук, шоколад и др., не помню. 2-я – бельё; 3-я – тёплая одежда. И быстро до удивления всё дошло, и ответы с извещением о получке и о несказанной благодарности. Затем началась у нас с ним переписка. Его длинные и очень подробные письма ярко передавали весь ужас его положения».
В Нарыме Николай Алексеевич не задержался – осенью его перевели в Томск. Там условия были получше, более человечны и терпимы: «Томск тоже не свободное поселение. Это на тысячу вёрст ближе к Москве, и всё же город с некоторыми возможностями для сносной жизни. В Нарыме пришлось жить в землянке и невозможно было найти пропитание. А в Томске удалось Николаю Алексеевичу, правда, уже больному, всё же снять у ссыльных за перегородкой угол. Это поддержало его жизнь. Переписка и помощь продолжались. Письма его приходили как целые творческие статьи. Он очень красочно описывал и свою жизнь, свои мысли, жизнь поселенцев, а иногда и свои стихи или особые видения и откровения во время своих болезней в течение нескольких месяцев».
Лямку ссыльного Клюев тянул почти четыре года, тщетно пытаясь вырваться из сибирских пустынь. От своих взглядов на роль мужика в жизни страны не открестился, Бога не гневил, властям предержащим не подыгрывал, в вере своей был твёрд и непоколебим. Словом, в глазах всех бредивших коммунизмом действительно был врагом. Его расстреляли 25 октября 1937 года, обвинив в принадлежности к несуществовавшей антисоветской повстанческой организации «Союз спасения России».
Чрезвычайная твёрдость, проявленная поэтом в отстаивании своего мировоззрения, побудила доктора философских наук А.И. Михайлова[11] уподобить Клюева религиозному сподвижнику времён царя Алексея Михайловича. «К концу 1920-х годов для Клюева складывается ситуация, аналогичная в некотором роде ситуации протопопа Аввакума, от которого он унаследовал и пророческую доминанту творчества, и верность раз и навсегда избранному идеалу, и бескомпромиссность убеждений. Сближение это шло по прямой раскольничьей линии (по матери поэт происходил из старообрядческой семьи, а её дядя, по слухам, был даже самосожженцем). Гибельность аввакумовского пути он подчёркивал и применительно к себе – как его духовному наследнику: „…К костру готовьтесь спозаранку“, – гремел мой прадед Аввакум“. Явно родственны миссии того и другого – писателя XVII века и поэта XX века: там ревностная защита „древлего благочестия“, здесь – древней красоты и мудрости. Протопоп Аввакум сетовал на то, что иконописцы в его время при изображении Спаса „возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя“. Клюеву пришлось сокрушаться об уничтожении самих икон, о сжигании их „человечьим сбродом“:
Называясь в поэме „Погорельщина“ „песнописцем Николаем“, он берёт на себя миссию свидетельствовать далёким потомкам о неповторимой красоте „Нерукотворной России“, которою он и старается теперь насытиться в последний раз».
Павел Васильев. К.П. Кончаловская часто бывала у поэта Михаила Герасимова и его красавицы-жены Нины. Супруги жили в доме писателя (Тверской бульвар, 25). Туда захаживали поэты Кириллов, Грузинов, Клычков, прозаик Михаил Никитин. В 1934 году Наталья Петровна познакомилась у Герасимовых с Павлом Васильевым, который в это время приударил за Ниной:
Кончаловская только-только вернулась из Америки после шестилетнего пребывания в ней. Она хорошо говорила на английском, писала стихи, пела американские песни и, подражая неграм, ловко выплясывала их танцы, подпевая себе. В литературной среде Наталья Петровна пользовалась успехом. Увлёкся ей и Павел Васильев.
Первое впечатление о нём было неприятное: невзрачный, худой, скуластый, с хищным разрезом зелёных глаз, властным очертанием рта и капризно оттопыренной нижней губой. В манерах он был развязен и самоуверен, много курил, щурясь на собеседника и стряхивая пепел от папиросы куда попало. Молодую и интересную женщину Павел подкупил чтением своих стихов:
– Стоило ему начать читать стихи, как весь его облик неузнаваемо менялся, в нём словно загорался какой-то внутренний свет. Глубокий, красивого тембра голос завораживал. Читал он обычно стоя, читал только наизусть, даже только что написанные стихи, выразительно жестикулируя, и лицо его, с тонкими, трепещущими ноздрями, становилось красивым, вдохновенным, артистичным от самой природы. Это был подлинный талант, всепобеждающий, как откровение, как чудо.
Васильев не на шутку увлёкся Натальей Петровной. Стал встречаться не только у Герасимовых, но и у скульптора Златовратского и старой поэтессы Марьяновой, которая обожала Павла и устраивала вечера с чтением его стихов. После каждой из этих встреч поэт провожал даму на Большую Садовую. Часто они бродили по летнему ночному городу, встречая рассвет на набережных Москвы-реки. В стихотворении «Горожанке», посвящённом Кончаловской, Васильев описывает эти прогулки:
Кроме «Горожанина», Васильев ещё посвятил Кончаловской стихотворения «Шутка», «Клятва на чаше», «Послание к Наталье», «Стихи в честь Натальи». Ближе всего к себе Наталья Петровна считала «Шутку»:
Свои отношения с поэтом Наталья Петровна считала дружескими и романтично-целомудренными. Васильев на этот счёт был несколько иного мнения и с присущим ему не знающим границ воображением писал:
Наталью Петровну возмутила столь вольная интерпретация поэтом их отношений, и на очередной встрече у Герасимовых она высказала Васильеву всё, что думала по поводу приведённых выше строк. Реакция Павла для всех оказалась неожиданностью: он с размаху ударил воспетую им женщину и с перекошенным побелевшим лицом выбежал из квартиры.
Последовала (как в «Ревизоре» Гоголя) немая сцена. Затем опомнившиеся мужчины бросились догонять Павла. По Тверскому бульвару неслись поэты Ярослав Смеляков, Владимир Кириллов и Михаил Герасимов, прозаик Михаил Никитин и художник Михаил, брат виновницы происшедшего. Москвичи, прогуливавшиеся по бульвару, шарахались в сторону и с удивлением провожали глазами молодых людей, кричавших что-то невразумительное.
Васильева не догнали, а Кончаловскую, впавшую в истерику, отвезли домой. Только она пришла в себя, как раздался звонок. Открыв дверь, Наталья Петровна увидела Павла.
– Прости меня, – взмолился он. – Если не простишь, я встану на колени перед твоей дверью и буду стоять, пока не простишь.
И стоял до трёх часов следующего дня. По телефону Кончаловской сообщили, что какой-то ненормальный не хочет уходить с лестничной площадки, несмотря на все уговоры жильцов дома. В конце концов побеспокоили из милиции. Пришлось простить, но романтично-целомудренной дружбе пришёл конец, а вскоре – и нечто большему: «Ещё два года Павел жил своей бурной, беспорядочной и насыщенной творческой жизнью. Друзья его, поэты Смеляков, Клычков, Уткин, любившие его, преклонялись перед его талантом, но удержать его от скандалов не могли. Сам Алексей Максимович Горький, очень любивший Васильева, был вынужден вызвать его на суровый разговор. Все было напрасно»[13].
Павел Васильев был автором следующего трёхстишия:
Поэтому долго резвиться на воле ему не пришлось. Первое предупреждение поэту прозвучало на I съезде Союза писателей (август 1934 года). Поэт Александр Безыменский в своём выступлении говорил о коллеге:
– Cтихи П. Васильева в большинстве своём поднимают и живописуют образы кулаков.
Кстати. П. Васильев на съезде писателей не был: не пригласили. Ещё один тревожный сигнал.
«Голос из бездны небытия». 19 марта 1938 года в Ленинграде был арестован поэт Николай Алексеевич Заболоцкий. На следующий день состоялся его первый допрос.
«Вопрос: Вы арестованы как участник антисоветской организации. Следствие предлагает вам дать полные и правдивые показания по этому вопросу.
Ответ: К антисоветской организации я не принадлежал, и о существовании таковой мне не известно.
Вопрос: Это неверно. Располагаем достоверными данными о том, что вы с группой своих политических единомышленников вели активную антисоветскую деятельность.
Ответ: Никакой антисоветской деятельностью я не занимался.
Вопрос: Вы напрасно запираетесь. Учтите, что ваши единомышленники арестованы и дают показания, изобличающие вас как участника антисоветской организации, в составе которой вы вели преступную деятельность. Будете говорить правду?
Ответ: Я это отрицаю. К контрреволюционным организациям я никогда не принадлежал.
Записано с моих слов верно и мною лично прочитано.
Н. Заболоцкий».
Допрос продолжался трое суток. Заболоцкий вспоминал: «Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали. На четвёртые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур.
Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась какая-то огромная воображаемая мной книга, и на каждой её странице я видел всё новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял следователям содержание этих картин».
Допрос завершился избиением подследственного: «Меня швырнули в другую комнату. Оглушённый ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар – в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлёбываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки и, мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришёл в себя, как какие-то неизвестные парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью».
Из следственной камеры поэт попал в тюремную больницу. Врачи констатировали потерю рассудка. Поэтому, когда поэт пришёл в себя, физического воздействия к нему больше не применяли, но допросы продолжались. Ибо на руках у следователя был документ, позволявший избегать этого.
«Психическое состояние. Прибыл Заболоцкий в судебно-психиатрическое отделение 23 марта. Первые часы отличались приподнятым состоянием, ослабленным самообладанием: много говорил, касался интимности ближайших переживаний. Легко, с чувством воспроизводил воспоминания о семье, которые смягчали его душевное состояние. Ориентировка в текущем и своём положении сохранена была полностью, с редкой чувственной реакцией на это. Первую ночь спал мало, с просыпаниями.
В дальнейшем Заболоцкий вял, подавлен, что постепенно сменилось обычным тонусом: стал общаться, много занят своим здоровьем, заинтересован испытанием, причём сомневается, что врачи хорошо постигнут его болезнь, мнительно предсказывает себе повторение психотических вспышек.
Никаких чувственных обманов, также извращённых восприятий, бредовых толкований за период испытаний у Заболоцкого не наблюдалось. Припадков не было.
Физическое состояние. При поступлении обнаружены довольно обширные кровоподтёки: на левой ягодице, у правого соска, на правом предплечье. Менее крупные и не первой свежести – рассеяны у кистей рук, кое-где по телу и у левого глаза. Видимых признаков перелома костей не обнаружено. Во внутренних органах без особых отклонений.
Заключение. Основываясь на изложенном, экспертиза заключает: Заболоцкий перенёс острое психотическое состояние по типу реакции с перемежающимся сумеречным изменением сознания. В настоящее время Заболоцкий душевно здоров и вменяем. Проявляет черты невропатии. В период правонарушения Заболоцкий был также душевно здоров и вменяем».
После психушки допросы продолжались, но Николай Алексеевич несколько приспособился к ним.
Последующие ряд суток был взволнован: почти не спал, мало ел, начал ощущать острое умственное истощение, сосредотачивался с трудом. Наряду с душевным напряжением чувствовал необычные физические ощущения тёплых волн от ног к груди, подкатывания спазмов к глотке, оттягивания головы назад, онемение конечностей, наплывающие рыдания. Отвлекался от тягостных ощущений причинением себе боли, укусом, например, пальца, также уклонением в воспоминания о семье, представляя её ярко в воображении.
Углубившись, чувствовал даже присутствие дочки, мысленно развёртывал всё поведение её. Чтоб не очнуться, избегал смотреть на следователя. В своём сознании чувствовал какое-то раздвоение – переживал счастье, поглощённый домашними сценами, с другой стороны, понимал, «что всё видимое – подобие сна, а явь ужаснее». Ловил себя на смешении и отождествлении истинных фактов и кажущихся, так, записи протоколов принимал за собственную служебную переписку, представлял себя на службе, и одновременно мелькало, что он в заключении и слышит выкрикивания по фамилии заключённых в коридоре. В случае засыпания виделись кошмары, вроде заключения в каменный мешок, под морское дно.
В вину Заболоцкому ставилась его поэма «Торжество земледелия»:
«Поэма „Торжество земледелия“, написанная в 1929–1930 годах и напечатанная в 1933 году в ленинградском журнале „Звезда“ – поэма на тему о тожестве коллективизации, полная утопических мечтаний о золотом веке, когда возродится вся природа, руководимая свободным человечеством, когда исчезнет не только насилие человека над человеком, но и насилие человека над природой, уступив место добровольному и разумному сотрудничеству.
То, что произошло вслед за выходом в свет этой поэмы, было для меня полной неожиданностью и большим ударом. Центральный орган „Правда“ поместил резкую статью, в которой поэма расценивалась как враждебное, кулацкое произведение. Критика получила установку, грозные статьи последовали одна за другой. Оглушённый, я замолчал. Что случилось? Меня не поняли? Почему так извратили суть моей поэмы, весь дух моего произведения?
Должен признаться, что смысл происшедшего далеко не сразу был осознан мной. Я был твёрдо уверен, что нашёл новое слово в искусстве. Уже многие мне подражали; на меня смотрели как на зачинателя новой школы. Большие писатели, авторитетные люди читали наизусть мои стихи. Менее всего я считал себя антисоветским человеком. Я осознавал свою работу как обогащение молодой советской поэзии.
Книжные представления о том, что новое слово в искусстве не сразу признаётся, – ещё довлели надо мной. И я решил ждать, ища сочувствия у окружающих».
«Решил ждать, ища сочувствия». 1933 год. Страшный голод по деревням и сёлам. Только что организованные колхозы на грани развала, а тут печатается поэма под издевательским названием, в которой проповедуются совершенно непонятные пролетариату цели преобразования сельского хозяйства. Критики тщетно искали в поэме отражение действительности: классовую борьбу, победные рапорты об урожаях, руководящую роль партии в преобразовании сельской жизни. Вместо этого – мечты о научной организации жизни землян, жалобы быка и коня на их убогое существование, проблемы воспитания… животных.
Одной из первых обрушилась на поэму и её автора Е. Усиевич – «Под маской юродства» («Литературный критик», 1933, № 4). В статье замелькали следующие определения: «злобная карикатура на социализм», «пасквиль на коллективизацию сельского хозяйства», «мы должны с ним драться, разоблачать его как врага». И общий вывод критика: «Заболоцкий развил враждебную пролетариату идеологию, начав с поэтической пропаганды субъективного идеализма и закончив пародией, циничным издевательством, как над материализмом как основой мировоззрения пролетариата, так и над его политической борьбой и над осуществлением им строительства социализма. Он сделал это под маской формалистических вывертов».
«Литературная газета» за 17 июня писала в обзоре журналов о поэме «Торжество земледелия»: «Социалистическое торжество земледелия, достигаемое через единение животных с людьми, трактор в роли освободителя домашних животных от рабства – это не просто заумная чепуха, а политически реакционная поповщина, с которой солидаризируется на селе кулак, а в литературе – Клюевы и Клычковы».
Главный критический удар по Заболоцкому был нанесён центральной газетой партии: 21 июля «Правда» вышла со статьёй В. Ермилова «Юродствующая поэзия и поэзия миллионов». Она начиналась пространной цитатой слов Сталина о разоблачении скрытых врагов: «Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне – это большей частью люди тихие, сладенькие, почти святые. Чтобы разглядеть такого явного врага и не поддаться демагогии, нужно обладать революционной бдительностью, нужно обладать способностью сорвать маску с врага».
Рассуждения самого Ермилова сводились к тому, что таким врагом стал Заболоцкий, поэма которого «Торжество земледелия» – явный пасквиль на коллективизацию сельского хозяйства. А потому надо гнать из поэзии метлой шутовство и юродство, к которым сводится творчество Заболоцкого. Призыв «гнать!» был основой содержания критики Ермилова.
В следующем выступлении «Правды» (30 августа[14]) Заболоцкий уже причислялся к таким врагам революции, как Мережковский, Бердяев, Философов. Отнесение поэта в «Правде» (!) к врагам народа серьёзно травмировало Николая Алексеевича, и он практически перестал писать стихи, хотя некоторую поддержку близких ему людей имел. 11 мая, сразу после выхода журнала «Звезда», Б.М. Эйхенбаум писал Заболоцкому:
«„Торжество земледелия“ – это большое, монументальное искусство. Для меня это – Бах, как Рубенс, как Дюрер, как Шиллер отчасти. Это звучит как „Песня о колоколе“. Я читаю без конца и учу наизусть. Мне после этого стало бодрее жить. Как хотелось бы прочитать эту вещь в неизменном виде».
30 мая 1934 года на Всесоюзном поэтическом совещании Н.С. Тихонов заявил: «Заболоцкому нужно поставить перед собой вопрос: а что дальше? Потому что поэту с таким богатым арсеналом выразительных средств остаётся или совершить внутреннее самоубийство, уничтожить этот арсенал, истощив его на произведениях, непригодных для нас, или же подумать о том, как выйти из этого положения».
Николай Алексеевич, довольно стойко воспринимавший удары критики, после заявления секретариата Союза писателей Ленинграда понял: в создавшихся условиях невозможно войти в литературу с произведениями оригинального направления. Пришёл спад творчества, хандра, разочарование.
Пока Заболоцкий ждал и искал сочувствия, органы собирали на него материал. Первый, справочного характера, там получили за полгода до ареста поэта. Его представил ответственный редактор журнала «Звезда» Н. Лесючевский и писательница Е.М. Тагер:
«В стихотворном разделе „Звезды“, редактируемом Тихоновым, появилась издевательская поэма Заболоцкого „Торжество земледелия“, поднятая на щит, невзирая на свою явную контрреволюционность, Эйхенбаумом и Н. Степановым. Вообще, вся одиозная контрреволюционная фигура Заболоцкого долгое время держалась на признании его Тихоновым».
Более пространны показания писательницы Е.М. Тагер:
«Вокруг Тихонова Н.С. примерно с 1931 года группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н.А., Корнилов Б.П., Добычин Л.И., Мандельштам О.Э., Колбасьев С.А., Эрлих В.И., Дмитроченко И.Т. Тихонов и его группа пользовались большим вниманием и поддержкой Бухарина, безотказно печатавшего их литературные произведения на страницах „Известий“.
В своей контрреволюционной деятельности группа имела отчётливо правое направление. Произведения её участников имели контрреволюционный кулацкий характер. Связь нашей антисоветской организации с националистически настроенными писателями Грузии была установлена в 1933 году и с того времени, до моего ареста, регулярно поддерживалась участниками организации Лифшицем, Тихоновым, Заболоцким, Спасским».
Впрочем, Лесючевский быстро поправился, превзошёл Тагер в старании угодить власть имущим (боялся за свою карьеру) и накатал следующее откровение:
«В 1929 г. („Звезда“, № 10) и в 1933 г. („Звезда“, № 2 и 3) были напечатаны куски из поэмы Заболоцкого „Торжество земледелия“. Это – откровенное, наглое контрреволюционное „произведение“. Это – мерзкий пасквиль на социализм, на колхозное строительство. Если принять во внимание, что первый отрывок из „Торжества земледелия“ напечатан в год великого перелома, то особенно станет ясна субъективная, сознательная контрреволюционность автора поэмы, его активно враждебное выступление против социализма в один из острейших политических моментов.
Выписывать цитаты из „Торжества земледелия“ не имеет, в сущности, смысла, так как вся поэма, от первой до последней строчки, – грязный пасквиль брызжущего слюной ненависти врага. Но всё же для примера приведу две цитаты.
Вот „картина“ коллективизированной деревни, „картина“ „торжества земледелия“:
А вот „итог“ достижений социализма по Заболоцкому:
Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ, мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль».
По существу, Лесючевский взял на себя роль осведомителя. Его последняя «справка» о Заболоцком относится к 3 июню 1938 года:
«В последующие годы Заболоцкий декларировал отход от своих старых позиций, „перестройку“. Не подлежит сомнению, что это была лишь маскировка притаившегося врага. В самом деле, разве можно было бы в 1937 г. опубликовать такие откровенно воинственно-контрреволюционные стихи, как „Торжество земледелия“?
Теперь Заболоцкий пишет „иные“ стихи. Он даже – публикует оды в честь вождей. Но сколько в этих „одах“, по существу, равнодушия, искусственного, мнимого „огня“, т. е. лицемерия! А основными для Заболоцкого этих лет являются „пантеистические“ стихи, в которых под видом „естествоиспытателя“, наблюдающего природу, автор рисует полную ужаса, кошмарную, гнетущую картину мира советской страны.
За „животными“ без труда можно расшифровать людей, охваченных коллективизмом, людей социализма.
Или ещё более откровенные строки:
Таким образом, творчество Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма».
22 июня проходил последний допрос Заболоцкого:
«Вопрос: На предыдущих допросах вы не дали показаний о своей антисоветской деятельности. Предлагаем вам прекратить запирательство и дать исчерпывающие показания о своей антисоветской деятельности.
Ответ: Никакой антисоветской деятельностью я не занимался.
Вопрос: Вы даёте неправильные показания. Следствию известна ваша принадлежность к антисоветской группе правых, существовавшей среди писателей г. Ленинграда. Признаете вы это?
Ответ: Нет, отрицаю. Ни к какой антисоветской группе я никогда не принадлежал и о существовании такой группы ничего не знал.
Вопрос: Вам известна Тагер Е.М.?
Ответ: Да, писательницу Тагер Е.М. я знаю. Живём мы с ней в одном доме. Близкого знакомства я с ней не имел.
Вопрос: Тагер Е.М. на допросе от 11 июня 1938 г. о вашей антисоветской деятельности показала:
– Вокруг Тихонова Н.С. примерно с 1931 г. группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н.А., Корнилов Б.П… Тихонов и его группа пользовались большим вниманием и поддержкой Бухарина… В своей контрреволюционной деятельности группа имела отчётливо правое направление.
Вы и после этого будете отрицать свою контрреволюционную деятельность?
Ответ: Мои литературные произведения «Столбцы» и «Торжество земледелия» действительно являются формалистическими. В этом я признаю свою политическую ошибку, о чём я заявлял в своих выступлениях, устных и печатных. Но ещё раз заявляю, что ни в какой антисоветской организации я не состоял.
Вопрос: Вы вновь пытаетесь скрыть свою антисоветскую деятельность. На том же допросе Тагер показала:
– Тихонов всячески продвигал в литературу Заболоцкого Н.А. – автора ряда антисоветских произведений. После провала «Торжества земледелия» Заболоцкого Тихонов Н.С. и другие участники нашей антисоветской организации немедленно приняли меры к его реабилитации, объявив о «неудаче» Заболоцкого. В спешном порядке были организованы «покаянные» выступления Заболоцкого.
Рекомендуем вам прекратить попытки запирательства и рассказать следствию о своей преступной деятельности.
Ответ: Я выступал с признанием своих политических ошибок через три года после опубликования «Торжества земледелия», на дискуссии о формализме. Никто к этому выступлению меня не понуждал, выступал я по собственной инициативе. Со стороны Тихонова в части продвижения меня в литературу я никаких попыток не чувствовал.
Вопрос: Лившица Бенедикта Константиновича вы знаете?
Ответ: Да, литератора и переводчика Лившица Бенедикта Константиновича я знаю. Моё знакомство было поверхностным.
Вопрос: Лившиц Б.К. на допросе 11 января 1938 г. о вашей антисоветской деятельности показал:
– Мы проводили контрреволюционную агитацию в основном двумя путями: в печати и путём устных высказываний. В ленинградских журналах печатаются контрреволюционные произведения Корнилова, Заболоцкого и других участников организации. Мы искусственно привлекали внимание к творчеству таких писателей, как Корнилов, Куклин, Тагер, Заболоцкий, являвшихся участниками организации. Их произведения, глубоко враждебные всему подлинно советскому, подымались нами на щит.
Прекратите запирательство и дайте исчерпывающие показания о вашей антисоветской деятельности.
Ответ: Ещё раз заявляю, что участником какой бы то ни было контрреволюционной организации я не был и о существовании таковых ничего не знал».
Итак, следователи узрели в поэме «Торжество земледелия», посвящённой коллективизации, намёк на оболванивание народа, крестьян, лишённых своих хозяйств и согнанных в чуждые им коллективные объединения. Впрочем, по мнению исследователей творчества Заболоцкого, «Торжество земледелия» было лишь поводом к аресту: метили в Н.С. Тихонова, издавшего крамольную поэму. Бывший «белый» офицер и автор «Браги», по мнению НКВД, был подходящей кандидатурой на роль организатора заговора.
Но Николай Алексеевич не дал следствию желательных показаний, за что и получил пять лет заключения. В лагере ему повезло – попал не на общие работы, а в проектное бюро чертёжников. Этим судьба сохранила его, полагал поэт.
На поселении. Логично, но было и нечто другое, выделявшее Заболоцкого в окружавшей действительности. Алла Марченко, горячая почитательница Заболоцкого, вспоминала:
– В самом конце 1957 года меня зазвали в литобъединение «Магистраль» – на Заболоцкого. Не помню, как и какие стихи читал поэт, а вот лицо его… это было особое, отдельное лицо, оно не отражало, а излучало свет, не яркий, но «немигающий», не просто не подвластный «простым и грубым людским страстям», но и обладающий как бы властью укрощать их, останавливать «цепную реакцию зла». Не этот ли несказанный свет и берёг его даже там, в бездне тюремного и лагерного ада, где, как утверждает Варлам Шаламов, единственным чувством, которое остаётся с узником до конца, была злоба?
Но лучше всех знала Николая Алексеевича его супруга. Когда Адриан Македонов, первый биограф поэта, спросил, что больше всего было характерно для выражения лица Заболоцкого, Екатерина Васильевна ответила: «Просветлённость!»
Обаяние Николая Алексеевича было исключительным. В страшные 1930-е годы за него ходатайствовали П. Антопольский, Н. Асеев, А. Гитович, М. Зощенко, В. Каверин, Н. Степанов, Н. Тихонов, К. Чуковский, В. Шкловский, Е. Шварц. Личное письмо Сталину написал литературовед В. Десницкий, знавший вождя по подпольной работе. Для того времени это был беспрецедентный случай в писательском сообществе. Дело пересмотрели, но приговор оставили в силе.
Впрочем, его единомышленников по обэриутскому братству Д.И. Хармса и А.И. Введенского постигла более трагическая участь – умерли в лагере. На их смерть поэт откликнулся стихотворением «Прощание с друзьями»:
Сам Николай Алексеевич в 1943 году вышел на поселение. Подводя итоги пятилетнего заключения, он писал жене Екатерине Васильевне: «Время моего душевного отчаяния давно ушло, и я понял в жизни многое такое, о чём не думал прежде. Я стал спокойнее, нет во мне никакой злобы, и я любил эту жизнь со всеми её радостями и великими страданиями».
Николай Алексеевич принял тюремные годы как трагическую неизбежность и примирился с этим, но лишь мысленно, лишь умом. Эмоционально, чувственно случившееся ещё долгие годы вопияло в нём:
Смерть двух узников ГУЛАГа, забытых в снежной пустыне, вырастает в этих строках до космических масштабов. Вселенная оплакивает людей в своём немыслимом великолепии, в своей отрешённости от их страданий и мук.
Из заключения Заболоцкий писал: «Горько становится: не имею возможности писать. И приходит в голову вопрос – неужели один я теряю от этого? Если бы я мог теперь писать – я бы стал писать о природе. У ног природы и счастье, и покой, и мысль».
К сожалению, несчастья народа и трагедию его личности не излечивает и Природа. И эта сторона бытия зачастую становилась для мечущейся души поэта источником страданий. Какой покой, какая умиротворённость, например, в его стихотворении «Журавли»:
Конечно, в заключении было не до творчества, и только выйдя на поселение, Николай Алексеевич смог вернуться к нему. Это было продолжение работы (прерванной арестом) над переводом на современный русский язык «Слова о полку Игореве». Делалась она в трудной бытовой обстановке – вечерами, при недостатке всего и вся. Материальное положение обострилось больше с приездом жены и детей. Поэтому Заболоцкий писал профессору Л.Н. Степанову: «Пусть эта моя работа (перевод „Слова“) будет последним моим печальным приветом вам, мои друзья, потому что разрываться надвое я больше не буду, не хватит сил. Ибо нужно сохранять жизнь в семье, а моя литература больше не в силах приносить пользу, наоборот – она требует дополнительной работы и расходов…»
Да и самочувствие у Заболоцкого было неважно. «Здоровье моего сердца, – говорил он позднее, – осталось в содовой грязи одного сибирского озера».
На поселении Николай Алексеевич потихоньку отходил от лагерного кошмара.
Большую роль сыграла в поддержке морального состояния поэта Ленинградская писательская организация. Уже в декабре 1939 года по запросу прокуратуры в Ленинградском отделении Союза писателей была создана специальная комиссия для оценки творчества и общественного лица Заболоцкого. В неё вошли: И.А. Груздев, Ф. Князев, М.Л. Лозинский, Л.Н. Рахманов, Н.Л. Степанов. Заключение было следующим:
«Работа Заболоцкого в советской литературе, его творческая деятельность, его участие в общественной жизни Союза писателей, его облик как человека и гражданина не давали никаких оснований для сомнений в том, что он является подлинным советским писателем, прямым и искренним человеком, заслуживающим уважение знавших его».
В январе следующего года дело Заболоцкого с благоприятным заключением о его пересмотре Ленинградской прокуратурой было переслано прокурору СССР Панкратову. В июле на имя Екатерины Васильевны пришёл ответ: дело Заболоцкого перепроверено, установлено, что он осуждён правильно. Ответ прокуратуры не удовлетворил супругу поэта, и 18 октября она обратилась за помощью в наивысшую из возможных инстанций:
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
Посылаю Вам тоненькую книжечку стихов Н. Заболоцкого. Отдельные строчки из этих стихотворений даже сейчас, когда Заболоцкий больше двух с половиной лет в заключении, читаются по радио, – так близки они нашей жизни.
Я умоляю Вас о внимании к делу поэта Заболоцкого. Больше года я ходатайствую о пересмотре дела Н.А. Заболоцкого и добиться пересмотра не могу. Материалы по делу переданы мною на имя т. Поскребышева, но никакого ответа я не имею.
Зная Вашу любовь и внимание ко всем людям, я решаюсь тревожить Вас и просить Вашей помощи.
Помогите мне вернуть сыну и маленькой дочери отца и снять с советского поэта позорное клеймо врага народа.
С глубоким уважением и любовью: Е. Заболоцкая Ленинград, канал Грибоедова, дом 9, квартира 18.
Конечно, Николай Алексеевич знал, что за него борются, и это помогало держаться и духовно, и внешне. Приводим ряд фрагментов из его писем:
3 августа 1940 года. «Мой душевный инструмент поэта грубеет без дела, восприятие вещей меркнет, но внутренне я чувствую себя, несмотря на утомление, на всю душевную усталость, на всю бесконечную тягость постоянного ожидания, – чувствую себя целостным человеком, который ещё мог бы жить и работать».
28 октября 1940 года. «Все вы, мои родные, по ком я сходил с ума столько времени, теперь глубоко-глубоко погребены в моей душе, и уже мысль моя с робостью и болью старается не касаться этого наболевшего места.
Конечно, мой внешний вид сильно отличается от прежнего по платью и по положению, которое я занимаю. Но я стараюсь быть аккуратным. Рваной одежды у меня нет, всё подшито; нет ни одной оторванной пуговицы. Правда, ленюсь штопать носки, но их у меня много, и я их ношу аккуратно. Всё делаю себе сам».
15 июля 1942 года. «Я здоров. Живу, в общем, по нашим условиям неплохо. Самая необходимая одежда и бельё есть. Как-то огрубел внутренне за эти годы, и многие ощущения притупились. Может быть, сам организм вырабатывает этим самым средство для самозащиты – ибо разве может человек на протяжении нескольких лет находиться в непрерывном волнении и тревоге?»
По-видимому, руководствуясь принципом «на друзей надейся, но и сам не плошай», Заболоцкий решил написать в НКВД обстоятельную записку в свою защиту. Что и сделал 17 февраля 1944 года:
«1. Как могло случиться, что в передовой стране мира человек, не совершивший никакого преступления, отсидел в лагерях положенные ему пять лет и оставлен в заключении до конца войны? Ошибки судебных органов 1937–1938 годов памятны всем. Частично они уже исправлены. Но всё ли исправлено? Прошло уже шесть лет. Не пора ли заново пересмотреть некоторые дела, и в том числе дело ленинградского поэта Заболоцкого? Он всё ещё жив и всё ещё не утратил веры в советское правосудие».
Не только жив, но и смеет указывать (не просит, а диктует) особому совещанию НКВД, что ему надлежит делать!
Во втором пункте обращения Николай Алексеевич довольно обстоятельно писал о своём творчестве и так характеризовал его: «Я осознавал свою работу как обогащение молодой советской поэзии». И с недоумением спрашивал:
«3. В чём меня обвинили? КРТД – контрреволюционная террористическая деятельность. Будто бы была в Ленинграде контрреволюционная писательская организация, вождём которой был поэт Н.С. Тихонов. В организации были „бухаринские настроения“. Раздували авторитет друг друга. Печатали контрреволюционные произведения, например, „Торжество земледелия“ Заболоцкого».
В четвёртом пункте обращения поэт поведал Особому совещанию о методах следствия, в пятом – о его однодельцах, в шестом – о «бухаринских настроениях»: «Бухарин был ответственным редактором правительственной газеты, в которой печатались сотни авторов. Одним из этих авторов был я. Никаких связей с Бухариным у меня не было и быть не могло. Конечно, термин „бухаринские настроения“ придавал делу некоторую долю пикантности, но приклеивать его к человеку без всяких на то оснований – это уже грязные и преступные дела».
«7. Что же остаётся от обвинения? Тихонов, как центр контрреволюционной организации, отпадает сам по себе.
Разношёрстный состав прочих обвиняемых не даёт возможности свести их в одну группу, как ни хотелось бы этого моему следователю. Миф о „бухаринских настроениях“ ничем не подтверждён и не выдерживает никакой критики.
Что же остаётся реального во всём моём обвинении? Только поэма „Торжество земледелия“.
Но даже если формально подходить к этому вопросу, то не нужно забывать о том, что моя поэма была напечатана в советском журнале, прошла цензуру, и номер журнала не был изъят после выхода его из печати. Если же говорить по существу, то второе об этой поэме – вопрос специфически литературный, и он должен решаться на страницах газет и журналов, но вовсе не в следственных органах НКВД. Ибо от формализма, от литературной ошибки до контрреволюции – шаг огромный и далеко не обязательный».
Восьмой пункт обращения Заболоцкий озаглавил: «О двух компрометирующих знакомствах». Это редактор Госиздата В.П. Матвеев и сосед по квартире Н.М. Олейников. С первым Николай Алексеевич контактировал по литературным делам, второй был приятным знакомым.
«9. Я прошу внимания к себе. Меня обвиняют в троцкизме, – но в чём именно заключается мой троцкизм – умалчивают. Меня обвиняют в „бухаринских настроениях“, но в чём они проявились – эти бухаринские настроения, – мне не говорят. Происходит какая-то чудовищная игра в прятки, и в результате – загубленная жизнь, опозоренное имя, опороченное искусство, обречённые на нищету и сиротство семья и маленькие дети.
Настал момент поднять голос из бездны моего небытия и воззвать к советскому правосудию. Я прошу внимания к себе. Я нашёл в себе силу остаться в живых после всего того, что сделалось со мной. Все шесть лет заключения я безропотно повиновался всем требованиям, выносил все тягости лагеря и безотказно, добросовестно работал. Вера в конечное торжество правосудия не покидала меня. Мне кажется, я заслужил право на внимание».
В последнем, десятом пункте своего обращения Заболоцкий просил освобождения от лагерных уз: «Я обращаюсь в особое совещание НКВД с ходатайством о полном пересмотре моего дела. Ввиду того что моё дело связано с литературной работой, и, в частности, – с моей поэмой „Торжество земледелия“, я прошу об организации экспертной комиссии с компетентными представителями Союза советских писателей, которые должны дать своё заключение, – в какой мере моя поэма является криминальной с точки зрения советских законов.
Сейчас я ещё морально здоров и все свои силы готов отдать на служение советской культуре.
Я прошу особое совещание снять с меня клеймо контрреволюционера, троцкиста, ибо не заслужил я такой кары – совесть моя спокойна, когда я утверждаю это. Я мог допустить литературную ошибку, я мог быть не всегда разборчивым и достаточно осмотрительным по части знакомств, – но быть контрреволюционером, нет, им я не был никогда!
Верните мне мою свободу, моё искусство, моё доброе имя, мою жену и моих детей.
Н. Заболоцкий. Алтайский исправительно-трудовой лагерь НКВД, с. Кулунда, Омский жд., с. Михайловское.
Сверхсрочник. 19 марта 1943 года истёк срок заключения Заболоцкого. 18 августа следующего года Николай Алексеевич по ходатайству Управления Алтайского лагеря и постановления особого совещания НКВД был освобождён из заключения, но по вольному найму оставлен для работы в лагере до конца войны.
Конечно, полученная свобода была относительной, но тем не менее чувствовалось. Через полгода к Николаю Алексеевичу приехала семья – супруга с детьми. Он снял участок и зажил «барином», даже начал писать. Через три месяца после окончания Великой Отечественной войны закончил перевод на современный русский язык «Слова о полку Игореве». О поэме Заболоцкий говорил:
– В пустыне веков, где камня на камне не осталось после войн, пожаров и лютого истребления, стоит этот одинокий, ни на что не похожий собор нашей древней славы. Страшно, жутко подходить к нему. Невольно хочется глазу найти в нём знакомые пропорции, золотые сечения наших привычных мировых памятников. Напрасен труд! Нет в нём этих сечений, всё в нём полно особой нежной дикости, иной, не нашей мерой измерил его художник. И как трогательно осыпались углы, сидят на них вороны, волки рыщут, а оно стоит – это загадочное здание, не зная равных себе, и будет стоять вовеки, доколе будет жива культура русская.
Есть в классической латыни литые, звенящие, как металл, строки; но что они в сравнении с этими страстными, невероятно образными благородными древнерусскими формулами, которые разом западают в душу и навсегда остаются в ней! Читаешь это слово и думаешь:
– Какое счастье, боже мой, быть русским человеком!
В ноябре 1946 года «Слово о полку Игореве» было опубликовано в журнале «Октябрь». Имя Заболоцкого после девятилетнего перерыва вновь появилось в печати. Крупнейший специалист по древнерусской литературе Д.С. Лихачёв так оценил этот новый перевод «Слова»: «Он, несомненно, лучший из существующих, лучший своей поэтической силой».
В.А. Каверин спустя многие годы вспоминал: «И подумать только, что, когда появился перевод „Слова о полку Игореве“, нигде – ни в газетах, ни в журналах – не появилось ни строчки. Можно было, пожалуй, вообразить, что в нашей поэзии подвиги совершаются едва ли не ежедневно!»
Да, критики молчали: хвалить не решались, ругать мешали достоинства перевода.
Заболоцкий мечтал о том, что его работа будет воспринята как патриотический отклик на победу СССР в Великой Отечественной войне, и с разочарованием говорил:
– Эта работа стоила мне больших хлопот, но, кажется, запоздала и не пришлась ко времени.
Заболоцкий жил уже в Москве, его полному освобождению способствовали Н.С. Тихонов, И.Г. Эренбург и С.Я. Маршак. Это долгожданное событие последовало 9 февраля 1946 года по решению Народного комиссариата госбезопасности СССР: «Разрешить Заболоцкому и его семье проживание в г. Ленинграде и одновременно ориентировать УНКГБ[15] по городу Ленинграду о взятии Заболоцкого под агентурное наблюдение.
Освободился Николай Алексеевич не потому, что истёк срок его наказания (пять лет), а за литературные заслуги, о которых пространно говорилось в этом же документе: «Наиболее известными произведениями Заболоцкого являются поэма „Горийская симфония“, посвящённая товарищу Сталину. В 1937 году Заболоцким был создан новый перевод поэмы Руставели „Витязь в тигровой шкуре“, за что ему была присуждена Почётная грамота и премия ЦИК грузинской ССР. Тогда же Заболоцкий перевёл на русский язык ряд стихотворений грузинских поэтов: Орбелиани, Пшавелы, Чиковани и др.
Помимо стихов и переводов, Заболоцкий работал в области детской литературы, в частности, им сделана популярная обработка для детей „Гаргантюа и Пантагрюэля“ Рабле, „Тиля Уленшпигеля“ Шарля де Костера и других. В настоящее время Заболоцкий привлекается Гослитиздатом к переводческой работе».
А потому Николай Алексеевич направил свои статьи не в Ленинград, а в Москву. Уже осенью в двух номерах журнала «Октябрь» был напечатан его перевод на современный русский язык «Слова о полку Игореве». В январе следующего года появилось большое стихотворение «Творцы дорог». Оно было опубликовано в ведущем литературном журнале страны «Новый мир». «Слово» – перевод-исследование – помогло Заболоцкому вернуться к оригинальным стихам. «Но не только „Слово“, – полагал Л. Озеров, – заменило поэту его собственную исповедь друзьям и читателям и стало прошедшей сквозь толщу веков молитвой русскому мужеству и долготерпению, а заодно и заповедью, оставляемой будущему».
Радость возвращения к творчеству совпала по времени с получением собственного угла. И как было после тюрьмы, лагерей, ссылок и скитаний по друзьям не любить выстраданного очага? Не боготворить жильё, которого были лишены сотни собратьев поэта по писательскому цеху?
– Хорошо тут жить, правда? – спросила как-то Л. Лебединская Заболоцкого.
– Так хорошо, – ответил Николай Алексеевич, – что мне хотелось бы одного: прожить тут до самой смерти!
Интересна зарисовка внешности поэта, оставленная Лебединской:
«В его наружности и одежде не было и следа той артистической небрежности и свободы, которая подчас отличает людей искусства. Он был чисто выбрит, светлые волосы аккуратно расчёсаны на косой пробор. Движения точные и немного скованные. Он никогда не жестикулировал и не повышал голоса. Взгляд больших серо-голубых глаз из-под очков с толстыми стёклами казался строгим и неподпускающим. Но вот в разговоре Заболоцкий неожиданно снял очки – и сразу всё изменилось: на меня взглянули ласково-заинтересованные и усталые глаза человека, много и незаслуженно перестрадавшего, но не потерявшего доброго отношения к миру».
В характере Заболоцкого окружающих привлекали его сдержанность, деликатность, терпимость, внутренняя привлекательность и непоколебимая преданность поэтическому творчеству. Вот что писал об этих качествах Николая Алексеевича Б. Петрушевский, один из соседей поэта:
«Сдержанность. В текущей жизни она проявлялась и в мелочах, и в крупном, от ровности тона голоса до отношения к людям, их поступкам и высказываниям. Со сдержанностью тесно связана деликатность по отношению к людям, причём не только в глаза, но и за глаза.
Неоднократно я убеждался в его величайшей терпимости к людям в трудных личных ситуациях. Это производило очень сильное впечатление. Эта терпимость казалась завершением достоинств мужчины, которыми природа одаривает немногих.
Ещё об одной черте характера Заболоцкого мне непременно хочется сказать. С ним всегда было интересно. В чужой компании, в не подходящей для беседы обстановке он быстро овладевал общим вниманием, как будто бы не делая к тому никаких усилий.
Ну и, наконец, самая главная особенность Николая Алексеевича – поэтическому творчеству было подчинено всё остальное. Вне работы, вне писания стихов, своих ли, переводных, не было у Заболоцкого жизни…»
Никакие застолья и встречи с единомышленниками и коллегами не могли отвлечь Заболоцкого от главного дела его жизни – творчества:
Неодолимая жажда выразить свои чувства и мысли в стихах так переполняла поэта, что он испытывал страх не выдержать их напора, их стремления вырваться на свет божий:
Николай Алексеевич знал, что судьба отвела ему мало времени, но, как выразился как-то Л. Озеров, болезнь никогда не шла впереди него. На людях Заболоцкий неизменно был подтянутым, внимательным и доброжелательным. Поэтому, когда его как-то «прорвало», современник отметил это: «Лишь однажды, встретив Заболоцкого в солнечный день, в хорошо отутюженном костюме, на улице Воровского, я услышал:
– Раньше с утра до вечера мог сидеть над строфой, сейчас быстро устаю, не могу долго сидеть. – И после паузы: – Ведь я сверхсрочник. Врачи давно меня списали. Жаль, у меня планов много…
Одним из таких планов он поделился со мной:
– Хочу дать свод былин как некую героическую песнь, слитную и связную. Я смотрел профессора Водовозова, знаю и другие попытки. У нас нет ещё своего большого эпоса, а он был, как и у многих народов, был, но не сохранился целиком. У других – «Илиада», «Нибелунги», «Калевала». А у нас что?.. Обломки храма. Надо, надо восстанавливать весь храм.
