К началу XIX в. Россия превратилась в одно из самых больших и сильных государств Европы. Уже в течение нескольких десятилетий она имела статус великой европейской державы. Этот статус она сохранила и к моменту захвата власти Александром I.

Величие страны, во-первых, состояло в ее огромной территории. Границы России простирались от предгорий Карпат, от границ с Австрийской империей и Пруссией до Камчатки, берегов Тихого океана, от побережья Белого моря и Северного Ледовитого океана до берегов Крыма и Кавказских гор. Россия включила в свой состав почти все земли Древнерусского государства, овладела Литвой, польскими землями, значительной частью Балтийского побережья. Вместе с тем в состав России вошли крупные, построенные из камня города, морские порты с развитой мануфактурой, промышленностью, верфями, хорошо налаженными связями со странами Центральной и Северной Европы. России принадлежали обширные пространства Сибири, вплоть до границы с Китаем, которая проходила по Амypy.

По количеству населения Россия также находилась на одном из первых мест в Европе. В ее новых границах теперь проживало почти 44 млн человек. В состав империи вошли густонаселенные польские, литовские, прибалтийские, украинские, белорусские земли. Люди, жившие здесь, прошли иную цивилизационную «школу», чем российское население. На этих территориях жители, особенно в городах, были более свободны. Их уровень образования, общей культуры, особенно в Прибалтике, Литве, на бывших польских территориях, был значительно выше, чем даже в русском центре. Это благотворно сказывалось на общих цивилизационных сдвигах России.

Уникальной особенностью России являлся многонациональный состав ее населения. Идущий из глубины веков, к началу XIX в. он стал еще более многообразным. К прежним народам Поволжья, Приуралья, Севера, Сибири, Дальнего Востока присоединились обитатели западных российских губерний, а также переселенные в Новороссию и на Волгу зарубежные, в первую очередь немецкие, колонисты. Одновременно Россия все более превращалась в многоконфессиональное государство, в котором мирно уживались православие, католицизм, протестантство, мусульманство, буддизм, а у некоторых народов Севера, Сибири, Дальнего Востока – язычество.

Все это делало страну удивительно многообразной по своим хозяйственным, духовным, культурным особенностям. Взаимодействие и взаимосвязь народов оказывали сильнейшее влияние на разнообразие производственной деятельности, овладение многонациональными культурными ценностями на развитие в российской среде черт стихийного, народного интернационализма. Это находило яркое отражение в процессе продолжающейся обширной внутренней колонизации страны, осуществляемой в тесной взаимосвязи многих участвовавших в этом процессе народов.

Россия выделялась крупными городами с десятками тысяч людей. Это – Санкт-Петербург, Москва, Вильно, Рига, Нижний Новгород, Ярославль, Тобольск и некоторые другие. Они, особенно две российские столицы, отличались масштабами, красотой частных и общественных зданий, храмов. Санкт-Петербург с его одетыми в гранит набережными, великолепными дворцами, садами, каналами, с замечательными архитектурными ансамблями как в самом городе, так и в пригородах – в Царском Селе, Павловске, Петергофе, Гатчине, Ораниенбауме – стал поистине жемчужиной Европы, не уступая по красоте и блеску Парижу, Вене, Лондону, знаменитым итальянским городам.

К рубежу XVIII–XIX вв. Россия превратилась в одну из крупнейших промышленных и торговых стран.

По-прежнему мощным промышленным центром оставались металлургический, горнорудный Урал, металлический район Тулы. Крупные мануфактуры разных профилей работали в ведущих городах страны. Общий вклад в промышленное состояние империи вносили и дворянские мануфактуры. К началу XIX в. вольнонаемный труд рабочих, мастеров, то есть труд наиболее заинтересованных в производстве свободных работников, на котором держался промышленный прогресс страны, составлял уже значительную и неотъемлемую часть российской промышленности. Не случайно отрасли промышленности, использующие в основном наемный труд, в первую очередь текстильная, развивались особенно быстро. Постепенно Россия становилась в ряд тех промышленных стран Европы, предприятия которых, освобожденные от государственного надзора, экономических подпорок, свободно и самостоятельно двигались вперед людьми разных сословий – купцами, мещанами, разбогатевшими крестьянами, бывшими военными и даже дворянами, почувствовавшими вкус и выгоду подлинного свободного предпринимательства на основе вольнонаемного труда и новой техники. Именно они стали основной частью складывавшегося среднего класса, буржуазии, предпринимателей.

К началу нового века российская торговля встала на прочные европейские рельсы. Через балтийские и черноморские порты шел активный экспорт российской продукции, осуществлялся ввоз иностранных товаров. Свою роль в этом процессе играли города, обращенные своими связями на Восток, – Астрахань, Оренбург, Тобольск.

Превращение России в огромную империю привело к дальнейшему развитию в стране внутреннего рынка. Разнообразие и экономическая особенность регионов властно требовали усиления торгового обмена между ними. К прежнему разделению страны на земледельческий Юг и промышленный и промысловый Север прибавились новые регионы – развивающиеся и колонизуемые Новороссия и Крым, колонизуемые Сибирь, Северный Кавказ, промышленно развитые земли Прибалтики. Все они в соответствии со своими особенностями и потребностями вовлекались в общий всероссийский торговый оборот, освобожденный от прежних уз внутренних таможенных перегородок и стянутый воедино обширной унитарной централизованной империей.

С каждым годом расширялся объем сделок на российских ярмарках, среди которых ведущее место заняла перенесенная в Нижний Новгород Макарьевская ярмарка. В начале XIX в. в стране заработали Мариинская и Тихвинская водные системы со вновь построенными каналами, шлюзами. Они еще прочнее сомкнули южные регионы страны, Волжско-Окский бассейн с Севером, с Балтийским побережьем. Усиленно эксплуатировались речные пути, которые в это время в период навигации оставались наиболее быстрыми и удобными путями передвижения грузов на большие расстояния. Все большее количество обозов тянулось из города в город, к ярмарочным центрам, в любое время года по грунтовым дорогам с ранней весны до поздней осени, а потом уже зимним санным путем зимой.

Мощь государства определялась не только обширностью территории, количеством населения, экономическим развитием, но силой государственного устройства, а также военной силой.

К началу XIX в. Российское государство обрело, после серии дворцовых переворотов, разложения государственной системы иностранными фаворитами, авантюристами, прочный абсолютистский каркас. Опираясь прежде всего на дворянство, а также на поднимающуюся буржуазию – крупных предпринимателей, купечество, монархия сумела нормализовать обстановку в стране, провести важные реформы центрального и местного управления, предпринять сдвиги в области культуры и просвещения. В системе управления, в руководстве армии сложился воспитанный десятилетиями слой просвещенных, патриотически настроенных командиров, которые на первый план в своей жизни ставили интересы Родины, России. Петровское беззаветное служение Российскому государству получило в лице блестящей плеяды администраторов, полководцев к началу XIX в. яркое и масштабное воплощение. Именно на них держалась система российской бюрократии, жесткая управленческая централизация страны и, в конечном итоге, сама абсолютистская власть российских монархов. Восстания «низов» общества против существующих порядков не только не поколебали российскую государственную систему, но во многом сплотили ее и объединили вокруг центральной власти все лояльные власти слои населения, в том числе и значительные слои государственных крестьян, вольнонаемных работных людей, городское население. Так называемые царистские настроения в народе, как это показала вскоре эпоха Александра I, не только не покачнулись, но, напротив, к рубежу XVIII–XIX вв. еще более укрепились.

Каждая великая держава в истории прежде всего характеризовалась мощной военной машиной, сильной и современной для своего времени армией. Россия не была здесь исключением. Свою роль как великой державы она возвестила еще при Петре I, создав первоклассную, самую мощную по численности и вооружению армию в Европе, и одержала с тех пор ряд впечатляющих побед.