Не успел. В возрасте 55 лет (1958) из жизни ушёл один из лучших советских поэтов, переведший на современный русский язык «Слово о полку Игореве» и поэму Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре».
Дом, в котором жил Н.А. Заболоцкий, обращён фасадом на Ваганьковский мост. В палисаднике перед окнами бывшей квартиры поэта высятся два стройных дуба, посаженных когда-то Николаем Алексеевичем, мучеником и творцом своего времени.
В июне 2014 года в Комсомольске-на-Амуре состоялась церемония торжественного открытия мемориальной доски поэту Николаю Заболоцкому. Пять лет жизни Николая Алексеевича связаны с городом. Он работал чертёжником в Нижне-Амурском лагере, проектировал и строил жилые дома, объекты инфраструктуры, дороги. Инициатива создания мемориальной доски принадлежит писательской организации Комсомольска-на-Амуре им. Г. Хлебникова, которую возглавляет Леонид Воробьёв. Мемориальная доска изготовлена почётным гражданином города скульптором Надеждой Ивлевой.
Трагедия заключения и лагерей не сломила поэта, не убила в нём человека. С. Ермолинский, один из друзей Николая Алексеевича, сам изведавший тягости ГУЛАГа, говорил о Заболоцком:
– Он мог быть разорванным надвое – между страданием своего времени и его высокими идеалами. Он мог быть разрушен, если не физически, то нравственно. Он мог быть придавлен трудностями жизни (и не только своей собственной). Он мог ожесточиться и возненавидеть. Он мог оробеть, чувствуя на себе выжидательно-изучающие взгляды. И, наконец, он мог просто устать. Этого не случилось.
– Почему? – спросят некоторые читатели (особенно молодые). Сам Заболоцкий отвечал на этот так:
«Я – поэт, живу в мире очаровательных тайн. Они окружают меня всюду. Растения во всём их многообразии – трава, эти цветы, эти деревья – могущественное царство первобытной жизни, основа всего живущего, мои братья, питающие меня и плотью своей, и воздухом – все они живут рядом со мной. Разве я могу отказаться от родства с ними? Изменчивость растительного пейзажа, сочетание листвы и ветвей, игра солнца на плодах, земли – это улыбка на лице моего друга, связанного со мной узами кровного родства.
Косноязычный мир животных, человеческие глаза лошадей и собак, младенческие разговоры птиц, героический рёв зверя напоминают мне мой вчерашний день. Разве я могу забыть о нём?
Множество человеческих лиц, каждое из которых – живое зеркало внутренней жизни, тончайший инструмент души, полной тайн, – что может быть привлекательней постоянного общения с ними, наблюдения, дружеского сообщества?
Невидимые глазу величественные здания мысли, которые, подобно деятельным призракам, высятся над жизнью человеческого мира, воодушевляют меня, укрепляют во мне веру в человека. Путешествуя в мире очаровательных тайн, художник снимает с вещей и явлений плёнку повседневности и говорит своему читателю:
– То, что ты привык видеть ежедневно, то, по чему ты скользишь равнодушным и привычным взором, – на самом деле не обыденно, не буднично, но полно неизъяснимой прелести, большого внутреннего содержания и в этом смысле – таинственно. Вот я снимаю плёнку с твоих глаз: смотри на мир, работай в нём и радуйся, что ты – человек!
Вот почему я не пессимист».
При этом Заболоцкий не был железным непробиваемым Феликсом. Застеночная академия наложила страшный отпечаток на его психику – страх. Сын поэта свидетельствовал:
– С тех пор как стихотворение «Столбцы» и поэма «Торжество земледелия» послужили поводом для нелепого обвинения в контрреволюционной деятельности, он всегда тревожился, когда эти стихи читал кто-нибудь из малоизвестных людей. В раненую душу поэта закрадывалось подозрительное сомнение – а не испытывают ли его, не заманивают ли в ловушку.
С тех пор, то есть со дня ареста (1938), – половина сознательной жизни за решёткой или под колпаком НКВД! Тут каждой травинке, каждой мушке возрадуешься. Хорошо, у нашего героя был якорь спасения – великое русское слово.
Поистине:
«Плачет не женщина, а скала». За границей Цветаева пять лет прожила в Чехии, сроднилась с этой страной. Её оккупация нацистами стала для Марины Ивановны глобальной катастрофой и толчком, который выбросил её в СССР, а «Стихи к Чехии» стали последним лирическим циклом великого поэта:
По мнению современной исследовательницы творчества поэтессы Н. Шаинян, «„Стихи к Чехии“ – это завещание Цветаевой, её завет человечности потомкам. „Стихи к Чехии“ содержат и самый горький, самый пронзительный текст, сказанный „Иовом в юбке“ двадцатого столетия».
На родине стихи Марины Ивановны уже мало кто знал. В 60-м томе Большой советской энциклопедии (1934) о ней можно было прочесть: «Представительница деклассированной богемы, Цветаева культивирует романтические темы любви, преданности, героизма и особенно тему поэта как существа, стоящего неизмеримо выше остальных людей».
На родину Марина Ивановна не рвалась; крайне эгоцентричная и амбициозная, она понимала, что и в СССР у неё дома, родного угла не будет:
Перед отъездом на родину Марина Ивановна писала Анне Песковой, подруге всей жизни: «Уезжаю в вашем ожерелье и в пальто с вашими пуговицами, а на поясе – ваша пряжка. Всё – скромное и безумно любимое, возьму в могилу или сожгусь совместно. До свидания! Сейчас уже не тяжело, сейчас уже – судьба».
За два года, прожитых после возвращения из-за рубежа, Цветаева написала только одиннадцать стихотворений, и ни одного среди них о России. Литературный мир не принял её. Поэтесса жила как под дамокловым мечом. Вот одна из её дневниковых записей: «Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь всего, по ночам опять не сплю – боюсь – слишком много стекла – одиночество – ночные звуки и страхи».
Приехала Марина Ивановна с четырнадцатилетним сыном Георгием. Он носил фамилию отца – Эфрон и домашнее имя Мур. Ради сына Цветаева и решилась на возвращение в пенаты. Первое время (лето и осень 1939 года) жили в Болшеве, под Москвой, в деревянном одноэтажном доме, принадлежавшем НКВД. Ариадна, дочь Цветаевой, вспоминала о встрече с матерью:
«Она приехала иная, чем я её знала. Она рассталась с молодостью сознательно. Стала ходить в более тёмных, чем раньше, платьях, низко и некрасиво повязывать на почти седых волосах косынку, носить очки. В ней была осторожность кошки, принюхивающейся к чужой квартире, – так она принюхивалась к нашей великолепной болшевской даче, к нам самим[16]. Не то, что осторожность – недоверчивость. Ещё в ней была какая-то величайшая, непривычная нам тишина. Тихо она приехала, тихо встретилась с Серёжей».
Конечно, от поэта ждали стихов, и Цветаева их читала. Дмитрий Сеземан, будущий друг Мура, слышал их в исполнении автора:
«Она сидела на краю тахты так прямо, как только умели сидеть бывшие воспитанницы пансионов и институтов благородных девиц. Вся она была как бы выполнена в серых тонах:
коротко стриженные волосы, лицо, папиросный дым, платье и даже тяжёлые серебряные запястья – всё было серым. Но то, как она читала, с каким-то вызовом или даже отчаянием, производило на меня прямо магическое, завораживающее действие, никогда с тех пор мной не испытанное. Всем своим видом, ни на кого не глядя, она как бы утверждала, что за каждый стих она готова ответить жизнью, потому что каждый стих – во всяком случае, в эти мгновения – был единственным оправданием её жизни. Цветаева читала, как на плахе».
В августе нежданно-негаданно была арестована дочь Цветаевой. «Она была со мной всё время, пока я собиралась в дорогу, – вспоминала Ариадна Сергеевна, – сидела на постели напротив меня, бледная и очень тихая. Без слов и без слёз проводила меня в августовское утро, когда я уехала из Болшева. Она знала, что мы больше не встретимся».
В ноябре последовал арест Сергея Яковлевича Эфрона, и Марина Ивановна поняла, что на Лубянке не забыли возвеличивание ею Врангеля, восславления Корнилова и Маркова (поэма «Перекоп»). Оказалась в духовной изоляции. Крайне тяжёлыми были и бытовые условия. Пока оставались силы и душевная твёрдость, Цветаева игнорировала трудности, прячась в свой внутренний мир поэзии и красоты.
– Я не люблю жизнь как таковую, – говорила Марина Ивановна. – Для меня она начинает значить, то есть обретает смысл и вес только преображённая, то есть в искусстве.
И в самый критический момент поэтесса лишилась своего чудесного дара: стихи больше не выливались торопливыми строками. Сначала она пыталась объяснить потерю спасительной силы творчества внешними обстоятельствами. В письме В.А. Меркуловой сетовала: «Я не могу вытравить из себя чувство права (не говоря уже о том, что в бывшем Румянцевском музее три нашей библиотеки: деда, Александра Даниловича Мейна, матери, Марины Александровны Цветаевой, и отца, Ивана Владимировича Цветаева). Мы Москву задарили. А она меня вышвыривает, извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?»
После арестов дочери и мужа Болшево пришлось оставить, устроилась в подмосковном Голицыне, рядом с домом отдыха Союза писателей. Об условиях жизни Цветаевой мы узнаём из дневника Мура: «Сегодня, 29 марта 40-го года, я и мать получили новый и громкий удар по кумполу.
В чём этот удар заключается? Утром мать вышла на улицу и встретила Серафиму Ивановну (директоршу Дома отдыха), которая сообщила, что теперь мы должны платить в два раза больше, чем раньше[17]. Конечно, мама этого платить никак не может. Тогда Серафима позвонила в Литфонд, и там сказали – пусть платит как раньше (то есть – теперь за одного). Итак, теперь мы будем ходить в Дом отдыха и брать пищу на одного человека и делить между собою.
Так, 29-го, после 3 месяцев и 16 дней общение с пребывающими в Доме отдыха прекратилось. Это – конечно, большой удар по кумполу, и мы опять внизу волны. Мне смешно: пища на одного человека, брать, как воры, и не быть там за столом. Мне-то лично наплевать, но каково-то маме!»
Марина Ивановна ещё держалась. Вот такой увидела её в Голицыно Татьяна Квашина, супруга Н.Я. Москвина:
– Худощавая седая женщина, чуть выше среднего роста[18], со строгим, немного замкнутым, но очень выразительным лицом. Держалась незнакомка как-то подчёркнуто прямо, и во всех её движениях чувствовалось горделивое достоинство.
Бросились в глаза широкие серебряные браслеты на запястьях её рук. Ощущение, что вижу человека, к которому слово «незаурядный» применить мало, родилось тут же: это был человек особой, высочайшей породы. За всю мою жизнь, и прежде, и потом, такого ощущения я не испытывала ни от одной встречи.
Нечто подобное ощутил и Арсений Тарковский при встрече с Цветаевой. Вдохновлённая строками его стихотворения «Стол накрыт на шестерых», Марина Ивановна написала своё – «Всё повторяю первый стих»:
Замысловато. Но специалисты интерпретируют стихотворение «Всё повторяю первый стих» с пафосом: более очевидное утверждение вечной жизни, победы над смертью трудно себе представить в пределах поэзии. Здесь сама душа расколдовывает безмолвие и неподвижность потустороннего забытья и возвращает движение, звук, тепло, слёзы и жизнь[19].
К сожалению, Цветаева уже ничего не возвращала (тем более из потустороннего мира), а билась как рыба об лёд в нужде и отверженности. Вот её запись в черновой тетради переводов в декабре 1940 года:
«Как жить? И вообще, что это такое? В трудовой стране – с таким тружеником, как я! Я не могу смотреть на всё это, ибо я знаю цену – мне данного, и мной даваемого. Твёрже знаю, чем своё имя. Это же – издёвка. Я, правда, мир одариваю, и мне не дают на хлеб, который я три дня не могу купить. Мне в пятницу нечего нести своим в тюрьму. Мне не дают заработать своим на тюрьму».
Зарабатывала Цветаева переводами. Работу ей давала редактор Гослитиздата Зинаида Кульманова. Вот какой она видела великую поэтессу:
– Она выглядела старше своих лет, поседевшая, вечно в полинявшем платье (или юбке с кофтой, тоже вылинявшими), в берете. На лице – нездоровая желтизна. Весь внешний вид Марины Ивановны характеризовался каким-то страданием, внутренней болью. Было впечатление, что её внутри что-то жжёт. Её облик излучал боль, боль за близких ей людей.
Чувствительные по отношению к ней, выраженное в той или иной форме, вызывали слёзы. В письме к Вере Меркурьевой Марина Ивановна признавалась: «Меня начинают жалеть (что меня смущает, наводит на мысли) – совершенно чужие люди. Это – хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова – интонации – заливаюсь слезами, как скала водой водопада. И Мур впадает в гнев. Он не понимает, что плачет не женщина, а скала…»
В несчастьях, выпавших на её голову, Цветаева хотела быть гранитом – не получалось. Драма жизни неуклонно вела её к трагедии, и она осознавала это. Роковой ошибкой стала эвакуация в Елабугу, где великая потеряла возможность получить работу. Вчитайтесь, читатель, вот в этот документ:
«Марина
В Совет Литфонда.
Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда.
М. Цветаева,
26 августа 1941 года»
Прошло четыре дня, изматывающих душу дня, и 31 августа Марина Ивановна распрощалась с жизнью.
Живущим оставила три записки: сыну, Н.Н. Асееву и эвакуированным в Елабугу.
«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь, – что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».
Н.Н. Асееву: «Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сёстры Синяковы! Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р., и если постараться распродать все мои вещи… В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает.
А меня простите – не вынесла. Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте».
Письмо к эвакуированным: «Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н.Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадёт. Адрес Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте».
Похоронили Цветаеву на средства Городского совета Елабуги (Литфонд не расщедрился). Со временем её могила затерялась. Великая поэтесса исчезла, как и задумала некогда: «Распасться – не оставив праха на урну».
Мур (Георгий Эфрон) погиб на фронте в 1944 году. Муж, Сергей Яковлевич Эфрон, был расстрелян. Дочь Ариадна пятнадцать лет провела в ссылке. Выйдя на волю, занялась сбором материального наследия матери, написала воспоминания «О Марине Цветаевой», участвовала в составлении первого сборника её стихотворений (1963), вышедшем в СССР в серии «Библиотека поэта».
Последний страшный поворот. Марина Цветаева прожила во Франции семнадцать лет и на Родину не рвалась. Но там был муж (Сергей Яковлевич Эфрон), которому она в своё время поклялась:
– Если Бог сделает это чудо – оставит вас в живых, я буду ходить за вами, как собака.
Подрастал сын Георгий, которого она звала Муром и считала русским, а потому обязанным жить в России:
Страны, памятью о которой жила поэтесса, уже не было, и она это понимала:
Цветаева колебалась. И сомнения рассеял И. Эренбург, приехавший в Париж на Международный писательский конгресс. По воспоминаниям сына Н. Сеземан, Марина Ивановна находилась в крайне нервозном состоянии и, не дожидаясь вопросов подруги, поведала ей следующее:
– Нина, я только что от Эренбурга, он мне говорил страшные вещи. Мы с ним два часа сидели в Rotonde, и все два часа он мне объяснял, что я здесь чужая, что я как поэт здесь гибну, что в России меня ждут, что там не только моя родина, но и мои читатели, что от меня никто не потребует никаких отречений. Он говорит, что я ведь всегда жаждала революции духа и что русская революция есть, как это он сказал, преддверье этой революции духа. Он мне обещал сказочные тиражи, десятки тысяч экземпляров. Нина, вы понимаете, что это значит? Десятки тысяч будут читать меня…
По лицу Марины Ивановны текли слёзы. Ее волнение передалось подруге, и она стала успокаивать Марину; заверила её в том, что Эренбург вхож в высшие круги московской элиты и на его слова можно положиться.
Встреча с Эренбургом проходила в 1925 году, но ещё четыре года Цветаева терзала себя вопросом: как быть? Ехать – не ехать в страну, чуждую ей по духу? Но тяга к Родине пересилила все сомнения и страхи.
18 июня 1939 года утром Марина Ивановна и Мур на пароходе «Марина Ульянова» прибыли в Ленинград, а днём уехали в Москву. Столица встретила их небывалой жарой. Е.С. Булгакова в этот день была в Большом театре. Вечером записала: «Дикая жара. Впечатление, что весь партер и оркестр – белый, так как все непрерывно машут платками, афишками, веерами».
Это лето Цветаева, её муж и сын провели в посёлке Новый Быт на железнодорожной станции Болшево. В просторном деревянном доме, находившемся под управлением НКВД, к работе которого был причастен Сергей Яковлевич Эфрон.
После заверения Эренбурга Марина Ивановна отнесла в Гослитиздат сборник своих стихов. Через месяц получила отказ в их публикации. Внутренняя цензура критика Корнелия Зелинского гласила: «Истинная трагедия Марины Цветаевой заключается в том, что, обладая даром стихосложения, она в то же время не имеет что сказать людям. Поэзия Марины Цветаевой потому и негуманистична и лишена подлинного человеческого содержания. И потому ей приходится, утоляя, видимо, стихотворческую потребность, громоздить сложные, зашифрованные стихотворные конструкции, внутри которых – пустота, бессодержательность».
Окончательно Цветаеву подкосил арест дочери Ариадны (27 августа 1939 года) и супруга Сергея Яковлевича (10 октября того же года). Почти все, кто видел Марину Ивановну в Болшево, говорили о её раздражительности, нервозности: «вспыхивала из-за мелочей, без видимого повода». В отчаянии она пришла к Эренбургу:
– Вы мне объясняли, что моё место, моя Родина, мои читатели здесь, а вот теперь мой муж и моя дочь в тюрьме, я с сыном без средств, на улице, и никто не то что печатать, а и разговаривать со мной не желает.
Попытался объяснить Цветаевой её драму высокими государственными проблемами, которые неведомы простым смертным:
– Марина, Марина, есть высшие государственные интересы, которые от нас с вами сокрыты и в сравнении с которыми личная судьба каждого из нас не стоит ничего.
– Вы негодяй, – воскликнула Цветаева и ушла, хлопнув дверью.
Ведомственное жильё НКВД пришлось оставить. Именно тогда Марина Ивановна сделала следующую запись: «Никто не видит, не знает, что я год уже ищу глазами крюк, но его нет, потому что везде электричество. Никаких люстр. Я год примеряю смерть».
Словом, психическое состояние Цветаевой нельзя назвать нормальным. Она много чего боялась, и прежде всего машин. Вот свидетельство её биографа Марины Белкиной:
– Когда она должна была прийти к нам одна, без Мура, мы обычно встречали её на углу Поварской. И когда мы переводили её через площадь, она судорожно цеплялась за руку, то пускалась чуть ли не бегом, то вдруг в самом неподходящем месте останавливалась, как вкопанная. Ей казалось, что все машины несутся именно на неё.
Из всех видов городского транспорта Марина Ивановна пользовалась только трамваем. Когда на Москву начались налёты фашистской авиации, она категорически заявила сыну: «Лучше умереть с голоду, чем под развалинами».
Цветаева панически боялась за сына. Сохранилась запись о её переживаниях по этому поводу: «Вот Мура скоро призовут в армию, отправят на фронт, этого она не вынесет, не переживёт – ждать писем, не получать месяцами, ждать и получить последний, страшный конверт, надписанный чужим почерком… Так и будет, ничего нельзя изменить, иного не дано. Именно это ей предстоит. Нет, нет, она не согласна, не желает. Ей отвратительна, невыносима такая зависимость от обстоятельств, от непреложности, такая обязательность всех этапов трагического пути…»
Но Марина Ивановна предвидела не возможность, а неизбежность гибели сына. Мысли об этом зародились у неё вскоре после его рождения. В марте 1925 года, когда Муру исполнился месяц, Цветаева записала в черновой тетради: «Мальчиков нужно баловать – им, может быть, на войну придётся».
Шестнадцать с половиной лет поэтессу терзала мысль об этом. Наваждение кончилось 1 сентября 1941 года обретением в Елабуге крюка, который она тщетно искала в последние годы своего трагического бытия. Возможность получить извещение («страшный конверт») о гибели сына убила великую поэтессу и отчаявшуюся мать.
«В стихах – всё о себе!» В семье С.В. Михалкова любили А.Е. Кручёных, там он был своим человеком. Поэтому Наталия Петровна Кончаловская, супруга Сергея Владимировича, не удивилась звонку Алексея Елисеевича, пригласившего её в гости:
– Приходи сегодня вечером попозднее. У меня будет Марина Ивановна.
Кручёных, старый поэт-футурист, жил в одном из домов у Мясницких Ворот. Его стихи не печатали уже лет десять, но имя его знали и связывали с несуразицами, начало которым положило стихотворение 1913 года:
Не лучше были и последующие поэтические перлы:
Творчество Кручёных пришлось не ко двору советской власти, но «гнилая» интеллигенция любила изыски Алексея Елисеевича и привечала создателя заумного языка. А. Вознесенский считал Кручёных поэтом Божьей милостью. Благоволила старому футуристу и Марина Цветаева, посетившая Алексея Елисеевича 18 мая 1941 года.
В громадном доме Кручёных занимал конурку, которую Кончаловская называла небольшой комнаткой, а Вознесенский – кладовкой. Над столом под бумажным абажуром висела тусклая лампочка; на столе была разложена бумага, на которой лежали сыр и булка, стояла бутылка «Ливадии». С весёлым радушием хозяин угощал гостей. Сыр оказался превосходным, вино – ароматным, а сервировка располагала к непринуждённости.
Цветаева сидела на табурете, закинув ногу на ногу, с папиросой в зубах. Отламывая кусочки хлеба, она ела их с сыром и запивала вином. Постепенно общий разговор перешёл на поэзию. Кручёных достал апрельский номер журнала «30 дней», в котором были стихи Марины Ивановны «Старинная песня». Цветаева сказала по их поводу:
– Я никак не могла уговорить редактора не называть так этих стихов. Он утверждал, что эти стихи о несчастных, обездоленных женщинах прошлого, о таких, каких теперь нет. А стихи-то просто любовные.
Кручёных попросил гостью прочитать что-нибудь из них. Марина Ивановна легко согласилась:
Читала Цветаева торопливо и монотонно, на одной ноте; взгляд её был устремлён мимо слушателей, благоговейно внимавших ей:
С 1922-го по июнь 1939 года Цветаева жила за границей, где её не издавали, скопились сотни ненапечатанных стихов. Пожаловавшись на это, Марина Ивановна продолжила:
– Хотите, прочту что-нибудь из старого?
Конечно, слушатели хотели – сами были причастны к поэзии, а стихи Цветаевой любили. Марина Ивановна неторопливо зажгла спичку, прикурила, затянулась и объявила: «Писала в тринадцатом году».
Кончаловская смотрела на Цветаеву, стараясь не упустить ни одного её движения, жеста, интонации голоса. Седые волосы Марины Ивановны со следами перманента были острижены коротко, причёсаны на косой ряд и сбоку подколоты гребешком. Уловив взгляд слушательницы, она пояснила:
– Я никогда не красила волос, даже когда мне было двадцать лет. В Париже один парикмахер предложил мне выцветить седую прядь надо лбом, на тёмных волосах. Я спросила его: «Если бы я была мужчиной, предложили бы вы мне это?» Он ответил: «Нет, мадам!» Ну так вот! А ведь всё дело в том, что моя мать меня никогда не любила, она ждала сына вместо меня и хотел назвать его Александром. Вот почему я всё-таки похожа на Александра.
И действительно, в Цветаевой мало было женственности. Затронув волновавшую её тему, Марина Ивановна заговорила о своих романах:
– Я никогда не удерживала мужчину, если он уходил. Я даже не поворачивала вслед головы, хоть иногда и не знала, от чего он уходит. Уходит – так уходит! День – не пришёл, два – не пришёл, три – не пришёл, а потом так и не приходил никогда. И всё так. Почему так было – не знаю!
Жизнь поэтессы проходила на фоне постоянных любовных увлечений, которые приносили страдания её мужу Сергею Эфрону, ранили дочь Ариадну и вызывали осуждение окружающих, какое-то время угнетали саму виновницу этих романов. Любила Цветаева страстно, самозабвенно, требовательно, порой – истерично. Её партнёры не выдерживали «дикой и яркой Марины», её необузданной любви и действительно уходили: Осип Мандельштам, Софья Парнок, Софья Голлидэй, Абрам Вишняк, Константин Радзиевич и другие.
«Любовная лодка» поэтессы постоянно раскачивалась на волнах душевных переживаний, и предела этому не было, как нет и не может быть конца грустной прелести цветаевского стихотворения «Мне нравится»:
Собеседников Цветаева слушала рассеянно – вся была в себе. Уловив паузу в их речениях, тут же переводила разговор на другую тему. Создавалось впечатление, что она просто думает вслух:
– Зачем людям нефть? Зачем эта вонючая нефть? Хорошо жить в лесу, в деревянном доме.
Кручёных возражал, говорил, что в лесу нужна будет керосиновая лампа.
Но Цветаева продолжала своё:
– Я бы жила в лесу. Писала бы стихи. Массу стихов! Вот сейчас у меня просят любовной лирики. Но ведь не могу же я со своей седой головой приносить только любовные стихи, это же будет смешно! Вот говорят: стихи ваши безукоризненные, мастерство блестящее, но подобрана книжка плохо. Не могу же я подобрать книжку не из своих стихов? Ведь это же – моё. Подбирай так или эдак, сущность-то не изменится.
Кончаловская видела Цветаеву в первый и в последний раз в своей жизни. Впечатление от случайной встречи несколько разочаровало её своей обыденностью:
– Она говорила сдержанно, без тени раздражения, и лицо её было неподвижно. Попыхивая папиросой, она искоса поглядывала на нас с Алексеем Елисеевичем, и казалось, что вот такой она и была всегда, ни моложе, ни красивей, ни жизнерадостней.
Полпервого ночи гости откланялись. Кончаловская проводила Марину Ивановну до Мясницкой площади и посадила на трамвай. Цветаева ехала на Покровский бульвар, где снимала комнату в доме 14/5.
Вернувшись к себе, Наталья Петровна описала ужин у Кручёных, понимая значимость встречи. Симптоматична заключительная фраза её маленького эссе: «В окне удаляющегося вагона ещё раз мелькнули передо мной её чужие глаза, равнодушно глядевшие куда-то мимо. Ушедшая в себя, она исчезала куда-то, оставив в моей памяти неизгладимый образ, замкнутый в круг суровой обречённости».
Тяжело сложилась и жизнь А.Е. Кручёных. Ю. Бореев, не раз мельком видевший Алексея Елисеевича, вспоминал:
– В 1945–1947 годах в литературных объединениях стал появляться высокий худощавый человек в потрёпанном костюме, настороженный, запуганный и всегда голодный. Это был поэт Кручёных. Все знали его громкое имя, но никто не знал его стихов, кроме знаменитых «Дыр бул щыл», потому что с начала 30-х годов его перестали печатать. В литобъединения он приходил не для того, чтобы послушать стихи молодых поэтов, а для того, чтобы занять у кого-нибудь немного денег. Часто он нёс перевязанную пачку редчайших книг – сдать за бесценок в букинистический магазин. Но при всём этом Кручёных производил впечатление не только загнанного, несчастного, но и весёлого человека.
В эти же годы с Алексеем Елисеевичем сблизился А. Вознесенский, только ещё вступавший на поэтическую стезю. Попав к коллеге впервые, он был ошарашен:
– Жил Кручёных на Кировской (Мясницкой) в маленькой кладовке. Пахло мышью. Света не было. Единственное окно было до потолка завалено, загажено – рухлядью, тюками, недоеденными консервными банками, вековой пылью.
В этот хлам Кручёных, как белка грибы и ягоды, прятал свои сокровища – книжный антиквариат и рукописи. Чего только из старых изданий у него не было. Когда посетитель спрашивал какую-нибудь редкость, в ответ слышал: «Отвернись». После чего Алексей Елисеевич ловко вытаскивал из подпорченного молью пальто просимое.
Книги он собирал всю жизнь, а в свои последние годы – подворовывал. Его визитов побаивались.
Вознесенский говорил:
– Как замшелый дух, вкрадчивый упырь, он тишайше проникал в вашу квартиру. Бабушка подозрительно поджимала губы. Он слезился, попрошайничал.
У Кручёных оказались рукописи Вениамина Хлебникова, он продавал их, деловито справляясь:
– На сколько вам?
– На три червонца.
Алексей Елисеевич клал рукопись на стол, долго расправлял помятые листы, разглаживая их, как закройщик. Затем отхватывал ножницами «положенные» на названную сумму страницы.
За свою нелёгкую жизнь Алексей Елисеевич отчаянно боролся. На улицу он выходил, наполнив рот тёплым чаем и мочёной булкой. Считал, что это предохраняет от простуды, чему был подвержен.
Из своего поэтического наследия Кручёных помнил только стихотворение «Весна с угощеньицем». Вознесенский однажды был свидетелем чтения его Алексеем Елисеевичем: «Сначала он отнекивается, ворчит, придуряется, хрюкает, трёт зачем-то глаза платком допотопной девственности, похожим на промасленные концы, которыми водители протирают двигатель.
Но вот взгляд протёрт – оказывается, он жемчужно-серый, синий даже! Он напрягается, подпрыгивает, как пушкинский петушок, приставляет ладонь ребром к губам и начинает. Голос у него открывается высокий, с таким неземным чистым тоном, к которому тщетно стремятся солисты теперешних поп-ансамблей».
Странная была это дружба – молодой восходящей звезды и забытого при жизни поэта. Но она дала Вознесенскому какой-то внутренний импульс, и он всю свою жизнь оставался верен памяти незадачливого поэта, доброго, но чудаковатого человека. Хороша его оценка этих ипостасей (поэта и человека):
– Он прикидывался барыгой, воришкой, спекулянтом. Но одного он не продал – своей ноты в поэзии. Он просто перестал писать. Поэзия дружила лишь с его юной порой. С ней одной он остался чист и честен.
Судьба самой Н.П. Кончаловской внешне сложилась счастливо: написала биографию деда, известного художника В.И. Сурикова, книгу в стихах «Древняя столица», воспоминания «Волшебство и трудолюбие». Была женой С.В. Михалкова, поэта и драматурга, автора гимнов СССР и России. Дала миру весьма известных и преуспевающих сыновей: Никиту Михалкова и Андрона Кончаловского. Не бедствуют (что важно в наше время) и её внуки.
…Три судьбы как зеркало русской жизни! Трудна она в России, особенно для людей неординарных, отмеченных божьим даром. Чего стоит один вопрос Цветаевой к потомкам: «Как может большой поэт быть маленьким человеком?»
Последний всплеск. Молодой поэт Арсений Тарковский бредил поэзией Серебряного века. Узнав о возвращении на Родину Марины Цветаевой, возмечтал познакомиться с ней. Случай представился в самом начале весны 1940 года. Связала их переводчица Нина Герасимовна Бернар-Яковлева. Своих книг у Тарковского ещё не было, и он рискнул послать Цветаевой книгу сделанных им переводов из классика туркменской поэзии Кемине. И к своему удивлению, получил ответ:
«Милый товарищ Т.
Ваша книга прелестна. Ваш перевод – прелесть. Что Вы можете – сами? Потому что за другого Вы можете – всё. Найдите (полюбите) – слова у Вас будут.
Скоро я Вас позову в гости – вечерком – послушать стихи (мои), из будущей книги. Поэтому – дайте мне Ваш адрес, чтобы приглашение не блуждало – или не лежало – как это письмо.
Я бы очень просила Вас этого моего письмеца никому не показывать, я – человек уединённый, и я пишу Вам – зачем Вам другие? (руки и глаза) и никому не говорить, что вот, на днях, услышите мои стихи – скоро у меня будет открытый вечер, тогда – все придут. А сейчас – я вас зову по-дружески. Всякая рукопись – беззащитна. Я вся – рукопись».
Впервые Цветаева и Тарковский встретились у Яковлевой в Телеграфном переулке. Хозяйка квартиры вспоминала:
– Мне хорошо запомнился тот день. Я зачем-то вышла из комнаты. Когда я вернулась, они сидели рядом на диване. По их взволнованным лицам я поняла: так было у Дункан с Есениным. Встретились, взметнулись, метнулись. Поэт к поэту. В народе говорят: любовь с первого взгляда…
Правда, Мария Белкина, знавшая Цветаеву, считает, что Яковлева идеализирует отношения двух поэтов: Тарковский был лет на пятнадцать моложе Марины Ивановны и был ею увлечён как поэтом, он любил её стихи, хотя и не раз ей говорил:
– Марина, вы кончились в шестнадцатом году!..
Ему нравились её ранние стихи, а её поэмы казались ему многословными.
Другой любопытный эпизод известен благодаря Аркадию Штейнбергу, близкому другу Тарковского. Однажды Штейнберг стоял вместе с Цветаевой в очереди – кажется, в кассу Гослитиздата. Старая сутуловатая женщина с некрасивым хмурым лицом… И вдруг она преобразилась – выпрямилась, подалась вперёд, глаза её сверкнули, лицо помолодело и чуть ли не засветилось. Штейнберг был потрясён, не мог поверить своим глазам. Перед ним была совсем другая женщина. И только когда он обернулся, то понял причину преображения – в конце коридора показался Арсений Тарковский.
Большая часть свиданий происходила на улице. Встречались, шли гулять, на ходу читали друг другу стихи. Иногда Цветаева советовала Тарковскому поменять то или иное слово или строку – чаще всего он следовал совету. Цветаева была неутомимым ходоком. Уж на что привык ходить пешком Тарковский, который почти никогда не пользовался в Москве транспортом, но и он едва поспевал за Мариной Ивановной.
Отношения престарелой женщины и молодого поэта вскоре привлекли внимание в писательской среде. Так, М. Белкина в книге «Скрещение судеб»[20] запечатлела следующий эпизод, случившийся на книжном базаре в Доме писателей на улице Воровского весной 1941 года. «Было людно, были писатели, писательские жёны, модные в то время актёры, кинозвёзды, художники, музыканты. Одни интересовались книгами (немногие, правда), другие забежали просто так; себя показать, на людей посмотреть, с кем-то встретиться, завести деловое знакомство… Марина Ивановна была на другом конце зала, у книжных столов, нервно перебирала книги. Тогда-то я к ней и разбежалась или, точнее, пробралась сквозь толпу, и она обожгла меня холодом. Я потом пыталась это себе объяснить тем, что её рассматривали, как экспонат в витрине, и она не могла не чувствовать этого и, должно быть, была раздражена… Но когда спустя несколько дней я рассказала об этом нашей общей знакомой, переводчице Яковлевой, с которой, как мне казалось, Марина Ивановна дружила, то та только махнула рукой, заявив, что мои догадки – ерунда! Просто в зале, в толпе находился молодой поэт и мимолётное увлечение Марины Ивановны. Он не подошёл к ней и даже не поклонился, он был с женой. И Марина Ивановна была вне себя от гнева, о чём сама и рассказала».
Молодым поэтом был Арсений Тарковский.
Одна из последних совместных прогулок (после вечера у Яковлевой) состоялась в ночь с 21-го на 22 июня 1941 года. Цветаеву пошли провожать несколько человек, в том числе и Тарковский. Где-то между 5 и 6 часами утра Цветаева вдруг сказала: «Вот мы идём сейчас, а может быть, уже началась война».
У неё был дар предвидения. Вторая жена Тарковского, Тоня, считала Цветаеву колдуньей. И впрямь: если кто-нибудь в собравшейся компании не нравился Цветаевой, он начинал чувствовать себя как-то неуютно, ёжился, нервничал и в конце концов уходил. Марина Ивановна подарила жене Арсения малахитовое ожерелье, но та не стала носить его – уверяла, что ожерелье её душит.
В одной из поэтических компаний Тарковский читает своё новое стихотворение, начинающееся строфой:
Внимательнее других слушает это стихотворение Цветаева. А потом, вернувшись в свою жалкую комнатку на Покровском бульваре, пишет ответное стихотворение:
Стихотворение датировано 6 марта 1941 года. Это последнее стихотворение поэтессы.
Тарковский и Цветаева встречались почти до самого отъезда Марины Ивановны в Елабугу. Иногда – случайно. Однажды, уже в дни войны, столкнулись на Арбатской площади, и их настигла бомбёжка, и они укрылись в бомбоубежище. Марина Ивановна была в паническом состоянии. Она сидела в бомбоубежище, обхватив руками колени, и, раскачиваясь, повторяла одну и ту же фразу: «А он всё идёт и идёт…»
Свидание в бомбоубежище произошло в один из дней с 25 июля по 7 августа 1941 года. Но вернёмся на несколько месяцев назад, в «до войны».
Сохранились отрывочные воспоминания самого Тарковского о Марине:
«Она приехала (в Россию) в очень тяжёлом состоянии, была уверена, что её сына убьют, как потом и случилось. Я её любил, но с ней было тяжело. Она была слишком резка, слишком нервна. Мы часто ходили по её любимым местам – в Трёхпрудном переулке, к музею, созданному её отцом… Марина была сложным человеком. Про себя и сестру она говорила: «Там, где я резка, Ася нагла». Однажды она пришла к Ахматовой. Анна Андреевна подарила ей кольцо, а Марина Ахматовой – бусы, зелёные бусы. Они долго говорили. Потом Марина собралась уходить, остановилась в дверях и вдруг сказала: „А всё-таки, Анна Андреевна, вы самая обыкновенная женщина“. И ушла.
Она была страшно несчастная, многие её боялись. Я тоже – немножко. Ведь она была чуть-чуть чернокнижница.
Она могла позвонить мне в 4 утра, очень возбуждённая:
– Вы знаете, я нашла у себя ваш платок!
– А почему вы думаете, что это мой? У меня давно не было платков с меткой.
– Нет, нет, это ваш, на нём метка „А.Т.“. Я его вам сейчас привезу!
– Но… Марина Ивановна, сейчас 4 часа ночи!
– Ну и что? Я сейчас приеду.
И приехала, и привезла мне платок. На нём действительно была метка „А.Т.“».
Две встречи. Н.И. Ильина. Литератор Н.И. Ильина за одиннадцать лет своего знакомства с А.А. Ахматовой довольно часто встречалась с ней. Однажды Анна Андреевна поведала своей поклоннице о двух мимолётных сближениях с М.И. Цветаевой, случившихся в июне 1941 года. Инициатива исходила от Марины Ивановны, которая дала свой телефон Б.Л. Пастернаку для передачи Ахматовой. Анна Андреевна рассказывала:
«Звоню. Прошу позвать её. Слышу „Да“.
– Говорит Ахматова.
– Слушаю.
Я удивилась. Ведь она же хотела меня видеть? Но говорю:
– Как мы сделаем? Мне к вам прийти или вы ко мне придёте?
– Лучше я к вам приду.
– Тогда я позову сейчас нормального человека, чтобы он объяснил, как до нас добраться.
– А нормальный человек сможет объяснить ненормальному?
Пришла на другой день в двенадцать дня, а ушла в час ночи. Сидели в этой маленькой комнате. Сердобольные Ардовы нам еду какую-то присылали. О чём говорили? Не верю, что можно многие годы точно помнить, о чём люди говорили, не верю, когда по памяти восстанавливают. Помню, что она спросила меня:
– Как вы могли написать: „Отними и ребёнка, и друга, и таинственный песенный дар…“? Разве вы не знаете, что в стихах всё сбывается?
– А как вы могли написать поэму „Молодец“? – возразила Анна Андреевна.
– Но ведь это я не о себе!
– А разве вы не знаете, что в стихах – всё о себе?
…Об этой встрече поведала и сама Ахматова, при этом не кому-нибудь, а Ариадне Эфрон, дочери Цветаевой, собиравшей материалы о матери. Познакомились они в январе 1957 года в Переделкине, будучи в гостях у Б.Л. Пастернака. Ариадна Сергеевна вспоминала:
– Когда все мы стали расходиться, разъезжаться, А.А. взяла у меня мой телефон, сказала, что позвонит, что хочет встретиться, но я как-то не поверила в это. Но Ахматова позвонила. Дала она мне адрес Ардова, где всегда, приезжая из Ленинграда, останавливается, пригласила к себе, обещала рассказать про маму. Поехала я к ней вечером, оказывается, живёт она в Замоскворечье, недалеко от писательского дома и Третьяковской галереи, возле круглой церкви.
Двери дома открыла прислуга. На вопрос об Ахматовой ответила: «Они отдыхают». Оглядевшись вокруг себя, Ариадна Сергеевна постучала к Анне Андреевне. Послышался знакомый голос, и открылась дверь. Ахматова была в лиловой ночной рубашке до пят и не совсем ещё проснувшаяся. Маленькая комнатка напоминала собой каюту, но с большим окном. В ней были тахта, маленький круглый столик, два стула и полочка. Анна Андреевна включила свет. Сели за столик, и Ахматова спросила гостью, чем она занимается и как книга Марины Ивановны[21]. После ответа Ариадны Сергеевны заговорила о её матери:
«Марина Ивановна была у меня, вот здесь, в этой самой комнатке сидела вот здесь, на этом же самом месте, где Вы сейчас сидите. Познакомились мы с ней до войны. Она передала Борису Леонидовичу, что хочет со мной повидаться, когда я буду в Москве, и вот я приехала из Ленинграда, узнала от Бориса Леонидовича, что Марина Ивановна здесь, дала ему для неё свой телефон, просила её позвонить, когда она будет свободна. Но она всё не звонила, и тогда я сама позвонила ей, так как приезжала в Москву ненадолго и скоро должна была уже уехать.
Марина Ивановна была дома. Говорила она со мной как-то холодно и неохотно, потом я узнала, что, во-первых, она не любит говорить по телефону – „не умеет“, а во-вторых, была уверена, что все разговоры подслушиваются. Она сказала мне, что, к сожалению, не может пригласить меня к себе, так как у неё очень тесно или вообще что-то неладно с квартирой, а захотела приехать ко мне. Я должна была очень подробно объяснить ей, как до меня доехать, причём Марина Ивановна меня предупредила, что на такси, автобусах и троллейбусах она ездить не может, а может только пешком, на метро или на трамвае. И она приехала. Мы как-то очень хорошо встретились, не приглядываясь друг к другу, друг друга не разглядывая, а просто. Марина Ивановна много мне рассказывала про свой приезд в СССР, про Вас и Вашего отца и про всё то, что произошло.
Я знаю, существует легенда о том, что она покончила с собой, якобы заболев душевно, в минуту душевной депрессии – не верьте этому. Её убило то время, нас оно убило, как оно убивало многих, как оно убивало и меня. Здоровы были мы – безумием было окружающее – аресты, расстрелы, подозрительность, недоверие всех ко всем и ко вся. Письма вскрывались, телефонные разговоры подслушивались; каждый друг мог оказаться предателем, каждый собеседник – доносчиком; постоянная слежка, явная, открытая; как хорошо знала я тех двоих, что следили за мной, стояли у двух выходов на улицу, следили за мной везде и всюду, не скрываясь!»
Говоря о своём времени, Ахматова упомянула о сыне, который недавно вернулся из мест, весьма удалённых:
– Получил бумажки, из которых явствовало, что 22 года репрессий – ни за что, „за отсутствие состава преступления“.
Впрочем, углубляться в больную тему не стала, вернулась к визиту Цветаевой:
– Марина Ивановна читала мне свои стихи, которые я не знала. Вечером я была занята, должна была пойти в театр на „Учителя танцев“, и вечер наступил быстро, а расставаться нам не хотелось. Мы пошли вместе в театр, как-то устроились с билетом и сидели рядом. После театра провожали друг друга. И договорились о встрече на следующий день. Марина Ивановна приехала с утра, и весь день мы не разлучались, весь день просидели вот в этой комнате, разговаривали, читали и слушали стихи. Кто-то кормил нас, кто-то напоил нас чаем.