К началу XIX в. это была армия, за плечами которой числились блестящие победы над турками и Крымом, над армией прусского короля Фридриха Великого, шведами, над поляками и французами. Эта армия форсировала Дунай и продвинулась на Балканы, с боями прошла из Прибалтики в сердце восточно-немецких земель и овладела Берлином, победоносно пронесла русские знамена почти через всю Италию и Швейцарию. Это была армия Салтыкова и Румянцева, Потемкина и Суворова. В начале XIX в. плеяда замечательных командиров возглавляла русские войска. То были молодые соратники, сподвижники и ученики Румянцева и Суворова – Кутузов, Багратион, Милорадович и другие, кому вскоре предстояло испить военную чашу в тяжелую годину противоборства с военным гением Наполеона Бонапарта.

Российский Балтийский и Черноморский флоты к этому времени также не знали поражений и прославили себя в боях со шведами, турками, французами. Имена Спиридова и Ушакова стали гордостью российского флота.

В годы Павла I, почивая на лаврах старых побед, русская армия вновь была взбодрена крутой требовательностью строгого к армейской выучке императора. Организационную основу армии, ее вооружение и снабжение прочно держал в руках талантливый, честный и требовательный артиллерийский генерал Аракчеев, ставший незаменимым помощником по военной части сначала Павла I, а потом и Александра I. Этой армии по плечу были самые масштабные и сложные задачи. Именно ее существование и привело к такой ситуации, когда, как говорили, ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения Петербурга. Особенно это становилось очевидным на фоне угасающей военной мощи Австрийской империи и еще лишь набирающей свои обороты прусской военной машины.

Но в начале XIX в. приближались другие времена. На западе континента вырастала новая империя Наполеона, создавшая одну из сильнейших в Европе народных армий, ведомой прославленными полководцами во главе с самим Бонапартом. По существу, европейский мир становился, как мы говорим сегодня, «биполярным», то есть две самые сильные державы Европы претендовали на преимущественное положение на континенте, а потому рано или поздно должны были столкнуться друг с другом.

Однако Россия как великая держава рубежа ХVIII–XIX вв. обладала в первую очередь лишь силовыми и количественными показателями. Она, как устрашающий колосс, возвышалась на Востоке Европы, могучая своей территорией, количеством населения, мощной в первую очередь военной промышленностью, сильной централизованной властью, определенным единством страны, великолепной армией.

Но эти показатели по мере развития европейской цивилизации все определенней становились качествами вчерашнего дня. Передовые страны Европы, и в первую очередь Англия и Франция, все больше обеспечивали статус великих держав за счет совсем иных свойств.

Экономическая и военная мощь этих стран основывалась на развитии гражданского общества, прав и свобод человеческой личности, на современных политических, в первую очередь конституционных, институтах парламентаризма. Конечно, облик новой Европы лишь складывался. Европейские страны продолжали осуществлять колониальные захваты, в США процветал рабский труд, впереди вырисовывалась жесткая имперская диктатура Наполеона, приостановившая надолго становление гражданского общества во Франции. Но тем не менее процессы развития буржуазного общества с его демократическими институтами и становлением личности в центр внимания государства и общества были необратимы. Европа, прошедшая в свое время этапы Возрождения, Реформации, эпоху Просвещения, теперь сквозь революции, новые войны, кровь и страдания, медленно, неравномерно, но все же неодолимо двигалась к гражданскому обществу.

Именно его контуры во многом определяли уже в начале XIX в. величие той или иной страны.

В России же на рубеже XVIII–XIX вв. общий строй жизни во многом оставался повернутым не в будущее, а в прошлое. Незыблемой оставалась абсолютная монархия. По-прежнему, как писал российский государственный деятель первой трети XIX в. М. М. Сперанский, в России свободными были лишь философы и нищие. Все и вся преклонялись перед властью императора. Демократический принцип разделения властей для России начала XIX в. оказался еще недостижим, хотя в верхах русского общества он был хорошо известен и имел своих приверженцев даже в императорской семье. Так, об этом всерьез задумывался наследник престола Александр Павлович в пору своего юношеского увлечения идеалами просветительства и конституционализма.

Российская бюрократия, сформировавшаяся в течение ХVIII в., к рубежу нового столетия стала колоссальной самодовлеющей силой. Вскормленная на традициях еще приказных, дьяческих времен, она впитала давние привычки раболепства перед высшими и унижение нижестоящих, небрежение и презрение к человеку. Эта черта российской бюрократии резко выделяла ее из среды себе подобных чиновничьих структур западных стран. Именно эта сила стала со временем мощной опорой абсолютистской власти российских монархов, определяла во многом цивилизационный уровень российской государственности. Гоголевские персонажи «Ревизора» дали блестящее художественное воплощение ее характерных черт.

В соответствии со средневековыми канонами в России продолжал существовать сословный строй. Правда, его очертания со времен Петра I стали значительно размываться. Образовался средний класс, впитывавший в свой состав представителей разных сословий. Столь же многочисленным был и складывающийся состав вольнонаемных рабочих. Дворянство в соответствии с Табелью о рангах заметно потеряло свои исключительные обособленные черты. И все же и дворянство, и купечество, и духовенство, и крестьянство являли собой во многом закрытые, обособленные корпорации со своими правами для одних и обязанностями (при минимальных правах) для других. По-прежнему дворянство, духовенство, в значительной степени предприниматели, крупное купечество оставались вне налогового пресса государства. Из представителей этих сословий формировались все государственные структуры, выкристаллизовывалась культурная, интеллектуальная элита общества. Открытая состязательность умов, талантов, представлявших народ в целом, оставались для России за семью печатями. Это ни в коей мере не могло характеризовать Россию в качестве великой державы.

В стране по-прежнему господствовала крепостная система. Из 30 млн крестьян 50 % являлись крепостными. Несмотря на робкие попытки Павла I ограничить крепостной труд, дворянство черноземной полосы саботировало правительственный указ о трехдневной барщине в неделю и крестьян принуждали к работе в господском хозяйстве до пяти дней в неделю. А это означало, что аграрный сектор страны в основном базировался на подневольном труде. Даровой труд разлагал помещичьи хозяйства: хозяева не были заинтересованы в подлинном прогрессе сельского хозяйства.

Бесконечными ограничениями, сословной неполноправностью характеризовалось и положение государственных крестьян. Отходничество лишь в некоторой мере делало отношения в аграрной сфере более свободными, динамичными. Но это была заслуга не системы, а приспособляемости самих крестьян, которые бились в ее тенетах и старались к ней адаптироваться. Разрывали эти путы и становились людьми богатыми и свободными лишь немногие. Мощь российской тяжелой промышленности в основном также держалась на подневольном труде «приписных» и «посессионных» крестьян. Дворянские мануфактуры, винокуренные заводы также использовали труд своих крепостных работников.

Все это приводило к тому, что значительные трудовые ресурсы страны были прикованы к земле, к деревне. И даже система отходничества лишь незначительно меняла общую обстановку. «Отходники», оброчные крестьяне, подавались на заработки в города с разрешения своих хозяев или сельских властей, были теми же подневольными людьми. Они были вынуждены платить оброк помещику или государству; все их корни, хозяйственные заботы семьи находились в деревне. Практически потомственных профессиональных рабочих, оторванных от земли, в России оказывалось ничтожно мало, чтобы вывести экономику страны на новый цивилизационный уровень.

Вся жизнь как крепостных, так и государственных, а также других категорий крестьян регулировалась правилами, традициями, обычаями дошедшей из глубокой древности и почти исчезнувшей в западных странах крестьянской общины. Ее наличие вполне соответствовало общему политическому и экономическому уровню России, являлось составной и неотъемлемой частью российской жизни. Общинные начала щупальцами притягивались в города, на мануфактуры и заводы вместе с пришедшими сюда отходниками, создавая здесь деревенско-общинный фон.

При таких условиях российская экономика – и сельское хозяйство, и промышленность – были обречены на отставание от стран, перешедших к буржуазному строю. Таким образом, в этой области жизни страны величие и признаки великой державы являлись для России весьма проблематичными.

Сложным было положение и с территориальными характеристиками России. Одним из показателей цивилизационного развития страны является плотность населения. В России она была самой низкой в Европе. Если в наиболее развитых центральных губерниях она составляла 8 человек на 1 кв. версту (в Европе эта цифра достигала 40–50 человек), то в большинстве губерний юга, северо-востока, востока она равнялась 7 чел. на 1 кв. версту и даже меньше. Огромные территории Сибири и Дальнего Востока были вообще малонаселенными. Поселения здесь появлялись лишь вдоль бесконечного Сибирского тракта.

Вхождение в состав России ряда территорий Северного Кавказа, Казахстана, кочевых пространств Нижнего Заволжья, Сибири (в отличие от высокоразвитых для того времени районов Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии) не только не содействовало общему цивилизационному развитию страны, но напротив, в целом отбрасывало Россию назад, так как большинство обитателей этих пространств жило на уровне родоплеменных отношений, а основным занятием многих из них оставалась охота или кочевое скотоводство. Выдающаяся цивилизующая роль России в этих районах оборачивалась огромными потерями для страны, несмотря на прирост территорий, населения, увеличение налогов в виде ясака и появление в составе русской армии военизированных конных формирований ряда восточных и северокавказских народов. «Евразийская ось» России благодаря этому все более отклонялась к Востоку.

Это же относится и к освоению вновь присоединенных территорий на Юге. Освоение Новороссии и Крыма, постройка здесь новых городов, портов, создание Черноморского флота требовали в течение полутора десятилетий больших затрат и напряжения сил государства, возможно, сравниваемых с освоением безлюдных пространств на Северо-Западе в ходе и после Северной войны.

Вхождение в состав России и освоение этих территорий коренным образом отличалось от внешне аналогичных процессов на Западе. Так, захват колоний и их освоение протекали вне территорий метрополий тех же Англии, Франции, Голландии. В России эти территории не являлись колониями: они становились органической частью страны со всеми плюсами и минусами такого состояния. Все это не способствовало на этапе рубежа XVIII–XIX вв. процветанию страны.

Многонациональный состав России, большие цивилизационные различия в уровне развития отдельных регионов страны также не содействовали общему продвижению вперед.

Наконец, следует сказать и о развитии в России городской жизни, этом одном из признаков цивилизации Нового времени. При всем блеске российской столицы, значительном влиянии на экономику, культуру, духовную жизнь страны крупных городов, о которых шла речь выше, общая численность городского населения в России была крайне низкой – всего около 7 %. Большинство же российских городов относилось к категории малых. В их по преимуществу одно- и двухэтажных деревянных домах протекала дремотная, полудеревенская жизнь. Люди здесь запахивали окружающие земли, держали огороды, разводили сады, по утрам пастухи звуками своих рожков и хлопаньем кнутов оповещали заспавшихся обывателей о том, что пора отправлять на выпас коров, коз, овец. Свиньи, гуси, утки, куры были полными хозяевами немощеных, поросших травой городских улиц. Да и окраины крупных городов мало чем отличались от жизни малых городов: немощеные улицы плавно переходили в грунтовые дороги, которые связывали города друг с другом. Чтобы добраться по таким дорогам из центра страны, скажем, в Одессу, требовались долгие недели, а время пути до Якутска исчислялось тремя годами. «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, оставленное в наследие потомкам, стало не только программной книгой радикально и антиабсолютистски настроенной части российского общества, но и прекрасным описанием быта и нравов российской жизни в самом центре страны.

Именно с этой великой и одновременно отсталой во многих отношениях Россией, страной, которая, казалось, была соткана из сплошных противоречий, и пришлось иметь дело Александру I, пришедшему к власти в ходе дворцового переворота 11 марта 1801 г.

Судьба предоставила ему возможность претворить в жизнь свои юношеские идеалы, воспитанные в нем Лагарпом, ответить на вызов времени и приступить, наконец, к конституционным нововведениям в России, а также поставить самый болезненный в стране вопрос об отмене или, по крайней мере, об ограничении крепостного права.

Первые годы правления Александра I показывают, что он предпринял ряд мер по части либерализации российской жизни. Во-первых, это отвечало его неоднократным и настойчивым высказываниям о необходимости коренных перемен в жизни страны.

Так, еще за несколько лет до переворота и устранения Павла I он в своих письмах к Лагарпу и своему другу графу В. П. Кочубею резко критически отзывался о состоянии дел времен Екатерины II и Павла I. Так, в письме к Кочубею он писал: «В наших делах господствует неимоверный беспредел; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов». В письме же к Лагарпу в период Павла I он сообщал: «Военные почти все время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем решительно нет никакого строго определенного плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтобы сказать одним словом – благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершились здесь; прибавьте к этому строгость лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; заслуги здесь ни при чем. Одним словом, мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены… Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя (а планы уехать из России у Александра I были. – А.Б.) я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев (имеются в виду революционеры. – А.Б.). Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что было бы лучшим образом революции, так как она была бы произведена законною властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей».

Теперь черед Александра I пришел, и он, наконец, мог приступить к осуществлению своих планов.

Во-вторых, его намерения соответствовали стремлению освободить Россию от пут тирании Павла I, от его деспотичной регламентации многих сторон российской жизни.

Уже первые реформаторские шаги молодого монарха показали, что он настроен весьма решительно в деле либерализации русской жизни. Такого масштабного и всеохватного, сравнительно с прошлыми временами, либерального натиска Россия еще не знала.

Было проведено широкое помилование заключенных (освобождено более тысячи человек), многие из которых отбывали наказание по политическим мотивам в Петропавловской крепости, Шлиссельбурге, в сибирской ссылке, в монастырях. 12 тысяч человек, уволенных со службы, вновь получили доступ к государственным должностям. Русские войска, направленные в Индию, были отозваны на родину. Александр I уничтожил один из важнейших институтов политического сыска – Тайную канцелярию, которая занималась делами, связанными с оскорблением царского величества и изменой государю и государству.

В дни коронации осенью 1801 г., наряду с уничтожением Тайной канцелярии, была образована специальная Комиссия по пересмотру прежних уголовных дел. В указе о ней были и такие слова: «Оскорбительные величеству слова признаны были в числе первых злодеяний, но опыт и лучшее познание о начале преступлений показали, что мнимое сие злодеяние не что другое суть в естестве своем, как сущий припадок заблуждения или слабоумия, и что власть и величество государей, быв основано на общем законе, не могут поколебаться от злоречия частного лица».

Через несколько дней после этого новым указом Александр I уничтожил пытки – «чтоб, наконец, самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено было навсегда из памяти народной». Многие судебные дела были пересмотрены, цензура смягчена. Все препятствия по общению с европейскими странами, в том числе с Францией, были устранены: выезд за рубеж стал свободным, были ликвидированы и павловские ограничения по части одежды и распорядка для российского населения.

Александр I подтвердил восстановление ограниченных Павлом I екатерининского Городового положения и Жалованной грамоты городам. Жалованная грамота дворянству также была восстановлена в своих правах. Дворянству вернули все его привилегии, в том числе свободу от телесных наказаний, а в армии были восстановлены названия старых полков и возвращена русская военная форма.

Александр стремился уже в первые годы своего правления ограничить произвол власти, ее прихоти законами. Для этого он создал комиссию, цель которой заключалась в разработке нового законодательства России, устранения устаревших и противоречащих друг другу законов.

В коронационные же дни по указанию императора была подготовлена «Всемилостивейшая грамота, русскому народу жалуемая». В ней были и такие слова: «Не народы сделаны для государей, а сами государи промыслом Божиим установлены для пользы и благополучия народов, под державою их живущих».

И хотя эта грамота не увидела свет, так как Александр I поостерегся в условиях своей еще неокрепшей власти на столь решительные заявления, которые могли испугать и ожесточить против него дворянство и армию, его настроения в те дни этот документ отражал весьма красноречиво.

Наконец, Александр не побоялся коснуться самого щепетильного для дворянства вопроса – состояния крепостного крестьянства.