Кормила поэтесс и поила их чаем Н. Ольшанская, супруга В.Е. Ардова. Им и Анне Андреевне Цветаева читала „Повести о Сонечке“, прочла ряд стихотворений. Рассказала, что мама, будучи у ней, переписала ей на память некоторые стихи, особенно понравившиеся Анне Андреевне. Кроме того, подарила ей отпечатанные типографские оттиски поэм „Горы“ и „Конца“».
Кроме поэм, Марина Ивановна подарила Ахматовой чётки, священные для мусульман, так как такие чёткие имеют право носить только те, кто побывал на могиле пророка. Ариадна Сергеевна писала об этом подарке: «Я их заметила ещё 1 января, когда увидела Анну Андреевну у Пастернака. Анна Андреевна их носит постоянно на шее и, как говорит, никогда с ними не расстаётся».
Ахматова посвятила своей собеседнице стихотворение «Невидимка, двойник, пересмешник» и помянула её в «Комаровских набросках»:
«Значит, война! Всё-таки война!» В ночь с субботы на воскресенье Алексей Николаевич Толстой дописывал последние строки эпопеи «Хождение по мукам» – сцену доклада Г.М. Кржижановского об электрификации России. На пятом ярусе Большого театра главные герои романа – Катя и Рощин. Последний шепчет ей на ухо:
– Ты понимаешь – какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки… Мир будет нами перестраиваться для добра… Все в этом зале готовы отдать за это жизнь… Это не вымысел, – они тебе покажут шрамы и синеватые пятна от пуль… И это – на моей родине, и это – Россия…
– Жребий брошен! – говорил человек у карты, опираясь на кий, как на копьё. – Мы за баррикадами боремся за наше и за мировое право – раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком.
Последняя точка эпопеи, над которой писатель работал более двух десятилетий, поставлена в ночь с 21-го на 22 июня 1941 года. Многолетний труд был завершён. Короткая ночь кончалась. За окнами барвихинской дачи над сосновым бором посветлела узкая полоска неба, когда писатель вышел в столовую. Здесь его с нетерпением ждали жена, Людмила Ильинична, гостившая у неё подруга детства и Ю.А. Крестинский. Взволнованный, взбудораженный, Алексей Николаевич прочитал им заключительную сцену эпопеи.
Все, взволнованные не меньше писателя, благоговейно молчали. Любые слова в этот момент казались лишними. Близкие люди понимали, какого труда, какого напряжения воображения и мысли стоил Алексею Николаевичу завершённый труд. Но вот муки и радости созидания эпопеи позади.
Приняв поздравление присутствовавших, писатель предложил выпить. За бокалами сухого вина он заговорил о летнем отдыхе, о поездке на Селигер. И только тут все почувствовали, как Алексей Николаевич устал, вымотался. По комнатам разошлись уже засветло.
Утро было солнечное и жаркое. Толстой ещё не встал, когда на дачу пришла страшная весть – война! Включили радиоприёмник. С той станции, по которой слушали вчера изумительные мелодии И. Штрауса, теперь сквозь треск электрических разрядов доносились злобно лающие выкрики.
Стрелку приёмника перевели на московскую радиостанцию, из репродуктора донеслось:
– Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един как никогда… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.
«Значит, война! Всё-таки война! – подумал писатель, молча стоявший рядом с приёмником. – Они напали на нас, когда я писал последние строки своей эпопеи: „Мир будет перестраиваться нами для добра… Мы за баррикадами боремся за наше и за мировое право – раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком“».
Что-то мистическое было в этом совпадении: в день окончания выдающейся художественной эпопеи начались страдания эпопеи Великой Отечественной войны.
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Современники этого трагического события обычно вспоминают день с душевным надрывом и внутренним содроганием. Но есть и свидетельство иного рода – драматург Виктор Розов:
«Острое любопытство, как перед ожиданием какого-то грандиозного представления: что-то теперь будет, ай, как интересно! Глаза мои раскрылись шире в ожидании. Я увидел, как в первые же часы люди стали быстрее ходить по улицам, почти бегать. Возникло всеобщее возбуждение. Мы, молодёжь театра, тоже были взвинчены, возбуждены.
Огромной шумной и весёлой компанией мы ринулись в кафе-мороженое отмечать это совершившееся, но невидимое всем нам событие. Мы хохотали, острили, дурачились и закончили «торжество» тем, что разлили в высокие металлические вазочки из-под мороженого шампанское и с криками «ура!» выпили. Эта необычайность – началась война! – и сделала жизнь ещё более интересной и любопытной: я узнаю, что такое война. Вроде повезло». («Удивление перед жизнью»).
Почти три года людям вдалбливали в головы сказки о мощи Красной армии и её непобедимости: «И на вражьей земле мы врага разобьём малой кровью, могучим ударом…» В романе «Первый удар», изданном тиражом в 500 тысяч экземпляров, Красная армия за пару суток в пух и прах расколачивала фашистскую Германию.
К сорок первому году опомнились и попытались дать задний ход – встать на стезю реальности. Нарком обороны С. Тимошенко писал по поводу сборника «Этих дней не умолкает слава»: «В материалах много ненужной рисовки и хвалебности. Победа одерживается исключительно легко, просто. Всё на ура, по старинке. В таком виде воспитывать нашу молодёжь мы не можем. Авторы, видно, не сделали для себя никаких выводов из той перестройки, которая происходит в Красной армии».
Наркому вторил начальник Главного политического управления Красной армии А. Запорожец: «Сборник исходит из принципиально неверной установки о том, что наша страна – страна героев, пропагандирует вредную теорию „лёгкой Победы“». И тем самым неправильно ориентирует молодёжь, воспитывает её в духе зазнайства и шапкозакидательства. Из такого утверждения можно сделать только один ошибочный вывод: незачем вести пропагандистскую работу, направленную к воспитанию у молодёжи храбрости, мужества и геройства, поскольку каждый человек у нас и так является героем».
А на дворе уже был февраль 1941 года.
В неведении о реальных возможностях Красной армии оставалось и правительство страны. В 12:00 дня министр иностранных дел В.М. Молотов объявил по радио о нападении фашистской Германии на СССР. Обрисовав сложившиеся положение, он, в частности, заявил:
– Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.
Всего и делов.
«Я на подвиг тебя провожала». 24 июня 1941 года, на третий день войны, с Белорусского вокзала столицы отошёл первый поезд на фронт. Москва провожала своих сыновей. Бойцы отъезжали под мелодию песни «Священная война»:
Её исполнял Краснознамённый ансамбль песни и пляски. В тот день этот суровый гимн повторяли пять раз. Москва клялась в любви и преданности Родине.
Первый эшелон с победителями прибыл в Москву через четыре года, 10 июля 1945-го. Москвичи встречали их на том же Белорусском вокзале, но вряд ли среди возвратившихся был кто-либо из первого фронтового поезда. Москва бурно ликовала и тихо плакала – победа стоила слишком дорого.
Кстати. Много позже широчайшего распространения и признания «Священной войны» люди узнали её авторов – В.И. Лебедева-Кумача, музыка А.В. Александрова. Через полвека сенсация: автор текста песни – безвестный учитель мужской гимназии города Рыбинска Александр Боде (1865–1939). Стихи были якобы написаны в мае 1916 года (!) и звучали так:
Журналист Владимир Шевченко, выступивший с этим открытием (которое, кстати, не так бесспорно), обвинил Лебедева-Кумача в плагиате. Но здесь возникает масса вопросов. Первый: почему А. Боде не опубликовал эти стихи за четверть века? Второй: а опубликовал он вообще что-нибудь? Известен ли он как поэт?
Но даже если текст «Священной войны» и позаимствован Лебедевым-Кумачом, это не отменяет существа дела: песня с первых дней Великой Отечественной войны стала народной. Она в буквальном смысле слова вдохновляла на ратный труд и подвиг. Она стала неотъемлемой частью тяжелейших лет нашей истории, одной из скромных страниц её героической летописи. И людей мало интересует, кто её автор. Песня вошла в кровь и плоть не одного поколения, стала душой народной, и плюнуть в эту душу сомнительными «открытиями» сегодняшнего дня едва ли кому удастся.
Это тот же самый случай, как переименование городов. Хоть трижды объявляй Петербург святым (Санкт), народ знает и помнит, что миллион советских граждан вымер не в городе Петра, а в Ленинграде. Хоть захлебнись от избытка «демократии» и «свободы слова», но народ не переубедить, что коренной переворот в Великой Отечественной войне произошёл под Волгоградом, а не в результате Сталинградской битвы. Так и с гимном Отечественной «Священная война». Не удастся бросить тень на святое современным борзописцам и грязекопателям.
«Я им отвечу». В ночь с 21-го на 22 июля 1941 года фашистская авиация совершила первый массированный налёт на столицу. В эти тревожные ночные часы члены Государственного комитета обороны во главе со Сталиным находились на командном пункте.
В последующие дни бомбардировки города продолжались. Фашисты ликовали, предвкушая победу. Геббельс вещал по радио: Москва превращена в руины, Кремль стёрт с лица земли, электростанция разрушена, в городе прекратилось движение. Об этом же извещалось в немецких листовках, которые сбрасывались на позиции советских войск. В столицу полетели запросы: «Как там Москва?»
Редактор «Красной звезды» Д.И. Ортенберг вызвал А.Н. Толстого, усадил в отдельной комнате и молча положил перед ним пачку листов с текстами радиоперехватов. Когда он через полчаса заглянул к писателю, тот встретил его короткой репликой:
– Я им отвечу!
Алексею Николаевичу предоставили редакционную машину, и он объехал весь город. Итогом стала статья «Несколько поправок к реляциям Геббельса», опубликованная 29 июля. Откровенно, ничего не утаивая, Толстой писал: «Вот два обгорелых дома, на их крыши свалился фашистский бомбардировщик, далеко от центра города разрушены здания детской больницы и клиники. Разрушено большое здание школы. От прямого попадания бомбы обрушилось крыло драматического театра. Разрушений, в общем, так немного, что начинаешь не верить глазам, объезжая улицы огромной Москвы».
Целёхонькой стояла Центральная электростанция города. По всем маршрутам бесперебойно ходил городской транспорт. И, наконец, сердце столицы – Кремль. «Кремль с тремя соборами хорошего древнего стиля, с высокими зубчатыми стенами и островерхими башнями, столько веков сторожившими русскую землю, и чудом архитектурного искусства псковских мастеров – Василием Блаженным, – как стояли, так и стоят», – заключал писатель свой обзор состояния прифронтового города.
На удивление врагу противовоздушная оборона советской столицы оказалась весьма эффективной. Спустя пятьдесят лет после суровых испытаний 1941 года заместитель командующего войсками Московского округа ПВО генерал-лейтенант А.Я. Костин привёл весьма показательные цифры:
– Давайте сравним, – говорил Алексей Яковлевич, – например, число домов, разрушенных авиацией за годы войны в Москве, Берлине, Лондоне. В столице Англии полностью или частично пострадало около 39 тысяч зданий, в столице Германии – около 40 тысяч. В Москве – 69 зданий повреждено серьёзно, 110 – частично и 165 жилых домов разрушено.
То есть общее число разрушенных и повреждённых домов Москвы (335) составило менее одного процента от аналогичных потерь Берлина или Лондона. Цифра, конечно, впечатляющая, говорящая о том, что победа под Москвой закладывалась за полгода до начала Московской битвы.
Каждый на своём посту. Ровно через месяц после начала Великой Отечественной войны столица подверглась налёту фашистской авиации. Первым поэтическим откликом на это трагическое событие стало стихотворение москвича Георгия Шенгели. Вот оно:
«Я заявляю». Известие о начале войны с фашистской Германией застало А.Н. Толстого на даче. Писатель сразу решил ехать в Москву. Ожидая машину, вышел в сад, к своим любимым розам. Работая, разговаривал с секретарём Ю.А. Крестинским.
– Алексей Николаевич говорил, как всегда, образно, неторопливо, внешне спокойно, – вспоминал Юрий Александрович. – Только по тому, как щёлкал секатор в его руках, захватывая подчас больше ростков, чем нужно, было видно, насколько он взволнован, как напряжённо думает о войне.
Не заходя домой, в московскую квартиру, Толстой направился в радиокомитет, а оттуда – в редакцию «Правды». 27 июня в центральной газете страны появилась первая военная статья писателя «Что мы защищаем». Но в основном Алексей Николаевич сотрудничал в военные годы с «Красной звездой». Первые материалы писателя в этой газете печатались 24-го, 29-го и 30 июля.
В середине августа в газете была опубликована статья Толстого о средствах фашистов на оккупированных ими советских землях. Впрочем, писатель оговаривался: «Зверями вас называть нельзя, – дикие звери жестокие, но они не убивают для наслаждения убийством и не проливают крови себе подобных. Нельзя вас назвать и сумасшедшими, – вы совершаете зверства обдуманно и планомерно».
Последние слова – «обдуманно и планомерно» – точно отражали фашистскую политику геноцида, проводившуюся нацистскими заправилами на захваченных территориях. Их не смог оставить без внимания даже главарь фашистского ведомства лжи Й. Геббельс, который обвинил Толстого в клевете и работе окровавленным пером. Писатель ответил на это статьёй «Лицо гитлеровской армии».
Материалы для Алексея Николаевича собирали несколько корреспондентов «Красной звезды». Они встречались с советскими воинами, вырвавшимися из вражеского плена, нашли письма, дневники и фотографии, принадлежавшие самим гитлеровцам, беседовали с партизанами. Всё это послужило основой для работы Толстого, прозвучавшей набатным колоколом.
«Заявляю на весь мир, – писал он, – всем, всем гражданам и воинам свободных стран, борющихся с фашизмом, а также германскому народу, я заявляю: немецкие солдаты и охранные отряды фашистов совершают столь непостижимые уму зверства, что – прав Геббельс – чернила наливаются кровью, и будь у меня угрюмая фантазия самого дьявола, мне не придумать подобных пиршеств пыток, смертных воплей, мук, жадных истязаний и убийств, какие стали повседневными явлениями в областях Украины, Белоруссии и Великороссии, куда вторглись фашистско-германские орды».
Мир ещё не знал о майданских и освенцимских, о керченских рвах и бабьих ярах, но писатель уже предвидел это и предупреждал, что фашистские варвары не остановятся ни перед чем в своём оголтелом стремлении к мировому господству.
Статья «Лицо гитлеровской армии» была опубликована 31 августа сразу в трёх газетах – в «Правде», «Известиях» и «Красной звезде».
В конце сентября главному редактору «Красной звезды» позвонил секретарь ЦК ВКП(б) А.С. Щербаков и сказал, что есть решение эвакуировать Толстого с семьёй.
– Как же так? Почему? – удивился он.
Почувствовав в голосе Давида Иосифовича протестующие нотки, Щербаков пояснил суть решения:
– Он ведь не только ваш корреспондент, но и… Толстой. Нельзя рисковать его жизнью.
Через день после этого разговора Алексей Николаевич зашёл в редакцию притихший, расстроенный, смущённый столь неожиданным поворотом судьбы.
– Выгоняют меня из Москвы, – пожаловался он.
Писатель сообщил, что его эвакуируют в Горький. Конечно, бить баклуши он там не будет.
– Еду работать. Буду писать. Для вас, для фронта, – решительно заявил Толстой.
В эти последние дни пребывания в столице Алексея Николаевича видел К.А. Федин. Константин Александрович тоже отмечал оживлённость Толстого, его решительность и твёрдую веру в победу.
– Две вещи скажутся в этой войне, – говорил он, – величие собственной исторической стратегии и ожесточение народа. Страшен русский человек в ожесточении, страшен! Лихо придётся немцу, ой, лихо!
Обещание, данное газете, писатель сдержал. В октябре – ноябре в «Красной звезде» были напечатаны его статьи «Нас не одолеешь!», «Москве угрожает враг», «Кровь народа», «Родина». Предпоследняя из них появилась в середине октября в самые тревожные для столицы дни. В ней Толстой писал о тех жертвах, которые перенёс народ за первые месяцы войны. Говоря о том, что это ещё не предел потерь и народ готов на ещё большие жертвы, писатель уверенно заявлял: «Но жертвы самой большой, но Москву в жертву мы не принесём. Пусть Гитлер не раздувает ноздри, предвкушая этот жертвенный день. Звёзды над Кремлём кинжальными лучами указывают русским людям: „Вперёд! Вперёд на сокрушение врага! Вперёд – за нашу свободу, за нашу великую Родину, за нашу святыню – Москву!“»
Этот призыв писателя прозвучал почти за два месяца до начала контрнаступления советских войск под Москвой.
В праздничном номере газеты (7 ноября) была опубликована статья «Родина». Она покорила и взволновала читателей величавым, былинно-эпическим слогом писателя, вызвала исключительный резонанс в тылу и в армии. Пророческие слова Толстого: «Мы сдюжим!» – приобрели символический смысл. Современник вспоминал:
– Эти слова я потом читал в заголовках и «шапках» фронтовых и армейских газет, на транспортах по дорогам войны; они звучали как клятва в бою, на собраниях и митингах защитников столицы, на второй год войны – под Сталинградом, везде, где шла жестокая борьба с врагом.
…А.Н. Толстой был истинным патриотом своей страны. Жить вне её не мог просто физически. Возвращаясь из эмиграции в 1922 году, писал: «Совесть меня зовёт не лезть в подвал, а ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрёпанный бурями русский корабль».
Он честно выполнил наказ, данный самому себе. «Гвоздики» замечательного русского писателя поистине оказались золотыми. Это романы «Хождение по мукам» и «Пётр I», это его страстная военная публицистика!
Право на жизнь. 13 февраля 1944 года исполнилось 175 лет со дня рождения И.А. Крылова. Союз писателей готовился отметить юбилей великого баснописца, и у Сергея Михалкова родилась мысль: а не попробовать ли себя на этом поприще? В 30-м и начале 40-х годов сатира на внутренние темы не очень-то поощрялась высокими инстанциями СССР. «Язык Эзопа – анахронизм. Жанр басни устарел, и возрождать его нет смысла». Бывали случаи, когда лиц, смело бравшихся за сатирическое перо, привлекали к уголовной ответственности.
Михалков к этому времени был уже дважды лауреатом Сталинской премии, а потому решил рискнуть. К концу года он написал две первые басни, но предложить их какой-либо редакции без хорошей поддержки не решался, поэтому отослал их на суд… Сталина. Ответа долго ждать не пришлось: 7 января 1945 года в газете «Правда» были опубликованы басни «Заяц во хмелю» и «Лиса и Бобёр»:
Не та война. В предпоследний год Великой Отечественной войны на экраны столицы вышел фильм Ивана Алексеевича Пырьева «В шесть часов вечера после войны». Зрители с надеждой встретили фильм, носивший такое обнадёживающее название, и не подозревали, что оно взято знаменитым кинорежиссёром из одноименного стихотворения Евгения Долматовского. Правда, поэт написал его в… 1940 году.
– Что за несуразица? – может резонно удивиться читатель.
Но всё объясняется просто: стихотворение Долматовского было посвящено предшествующей войне, советско-финской, которую А. Твардовский метко назвал «войной незаметной». Но и эта «малая» и незнаменитая война дорого обошлась советскому народу.
с пессимизмом вопрошал поэт. Кинорежиссёр же придал этим строкам совершенно другой, мажорный тон.
Как-то группа писателей приехала в подмосковный колхоз «Серп и молот». Столичные гости рассказывали о новинках литературы, а сельчане приготовили для них небольшой концерт. В зале сидели поэт Алексей Фатьянов и журналист Юлий Филатов. На сцену поднялась девушка и объявила:
– Сейчас хор исполнит песню «Соловьи» композитора Соловьёва-Седого, слова народные.
Филатов толкнул Алексея в бок. Поэт улыбнулся и прошептал:
– Не беда, с народом можно славою поделиться.
Да, песня «Соловьи», написанная на слова Фатьянова, быстро приобрела широкую известность. А родилась она так.
В сентябре 1944 года советские войска перешли границу Венгрии и начали теснить немецко-хортистские полчища. При взятии Секешфехервара танк Фатьянова первым ворвался в город. За этот подвиг командование предоставило ему отпуск.
Поэт приехал в столицу и поселился в гостинице «Москва». Здесь он встретился со своим давнишним другом композитором В.П. Соловьёвым-Седовым, которому показал стихи, написанные на фронте. Василию Павловичу очень понравились «Соловьи» и «Ничего не говорила», которые так и просились на музыку. В тот же день на слова первого стихотворения композитор написал песню.
Вскоре в гостинице состоялся концерт, на котором Фатьянов читал свои стихи, а Соловьёв-Седой впервые исполнил «Соловьёв»: «Соловьи, соловьи, не тревожьте ребят…» После концерта к композитору подошёл статный военный, представился:
– Генерал Соколов, – и продолжил: – Песня у вас получилась замечательная, но…
Это «но» заключалось в том, что генерал посоветовал заменить слово «ребята» на «солдаты». Соловьёв возразил: мы, мол, за годы войны привыкли к слову «боец», а оно не рифмуется в стихотворении. Слово же «ребята» – сердечное, тёплое, душевное. Генерал стоял на своём. По его мнению, слово «солдаты» обрело новый смысл, стало содержательнее:
– Все мы, независимо от воинских званий, занимаемых должностей и знаков различия, – все мы солдаты героической советской армии.
Через несколько дней после этого знаменательного разговора всесоюзное радио уже передавало песню:
Авторы внемли совету генерала. Песня быстро докатилась до передовой, а солдаты разнесли её по всему Союзу.
…Судьба поэта сложилась непросто: песни на его стихи пела вся страна («На солнечной поляночке», «Давно мы дома не были», «Где же вы теперь, друзья однополчане?», «Три года ты мне снилась», «На крылечке твоём»), но его почти не печатали. При жизни не вышло ни одного сборника поэта. (Да и после смерти он не удостоился занесения в Большую советскую энциклопедию.)
Игнорирование чиновниками от литературы угнетало Фатьянова. Поэт жаловался на свою судьбу А.Т. Твардовскому. Тот утешал:
– Да тебе повезло, Алексей! Кто вспомнит обо мне через четверть века? А твои песни поёт народ.
Александр Трифонович оказался неплохим пророком: песни на стихи Алексея Фатьянова не забыты, их знает и поёт уже не одно поколение россиян.
«Нам дороги эти позабыть нельзя». Одним из первых поэтических откликов на начало Великой Отечественной войны было стихотворение В.С. Шефнера «Верим в победу!» Оно написано 23 июня в Ленинграде:
Стихотворение «Верим в Победу!» проникнуто публицистическим пафосом. В начале его поэт противопоставляет «врага» и «мирную страну», «белые ночи» и «чёрную войну», то есть войну неправедную, несправедливую, захватническую, несущую смерть и страдания, горе. О такой войне Стендаль говорил: «Всякое восстание против чужеземельных захватчиков – дело законное и есть первый долг каждого народа».
И на втором дне войны автор уверенно говорит об исходе её для врага, завершая этим своё стихотворение:
К. Симонов. Своё знаменитое стихотворение «Жди меня, и я вернусь» тоже написано в первые дни войны, о чём К. Симонов рассказывал позднее:
– Я считал, что эти стихи – моё личное дело… Но потом, несколько месяцев спустя, когда мне пришлось быть на далёком севере и когда метели и непогода иногда заставляли просиживать сутками где-нибудь в землянке или в занесённом снегом бревенчатом домике, в эти часы, чтобы скоротать время, мне пришлось самым разным людям читать стихи. И самые разные люди десятки раз при свете коптилки или ручного фонарика переписывали на клочке бумаги стихотворение «Жди меня», которое, как мне раньше казалось, я написал только для одного человека. Именно этот факт, что люди переписывали это стихотворение, что оно доходило до их сердца, – и заставил меня через полгода напечатать его в газете.
Напечатал, но не сразу: в «Красной звезде» стихотворение не приняли как слишком личное, и Симонов воспринял это как должное. Пошёл в редакцию «Правды», но не из-за стихотворения, а по другим делам. В кабинете П.Н. Поспелова, как и во всей редакции, было холодно. Пётр Николаевич сидел в синем ватничке. За разговором посетовал, что в газете мало печатается стихов, спросил, нет ли чего подходящего у Симонова. Константин Михайлович сказал, что нет.
– А мне тут товарищи говорили, что вы им читали как-то стихи, – возразил Поспелов.
Симонов неуверенно подтвердил: да, читал, но для газеты они не подходят, тем более для «Правды».
– А почему не для «Правды»? – засуетился Пётр Николаевич. – Откуда вы знаете, может быть, как раз и для «Правды»?
Не выдержав напора главного редактора главной газеты страны, Симонов прочитал свой крик души – «Жди меня». Когда кончил, Поспелов вскочил и забегал по кабинету, глубоко засунув руки в карманы своего ватника.
– А что, – сказал вдруг, – по-моему, хорошие стихи. Давайте напечатаем их в «Правде», почему бы нет?!
Для молодого поэта это была, конечно, большая честь, но и опростоволоситься не хотелось. Увидев его колебания, Пётр Николаевич вызвал на подмогу «старого зубра» редакции Е.М. Ярославского. Вдвоём довольно скоро убедили Симонова, что его стихотворение, лиричное и актуальное, должно быть напечатано как можно большим тиражом, то есть в «Правде».
По своему жанру стихотворение представляет собой любовное послание, обращение к любимой побудительно-заклинательного характера. В нём присутствуют элементы, придающие произведению характер исповеди. Присутствует в нём и гражданский мотив – выполнение героем своего долга, его вера в победу.
Стихотворение построено в виде монолога лирического героя, бойца, к любимой женщине. Каждая строфа стихотворения имеет кольцевую композицию. Ключевые слова здесь – «жди меня». Каждая строфа начинается с этих срок, поэтому они звучат как заклинание. А заканчиваются строфы той же просьбой, обращённой к любимой: «Жди, когда уж надоест всем, кто вместе ждёт. Жди. И с ними заодно выпить не спеши».
Последние две строки стихотворения – апофеоз[22] русской женщины, её терпения, любви и душевных качеств. Любовь – великая сила, побеждающая смерть. Она способна сберечь воина в смертельном бою, говорит К. Симонов в стихотворении «Жди меня». Его лирический шедевр был опубликован в январе 1942 года, и именно тогда с многомиллионных газетных полос впервые зазвучали слова светлой любви и надежды.
Проникновенно, с глубоким лиризмом писала об этом стихотворении суровой поры современница поэта М.И. Алигер: «Поэт Константин Симонов стал всенародно известен. Сумел угадать самое главное, самое всеобщее, самое нужное людям тогда и тем помочь им в самую трудную пору войны. Но удалось ему это вовсе не потому, что он старался угадать, что сейчас нужнее всего людям, что сейчас может им лучше всего помочь.
Ничего подобного ему и в голову не приходило. Он написал то, что было жизненно необходимо ему самому. Выразил то, что было в эту минуту важнее всего для него самого. И только поэтому, именно поэтому стихи, написанные одним человеком, одним поэтом, одним солдатом, обращённые к одной-единственной женщине на свете, стали всеобщими, стали необходимыми людям, миллионам людей в самое тяжёлое для них время.
Сработал один из самых великих неписаных законов поэзии, ибо поэт никогда не может заранее поставить перед собой задачу написать стихи, необходимые миллионам, стихи, которые помогут этим миллионам справиться с тяжелейшей жизненной задачей. Но если он сам достаточно человечески значителен, если он вложит в свои стихи всего себя, если чувство, продиктованное ему стихами, окажется до предела сильным и огромным, стихи окажутся нужными миллионам других людей».
В том же трагическом сорок первом году Симонов написал стихотворение «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины». Оно посвящено поэту и корреспонденту А. Сучкову. По своему жанру это дружеское послание; одновременно оно напоминает исповедь лирического героя. Однако образ адресата, солдата Алёши, предельно обобщён. Перед читателями монолог лирического героя, в котором он обращается к своему другу, такому же бойцу. Этих людей многое связывает: ими пройдено немало дорог, в их душах – схожие чувства, обоим дорога Родина.
Композиционно стихотворение делится на две части. В первой поэт даёт картину народных страданий. Лирический герой стихотворения вспоминает о тяжёлых днях отступления на Смоленщине, когда войска оставляли врагу, мирное население – женщин, детей, стариков:
Вторая часть стихотворения звучит более оптимистично, появляется своеобразный лейтмотив: «Мы вас подождём». Эти слова, сказанные старухой под Борисовом, звучат как заклинание, обещание вернуться живыми. И недаром эти слова затем произносят «леса» и «пахоты». Сама Россия ждёт своих сыновей и просит их возвратиться домой. В последней строке поэт создаёт образ русской женщины, провожающей воина на битву. Образ символичен – это символ Родины, матушки России. Россия с её вековыми традициями, природой, питающая воинов своей силой, люди, отдающие жизни за Родину. Это и православная вера, помогающая в правом бою, молитвы за своих внуков. Так в стихотворении складывается единый образ России – страны могучей и сильной своей историей, своей духовностью, своими людьми.
От сердца к сердцу. Жизнь О.Ф. Берггольц сложилась трагически: в восемь лет умерла её старшая дочь Ирина, годовалой – младшая Майя. В расцвете сил и творческих замыслов был расстрелян муж – Борис Корнилов, «звонкий, чубатый, непутёвый и юный, как неперебродившее вино». Это на его слова пела вся страна в тридцатые годы:
Поэтому имя Корнилова произносили только шёпотом, а затем оно и вовсе исчезло из памяти современников.
Вскоре настали чёрные дни и для Ольги Фёдоровны: донос, арест, тюрьма. В «Попытке биографии» она писала: «В 1937 году меня исключили из Партии, через несколько месяцев арестовали. В 1939-м я была освобождена, полностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом».
Тюрьма на многое открыла глаза Ольге Берггольц, но не сломала её. Предвоенные годы для поэтессы стали временем внутреннего диалога с Родиной, Отчизной, страной, поиска контакта со своим временем:
Отношение Берггольц многие годы к «вождю народов» было весьма сдержанным. Характерен в этом плане её разговор с А.А. Ахматовой. Анна Андреевна, переживавшая за сосланного сына, как-то попросила:
– Оля, напиши для меня стихи о Сталине. Ну что тебе стоит… Я не могу, а если их с моей подписью напечатают, может, Лёву бы отпустили.
После долгой паузы Берггольц обронила:
– Да ведь и я не могу.
От драмы её времени поэтессу заставили очнуться только беды Великой Отечественной войны, общие тяготы и горе её народа. Уже в июне 1941 года она писала:
Берггольц стала певцом мужества и гнева, печали и веры. Она почти каждый день выступала по Ленинградскому радио, встречалась с коллективами тружеников города, красноармейцами и матросами, живо реагировала на все изменения в осаждённом городе. 8 сентября фашисты впервые сбросили на Ленинград зажигательные бомбы. У населения города не было навыков борьбы с этим оружием. Поэтому по Ленинграду было расклеено очередное «Окно ТАСС»[23], выполненное художниками В. Слыщенко и Н. Игнатьевым. Текст к нему написала Ольга Фёдоровна – «Тётя Даша на посту»:
На угон фашистами мирных жителей в Германию Берггольц ответила обращением к солдату:
Из всех видов общения с читателями Берггольц выбрала один – от сердца к сердцу. Чем доверительнее становилась интонация в её стихах, тем смелее она говорила не от принятого «мы», а от своего собственного «я». Её стихи – это обращение сестры, жены, матери.
Провожая тяжёлый, полный драматизма 1941 год, Берггольц писала:
Декабрьские дни оказались для ленинградцев действительно самыми тяжёлыми: мороз и голод, бесконечные обстрелы и бомбёжки, смерть близких людей и родственников. Но те, кто оставался на ногах, продолжали работать:
Когда Ольга Фёдоровна писала это стихотворение, умер её муж, Н.Ст. Молчанов. Блокада сплотила людей, во многих выявила высокие человеческие качества:
В «Февральском дневнике» Берггольц раскрыла «тайну» стойкости ленинградцев:
Весной 1942 года в Ленинграде побывал генеральный секретарь Союза писателей СССР А.А. Фадеев. Он слушал поэму «Февральский дневник» в авторском исполнении и так оценил её:
– «Февральский дневник» – одно из самых правдивых и проникновенных произведений о Ленинграде и о ленинградских временах блокады. Сила этой поэмы в том, что она говорит не о выдающихся людях Ленинграда, а о самом обыденном рядовом ленинградце.
Н.С. Тихонов назвал Ольгу Берггольц «голосом города-героя» и говорил о ней:
– Она, как женщина, имела право на беседу, печальную и высокую. Так она выступала по радио со стихами, обращёнными к советским людям. «Я тоже ленинградская вдова». Ни один поэт-мужчина не имел права на выражение усталости или слабости, на это имели право только женщины. Стихи её звучали в самые тяжёлые дни, как ожидание победы, как оправдание принесённых жертв во имя нашей правды и справедливости.
После окончания Великой Отечественной войны Ленгорисполком обратился к Берггольц с просьбой принять участие в создании мемориального памятника на Пискарёвском кладбище. Всей своей жизнью, личными утратами, слитностью с горожанами и воинами Ольга Фёдоровна была подготовлена к этому. И на одной из гранитных плит, убегающих вглубь грандиозного кладбища, были высечены слова эпитафии:
«Час мужества пробил». Война застала Анну Андреевну Ахматову в Ленинграде. Ольга Берггольц рассказывала о ней той поры:
– С лицом, замкнутым в суровости и гневности, с противогазом через плечо она несла дежурство как рядовой боец противовоздушной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища.
В июле (второй месяц войны) Ахматова написала стихотворение «Клятва»:
Трагическим событиям 1941–1942 годов Ахматова посвятила цикл стихотворений «Ветер войны». Открывает цикл стихотворение «Мужество», написанное 23 февраля:
Лирическая героиня стихотворения говорит от имени всего русского народа о важности настоящего момента: в опасности судьба страны; время требует от людей внутренней целостности, душевной стойкости и героизма – «час мужества пробил». И русские люди готовы пойти на любые жертвы во имя Победы, ради родины.
Все ужасы войны люди готовы вынести ради страдания единства нации, национального самосознания, языка и культуры. Символом нации является речь, язык – «великое русское слово». Эта величайшая ценность определяет жизнь и развитие народа; именно в этом залог будущей победы.
Последнее слово в стихотворении – «Навеки!» – вынесено Ахматовой в отдельную строку. Это – клятва. Клятва в верности народу и уверенности в его победе.
…В сентябре 1941 года Ленинград постоянно бомбили, но Анна Андреевна часто выступала по радио. Жизнь Анны Андреевны была трудной, к тому же она тяжело болела. Ольга Берггольц вспоминала: «Зашла к Ахматовой, она живёт у дворника (убитого артснарядом) в подвале, в тёмном-тёмном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком. На досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии. Она почти голодает, больная, испуганная. И так хорошо сказала:
– Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведёт эту войну, позорную, страшную…»
Ничего хорошего в крамольной реплике великой поэтессы, конечно, не было. Это обывательская оценка политической ситуации на октябрь 1941 года. В реальности Сталин, при всех минусах его правления, оказался той исторической фигурой, которая обеспечила победу СССР над фашизмом и привела страну от сохи к атомной бомбе.
В тысячах острейших проблем, стоявших перед вождём, он не забывал даже о мелочах (с политической точки зрения). Вот что пишет об этом секретарь союза писателей России А.А. Широков: «Страдалица Ахматова страдала в писательском посёлке Комарово за государственный счёт – за ней и за другим страдальцем – Зощенко – был послан специальный самолёт, чтобы вывезти их, а не десять, к примеру, голодных детей». Вывезли по личному указанию Сталина.
Вывезли Анну Андреевну в Москву, а затем Ташкент. Там она узнала о снятии блокады с Ленинграда, на что откликнулась стихотворением «Победители»:
Стихотворение «Победители» было опубликовано в журнале «Красноармеец» и подверглось жёсткой критике. Генеральный секретарь правления Союза писателей А.А. Фадеев обвинил Ахматову в барском отношении к народу:
– Ваньки, Васьки, Алёшки, Гришки… Так барыня кличет дворовых.
Действительно, М.И. Кутузов, поздравляя солдат и офицеров с изгнанием Великой армии Наполеона из пределов России, говорил:
– Каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем.
А у Ахматовой герои, отстаивавшие Ленинград, «незатейливые парнишки», то есть примитивны, обделены качествами достойного человека. В этой оплошности поэта сказалось отношение Ахматовой к советской власти, и не случайно Анна Андреевна попала под жернова государственного Молоха.
Боец в слове. В первый же день войны С.Я. Маршак посвятил этому событию стихотворение «В поход». В одном из его вариантов были такие строки:
Стихотворение было напечатано в «Правде» 24 июля под названием «В первый день войны». Его окончательный вариант был следующим:
Маршак хотел пойти в окопы, но в военкомате ему отказали:
– Вас не призвали на службу ещё в 1914 году. У вас есть более мощное оружие – ваши стихи.
Но Самуил Яковлевич рвался на фронт. Участник войны П. Лукин вспоминал: «В 7-й Бауманской дивизии (в двадцатых числах сентября 1941 года) побывал С.Я. Маршак. Это было перед суровыми испытаниями. Менее чем через десять дней началось Октябрьское наступление Гитлера на Москву с прорывом на Вязьму – Можайск. 2 сентября дивизия была окружена и вскоре потеряла в ожесточённых боях весь свой личный состав.
В дивизию Маршак был приглашён комиссаром. Мы гордились приездом Маршака. И комиссар сказал:
– А вдруг побывает Маршак да напишет стихотворение?»
И действительно, вскоре Маршак написал стихотворение «Братья – герои»:
Стихотворение было напечатано в сентябре в «Правде» под названием «Боевые товарищи» и лишь отдалённо напоминало «Братьев – героев».
Цензура обезличила стихотворение – вместо фамилий – должности: комбат, военком.
По соседству с Маршаком жили Кукрыниксы: Михаил Васильевич Куприянов, Порфирий Никитич Крылов, Николай Александрович Соколов. Последний вспоминал:
«В один из первых дней войны к нам в квартиру, где мы жили с Крыловым, пришёл Маршак и, очень волнуясь, стал говорить о том, как хорошо было бы в эти дни объединить стих и рисунок. На следующий день мы сидели за раздвинутым столом уже не трое, а четверо. Большие листы бумаги, баночки с гуашью, тушью, кистями, фотографии Гитлера, Геббельса, Геринга. Шуршат карандаши, что-то бормочет Маршак. На полу сохнет только что сделанный плакат „Окно ТАСС“, на стене висят отпечатанные плакаты рядом с мирными этюдами К. Коровина, В. Поленова, И. Левитана и хозяина комнаты – П. Крылова. С разных сторон стола сидим мы трое и Маршак. Все трудятся. Один рисует шарж на Гитлера. Двое бьются над черновиками для карикатуры в „Правду“. Рисунок и стихи должны быть сегодня сданы в редакцию».
Итог работы Самуила Яковлевича за этим столом – 150 «Окон ТАСС» только в «Правде». При этом поэт не забывал и о детях:
Переломным моментом Великой Отечественной войны стало начало 1943 года – Сталинград. В феврале в «Правде» было напечатано стихотворение «В плен», а в «Литературной газете» – фельетон «К югу от озера». Поводом для написания последнего стало стихотворение немецкого ефрейтора Шрёдера. В нём рассказывалось, как мужественно дерутся немцы с русскими зимой и летом, днём и ночью. Песня ефрейтора Шрёдера была призвана вдохновить немецких солдат, гибнувших в снегах России. Фельетон Маршака вскрывал истинное положение противника:
Конечно, не обошёл в своём творчестве детский поэт и судьбы тех, за кем было будущее, которого стремились их лишить фашистские изверги: Маршак перевёл на русский язык маленькую поэму «Домик в Литве». Это поэтический дневник шауляйского гетто (Литва), который вёл прибалтийский поэт Хитин:
В великий день 9 мая 1945 года Маршак написал стихотворение «Победа». Оно было опубликовано 10 мая на первой полосе газеты «Правда».
…На юбилейном чествовании 14 ноября 1947 года в Колонном зале Дома союзов Самуила Яковлевича называли детским писателем, поэтом, драматургом, переводчиком. На это Соломон Михайлович Михоэлс заявил:
– Я думаю, у него есть ещё более общее качество и более высокое. Маршак – знаток языков. Мало того, что он знает свой русский язык, знает английский язык, французский язык, блестяще владеет ими, – он ещё знает язык детей, знает язык советских детей и умеет разговаривать с врагами нашей Родины, умеет остро оттачивать слово, как стрелу. Именно таким воином, бойцом в слове, в искусстве он оказался во время войны.
«Шестнадцать домашних строк». Весть о начале войны А.А. Сурков получил от деда. Оно ошеломило его:
«Этого ждали давно. Уже привык каждую весну настораживаться и ожидать. И всё же принесённая дедом весть свалилась как снег на голову. Долгожданное оказалось ошеломляюще неожиданным и щемящим сердце. Остановилось дыхание…
И, может быть, от растерянности появилась острая потребность в действии. Раз война – значит, в армию. Раз в армию – значит, в Москву. Без слов Софья пошла собирать солдатское „приданое“ – обмундирование, сохранившееся со времён Финской войны. Алёшка полез за наганом, бабушка тихо всхлипывала. Только трёхлетняя Наташа, повинуясь счастью своего возраста, бегала и шумела, как будто ничего не случилось.
Ехать в Москву! Но с пустыми руками ехать нельзя. Ведь завтра надо выпускать первые военные номера газет. И я заставил себя сесть за машинку».
В один присест Алексей Александрович написал два стихотворения: «Присягаем Победой» и «Песня смелых». Оба стихотворения были напечатаны в «Правде»: первое – 23 июня, второе – 25-го. «Песня смелых» была сразу положена на музыку Виктором Белым и Сергеем Прокофьевым. Она стала первой, написанной в годы Великой Отечественной войны.
Сурков в годы войны был корреспондентом газеты «Красная звезда», «Красноармейская правда». Лучшим другом Алексея Александровича был К. Симонов. Константин вспоминал: «Вижу Суркова топающим по непролазной грязи, в обход многокилометровых пробок, в пилотке, с вещмешком за плечами. Он говорил в своих стихах от имени солдат, и к этому небесполезно добавить, что он и вёл себя на войне по-солдатски, не околачивался в штабах, не лез под крылышко к начальству, чаще многих других из нас ездил на попутных и мерял десятки километров пешком своим привычным, ходким солдатским шагом, но зато уж именно, говоря по-журналистски, брал свой материал на передовой, и, пожалуй, в большинстве случаев только там и брал его, поэтому и стихи его – по праву солдатские стихи».
В ноябре 1941 года Сурков был направлен редакцией газеты «Красноармейская правда» в Истру в связи с присвоением дивизии Белобородова звания гвардейской. В деревне Кашино, где находился командный пункт одного из полков дивизии, Сурков и его коллеги чуть не попали в окружение.
Пришлось уходить за речку. «По льду, – вспоминал Алексей Александрович, – перебирались под миномётным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей „милостью“ и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мёрзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам. Когда вошли в новое селение, кажется в Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову: „Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!“
И тут я увидел, что Суханов – человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, – побледнел как снег. Он знал: если бы кто-нибудь наступил на усик мины во время этого отхода, ни один из нас не уцелел бы…»
Трагедия народа чуть не стала личной трагедией поэта. «Прогулка» по минному полю возбудила желание быть с семьёй, потянуло к жене, к детям. Томление и тоска по дому вылились в потрясающие лирические стихи:
О рождении этого стихотворения Алексей Александрович говорил: «Возможно, стихотворение, из которого родилась песня, случайно. Оно не собиралось стать песней. И даже не претендовало стать печатным стихотворением. Это были шестнадцать „домашних“ строк из письма жене. Письмо было написано в конце ноября, после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой, когда нам пришлось ночью, после тяжёлого боя, пробиваться из окружения со штабом одного из гвардейских полков.