Еще за несколько месяцев до переворота он записал в своем дневнике: «Ничего не может быть унизительнее и бесчеловечнее, как продажа людей, и для того неотменно нужен указ, который бы оную навсегда запретил. К стыду России, рабство еще в ней существует. Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оное прекратилось. Но, однако же, должно признать, сие трудно и опасно исполнить, особливо если не исподволь за оное приняться».

Александр прекрасно понимал, что в том вопросе он будет иметь дело с тупым, эгоистичным, беспощадным дворянством. И все же 12 декабря 1801 г. вышел указ о распространении права покупки земель купцами, мещанами, государственными крестьянами, отпущенными на волю крепостными. Монополия дворян на землю оказалась нарушенной. 20 февраля 1803 г. появился новый указ – «О вольных хлебопашцах». По этому указу крепостные крестьяне с согласия своих помещиков могли выкупаться на волю с землей целыми селениями. Конечно, это было ничтожно мало. Но это было как раз то, о чем писал Александр, – действовать «исподволь».

К этому желанию можно отнести и прекращение Александром I раздачи государственных крестьян в частную собственность, которая особенно участилась со времен Петра I, но приобрела совершенно катастрофические размеры при Екатерине II. Александр остановил эту позорную практику.

Характеристика внутренней политики первых лет правления Александра I была бы неполной, если не упомянуть о сдвигах в области образования. Новые университеты правительство открыло в Петербурге, Дерпте, Казани, Харькове. В ряде городов появились гимназии и уездные училища. Н. М. Карамзин, известный к тому времени писатель и историк, получил звание историографа и был поощрен в своем стремлении создать историю Отечества.

Резкий сдвиг молодой император попытался осуществить и во внешней политике. После совершенно бесцельного по большому счету для России вмешательства в европейские дела в период Семилетней войны, а позднее походов армии Суворова и флота Ушакова в Европу Александр I начал проводить политику «национальной достаточности», предпринимать на международной арене лишь те шаги, которые были выгодны России. Эти идеи были сформулированы в одобренной царем записке руководителя российской внешней политики начала века В. П. Кочубея. Он писал: «Россия достаточно велика и могущественна пространством, населением и положением, она безопасна со всех сторон, лишь бы сама оставляла других в покое. Она слишком часто и без малейшего повода вмешивалась в дела, прямо до нее не касавшиеся… Она вела войны бесполезные и дорого ей стоившие». Эта позиция тесно увязывалась с задачами, стоявшими внутри страны: «Внутри самой себя предстоит России совершить громадные завоевания, установив порядок, бережливость, справедливость во всех концах обширной империи, содействуя процветанию земледелия, торговли и промышленности». И поначалу Россия действительно не вмешивалась в европейские дела.

Ярким примером либеральных устремлений Александра I стала организация так называемого Негласного комитета.

Еще во время правления Павла I вокруг наследника престола сплотился круг искренних и преданных молодых друзей, с которыми Александр, тайно встречаясь, вел беседы о мерзостях российского режима, необходимости коренного переустройства общества. Кто же были эти люди? А. Чарторыйский, мятежный польский аристократ, участвовал в восстании Костюшко и был интернирован в России, позднее прощен и приближен ко двору. Богач и аристократ граф В. П. Кочубей. В 1792 г. он вернулся из Франции с твердым выводом о закономерности произошедших там революционных событий. Естественно, он осуждал якобинскую диктатуру. Граф П. А. Строганов – сын екатерининского вельможи: он также побывал во Франции, с симпатией воспринял первый этап Великой французской революции, характеризовавшийся выходом на политическую арену третьего сословия и введением в стране конституционных начал. Князь Н. Н. Новосильцев – самый старший из друзей (ему было 30 с лишним лет) – также прошел знакомство с революционными событиями во Франции. Это был высокообразованный, просвещенный человек.

Вот эти-то люди – умные, широко мыслящие, сочувствовавшие конституционным идеям, – сплотились вокруг наследника престола. Душой этого кружка стал Александр Павлович, который, по воспоминаниям А. Чарторыйского, был наиболее пылким, наиболее решительно высказывал неприемлемость русских порядков.

Эти беседы, эти встречи и, вероятно, эти взгляды не прошли без внимания Павла I. Он, по существу, разгромил этот кружок; Кочубея и Чарторыйского отправил на дипломатическую работу за границу. В Англии оказался Строганов.

После государственного переворота Александр, теперь уже император, быстро вновь собрал вокруг себя своих молодых единомышленников. С тех пор они регулярно собирались в его кабинете для обсуждения важнейших государственных вопросов. Вскоре все они получили высокие государственные посты.

В Негласном комитете, как его стали называть в обществе, обсуждались проекты будущих реформ в России. По мысли императора, как об этом рассказывает в своих дневниках Строганов, в центр этих реформ должны были встать вопросы свободы личности и собственности, защита человека законами, «не дающими возможности менять по произволу существующие установления». Здесь обсуждались также и проблемы крепостного права; выявилось понимание экономической необходимости его ликвидации. Шла речь и о разработке указа, запрещавшего продавать крестьян без земли. Но высшие сановники, прослышав об этом, выразили резкое недовольство, заявив, что это подорвет само крепостное право. Император побоялся настоять на своем.

Члены Комитета ясно понимали огромную дистанцию между своими планами и реальной действительностью; у них не было сомнений в том, что любое покушение на существующую систему ценностей, в первую очередь по крестьянскому вопросу, вызовет острое недовольство помещиков, приведет власть и лично императора к противостоянию с интересами дворянского сословия в стране. А это было опасно и для власти, и для жизни монарха. Поэтому Александр I оттачивал в Негласном комитете свои мысли, проверял их на окружавших его людях, действовал осмотрительно и осторожно. Но даже эти робкие шаги возбудили в обществе недовольство. В придворных кругах, среди аристократии заседания Комитета окрестили «якобинской шайкой».

Четыре с лишним года (до осени 1805 г.) проходили эти тайные встречи Александра I со своими друзьями. И с каждым месяцем становилось ясно, что ни члены Комитета, ни сам император не были готовы к реформам, о которых они вели речь. Российская действительность на каждом шагу препятствовала этим планам, а сами участники совещаний не были готовы идти на риск и на жертвы.

Постепенно деятельность Негласного комитета стала затухать, друзья собирались все реже. Потом нахлынула великая страда – начался период Наполеоновских войн, в которые включалась Россия. Император отбыл в действующую армию. И все же сам факт существования Комитета, участие в нем видных сановников во главе с императором указывали на то, что в высших эшелонах власти созревало понимание необходимости коренных реформ в России, переход на новые цивилизационные рельсы. Важно отметить, что члены Негласного комитета в дальнейшем оставались постоянно рядом с Александром I, занимали важнейшие посты в государственной системе России и не раз помогали Александру I в его реформаторских начинаниях, от которых он не отказался до конца своих дней.

Новый император попытался навести порядок в государственном управлении, которое со своими коллегиями выглядело в начале нового века уже достаточно отсталым. Как и в европейских странах, в России в 1802 г. были учреждены министерства с системой единоначалия. Это укрепило центральное управление. Но старая российская система злоупотреблений, взяточничества, бюрократии быстро проникла и в новые органы власти. В обществе все острее раздавалась их критика. Необходимо было находить какие-то новые подходы к управлению огромной страной. Но какие?

Именно в эти годы рядом с императором появился его ближайший помощник почти на десять предстоящих лет – Михаил Михайлович Сперанский, которому Александр I и поручил разработать новые принципы управления страной в соответствии с последними западными моделями.

Сын сельского священника, М. М. Сперанский всего добился своими способностями, упорным самообразованием, огромной трудоспособностью и преданностью престолу. Он был рекомендован Александру I на должность одного из помощников и очень скоро обратил на себя внимание императора своим широким кругозором, блестящим образованием, умением оригинально мыслить, коротко и ясно формулировать сложнейшие проблемы. Вскоре он стал статс-секретарем, а по существу, занял место второго человека в государстве, которому Александр поручил разработать план государственной реформы в России.

М. М. Сперанский активно взялся за дело, и вскоре на стол императора легли первые проекты государственного переустройства России, которые сочетали последние достижения европейской цивилизации в этой области и особенности России, в первую очередь ее абсолютистской, монархической системы.

Смыслом намечаемых преобразований являлись введение в государственную жизнь страны гражданских и политических прав, прежде всего права частной собственности, защищенной законом, выборное начало в органах власти, некоторое ограничение самодержавной власти царя. Сутью проекта Сперанского, подготовленного к 1809 г., стала идея привлечения к участию в законодательстве, суде и управлении народных представителей на различных уровнях.

Предполагалось, что законодатели будут организованы в волостную, окружную (или уездную) губернскую думы и в высшую – Государственную думу. На такие четыре степени предполагалось разделить и судебную власть: суды волостной, окружной, губернский и верховный, или Судебный сенат. Исполнительная власть также делилась на управления волостное, окружное, губернское и государственное или министерское. Государственный совет, где рассматривались наиболее важные государственные законы, должен был венчать это конституционное здание. Сперанский также предлагал создать Кабинет, куда стекались бы для анализа и совершенствования наиболее важные дела, и Правительствующий сенат, заменяющий Комитет министров.

По проекту Сперанского в стране вводилось широкое избирательное право. Лишь крепостные крестьяне, работные люди и прислуга не участвовали в выборах, но пользовались защитой закона, который гласил, что никто не может быть наказан без следствия и суда.

Естественно, верховная власть в стране оставалась за монархом. Его слово было решающим. Если бы это устройство было принято, то уже в начале XIX в. Россия превратилась бы в конституционную монархию со строгим разделением властей. Отсюда уже рукой было подать до ликвидации сословного строя и уничтожения крепостного права.

Свои предложения Сперанский представил царю, и они были одобрены. Вскоре вышел указ о создании нового высшего государственного органа – Государственного совета. Дальше дело не пошло. Никакого разделения властей не состоялось. Александр положил проект Сперанского под сукно. Он не решился нарушить традиции самодержавия. Дело было не только в колебаниях самого императора, но и в давлении дворянства. Оно предало Сперанского проклятию, его называли «французским шпионом». Дворянство справедливо полагало, что следом за введением конституционных порядков последуют другие перемены, в частности ликвидация крепостного права. К этому времени Россия проиграла первое столкновение с Наполеоном и заключила не выгодный для России Тильзитский мир. Положение Александра пошатнулось. Против него стала складываться мощная аристократическая оппозиция. Надвигалась новая война с Францией. В этих условиях Александр I пожертвовал Сперанским. Он был снят со своих постов и отправлен в ссылку. Таким образом, на сто лет в России затормозилось решение вопроса о введении конституционного строя, даже под эгидой монархии. Лишь после революции 1905 г. идеи Сперанского оказались частично реализованы с тем, чтобы уже в 1917 г. уступить на 70 с лишним лет новой тоталитарной системе. И только на рубеже XX–XXI вв. Россия подступила к реализации планов замечательного российского реформатора.

Очень скоро Александр I отошел от своей позиции «национальной достаточности», к которой его призывал В. П. Кочубей, и принципов «общего согласия» народов Европы и невмешательства во внутренние дела других государств, которым поначалу был привержен сам Александр.

Во главе Министерства иностранных дел встал его друг по Негласному комитету и ярый англофил А. Чарторыйский, который мечтал и видел свою любимую Польшу вновь объединенной и свободной, но защищенной скипетром русского царя. Он всячески поддерживал усилия Англии, направленные против европейской экспансии Бонапарта.

Эти настроения своего министра все больше стал разделять и Александр I. Он проникался все большим недоверием к лидеру Франции, ее первому консулу Наполеону Бонапарту. В основе этого недоверия лежало не только опасение все возрастающей экспансии Франции на континенте, но личная неприязнь к Наполеону.

Российское правительство быстро уловило перемену в политике Франции, превращении ее из революционной страны, защищающейся от натиска легитимных монархий Европы и торгово-промышленной конкурентки – Англии, в агрессивную европейскую державу.

Будучи поклонником идей Французской революции, республики, конституционного строя и горячо осудив диктатуру и террор якобинцев, молодой российский монарх внимательно следил за развитием событий во Франции. Уже в 1801 г., размышляя над стремлением Наполеона возвысить свою власть, над его европейскими претензиями, Александр заметил: «Какие мошенники!» А в 1802 г., когда Наполеон объявил себя пожизненным консулом, Александр в одном из писем отмечал, что тот нарушил конституцию, начал копировать обычаи королевских дворов. «…Сейчас это один из самых великих тиранов, которых когда-либо производила история», – заключил Александр. Когда же Наполеон провозгласил себя императором, эти оценки стали еще более резкими.

Так, опасность французской агрессии и личные оценки Александром увеличивающегося всевластия Наполеона привели к изменению позиции России в Европе, а вовсе не стремление восстановить монархию Бурбонов, как об этом многократно писалось прежде.

С момента подготовки вторжения французских войск в Англию, захвата Наполеоном Ганновера и Неаполитанского королевства русский посол в Париже начинает демонстрировать неприятие Россией этой политики. Расстрел Наполеоном герцога Энгиенского, отпрыска Бурбонов и родственника русской императрицы, жены Александра I, урожденной немецкой принцессы, вызвал в Петербурге шок. Русское правительство заявило протест. В ответ в одной из парижских газет появился материал, содержащий прозрачный намек на участие Александра I в убийстве своего отца. Для Александра это было уже пределом. Россия быстро пошла на сближение с Пруссией, а затем и с Англией. Дело шло к большой европейской войне. Александр I все чаще заявляет о своем стремлении «спасти» Европу от агрессора и тирана. Так Россия вновь оказалась втянута в большую европейскую политику.

Для России военное противоборство с Францией было объективно нежелательным, так как уже в это время, несмотря на возрастающую опасность французской агрессии и личную неприязнь русского императора к Наполеону, намечалось естественное стремление сторон путем компромиссов добиться для себя желаемых результатов на Европейском континенте. Россия стремилась развить успехи русско-турецких войн и претендовала на захват проливов Босфор и Дарданеллы, на укрепление своих позиций на Балканском полуострове. В сферу интересов России входило овладение Польшей, присоединение Молдавии и Валахии, а также вожделенное и идущее из глубины веков овладение Финляндией, что являлось бы логическим продолжением балтийской политики Петра I.

Франция стремилась обеспечить себе «свободу рук» в борьбе с Англией, распространить свою власть на Центральную и Южную Европу. Россия как великая европейская держава могла поделить Европу с Бонапартом. Но этому мешали боязнь чрезмерного усиления Франции, личные негативные оценки Александром Наполеона, вызывающие шаги последнего в отношении русского императорского дома. К тому же в это время у Александра I формируются идеи о возможности устройства европейского мира на основе сотрудничества, гуманистических принципов, уважения прав наций, соблюдения прав человека. Так, отправляя в 1804 г. Новосильцева на переговоры в Англию, он дал ему инструкцию, в которой начертал идею заключения между народами общего мирного договора и создания Лиги народов. Он ратовал за определение прав наций, преимуществ нейтралитета, за установление обязательств не начинать войну, не исчерпав всех мирных средств. По существу, Александр I стал первым государственным деятелем Европы, выдвинувшим идеи правового регулирования международных отношений. Этим он предвосхитил реальные шаги в этом направлении в XX в.

Но пока был век XIX, притом – самое его начало, и эти идеи с усмешкой и недоверием были встречены в европейских столицах. Англия на всех парах шла к войне с Францией. Россия была нужна ей в качестве мощного континентального союзника. Против Франции поднимались Австрия и Пруссия. Дерзкие захватнические шаги Наполеона в Европе определили поворот России на военную конфронтацию. Александр I, по существу, возрождал уже дискредитированную внешнеполитическую практику второй половины XVIII в. Он отказался встретиться с Наполеоном и мирно решить спорные вопросы, потребовал от французского императора покинуть австрийские владения и вернуть Францию к границам 1789 г. Последовал гордый отказ Бонапарта. Россия вступила в антифранцузскую коалицию. Русские войска вновь двинулись в Европу.