Так бы и остались эти стихи частью письма, если бы уже где-то в феврале 1942 года не приехал из эвакуации композитор Константин Листов, не пришёл в нашу фронтовую редакцию и не стал просить что-нибудь, на что можно написать песню. „Чего-нибудь“ не оказалось. И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что хотя я свою товарищескую совесть и очистил, но песня из этого абсолютно лирического стихотворения не выйдет. Листов побегал глазами по строчкам. Промычал что-то неопределённое и ушёл. Ушёл, и всё забылось.
Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, просил у фотографа Савина гитару и под гитару спел новую песню „В землянке“.
Все свободные от работы „в номер“ затаив дыхание прослушали песню. Всем показалось, что песня вышла. Листов ушёл. А вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя себе на гитаре, спел новую песню. И сразу стало видно, что песня „пойдёт“, если обыкновенный потребитель музыки запомнил мелодию с первого исполнения».
Но судьба песни оказалась непростой. И в слова пытались вмешаться, и тираж пластинок с записью песни в исполнении Лидии Руслановой был уничтожен. Но вопреки всем препонам песня «пошла». Сурков вспоминал: «Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки „до тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага“ – упаднические, разоружающие. Просили и даже требовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть её дальше окопа. Но портить песню уже было поздно, она „пошла“. А как известно, „из песни слова не выкинешь“.
О том, что с песней мудрят, дознались воюющие люди. В моём беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейскими танкистами. Сказав несколько добрых слов по адресу песни её авторам, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка „до смерти – четыре шага“.
„Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, – мы-то ведь знаем, сколько шагов до неё, до смерти“».
Кстати. Фраза «четыре шага до смерти» появилась не случайно, не для рифмы. Вот что писала по этому поводу дочь поэта: «Отец, военный корреспондент фронтовой газеты, приехал под Истру собирать очередной материал. Немецкие танки прорывались к Москве не там, где их ждали, – по Волоколамке, а именно здесь, по незащищённой дороге. Наши, несколько человек, включая отца, застряли в окружённом фашистами блиндаже. Три пулемёта били по ним в упор. Один из тех, кто был тогда вместе с отцом, сумел гранатами подавить пулемёты. Стали выбираться к нашим, отцу помогал кто-то из молодых, ему самому из-за возраста это было трудно… В год битвы под Москвой зима упала внезапно, закрыв снегом кровь и ошмётки искорёженного металла. Они пробирались через прозрачный лес по минному полю. На расстоянии четырёх шагов один от другого. Такое было правило, чтобы, если один подорвётся, у другого был шанс уцелеть. Отец тогда произнёс: „До смерти – четыре шага“. Вся его шинель была иссечена осколками».
Поистине, эти «четыре шага» поэта стали шагами в бессмертие.
«На позицию девушка…» М. Исаковский – широко известный поэт-песенник, в своём творчестве он сумел отразить лирическую сторону национального характера русского человека – чуткое понимание красоты в природе и людях, тонкость и стыдливость чувств, любовь ко всему живому. В 1942 году он написал замечательное стихотворение «Огонёк»:
19 апреля 1943 года стихотворение «Огонёк» было напечатано в газете «Правда». Многие композиторы пробовали написать музыку к этим стихам, однако автор дошедшей до нас песни остался неизвестным. Впервые по радио песня прозвучала в 1947 году в исполнении В. Нечаева[25].
Лирический герой другого стихотворения Исаковского – «В лесу прифронтовом» (1942) – простой боец, один из многих покинувших родной дом и своих близких. Простая, бесхитростная мелодия и скромный осенний пейзаж порождают в его душе особое эмоциональное состояние. Он вспоминает о прошлой любви – «о чём-то дорогом». И это воспоминание укрепляет солдата духовно, даёт силы и мужество для того, чтобы идти в бой. Стихотворение захватывает чувством единения бойцов, фронтовым братством, пониманием друг друга без слов. Герой стихотворения и его товарищи – простые, но очень надёжные люди, любящие своих близких, свой народ и свою Родину:
Война – это трагедия для миллионов людей, и каждый боец понимал, что не сегодня, так завтра он может стать жертвой Молоха. Но внутренне преодолевая упаднические мысли и чувства, солдаты, отвергая возможность небытия, шутили:
Как позднее отмечали критики, поэту удалось выразить одну из самых замечательных черт в духовном облике народа, который в самые высокие часы истории, на гребне самых великих свершений сохранял неподдельную душевную ширь и естественность[26].
В завершающий год Великой Отечественной войны Исаковский создал тяжёлое (по содержанию) стихотворение. В год всенародного торжества, в год всеобщего опьянения победой Михаил Васильевич писал:
Герой этого стихотворения – воин-победитель, покоривший «три державы». Этот солдат спас мир от фашизма, сохранил миллионы человеческих жизней, но его собственная жизнь и судьба оказались разрушенными войной: она отняла у него и дом, и семью, отняла надежду. Пройдя всю войну, он мечтал о мирной жизни, шёл к родному дому, лелея мысли о счастье, а пришёл к могиле и пепелищу:
Впервые стихотворение «Враги сожгли родную хату» было опубликовано в 1946 году в журнале «Знамя» (№ 7). Вскоре М. Блантер положил его на музыку. Впервые рождённую песню исполнил В. Нечаев, но вскоре она была запрещена: правительство не хотело «лишних» упоминаний о миллионах сломанных судеб. Исаковский говорил по этому поводу:
– Редакторы – литературные и музыкальные – не имели оснований обвинить меня в чем-либо. Но многие из них были почему-то убеждены, что Победа исключает трагические песни, будто война не принесла народу ужасного горя. Это был какой-то психоз, наваждение. В общем-то неплохие люди, они, не сговариваясь, шарахнулись от песни. Был один даже – прослушал, заплакал, вытер слёзы и сказал: «Нет, мы не можем». Что же не можем? Не плакать? Оказывается, пропустить песню на радио «не можем».
Стихотворение подверглось нападкам официальной критики «за распространение пессимистических настроений». Песня на слова стихотворения исчезла со сцены. Только в 1960 году М. Бернес, нарушив запрет, исполнил её на Большом концерте. Песня имела успех и стала популярной.
Цикл песен, стихотворений, связанных с войной, Исаковский завершил гимном женщине – «Русской женщине» (1945), – создав им образ верной спутницы солдата, великой труженицы тыла, на плечи которой легла «безмерная тяжесть». Высокая повествовательная манера поэта делает в стихотворении значимыми самые обиходные выражения.
Героиня стихотворения предстаёт перед нами сильной, умелой, заботливой, любящей и нежной. Она мужественно переносит всё, что выпало на её долю: расставание с любимыми, родными и близкими, одиночество, печали, труды и заботы. Ей не страшна никакая работа, она всё может и всё умеет:
Но самое главное в русской женщине – её духовное богатство, её отзывчивость и любовь. В письмах она старается успокоить, поддержать любимого, защищающего Родину. И её имя укрепляет воинский дух солдат, идущих на битву:
«Бьётся в тесной печурке огонь…» А. Сурков получил широкую известность как автор стихотворения «В землянке», написанного в ноябре 1941 года. В феврале следующего передал его композитору Листову, который положил стихи на музыку. Песня «В землянке» быстро приобрела популярность и зазвучала по всей стране:
По своей форме стихотворение представляет собой монолог лирического героя, обращённый к любимой женщине (Софье Крево), и относится к интимной лирике, но в нём наличествуют военная и патриотическая темы. Построено оно по принципу антитезы. Холодная землянка, вьюга, белоснежные снега, смерть – эти образы противопоставлены бьющемуся в печурке огню, живой песне гармонии и улыбке любимой женщине. Всё это спасает героя стихотворения в страшные минуты, даёт ему веру и надежду.
Стихотворение имеет кольцевую композицию: открывается оно образом огня, символизирующим жизнь, а завершается признанием лирического героя:
Любовь – тот пламень, который согревает душу бойца, крепит его волю и даёт силы в бою.
Кстати. Алексей Александрович оставил нам не только замечательное лирическое произведение, но и историю его создания:
«Расскажу историю песни, которая родилась в конце ноября 1941 года после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой. Это песня „Бьётся в тесной печурке огонь…“. Если я не ошибаюсь, она была первой лирической песней, рождённой из пламени Великой Отечественной войны, принятой и сердцем солдата, и сердцем тех, кто его ждал с войны.
А дело было так. 27 ноября мы, корреспонденты газеты Западного фронта «Красноармейская правда», и группа работников Политуправления Западного фронта прибыли в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию, чтобы поздравить её бойцов и командиров столько что присвоенным им гвардейским званием, написать о боевых делах героев. Во второй половине дня, миновав командный пункт дивизии, мы проскочили на грузовике на КП 258-го (22-го гвардейского) стрелкового полка этой дивизии, который располагался в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов…»
«Я убит подо Ржевом». Наибольшую известность в годы войны получила поэма А. Твардовского «Василий Тёркин». Стихотворения, посвящённые апокалипсису 1941–1942 годов, родились у поэта после окончания войны: «Я убит подо Ржевом», «Лежат они, глухие и немые…», «Есть имена и есть такие даты…», «Я знаю, никакой моей вины…» Первое из них было написано в начале 1946 года. В его основе лежит поездка Александра Трифоновича подо Ржев осенью 1942 года в дивизию полковника Н.К. Кириллова. Вот как вспоминал об этом Твардовский:
– Добирались мы туда с корреспондентом «Известий» А. Тараданкиным, покинув машину в армейском «хозяйстве», сперва верхом по болотному бездорожью, потом пешком, где уже иначе было нельзя. Пришлось и полежать под артналётом вне какого-либо укрытия. Впечатления этой поездки были за всю войну из самых удручающих и горьких до физической боли в сердце. Бои шли тяжёлые, потери были очень большие, боеприпасов было в обрез – их подвозили вьючными лошадьми.
Поэт был потрясён увиденным. Вернувшись в редакцию «Красноармейской правды» (Москва, помещение газеты «Гудок»), Твардовский не смог выдавить из себя ни строчки, потребовалось три года, чтобы переживания от увиденного подо Ржевом вылились в трагические строки стихотворения:
Твардовский говорил о форме стихотворения: «Форма первого лица в „Я убит подо Ржевом…“ показалась мне наиболее соответственной идее единства живых и павших „ради жизни на земле“». В стихотворении погибший солдат разговаривает с живыми. Но условность ситуации не противоречит изображению действительности. Поэт воспроизводит характерные детали фронтовой обстановки: налёт вражеской авиации, болото как место действия, гимнастёрка. Упоминаются реальные пункты действия: Дон, Волга, Москва, Ржев, Смоленск, Урал, Берлин. Но главное, стихотворение реально передаёт чувства фронтовиков, потерявших на войне своих друзей.
Сила переживания увеличивается в стихотворении двойным эффектом – «незаконченности войны в сознании лирического героя и сознания победоносной законченности главного события автором и читателем. Получается очень сложное сочетание лирического и эпического времени»[27].
«В незавершённости мы не можем не видеть драматического начала. Стихи, остановленные на полуфразе, таят в себе загадку, скрытый смысл, который приковывает читателя». И заставляют его задуматься, добавим мы от себя.
«Его зарыли в шар земной». Буквально в первых сражениях трагического сорок первого года родился поэт С.С. Орлов. Н. Тихонов писал о нём: «Сергей Орлов принадлежал к тому героическому племени поэтов, которому выпала судьба принять самое активное участие в Великой Отечественной войне, быть свидетелем всенародного подвига, пройти через огонь жесточайших битв, гореть и не сгореть в этом огне, стать победителем, сказать о себе:
Орлов ушёл на фронт с первого курса Петрозаводского университета и до февраля 1944 года командовал танковым взводом. Был тяжело ранен, горел в танке. Его первая книга вышла сразу после окончания войны, в неё вошли стихи, написанные в перерывах между боями. Книга называлась «Третья скорость». «Третья скорость, – рассказывал поэт, – боевая скорость. На третьей скорости водили в атаку танки мои друзья-однополчане». В этой книге было напечатано стихотворение «Его зарыли в шар земной…»:
Средствами лирического обобщения Орлов создал одно из лучших произведений о советском солдате. Поэтическая мысль автора стремилась к глобальности изображения, но образ солдата остался простым, близким читателям. Стихотворение начинается и заканчивается образом земного шара. Земля сравнивается в нём с мавзолеем, и сама природа становится вечным домом погибшего. Так в стихотворении возникает мотив вечности, вечной памяти. «Давным-давно окончен бой…», но значение подвига не подвластно времени.
«В полях за Вислой сонной…» На войне формировался талант и другого поэта – Е.М. Винокурова. Евгений Михайлович рассказывал:
– Осенью того же года я уже принял артиллерийский взвод. Мне не исполнилось ещё и восемнадцати лет – передо мной стояли четыре пушки и двадцать пять взрослых человек. Я стал отцом-командиром. Весной 1944 года полк отбыл на 4-й Украинский фронт, в Карпаты. Войну закончил в Силезии. Меня оставили в кадрах, но первая же после войны медкомиссия, – и я демобилизован.
К этому времени Винокуров уже написал с десяток хороших стихотворений, о поэзии говорил:
– Поэзия – это музыка, к которой прислушивается поэт в себе самом, но это и долг, которому он подчинён; это и живописное зрелище, но и слово, несущее смысл, суть; это и галерея эпических характеров, но и призвание; это внутренний голос, но и внешний ритм. Мне давали два взаимоисключающих совета: «Ни дня без строчки» и «Пиши только тогда, когда не можешь не писать». Я – за второе.
«Я» и «мы» сливаются в стихотворении в единый голос. И этот голос проникнут пафосом патриотизма, беззаветной преданности, честности и чести, чувством братства и равенства. В целом стихотворение воспринимается как завет, завещание погибших, как реквием по ушедшим и как клятва живых в верности Отечеству:
Поразительны по своему смыслу и значению следующие строки стихотворения:
Значит, уже в сорок шестом году Твардовского мучила мысль о том, что перед жертвами Великой войны виновны все оставшиеся живыми. Но облечь эту мысль в стихотворную форму он смог только после двадцати лет раздумий и колебаний:
Трёхкратное повторение заключительной фразы весьма многозначно. Об этом же говорит и многоточие. Да, пожалуй, никто из граждан СССР не был виновен в войне и людских потерях в ней. А все вместе? Б. Можаев так понимал трёхкратное «но всё же»:
После демобилизации Винокуров вернулся в Москву и поступил в Литературный институт имени Горького. За пятнадцать лет (1951–1975) он издал 14 сборников стихов и книгу «Поэзия и мысль». В творчестве Евгения Михайловича большое место занимают стихи на тему войны, по этому поводу он писал: «Я не считаю, что ограничиваю себя, когда пишу о войне, рассуждаю о том, что было много лет назад. Совсем наоборот: стихи о той грозной, но славной поре озаряют моё творчество отблеском нашей славной истории, полнее и глубже раскрывают и мою биографию, и биографии моих сверстников. Ведь Серёжка с Малой Бронной в моих стихах – это отчасти и я сам. Только я вернулся с войны живым, а Саша Волков, которого я имел в виду, сочиняя стихотворение, погиб.
С ним и нашим общим другом Гелием Ковальским мы учились в одной школе на Арбате. У меня даже сохранилась фотография той давней поры. Кто бы мог подумать, что так всё случится: гибель друзей, тризны по ушедшим, наполненность нашей памяти ужасами войны»[28].
Друзья юности поэта стали прототипами его героев в стихотворении «Москвичи»:
Командир Андрей Эшпай положил стихотворение «Москвичи» на музыку, и оно стало песней. Лучшим её исполнителем был Марк Бернес. Тема стихотворения – судьба молодого поколения, мальчишек-москвичей, погибших на войне. Они, «Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой», дороги и близки автору. Поэт писал о своих современниках, жизнь которых оборвалась в самую лучшую пору – в пору юности. Но всё продолжается уже без них: «Пылает свод бездонный»; «И ночь шумит листвой»; без них идёт кино, их подруги все замужем давно… Только горе матерей неизбывно и непреодолимо:
Десятки миллионов матерей потеряли в Отечественной войне своих сыновей и дочерей. Их горе разделял каждый из находившихся рядом. Не случайно во всех приводившихся выше стихах авторы говорят о матерях и посвящают свои произведения женщинам. В поэзии военных лет женщина – олицетворение любви, Родины и России. Поэтому художники изображают женщину с мечом в руке как символ её защитницы и хранительницы всего и вся, как олицетворение рода человеческого. Словом, военная лирика дала стране нечто титаническое.
Сергей Михалков и его друг Габо (Габриэль Аркадьевич Уреклян, в печати выступал под псевдонимом Г. Эль-Регистан) большую часть времени находились на фронте. В Москве бывали наездами. Как-то в один из них Михалков зашёл в ресторан «Арагви»[29] и застал там группу поэтов, которые говорили о совещании у К.Е. Ворошилова.
– Что за важное совещание, – поинтересовался Михалков.
– Будет создаваться новый гимн Советского Союза. Объявлен конкурс на лучший текст! – последовал ответ.
Конечно, Сергей Владимирович поделился новостью с другом. На следующий день Габо пришёл к приятелю рано утром и заявил:
– Мне приснился сон, будто мы с тобой стали авторами гимна! Я даже записал несколько слов, которые мне приснились!
Сели за работу. Михалков сочинял, Эль-Регистан вносил предложения, редактировал формулировки. Несколько раз прочитал написанное – вроде звучит! Вложили текст в конверт и по почте послали Д.Д. Шостаковичу, а сами отбыли на фронт. Вернувшись через месяц в Москву, узнали, что в Бетховенском зале Большого театра правительственная комиссия прослушивает варианты гимна СССР. А вскоре последовал вызов Ворошилова, который сообщил соавторам:
– Товарищ Сталин обратил внимание на ваш вариант текста! Очень не зазнавайтесь. Будем работать с вами.
Обратил внимание Сталин! Это вселяло надежду! Ведь соперниками Михалкова и Эль-Регистана были Н. Асеев, В. Лебедев-Кумач, М. Рыльский, А. Светлов, С. Щипачёв, К. Симонов.
В своих воспоминаниях «От и до» Сергей Владимирович дал ряд фрагментов вариантов гимнов соперников, так этично не назвав их авторов:
Конечно, поэты обрадовались выбору вождя, внутренне возликовали. Ворошилов заметил это и несколько охладил их пыл:
– Основа есть, – сказал он. – Но вот посмотрите замечания товарища Сталина. Вы пишете: «Свободных народов союз благородный». Товарищ Сталин делает пометку: «Ваше благородие?» Или вот здесь: «Созданный волей народной». Товарищ Сталин делает пометку: «Народная воля?»[30] В гимне всё должно быть предельно ясно. Товарищ Сталин считает, что называть его в гимне «избранником народа» не следует, а вот о Ленине сказать, что он был «великим», – надо.
Почти всю осень 1943 года Михалков и Эль-Регистан работали над текстом гимна. Всем композиторам было предложено написать музыку на его слова. Пошли первые отклики. Нашлись «умники», которые предлагали убрать из текста гимна слово «Русь» как понятие архаическое, звучащее в наши дни диковато.
26 октября в зрительном зале Большого театра состоялось прослушивание музыки гимна. В правительственной ложе находились Сталин и члены правительства. Варианты гимна исполнял Краснознамённый ансамбль песни и пляски Красной армии под руководством А.В. Александрова. В огромном зале сидели два человека – авторы текста гимна.
После прослушивания музыки гимна было решено повторить его, но уже в исполнении музыки симфоническим и духовым оркестрами.
Утром следующего дня в квартире Михалкова раздался телефонный звонок, голос вождя:
– Надеюсь, не разбудил? Прослушали мы сегодня гимн. Куце получается.
– Как понять, товарищ Сталин?
– Мало слов. Ничего не сказано о Красной армии. Надо добавить ещё один куплет. Отразить роль нашей армии в героической борьбе против захватчиков. Показать нашу мощь и веру в победу.
– Когда это нужно?
– Когда напишете – пришлите. А мы посмотрим.
До рассвета следующего дня Михалков и Эль-Регистан сочиняли новое четверостишие, а заодно и несколько вариантов строк третьего куплета. К вечеру за ними прислали автомобиль «Линкольн» и отвезли в Кремль. В приёмной Сталина маршалы и генералы. С удивлением они взирали на майора и капитана, которых сразу провели в кабинет вождя. Было 22 часа 30 минут 28 октября.
За длинным столом у стены под портретами Суворова и Кутузова сидели: Молотов, Берия, Ворошилов, Маленков, Щербаков… Сталин стоял с листом бумаги в руке.
– Ознакомьтесь! – сказал он резковато и подал Михалкову бумагу. – Нет ли у вас возражений? Главное – сохранить эти мысли. Возможно это?
– Можно нам подумать до завтра?
– Нет, нам это нужно сегодня. Вот карандаши, бумага…
Авторов гимна проводили в комнату рядом с приёмной. Принесли бутерброды и чай. Подкрепившись, поэты принялись за работу и, к своему удивлению, быстро закончили её. Вернулись в кабинет вождя. После короткого обсуждения нового варианта последнего четверостишия Сталин спросил присутствовавших в кабинете:
– Каких захватчиков? Подлых? Как вы думаете, товарищи?
– Правильно, товарищ Сталин! Подлых! – говорит Берия.
– На этом и остановимся! Товарищ Щербаков, пусть этот текст отпечатают сейчас на машинке.
…Наконец пришёл день окончательного утверждения гимна. В пустом зале Большого театра звучали гимны иностранных держав, гимн старой России («Боже, Царя храни!»), гимн Шостаковича и Хачатуряна на слова Михалкова и Эль-Регистана. Он и был принят правительством.
После этого все прошли в гостиную правительственной ложи, где был накрыт праздничный стол и были решены последние вопросы по гимну. Сталин говорил по поводу этого знаменательного события в жизни страны:
– Мы приняли новый гимн. Это большое событие. Александр Васильевич Александров создал в своё время музыку гимна партии большевиков, которая больше всего подошла для гимна Советского Союза.
И обращаясь к Шостаковичу:
– Ваша музыка звучит очень мелодично, но что поделать, гимн Александрова более подходит по своему торжественному звучанию. Это гимн могучей страны, в нём отражена мощь государства и вера в нашу победу.
В ночь на 1 января 1944 года по Всесоюзному радио впервые прозвучал гимн Советского Союза:
Это был гимн могучей страны, которая спасла мир от фашистской чумы и заставила себя уважать все государства земли.
В 90-е годы некоторые прыткие борзописцы пытались оплевать гимн канувшего в Лету государства и дискредитировать его автора. На происки новых «демократов» Сергей Владимирович Михалков ответил басней:
Кстати. Перед авторами гимна было поставлено чёткое задание: «Гимн должен быть общенародным, беспартийным»[31]. Поэтому в гимне партия большевиков не упоминается. В условиях осени 1943 года это было очень смелое решение, говорившее об изменении идеологических акцентов правительства.
Одной из первых на начавшуюся войну откликнулась Анна Ахматова. Уже в июле 1941 года она писала:
Ольга Берггольц писала о поэтессе той поры: «С лицом, замкнутым в суровости и гневности, с противогазом через плечо, она несла дежурство как рядовой боец противопожарной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища».
Как-то Берггольц зашла к Ахматовой и поразилась: «Она живёт у дворника в подвале, в тёмном-тёмном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком. На досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии. Она почти голодает, больная, испуганная. И так хорошо сказала:
– Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведёт эту войну, позорную, страшную…»[32]
Из монолога Анны Андреевны, который одобрила гостья («так хорошо сказала»), следовало, что Гитлер и Сталин – одно и то же. То есть великая поэтесса частично отметала политический режим, установленный в СССР. На Лубянке о сём ведали и глаз не спускали с писательской элитки[33]. Все годы своего существования Союз писателей и его «филиалы» находились под бдительным наблюдением КГБ. Ю.М. Оклинский писал в своём исследовании «Загадки советской литературы: «Многих писателей с семьями – Федина, Пастернака, Леонова, Асеева, Исаковского и др. – с продвижением немцев к Москве эвакуация занесла в провинциальный городок на Каме Чистополь (Татария). В результате здесь создалось то, чего прежде не могли представить даже самые смелые фантазии, – мощное отделение Союза писателей из первачей-„олимпийцев“. Для здешних глухих и сонных мест оно работало необычайно активно. Возглавлял организацию и наиболее активно работал Федин. Происходящее с особой тщательностью вынюхивали и отслеживали сексоты. Между тем К.А. вёл себя неосторожно. И собственные взгляды порой выражал резко».
Так, пребывая на лечении в Италии, писал 19 ноября 1933 года автору романа «Мы» Замятину о своих последних московских впечатлениях: «Был у Горького в Горках и на Никитской. В последний раз – на вечере с участием трёх членов правительства, самых высоких[34]. Братья-писатели вели себя унизительно. Алёша шутовал[35], скоморошничал всю ночь. Другие – петушками. Или кто как мог. Обстановка предельно грустная, но, так сказать, показательная».
Это о встрече верхушки советского руководства с другими наставниками народа, выразителями его дум и чаяний! Впрочем, в архиве КГБ хранились и более сильные документы, компрометировавшие классика советской литературы.
В декабре 1937 года Борис Пильняк, автор «Повести непогашенной луны», дал следующие показания на Федина:
– С Фединым я особенно близок. Мы с ним часто вели разговоры о невыносимом режиме в партии, о том недоверии, которым окружён человек. Этот режим рассматривался нами как террор. Если у Федина вначале было возмущение против Троцкого, «этой обезьяны, которая сидит за границей и добивается власти в России, не спрашивая нас, хотим ли мы сидеть под его пятой», то аресты, непонятные и необъяснимые, обернули Федина против всей партии – Сталина и Ежова, как выполнителя воли Сталина. Мы сходились на том, что партии нет, что есть один Сталин, что положение в партии и стране грозит катастрофой. Федин боялся войны с немцами: «Когда эта семидесятимиллионная масса, голодная и убеждённая в своём нацизме, железным сапогом раздавит Россию».
В июле 1943 года наркомат госбезопасности СССР рассматривал Федина как врага советской власти и серьёзную опасность для неё. В секретном документе управления контрразведки наркомата «Об антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов» о нём говорилось: «Федин К.А., писатель, до 1918 года был в плену в Германии, поклонник „немецкой культуры“, неоднократно выезжал в Германию и был тесно связан с сотрудниками германского посольства в СССР».
В этом документе приводились и крамольные высказывания писателя, зафиксированные сексотами:
– Всё русское для меня давно погибло с приходом большевиков. Теперь должна наступить новая эпоха, когда народ больше не будет голодать, не будет всё с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков). За кровь, пролитую на войне, народ потребует плату, и вот здесь наступит такое…
– Нас отучили мыслить. Если посмотреть, что написано за эти два года, то это сплошные восклицательные знаки…
– Ничего мы сделать без Америки не сможем. Превратившись в нищих и прося рукой подаяния, – вот в таком виде мы сейчас стоим перед Америкой. Ей мы должны поклониться и будем ходить по проволоке, как дрессированные собаки.
В конце 1943 года вышел первый том мемуарной работы Федина «Горький среди нас», в следующем году появился второй том. На них и отыгрались власти предержащие. Первыми на писателя обрушились партийные органы. В «Правде» появилась разгромная статья «Ложная мораль и искажённая перспектива», в газете «Литература и искусство» – «Вопреки истории». Затем последовали устные проработки автора на писательских собраниях. Черту под ними подвёл нарком госбезопасности В.И. Меркулов:
«Книга Федина о Горьком плохая. Недопустимо опубликование писем и высказываний Горького без учёта, что это в итоге исказит образ Алексея Максимовича. Горький не сразу стал тем писателем и учителем жизни, которого высоко чтит советская страна. И бестактно сейчас, в интересах личной писательской биографии, публиковать то, что было сказано Горьким совсем в другое время, на иной стадии нашей общественной и литературной жизни.
У меня тоже есть письма Горького, воспоминания о беседах с ним, но я не предаю и не предам этот материал гласности в интересах сохранения в народе цельного образа великого писателя, пришедшего к полному единению со своим народом, с партией, с советским государством».
«Смешны и оголённо ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель принуждается изображать желаемое, а не сущее? Печальная судьба реализма при всех видах диктатуры одинакова. Это требование фальсификации истории. Горький – человек великих шатаний, истинно русский, истинно славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту, – уже прилизан, приглажен, фальсифицирован, вытянут в прямую марксистскую ниточку. Хотят, чтобы и Федин занялся тем же!»
В информационной записке Меркулова от 31 октября 1944 года на имя А.А. Жданова, идеолога партии и секретаря ЦК, Константин Александрович именовался озлобленным внутренним эмигрантом. В записке приводилось высказывание писателя о советской литературе:
«Сижу в Переделкино и с увлечением пишу роман, который никогда не увидит света, если нынешняя литературная политика будет продолжаться. В этом писании без надежды есть какой-то сладостный мазохизм. Пусть я становлюсь одиозной фигурой в литературе, но я есть русский писатель и таковым останусь до гроба – верный традициям писательской совести. Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны. Пластинки, изготовленные на потребу дня, крутятся на этих патефонах, и все они хрипят совершенно одинаково.
Леонов думает, что он какой-то особый патефон. Он заблуждается. „Взятие Великошумска“ звучит совершенно так же, как „Непокорённые“ Б. Горбатова или „Радуга“ В. Василевской. На музыкальное ухо это нестерпимо.
Пусть передо мной закроют двери в литературу, но патефоном быть я не хочу и не буду им. Очень трудно мне жить. Трудно, одиноко и безнадёжно».
По наработкам Л. Берии Федину грозило нечто большее, чем отлучение от литературы: готовилось «дело» об антисоветском писательском центре. Крутые меры по «промывке» мозгов литературных работников обдумывал Сталин. Анархия войны и хмель замаячившей победы кружили головы думающих людей. Родились иллюзии на изменения положительного курса. Проявилась тяга к англосаксонской демократии и европейским рыночным отношениям. Эти тенденции требовалось пресечь на корню. Для серьёзного разговора в Кремль был вызван генеральный секретарь Союза писателей СССР А.А. Фадеев. Сохранился его рассказ о встрече с вождём[36] в феврале 1945 года:
«Меня вызвал к себе Сталин. Он был в военной форме маршала. Встав из-за стола, он пошёл мне навстречу, но сесть меня не пригласил (я так и остался стоять), начал ходить передо мною:
– Слушайте, товарищ Фадеев, – сказал мне Сталин, – вы должны нам помочь.
– Я коммунист, Иосиф Виссарионович, а каждый коммунист обязан помогать партии и государству.
– Что вы там говорите – коммунист, коммунист. Я серьёзно говорю, что вы должны нам помочь как руководитель Союза писателей.
– Это мой долг, товарищ Сталин, – ответил я.
– Э, – с досадой сказал Сталин, – вы все там в Союзе бормочете „мой долг“, „мой долг“… Но вы ничего не делаете, чтобы реально помочь государству в его борьбе с врагами. Вот вы, руководитель Союза писателей, а не знаете, среди кого работаете.
– Почему не знаю? Я знаю тех людей, на которых я опираюсь.
– Мы вам присвоили громкое звание генерального секретаря, а вы не знаете, что вас окружают крупные международные шпионы. Это вам известно?
– Я готов помочь разоблачать шпионов, если они существуют среди писателей.
– Это всё болтовня, – резко сказал Сталин, останавливаясь передо мной и глядя на меня, стоявшего почти как военный, держа руки по швам. – Это всё болтовня. Какой вы генеральный секретарь, если вы не замечаете, что крупные международные шпионы сидят рядом с вами.
Признаюсь, я похолодел. Я уже перестал понимать самый тон и характер разговора, который вёл со мной Сталин.
– Но кто же эти шпионы? – спросил я тогда.
Сталин усмехнулся одной из тех своих улыбок, от которых некоторые люди падали в обморок, и которая, как я знал, не предвещала ничего доброго.
– Почему я должен вам сообщать имена этих шпионов, когда вы обязаны были их знать? Но если вы уж такой слабый человек, товарищ Фадеев, то я вам подскажу, в каком направлении надо искать и в чём вы нам должны помочь. Во-первых, крупный шпион – ваш ближайший друг Павленко. Во-вторых, вы прекрасно знаете, что международным шпионом является Илья Эренбург. И наконец, разве вам не было известно, что Алексей Толстой – английский шпион? Почему, я вас спрашиваю, вы об этом молчали? Почему вы не дали нам ни одного сигнала? Идите, – повелительно сказал Сталин и отправился к своему столу. – У меня нет времени больше разговаривать на эту тему, вы сами должны знать, что вам следует делать».
Обвинив главу Союза писателей в том, что он знал о существовании под носом у него «шпионского гнезда» (Эренбург, Толстой, Павленко[37]), Сталин выпихнул его из своего кабинета, не дав открыть рта. Ему были нужны не оправдания Фадеева, а документ от него о врагах партии и народа, обосновавшихся в Союзе писателей («вы сами должны знать, что вам следует делать»). Не зря вождь дважды попрекнул писателя его званием генерального секретаря – отрабатывать его надо.
Высокий пост не радовал писателя. Валерия Герасимова, его первая жена, говорила, что подобные шельмования заставляли Фадеева с рыданиями кататься по полу, повторяя:
– Не могу… больше я не могу.
После сильных потрясений Фадеев уходил в «пещеру», то есть пил, затем болел и лечился. К счастью для него и русской литературы, Сталин не решился дать добро на раскручивание «дела» об антисоветском писательском центре. Во-первых, в феврале 1945 года умер А.Н. Толстой, один из главных фигурантов замышляемого судебного процесса. Но главное, конечно, то, что реально полностью изменилась политическая ситуация в мире. Страна-победительница в послевоенном мире. Да и невыгодно было обнажать внутреннюю слабость режима расправой над духовными лидерами страны. К тому же не за горами был Нюрнберг – процесс над реальными международными преступниками.
«Задушили в подворотне». 9 мая 1945 года корреспондент газеты «Красная звезда» Василий Гроссман говорил с тревогой:
– Неужели мы уступим писателям будущих поколений честь рассказать об этом миру?
Этот вопрос прозвучал со страниц «Литературной газеты» в День Победы СССР в Великой Отечественной войне. В статье «Труд писателя» подполковник Гроссман писал: «Вот оно и пришло, время нашей ответственности. Отдаём ли мы себе отчёт в размерах и тяжести этой ответственности? Принимаем ли огромность благородной и совсем не лёгкой работы? Понимаем ли мы, что нам, никому иному, пришло время вступить в сражение с силами забвения, с медленным и неумолимым течением времени. Мы – очевидцы и свидетели того, как чёрное, мировое зло ворвалось на простор Европы, сокрушая, испепеляя добро, мораль и самую жизнь».
Великой войне Гроссман посвятил дилогию: «За правое дело» и «Жизнь и судьба». Работал над ними, по его признанию, шестнадцать лет. 24 октября 1959 года сообщал С.И. Липкину: «Закончил работу над третьей частью[38]. Правил, сокращал, дописывал. Вот и пришло моё время проститься с людьми, с которыми был связан каждый день на протяжении шестнадцати лет. Странно это, уж очень мы привыкли друг к другу, я-то, наверное».
Первая книга дилогии была опубликована в 1952 году в номерах с седьмого по десятый журнала «Новый мир».
В романе «Жизнь и судьба» война была изображена очень реалистично и во многом на бытовом уровне, как трагедия простых людей. Дм. Быков[39] об этой стороне романа писал: «Жизнь и судьба беспрерывных трагедий: ад фашистского лагеря, ад колымского лагеря, ад гетто, ад лубянской камеры…»
Словом, в романе было то, что советская власть афишировать не хотела, и у Гроссмана были большие сомнения насчёт прохождения его детища через цензуру. Липкину он говорил:
– Я не переживаю радости, подъёма, волнений. Но чувство хоть смутное, тревожное, озабоченное, а уж очень серьёзное оказалось. Прав ли я? Это первое, главное. Прав ли перед людьми, а значит, и перед Богом? А дальше уж второе, писательское – справился ли я? А дальше уж третье – её судьба, дорога. Но вот сейчас я как-то очень чувствую, что это третье, судьба книги, от меня отделяется в эти дни. Она осуществит себя помимо меня, раздельно от меня, меня уже может не быть.
Как в воду глядел писатель. Судьба у романа оказалась тяжёлой. Гроссман отнёс рукопись в журнал «Знамя». Кожевников, его главный редактор, долго не мог принять никакого решения. Наконец отнёс рукопись в КГБ. В один из февральских дней 1961 года на квартиру Гроссмана пришли двое в штатском и предъявили ордер на изъятие романа «Жизнь и судьба». Забрали все машинописные экземпляры и первоначальную рукопись, черновики глав, не вошедших в роман, и все подготовительные материалы, эскизы и наброски.
Когда незваные гости ушли, Гроссман позвонил своему другу С.И. Липкину: «Приезжай сейчас же».
– Я понял, – вспоминал Семён Израилевич, – что случилась беда. Но мне в голову не приходило, что арестован роман. На моей памяти такого не бывало. Писателей арестовывали охотно, но рукописи отбирались во время ареста. Только недавно я узнал, что ещё в 1926 году изъяли рукопись у Булгакова.
На ночь глядя к Василию Семёновичу приехал Твардовский. О неожиданном визите главного редактора журнала «Новый мир» Гроссман поведал тому же Липкину:
– Он сказал, что роман гениальный. Потом, выпив, плакал: «Нельзя у нас писать правду, нет свободы». Говорил: «Напрасно ты отдал бездарному Кожевникову. Ему до рубля девяти с половиной гривен не хватает. Я бы тоже не напечатал, разве что батальные сцены. Но не сделал бы такой подлости, ты меня знаешь».
Смеясь, Гроссман мне рассказывал: «Как всегда, водки не хватило. Твардовский злился, мучился. Вдруг он мне заявил: „Все вы, интеллигентики, думаете только о себе, о тридцать седьмом годе, а до того, что Сталин натворил во время коллективизации, погубил миллионы мужиков, – до этого тебе дела нет“. И тут он стал мне пересказывать мои же слова из „Жизни и судьбы“. „Саша, одумайся, об этом я же написал в романе“. Глаза у него стали сначала растерянными, потом какими-то бессмысленными, он низко опустил голову…»
По собственному выражению Гроссмана, его «задушили в подворотне». Поэтому ни у нас, ни за рубежом об аресте романа «Жизнь и судьба» не знали, хотя автор и боролся за возвращение своего детища. Обращался за помощью к члену ЦК КПСС Д.А. Поликарпову (он заведовал культурой), к секретарю управления Союза писателей СССР Маркову, секретарю управления Союза писателей РСФСР Сартакову, к председателю правления Московского отделения Союза писателей Щипачёву. Всё было тщетно. Решил обратиться к самому Хрущёву, направив к первому секретарю ЦК КПСС обстоятельное письмо. Что и сделал спустя год после ареста рукописи. Коротко рассказав о сути дела, Гроссман писал:
«Я хочу честно поделиться с Вами моими мыслями. Прежде всего должен сказать следующее: я не пришёл к выводу, что в моей книге есть неправда. Я писал в своей книге то, что считал и продолжаю считать правдой, писал лишь то, что продумал, прочувствовал, перестрадал.
Моя книга не есть политическая книга. Я, в меру своих ограниченных сил, говорил в ней о людях, об их горе, радости, заблуждениях, смерти, я писал о любви к людям и о сострадании к людям. В моей книге есть горькие, тяжёлые страницы, обращённые к нашему недавнему прошлому, к событиям войны. Может быть, читать эти страницы нелегко. Но, поверьте мне, – писать их было тоже нелегко. Но я не мог не написать их.
Я начал писать книгу до XX съезда партии, ещё при жизни Сталина. В эту пору, казалось, не было ни тени надежды на публикацию книги. И всё же я писал её. Ваш доклад на XX съезде придал мне уверенности. Ведь мысли писателя, его чувства, его боль есть частица общих мыслей, общей боли, общей правды.
Я предполагал, отдавая рукопись в редакцию, что между автором и редактором возникнут споры, что редактор потребует сокращения некоторых страниц, может быть, глав. Редактор журнала „Знамя“ Кожевников, а также руководители Союза писателей Марков, Сартаков, Щипачёв, прочитавшие рукопись, сказали мне, что печатать книгу нельзя, вредно. Но при этом они не обвинили книгу в неправдивости. Один из товарищей сказал:
– Всё это было или могло быть, подобные изображённым людям также были или могли быть.
Другой сказал:
– Однако печатать книгу можно будет через 250 лет.
Ваш доклад на XXII съезде с новой силой осветил всё тяжёлое, ошибочное, что происходило в нашей стране в пору сталинского руководства, ещё больше укрепил меня в сознании того, что книга „Жизнь и судьба“ не противоречит той правде, которая была сказана Вами, что правда стала достоянием сегодняшнего дня, а не откладывается на 250 лет. Тем для меня ужасней, что книга моя насильственно изъята, отнята у меня. Эта книга мне так же дорога, как отцу дороги его честные дети. Отнять у меня книгу – это то же, что отнять у отца его детище.
Вот уже год, как книга изъята у меня. Вот уже год, как я неотступно думаю о трагической её судьбе, ищу объяснения происшедшему. Может, объяснение в том, что книга моя субъективна? Но ведь отпечаток личного, субъективного имеют все произведения литературы, если они не написаны рукой ремесленника. Книга, написанная писателем, не есть прямая иллюстрация к взглядам политических и революционных вождей. Соприкасаясь с этими взглядами, иногда сливаясь с ними, иногда в чём-то приходя в противоречие с ними, книга всегда неизбежно выражает внутренний мир писателя, его чувства, близкие ему образы и не может не быть субъективной. Так всегда было. Литература не эхо, она говорит о жизни и о жизненной драме по-своему…
Почему же на мою книгу, которая, может быть, в какой-то мере отвечает на внутренние запросы советских людей, книгу, в которой нет лжи и клеветы, а есть правда, боль, любовь к людям, наложен запрет, почему она забрана у меня методами административного насилия, упрятана от меня и от людей, как преступный убийца? Вот уже год, как я не знаю, цела ли моя книга, хранится ли она, может быть, она уничтожена, сожжена?
Если моя книга – ложь, пусть об этом будет сказано людям, которые хотят её прочесть. Если книга моя – клевета, пусть будет сказано об этом. Пусть советские люди, советские читатели, для которых я пишу 30 лет, судят, что правда и что ложь в моей книге. Но читатель лишён возможности судить меня и мой труд тем судом, который страшней любого другого суда, – я имею в виду суд сердца, суд совести. Я хотел и хочу этого суда.
Мало того, что книга моя была отвергнута в редакции „Знамя“, мне было рекомендовано отвечать на вопросы читателей, что работу над рукописью я не закончил ещё, что работа эта затянется на долгое время. Иными словами, мне было предложено говорить неправду. Мало того, когда рукопись моя была изъята, мне предложили дать подписку, что за разглашение факта изъятия рукописи я буду отвечать в уголовном порядке…
Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенства, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям, и грозят ему тюрьмой, если он станет говорить о своём горе.
Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета государственной безопасности.
Нет смысла, нет правды в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я её написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от неё. Прошло двенадцать лет с тех пор, как я начал работу над этой книгой. Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал я её, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге».
Хрущёв передал письмо Суслову, секретарю ЦК по идеологии, и тот около трёх часов беседовал с писателем. Суть разговора Василий Семёнович пересказал Липкину: «Партия ценит такие произведения Гроссмана, как „Народ бессмертен“, „Степан Кольчугин“, военные рассказы и очерки. Что же касается „Жизни и судьбы“, его публикация нанесёт вред коммунизму, советской власти, советскому народу». В качестве компенсации за потерю этого произведения Суслов обещал содействовать изданию сочинений Гроссмана в пяти томах: «Издадим пятитомник, а о романе и не думайте».
Как не думать о том, чему писатель посвятил практически всю жизнь? Мысли о насильно исторгнутой книге язвили и немало поспособствовали уходу из жизни выдающегося писателя[40].