2 декабря 1805 г. объединенная русско-австрийская армия под командованием М. И. Кутузова встретилась с французской армией во главе с Наполеоном Бонапартом в Моравии, при местечке Аустерлиц. Фактически союзными войсками командовал сам русский царь, который вопреки мнению Кутузова определил неудачную диспозицию войск.

Здесь под Аустерлицем Александр I, вся русская армия впервые почувствовали мощь военного гения Наполеона. Союзники были разгромлены. Александр едва избежал плена, потерял связь со штабом, войсками. Он укрылся в избе моравского крестьянина, затем скакал несколько часов среди бегущего войска, потерял багаж. Он был потрясен, но не сломлен. Александр понял, что бороться с таким соперником, как Наполеон, необходимо во всеоружии: с привлечением всех сил империи, всех своих физических и духовных сил, проявляя упорство, осмотрительность, тщательную подготовку, доверяя опытным военным кадрам.

Поражение русско-австрийской армии резко изменило соотношение сил в Европе. Турция, поддержанная Францией, попыталась вернуть себе утраченные позиции на черноморских берегах. Она, вопреки прежним договорам, закрыла для русских судов проход через проливы. Началась очередная Русско-турецкая война, которая длилась с 1806 по 1812 г. Русские войска появились в Молдавии, Валахии, на Балканах. Однако основная часть русских сил была отвлечена на европейский фронт военных действий: борьба с Наполеоном продолжалась. В новую антифранцузскую коалицию вошли Англия, Россия, Пруссия, Саксония и Швеция. Австрия была выведена из войны мощными ударами французской военной машины.

Основные военные столкновения развернулись между армией Наполеона и войсками Пруссии и России. Французский полководец сумел разъединить войска союзников. Сначала он быстро вывел из войны Пруссию, нанес прусской армии ряд чувствительных поражений. Потом настал черед России. В феврале 1807 г. при Прейсиш-Эйлау русские войска оказали Наполеону упорнейшее сопротивление, но вынуждены были отступить перед его превосходящими силами. В июне 1807 г. русская армия потерпела поражение под Фридляндом и потеряла свои лучшие части. И эта военная кампания оказалась проигранной. Так, вмешавшись вновь в европейские дела, Россия на этот раз оказалась поверженной. Но упорство, с которым дрались русские и которое Наполеон еще не испытывал во время своих скоротечных побед над австрийцами и пруссаками, показало, что и Франции необходима передышка.

Летом 1807 г. в местечке Тильзит в Восточной Пруссии начались мирные переговоры между французским императором и союзниками. Все основные вопросы были решены во время личной встречи между Наполеоном и Александром I, которая состоялась в шатре на плоту посреди Немана.

Во время этих переговоров Александр продемонстрировал блестящие дипломатические качества. Побежденная Россия не только не понесла никаких территориальных потерь, но по мирному договору получила «свободу рук» в отношениях с Турцией и Швецией, а это означало, что Наполеон соглашался на присоединение к России, в случае успеха в войне с Турцией, Дунайских княжеств – Молдавии и Валахии, а в случае успеха России в войне со Швецией – своим противником – был согласен на присоединение Финляндии, этой шведской провинции, к Российской империи. Единственное, в чем Наполеон не уступил России, – это в вопросе о Польше: он отказывался передать ее под власть российской короны, на чем настаивал русский царь.

Но Тильзитский договор включал и статьи, невыгодные и даже тяжелые для России. Пруссия была расчленена. Россия по Тильзитскому миру должна была присоединиться к торговой блокаде против Англии – так называемой Континентальной блокаде, которую объявила Франция и ее сателлиты своей островной сопернице. Для России это означало прекращение с Англией всех торговых контактов, что больно ударило по российской экономике.

Таким образом, усилиями Александра I Россия сумела оградить свои границы от вторжения победоносного противника, сохранить свой престиж, не встать в один ряд с разгромленной, оккупированной и униженной Пруссией и с оттесненной на вторые роли Австрией. Сделав серьезную уступку в виде присоединения к Континентальной блокаде, что весьма болезненно было воспринято российскими торгово-промышленными кругами, Россия получила замечательные перспективы к овладению Подунавьем и Финляндией, чего до сих пор не удавалось ни одному российскому правительству.

Через год, в 1808 г., на второй встрече с Наполеоном в Эрфурте Александр облек туманные обещания Наполеона о поддержке России против Турции и Швеции в четкие формулировки договора. Франция согласилась на аннексию Россией Финляндии, Молдавии и Валахии, но воспротивилась захвату Босфора и Дарданелл. Российский император добился уменьшения контрибуции с Пруссии – своего незадачливого союзника, а также настоял на уходе французских войск из образованного под эгидой Франции Герцогства Варшавского. Россия обязалась в случае войны Франции с Австрией поддержать Наполеона. Одновременно Александр давал заверения английскому кабинету в своей преданности антифранцузскому союзу, ободрял всячески прусского короля, собственноручно написал письмо австрийскому императору, раскрыв свои истинные антифранцузские планы. В Эрфурте же он заручился тайной поддержкой министра иностранных дел Франции Талейрана. С этого времени тот стал работать на Россию.

Александр I теперь уже готовился к борьбе с Наполеоном всерьез и всесторонне, заглядывая далеко в будущее. В то же время он добился максимума того, что можно было добиться в это время, и, по существу, поделил Европу с Наполеоном на сферы влияния.

В 1808 г. Россия начала военные действия против Швеции. В течение года шведские военные силы были разгромлены в Финляндии. Решающая победа была достигнута в ходе знаменитого зимнего (1809 г.) перехода русской армии по льду Ботнического залива и прямой атаки шведской территории. Инициатором этого прорыва был сам император, его мотором стал военный министр граф А. А. Аракчеев, который прибыл в войска и убедил колеблющихся генералов в необходимости скорейшего наступления. Войска были обеспечены всем необходимым: провизией, боеприпасами, резервами. В 15-градусный мороз части генерала Барклая-де-Толли прошли тяжелым 100-километровым маршем по льду залива и ударили на Умео. Колонна генерала Багратиона прорвалась к Аландским островам. Кавалерия генерала Кульнева, пройдя торосистые льды, двинулась на Стокгольм и появилась в пригородах шведской столицы. Швеция запросила мира.

По Фридрихсгамскому мирному договору 1809 г. Финляндия перешла к России. Она вошла в состав России на правах автономии в качестве Великого княжества Финляндского. В Финляндии было провозглашено конституционное устройство, созданы органы народного представительства во главе с Сеймом и Государственным советом, подтверждены традиционные для края права и свободы, в первую очередь право частной собственности. Крепостного права в Финляндии давно уже не существовало. Все документы, связанные с конституционным устройством Финляндии, были разработаны Сперанским и одобрены царем. Таким образом, в Финляндии российское правительство установило те конституционные нормы, которые не решалось ввести в России. Это показывало, что Александр I не отказался от своих реформаторских планов и претворял их в жизнь при малейшей возможности.

После эрфуртской встречи двух императоров Россия стала активизировать свои военные действия против Турции. Во главе южной армии был поставлен М. И. Кутузов, который в 1811 г. нанес турецкой армии ряд поражений. Турция, так же как и Швеция, запросила мира. В ходе длительных и тяжелых переговоров, которые с большим искусством вел прославленный полководец, стороны наконец заключили в Бухаресте в мае 1812 г. мирный договор. Согласно его условиям, к России отходили земли южнее Одессы и Молдавия, или Бессарабия, как стали называть эту территорию. Границы с Турцией передвинулись к реке Прут. Сербия получила автономию. Это стало началом освобождения сербов от долголетнего турецкого гнета.

Победоносное завершение войны с Турцией было особенно важным в свете приближающегося военного противоборства Франции и России.