Писатель ушёл из жизни, так и не увидав свою главную книгу изданной. Впервые роман «Жизнь и судьба» вышел в 1980 году во Франции, где он стал бестселлером. С восторгом приняли известие об этом и на родине Гроссмана:
– Какое счастье, какое возвышающее нас счастье! Когда я узнал об этом, сердце моё, больное моё сердце забилось по-молодому, и слёзы на глазах загорелись не старческие, а молодые, счастливые. Неужели мой друг оттуда, из элизиума, не видит, не радуется вольной поступи своего детища?[41]
Сразу после окончания работы над романом Василий Семёнович говорил Липкину:
– Судьба книги от меня отделяется в этот день. Она осуществит себя помимо меня, раздельно от меня, меня уже может не быть.
Но полностью полагаться на судьбу Гроссман не стал, а завещал друзьям издать роман любой ценой, пусть даже переправив его за границу, что и сделал писатель Владимир Войнович (рукопись романа хранилась у Липкина, микрофильмы с машинописных листов делал Сахаров).
Роман называли эпическим и сравнивали с эпопеей Л.Н. Толстого – «Война и мир» нашего времени. Заголовки газетных статей вещали: «Великий русский роман», «Роман, продолжающий великие русские традиции», «Титан в сердцевине тьмы»… Словом, страна Бальзака и Стендаля, Флобера и Пруста поняла и оценила творение Гроссмана. На родине двухвековой срок издания романа «Жизнь и судьба» был прерван горбачевской перестройкой в 1988 году. Поздновато, но лучше, чем никогда.
В мае 1956 года москвичи могли наблюдать на вечернем небе космическую гостью – огромную комету, разбрызгивавшую фейерверки красноватых искр. Особенно хорошо она была видна за городом.
В Переделкино в это время находились писатель Ю.К. Олеша и поэт В.А. Луговской. Юрий Карлович следил за небесной странницей с детским восторгом и любопытством. Владимир Александрович, напротив, был мрачен.
– Не к добру, не к добру появилась эта красавица-гостья, – рычал он своим раскатистым львиным басом. – Непременно должно случиться что-то трагическое, что-то несущее нам невосполнимые потери.
Как в воду глядел поэт. Вечером 13 мая в Переделкино узнали о трагическом конце А.А. Фадеева. В предсмертном обращении к ЦК КПСС Александр Александрович писал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено…»
Для отечественной литературы это была тяжёлая утрата. Но, что интересно, смерть Фадеева стала первой в очереди потерь, последовавших за ней. Сам Луговской умер спустя год, не дожив месяц до своего 56-летия. Напророчил.
В воспоминаниях Гр. Я. Бакланова «Жизнь, подаренная дважды» запечатлён следующий эпизод из нелёгкого бытия первого секретаря Союза писателей СССР: «Александр Трифонович Твардовский рассказывал мне, как был у него разговор с Фадеевым про аресты, какие идут по стране. Я выясню, сказал Фадеев, и при следующей встрече разъяснил: арестовано всего… Он назвал цифру с точностью до единицы: девятьсот с чем-то человек. Миллионы уже сидели по лагерям, миллионы расстреляны, уморены голодом – девятьсот с чем-то…
– Если ты не веришь, – тебе не место в партии.
Вот так он сказал. И взгляд у него был в тот момент… Впрочем, я и сам наблюдал у него этот взгляд человека, который всё человеческое оставил за чертой, переступил».
Оказалось – не переступил, не выдержал двоедушия, а перед кончиной ещё и поднёс душу высшему руководству КПСС, этого ордена меченосцев XX столетия. О предсмертном письме Александра Алексеевича Фадеева массы узнали только через треть столетия после его гибели – «Правда», 20 сентября 1990 года:
«Письмо это долгие годы считалось утраченным. Поиски его не прекращались, и многие писатели, деятели культуры просили предать этот волнующий документ гласности. Письмо удалось обнаружить в архивах – оно публикуется в только что подписанном к печати очередном номере общественно-политического еженедельника „Гласность“ (он выходит в свет 20 сентября).
Кровью сердца легли на бумагу слова: „Лучшие кадры, литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих…“ До рокового выстрела 13 мая 1956 года оставались считаные часы, а может, минуты – Александр Фадеев признавался в своей горькой исповеди: „Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа“.
А на последней, пятой странице – последняя роковая черта: „Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл“. Избавление от „этого гнусного существования“ он принял „с превеликой радостью“.
Была последняя надежда „хоть сказать это людям, которые правят государством“, но – увы – в течение трёх лет, несмотря на просьбы, его так и не приняли.
Он просил похоронить его рядом с матерью.
Когда Александра Фадеева не стало, проведённым расследованием было установлено, что за день до трагического выстрела у себя на московской квартире он долго беседовал с С. Маршаком и Н. Погодиным. Затем, вечером, вместе с сыном уехал на дачу в Переделкино.
Секретарь А. Фадеева позже рассказывала, что после встречи с С. Маршаком он долго не мог успокоиться – не действовали никакие снотворные. По признанию домработницы, утром 13 мая он заходил на кухню, но от завтрака отказался. Выглядел очень взволнованным.
Около 15 часов в кабинет вошёл одиннадцатилетний сын Миша и увидел отца мёртвым с огнестрельной раной. В кабинете было письмо, адресованное Центральному комитету партии…
Газета „Гласность“ публикует его полностью на 6-й странице – там, где обычно печатаются неизвестные и малоизвестные документы, материалы из архивов. Еженедельник, под названием которого стоит разъяснительная строка „Информация, мнения, комментарии“, помимо острых писем трудящихся, интервью с видными политическими и общественными деятелями, статистическими и другими материалами, регулярно открывает перед читателями архивные тайны.
Как сообщил главный редактор „Гласности“ Ю. Изюмов, поиск неизвестных документов истории – одно из постоянных направлений работы редакционного коллектива. Готовятся к печати, в частности, страницы личных архивов Сталина, Троцкого Бухарина, Ежова…»
Это информация ТАСС – Телеграфного агентства Советского Союза. А вот само письмо А.А. Фадеева:
«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, – физически истреблены или погибли, благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; всё остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет.
Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых „высоких“ трибун – таких как Московская конференция или XX партсъезд – раздался новый лозунг „Ату её!“ Тот путь, которым собираются исправить положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, – выводы глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, всё той же „дубинкой“.
С каким чувством свободы и открытости мира входило моё поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и ещё могли бы создать!
Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это – „партийностью“. И теперь, когда всё это можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность – при возмутительной доле самоуверенности – тех, кто должен был бы всё это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в роли париев и – по возрасту своему – скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы творить…
Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одарённый Богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединённая с прекрасными идеалами коммунизма.
Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плёлся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, – кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутреннего глубоко коммунистического таланта моего. Литература – этот высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать ещё худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.
Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.
Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение трёх лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.
Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.
А. Фадеев»
Предсмертное письмо большого писателя – знаковый документ, и главное в нём, на наш взгляд, вот это пророчество: «От них[42] можно ждать ещё худшего, чем от сатрапа Сталина». Это худшее началось с секретного доклада Хрущёва на XX съезде КПСС (март 1956 года) и закончилось сознательным развалом СССР в декабре 1991 года.
Для людей, бывших в довольно тесных отношениях с Фадеевым, он остался загадкой – твердокаменный коммунист, человек железной воли – и вдруг такой финал!
– Александр Александрович, – удивлялся современник, – при всех к нему симпатиях, всё-таки оставался фигурой не до конца разгаданной. Из тех, с кем люби, да оглядывайся. От него можно было ожидать всякого. Порывистый и властолюбивый, многолетний генсек Союза писателей, любимец женщин, с молодым лицом и седым зачёсом густых откинутых назад волос, он умел держаться на людях, умел выступать. С трибун говорил высоким тенором, пуская то властные, то лирические фиоритуры. Причём, случалось, умел со страстью утверждать не то, что думал и к чему был действительно привязан душой. А даже прямо противоположное. Таким примером внушал, что это свойство умелого партийного лидера.
Фадеев вырос в семье профессиональных революционеров. В шестнадцать лет (1917) вступил в партию большевиков. В Гражданскую войну партизанил на Дальнем Востоке, принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа.
Рано выделился на литературном поприще: в 1927 году страна зачитывалась его романом «Разгром». Годом раньше молодой писатель вошёл в состав руководства российской Ассоциации пролетарских писателей. С высокой трибуны РАПП наставлял свою паству на твёрдый творческий путь. Больше двадцати лет Фадеев главенствовал в Союзе писателей: заместитель председателя (1934–1939), секретарь, секретарь правления.
Роман «Молодая гвардия» стал классикой при жизни автора, хотя и доставил ему немало горечи, так как по указанию Сталина Фадееву пришлось переделывать его: вымучивать эпизоды о мнимом руководстве партии комсомольским подпольем; по поводу чего говорил К.А. Федину, что превращает «молодую гвардию в старую». С Константином Александровичем у Фадеева были тесные дружеские отношения. В Переделкине они с соседской простотой захаживали друг к другу в гости. Один из таких визитов Федин зафиксировал в дневнике 24 сентября 1955 года:
«Суббота… около полудня, когда я сидел за рукописью, пришёл Фадеев. Конечно, он понял, что я занят, извинился, сказал, что сейчас же уйдёт, но зашла речь о том, что же я пишу, и он попросил, чтобы я прочитал, и я не устоял, и волнение, разговор о прочитанном, похвала, ещё больше разволновавшая, и затем ещё дальше зашедший разговор – всё это кончилось обедом с ним вдвоём».
В своей многогранной деятельности выделил этот визит и Фадеев. «Единственное, что было хорошим, – итожил он, – это в конце сентября, когда я уже заболел, но был ещё крепок на ногах, зашёл я к Федину, и он прочёл мне чудесный отрывок из нового романа».
Обоих писателей объединяло и то, что Фадеев был ближайшим другом Твардовского, с которым бок о бок работал Федин. Александр Александрович импонировал Федину, как натура глубоко поэтическая, и он говорил по этому поводу:
«Фадеев был богато наделён чуткостью к искусству. Он ненасытно любил театр, музыку, живопись. И я уверен – больше всего он любил поэзию. Не столь уж часто встречаешь у прозаиков страсть к чтению стихов. Фадеев читал их именно со страстью, слушал, как музыкант слушает оркестр, ценил, как поэт ценит поэтов.
У него была редкостная память на прекрасное: он держал в ней песни, стихи, прозу, он слово в слово мог повторять целые страницы из великих писателей, философов, политиков. Он знал множество книг по содержанию, толпы героев по именам… Весь этот мир его памяти не был библиотекой, из которой не берут книг… Этот мир был деятельной душой художника…»
За бронированной важностью высокого функционера скрывалась тонкая и противоречивая натура, снедаемая внутренним противоречием между политиком и человеком, между писателем и государственным деятелем. И.Г. Эренбург вспоминал:
– Фадеев иногда говорил о какой-либо книге: «Конечно, талантливо… Но поймите меня правильно – дело не в абсолютных оценках. Есть государственная точка зрения, и в этом плане книга вредная…»
Приводил Илья Григорьевич и другой пример – казус с Пастернаком:
– В беседах со мной он часто любовно отзывался о писателях, которых был вынужден публично осуждать. Помню нашу встречу после доклада Фадеева, в котором он обличал «отход от жизни» некоторых писателей, среди них Пастернака. Мы случайно встретились на улице Горького возле дома, где я живу. Александр Александрович уговорил меня пойти в кафе на углу, заказал коньяк и сразу сказал: «Илья Григорьевич, хотите послушать настоящую поэзию?..» Он начал читать на память стихи Пастернака, не мог остановиться, прервал чтение только для того, чтобы спросить: «Хорошо?» Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым.
Из жизни Фадеев ушёл так и не разгаданный современниками. Федина поразила одна деталь, связанная с кончиной Александра Александровича: на столике, стоявшим рядом с постелью почившего, стоял портрет Сталина. Константин Александрович недоумевал:
– Не знаю, что он этим хотел сказать.
Самоубийство многолетнего главы самой популярной идеологической организации страны нутром старого подпольщика понял Молотов, бросивший на похоронах писателя: «Это он не в себя стрелял, это он в партию стрелял!»
Надгробное слово над могилой усопшего произнёс К.А. Федин. Оно было человечным и возвышенным:
– Фадеев умел завоёвывать друзей и умел быть другом… – мягко говорил он. – За трагической чертой, которая безжалостно и жутко отделила Александра Фадеева от нас, он остаётся в нашем сознании прежним – весёлым, красивым, пышущим красками жизни, со своими незабываемыми россыпями пронзительно звонкого смеха, другом, товарищем, прекрасным талантливым писателем.
Всю свою жизнь Александр Александрович Фадеев оставался верен изначальным мечтам и целям Октябрьской революции. Ради этих идеально понятных норм он пустил себе пулю в сердце.
Маршак – К.И. Чуковскому, 10 мая 1960 года
«Фадеев накануне самоубийства пришёл ко мне и застал у меня Тамару Григорьевну[43]. Он был немного более сдержан, чем всегда, но по его виду я никак не мог предположить, что передо мной человек, который на другой день лишит себя жизни.
Он подробно расспрашивал меня о моём здоровье, о том, куда я намерен поехать лечиться. А я заговорил с ним о Твардовском, с которым он незадолго перед этим серьёзно поссорился. Мне очень хотелось их помирить. Не желая мешать нашему разговору, Тамара Григорьевна поспешила проститься с нами, и я вышел проводить её. В коридоре она сказала мне вполголоса, но твёрдо и уверенно:
– Не говорите с ним ни о себе, ни о Твардовском. Вы посмотрите на него!
Она заметила то, что как-то ускользнуло от меня, знавшего Фадеева гораздо больше и ближе».
«Честь оказана не только мне, а литературе». 10 декабря 1955 года Пастернак завершил главный труд своей жизни – роман «Доктор Живаго». О фамилии врача Борис Леонидович говорил Варламу Шаламову, сыну священника:
– Фамилия героя романа? Это история непростая. Ещё в детстве я был поражён, взволнован строками из молитвы православной церкви: «Ты если воистину Христос, сын Бога живаго». Не о живом Боге думал я, а о новом, только для меня доступном его имени «Живаго». Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью – назвать этим именем героя моего романа.
Поэт был предельно удовлетворён большой работой в прозе:
– Вы не можете себе представить, чего я достиг! Я нашёл и дал имена всему волшебству, которое было причиной страдания, трудностей, изумления и споров на протяжении нескольких десятилетий. Всё названо простыми, прозрачными и печальными словами. А ещё я обновил и переопределил самые дорогие и самые важные вещи: землю и небо, великую страсть, творческий дух, жизнь и смерть.
Рукопись романа Пастернак послал сёстрам в Оксфорд со вступлением-предуведомлением: «Возможно, он вам не понравится. И всё же – это важный труд, книга огромной, вселенской важности, чья судьба неотделима от моей собственной судьбы и от всех вопросов моего благополучия».
У Бориса Леонидовича был заключён договор на издание его романа, но, ознакомившись с его содержанием, редакция журнала «Новый мир» отказалась от благих намерений. Походив по другим редакциям, Пастернак понял, что надежд на публикацию «Доктора Живаго» в СССР нет.
И тут подвернулся случай: в мае 1955 года через сотрудника итальянского посольства в Москве рукопись романа была переправлена за границу. Там она попала в руки итальянского коммуниста и миллионера Фельтринелли. В конце июня Борис Леонидович писал ему: «С Богом, приступайте к переводу и печати, и удачи! Мысли рождаются не для того, чтобы их прятали или душили при рождении, но для того, чтобы их передавали другим».
В Комитете государственной безопасности довольно быстро узнали об антиправовых (по советским законам) действиях Пастернака и доложили об этом в ЦК КПСС. В отдел культуры ЦК была направлена записка, в которой роман «Доктор Живаго» назывался злостной клеветой на Октябрьскую революцию и большевиков. Автора романа клеймили «буржуазным индивидуалистом», и издание романа объявлялось невозможным. Общение с Борисом Леонидовичем поручили начальнику отдела культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпову.
Дмитрий Алексеевич начал действовать через О.В. Ивин-скую, потребовав вернуть рукопись романа. Ольга Всеволодовна заявила, что едва ли это возможно, что лучше поспешить и самим издать роман с необходимыми изъятиями. Поликарпов пошёл (для видимости) на уступки: «Мы издаём роман, а вы забираете у Фельтринелли рукопись». Он позвонил директору Гослитиздата А. Котову, велел заключить договор с Пастернаком и назначить редактора. «Редактор должен подумать, какие места изменить или вырезать и что можно оставить без изменения».
Поликарпов и Сурков, секретарь Союза писателей, подготовили текст телеграммы к Фельтринелли: «В процессе дальнейшей работы над рукописью „Доктора Живаго“ я пришёл к глубокому убеждению, что написанное мною нельзя считать законченным произведением… Соблаговолите распорядиться о возвращении по моему московскому адресу в возможно кратчайшие сроки рукописи романа „Доктор Живаго“, крайне необходимой мне для работы».
С большим трудом Ивинской удалось уговорить Бориса Леонидовича подписать телеграмму, и она была 21 августа отправлена по назначению. Фельтринелли согласился подождать с изданием романа до сентября следующего года. Не дождавшись к этому сроку появления «Доктора Живаго» в СССР, Фельтринелли выпустил роман 15 ноября 1957 года. Он был издан в Милане на итальянском языке. Через пять дней последовало его второе издание. 23 ноября роман появился в книжных магазинах и сразу стал бестселлером[44]. Профессор гарвардского университета Ренато Поджоли, прочитав роман, заявил, что он «создан по лекалам „Войны и мира“ и, безусловно, одно из величайших произведений, написанных в Советском Союзе, где он не может выйти по этой причине».
Альбер Камю после награждения 14 декабря Нобелевской премией назвал Пастернака «великим» и открыл год размышлений на тему о том, что настал его (Пастернака) час на эту награду.
Борис Леонидович писал в Оксфорд сестре Лидии по поводу заявления Камю: «Если, как думают некоторые, мне дадут Нобелевскую премию, несмотря на протесты Советов, скорее всего, здесь на меня будут всячески давить, чтобы я отказался от неё. По-моему, мне хватит решимости сопротивляться. Но мне, скорее всего, не позволят поехать за ней».
27 января 1958 года постоянный секретарь Шведской академии Андреас Эстерлинг опубликовал в газете «Стокгольм Тиднингсен» рецензию на роман «Доктор Живаго». Его страстная оценка стала важным, если не решающим фактором при выборе победителя на премию: «Книга пронизана патриотизмом, однако совершенно лишена пустой пропаганды. Изобилующий подробностями, ярким местным колоритом и психологической откровенностью, этот роман является убедительным свидетельством того, что творческий дар в русской литературе ни в коей мере не исчез. Трудно поверить, что советские власти серьёзно намерены запретить роман на его родине».
К февралю 1958 года, когда наступил срок номинации на Нобелевскую премию, кандидатуру Пастернака независимо друг от друга предложили гарвардские профессоры Ренато Поджоли и Гарри Левин, а также Эрнст Симмонс из Колумбийского университета.
Э. Симмонс писал о «свежем, новаторском, трудном стиле» Пастернака, примечательным своей необычной системой образов, эллиптическим языком и ассоциативностью. Чувства и мысль чудесным образом сливаются в его стихах. Точно так же его проза в высшей степени поэтична, наверное, это самая блестящая проза, которая существует в беллетристике. Он обнаруживает сверхъестественную силу психологического анализа».
Г. Левин заявил:
– В мире, где подлинная поэзия встречается редко, Пастернак кажется мне одним из немногих действительно лучших поэтов нашего времени. Наверное, самый необычайный факт его биографии заключается в том, что, несмотря на тяжкий гнёт, вынуждающий многих писателей обращать свой дар на службу идеологической пропаганде, он твёрдо придерживается тех эстетических ценностей, примером которых ярко служит его творчество. Он подаёт пример художнической целостности и заслуживает выдающегося признания.
Летом по поручению Шведской академии в Переделкино приезжал критик Эрик Местертон. Гость и хозяин говорили о возможности присуждения Борису Леонидовичу Нобелевской премии и о том, чем это ему грозит. Позднее встречаясь с другими иностранцами, Пастернак говорил им, что «он не испытывает сомнения относительно получения премии». Нильсу Оке Нильссону, шведскому слависту, Борис Леонидович заявил о своей отстранённости от полемики холодной войны:
– В нашу эпоху мировых войн, в наш атомный век мы поняли, что мы гости на этой земле, путешественники между двумя станциями. Мы должны открыть блаженство внутри нас. За время нашей короткой жизни мы должны найти просветление, связь с жизнью, которая столь кратка. Иначе мы не можем жить!
28 октября 1958 года в Переделкине принимался московский корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Марк Френкел. В редакции газеты стало известно, что Нобелевскую премию по литературе дадут, скорее всего, Пастернаку. У Бориса Леонидовича были гости, человек десять. Сообщение репортёра встретили аплодисментами и отпраздновали его. Языки развязались, и Френкелу пришлось то и дело бегать в туалет, чтобы записывать смелые замечания, высказывания присутствовавших под влиянием спиртного. Хозяин откровенничал относительно главной мысли романа «Доктор Живаго»:
– Эта книга – плод невероятного времени. Вокруг, невозможно поверить, молодые люди приносились в жертву ради обожествления этого быка… Из-за того, что я видел вокруг, я вынужден был писать. Я боялся только, что мне не удастся завершить роман.
– Вы, наверное, сочтёте меня нескромным. Но я думаю не о том, заслуживаю ли я такой чести. Это будет означать новую роль, огромную ответственность. Всю жизнь для меня было так. Сразу после того, как что-то случается со мной, кажется, будто всегда так и было. Разумеется, я невероятно счастлив, но вы должны понять, что я немедленно останусь в одиночестве, как будто так было всегда.
23 октября в 15:20 постоянный секретарь Шведской академии вошёл в гостиную Нобелевской библиотеки и объявил ожидавшим его журналистам: «Это Пастернак». Академики проголосовали за него единогласно. В виде реверанса в сторону Москвы было решено не упоминать роман «Доктор Живаго». В решении о присуждении премии говорилось: «За выдающиеся достижения как в современной поэзии, так и в области русской повествовательной традиции».
Однако в выступлении по этому поводу государственного секретаря США Дж. Далласа было сказано, что Нобелевская премия присуждена советскому гражданину Борису Пастернаку за роман «Доктор Живаго», осуждённый и не напечатанный в Советском Союзе. Н.С. Хрущёву, конечно, доложили об откровениях Далласа. И в тот же день было принято постановление Президиума ЦК КПСС «О клеветническом романе Б. Пастернака».
Лауреат в это время в плаще и в старой кепке гулял под проливным дождём в лесу близ своей дачи. Там и нашли его корреспонденты, нагрянувшие в Переделкино. Борис Леонидович сказал им:
– Получение этой премии наполняет меня большой радостью и придаёт большую моральную поддержку. Но сегодня моя радость – одинокая радость.
На этом Борис Леонидович распрощался с репортёрами, заявив, что больше ничего добавить не может, не получив официального уведомления от Шведской академии. Дома его ждал друг и сосед по даче К.А. Федин. Он заявил Борису Леонидовичу:
– Я не поздравляю тебя. Сейчас сидит у меня Поликарпов, он требует, чтобы ты отказался от премии.
– Ни в коем случае, – ответил Пастернак. Но затем попросил дать ему время подумать.
После ухода Федина Борис Леонидович пошёл к Всеволоду Иванову[45], чтобы обсудить с ним требования властей предержащих.
– Поступай так, как сам находишь нужным. Никого не слушай, – посоветовал ему сосед. – Я тебе вчера твердил и сегодня ещё повторю: ты – лучший поэт эпохи. Заслужил любую премию.
– Тогда я пошлю благодарственную телеграмму! – воскликнул Пастернак.
– Вот и отлично! – улыбнулся Иванов.
И послал. На имя постоянного секретаря Шведской академии Андреаса Эстерлинга: «Бесконечно признателен. Тронут. Удивлён. Сконфужен. Пастернак».
25 октября «Литературная газета» опубликовала внутреннюю рецензию журнала «Новый мир» на роман «Доктор Живаго», некогда написанную К. Симоновым. «Дух вашего романа, – говорилось в ней, – дух неприятия Социалистической революции. Пафос вашего романа – пафос утверждения, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними последующие социальные перемены не принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально».
На следующий день в «Правде», главной газете страны, были опубликованы два материала прямо-таки расстрельного плана: редакционная статья «Провокационная вылазка литературной реакции» и фельетон Давида Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Постоянному секретарю Шведской академии Андреасу Эстерлингу от Министерства иностранных дел СССР было направлено следующее заявление относительно романа «Доктор Живаго»:
«Вы и те, кто вынесли решение, обращали внимание явно не на её литературные достоинства, и это понятно, так как таких достоинств в книге нет, а на определённую политическую сторону дела, поскольку в книге Пастернака советская действительность охаивается и представляется в извращённом виде, возводится клевета на социалистическую революцию, на социализм и советский народ».
Словом, шум подняли на всю Европу и даже шире. К.И. Чуковский писал в эти дни: «Мне стало ясно, что пощады ему[46] не будет, – что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока не убьют, как убили Зощенко, Мандельштама, Мирского, Бенедикта Лившица».
Тем не менее Корней Иванович посоветовал Пастернаку обратиться за помощью к Е.А. Фурцевой.
– Почему к ней? – удивился Борис Леонидович.
– Это единственная женщина в Политбюро, – пояснил Чуковский (надеялся на её мягкость). Сели за письмо к ней:
«Дорогая Екатерина Алексеевна!
Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснётся общества, часть которого я составляю. Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, к которой я принадлежу. Кое-что для неё, положа руку на сердце, я сделал. Как ни велики мои размолвки с временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором.
Что же, если Вам кажется это справедливым, я готов всё перенести и принять. Но мне не хотелось бы, чтобы эту готовность представляли себе вызовом и дерзостью. Наоборот, это долг смирения. Я верю в присутствие высших сил на земле и в жизни, и быть заносчивым и самонадеянным запрещает мне небо».
27 октября Президиум правления Союза писателей обсуждал факт публикации романа «Доктор Живаго» за рубежом. Борис Леонидович был приглашён на это действо, но участвовать в нём отказался, послав высокому собранию следующее письмо:
«Я искренне хотел прийти на заседание и для этого ехал в город, но неожиданно почувствовал себя плохо. Пусть товарищи не считают моего отсутствия знаком невнимания…
Я и сейчас, после всего поднятого шума и статей, продолжаю думать, что можно быть советским человеком и писать книги, подобные „Доктору Живаго“. Я только шире понимаю права и возможности советского писателя и этим представлением не унижаю его звания.
Я совсем не надеюсь, чтобы правда была восстановлена и соблюдена справедливость. Но всё же напомню, что в истории передачи рукописи нарушена последовательность событий. Роман был отдан в наши редакции в период печатания произведения Дудинцева и общего смягчения литературных условий. Можно было надеяться, что он будет напечатан. Только спустя полгода рукопись попала в руки итальянского коммунистического издателя. Лишь когда это стало известно, было написано письмо редакции „Нового мира“, приводимое „Литературной газетой“. Умалчивают о договоре с Гослитиздатом, отношения по которому тянулись полтора года. Умалчивают об отсрочках, которые я испрашивал у итальянского издателя и которые он давал, чтобы Гослитиздат ими воспользовался для выпуска цензурированного издания как основы итальянского перевода.
Ничем этим не воспользовались. Теперь огромным газетным тиражом напечатаны исключительно одни неприемлемые места, препятствовавшие его изданию, которые я соглашался выпустить, и ничего, кроме грозящих мне лично бедствий, не произошло. Отчего же нельзя было его напечатать три года тому назад, с соответствующими комментариями?
По поводу существа самой премии. Ничто не может заставить меня признать эту почесть позором и оказанную мне честь отблагодарить ответной грубостью. Что же касается денежной стороны дела, я могу попросить Шведскую академию внести деньги в фонд совета мира. Я жду для себя всего, товарищи, и вас не обвиняю. Обстоятельства могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно. Но этого в прошлом уже было так много! Не торопитесь, прошу вас. Славы и счастья это вам не прибавит».
«Товарищи» были за исключение Пастернака из рядов Союза писателей (воздержались Грибачёв и Твардовский). Решение приняли, но его надо было утвердить на общественном собрании писателей. Его назначили на 31 октября.
28 октября в «Литературной газете» за № 129 было опубликовано «Постановление Президиума правления Союза писателей СССР». В нём говорилось, что Пастернак «стал орудием буржуазной пропаганды», он обличал «все прогрессивные и эволюционные движения», присоединился «к борьбе против поступательного движения истории». «Непомерное самомнение автора при нищете мысли является воплем перепуганного обывателя, обиженного и устрашённого тем, что история не пошла по кривым путям, которые он хотел бы ей предписать…» «Пастернак – отщепенец. Учитывая его предательство по отношению к советскому народу, к делу социализма, мира, прогресса, оплаченное Нобелевской премией, лишить его звания советского писателя и исключить из числа членов Союза писателей СССР».
По стране волной прокатились писательские собрания разных составов и уровней. Шли бесчисленные митинги на заводах, фабриках и колхозах. Пролетарии с подкупающим единством клеймили автора стихов и романа, которого не читали, но гневно осуждали, и требовали выдворения из СССР.
Пастернак мужественно сносил все поношения прессы, но призывов к высылке из страны не выдержал. И вечером 28 октября к К.А. Федину прибежала насмерть перепуганная Ивинская.
«Буду испытывать своё горе». Ольга Всеволодовна поведала Константину Александровичу следующее… Впрочем, обратимся лучше к документу – письму Федина «наверх».
«Д.А. Поликарпову. 28.10. Дача
Сегодня ко мне в 4 часа пришла Ольга Всеволодовна (друг Пастернака) и – в слезах – передала мне, что сегодня утром Пастернак ей заявил, что у него с ней „остаётся только выход Ланна“[47]). По словам её, Пастернак будто бы спросил её, согласна ли она „уйти вместе“, и она будто бы согласилась.
Цель её прихода ко мне – узнать, „можно ли ещё (по моему мнению) спасти Пастернака или уже поздно, а если не поздно, то просить меня о совете – что (по-моему) надо сделать, чтобы его спасти“.
Я ответил, что такое заявление есть угроза, в данном случае мне, а во всех иных случаях – тому, кому оно сделано, и что под такой угрозой ни о каких советах просить нельзя. Вместе с тем я сказал, что единственно, что я считаю безусловно нужным посоветовать ей, это то, что она обязана отговорить Пастернака от его безумного намерения.
Я сказал также, что не знаю, мыслимо ли теперь, после всего происшедшего, „спасти“ Пастернака, наотрез отказавшегося от „спасения“, когда оно было достижимым.
Ольга Всеволодовна заявила, что готова составить „любое“ письмо, кому только можно, и „уговорить“ Пастернака подписать его. Я ответил, что не представляю себе, какого содержания могло бы теперь быть письмо и кому его можно было бы направить.
Не в состоянии с уверенностью сказать, должен ли я рассматривать приход Ольги Всеволодовны как обращение ко мне самого Пастернака (она клялась, будто ничего об этом не сказала ему, хотя немного позже говорила мне – он не хотел, чтобы она пошла ко мне). Но я считаю, Вы должны знать о действительном или мнимом, серьёзном или театральном умысле Пастернака, о существовании угрозы или же о попытке сманеврировать ею.
В долгом разговоре с Ольгой Всеволодовной она не раз спросила меня, к кому „лучше“ адресовать письмо Пастернака или к кому „пойти“. Я не мог ей ничего на это ответить и только обещал, что напишу Вам о том, что она ко мне приходила, а Вы, конечно, поступите так, как найдёте нужным, и, может быть, захотите вызвать её либо Пастернака. На этот случай я взял её телефон, чтобы передать его Вам (Б-7-33-70).
Уважающий Вас Конст. Федин»
Самоубийство выдающегося поэта в период его оголтелой травли, конечно, было нежелательно властям предержащим, поэтому к информации Константина Александровича отнеслись серьёзно. Письмо Федина рассматривали пять членов ЦК КПСС, в том числе М.А. Суслов, Л.И. Брежнев и А.И. Кириенко. Оградить Пастернака от поступка, который на Западе вызовет нежелательную реакцию, поручили Поликарпову.
Когда утром следующего дня (среда, 29 октября) Борис Леонидович приехал в Потаповский переулок, Ольга Всеволодовна встретила его словами:
– Ты можешь меня убить, но я была у Федина.
– Зачем? Только не у Федина, не у Кости Федина, который даже улыбку надевает на себя, – отвечал Боря. Оказывается, накануне он долго говорил с Корнеем Чуковским, немного подбодрился и успокоился.
– Давай посмотрим, что будет дальше!
И мы решили смотреть и ждать…
На такси Пастернак завёз Ольгу Всеволодовну в Дом литераторов, а сам поехал в Переделкино. Ивинскую ждал Поликарпов, который заявил ей:
– Если вы допустите самоубийство Пастернака, то поможете второму ножу вонзиться в спину России. Весь этот скандал должен быть улажен, и мы его уладим с вашей помощью. Вы можете помочь ему повернуться к своему народу. Если только с ним что-нибудь случится, моральная ответственность падёт на вас. Не обращайте внимания на лишние крики, будьте с ним рядом, не допускайте нелепых мыслей.
Легко сказать: «Не обращайте внимания!» Вечером секретарь ЦК ВЛКСМ Семичастный, выступая перед двенадцатилетней аудиторией молодёжи, прошёлся по адресу Пастернака:
«Как говорится в русской пословице, и в хорошем стаде заводится паршивая овца. Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым „произведением“. И этот человек жил в нашей среде и был лучше обеспечен, чем средний труженик, который работал, трудился и воевал. А теперь этот человек плюнул в лицо народу. Как это можно назвать?
Иногда мы, кстати, совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья, – все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, – она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньёй, то свинья не сделает того, что он сделал. Пастернака причисляют к лучшим представителям общества – он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живёт и дышит[48].
И почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился, о котором он в своём произведении высказался? Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это. Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух».
Прочитав назавтра в «Комсомольской правде» хамские дифирамбы Семичастного и его «рекомендации» на выезд из СССР, Пастернак некоторое время размышлял и говорил в семье и у Ивинской: а не уехать ли действительно? Но быстро пришёл в себя и твёрдо заявил Ольге Всеволодовне:
– Нет, Лелюша, ехать за границу я не смог бы, даже если бы нас всех отпустили. Я мечтал поехать на Запад как на праздник, но на празднике этом повседневно существовать ни за что не смог бы. Пусть будут родные будни, родные берёзы, привычные неприятности и даже – привычные гонения. И – надежда… Буду испытывать своё горе.
Надо сказать, что на решение Бориса Леонидовича повлияла и его муза. На его рассуждение об иммиграции Ольга Всеволодовна заявила: «Тебе ничего не сделают, а от меня костей не соберёшь»[49]. После этого Борис Леонидович, не сказав ни слова, пошёл на почту и дал следующую телеграмму в Стокгольм: «В связи со значением, которое придаёт вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присуждённого мне незаслуженного отличия. Прошу вас не принять с обидой мой добровольный отказ».
А в ночь на 31 октября Ира, дочь Ивинской, отнесла на Старую площадь, в приёмную ЦК КПСС, письмо Бориса Леонидовича на имя Генерального секретаря Коммунистической партии:
«Уважаемый Никита Сергеевич!
Я обращаюсь к вам лично, ЦК КПСС и собственному правительству.
Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство „не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР“.
Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой.
Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне её. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.
Осознав это, я поставил в известность Шведскую академию о своём добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу ещё быть ей полезен».
Вечером в этот же день Ивинскую потревожили от Поликарпова:
– Ольга Всеволодовна, накиньте шубку и выходите. Сейчас мы за вами подъедем и все вместе поедем в Переделкино. Нужно привезти Бориса Леонидовича в ЦК.
…После бессонной недели вид у Поликарпова был неважный.
– Ай-ай-ай, Дмитрий Алексеевич! – сочувственно воскликнул Пастернак. – Как вы бледны, как плохо выглядите! Не больны?
Поликарпов поднялся из-за стола и торжественно сообщил, что письмо Бориса Леонидовича получено.
– Вот ответ. Вам разрешено остаться на Родине. Правда, остановить гнев народа мы сейчас не можем. Вам самому теперь придётся мириться с народом.
– Как вам не совестно, Дмитрий Алексеевич! – закричал Пастернак. – Какой гнев народа?! Ведь в вас есть что-то человеческое! Как вы можете лепить такие трафареты?! Народ – это священное слово, а вы его словно по нужде из штанов вынимаете! Это слово – «народ» – вообще произносить нельзя!
Поликарпов шумно вдохнул и походил по кабинету, остановился перед Борисом Леонидовичем.
– Ладно, ладно, теперь будем мириться.
Вдруг он похлопал Пастернака по плечу и изрёк:
– Ах, старик, старик, заварил ты кашу…
Борис Леонидович вспыхнул:
– Пожалуйста, бросьте эту песню. Со мной так разговаривать нельзя!
– Заварил, заварил. Вонзил нож в спину России, сам теперь улаживай…
– Извольте взять свои слова назад! Я с вами разговаривать не буду! – выпалил Пастернак и направился к двери.
– Задержите его! – крикнул Поликарпов Ольге Всеволодовне.
– Вы его травить, а я – держать?! – возмутилась Ивинская, повиснув на любимом. – Возьмите, возьмите слова назад!
– Беру, беру, – пробурчал Поликарпов.
Борис Леонидович нехотя вернулся, Поликарпов сказал, чтобы он спокойно работал, что в ближайшее время шум вокруг его имени спадёт.
– Вам разрешено остаться на Родине, живите и работайте, но от общения с иностранцами воздержитесь.
– Как я могу не пускать к себе людей?
– Как хотите. Повесьте объявление, что никого не принимаете.
– Но тогда пусть мне хотя бы передают письма! В последнее время всю мою почту задерживают!
– Никто не задерживает вашу почту… Ладно, я разберусь.
Пастернак попрощался и вышел. Ольгу Всеволодовну Поликарпов на минуту задержал в дверях:
– Октябрьские праздники пусть проведёт спокойно, а потом, наверное, ему придётся всё-таки выступить… с письмом. Мы здесь сами составим текст обращения, он подпишет…
Ивинская догнала Бориса Леонидовича на лестнице, он сказал мимоходом:
– Страшные стены, и люди в них страшные. Не люди, автоматы. Им бы поговорить по-человечески. Но они всего, всего боятся. У них нет чувств. А всё-таки я заставил их побеспокоиться, они своё получили!
…Завершился для Пастернака последний день октября известием о том, что общемосковское писательское собрание исключило его из Союза писателей и ходатайствовало через правительство о лишении его гражданства. 2 ноября в «Правде» было опубликовано следующее сообщение телеграфного агенства СССР:
«ТАСС уполномочен заявить, что со стороны государственных органов не будет никаких препятствий, если Б.Л. Пастернак выразит желание выехать за границу для получения присуждённой ему премии. В случае если Б.Л. Пастернак пожелает совсем выехать из Советского Союза, общественный строй и народ которого он оклеветал в своём антисоветском сочинении „Доктор Живаго“, то официальные органы не будут чинить ему в этом никаких препятствий. Ему будет предоставлена возможность выехать за пределы Советского Союза и лично испытать все „прелести капиталистического рая“».
Три дня Поликарпов, Ивинская и Пастернак работали над письмом, в котором Борис Леонидович должен был покаяться в опрометчивости, но при этом не уронить своего достоинства. Это не отречение, не отказ от романа «Доктор Живаго», а компромисс с теми, кто травил поэта:
«Как всё происшедшее со мною было естественным следствием совершённых мною поступков, так свободны и добровольны были все мои проявления по поводу присуждения мне Нобелевской премии.
Присуждение Нобелевской премии я воспринял как отличие литературное, обрадовался ей и выразил это в телеграмме секретарю Шведской академии Андреасу Эстерлингу. Но я ошибся. Так ошибиться я имел основание, потому что меня уже раньше выставляли кандидатом на неё, например, пять лет назад, когда моего романа ещё не существовало. По истечении недели, когда я увидел, какие размеры приобретает политическая кампания вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение – шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям, я, по собственному побуждению, никем не принуждаемый, послал свой добровольный отказ.
У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу.
Редакция „Нового мира“ предупредила меня о том, что роман может быть понят читателями как произведение, направленное против Октябрьской революции и основ советского строя. Я этого не осознавал, о чём сейчас сожалею.
В самом деле, если принять во внимание заключения, вытекающие из критического разбора романа, то выходит, будто я поддерживаю в романе следующие ошибочные положения. Я как бы утверждаю, что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких беззаконий является Октябрьская революция, что она принесла России несчастье и привела к гибели русскую преемственную интеллигенцию. Мне ясно, что под такими утверждениями, доведёнными до нелепости, я не в состоянии подписаться.
В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Я хочу ещё раз подчеркнуть, что все мои действия совершаются добровольно. Люди, близко со мною знакомые, хорошо знают, что ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против моей совести. Так было и на этот раз. Излишне утверждать, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и моё собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают.
Я верю, что найду в себе силы восстановить своё доброе имя и подорванное доверие товарищей».
После опубликования 5 ноября этого письма в «Правде» Пастернака на время (до марта 1959 года) оставили в покое.
Драматические перипетии, связанные с самой высокой литературной наградой, нашли отражение в стихотворении Пастернака «Нобелевская премия» (январь 1959 года):
Кстати. К этому моменту спохватились западные спецслужбы: роман «Доктор Живаго» опубликован на ряде языков мира сего, но не на русском, то есть художественное произведение не опробовано на родном языке. Как же можно было его премировать?!
В дело вмешались ведущие ЦРУ, и роман на русском языке появился в малых издательствах Италии и Голландии. Американская разведка подправила некрасивое положение с Нобелевской премией, но тем самым выдала свою причастность к её присуждению. Словом, неисповедимы пути Господни!
«Совершенно понятно и будет мной исполнено». В новом 1959 году Пастернак решил уйти из семьи. Назначил день – 20 января. Ивинская договорилась с Паустовским о том, чтобы первое время пожить у него на даче в Тарусе.
В назначенный день Борис Леонидович явился на «Малую дачу» любимой, бледный как полотно, и заявил, что не в силах оставить жену и детей. В ответ Ольга Всеволодовна заявила, что больше не желает иметь с ним ничего общего.
– Да, теперь меня можно бросить, теперь я отверженный, – с горечью заявил Пастернак.
– Позёр! – бросила Ивинская.
– Лелюша, ты скоро всё поймёшь.
Она не хотела ничего понимать, хлопнула дверью и уехала в Москву. Вечером Борис Леонидович позвонил ей:
– Лелюша, я люблю тебя!
Ольга Всеволодовна бросила трубку.
Конфликт поэта с его Музой послужил толчком к созданию стихотворения «Нобелевская премия». Его последнюю строчку напрямую связали с любимой:
30 января Пастернак передал стихотворение корреспонденту «Дейли Мейл» Энтони Брауну. Чтобы не травмировать близких ему лиц, две последние строфы в нём Борис Леонидович заменил одной новой:
11 февраля стихотворение было напечатано в «Дейли Мейл», в комментарии к нему разъяснялось, что нобелевский лауреат на родине подвергается травле. Через несколько дней Ивинской позвонил Поликарпов, не называя Бориса Леонидовича по имени, заявил:
– То, что он выкинул, ещё хуже романа.
– Что случилось? Я с ним рассталась и ничего не знаю.
– Поссорились? Нашли время! По всем волнам передают стихи, которые он передал иностранцу.
Сразу после Поликарпова позвонил Борис Леонидович. На вопросы рассерженной Ольги Всеволодовны рассказал следующее. Написал стихотворение «Нобелевская премия» после ссоры с ней. Шёл к ней мириться, по дороге встретился с Энтони Брауном, который спросил, не хочет ли он что-нибудь сказать ему. Он не стал затевать разговоры, а отдал корреспонденту стихи. Об их публикации Пастернак узнал от Добсона, корреспондента «Дейли Экспресс», и с горечью сказал ему:
– Хороший подарок вы преподнесли мне ко дню рождения. Мне запрещают принимать людей. Но что же мне делать? Я не могу сидеть здесь бессловно. Похоже, я своими руками рою себе могилу – здесь и за границей. Я несчастный человек, самый несчастный.
Добсон писал о впечатлении, произведённом на него Борисом Леонидовичем: «У меня создалось представление о нём как о несколько сбитом с толку профессоре, которого сильно побили, и он боится получить новые синяки».
Во внешности поэта корреспондент отметил большую седую голову при слабом теле. О сильном постарении Пастернака оставил запись в своём дневнике Корней Чуковский: превратился в старика, и неуместной стала казаться его юношеская походка-побежка.
…На конец февраля ожидался визит в Москву премьер-министра Великобритании. Макмиллан хотел встретиться с Пастернаком. Власти предержащие не хотели этого и, чтобы помешать, организовали выезд Бориса Леонидовича в любимую им Грузию. 20 февраля Пастернак был в Тбилиси. Но не задержался там.
В день вылета поэта в братскую республику Генеральный прокурор СССР Руденко направил в секретариат ЦК КПСС секретную записку следующего содержания: «Ознакомившись с материалами ТАСС и Главлита о передаче Пастернаком Б.Л. своего антисоветского стихотворения „Нобелевская премия“ корреспонденту газеты „Дейли Мейл“ Э. Брауну, полагал бы необходимым принять следующие меры:
• вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;
• перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений – романа „Доктор Живаго“ и стихотворения „Нобелевская премия“, – которые содержат клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, и стали оружием международной реакции в проведении враждебной деятельности против СССР, – несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;
• одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении Прокуратуры Союза материалы свидетельствуют о том, что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны советского правительства, и, несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждение своих „огибок и заблуждений“, он (Пастернак), встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу…
Полагал бы к уголовной ответственности Пастернака не привлекать и судебного процесса по его делу не проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной. Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из пределов СССР. Ни того ни другого по действующему законодательству суд сделать не может.
Поскольку Пастернак совершил акт предательства по отношению к советскому народу и в результате политического и морального падения поставил себя вне советского общества, – было бы целесообразнее принять решение о лишении его советского гражданства и удалении из СССР. Такое решение может быть принято Президиумом Верховного Совета СССР в соответствии с п. „б“ ст. 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года.
Основанием для рассмотрения этого вопроса Президиуму
Верховного Совета СССР могло бы служить представление
Генерального прокурора СССР. Проект соответствующего
Указа прилагаю. Прошу рассмотреть».
14 марта, когда Борис Леонидович прогуливался по Переделкино, подъехала машина, его впихнули в неё и доставили в Москву, в генеральную прокуратуру. С 12 до 14 часов с Пастернаком «мило» побеседовал Руденко. Генеральный прокурор предупредил поэта, что если он кому-либо расскажет о вызове в прокуратуру, то будет отвечать по статье 96 Уголовного кодекса РСФСР – «разглашение данных расследования».
Поэту, непредсказуемому в своих поступках, дали понять, что идёт следствие, и если его ещё раз посетят иностранные корреспонденты или интервью с ним появится на Западе, ему будет инкриминирована измена Родине. Подписав протокол «беседы» с Генеральным прокурором, Пастернак добавил: «Совершенно понятно и будет мной исполнено безоговорочно».
Время не щадило его. Вспоминалось…
Травля двадцатых годов в выражениях далеко не парламентских.
В апреле 1932 года его чуть не отлучили от литературы.
В 1937 году он рисковал жизнью, не подписав коллективного письма с одобрением расстрела Тухачевского, Якира, Эйдельмана и других.
В 1938-м и 1949 годах на него дали показания, которых было достаточно, чтобы уничтожить его.
Проработанная кампания 1947 года обрекла его на переводческую деятельность.
В следующем году был уничтожен двадцатитысячный тираж его «Избранного», вышедшего в «Золотой серии» советской литературы.
И, наконец, кампания, связанная с романом «Доктор Живаго» и Нобелевской премией.
Изгой на семидесятом году жизни! Конечно, всё это сказалось на организме человека с тонкой психикой. И трудно отделаться от мысли, что власть не содействовала уходу из жизни большого советского поэта, стоящего в одном ряду с Ахматовой, Цветаевой, Твардовским и Исаковским.
«Это ещё не так горько». Треть сознательной жизни А.Т. Твардовского была связана с журналом «Новый мир». Александр Трифонович был его главным редактором в 1950–1954 и 1958–1970 годах. Первый период его редакторской деятельности пришёлся на время угасания диктатуры Сталина, о котором поэт писал:
Последние годы жизни «отца» народов были ознаменованы генетики, борьбой с «буржуазным космополитизмом» и «делом врачей». И в этих условиях духовного и физического насилия на страницах «Нового мира» печатались материалы о порочной механике руководства сельским хозяйством (В. Овечкин «Районные будни») и роман В. Гроссмана «За правое дело», о котором М. Шолохов высказался так:
– Кому вы поручили писать о Сталинграде? В своём ли вы уме?
Да и сам главный редактор журнала «отличился», создав продолжение своей прогремевшей поэмы о Василии Тёркине – «Тёркин на том свете», в которой писал о только что почившим вожде:
Правда, поэт ещё не опубликовал свою работу. Но это и невозможно, ведь тот свет, куда он отправил своего героя, очень напоминает наш грешный. Как говорит встретивший Тёркина «генерал-полковник», «на том свете аппарат, как на этом свете». Тут «стол проверки», местный отдел кадров, с требованиями «кратко и подробно» изложить своё «автобио». И преисподнее бюро, на котором с внутренним удовлетворением мусолят «персональное дело» и, в точности как у живых, «признаёт мертвец ошибки, изворачиваться норовит». И редактор местной газеты, который «статейки правит», читая их и сверху вниз, и снизу вверх:
Паёк на том свете условный: «обозначено в меню, а в натуре нету», «вроде, значит, трудодня в горевом колхозе», – догадывается Тёркин, лаконично определяет то, что на этом свете именовали «сложной обстановкой». Упоминания же «меню» и «условной натуры» истолковывались в более широком смысле – как упоминание о правах и свободах, гарантированных в Конституции, но в действительности отсутствовавших.
И властители, пришедшие на смену Сталину, без колебаний расстались с автором политически острой поэмы, набранной к печати в июне 1954 года. Творение Твардовского запретили, а самого вызвали на заседание ЦК КПСС. Пришлось каяться. В. Катаев, присутствовавший на этом судилище и взахлёб хваливший поэму, вдруг «прозрел» и разразился такой речью (хотя за язык его не тянули):
– Я расскажу такой случай. Я написал путевой очерк о путешествии на машине из Москвы в Крым через Украину. Принёс его Твардовскому. Твардовский прочитал и сказал мне: «Ну, Валентин Петрович, это несерьёзно. Вы что, не знаете, что происходит в стране, положения в сельском хозяйстве? Неужели вы ехали через всю Россию и ничего не видели? Нам нужны другие очерки, нам нужны очерки типа „Путешествия из Петербурга в Москву“ Радищева». Вы понимаете, товарищи, куда он меня тянул, к чему он меня призывал?
Словом, как выразилась Екатерина II по поводу книги А.Н. Радищева, «бунтовщик хуже Пугачёва». И пришлось Твардовскому проститься с журналом: 23 июля решением ЦК КПСС он был снят с поста главного редактора «Нового мира». В этот день Александр Трифонович выписал в рабочую тетрадь слова Салтыкова-Щедрина о мучительности «признания разумным неразумного» и горестно прокомментировал их: «Добавить можно только то, что „недоразумения“, происходящие от „форм жизни“, враждебных тебе по самому изначальному существу своему, – это ещё не так горько, как „недоразумения“ от „форм жизни“, за которые ты готов положить голову и вне которых не представляешь себя человеком».
Так заканчивалась первая редакторская строфа поэта. М. Аскольдова-Лунд, исследовательница его творчества, писала об этом периоде его жизни: «„Новый мир“ Твардовского в годы его первого редактирования (1950–1954) стал первой ласточкой общественного обновления. Журнал определил политиков минимум на 2–3 года, провозгласив курс на десталинизацию жизни в литературе. Оттепель как эпоха раскрепощения сознания во многом пришла со страниц „Нового мира“. Это был первый в послевоенном Советском Союзе журнал, дерзнувший вырабатывать собственное направление, собственную эстетическую и гражданскую позицию, которая по многим аспектам расходилась с официальной, общественной и была, по существу, её отрицанием».
«Всё перевернулось и только укладывается». Время, на которое Твардовский был отстранён от редактирования журнала «Новый мир», не пропало для него даром. Четыре года, выпавших из редакторской деятельности Александра Трифоновича, он продолжал работу над книгой «За далью – даль» и поэмой «Тёркин на том свете» (создавал её второй вариант). В журнале «Огонёк» был напечатан цикл его стихотворений, звучавших как гимн «всей неоглядной красе».
В сборнике «Литературная Москва» было опубликовано несколько слов из поэмы «За далью – даль», в том числе – «Друг детства». Побывал Александр Трифонович в родном Загорьске (о чём давно мечтал) и позавидовал людям из более толстого слоя лет:
– У них в прошлом есть, кроме нужды и безнадёжности судеб – ещё и Пасха, и Крещение, и совместный выход на покой, и ярмарка, и красные горки, и посиделки, и всякая занятная чертовщина. И то, что было в юности у нынешних зрелых и пожилых людей, оно далеко не так полно очарования чего-то безусловного, ясного, доброго.
В главе «Друг детства» в книге «За далью – даль» Твардовский писал: «Это – дело. Хоть, конечно, это такая глава, что, может быть, не просто начнёшь и кончишь, а и отложишь не раз, но без неё мне уже нельзя. Может быть, никогда ещё я не был так – лицом к лицу с самой личной и неличной темой, темой моего поколения, вопросом совести и смысла жизни».
В марте 1956 года состоялся XX съезд КПСС, на котором Н.С. Хрущёв, генеральный секретарь партии, выступил с докладом о культе личности И.В. Сталина.
5 апреля Александр Трифонович писал В. Овечкину:
«Как я себя чувствую в связи со всем, происходящим на белом свете? Это я, может быть, и мог бы изъяснить на бумаге, но не сейчас, когда в душе „всё перевернулось и только укладывается“, как говорил Л. Толстой. О многом можно было бы поговорить. Одно скажу, повторю, что нашему с тобой поколению не приходится жаловаться на недостаток материала для обдумывания».
Потрясённый открывшимся размахом сталинского террора Твардовский всё же не потерял веры ни в социализм, ни в необходимость жестокой, но целительной правды. «Нет, всё хорошо, нужно жить и исполнять свои обязанности», – писал он, почти буквально повторяя фразу из романа Александра Фадеева «Разгром» и не помышляя о том, что её автор скоро капитулирует:
В те дни, когда Фадеев принимал своё роковое решение, поэт вернулся к «страшной теме» и набрасывал первые строки главы о Сталине в книге «За далью – даль». Эта глава решительно отлична от её варианта, опубликованного в первую годовщину смерти вождя и полного веры в «крутую и властную правоту» покойного.
Новое руководство страны колебалось в противоречии, и его политика была непоследовательна. Заколебались руководства социалистических стран. Пиком волнений стало восстание в Венгрии в октябре 1956 года.
В июльском постановлении ЦК КПСС «О культе личности и его последствиях» резкий отпор получили выступления писателей, ставивших под вопрос справедливость постановлений сороковых годов о литературе и искусстве. Нараставшей критики подверглись роман Дудинцева «Не хлебом единым» и второй сборник «Литературная Москва». В 1957 году в проработочную кампанию включился и Хрущёв. «Рассеяние последних иллюзий, – писал Твардовский 15 мая. – Всё то же, только хуже, мельче. Одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку».
Встречаясь изредка с Д.А. Поликарповым, курировавшим от ЦК КПСС культуру, Александр Трифонович откровенно говорил о происходящем. Как-то случился довольно горячий спор, и Поликарпов воскликнул:
– А ты бы всё это сказал где надо!
И сказал – дважды в конце июля 1957 года побывал у Хрущёва, четыре с половиной часа рассказывал генеральному секретарю о положении, сложившемся в отечественной литературе. По горячим следам записал: «Понёс я там всё то же самое, что и Поликарпову, то есть то же, что говорил обычно о литературе, её нуждах и бедах, о её бюрократии и т. п.»
Не сразу, но некоторые подвижки в литературной жизни случились. Прекратилась публикация цикла программных статей Сафронова «Во сне и наяву» («Ленинградская газета», декабрь 1957 года), в которых говорилось о таких знаменательных явлениях, как роман Вл. Дудинцева «Не хлебом единым», пьеса А. Володина «Фабричная девчонка», стихи Бориса Слуцкого… Поговорили о намерении Хрущёва извиниться перед Маргаритой Алигер, грубо оскорблённой им за «анти-партийность». Ждали знакового назначения Твардовского, о котором поэт писал 24 апреля 1958 года ростовскому писателю В.Д. Фоменко:
«Я обязан вот-вот дать ответ на предложение о „Новом мире“. Согласен с Вами, тут нечего и доказывать, что, если я пойду в журнал, даже выговорив все необходимые условия, мне будет тяжко до крайности. Но, – это трудно объяснить, – ответить отказом я не могу, боюсь, совесть покоя не даст. Одно дело, когда ты вольный казак по объективным, не зависящим от тебя обстоятельствам, другое – когда ты, может быть, мог что-то сделать, но не стал делать по лености».
И 6 мая Александр Трифонович «вторично надел редакторский жилет», дав министру культуры Екатерине Фурцевой согласие возглавить журнал «Новый мир».
«Что сейчас жизнь в литературе помимо „Нового мира“?» Возвращение Твардовского в журнал стало событием для редакции. Один из её сотрудников восклицал:
– Редакция гудела, как улей. В прихожей у стола с графином стояли и сидели, но более всего ходили люди. Все двери из отделов были распахнуты. Встречи, поцелуи, рукопожатия. Во всём какой-то праздник. Последние дни у них в редакции было полное запустение, никто даже не заходил – и вдруг, с первого же дня, как Твардовский взял журнал, всё переменилось. Прежде всего, он сам, в отличие от Симонова, появляется ежедневно в час дня и не даёт никому лениться, сам читает материалы отделов и проч. Весело, празднично».
Но самому главному было нелегко. Когда его назначили в «Новый мир», сулили все условия для работы. Но уже месяц спустя, как он приступил к исполнению редакторских обязанностей, вдруг появились непреодолимые препоны. «Всё в той же позиции, – записывал Александр Трифонович в рабочую тетрадь. – Зама нет, Лившица не берут (Поликарпов и Сурков одновременно и единодушно). А июньская книжка „Нового мира“, которой уже быть бы в пути к подписчикам, ещё не полностью сдана в набор! – Бог весть с кем и как я буду хлебать эту кашу, и кто за меня будет писать „Дали“ и пр. А покамест мне не только отступать некуда, но я поставлен в такое положение, что сам звоню, хлопочу, напоминаю, как бы прошусь на эту должность».
Первый же сформированный и подписанный новым главным редактором седьмой номер выглядел программным. Он открывался очерком Ефима Дороша «Два дня в райгороде», входившим в «Деревенский дневник» писателя, который Твардовский на XXII съезде КПСС назвал замечательной книгой, родившейся в результате «пристального изучения» обычного сельского района. В этом же номере был напечатан программный путевой очерк Виктора Некрасова, автора повести «В окопах Сталинграда». Появление на страницах «Нового мира» «крамольного» имени говорило о неизменности взглядов редактора. Линия «окопной правды» Некрасова была продолжена в следующем году яркой повестью Григория Бакланова «Пядь Земли».
Позиция главы журнала была обозначена и его собственными стихотворениями: «Вся суть – в одном-единственном завете…», «Моим критикам».
Конец 1958 года проходил в стране под знаком грубого шельмования Бориса Пастернака, удостоенного Нобелевской премии «За выдающиеся достижения как в современной поэзии, так и в области русской повествовательной традиции». В условиях дикой кампании, развязанной против выдающегося поэта на государственном уровне, «Новому миру» пришлось напечатать рецензию на роман «Доктор Живаго». Это был совместный труд (внутренняя рецензия), подготовленный редколлегией журнала ещё в бытность его главой К. Симонова. В небольшой заметке к рецензии – «От редакции» – говорилось о поддержке этого творения. По свидетельству близких, Александр Трифонович очень переживал случившееся и долгое время находился в угнетённом состоянии, говорил:
– Расправились с писателем, не читая его романа.
…Журнал отнимал почти всё время. 3 августа Александр Трифонович помечал в рабочей тетради: «Не только писать, читать печатных книг некогда». Только через полтора года после возобновления редакторской деятельности выпали желанные недели свободы и отдых (отпуск и отказ от поездки за океан). 17 сентября 1959 года, будучи уже в Барвихе, Твардовский записывал: «Вчера прибыл сюда и ещё в дороге кинулся весь в „Тёркина на том свете“. И, кажется, пошло, давно уже кипело, а хуже нет, как уже и перекипит».
Через месяц: «Двигаю сталинскую главу». Это уже из другой серии – «За далью – даль».
12 февраля 1959 года Александр Трифонович уже делился итогами своего «отдыха» с И.С. Соколовым-Микитовым: «Я за работой, которая временами как бы даже успешно подвигается вперёд и сулит мне радость рассчитаться с „Далями“, растянувшимися на добрых десять лет. „Тёркина на том свете“ покамест отложил, имея в виду, что заключительные главы „Далей“ – если пройдут – пробьют ему дорогу».
«Пробивать» пришлось через Хрущёва, которому поэт писал: «Если бы всё, в чём нуждается душа человека, можно было бы сказать в докладах и решениях, – говорится в набросках письма ему, – не было бы необходимости искусства, поэзии».
Финальные главы книги «За далью – даль» были опубликованы сразу в пятом номере «Нового мира» и в газете «Правда» (29 марта и 1 мая 1960 года). Отдельным изданием книга вышла в следующем году и была удостоена Ленинской премии. Тогда же Твардовский был избран кандидатом в члены ЦК КПСС.
В заключительной главе книги Твардовский ещё славил Сталина и эпоху его времени, в которой будто бы нет «ни одной страницы, ни строчки, даже запятой, чтобы нашу славу притемнила». В жестоком противоречии с этими словами закрывалась в майские дни 1960 года одна из тягостных страниц отечественной истории: умирал затравленный Пастернак. И напрасно Александр Трифонович обивал «высокие пороги», чтобы покойного хотя бы проводили по-людски.
Осенью Твардовский прочитал рукопись В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба». Впечатление от неё было ошеломляющим. Мучил и страшил в книге некий неприкрытый параллелизм, сближение двух миров (гитлеровского и сталинского режимов в их единой по существу «волкодавой сути»): «Там несвобода, и тут несвобода, там сажают и мучат, и тут не меньше и, пожалуй, и похлеще. Напечатать эту вещь вряд ли мыслимо», – заключал Александр Трифонович.
Гроссман передал своё детище в журнал «Знамя». Его главный редактор В. Кожевников отнёс рукопись «куда надо». В раздумье к Василию Семёновичу явились «гости» из КГБ и изъяли все машинописные экземпляры романа. Узнав об этом, Твардовский записал: «В сущности, это арест души без тела. Но что такое тело без души?» А. Турков, биограф поэта, так отвечал на поставленный им вопрос:
– Оно[51] прожило – прожило?! – ещё три года. Василию Семёновичу не было и шестидесяти, когда он умер.
Трагедия Гроссмана наглядно продемонстрировала Твардовскому декларативность ряда статей Конституции СССР, и он был предметно осторожен, когда на его редакторский стол легла рукопись А. Рязанского «Щ-854» – повесть А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». 12 декабря 1961 года Александр Трифонович записал в рабочую тетрадь: «Сильнейшее впечатление последних дней – рукопись А. Рязанского».
В биографической работе Александра Исаевича «Бодался телёнок с дубом» находим такую запись о знакомстве Твардовского с его повестью:
«Он вечером лёг в кровать и взял рукопись. Однако после двух-трёх страниц решил, что лёжа не почитаешь. Встал, оделся. Домашние его уже спали, а он всю ночь, перемежая с чаем на кухне, читал рассказ – первый раз, потом и второй. Так прошла ночь, пошли часы по-крестьянскому утренние, но для литераторов ещё ночные, и приходилось ждать ещё. Уже Твардовский и не ложился».
Понимая, что цензура не пропустит в печать работу вчерашнего лагерного, Александр Трифонович напрямую обратился к Хрущёву: «Речь идёт о поразительно талантливой повести А. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“…» Записка редактора была приложена к распечатке повести. Генеральному секретарю её читал Лебедев, его помощник. Хрущёв был не на шутку взволнован и заставил слушать повесть зашедших к нему Ворошилова и Маленкова.
16 сентября 1962 года Твардовский записал, ликуя: «Солженицын одобрен Никитой Сергеевичем. Вчера после телефонного разговора с Лебедевым, который был ясен прислушивавшейся к нему Марии Илларионовне[52], я даже кинулся обнять её и поцеловать и заплакал. Счастье».
У редакции запросили двадцать экземпляров повести для членов Президиума ЦК КПСС, и корректоры, спешно вычитывавшие текст, дивились: неужели это будут печатать?
Появление повести «Один день Ивана Денисовича» в ноябрьском номере журнала «Новый мир» стало событием – и не только в литературе. Номер расхватывали в киосках, осаждали просьбами редакцию. О публикации повести Твардовский говорил:
– Всем без исключения вокруг меня – это представлялось просто невероятным.
Популярность журнала стремительно росла. «Было много сочувственных записок, – вспоминал член редколлегии В. Лакшин, – к нам подходили, жали руки, говорили:
– „Новый мир“ – это наша жизнь, каждый номер журнала – радость. Держитесь».
В декабрьской книжке журнала был помещён очерк Александра Яшина «Вологодская свадьба» – про трудный быт в деревне. В 1963 году появились «Матрёнин двор» Солженицына, рассказы В. Войновича и В. Шукшина, повесть К. Воробьёва «Мы убиты под Москвой». Автор последней два года знакомил со своим детищем другие редакции. Твардовский вызвал его в Москву и объявил ему, что он сказал «несколько новых слов о войне» и что повесть решено печатать. Константин, по его собственным словам, «позорно сконфузился, заплакал, стыдясь и пытаясь спрятать глаза».
Атмосфера общественной жизни между тем резко менялась. После посещения художественной выставки в московском Манеже, Хрущёв, науськанный своим аппаратом, не только разразился бранью по адресу живописцев и скульпторов, но и грубо обругал напечатанные в «Новом мире» очерк Виктора Некрасова «По обе стороны океана» (1962, № 11) и начало мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь».
– То Солженицын, то – нечто противоположное, – со вздохом резюмировал Твардовский.
Распоясалась услужливая пресса. Комсомольский вождь С. Павлов говорил, что «от произведений, публикуемых в „Новом мире“, несёт таким пессимизмом, затхлостью, безысходностью, что у человека непосвящённого, не знающего нашей жизни, могут, чего доброго, мозги стать набекрень».
На мартовской (1963) встрече с творческой интеллигенцией Хрущёв отнёс повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» к числу произведений, «в которых правдиво с партийной позиции освещается советская действительность периода культа личности Сталина». Одновременно в той же речи резко критиковались мемуары И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь». К последним относилось возмущённое восклицание Хрущёва: «И это пишет советский писатель в советском журнале!» Особую тревогу Твардовского вызвали рассуждения генерального секретаря о сатире.
К счастью для поэта, хамство в отношении интеллигенции, допущенное Хрущёвым при её экзекуции, вызвало такую бурную реакцию в зарубежной печати, что советским «верхам» пришлось отступить. ЦК КПСС (!) и Министерство иностранных дел поручили Твардовскому дать интервью известному американскому журналисту Генри Шапиро. И Александр Трифонович с честью защитил советскую литературу в вынужденной контрпропаганде, каковым, по существу, стало его интервью, опубликованное 14 мая 1963 года в «Правде».
В сложившейся ситуации Твардовский решил отправить Хрущёву новый вариант поэмы «Тёркин на том свете», хотя ему и не советовали этого делать. С.Я. Маршак заявил: «Если хочешь взойти на костёр – тогда неси». Но прокремлёвский цензор не только дал разрешение на публикацию поэмы, но даже предложил автору прочитать её на приёме в честь участников конференции Европейского сообщества писателей. А «Известия», только что шпынявшие «Новый мир», поторопились с публикацией поэмы (18 августа 1963 года).
– Появление её, – говорил Александр Трифонович, – даже подготовленным к этому людям представляется невероятным, исключительным, не укладывающимся ни в какой ряд.
О восприятии же поэмы Александр Трифонович выразился лаконично, но ёмко: «Молчание газет, торможение с изданием». Отдельным изданием «Тёркин на том свете» был выпущен в начале 1964 года тиражом в 150 тысяч экземпляров.
Впереди поэму ждали новые злоключения: её не раз исключали из сборников произведений Твардовского и не упоминали в литературе о нём. Поэма как бы полусуществовала. К этому времени за «Новым миром» уже прочно закрепилась репутация единственного в стране оппозиционного издания. Документы архива секретариата Союза писателей СССР свидетельствуют, что такую репутацию журнал Твардовского начал приобретать ещё в последние годы «эпохи Хрущёва». Так, в конце марта 1963 года на пленуме правления СП СССР, посвящённом итогам «встречи руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства», можно было услышать, например, такие вопросы к Твардовскому: «Почему он как редактор позволяет себе на страницах „Нового мира“» то одно, то другое, то третье произведение печатать, читая которые в лучшем случае читатели пожимают плечами? Вы печатаете, а партийные, колхозные, государственные работники спрашивают: в чём дело?…Очевидно, не всё на месте с партийным руководством в журналах, газетах, да и в самом Союзе» (М.Д. Соколов[53]). «Просим тов. Твардовского, редактора „Нового мира“, ответить здесь, на пленуме Союза писателей, почему в течение известного времени он печатал Эренбурга, Яшина[54], других авторов прочих произведений, в которых даётся неверное, неправильное, осуждённое на совещании руководителей партии и правительства с писателями изображение нашей действительности» (критик В.Ф. Залесский).
Цензура немало попортила крови Твардовскому и его соредакторам. Вот протокол заседания Союза писателей от 27 апреля 1963 года:
«Присутствовали: секретарь правления СП СССР тт. Марков Г.М., Твардовский А.Т., Ворошилов Н.В. Вопрос согласован с К.А. Фединым
Постановили:
Ознакомившись с материалами № 4 журнала „Новый мир“ за 1963 год, вызвавшими некоторые возражения органов Главлита, секретарь от правления Союза писателей СССР принимает к сведению сообщения главного редактора журнала „Новый мир“ А.Т. Твардовского о том, что:
• в текст передовой статьи редакцией внесены необходимые изменения и уточнения в соответствии с высказанными пожеланиями;
• печатание начала романа Альберта Камю „Чума“ откладывается до следующих номеров журнала и заменяется более актуальной на сегодня повестью Хуана Гойтисоло „Чайка“ о современной франкистской Испании;
• рассказ Е. Ржевской „Второй эшелон“ и рассказы „О том, что прошло“ Евгения Габриловского снимаются с номера для доработки и заменяются очерком Г. Трое-польского „В камышах“, посвящённым современной сельской жизни Воронежской области».
А вот выдержки из другого документа, тоже ещё хрущёвской поры, стенограммы заседания секретариата от 25 февраля 1964 года (протокол № 8), на котором разбирался инцидент с помещённым в журнале «Дружба народов» фальсифицированным «письмом читателя» против поэмы Твардовского «Тёркин на том свете». В.А. Смирнов (главный редактор «Дружбы народов»): «Я не понимаю Твардовского как редактора и считаю, что он ведёт ошибочную и вредную для советской литературы линию в журнале». Н.М. Грибачёв: «Нам незачем затушёвывать назревшие проблемы литературы. За рубежом Твардовского называют либералом (это было в зарубежных газетах). Но в нашем понимании либерализм – это бранное слово». А.Б. Чаковский: «Твардовский для заграницы и для всех, кто поднял вокруг этой истории шумиху, – лидер либерального направления. Сколько раз мы уже читали сообщения о том, что Твардовского сняли с журнала „Новый мир“ и назначили Ермилова».
Однако характерно, что в то же самое время, когда произносились эти слова, «Один день Ивана Денисовича», несмотря на учащающиеся нападки на его автора со стороны консервативно-охранительной критики, был выдвинут «Новым миром» на соискание Ленинской премии, поддержан в центральных газетах, прошёл на второй тур обсуждения…
Твардовский всё явственнее осознавал, что оказался в непримиримом конфликте с бюрократической громадой. «Мы, то есть – журналы, – говорил он, – до того вклинились куда-то с недостаточными силами, что уже и обратного пути нет, и продвигаться страшно трудно».
Однако продвигались. В начале 1964 года в «Новом мире» был опубликован роман Сергея Залыгина «На Иртыше», в котором впервые показывалась истинная картина «великого перелома» – коллективизации и раскулачивания; в летних номерах был дан роман Юрия Домбровского «Хранители древностей», запечатлевший атмосферу сталинского террора. Большой читательский отклик вызвали воспоминания генерала А.В. Горбатова «Годы и войны».
Большой успех имели произведения, посвящённые историческим реалиям СССР: Гражданская война – роман Залыгина «Солёная пядь» и «Записки краскома»[55] Ефима Марьенкова, воспоминания А.А. Бартова, «Побег из Колчаковской тюрьмы»; индустриализация – повесть Николая Воронова «Юность в Железнодольске» (по реальной жизни в прославленном Магнитогорске); о «незнаменитой» войне с Финляндией – очерк Твардовского «С Карельского перешейка». Публикацией очерков Е. Дорошина, Л. Иванова и Ю. Черниченко журнал продолжал развивать «овечкинскую» линию о положении села. И Твардовский с гордостью говорил:
– Всё лучшее в современной литературе идёт к нам, несмотря на все остатки со стороны «бешеных» и попустительство идеологических верхов.
В общении с коллегами Александр Трифонович был прост и демократичен. Его заместитель, Алексей Иванович Кондратович, рассказывал:
– К нему можно заходить в кабинет, не спрашиваясь. Если он даже занят, то скажет: «Посидите, пока я кончу писать бумагу». А когда в кабинете есть кто-нибудь из работников или сидит знакомый автор, то заходи, садись и слушай, коли хочешь слушать, и разговаривай, коли есть желание. Поэтому в кабинете всегда шумно и застать Твардовского одного трудно. А если он и остаётся один, то, посидев немного, поднимается и идёт к кому-нибудь в кабинет. Одиночества в редакции он не выносит».
Лев Левицкий, один из сотрудников журнала, говорил о нём: «Значение „Нового мира“ громадно. Это – не лучший, а единственный журнал, который знает, чего он хочет, и проводит свою линию с неслыханной для наших условий последовательностью… Всё, что есть мало-мальски порядочного, разумного, человечного, сосредоточено в этом журнале».
Особенно благодарны были те, кто начинал в нём свою творческую жизнь: «Судьба писателя до печатания в „Новом мире“ – ещё не судьба», – писал на закате своей жизни Н. Воронов («Огненная ковка. Из новомировской хроники»).
«Авось, ещё потянем, поработаем». В октябре 1964 года состоялся дворцовый переворот – снятие Хрущёва с его высокой должности. Прежние формулы культа личности ещё некоторое время оставались в употреблении, но курс нового руководства страны на отказ от линии XX Съезда КПСС и удушение демократического движения проявился довольно быстро. В сентябре 1965 года были арестованы писатели О. Синявский и Ю. Даниэль.
Непосредственным поводом для их ареста послужили публикации их произведений за границей, что по советским законам не было преступлением. Тогда в вину им вменили сатирическое содержание написанного и судили по 70-й статье Уголовного кодекса: антисоветская агитация и пропаганда.
Для «Нового мира» случившееся было серьёзным ударом. Андрей Донатович Синявский активно сотрудничал с журналом, был автором статей об Ахматовой, Пастернаке и Ольге Берггольц. Эти статьи были приобщены к списку грехов «Нового мира». «Дело плохо, журнал как в блокаде, – писал в июне Твардовский. – Есть слух, будет стоять вопрос на идеологической комиссии». «Надо кончать», – такие слова будто бы говорил нынешний зам Демичева[56] Степанов.
5 июня 1969 года заместитель Твардовского А.И. Кондратович писал: «Сегодня А.Т. появился в хорошем настроении. Но часа в три ко мне прибежала перепуганная С.Х.: „Александр Трифонович уже подал заявление!“ – „То есть как, не предупредив нас?“ Я пошёл к нему, там уже сидели Лакшин и Сац, Миша. Александр Трифонович доказывал им, что сопротивляться бесполезно. „Всё согласовано. Воронков не будет говорить, ссылаясь на Петра Ильича. Он – чиновник, и он знает, что такие ссылки нельзя делать. А Демичев тоже трусит и согласовал. Что в таком случае делать? Идти против силы? Переломают руки и ноги, но своё дело сделают.
Я чувствую, что настал предел. Дальше оставаться нельзя, да я и не останусь, если меня оставят: журнал всё равно не сможет делать. Это ясно. То, что происходит сейчас, – всерьёз и надолго. Проснитесь, друзья. Недавно я где-то прочитал, что вот такие правительства, не имеющие позитивной программы, самые долговечные. И я это сознаю и со спокойной совестью ухожу“.
Тут в полемику вмешался Александр Григорьевич Дементьев, хранитель главного редактора, заявив, что тот спешит. Твардовский покраснел и начал взрываться:
– У меня есть собственное достоинство. И если мне говорят: „Пойди вон!“ (снова повторял) – то я не буду говорить: „Простите меня, но только оставьте“. Нет, в таких случаях уходят. Да если бы я даже умолил их, толку бы от этого никакого не было, жизни бы не было никакой. Её и так уже давно нет. Разве собирался уходить раньше, хоть знал, что моего ухода ждут с нетерпением? Но я ещё чувствовал, что как-то можно жить. Теперь я чувствую, что жить уже нельзя. Цикл завершился. (Это тоже повторял.) Насильно мил не будешь. Я уже не говорю о том, что я просто устал. Я уже написал проект письма и в понедельник покажу его вам. Оно достаточно ясно говорит о том, почему я ухожу.
И он сказал нам по памяти текст письма, довольно бледного. Мы ему тотчас же об этом сказали. Он обиделся.
Спор шёл жаркий, ожесточённый. А.Т несколько раз срывался на крик. Потом, дозвонившись до М.И., сказал: „Ну, вы как хотите, товарищи, а я пошёл“.
И вышел один.
6/VI – 69 г. Принесли три письма. Принесли, а не прислали по почте. Скорее! Почта – долго. Почта задержит. В письмах обращение к А.Т.: просят, умоляют остаться в редакции. Самые пышные слова: „Ваша жизнь – подвиг“, „Н. м.“ – единственный журнал в стране“ и т. п. Но это сейчас не производит впечатления чрезмерности. Может, так оно и есть, особенно в эти трагические дни.
Сегодня все мы, члены редколлегии, подписали заявление в секретариат СП. Содержание простое: „В связи тем, что главный редактор журнала А.Т. Твардовский освобождён от своей должности, просим нас также освободить от работы в журнале“. Конечно, это нам грозит неприятностями, но, может, хоть это подействует на А.Т. В то же время оставаться без него в журнале так или иначе бессмысленно.
А.Т. весел или скрывает, что невесел. Принёс нам балычок домашнего копчения – подарок из Гурьева. Во время завтрака и начался разговор.
…Володя сказал, что никто в редакции, никто из авторов не поддерживает А.Т. Я напомнил о Солженицыне: он против. Тот прямо сказал, что А.Т. ни в коем случае не надо подавать заявления. Мы, сказал Солженицын, живём в век, когда самую большую силу имеют бумажки. Подписывать их никто не хочет. Если они хотят снять А.Т., пусть кто-то возьмёт на себя смелость подписать такую бумагу. Но идти им навстречу просто глупо. „Ну а что вы предлагаете, – в раздражении и уже смятении закричал А.Т., – чтобы я снова обращался к Брежневу? Не буду!“
А.Т.: Они избрали самый подлый путь. Я разгадал их хитрость. Они хотят, чтобы я перешёл на платную работу в секретариат и слился с ними. Но „Н. м.“ – это одна литература, а секретариат представляет совсем другую литературу, и они хотят, чтобы я её тоже представлял. Вот в чём подлость.
Наступление на журнал продолжалось. 16 июня начальник Главлита Романов направил в ЦК КПСС письмо, в котором сообщал, что за первую половину 1969 года редакция „Нового мира“ „подготовила и опубликовала ряд материалов, в которых тенденциозно освещались отдельные вопросы современности, истории и политики“. В очерке Е. Дороша „Иван Фёдорович уходит на пенсию“ „проводится мысль о возврате к доколхозным формам труда“. Искажённую картину развития советского государства за 50 лет даёт статья О. Лациса „Опыт полувека“. Г. Лисичкин неверно трактует ленинский план кооперации и его судьбу. Сообщалось, что цензура была вынуждена снять с июньского номера стихи главного редактора журнала (поэму „По праву памяти“).
За неделю до письма Романово в ЦК с ним разговаривал по телефону Кондратович: справлялся о судьбе поэмы и получил ответ:
– Мы ее подписывать[57] не будем.
– Почему?
Смешок и:
– Неужели вы не понимаете? Товарищ Кондратович, я знаю, что вы умный человек, но неужели вы не понимаете…
Не хочет давать мотивировки. А какую он может дать мотивировку? Что поэма против Сталина, против культа личности? Я нажимаю:
– Ну, может быть, я и неумён, я хотел бы знать мотивировку.
И снова уже раздражённое:
– Ну вы же понимаете…
– Ваше решение окончательное?
– Да.
На этом мы и расстались. Ещё раз подтвердилась новая форма запрета – отсутствие всякого рода объяснения».
То есть боялись сказать, что пытаются обелить Сталина, заставить людей забыть столь недалёкое преступное прошлое «отца народа» и его подручных. Противление этому и стало побудительным стимулом для создания поэмы «По праву памяти»:
А впрочем, поправляет поэт, непосвящённых нет:
Разве можно забыть миллион человеческих жертв и десятки миллионов поломанных судеб? Или вот это:
Отечественная поэзия давно не слыхала такого грозного пафоса, такого жгучего сарказма. Поэма была ответом подлинного гражданина и патриота на попытку власти наложить запрет на правду и сознательно организованное «забвение» сталинского режима. Ответом и оружием сопротивления попытке уничтожить память народа:
Это была пророческая фраза: сегодня мы знаем, что именно в годы правления Брежнева началось экологическое отставание СССР, приведшее в конечном итоге к его краху. Кстати, Твардовский и новомирцы фактически уже не отождествляли себя с этой властью, называя её представителей «они».
«15/VII – 69 г. A.T. в превосходном состоянии: весел, шутит, здоров, полон бодрости. Редко, когда он бывает таким. „Наше дальнейшее существование, – сказал он сегодня, – имеет в основном спортивный интерес“. Лакшин добавил: „И художественный“.
Потом, когда пришёл Солженицын, А.Т. уже переиначил фразу: „Спортивный и отчасти художественный интерес“. Смеялись.
Солженицынский темперамент удивителен. Выглядит он не так уж важно: цвет лица желтоватый. При рыжей бороде это особенно заметно.
– Ну вот и наш шкипер появился, – встретил его А.Т. Они расцеловались – крепко похлопывая друг друга по спине.
– У вас что-то вид измождённый, – сказал мне Солженицын, и я ответил, что духота, плохо её выношу. Но мне показалось, что он говорил это в другом значении. Тут же он перешёл к разговору о журнале. – Я считаю, – сказал он, – что то, что произошло с вами, – это уже победа.
А.Т. иронически улыбнулся.
– Не улыбайтесь, – продолжал Солженицын, – это действительно победа. Если они не смогли вас снять, значит, вы оказались сильнее, а у них не хватило решимости и сил.
А.Т. начал говорить: Я же им сказал, что готов подать заявление, если они соблюдут хотя бы минимум демократии… – и т. д.
Это его „я готов подать заявление“ мне всегда не нравилось. И было приятно слышать, как Солженицын тоже вскинулся:
– Не надо так говорить им, и не надо подавать никаких заявлений. Пусть снимут. Это другое дело…»
«Они» не решились снять редактора журнала, имевшего мировую известность, ни в мае 1969 года, ни в феврале 1971-го. «Их» пресса истязала журнал холуйскими материалами, направленными против него. 26 июля, когда Твардовский находился на лечении в Кунцеве, к нему один за другим кидались (как он записывал), «знакомые и незнакомые с раскрытыми в ужасе ртами» и тридцатым номером журнала «Огонёк» со статьёй «Против чего выступает „Новый мир“»[58]. В ней говорилось:
«Мы полагаем, что не требуется подробно читателю говорить о характере тех идей, которые давно уже проповедует „Новый мир“. Всё это достаточно хорошо известно. Именно на страницах „Нового мира“ печатал свои „критические“ статьи А. Синявский. Именно в „Новом мире“ появились кощунственные материалы, ставящие под сомнение героическое прошлое нашего народа и Советской армии и глумящиеся над трудностями роста советского общества (повести В. Войновича „Два товарища“, И. Грековой „На испытаниях“, роман Н. Воронова „Юность в Железнодольске“). Известно, что все эти очернительские сочинения встретили осуждение в нашей прессе. В критических статьях В. Лакшина, И. Виноградова, Ф. Светова, Ст. Рассадина, В. Кардина и других, опубликованных в „Новом мире“, планомерно и целеустремлённо культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества, к его идеалам и завоеваниям».
Прочитав всё это, Александр Трифонович воскликнул:
– Ну, подлинно, такого ещё не бывало – по глупости, наглости и лжи. Это самый, пожалуй, высокий взлёт, гребень волны реакции в лице литподонков, которые пользуются очевидным покровительством…
В день выхода «Огонька» с погромной статьёй его поддержала газета «Советская Россия» (какая оперативность!), позднее – «Ленинское знамя», партийный орган Московской области. Но «свободная и правдивая» печать переусердствовала в подхалимаже власти. В редакцию «Нового мира» валом («трубой») пошли письма читателей с поддержкой журнала. Кондратович в эти дни писал: «Затишье. Никто не звонит. Никто не спрашивает. Даже никто не критикует. Каникулы? Да нет, что-нибудь готовят. Очередной кризис миновал. Ещё раз пробовали взять в клещи, задушить, но руки коротки».
Позднее Алексей Иванович признавал, что недооценил возможностей противника: «Теперь я отлично понимаю, что именно со статьи в „Огоньке“ начался разгром „Нового мира“. Рассчитанный. Запланированный. Статья была артподготовкой к последнему штриху. Ощущали ли мы это? Пожалуй, нет. Хотя чувствовали, что-то надвигается, более грозное, чем прежде».
Работали и жили в постоянном напряжении. Запись от 5 августа: «Прибегал Бек, любитель слухов. „Ну как, Твардовского снимают?“ Сколько лет и сколько раз я слышал этот вопрос. Нас уже так приучили к снятию Александра Трифоновича, что, когда его снимут, действительно снимут, мы в это не поверим».
«Новый мир» третировали за «увлечение» публикациями художественных произведений, затрагивавших негативные стороны жизни советского общества, хотя сама власть прекрасно знала о них.
«6/VIII – 69 г. Совещание у Косыгина. Речь шла о перспективах хозяйственного развития. Признано, что пятилетку мы не сможем выполнить по ряду важнейших отраслей (а что будут писать в газетах?). Не будут закончены строительством несколько сотен объектов. Чудовищный финансовый дефицит. Угроза инфляции, новая денежная реформа как надвигающаяся реальность. Повышение цен на продукты.
Это я слышал и раньше. Новым было признание опасности экономической обстановки. Косыгин заявил, что народ не будет терпеть такого хозяйствования и сметёт всех, кто довёл страну до такого состояния».
Да, наверху знали истинное положение в экономике страны и о незавидной жизни её населения, но изменить ситуацию к лучшему не могли и потчевали людей иллюзорными благами «развитого социализма». Оставить в покое явно оппозиционный журнал власти предержащие не могли, и Твардовский говорил Кондратову:
– Сейчас, когда цунами ушёл на покой, не нужно думать, что он не вернётся. Вернётся. Но мы должны делать своё дело. Правильно сказал здесь В.Я. о вечности. Тот, кто живёт временной жизнью, какой мы живём многие уже годы, тот вечность и обретёт, а тот, кто заботится о вечности, вряд ли добудет эту вечность. Поэтому наше положение не временное. И пусть товарищи не думают, что мы жалуемся им на свою судьбу. Мы меньше всего боимся самоуничижения. Как бы нам не зазнаться.