Российское правительство вовсе не собиралось идти в фарватере французской политики. Использовав с пользой для России договоренности с Наполеоном, Александр I продолжал готовиться к схватке с Францией. С 1808 г. начались перестройка и реформирование русской армии, создание новой армейской артиллерии. Реформой армии, ее вооружением, снабжением, созданием резервов руководил «железный граф» А. А. Аракчеев. Особенно он преуспел в области обновления артиллерийского парка русской армии. Позднее, в битве на Бородинском поле, против 587 орудий французов действовало 640 русских орудий, причем русская артиллерия оказалась более маневренной и лучшего качества, чем французская. К началу 1811 г. Россия располагала 225-тысячной армией. Александр I стремился довести ее количество до 300 с лишним тысяч. Россия, по существу, срывала Континентальную блокаду Англии. Русско-английская торговля осуществлялась на судах нейтральных стран, в том числе США. Наполеон был вне себя.

А Александр тем временем установил отношения с английским правительством, с польскими высокопоставленными деятелями. Личные отношения между французским императором и русским царем накалились до предела. Русская армия была передвинута к западным границам. Александр I сам выехал к войскам. Разрыв отношений был не за горами.

Уже в это время Александр I проявил большую твердость, силу воли в отстаивании интересов страны. Ему принадлежат пророческие слова: «Я знаю, в какой мере император Наполеон великий полководец, но на моей стороне… пространство и время. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России».

На рассвете 12 июня 1812 г. армия Наполеона вторглась в пределы России. За два дня до этого французский посол в Петербурге вручил в российском Министерстве иностранных дел ноту о разрыве дипломатических отношений и объявлении войны.

Вначале пограничную реку Неман переплыли на лодках отряды прикрытия, потом по наведенным понтонным мостам на противоположный берег переправился авангард. А затем двинулись пехотные дивизии, кавалерийские корпуса, артиллерия. Но тих и пустынен был восточный берег Немана – ни русской разведки, ни воинских частей, ни мирных жителей. «Великая армия», как называли 600-тысячную военную армаду Наполеона, начала движение по просторам Российской империи в тишине и безлюдье.

Передовые русские полки 1-й армии стояли в ста километрах восточнее, под Вильно. Никто не спешил немедленно сразиться с Наполеоном, никто не стремился дать ему генеральное сражение, о чем он так мечтал с первых же часов вторжения. С самого начала война стала приобретать длительный, маневренный характер, уводящий наполеоновскую армию в глубь России.

Из трех возможных направлений наступления, которые рассматривал французский император, – на Петербург, Киев и Москву, Наполеон выбрал Московское направление. Он говорил: «Если я возьму Киев, я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце».

Русское командование не имело точных сведений о том, куда направит Наполеон основную часть своих сил, сконцентрированных на западных границах империи. Поэтому русские войска были раздроблены. Основная, 1-я армия во главе с героем Русско-шведской войны генералом М. Б. Барклаем-де-Толли занимала правый фланг русской армии и стояла заслоном под Вильно, готовясь, в случае необходимости, прикрыть Петербургское направление. Южнее располагалась 2-я армия, возглавляемая генералом П. И. Багратионом. В ее задачу входило предотвращение прорыва Наполеона на Московском направлении. От 1-й армии эту военную группировку отделяло 100 км. Киевское направление защищала 3-я Западная армия под командованием генерала А. П. Тормасова. Общая численность русских войск, размещенных на западной границе, составляла около 240 000 человек.

«Великая армия», сосредоточенная Наполеоном у границ России и насчитывавшая 600 с лишним тысяч человек, состояла из трех групп войск. Основная часть армии входила в состав левого крыла, которым командовал сам Бонапарт. Отдельные корпуса этой части армии возглавляли талантливые французские маршалы – Даву, Hой, Удино. Именно левое крыло первым и начало переправу в утренних сумерках 12 июня и устремилось на Вильно. Войска центра подчинялись приемному сыну Наполеона – генералу Богарне. Задача этой группы заключалась в том, чтобы не дать возможности объединиться силам 1-й русской армии, стоящей под Вильно, и 2-й армии. Правым крылом армии командовал брат Наполеона Жером. Задача этой группы войск состояла в обеспечении с юга поступления левого ударного крыла армии. Для атаки Петербурга был направлен корпус маршала Макдональда, с которым русские под водительством А. В. Суворова дрались еще в Италии. В составе «Великой армии» находились тридцатитысячный австрийский корпус, приданный к основной группировке левого крыла, и прусские части, входившие в корпус Макдональда. Кроме того, в «Великую армию» входили воинские части из подвластных Наполеону стран. То были итальянцы, португальцы, испанцы, швейцарцы и представители других народов. Шел в составе армии Наполеона и конный польский корпус генерала Понятовского – участника восстания 1794 г. и военного министра Герцогства Варшавского, ставшего сателлитом Франции. Это было поистине нашествие на Россию «двунадесяти языков», как говорили в то время. Хорошо известно, что определяющими факторами в ходе большой войны являются не только численность и вооружение войск, но и дух армии, мастерство ее командиров. Французская армия была сформирована по демократическому принципу на основе всеобщей воинской повинности. Это делало ее действительно народной армией. Ее маршалы и генералы были талантливы и имели огромный боевой опыт. Но в составе «Великой армии» находилось множество инонациональных частей. Некоторые из них шли на войну по принуждению. Захватнические планы Наполеона были им чужды. Это делало «Великую армию» разношерстной, не спаянной единым духом.

Русская армия тоже была армией народной, хотя ее формирование проходило на основе подневольной рекрутской повинности и двадцатипятилетнего срока службы. Эта армия в основном была славянской: в ее составе были русские, украинцы, белорусы. Инонациональные части составляли в ней незначительный процент и представляли собой отряды легкой кавалерии. Давность службы делала армию высокопрофессиональной, а защита родной земли сплачивала войска, объединяла их, поднимала патриотический дух и солдат, и командиров. Во главе армий, корпусов, дивизий на разных этапах войны также стояли выдающиеся для своего времени военачальники – М. И. Кутузов, М. Б. Барклай-де-Толли, П. И. Багратион, А. П. Ермолов, Н. Н. Раевский, М. А. Милорадович, Я. П. Кульнев, П. А. Коновницын, Д. С. Дохтуров, атаман Донского казачьего войска М. И. Платов. Получив урок при Аустерлице, а затем столкнувшись с неудачным началом Отечественной войны 1812 г., Александр I на этом этапе войны не претендовал на военные лавры и под давлением военных отошел от непосредственного руководства отступающими войсками, хотя по-прежнему осуществлял общее политическое и стратегическое руководство военными событиями. При этом он показал железную волю, несгибаемость, высокий патриотизм. На последующих этапах войны, набрав боевого опыта, Александр I проявил незаурядные полководческие способности, личную отвагу.

В начавшейся борьбе огромное значение имело экономическое обеспечение войны. На Францию, по существу, работала военная промышленность всей тогдашней Европы. Но и русская промышленность представляла собой мощную силу и в ходе войны обеспечила армию всем необходимым. Однако на первом этапе войны большой перевес противника в количестве войск, их мобилизованности, боевой готовности играл решающую роль.

Участие в войне на стороне Франции, Австрии и Пруссии резко изменило соотношение сил. На западной границе Наполеон имел почти трехкратный перевес в силах. Поэтому русское командование отказалось от своих первоначальных планов атакующих действий и с первых же дней войны выбрало оборонительную тактику.

Для того чтобы выведать планы русских, Наполеон перед вторжением направил в Вильно своего представителя графа Нарбонна с очередными упреками в адрес России в связи со срывом Тильзитского мира. Александр ответил, что он стремится сохранить мир и не предпримет наступательных действий. Эти слова окончательно укрепили Наполеона в правильности выбранной стратегии войны: все решить одним ударом по направлению Вильно – Москва, навязать русским генеральное сражение и, пользуясь огромным перевесом сил, разгромить сначала 1-ю армию, а потом и 2-ю, не дав им соединиться. Французский император рассчитывал закончить военную кампанию быстротечно и заставить русского монарха подписать продиктованный ему мирный договор. Наполеон надеялся раз и навсегда покончить с мощью России, вернуть ее к допетровским границам, отторгнуть ее западные территории в пользу своих союзников, навязать России свой экономический диктат. Затем он планировал обрушиться на Англию. Тогда вся Европа была бы у его ног.