До этого он тоже почти с криком, решительно взмахнув рукой под столом, говорил: «Вы прочитайте нашу почту. Она замечательна. Особенно почта последнего времени, когда читатели отмобилизовали себя на защиту журнала. Всякие читатели, в том числе и рабочие…»
«А.Т.: А я утверждаю, за все пятьдесят лет не было у нас столь влиятельного журнала, как „Новый мир“. Я утверждаю это! Не было такого журнала, который бы так сильно влиял на читателей и у нас, и за рубежом. И мы, несмотря на известное к нам отношение руководства, вполне компенсированы отношением к нам глубинных масс читателей.
А.Т.: А поддержки мы ни от кого не получаем. Я был со своей поэмой у Федина. Говорил ему, говорил Маркову, Воронкову о том, что хочу слышать мнение товарищей по секретариату о моей поэме. Молчат. А я чувствую: не приноси (Я: „Уноси“.) Уноси, уноси и ни в коем случае не приноси.
Айтматов: Я был у одного высокопоставленного товарища в ЦК. Он спрашивал меня: „Что вы написали?“ Я сказал, что написал новую повесть. „Где собираетесь печатать?“ Я сказал: „Понесу в такой несчастный журнал, как „Н. м.“ Он: „Ну, это не несчастный журнал. Они сами могут нас сделать несчастными“. Вас боятся, я это почувствовал».
Новомирцы торжествовали: журнал не закрыли, главного редактора не уволили – победа! Настроение коллектива передаёт Кондратович:
«4 XI – 69 г. Скоро праздник. Ну, перед праздником ничего не должно случиться. Мы, живущие в ожидании любой неприятности в любое время, предпраздничные дни особенно ценим: в эти дни гадости всё-таки делать не положено. Поэтому новость об исключении Солженицына из ССП была как внезапно разорвавшаяся бомба, или, точнее, как гром в январе. А.Т. зашёл ко мне встревоженный, весь напрягшийся.
– Вы знаете, что Солженицына исключили из Союза?
– То есть как? – спросил я. Ещё ничего не знал.
– А вот так. Исключили в Рязани. Он мне только что сам звонил об этом.
Исключили вчера.
Ошеломление. Почему? С чего? Отчего именно сейчас? Бог знает что!
– И как он говорил об этом?
– Говорил спокойно. В детали не вдавался.
Это новость из новостей. Главное, непонятно, что за этим последует. И к чему эта неожиданная по времени, внезапная, без видимых близких причин акция? Насколько я знаю, в последнее время Солженицын не предпринимал ничего такого, что могло бы вывести из терпения власти предержащие».
Александр Исаевич сделал это, послав следующее письмо в секретариат Союза писателей РСФСР:
«Бесстыдно попирая свой собственный устав, вы исключили меня заочно, пожарным порядком, даже не послав мне вызывной телеграммы, даже не дав нужных четырёх часов – добраться из Рязани и присутствовать. Вы откровенно показали, что решение[59] предшествовало „обсуждению“.
Протрите циферблаты! – ваши часы отстали от века. Откиньте дорогие тяжёлые занавеси! – вы даже не подозреваете, что на дворе уже рассветает. Это – не то глухое, мрачное, безысходное время, когда вот так же угодливо вы исключали Ахматову. И даже не то робкое, зябкое, когда с завываниями исключали Пастернака. Вам мало того позора? Вы его хотите сгустить? Но близок час: каждый из вас будет искать, как выскрести свою подпись под сегодняшней резолюцией.
Слепые поводыри слепых! Вы даже не замечаете, что бредёте в сторону, противоположную той, которую объявили. В эту кризисную пору нашему тяжело больному обществу вы не способны предложить ничего конструктивного, ничего доброго, а только свою ненависть-бдительность, а только „держать и не пущать!“…
Не нам ли было пятьдесят лет назад обещано, что никогда не будет больше тайной дипломатии, тайных переговоров, тайных непонятных назначений и перемещений, что массы будут обо всём знать и судить открыто? „Враги услышат“ – вот ваша отговорка, вечные и постоянные „враги“ – удобная основа ваших должностей и вашего существования. Как будто не было врагов, когда обещалась немедленная открытость. Да что б вы делали без „врагов“? Да вы б и жить уже не могли без „врагов“, вашей бесплодной атмосферой стала ненависть, ненависть, не уступающая расовой. Но так теряется ощущение цельного и единого человечества – и ускоряется его гибель.
Да растопись завтра только льды одной Антарктики и все мы превратимся в тонущее человечество, – и кому вы тогда будете тыкать в нос „классовую борьбу“? Уж не говорю – когда остатки двуногих будут бродить по радиоактивной Земле и умирать. Всё-таки вспомнить пора, что первое, кому мы принадлежим, – это человечество. А человечество отделилось от животного мира – мыслью и речью. И они естественно должны быть свободными. А если их сковать – мы возвращаемся в животных.
Гласность, честная и полная гласность – вот первое условие здоровья всякого общества, и нашего тоже. И кто не хочет нашей стране гласности, тот равнодушен к отечеству, тот думает лишь о своей корысти. Кто не хочет отечеству гласности – тот не хочет очистить его от болезней, а загнать их внутрь, чтоб они гнили там».
«Открытое письмо» Солженицына грохнуло громовым раскатом. Одних оно привело в ярость, других ужаснуло, третьих обожгло и смутило. Дневниковые записи Кондратовича передают переживания главного редактора журнала «Новый мир» в первые дни (12–14 ноября) по полученным письмам:
«Все дела отодвинуты на далёкий задний план. Александр Трифонович считает, что этого трижды мы не переживём. Сомнений у него на этот счёт никаких. Мы много раз думали, как мы кончим. Были самые разные варианты. Но так, с таким позором и плачевно, мы не предполагали кончать. А теперь это будет».
Твардовский был твёрдо уверен, что власти предержащие используют историю с письмом Солженицына против его детища, и его возмущало, что Александр Исаевич не предупредил его о своих намерениях:
– Он о нас ни капли не думал и не думает. Мы для него ничто, пустяк. Но он же знает, что мы для него сделали. И был бы он теперешним Солженицыным без нас? Нет, не был бы.
– Я его похоронил, – добавил почти спокойно: – Да, похоронил. Теперь это ясно.
Его мучает неблагодарность Солженицына. Он отлично понимает, кто такой Солженицын сейчас, все его странности готов понять, но в его мозгу не укладывается именно это – неблагодарность. И он снова повторяет:
– Что «Новый мир» сделал для него, что я сделал, сколько мы от него и из-за него терпели – всё прахом, всё это он не ценит. Если бы не он, если бы мы его не защищали, так и положение «Нового мира» было бы сейчас совсем иным. Мы всё принимали на себя, но для него это звук пустой.
Александр Трифонович тут же заметил, что Солженицын не хочет считаться с «Новым миром», с ним лично ещё и потому, что «они ведь тоже партийные бюрократы, может быть, немного получше, но тоже на службе партии, а я нет, и таких людей я не могу ценить», – вот ещё ведь как он думает!
17 ноября по советскому радио сообщили о письме Солженицына. 18-го группа французских писателей (Арагон, Сартр, Веркор и др.) опубликовала в «Леттр Франсез» письмо с осуждением акции с Солженицыным: «Единственное, в чём он виноват, – что остался жив после сталинских лагерей».
А в Москве назревали события, томительное ожидание которых вывело Твардовского из «игры». Кондратович:
«17. XI.-69. Утром позвонила Мария Ильинична: Александр Трифонович просит приехать. Поехали втроём (Хитров, Лакшин и я). Что-нибудь придумал. Уход? Едва ли. Самая неподходящая ситуация. Уйти – значит расписаться в ошибках, и в особенности с Солженицыным. Ни в коем случае нельзя сейчас уходить. Может быть, Воронков приезжал к нему? Может, ещё что?
Всё оказалось гораздо проще: загулял…
И ведь это не первый случай, когда в тяжкие моменты он срывается, уходит от всего на свете, как бы закапывается в темноту, тяжкую, вязкую, уже почти без счёта и учёта времени. Так было ведь при первом снятии, когда он не поехал на заседание секретариата ЦК партии. И вот теперь всё повторяется…
А.Т. спустился со второго этажа, тяжёлый, мрачный, недовольный.
– Какие новости? Что привезли? – спросил недружелюбно, зло.
– Новостей никаких особенно, – сказал я.
– Тогда зачем приехали?
М.И. всплеснула руками: „Хорош, к нему приехали товарищи, а он так встречает“. Но А.Т. снова повторил:
– Новостей, значит, никаких. Зачем приехали?
М.И. бросилась расставлять тарелки, чтобы поскорее пригласить всех за стол, может, там уладится. В это время пришёл Сергей Антонов. Печальный, стареющий. Посмотрел печально на А.Т. Грустно поздоровался с нами. Стал рассказывать, что сегодня его вызывал Воронков (оказывается, он тоже ходил к Воронкову с требованием созвать правление Союза). Воронков сказал ему, что Солженицын распространяет письма и т. д. Антонов резонно заметил, что он ничего не хочет знать, а ставит себя в положение любого рядового человека, который ничего не знает, никакой подоплёки, и вдруг узнаёт об исключении по таким-то и таким-то мотивам, которые звучат для него неожиданно. Воронков: „Народ знает отлично, в чём дело, почему его исключили“. И тут же театрально вскинув руки, вызвал секретаршу и вскричал: „Ну почему же я до сих пор не имею этого письма Солженицына, которое передают все зарубежные радиостанции!“ Короче говоря, Антонов ушёл от него несолоно хлебавши, но, как говорит, не согласившись с Воронковым. „Я остаюсь при своём мнении“.
А.Т. слушал это без всякого интереса. И снова спросил: „Зачем приехали?“ – и потом тише, чуть ли не просяще: „Уезжайте“. Мы переглянулись: надо уезжать. Пошли. Он холодно простился. М.И. вышла чуть ли не со слезами: „Вы извините, пожалуйста“. Я: „Да разве, М.И., об этом речь. Какие тут этикеты сейчас…“ А.Т. тоже вышел: проверить, уходим ли мы и что говорим. Бог мой!»
Под Новый год в редакции «Нового мира» читали тезисы ЦК КПСС, опубликованные к столетию со дня рождения В.И. Ленина. Один из них гласил: «Партия отвергает любые попытки направить критику культа личности и субъективизма против интересов народа и социализма, в целях очернения истории социалистического строительства, дискредитации революционных завоеваний, пересмотра принципов марксизма-ленинизма».
По воспоминаниям Кондратовича, Твардовский даже потемнел, услышав это. «„Любые попытки“, – повторил он. – Так это значит – ничего нельзя».
Тем не менее Александр Трифонович ещё пытался добиться разрешения на издание поэмы «По праву памяти». 27 января 1970 года у него состоялся долгий разговор с К.В. Воронковым, одним из секретарей Союза писателей. Константин Васильевич откровенно заявил ему:
– Поверь мне, Александр Трифонович, если это[60] дойдёт до секретариата ЦК, я ведь знаю лучше вас, как будет там обстоять дело. Ваш вопрос будет 79-м. И будет докладывать не Шауро, а тот же Суслов. А это… Он встанет и скажет: «За границей опубликована поэма Твардовского. (Он не скажет, в искажённом виде и прочее.) Твардовский же вместо того, чтобы дать оценку этому политическому факту, упрямится и настаивает на публикации этой поэмы в Советском Союзе (и тоже не будет говорить, что она стояла в журнале, в такие детали они не ударяются). Я думаю, что надо указать товарищу Твардовскому – и… «всё будет обсуждено за полторы минуты». Воронков прав – жаловаться некуда. Я чувствую, что они расставили мне силки.
4 февраля без ведома главного редактора от работы в журнале «Новый мир» были освобождены: Кондратович, Лакшин, Виноградов, Марьямов и Сац – костяк редакции журнала, опора Твардовского. Александр Трифонович сразу объявил о том, что он подаёт в отставку, но ещё неделю задержался, ожидая ответа Брежнева на своё обращение к нему. Не получив оного, 12 февраля подал заявление об уходе.
14 февраля Кондратович сделал последнюю запись в «Новомирском дневнике»:
«Сегодня уже гудит радио, все без исключения станции говорят о том, что Твардовский занимал должность двенадцать лет и „пытался связать коммунизм со свободой творчества“. „Отставка его является крахом такого рода иллюзий“ (Париж). Би-би-си сообщает, что об отставке Твардовского пишут сегодня все английские газеты. Корреспондент „Обсервера“ заявляет, что отставка Твардовского произвела в Москве тяжёлое впечатление. „Будущее советской литературы теперь закрыто плотной завесой тумана…“ Другой корреспондент пишет, что в Москве не столько удивляются, что Твардовский теперь ушёл, а тому, как он долго сохранял позиции. „Ошибкой Твардовского было то, что с уходом Хрущёва он не понял, что часы советской литературы переведены назад. Яростное сопротивление новым веяниям, в литературе особенно, стало нарастать после вторжения советских войск в Чехословакию“. Ещё один корреспондент пишет, что Твардовского дважды снимали с должности, один раз в 1954 году… После 1958 года, когда он вновь пришёл в журнал, он опубликовал множество лучших произведений советской литературы, в частности „Один день Ивана Денисовича“. „С именем Твардовского были связаны надежды советской литературы, и теперь они погасли на многие годы“. „Просвет в будущее советской литературы исчез“.
…Много о мужестве и твёрдости Твардовского, о его верности правде. Часто цитируют его слова из статьи к 45-летию журнала („Всякая правда нам на пользу…“). Все мрачно смотрят на будущее и говорят о победе сталинских элементов».
Ограничимся следующим примером. 18 марта 1967 года в секретариате правления Союза состоялось обсуждение работы журнала «Новый мир». На этом мероприятии присутствовал весь состав журнала, а секретариат был предварительно ознакомлен с подробной справкой отчётом, тем не менее доклад главного редактора журнала продолжался более часа. Протоколировал ход заседания К.В. Воронков:
«Доклад А.Т. Твардовского, по мнению выступавших товарищей, был довольно откровенным, доверительным по тону. Факты свидетельствовали о том, что журнал за последние годы внёс заметный вклад в советскую литературу, опубликовав немало высокохудожественных произведений. А.Т. Твардовский подчеркнул, что редколлегия понимает свою задачу как стремление воплотить генеральную линию партии наиболее действенными, творчески живыми литературными приёмами. Ему представляется, заявил он, что только таким образом каждый из журналов будет иметь своё неповторимое лицо.
Далее А.Т. Твардовский сказал, что, будучи редактором журнала, он по отношению к публикуемым в нём произведениям испытывает чувство соавторства. По его мысли, это, возможно, снижает остроту его критического взгляда, и он отнюдь не склонен утверждать, что в журнале „Новый мир“ не публиковалось произведений неудачных и слабых. Он выразил надежду, что нынешнее обсуждение поможет выявить недостатки и просчёты в работе журнала.
Говорил А.Т. Твардовский взволнованно и не раз подчёркивал, что и он сам, и коллектив сознают, что в работе журнала есть ошибки и упущения, и они готовы выслушать самую резкую критику, лишь бы диктовалась она соображениями партийной заботы о литературе.
В заключительной части доклада Твардовский познакомил секретариат с планами журнала на 1967 год, назвал новые произведения ряда известных писателей, отвечающие, по мнению Твардовского, высоким идейно-художественным требованиям редакции.
Выступления товарищей были содержательны, отличались критической заострённостью, принципиальностью и доброжелательством. Было высказано много убедительных мнений по отдельным произведениям, опубликованным в „Новом мире“. Товарищи, характеризуя их негативную окраску, отмечали, что хорошо бы журналу, владеющему „воинствующим пессимизмом“, овладеть „воинствующим оптимизмом“, подвергли обстоятельному анализу отдел критики, на ряде примеров показали пристрастность суждений о творчестве отдельных писателей, приводящих в итоге к узости взгляда на многообразие литературных явлений, указали на шаткость некоторых эстетических позиций журнала. Говорили о важности партийной позиции каждого литературно-художественного печатного органа и на примерах показали допущенные просчёты журнала, за которые хватаются даже те силы, против которых выступает сам Твардовский. Было отмечено, что попытка редакции бесстрастно относиться к провокационной болтовне за рубежом о „либеральной“ направленности журнала недопустима и ставит редакцию в ложное положение.
В заключительном слове А. Твардовский поблагодарил всех выступающих за честную и принципиальную оценку работы журнала и заверил секретариат правления Союза писателей, что ни одна существенная мысль, высказанная на обсуждении, не будет предана редакцией забвению».
СП СССР регулярно проводил съезды и пленумы, выборы правления и ревизионной комиссии. Выборными были и должности руководства Союза, но кадрами ведал ЦК ВКП(б) (КПСС), и нельзя не признать, что творческий союз отчасти походил на «министерство литературы». В то же время разве не с добрыми чувствами вспоминают сегодня писатели Литературный институт имени Горького, в котором многие из них учились, или Высшие литературные курсы, тоже принадлежавшие СП СССР? Или, к примеру, Всесоюзные совещания молодых писателей.
В заслугу СП СССР можно поставить и советскую школу перевода, признанную во всём мире. В полной мере мы её оцениваем сейчас, когда сталкиваемся с переводными книгами в исполнении коммерческих издательств. В СССР были прекрасно переведены и изданы огромными тиражами все крупнейшие писатели мира. Был налажен обмен визитами с писателями других стран, советские писатели принимали участие во всех международных конгрессах интеллектуалов.
Вспомним и коллективные поездки писателей по всему Советскому Союзу, массовые встречи с читателями, масштабные и популярные в народе праздники литературы. В переводе на русский язык издавались книги, написанные более чем на ста языках народов СССР. Писатель, которого на родном языке печатали небольшим тиражом, по числу читателей обретал в переводе на русский язык многомиллионную аудиторию. А с русского его переводили и на языки народов мира.
Но Твардовский стойко придерживался принятой линии следовать правде жизни, а не заранее заданным представлениям о ней, неким как бы узаконенным нормам освещения её в литературе.
– Читатель остро нуждается в полноте правды о жизни, – говорил Александр Трифонович. – Ему претит уклончивость и непрямота художника. Задача литературы не в том, чтобы сопровождать, иллюстрировать средствами художественного изображения уже принятые решения, оформлять готовые общеизвестные положения. Настоящую помощь партии и народу писатель оказывает тогда, когда честно и смело изучает глубинные явления жизни, изображает нечто важное, новое, о чём, может быть, ещё и речи не было в ежедневной печати, в каких-либо документах и узаконениях.
В феврале 1966 года были осуждены Синявский и Даниэль – семь и пять лет лишения свободы со строгим режимом. Суд над ними был первым после смерти Сталина политическим процессом и преследовал цель показать, что о «либерализации» надо забыть.
Осуждение Синявского и Даниэля Александр Трифонович воспринял как нечто личное: «В газетах уже сомкнулись волны над судьбой тех двоих, а они где-то близко, далеко ли. Там где-то со своими вещевыми мешочками, в которых всё, что тебе осталось для жизни, – всё на тебе или под головой на нарах. А впереди – семь и пять».
О конце «либерализации» свидетельствовали и материалы XXIII съезда КПСС (март – апрель), на котором из уст ряда влиятельных лиц прозвучала резкая критика по адресу «Нового мира», не захотевшего отказаться от своей установки на полноту правды о прошлом и настоящем, а Твардовский «выпал» из состава ЦК.
Параллельно с обострением критических оценок как отдельных публикаций журнала, так и его общественно-эстетической позиции вообще во всё большем числе органов литературной и партийной печати «Новый мир» всё сильнее испытывает на себе цензурный гнёт.
Были и другие «радости». С 1 октября «Новый мир» исключили из рекомендательных списков для бюджетной подписки в армии и школах. На очередном совещании в Кремлёвском театре секретарю правления Союза писателей Г. Маркову был задан вопрос:
– Когда и какие меры будут приняты в отношении «Нового мира»?
– Будем обсуждать, дело это непростое, трудное.
– Своим судом судить, народным!
Секретарь ЦК компартии Грузии Д. Стуруа заявил:
– Ряд материалов «Нового мира» содержат в себе критику колхозного строя с чисто кулацких, эсеровских позиций. Мы говорим, и это правильно, что нужен особый подход к творческим организациям, деятелям литературы и искусства. Но это не значит, что мы должны вводить у нас такие порядки, при которых каждый волен пропагандировать свои мысли.
27 января 1967 r. в «Правде» появилась большая редакционная статья «Когда отстают от времени», где «Новый мир» был подвергнут весьма жёсткой критике. Признавая, что «журнал опубликовал ряд высокохудожественных произведений», орган ЦК вместе с тем категорически осуждал его общественные позиции. Вот некоторые выдержки. «К сожалению, из нашей многообразной действительности внимание „Нового мира“ привлекают не факты и явления, показывающие, что из всех испытаний наша партия и народ выходили ещё более закалёнными и сильными, с непоколебимым революционным оптимизмом, а в большинстве случаев лишь явления одного ряда, связанные с теневыми сторонами, с разного рода ненормальностями, с болезнями бурного роста». В этой связи резкой критике были подвергнуты повести «Мёртвым не больно» В. Быкова и «Из жизни Фёдора Кузькина» В. Можаева. «Не проявляя заботы об отборе для публикации в журнале лучших произведений широкого жизнеутверждающего плана, отображающих то новое, что создано и повседневно создаётся трудом, борьбой нашего народа, журнал впадает в удручающее однообразие, искажение правды. Впрочем, путешествуя по дорогам, которые пройдены, и замечая на них почти исключительно следы ошибок, а не свидетельства беспримерных подвигов народа, „Новый мир“ и не может преподнести своим читателям ничего иного, кроме горестных, а порою и устрашающих назиданий. <…> Редакция „Нового мира“ проходит мимо героики и романтики.
Более того, журнал не упускает возможности едко поиронизировать, а то и поиздеваться над произведениями, опубликованными в других органах печати, если там делается попытка – пусть и не всегда удачная – утвердить героическую тему, показать героический характер. Сотрудничающие в „Новом мире“ литературные критики нередко поднимают на пьедестал произведения, однобоко изображающие тяжёлые ситуации в нашем прошлом, разного рода „узкие места“, а то и „задний двор“. Взамен революционера и борца такие критики на первый план выдвигают персонажей, обиженных судьбой, людей с ущербной психологией и моралью, общественно пассивных, этаких откровенных „антигероев“. Защите этих позиций посвятил многие страницы в журнале критик В. Лакшин». И вывод – редакция главной газеты страны по содержанию материалов, публиковавшихся в журнале «Новый мир»: «Чрезмерное акцентирование на отрицательных фактах, настороженность в изображении положительных явлений, упорство в отстаивании ошибочных позиций – именно это сейчас наиболее характерно для журнала „Новый мир“».
Словом, поучений и упрёков в адрес журнала и его главного редактора хватало. И это нашло отражение в стихотворении 1966 года «В самый угол шалаша»:
1965 год оказался тяжёлым: дело Синявского и Даниэля, запрещение в Театре сатиры постановки по поэме «Тёркин на том свете» (имела шумный успех), вынужденный уход из редакции журнала заместителя Твардовского А.Г. Дементьева и ответственного секретаря Б.Г. Закса, уничтожение тиража 10-го номера «Нового мира». 8 января нового года Александр Трифонович писал к И.С. Соколову-Микитову:
«Ах, дорогой мой, Иван Сергеевич! He сетуйте на меня, что не поздравил Вас нынче с Новым годом: как раз в канун этого года закружилась над журналом и над моей головой такая метелица (и до сих пор порошит), что я, вопреки своему обычаю, никого уж и не поздравлял, – ей-богу, не до того было» (соч., т. 6. с. 416).
1967 год оказался не легче. 15 марта состоялось заседание секретариата Союза писателей СССР по вопросу о работе журнала «Новый мир». Поводом этому послужила история с десятым номером журнала, пущенным под нож. Цензура запретила интереснейшие дневники военных лет Константина Симонова, сняв их уже с номера. Это привело к уничтожению тиража. Такое было лишь сорок лет назад, в 1926 году – из-за публикации в «Новом мире» повести Бориса Пильника «Повесть непогашенной Луны», содержавшей намёк на подозрительные обстоятельства смерти народного комиссара по военным и морским делам М.Ф. Фрунзе.
Заседание открыл секретарь правления Союза писателей Г.М. Марков: «Вопрос, который мы сегодня рассматриваем, готовился уже давно. Однако были разного рода причины, которые привели к тому, что он откладывался. На повестке у нас сегодня два вопроса: вопрос о работе „Нового мира“ – сообщение А.Т. Твардовского, и второй вопрос – некоторые наши предсъездовские дела. Разрешите мне предоставить слово Твардовскому».
Твардовский: «Я хочу начать с одного признания, которое основано на многолетней редакторской практике. Дело в том, что у этой работы есть своего рода соблазн: постепенно то, что печатается в журнале, осаждается в твоём сознании, и создаётся ощущение, что ты вроде автор всего того, что напечатано в журнале, или по крайней мере соавтор, и с очевидной остротой воспринимаешь и то, когда бранят, и то, когда слушаешь похвалу журналу, и относишь это как бы к самому себе. Что же мы такое – „Новый мир“? Что это за журнал? С одной стороны, очевиден факт, что по крайней мере две трети художественных произведений, привлекавших в последнее время самый широкий читательский интерес и составляющих неотъемлемую часть того, чем в нашей литературе вправе гордиться общество, появилось на страницах „Нового мира“. (Я точен.)
Казалось бы, что же, хорошо. Передовой советский журнал, заслуживающий всяческого одобрения.
С другой стороны, деятельность этого журнала как в печати, так и в устных публичных высказываниях характеризуется как порочная, очернительская (такие факты есть, такие выступления в печати). И выходит, что послушать одних, послушать читателей, писателей, посмотреть редакционную почту, – хороший журнал, вызывающий широкий интерес не только художественной своей частью, но и публицистикой (что куда большая редкость); а если послушать других, то журнал публикует как на подбор вещи сомнительные, принижающие нашу действительность, ориентирует на Запад, отбирает произведения, способные вызвать у советских людей настроения безысходности.
Часто говорят: „Линия „Нового мира“. И чаще всего под этим имеется в виду линия дурная, порочная, противопоставляющая себя линии нашей партии в литературе. Подразумевается вообще, что само по себе наличие линии – это уже что-то греховное, противопоказанное советскому журналу.
Здесь, на мой взгляд, сказывается смешение понятий. Линия партии в литературе у нас одна, обязательная для всех журналов и газет. Но линия журнала – это частное, конкретное выражение линии партии, это лицо журнала, более или менее определившееся в единстве его идейно-эстетических пристрастий и принципов. Журнал, не имеющий такой линии, – это издание безликое, неразборчивое относительно формы и содержания публикуемых произведений, то есть серый журнал, каких у нас, к сожалению, достаточно.
„Новый мир“ открыто заявляет о своих идейно-эстетических пристрастиях и воспринимает как похвалу странные упрёки в том, что он „гнёт свою линию“. „Гнуть свою линию“ – значит быть принципиальным, держаться того, в чём убеждён и что усвоено из того учения, которое всесильно, потому что верно.
Для меня лично всегда было ясно, что в области эстетики марксизм-ленинизм отдаёт предпочтение реализму, жизненной правде, проникновению в сложность явлений подлинной действительности, какая она есть, а не какой она может быть представлена, ибо воздействовать на действительность можно, именно видя её, а не заменяющую её схему. Всё это элементарно. И меньше всего является открытием „Нового мира“. „Новый мир“ лишь в меру своих возможностей старался давать на своих страницах произведения реалистического толка, правдиво свидетельствующие о подлинной сложности и противоречивости жизненных явлений. Разумеется, такая тенденция не имеет ничего общего с пошлым критиканством, с нарочитым выискиванием тёмных закоулков.
Мы держимся линии реализма, правдивого отображения действительности, верности великим заветам русской классической литературы. Придерживаемся традиции повышенной требовательности к мастерству, нетерпимости к фальши и серости во всех её видах и модификациях и тлетворного эстетического величия Запада, того самого Запада, приверженностью к которому нас понаслышке попрекают. И мы знаем, что именно по этой причине нашей повышенной требовательности мы не можем не снискать обид и нареканий со стороны известной части литераторов, чьи рукописи редакция вынуждена была отвергнуть.
Если говорить о том, с чего практика „Нового мира“ берёт начало, если говорить о его линии, то можно указать на очерк Овечкина „Районные будни“, опубликованный в 1952 году и впервые в советской литературе коснувшийся неблагополучия в сельском хозяйстве и несовершенств тогдашнего руководства колхозами.
Этот исходный для „Нового мира“ материал породил новую полосу в нашей очерковой литературе и целую плеяду мастеров, таких как Дорош, Л. Иванов, Можаев, Ю. Черниченко. В. Овечкин первый в полный голос сказал о том, что более углублённо, конкретно и практически думает и сегодня партия и народ. Им начался, по сути, новый период в истории нашего очерка. Г. Троепольский, В. Тендряков, С. Залыгин и ряд других писателей-деревенщиков вышли тогда на передний край борьбы.
Но я бы не ограничил значение очерков Овечкина рамками только очеркового жанра. В истории светской литературы это значение представляется настолько бесспорно положительным, что „Литературная газета“, не задумываясь, приписала заслугу опубликования этого очерка „Правде“. Это высшая похвала. Именно с опубликования этого очерка журнал приобретает все более определённый облик по всем своим разделам.
Он выступил с критикой неправомерно расхваленных произведений деревенской темы, таких как „Кавалер Золотой Звезды“, вскрывая их фальшь и неправдоподобность.
Журнал опубликовал на своих страницах произведения прозы, посвящённые тому же жизненному материалу, но иного подхода к действительности. В этом ряду стоят „Не ко двору“ В. Тендрякова, „Записки агронома“ Троепольского, повести Айтматова (кстати, дебютировавшего у нас и напечатавшего всё, что он написал, на страницах „Нового мира“), „Память земли“ В. Фоменко, „На Иртыше“ С. Залыгина и „Вологодская свадьба“ Яшина.
Необходимо отметить, что все эти писатели дебютировали или выступали на страницах „Нового мира“ со своими наиболее значительными вещами. По-разному были встречены эти произведения.
Одни – разносной критикой, другие – похвалой. Но для нас, редакции журнала, может быть, в силу чувства соавторства, которое питаем мы к страницам своего журнала, они предстают в единстве своей направленности, и при всём разнообразии письма и различном уровне они являют собой то, что называют „линией „Нового мира“. Пусть нам не всегда удавалось быть последовательными до конца, пусть мы имели промахи и ошибки, но журнал в целом уже не оставляет сомнений относительно своей „линии“.
Можно было бы посвятить несколько слов мемуарному жанру, который получил заметное развитие на страницах нашего журнала. Здесь также были вещи, которые встретили безоговорочное одобрение, – как „Записки“ Героя Советского Союза М. Галлая, как „Чёрные сухари“ Е. Драбкиной, как „Невыдуманные рассказы“ адмирала флота И. Исакова и другие. И были вещи, которые вызвали критику разных оттенков: и Эренбург, и главы воспоминаний Горбатова и т. д.
Точно так же и по разделу критики в библиографии – разноречивость большая, противоположные мнения, иногда диаметрально противоположные, мы всё время выслушивали. Вот я вскользь сказал относительно того Запада, которому журнал будто бы привержен. Или иногда нам говорят, что вот вас на Западе любят и это нехорошо.
Тут мне хочется сказать, что, во-первых, нас никогда так не хвалили на Западе, как представителей нашего музыкального искусства, как Шостаковича или ансамбль Моисеева. Но значит ли это, что, раз Запад хвалит, значит, надо их ущемлять?
Наконец, Запад признаёт наших классиков, признаёт многое из современной нашей литературы. Запад признаёт Шолохова, которому присуждена Нобелевская премия. Должно ли сделать вывод, что это нехорошо, что это повод для нападок? Вроде бы нет. А между тем для журнала „Новый мир“ на практике это именно так.
Кроме того, Запад тоже разный. Одной из слабостей нашего журнала является то, что мы не нашли тона. Мы умеем разговаривать с нашими недругами, но с друзьями мы ещё не нашли тона. Это – дело очень деликатное и тонкое.
Вот сейчас я, товарищи, приближаюсь к одному очень деликатному пункту моего изложения. Я и промолчать о нём не могу, потому что недоговорённость и неясность не ведут к пользе для дела.
Обдумывая всю в целом практику журнала за последние годы, мы не можем не заметить, что по странности нас критикуют с какой-то недоговорённостью, скрывая куда более тяжкие прегрешения журнала, чем те, которые высказываются вслух. Мы не можем не догадаться, что имеется в виду из того неназываемого, несказуемого. Речь идёт о Солженицыне.
Вот вопрос, который я здесь, в своём кругу, могу поставить, и хотелось бы, чтобы мне также сказали об этом. Было ли ошибкой напечатание в 1962 году повести „Иван Денисович“, или, наоборот, это было заслугой журнала. (Насколько может считаться заслугой напечатание с ведома и одобрения ЦК КПСС рукописи, не требующей особых усилии по её редактированию.) Хотя теперь можно услышать из устных сообщений, что якобы Твардовский подсунул эту рукопись Хрущёву, как будто я имел такую фантастическую возможность.
Обходить этот вопрос нельзя. Если ответ будет у большинства товарищей такой, что напечатание „Ивана Денисовича“ было ошибкой, то разговор упрощается. А ежели нет, тогда можно и поговорить. И даже с толком.
Замечу кстати, что ни моё предисловие, с которым была опубликована повесть Солженицына, ни статья моя по случаю юбилея журнала не содержали в себе тех крайне завышенных похвал „Ивану Денисовичу“, какие раздавались из других органов нашей печати, в первую очередь со страниц „Правды“, посвятившей этой вещи три статьи, из которых только одна, последняя, содержит некоторые критические замечания.
Известно также, что повесть Солженицына получила чрезвычайно высокую оценку почти во всей коммунистической печати мира (за исключением Китая и Албании).
Для меня лично было и остаётся очевидным, что значение этой небольшой по объёму повести в нашем литературном развитии огромно, что она оказала и оказывает влияние на целый ряд других, причём наиболее талантливых художников. Например, её влияние сказалось на повестях Чингиза Айтматова, в частности, на повести „Прощай, Гюльсары!“ (спросите Айтматова, он скажет), на повести Можаева „Из жизни Фёдора Кузькина“, отчасти замолчанной, отчасти обруганной, чрезвычайно ценной повести, по крайней мере по заявлению читателей.
Вот на этот вопрос, товарищи, нужно ответить. Хуже нет молчания. Хуже нет обстоятельств, когда появляются табуированные имена.
У меня в интервью, данном „Литературной газете“, было имя Солженицына (кстати, никаких претензий у меня нет к Александру Борисовичу – всё напечатано в точности), но я не мог не внять просьбе сотрудника, который говорил: давайте Солженицына опустим. И я понял так: мы не знаем.
Не знаю, может быть, среди присутствующих никто не читал его „Раковый корпус“. Тут, может быть, есть отклонения от прямой, доброй дороги, но нехорошо, когда в таком собеседовании мы будем избегать правды, и я бы хотел услышать прямые, откровенные суждения. Это было бы ценно. Я хочу услышать: что, это было ошибкой писателя бездарного и ничего не дало, кроме вреда? Я и это могу услышать и не умру на месте.
От постановки <проблемы> „Одного дня Ивана Денисовича“ я обязан перейти к поэме „Тёркин на том свете“. Здесь есть люди, которые знают историю этой вещи. Они знают, что у меня была попытка опубликовать эту вещь в первом, гораздо более несовершенном варианте. Слава Богу, что она не была опубликована в том варианте. В своё время поэма была осуждена, и меня первый раз снимали из „Нового мира“ за „Тёркина на том свете“ и за „линию“. „Линия“ уже намечалась в течение ряда лет, когда я писал „За далью – даль“. Я продолжал работу над поэмой, и в 1963 году я получил возможность напечатать её в „Известиях“ и „Новом мире“. К этому времени я снова был редактором.
Поначалу поэму встретили приветливо, но были выступления резко отрицательные. Я не жалуюсь, я считаю это нормальной литературной жизнью. Но потом наступило и длится доныне молчание вокруг этой поэмы, изредка прерываемое немногословными изустными характеристиками её, как „пасквиля“ на советскую действительность.
Известно, что Театр сатиры поставил эту поэму, не инсценировку, не переделку. Как получилось у них? Не знаю, я не компетентен, но спектакль был отличный, билеты невозможно было достать. Спектакль сейчас снят тоже в полном молчании. Газета „Труд“, журнал „Театр“ по поводу этого спектакля дали по два абзаца, и говорилось там, что поэма-то хорошая, но спектакль вынул душу и превратил в нечто отрицательное. Я по этому поводу воспользовался страницами „Литературной газеты“, чтобы сделать разъяснение: топите вместе, если поэма дурна, с этого начинайте.
С Солженицыным именно так: мы будем подбирать потом листочки, а теперь делаем всё, чтобы заколотить в гроб. Этого не нужно очень много усилий, человек он очень больной. Это наполняет мою душу горестными чувствами. И опять молчок.
Я кончаю. Этот год, как ни трудно по разным обстоятельствам начинался, сверх всяких ожиданий обещает быть – только бы не сглазить – весьма урожайным…»
В обсуждении работы журнала новый мир приняли участие 11 человек. Первым предоставили слово драматургу Салынскому.
А.Д. Салынский: «Во-первых, хочу сказать, что мне просто по-человечески понравились интонации, в которых излагал свои мысли Александр Трифонович, а главное, задушевность, ясность, откровенность перед товарищами в том, что действительно составляет смысл жизни журнала и его жизнь как редактора журнала. <…> И нам нужно искренне и серьёзно поговорить о судьбе журнала, о его будущем с позиций, которые будут, безусловно, партийными. <…> Безусловно, у каждого должна быть своя линия, иначе журнал не журнал… Это бесспорная вещь, и я думаю, что было бы странно, если бы мы поставили вопрос так, что журнал должен развиваться в направлении, которое мы ему совместно во всех звеньях взвесили и подсказали.
По существу некоторых вопросов.
Во-первых, было бы странно, если бы мы сейчас, люди не такие молодые и искушённые политическим опытом, понадеялись бы, что Запад не использует в дальнейшем наши ошибки и наши достижения в своих пропагандистских целях. Любой наш шаг. <…> И бояться, что Запад так или иначе обращает свои пропагандистские, злостные, провокаторские усилия для того, чтобы охватить журнал „Новый мир“, – бояться этого нечего. <…> Нужно просто это понимать, давать этому оценку и заниматься этим как одной из сторон нашей жизни, в том числе пропагандистской работы. <…>
Кстати, о Солженицыне. Было бы странно, если бы мы сегодня, после того как мы всерьёз поняли, что это действительно интересное, сложное и очень неожиданное явление в литературе, вдруг сказали, что нет, повесть Солженицына – плохая повесть. Конечно, это отличная повесть. Но вопрос в том, что в то же время эта повесть по причинам, не зависящим от литературы и от „Нового мира“, была подхвачена и вокруг неё была создана атмосфера шумихи. „Новый мир“ здесь ни при чём, он напечатал повесть как повесть. А потом статьи в „Правде“, статья Вадима Кожевникова в „Коммунисте“ подняли эту повесть на невероятную высоту. Мы, литераторы, должны думать о том, что есть самое главное – правда жизни, правда литературы, рассчитанная на долгие годы, а не на тот момент, когда пропагандистские силы подхватывают ту или иную повесть и сделают её великой или, наоборот, уронят в наших глазах.
О „Василии Тёркине на том свете“. Я смотрел спектакль в Театре сатиры. <…> Это был очень интересный спектакль, прекрасный спектакль. И там не было ничего такого, что претило бы вкусу, что было бы против поэмы. Это была поставленная поэма, причём я отметил такие детали, что те актёры, которые комментировали спектакль, одетые в военную форму, они это делали с такой силой, это были красивые люди, одетые в военную форму, мужчины и женщины, которые вступили в строй спектакля и говорили мужественные, патриотические слова. Они давали спектаклю очень хороший, оптимистический тон. Вдруг кому-то не понравилось, начали шуметь, вокруг спектакля нездоровая атмосфера создалась. Недавно в горкоме партии обсуждался репертуар юбилейного года, и товарищ Егорычев[61] обращался к Плучеку: „Если спектакль не может идти – так катите его“. А спектакль закрыли. Полное изумление, непонимание, что происходит. <…> Меня удивило, что возникает поворот в судьбе крупных явлений театрального искусства от цензуры.
Совсем недавно цензура, продержав три месяца пьесу Розова „Традиционный сбор“, разрешила её ставить. Это хорошая пьеса, талантливо написана, политически выверена душой автора. Там нет того, что может быть воспринято чересчур мрачно… Пьесу три месяца держали, и только вмешательство ЦК заставило разрешить пьесу. Цензура уже не по существу идеологии вмешивается, а в художественную ткань. Была такая простая вещь. В пьесе „Варшавская мелодия“ Леонида Зорина есть такая фраза в последнем монологе: „Я завтра утром должен позвонить Акопову“. Зорин с огорчением рассказывал, что цензура через редактора передала, что эту фразу вычёркивает, так как эта фраза делает будничным героя. Какое дело цензуре, делает будничным или не делает! Это железная фраза: „Я завтра утром должен позвонить Акопову“. До чего дошло, Акопову нельзя позвонить! В пьесе даже Акопова нет, но выбрасывается цензурой, ей это кажется будничной фразой».
…Следующим выступал Чаковский. Он затронул два вопроса: вечный – о правде – и литературный – о герое произведения. Размышления о правде он закончил вопросом к коллегам:
– Говорили – процветающее колхозное крестьянство. А последующие пленумы ЦК показали, что оно не такое процветающее. Говорили – великий вождь, вождь всех народов. А оказалось – не такой великий. Говорили, что при Хрущёве исключена возможность культа и т. д., а оказалось, что она не исключена. Кто же прав? Правы ли газеты сегодняшние, которые в очередной раз утверждают, что сегодня всё правильно делается? Или прав «Новый мир», который каждый раз противопоставляет какую-то большую правду правде каких-то фактов?
Возьмём вопрос о положительном герое. Казалось бы, это чисто теоретический вопрос. Сколько мы об этом писали? Образ положительного героя – это вошло в набор обязательных условий в нашей литературе. Но я думаю, что «Новый мир» поступает неправильно, когда он касается этой проблемы. Неправильность заключается в том, что объективно вы противопоставляете правду, пропагандируемую «Новым миром», некоей официальной правде, которая выражается в наших статьях, в газетах, в партийных выступлениях, в речах руководителей.
Вот вы говорите, что правда едина и нечего говорить о правде факта, правде больших обобщений и т. д. Есть настоящая, подлинная правда. Разрешите мне привести пример, наиболее близкий «Новому миру». Возьмите вопрос о культе личности. Допустим, кто-то написал бы статью, что у нас были злоупотребления, преступления, лагеря и т. д., и на этом поставили бы точку. Это была бы правда? Да, правда. Но это была бы правда факта. Причём вредная, потому что могли бы найтись люди, которые бы доказывали, что это происходит потому, что плохие начальники лагерей и т. д. Когда же партия вскрыла причины культа личности и назвала условия, при которых он не может повториться, это уже была бы большая правда. <…> Как же можно всё время говорить, что не нужно противопоставлять, что есть правда одна и понимать её нужно каждый раз в практическом её выражении.
Забота советской литературы о советском герое, герое, достойном подражания… Это небезразличный вопрос. А вы в статьях «Нового мира» не раз отстаиваете мысль, что теория подражания герою рассчитана на лёгкую переметчивость, рассчитана на пассивного читателя, и требование в литературе дать образец для подражания на практике сводится к условной фигуре идеального героя. <…> Понятно, что в этих случаях само понятие «социалистический реализм», то есть реализм, предполагающий воинствующее отношение к действительности на научной марксистской базе, выпадает совершенно из терминологии «Нового мира». Я не занимался специально этим вопросом. Но чрезвычайно редко можно увидеть на страницах «Нового мира» слова «социалистический реализм».
Н.С. Тихонов: «<…> Александр Трифонович выступил с большой искренностью. Мне показалось, что он всю душу кладёт. <…> И мне кажется, что перед ним как прообраз стоят журналы, ведомые писателями прошлого века, которые вкладывали в свой журнал борьбу за передовые идеи своего времени, борьбу со всем реакционным. Ничего плохого в этом нет, потому что он берёт хороший пример. Но ввиду того, что получается журнал воинствующий, он невольно является журналом разоблачительного характера. <…> Но к этому воинствующему пессимизму нужно обязательно добавить воинствующий оптимизм, потому что журнал должен стать проводником наступательных идей, а не только разоблачающим. Получается так, что по линии художественной читатель имеет хорошее чтение, что он имеет замечательных авторов, журнал заботится о том, чтобы подтянуть бывших провинциальных авторов и т. д. Но этот разоблачительный подбор, который там был, он слишком велик, он преобладает.
Вот пример с Солженицыным. Кто говорит, что нельзя было печатать? Но журнал довёл Солженицына до высшей точки. Он выставил его на Ленинскую премию. „Иван Денисович“ был провозглашён единственным произведением советской литературы, достойным этой премии. Комитет состоял из ста человек, совершенно разных людей, но с этим никто не мог согласиться».
Л.Н. Новиченко: «Я читаю журнал с огромным интересом. Я прочитал неизвестного автора – небольшой рассказ Макарова „Дома“. Действие происходит где-то в глубинке. Но до того беспросветно в смысле бедности, экономического положения и даже одичавшей семьи в отношениях друг с другом. Сын замахивается кулаками на отца, мать – пьяница. Это какое-то вырождение, и картина вырождения не только физическая, но и нравственная. <…> Я не хочу автору приписать враждебные тенденции, но объективно получается очень тягостно.
Пусть бы это было отдельной случайностью, но я вспоминаю и другие вещи. Конечно, Семин – это не Макаров, это честное произведение, но нет там тех обобщений, которые хотелось бы видеть. Я думаю, не лишены оснований некоторые серьёзные претензии и к повести Быкова, писателя, которого я очень уважаю, но писателя, который в данном произведении проявил в значительной степени односторонний взгляд на события. Наряду с большим звучанием настоящей советской литературы создаётся некий „обертон“ – дополнительный тон, который я лично не могу принять.
Я считаю, кстати, что самым интересным разделом в „Новом мире“ является раздел мемуаров и публицистики. Я здесь вижу личные симпатии и эстетические пристрастия главного редактора. Ему претит, очевидно, всякая сочинённость, и он предпочитает этой сочинённости, которая бывает фальшивой, настоящие документы из жизни, и эти документы из жизни „Новый мир“ умеет подбирать, умеет делать и выпускает их прекрасно. В частности, я говорю о последней незаконченной публикации Емельянова[62]. Действительно, это написано без претензий, но вы видите за этой фигурой судьбы народные».
В вопросе об А.И. Солженицыне Леонид Николаевич занимал жёсткую позицию и открыто заявил Твардовскому, что ему лучше пересмотреть своё отношение к А.И.
Он вовсе не назвал коммунистической позицией авторскую позицию повести Солженицына. И если Александр Трифонович будет настаивать на своих прежних оценках повести Солженицына как какого-то сверхобычного явления, мерой которого нужно измерять явления нашей литературы, «если вы будете и сейчас настаивать на этом, вы очень усложните и свою, и нашу позицию».
В.М. Озеров: «По-моему, острый интерес к журналу объясняется не только тем, что здесь печатаются очень сильные, превосходно написанные литературные произведения. Интерес объясняется тем, что журнал остро ставит актуальные проблемы времени, что он к ним возвращается постоянно, что это нередко те проблемы, которые волнуют широкие круги общественности у нас и за рубежом. Это нередко нерешённые проблемы, а иногда те проблемы, которые по-разному решаются в разное время.
Вопрос я ставлю заострённо. И мне хочется не самому на него ответить. Может быть, ответят товарищи из „Нового мира“: верно ли, что линия показа правды нашей жизни ограничена показом тех явлений, о которых порой нервозно, порой подчёркнуто мы говорили 10 лет тому назад? Не стоит ли „Новому миру“ подумать, что их программа должна быть шире? Жизнь богаче, полнокровнее, и сегодня требуются не только указания на недостатки.
И ещё один совет. Мне кажется, что редакция „Нового мира“ должна вести и контрпропаганду. Почему вы принимаете (на страницах журнала не видно, что не принимаете) гнусные заявления буржуазной печати о „Новом мире“?
Многие произведения берут. Может быть, это даёт основание для таких выводов, а другие, может быть, не дают. Где вы опровергаете? Вы стыдитесь уточнить свою линию?»
Н.М. Грибачёв: «Я хочу высказать несколько мыслей, предварительно ответив на некоторые вопросы, которые поставил Александр Трифонович. Было ли ошибкой опубликование „Ивана Денисовича“?
Я уже высказывался на Ленинском комитете. Я считаю, что это хорошее художественное произведение, за исключением частностей бранного характера. Но я считал и считаю, что ему в критике придали не то значение, которое оно имело для нашей литературы. То, что поднята лагерная тема, меня не смущает. Кто-то уже сказал, что об этом там или тут говорить нужно, – от истории не уйти. Но само отношение к Солженицыну у меня сложное в результате того, что я читал другие его произведения – „Первый круг“ и „Пир победителей“.
Относительно „Тёркина на том свете“. Я уже высказывался по этому поводу у Поспелова, когда шёл разговор по первому варианту[63]. Мне вот что кажется. В связи с созданием „Тёркина на том свете“ произошло расщепление образа Тёркина, которого я очень люблю. Я считаю, что в поэзии это самое лучшее произведение. Но для меня, по моему личному восприятию, произошло расщепление Тёркина. Он здесь не находит работы для своего характера, загруженного интеллектуальной деятельностью. <…> Всё время двоится Тёркин в разных ситуациях. Я говорил это когда-то и повторяю сейчас, и ничего для меня в связи с этим не изменилось».
Относительно заграницы и реакции на то, что говорится за рубежом о «Новом мире»:
«О „Новом мире“ говорится много. Пишет не только журнал „Грани“, но и газета „Посев“, занимаются им и в Калифорнии, и в Мюнхенском институте по изучению СССР. Были солидные статьи по выступлениям „Нового мира“. <…> Такие вещи журналу надо изучать и анализировать, а в отношении некоторых вещей и насторожиться. <…> Использование наших материалов должно нас всерьёз интересовать.
По журналу. Здесь упоминались произведения Можаева, Макарова и других применительно к колхозной теме. Лично эти произведения в „Новом мире“ глубоко огорчали, но не потому, что я считаю плохим произведением „Из жизни Фёдора Кузькина“ или что эти факты выдуманы и т. д. Нет. Ситуация там вполне реалистическая, против этого возразить ничего нельзя. Написано это живо, интересно. Хорошо читается. Но тут возникает вот какая мысль. А где в журнале произведения другого плана, показывающие поступательное развитие жизни, с широким общественным дыханием, не замкнутое? Таких ярких произведений нет. И получается однобокость.
Лозунг „полной правды“, лозунг „правда жизни“ довольно всеобъемлющие, нуждаются в серьёзном уточнении и вряд ли могут быть основой программы. Жизненная правда, или правда времени, заключается не в правде фактов и не в постановке полной правды, так как любая критика к любому произведению может предъявить претензии, что это неполная правда».
К.В. Воронков[64]: «Хочу зачитать несколько строк из того, что мы получили несколько дней назад, – это сообщение Би-би-си, переданное 4 марта в 17 ч 45 мин. Там сказано: „Мы коснёмся главной, передовой статьи еженедельного литературного добавления в газете „Таймс“. Статья посвящена последним тенденциям советских литературных кругов и начинается словами: „В ноябре исполнится 50 лет установления советского строя. Возникает вопрос, как этот юбилейный год будет отмечен в русской литературе? Последние номера „Нового мира“ – этого мощного оплота русской либеральной мысли – создают не вполне ясное, но в общем успокоительное впечатление“. Статья подчёркивает, что, „несмотря на критику в газете „Правда“, либералы в „Новом мире“, по-видимому, не приведены к молчанию путем запугивания“. Таких выступлений буржуазных брехунов немало. А коллектив редакции молчит, не реагирует. Это неправильно. Это несвойственно нашей боевой советской печати. Нам, к сожалению, не известен ни один документ редакции, который давал бы оценку критике и намечал практические меры к исправлению недостатков. Скажем, собралось бы заседание коллектива редколлегии, чтобы поговорить о том, что журнал критиковали на XXIII съезде партии, какие мы сделаем выводы. Нам, секретариату, об этом неизвестно. Журнал не докладывал об этом секретариату. Журнал не выступал по этому вопросу в печати.
Я полностью согласен с Виталием Михайловичем (Озеровым), который говорил о том, что журнал несправедливо молчит по поводу брехни буржуазной прессы, не подаёт своего голоса. В свою очередь, и секретариат ни разу за последние два-три года не встречался с коллективом редакции, с редакционной коллегией, ни разу не поговорил по-настоящему с коллективом редакции и в первую очередь с редколлегией по всем этим вопросам. Я уверен, что у себя вы говорили, но нам это неизвестно».
Л.С. Соболев: «Хочу сказать тебе, Александр Трифонович, ты должен знать об этом не только как один из лучших советских поэтов, человек, создавший образ Тёркина, Тёркина, который для десятков миллионов людей, и молодых, и старых, является непревзойдённым типом советского воина, – ты должен знать об этом как редактор одного из самых популярных журналов… Происходило интервью в большой японской газете. Показали фотографию каких-то молодых людей, которые стояли у памятника Пушкину и кричали: „Свободу Синявскому и Даниэлю!“ – и меня спросили: „Как вы объясняете, что у вас разделяются на консерваторов и либералов?“ Я отшутился.
Но потом задали другой вопрос: „Как вы можете объяснить, что Александр Твардовский, который является редактором самого прогрессивного, самого либерального журнала, выведен из состава членов ЦК Коммунистической партии Советского Союза?“ Я занял юмористическую позу и сказал, что я, человек глубоко беспартийный, не знаю, как делается в Центральном комитете, и мне помог Ю. Барабаш[65] который сказал, что всё время обновляется состав, что у нас нет впечатления, что Твардовского вывели за либерализм, что он единственный редактор, что он ведёт линию, которая может победить, – линию партии, линию нашей литературы. Это первый факт. Второй факт. Осака. Там было совещание с людьми. И там ко мне подошёл один пожилой человек. Разговор шёл такой: „Мы же все знаем, что у вас есть две литературы. Есть одна литература, подчинённая партии, а есть литература свободная, которую мы называем „Новым миром“. И тут я должен сказать, что, несмотря на все мои споры, несмотря на моё категорическое утверждение, что таких вещей у нас не бывает, но такие суждения бытуют на разных континентах.
Я об этом решил сказать потому, что мы этого не можем допускать. Мы не можем допускать, чтобы славное имя журнала похабилось различными людьми, которые такие вещи говорят. Здесь Тихонов сказал удивительную вещь, которую я себе записал. Он сказал, что если есть воинствующий пессимизм, то должен быть и воинствующий оптимизм, которого в журнале нет».
А.А. Сурков: «Дорогие товарищи! Мы собрались здесь, немолодые литераторы, у которых должно быть повышенное чувство ответственности за судьбы нашей литературы, а следовательно, за один из популярнейших наших журналов. Поэтому надо как-то логично говорить. Нельзя с истерикой приходить на серьёзное обсуждение впервые в практике нашего секретариата за последние годы, притом одного из самых сложных организмов в духовной жизни нашей литературы.
Что же касается до самого „Нового мира“, то тут у меня есть всякое. Когда идёт вопрос о том, является ли столбовой дорогой нашей литературы „Один день Ивана Денисовича“, то я нахожусь в некоторой оппозиции к точке зрения редакции „Нового мира“. Но это ни в малой мере не ставит вопрос, надо или не надо было напечатать эту повесть в журнале „Новый мир“. Мне кажется, не просто по произволению такого экстравагантного политического деятеля, как Хрущёв, а в силу исторических обстоятельств эта или другие вещи на эту тему должны были появиться в нашей литературе, так как после XX съезда была атмосфера большой и серьёзной переоценки многих серьёзных вещей и не могли не появиться произведения подобного рода в нашей литературе. И тут появился „Тёркин на том свете“. Я согласен с Николаем Семёновичем, что, может быть, надо было тот круг сатирических наблюдений за нашей действительностью не связывать с традициями и вошедшим в духовную жизнь всего народа образом Василия Тёркина, солдата той большой войны. Но в принципе эта вещь тоже должна была закономерно появиться в нашей литературе».
Г.М. Марков: «Я хотел бы защитить или, во всяком случае, открыть редакционной коллегии и главному редактору журнала одно очень крупное достижение журнала „Новый мир“, о котором здесь почему-то не было сказано. Это единственный литературно-художественный журнал, который из года в год ведёт очень серьёзную работу, связанную с развитием производительных сил в стране. <…> Считаю, что этот раздел „Нового мира“ находится на очень высоком уровне. Заметки Козлова и Румера о хозяйствовании, Первушина о направлении главного удара[66], статья Лагунова – молодого тюменского автора. Дело в том, что в этих статьях поставлено очень много существенных практических вопросов, которые имеют решающее значение для образования новых экономических районов. Я не говорю уже о такой интересной вещи, как публикация очерка Верховского <…>
Но дальше я должен сделать одно очень резкое критическое замечание в адрес редакции журнала „Новый мир“. <…> Не мне учить, что в нашей стране сложилось определённое понятие об общественном такте. Общественный такт состоит в том, что, если тебя критикуют, если к тебе обращаются не с плохими чувствами, а с добрыми, – надо на это реагировать, тем более когда это делает широкая партийная общественность.
Что же произошло: семь делегатов XXIII съезда так или иначе упоминали о „Новом мире“, упоминали в общем контексте, что наша литература растёт, но огорчительно то-то и то-то. Надо было предполагать, что если не в апреле, то в мае, июне последует какое-то более широкое, более развёрнутое выступление редакции по этому поводу. Этого не произошло. Создалось нехорошее впечатление, которое я пытался развеять. <…> Второй раз это произошло после того, как прошла серия идеологических совещаний. Иногда они шли очень остро, иногда с ненужными обобщениями, иногда с нужными и отражали всю сложность не только литературных проблем, но и идеологии, в которую литература втыкается очень просто и неразрывно. Вы знаете, что очень многие, начиная от секретаря ЦК и кончая рядовыми коммунистами, на партийных собраниях говорили по поводу выступлений, связанных с залпом „Авроры“, с двадцатью восемью панфиловцами[67] и т. д., то есть то, что вы сами признали. Нужно на это тоже отвечать. На Всесоюзном идеологическом совещании, где я выступал и где бы очень сложно было какие-то моменты объяснять, потом подошла целая группа людей, которые хотели больше понять, что было сказано с трибуны.
Я считал для себя обязательным это замечание высказать. И думаю, что время ещё не ушло высказаться по этому вопросу. Сейчас народ образованный. Всё замечают. Когда говоришь: „Очевидно, в следующем номере ответят“, – они говорят: „Нет, не ответят, в поддержку себе уже письмо напечатали…“ Может быть, можно к этому присовокупить мысль, которую выдвигали товарищи, о большей оперативности, когда дело касается, наших идеологических позиций. Я не хочу допустить такой мысли, что у „Нового мира“ может быть какая-то другая идеологическая позиция, кроме позиции нашей партии. Но, очевидно, настало такое время, когда действительно нужно реагировать. <…>
О Солженицыне. Я считаю, что здесь дан ответ исчерпывающий. Да, эта вещь появилась в тех условиях, когда это было целесообразно, важно и нужно. Можно ли на этом основании солженицынскую вещь поднять и, как с хоругвью, идти с ней в будущие времена? Очевидно, нет. Новые времена, новые критерии и новые события в самой литературе, которые выдвигают более зрелые вещи. Но должен вас упредить: положение с Солженицыным сложное… Пусть это останется между нами, но его вещи печатают за границей, и „Раковый корпус“ в том числе. И он ведёт себя нехорошо. Был бы правильный вывод, если бы в ближайшее время собралась небольшая группа с ним, поскольку он член Союза. А член Союза имеет не только права, но и обязанности. Позовём его и поговорим. Надо иметь в виду, что, какая бы биография ни сложилась у Солженицына, ему общество советское и литература выразили большое доверие. Мы понимаем, что у этого человека жесточайшие обиды были в прошлом пережиты, но в нём должно проснуться новое начало. Я считаю этого человека талантливым, но, очевидно, эти свойства, это начало пока мы в нём не пробудили, и давайте сделаем попытку, поборемся. Настало время, когда не надо по первому поводу списывать с корабля, надо бороться за людей, воспитывать и разъяснять, как ни казённо звучат эти слова.
Я не скрою, что и вокруг Синявского мы разошлись с рядом людей… Это вопрос немалый, и над ним предстоит поработать.
Мне не нравится, что в свете последних публичных выступлений – у меня к этому есть данные – товарищ Солженицын машет и так и этак, не щадя никого, в том числе и тех, кто на его плечо положил дружескую руку и помогал. Это не годится. Значит, надо человеком заняться всерьёз».
Последним слово взял ещё раз А.А. Сурков, выступивший в защиту Твардовского по делу Синявского и Даниэля: «Тут ставится вопрос об отношении Твардовского к делу Синявского и Даниэля. В ноябре 1965 года в отеле „Лютеция“ в Париже Твардовский и я впервые задолго до процесса на пресс-конференции отвечали по этому вопросу. Я не помню текстуально, как отвечал Твардовский, но ни один реакционный журналист не посмел воспользоваться его ответом, чтобы что-то напечатать на страницах своих газет, потому что это были ответы, которые мог дать только настоящий писатель-коммунист».
В заключительном слове Твардовский поблагодарил выступающих за доброжелательное отношение к журналу «Новый мир» и конструктивную критику: «Я выслушал здесь многие высказывания, многие суждения о журнале. Право, я мог бы сейчас отнять у вас ещё час на объяснения, частичные возражения, но вряд ли это будет продуктивно.
Я приношу самую искреннюю признательность всем принявшим участие в обсуждении, особенно тем товарищам, которые высказались. И я заявляю, что у меня и у моих соредакторов нет основания предполагать какую бы то ни было неискренность или какие-нибудь косвенные соображения, которые были бы в основе высказанных суждений.
Я хочу заверить секретариат, что ничто из существенного, высказанного здесь, не будет упущено из внимания редакцией в её дальнейшей работе. А если что-то было сказано и не совсем так, чтобы полностью соответствовало действительности, то и от этого нас не убудет.
Спасибо, товарищи!»
Вывод секретаря правления Союза писателей по обсуждению работы журнала «Новый мир» был следующий. В ряде произведений односторонне освещается наша действительность, обедняется образ советского человека. В этой связи острому критическому разбору были подвергнуты рассказы А. Макарова, повести В. Сёмина, Б. Можарова и некоторые другие произведения. Резкое осуждение получила статья А. Кардина «Легенды и факты», проникнутая необоснованным пересмотром и принижением революционных и героических традиций народа.
Отмечалось также, что редколлегия «Нового мира» слабо реагировала на критику недостатков в работе журнала со стороны общественности. Но ожидаемого разгрома не последовало. На следующий день после заседания секретариата Александр Трифонович писал Б. Шинкубу: «Только вчера, кажется, закончилась длинная серия мытарств с журналом. Прошло обсуждение журнала в секретариате Союза, утверждены представленные мной члены коллегии (Ч. Айтматов, Б. Дорош, М. Хитров).
Авось, ещё потянем, поработаем» (сочинения, т. 6, с. 252).
«Идёт задушение журнала», – открыто заявил Александр Трифонович Г.М. Маркову и К.В. Воронкову, посетившим редакцию «Нового мира» вскоре после прошедшего заседания секретариата правления Союза. И хотя работа журнала была одобрена, с критикой её Твардовский не согласился, ибо был твёрдо убеждён в том, что искусство должно быть абсолютно свободно.
«В сущности, если не вилять и не применяться к вынужденной роли, то я, в общем смысле, целиком на стороне автономии искусства. Только показания независимого от государственного партийного регламента искусства в пользу социализма и коммунизма – только они имеют действенную силу и чего-нибудь стоят.
Там, где нет автономии, искусство умирает, как у нас (имея в виду так называемое партийное искусство и в Китае). Оно не может быть придатком, „помощником“, – оно может оказывать действительную помощь, могучую, безусловную, но не в качестве „помощника“ по должности, по штатному расписанию. По должности „партийное искусство“ – прибежище всего самого подлого, изуверски-лживого, своекорыстного, безыдейного по самой своей природе».
Ответом на критику работы журнала, сопроводившуюся пустыми комплиментами, поэт ответил в начале апреля стихотворением «Такою отмечен я долей бедовой…»
Съесть не съели, но до «русской болезни» довели.
Демичеву доложился:
– Около месяца кошмарное бытие. Пропустил все предсъездовские встречи с руководством, на съезд писателей явился в предпоследний день.
– Что же так, Александр Трифонович?
– Ослабел.
– Нужно держаться.
– Да. Многомесячная психологическая бомбёжка, – сорвался.
– Но ведь любовь народная остаётся, а это главное, – подковырнул Демичев.
Итак, редактор самого популярного журнала проигрывал встречу с руководством страны, не участвовал в работе IV всесоюзного съезда писателей и пропустил ажиотаж, вызванный письмом А.И. Солженицына к съезду. Первой из основных тем «Письма» было «то нетерпимое дальше угнетение, которому наша художественная литература из десятилетия в десятилетие подвергается со стороны цензуры… Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем „Главлита“, тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно неграмотных людей над писателями» С большой силой и убедительностью развив этот тезис, автор резюмировал: «Я предлагаю Съезду принять требование и добиться упразднения всякой – явной или скрытой – цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист».
29 мая состоялось первое очередное заседание секретариата, и на нём Твардовский был уже во всеоружии и защищал Александра Ивановича:
– Он затравлен, загнан. Он в качестве какого-то изгоя существует среди нас. Не называя, его имя вычёркивают отовсюду. Ведь как бы то ни было, но ему это ужасно. Писатели должны иметь способность вообразить себя на месте товарища, неизвестно, что в таком случае человек сделал бы. Если он делает неверные движения, то нельзя на него обрушиваться в таком случае с мечом.
Между тем положение самого Твардовского было довольно шатким. В мае по докладу отдела культуры и пропаганды ЦК КПСС было дано указание обсудить вопрос о руководстве журнала «Новый мир», «имея в виду новые кандидатуры на пост главного редактора и его заместителей».
Журналу вышла боком и близость к Солженицыну: стало известно, что его произведения начали печатать за границей. Вдобавок в верхах военных возмутились опубликованной в «Новом мире» повестью И. Грековой «На испытаниях»: «дегероизация!»; «клевета на армию!» – Последовали разносные статьи в «Красной звезде», «Литературной России» и «Русской речи». Запретили спектакль в Театре на Таганке по повести Можаева о Фёдоре Кузьмине, публиковавшейся в «Новом мире».
Взялись за публицистику журнала – часть тиража одного из номеров пошла под нож из-за… статьи о Гитлере. «Написано так, что возникает много аналогий с нашей партией…» В редакцию явилась комиссия проверять партийную работу. Допытывалась, почему журнал не отвечает на критику в печати и на похвалы в зарубежных изданиях, и – вдруг исчезла.
– Ждут указаний, – резюмировал Александр Трифонович.
Прояснить ситуацию Твардовский пытался через Демичева, но министр затягивал с аудиенцией. От обращения к Кириенко или к Суслову отказался:
– Вижу, что ничего не могут. Плыви сам и тони сам.
Позвонил Л.И. Брежневу. Леонид Ильич был любезен и доброжелателен, давно, мол, хотел встретиться. Пообещал принять. «Какое ликование было в редакции, – вспоминал В.Я. Лакшин. – Женщины, прознав о звонке, едва ли не целовались и ходили все улыбающиеся с раскрасневшимися лицами. Кто знает, может быть, журнал наш ещё потянет?» Ждали и надеялись долго – и вдруг: «Фон для беседы нехорош. С Чехословакией дела всё грознее». Андрей Михайлович Турков, биограф поэта, писал о его реакции на ввод советских войск в Чехословакию: «В тетради тех дней – строки, захлебнувшиеся, словно подавленное рыдание»:
В те же дни А. Бек записывал: «Он пьёт и плачет». Присланное ему «коллективное обращение к чехословацким писателям Твардовский подписывать отказался. «Его содержание представляется мне весьма невыгодным для чести и достоинства советского писателя», – заявил он.
Заместитель Твардовского А.И. Кондратович записывал 22 августа: «Вчера настаивали из райкома, чтобы мы провели собрание в поддержку действий наших войск и правительства. Долго спорили. Что делать? Не проводить? Значит, сразу же партбилеты на стол, и конец журналу. Мы все думаем, что даже в этой тяжкой обстановке журнал дороже. Он важнее всех нас вместе взятых. Я не хочу оправдывать себя или других, но в нашем положении идти на самоубийство бессмысленно».
Журнал ещё полтора года продержался под началом Твардовского. За это время в нём были опубликованы: записки Александра Трифоновича «С Карельского перешейка», «Белый пароход» Айтматова, «Круглянский мост» Н. Барынской, «Юность в Железнодольске» Н. Воронова, «Три минуты молчания» В. Гладимова, «Пелагея» Ф. Абрамова. Был напечатан ряд острых полемических статей: Г. Берёзкина, А. Берзер, М. Злобиной, С. Рассадина.
На повторное изгнание Твардовского из журнала всё же не решились, стали изводить его «мытьём и катаньем». В марте 1969 года ему предложили пополнить коллегию «Нового мира» совершенно одиозными лицами. Александр Трифонович категорически отказался от такого «укрепления» редакции и настаивал на возвращении Дементьева и утверждении своим заместителем Лакшина.
Давление на журнал усилилось. 5 марта «Литературная газета» опубликовала письмо «земляков» Н. Воронова, «глубоко возмущённых» его повестью «Юность в Железнодольске». «Литгазету» поддержала «Правда». Заодно напомнила о том, что «Новый мир» неоднократно подвергался критике, и подытожила: «Общественность вправе ожидать, что редакция наконец делает верные выводы из этой критики».
14 мая Воронкову поручили передать Твардовскому желание ЦК КПСС о его уходе в отставку, посулили министерский оклад – 500 руб. в месяц как одному из секретарей правления Союза писателей, без необходимости появляться на работе. Александр Трифонович заявил на это, что о «должности с твёрдой ставкой» и речи быть не может, судьба журнала должна стать предметом серьёзного обсуждения в секретариате:
– Пусть мне объяснят, за что меня снимают!
Мужество этого человека поражает. Он не только воспротивился воле руководства партии, но и смог в условиях систематической нервотрёпки закончить в апреле две первые главы поэмы «По праву памяти». 23-го их получила редакция «Нового мира», 30-го была готова вёрстка поэмы (предназначалась для майского номера журнала).
1968 год заместитель Твардовского А.И. Кондратович проводил следующей записью в «Новомирском дневнике»:
«Более мрачного года, чем 68-й, я не знаю. Был 37-й, но он был скрыт от многих. Был 52-й, но 53-й унёс Сталина, и забрезжила надежда. 68-й – крах последних иллюзий и надежд.
Будем жить. Постараемся сделать всё что можно. Хотя живём уже в бескислородной атмосфере. Впору надевать противогазы. Отовсюду тянет смердящим духом истлевшего Сталина. И дух этот пытаются представить как благовоние».
Свои дневниковые записи Алексей Иванович издал под названием «Последний год». Они о последнем годе (1969-м) существования журнала «Новый мир» под руководством Твардовского и передают духовную атмосферу, царившую в коллективе журнала. 14 января Кондратович записывал: «Мы вроде смертника. Нам терять нечего. И в этом наше великое преимущество: мы можем разговаривать так, как мы думаем. Это удивляет, обескураживает начальство и заставляет их побаиваться нас. Стань мы немножко другими, начни подлаживаться – и нас тут же растопчут. А нас боятся растоптать, хотя очень хотят и, скорее всего, когда-нибудь сметут. Но тоже со страхом и опаской: даже самый глупый из них чувствует за нами силу правды, силу будущего, которая неотвратимо на них наползает, даже когда мы отступаем».
Коллектив журнала жил в напряженном ожидании того, что день грядущий им готовит. Нервы руководства были напряжены, ничего хорошего не ждали, но держались, работали.
13 февраля Твардовский попал в кунцевскую больницу с переломом кости. 24-го к нему приехали Вл. Лакшин и Кондратович, привезли 12-й номер журнала.
– Всё ещё выходит, – удивился Александр Трифонович. – Странно всё это как-то.
Лакшин ответил на это:
– Иногда кажется, что мы уже давно не существуем, а оказывается, живы и выпускаем ещё книжки, и журнал живёт.
– Это верно, – согласился Твардовский. – Я тут даже написал стишки, и там есть строка, написанная с этого: «Порой мне кажется, что я не живу, что мёртв я…» Но вот выпускаем журнал. Странно… А ведь должны нас снять. Давно должны. Снять главного, разогнать коллегию.
Из мартовских записей Кондратовича:
«10/III – 69 г. Ездил к А.Т. в Пахру. Он выписался из больницы, но ещё придётся ходить в гипсе недели три.
12/III – 69 г. Вчера позвонили С.X.[68] из бухгалтерии и сказали, что они слышали, что А.Т. болен, и потому не будут выписывать ему зарплату. С.X. заявила, что он болен, но всё время работает, и вообще, он имеет право не являться на работу каждый день.
Вот уже как пошло. Кто-то донёс, кто-то хочет выслужиться. Это первый случай за всю работу А.Т. в „Н. м.“». Симптом.
13/III – 69 г. Я рассказал А.Т., что у нас едва ли пройдёт рецензия на книгу «Большевистская партия в борьбе с царской цензурой». А.Т.: „Только подумать, до чего мы дожили, уже надо спасать царскую цензуру. Не дай бог, если подумают, что наша цензура похожа на ту“».
14 мая К.А. Воронков передал Твардовскому требование ЦК о его отставке. Чего ждали и не желали – сбылось. Но вопрос о причине оставался. Желали знать формулировку причины. Кондратович писал:
«A.T., или не желая говорить, или всё ещё сам не представляя важности события. не отвечает и говорит, что Воронкову это поручили, что он сам расстроен и ему трудно было выполнять это поручение. „Ты пожалей его, пожалей!“ – взорвалась Мария Илларионовна. И действительно, в самом деле, пожалеть его не хватает.
А.Т. клонит куда-то совсем не туда. Говорит, что читал Воронкову свою поэму и тот чуть не прослезился. („Он ведь тоже сын попа или с попами водился“, – смеётся дурным смехом.)
М.И.: Поверил ему и растрогался. Обрадовался, нашёл слушателя и раскис.
А.Т. только слабо машет рукой.
– От чьего имени передавал он предложение? – спрашиваем его.
А.Т.: Он говорит, что от отдела, но согласовано с Петром Ниловичем.
– Но почему, какие мотивировки?
А.Т.: Ведь он говорит, что и там, наверху, говорят, что это единственный советский журнал с мировой славой.
– Но если журнал так хорош, – спрашиваем мы, – зачем же вам уходить?
А.Т.: Ну ладно, ребята, я поеду сейчас на дачу…
Приехали в редакцию. Все спрашивают. Приходится врать, делать весёлые лица.
Мол, предложили подумать о новом составе кабинета, но, в общем, ничего особенного.
15/V – 69 г. А работать уже не хочется. Уже не читается. Читаю по инерции. Но уже что-то надломилось. Ясно, что конец. Надо только встретить его достойно. Только об этом и речь, и все мысли. Об этом мы говорили сегодня с Дементьевым. Он-то всё знает. Сегодня он целый час ходил и разговаривал с А.Т. Настроение? Нормальное. Пока он не собирается подавать заявления, хочет подумать. Но нам Дементьев сказал: „Ребята, собирайте вещички. Дело ваше пропащее“».
Твардовский держался три недели. Оставлять журнал было жалко, но положение казалось безвыходным, и он решил уступить властям предержащим.
«Жить уже нельзя». Сподвижники уговаривали Твардовского не спешить с уходом: причин для этого нет. Александр Трифонович покраснел и начал взрываться, перешёл на крик:
– У меня есть собственное достоинство, и если мне говорят: «Пойди вон!» (снова повторял) – то я не буду говорить: «Простите меня, я буду хорошим, другим, но только оставьте». Нет, в таких случаях уходят. Да если бы я даже умолил их, толку бы от этого никакого не было, жизни бы не было никакой. Её и так уже давно нет. Разве я собирался уходить раньше, хоть знал, что моего ухода ждут с нетерпением? Но я ещё чувствовал, что как-то можно жить. Теперь я чувствую, что жить уже нельзя. Цикл завершился. (Это тоже повторял.) Насильно мил не будешь. Я уже не говорю о том, что я просто устал. Я уже написал проект письма и в понедельник покажу его вам. Оно достаточно ясно говорит о том, почему я ухожу.
Волокита с уходом Твардовского продолжалась девять месяцев. В конце концов, по указанию сверху Федин собрал секретариат Союза писателей, и на нём наметили кандидатуры взамен сподвижников главного редактора журнала «Новый мир». Александру Трифоновичу сообщили об этом 5 февраля 1970 года. Это известие вызвало в редакции немалую перепалку.
– Часа в два, – вспоминал А. Кондратович, – А.Т. попросили приехать. Уехал. Мы ходили с напряжением. Был он недолго. Вернулся. Молча прошёл в кабинет. Сел. Мы сидим ждём, что скажет.
– Так вот, вчера был секретариат. Без меня. И решено освободить Кондратовича, Лакшина, Виноградова, Марьямова и Саца.
Ну и ну! Я смотрю на Лакшина, он вроде бы готов к такому сообщению, он кандидат на снятие номер один, – и то он побледнел.
Молчим. Кто-то спрашивает: «А кого дают вместо нас?»
А.Т.: Дают? Мне уже не важно, кого дают. Я заявил, что подаю заявление об уходе… Дают Большова. Да нет, они уже все утверждены.
– Без вас?
Взрыв.
– Неужели вы не понимаете, что, конечно, без меня? Всё решили без меня! Константин Александрович Федин решил. Он председательствовал…
Выясняется, что решение вроде не совсем окончательное. А.Т. ещё предложили новый вариант редколлегии с тем, чтобы он подумал.
А.Т.: А что тут думать?
Думать ещё можно. Ещё остаётся один последний шанс – письмо. Надо всё-таки посылать. Но А.Т. в таком состоянии, что говорить ему об этом невозможно.
Литературная Москва гудела. К. Симонов послал в «Литературную газету» письмо, в котором как секретарь Союза писателей протестовал против неконструктивности действий секретариата. Кроме того, снятие сотрудников журнала проходило без ведома и присутствия Твардовского, секретаря Союза и главного редактора, что само по себе беспрецедентное нарушение устава Союза писателей и демократии.
Такие же письма написали Сурков и Исаковский и послали их в ЦК КПСС. Решился, наконец, отослать Брежневу давно написанное письмо и Твардовский. Ответа ждал две недели, высиживая в редакции до шести часов. Ответом генерального секретаря стало его соглашение на отставку Твардовского.
20 февраля Александр Трифонович попрощался с коллективом «Нового мира». После этого в его кабинете собралось ближайшее окружение Твардовского. Решили ехать к одному из присутствовавших. Выпив, Александр Трифонович заговорил о журнале:
– Я почти двадцать лет жизни отдал журналу. – И начал считать: сколько было в первый заход, сколько – во второй. Получилось что-то около восемнадцати лет (правильно – семнадцати). – Треть моей жизни. Не только сознательной. Вообще треть.
Подъехал Сац. Потом тут же появился Дементьев. И Дементьев предложил: «Давайте договоримся: каждый год, пока живы будем, собираться 20 февраля. Всем нашим наличным составом. Пусть это будет новомирский день». Предложение было трогательным. Я[69] знаю, что А.Т. не любит театральные эффекты, а в таком предложении есть какой-то элемент театральности, а лучше сказать – затрёпанности, даже инфантильности. Ну, казалось бы, чего нам, старым и седым, договариваться как юношам? Но тут и А.Т. растрогался и поддержал Дементьева. Вот и перевернулась почти уже окончательно, да что почти – окончательно наша долгая, странная, горькая, и печальная, и трижды радостная страница…
Весть об отставке Твардовского стала мировой сенсацией. Гудели все радиостанции Европы и Нового Света. Корреспондент «Обсервера» заявил: «Будущее советской литературы теперь закрыто плотной завесой тумана». Многие указывали на то, что редактор «Нового мира» пытался «связать коммунизм со свободой творчества», что «отставка его является крахом такого рода иллюзий».
Один корреспондент вспомнил время, предшествовавшее появлению Брежнева: «Ошибкой Твардовского было то, что с уходом Хрущёва он не понял, что часы советской литературы переведены назад. Яростное сопротивление новым веяниям, в литературе особенно, стало нарастать после вторжения советских войск в Чехословакию»[70].
Зарубежные корреспонденты дружно хоронили советскую литературу: «С именем Твардовского была связана надежда советской литературы, а теперь она погасла на многие годы», «Просвет в будущее советской литературы исчез».
Русская литература выдержала нанесённую ей травму, а Твардовский не смог. Великого поэта убили, «отняв у него его детище, его страсть – его журнал».
В. Лакшин, долго работавший с Твардовским, отмечал: «Лишённый внешнего лоска, он обладал вместе с тем врождённым тактом и почти аристократической воспитанностью. Сын смоленского крестьянина, он свято чтил все формы, обиходы и понятия вежливости. В том, как он здоровался, как прощался, учтиво склоняя голову чуть набок, глядя в глаза собеседнику и протягивая с лёгкой улыбкой широкую ладонь, была какая-то даже чуть церемонная уважительность. Она равно распространялась на маршала Советского Союза, члена английского парламента, посетившего редакцию, и на старушку-уборщицу Ксению Гавриловну, заглянувшую в дверь, чтобы спросить: – Стаканы́ свободны, Александр Трифонович? Можно утверждать даже, что он культивировал формы вежливости, понимая, по-видимому, дело так, что эти внешние знаки человеческого общения, пускай сугубо условные, – путь к навыкам взаимной уважительности».
С Загорьем, с воспоминаниями обо всём, чем одарил поэта родной дом.
Пригласительный билет № 1 за подписью М. Горького получил Ю. Тынянов, которому Вл. Маяковский, после выхода романа писателя «Кюхля», предложил: – Ну, Тынянов, поговорим, как держава с державой. Приглашения на съезд писателей не удостоились: А. Ахматова, М. Булгаков, П. Васильев, Н. Заболоцкий, С. Клычков, Н. Клюев, М. Кузьмин, А. Платонов и ряд других авторов, без которых трудно представить литературу того времени.
Конечно, в выступлениях отдельных писателей не обошлось без перехлёстов. В. Шкловский: – Я сегодня чувствую, как разгорается съезд, и, я думаю, мы должны чувствовать, что если бы сюда пришел Фёдор Михайлович, то мы могли бы судить его как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира. Ф.М. Достоевского нельзя понять иначе, как изменника.
Л.С. Сосновский – член РСДРП(б) с 1903 года. В 1923 году – ответственный редактор газеты «Беднота», член ВЦИК. В очерке «Россияне» Есенин писал о нём: «Маленький картофельный журналистик, пользуясь поблажками милостивых вождей пролетариата и имеющий столь же близкое отношение к литературе, как звезда небесная к подошве его сапога, трубит около семи лет всё об одном и том же, что русская современная литература контрреволюционна».
Ныне НИИ скорой помощи имени Н.В. Склифосовского.
Соколов Б. Сергей Есенин. Красная нить судьбы. М., 2005. С. 435.
Блеф – обман.
Партия В.И. Ленина к ноябрю 1917 года составляла всего 1 % 150-миллионного населения России.
Клюев Н. Собрание сочинений: в 2 томах. Мюнхен, 1969.
Михайлов А.И. От поэзии «избяной» // Наш современник.
Дедушкой Н.П. Кончаловской был знаменитый художник В.И. Суриков.
Кончаловская Н. Волшебство и трудолюбие. М, 2004. С. 323.
Статья С. Розенталя.
УНКГБ – управление НКГБ.
То есть к дочери и к супругу, Сергею Яковлевичу Эфрону.
За обеды в Доме отдыха.
Моя мать была невелика ростом – 163 см. (А. Эфрон)
Шаинян Н. Психея. М., 2024. С. 284.
В 1940 году Цветаевой было 48 лет.
Готовился к изданию сборник стихотворений М.И. Цветаевой.
Апофеоз – прославление, от греческого «обожествление».
ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза.
Перевод поэмы «Домик в Литве» был опубликован в 1948 году в Нью-Йорке в сборнике «Песни гетто».
Впервые я услышал эту песню шестилетним ребёнком на Урале, куда наша семья была эвакуирована из Москвы. То есть в 1943 году песня уже пелась «от Москвы до самых до окраин».
Абрамов В. В огне Великой войны. Воронеж, 1987. С. 120.
Македонов А. Творческий путь Твардовского. М., 1981. С. 249.
Вернов Ф. Судьба поэта // Огонек. 1985. № 45.
Было 96 вариантов текста и 208 вариантов музыки.
Название революционно-террористической организации 1870-х годов.
Солнце Свободы 80 лет спустя // Литературная газета. 2023. № 51. С. 4.
Амелина Е.А. Анализ произведений о войне. Ростов н/Д, 2015. С. 46.
Заключённому Варламу Шаламову в 1943 году добавили ещё десять лет лагерей только за то, что он назвал эмигранта Бунина русским классиком.
Сталина, Кагановича и Бухарина.
А.Н. Толстой.
Рассказ писателя был записан его биографом Корнелием Зелинским.
Пётр Павленко – автор романа «Счастье» (панегирик Сталину) и кинофильма «Падение Берлина».
Второй том дилогии.
Признан иностранным агентом в Российской Федерации.
В.С. Гроссман скончался 14 сентября 1956 года, не дожив одного месяца до 59 лет.
С.И. Липкин.
«От них» – от руководства страны.
Т.Г. Габбе – близкий друг и сподвижница С.Я. Маршака.
В марте 1959 года было продано 850 тысяч экземпляров романа «Доктор Живаго».
Автор знаменитой пьесы «Бронепоезд 14–69».
Ему – Пастернаку.
Е.Л. Ланн – член Союза писателей, считая себя неизлечимо больным, вместе с женой (1958) покончил жизнь самоубийством.
Это было уже хамство. Чему не замедлили последовать и писатели. В одиннадцатом номере журнала «Сибирские огни» (1958) новосибирские литераторы заявили: «Если предателя сравнивать с тифозной вошью, то даже она обидится».
Как в воду глядела: после кончины Пастернака её почти сразу арестовали, и в ноябре 1960 года Ивинская получила свой второй срок – восемь лет лагерей. Судили её вместе с дочерью, Ире дали три года.
Особым отделом.
То есть тело.
Супруга Твардовского.
М.Д. Соколов – главный редактор журнала «Дон».
А. Яшин – автор повести «Вологодская свадьба» («Новый мир», 1962, № 12). Официальная критика признала её очернительной.
Краском – красный командир.
Демичев – член ЦК КПСС.
Подписывать (разрешать) в печать.
Она получила известность под названием «Письмо одиннадцати».
Решение об исключении Солженицына из членов Союза писателей.
«Это» – требование напечатать поэму.
Первый секретарь Московского городского комитета КПСС.
«Новый мир», 1966, № 8.
В начале мая 1954 года на совещании у секретаря ЦК КПСС П.Н. Поспелова Грибачёв охарактеризовал поэму «Тёркин на том свете» как «пасквиль на советскую действительность».
Заместитель секретаря Союза писателей СССР К. Федина.
Ю.А. Барабаш – первый заместитель главного редактора «Литературной газеты», активный противник «Нового мира».
Козлов Г., Румер Г. Только начало: заметки о хозяйственной реформе // Новый мир. 1966. № 11; Первушин С. Направление главного удара: заметки экономиста // Новый мир. 1966. № 6.
Имеется в виду статья В. Кардина.
Минц С.Х. – секретарь редколлегии журнала.
Я – А. Кондратович.
Солженицын.