Александр I узнал о начале военных действий, будучи на балу в Вильно. Он тут же направил к Наполеону генерала А. Д. Балашова с личным письмом, в котором предлагал начать переговоры. Но Наполеон даже не принял царского посланца и приказал ему следовать вместе с армией в Вильно. И только там, заняв город и не обнаружив нигде русских войск, отошедших в глубь страны, он дал Балашову аудиенцию. Наполеон обрушил на генерала град упреков, отказался вести переговоры и дерзко спросил у него, каков самый короткий путь на Москву. На этот вопрос генерал находчиво ответил: «Карл ХII шел через Полтаву». Война вступила в свои права.

Вначале 1-я Западная армия, уходя на восток и избегая генерального сражения, предполагала встретить неприятеля в лагере на реке Дрисса, притоке Западной Двины. Считалось, что, атакуя лагерь, французы увязнут здесь, а во фланг им ударит подошедшая 2-я армия П. И. Багратиона. Поначалу Александр I утвердил этот план. Но когда стал вырисовываться огромный перевес сил противника, против 2-й армии Наполеон направил войска своего брата Жерома и корпус маршала Даву, чтобы не дать Багратиону подойти к 1-й армии Барклая-де-Толли, стало ясно – этот план не годен. Теперь русские поставили перед собой задачу сохранить обе армии, не вступая с неприятелем в крупные сражения, и как можно скорее объединить свои силы.

Таким образом, объективная обстановка, сложившаяся на театре военных действий, требовала отступления русских армий в глубь страны. Одновременно эта вынужденная тактика постепенно стала перерастать в стратегию всей войны и приняла четкие концепционные очертания. В то же время появилось твердое убеждение, что сокрушить агрессора можно было силами не только армии, но и всего народа. Первым эти идеи сформулировал сам Александр I. Он уже в начале войны, когда перевес сил Наполеона окончательно определился, пришел к мысли о необходимости использовать пространство страны, мужество и упорство народа и ни в коем случае не соглашаться на мирные переговоры с противником до полного его изгнания. Уже в Вильно он говорил Нарбонну: «Император Наполеон – великий полководец, но на моей стороне, как видите, пространство и время». А позднее, когда пришлось оставить Дрисский лагерь, в одном из писем он писал: «Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться… Но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании».

В первые же дни войны царь издал манифест о создании народного ополчения. Позднее он одобрил инициативу дворянства по поводу формирования военных отрядов и вооружения крестьян для борьбы с захватчиками. По существу, первые обращения Александра I к народу узаконили партизанскую войну. Но она и так уже начинала разгораться стихийно на территории, захваченной противником. В этом смысле власть, армия и народ были охвачены единым патриотическим порывом, независимо от сложнейших социально-экономических противоречий в стране, существования крепостного права. Именно это сделало войну России против наполеоновского нашествия Отечественной. Под таким названием она и вошла в историю нашей Родины.

Оставив Дрисский лагерь, 1-я армия, избегая генерального сражения, откатывалась на восток. Но это не было беспорядочным отступлением. Арьергардные части постоянно находились в соприкосновении с противником, замедляя его движение и тем самым давая возможность 2-й армии подойти на соединение с основными силами. П. И. Багратион с боями продвигался на соединение с армией Барклая-де-Толли. Отряженные против 2-й армии войска Жерома Бонапарта и корпус маршала Даву должны были воспрепятствовать соединению армий и разгромить Багратиона.

Оба русских военачальника стремились к соединению армий под Витебском. 1-я армия первой подошла к городу и стала ждать Багратиона. Этим воспользовался Наполеон. Его авангарды спешили к Витебску. Арьергардные части русских сдерживали их натиск в течение двух дней. На подступах к городу шли кровопролитные бои. Но к Витебску уже подходили основные силы «Великой армии». Наполеон был уверен, что наконец-то он даст русским генеральное сражение. Однако его расчеты не оправдались. Выставив заслон в несколько тысяч человек и разложив к вечеру многочисленные костры, которые должны были убедить Наполеона, что русские стоят на месте и готовятся к бою, Барклай-де-Толли бесшумно снялся с позиций и начал отступление к Смоленску. Поверив, что русская армия стоит на месте и готовится к сражению, французский император решил подождать день и, подтянув свои основные силы, начать генеральное сражение, чтобы уже со всей мощью обрушиться на русских.

Но 16 июля конные разъезды французов не обнаружили на месте 1-й армии. Наполеон был вне себя. В это время армия Барклая-де-Толли спешила к Смоленску, куда должен был наконец-то подойти Багратион.

А в то же время 2-я армия с боями прорывалась на северо-восток. Здесь против 135 тысяч наполеоновских войск сражались 45 тысяч русских.

Багратион, все время теснимый неприятелем, не смог выйти к Витебску и теперь устремился к Смоленску. Умело маневрируя и избегая фронтального сражения с французами, он сумел осуществить переправу своей армии через Днепр. Форсирование Днепра прикрывал корпус генерала Н. Н. Раевского. Русские дрались так отчаянно, что маршал Даву принял русский корпус за основные силы и проявил определенную осторожность, подтягивая резервы. Это и позволило Багратиону осуществить переправу и избежать возможного окружения. Последними через Днепр переправились казачьи полки, находившиеся в арьергарде. На левом берегу Днепра 2-я армия чувствовала себя уже в безопасности. Позднее Багратион писал в одном из писем: «Насилу выпутался из аду. Дураки меня выпустили».

Лишь спустя сутки Даву обнаружил, что 2-й армии не оказалось на Правобережье Днепра. Наполеон был в бешенстве. Теперь обе русские армии беспрепятственно шли к Смоленску. Генеральное сражение, которого так страстно жаждал Наполеон, так и не состоялось.

Французский полководец понимал, что теперь необходимо броситься следом за Барклаем-де-Толли и настигнуть его до подхода 2-й армии. Но маршалы настаивали на необходимости привести войско в порядок, подтянуть тылы, обеспечить коммуникации, запастись продовольствием и лишь затем продолжать движение на восток. Это было необходимо и потому, что войскам, продолжавшим многокилометровые марши и постоянно находившимся в боевом состоянии из-за сопротивления русских арьергардов, требовался отдых. Кроме того, начал работать фактор пространства, на который так рассчитывал Александр I: чем глубже по территории России продвигалась армия Наполеона, тем меньше она становилась по численности. Необходимо было доставлять гарнизоны во взятых городах, охранять растянувшиеся коммуникации, тыловые склады боеприпасов и продовольствия. Начавшаяся народная война против захватчиков требовала от французских войск постоянного напряжения сил и отвлечения воинских частей на обеспечение продвигающейся на восток армии. К тому же французы несли большие потери в постоянных стычках с русскими войсками. Так, в боях за днепровскую переправу с корпусом Раевского они потеряли 3500 человек. Немало тысяч положили они и в боях за Витебск. К Смоленску Наполеон привел лишь 200 тыс. человек. И все же перевес сил редеющей «Великой армии» был велик.

Теряли своих воинов и русские войска. Но из глубины России к ним стали подтягиваться резервы, повсюду вооружались ополченцы, создавались партизанские отряды. Постепенно война втягивалась в невыгодное для Наполеона русло: вместо генерального сражения и молниеносной войны он получил длительную военную кампанию, перспективны которой становились все более туманными, хотя военная инициатива все еще была на его стороне.

Уже в это время Наполеон делает первые попытки, используя свое военное преимущество, покончить дело почетным миром. Но Александр I проявляет твердость и упорство: он отказался вести с французским императором какие-либо переговоры и дал жесткий приказ русским военачальникам не отвечать на мирные инициативы противника. Так, он не ответил на предложение начать переговоры, которые Наполеон направил ему из Вильно. Затем не ответил на новое письмо, написанное ему Наполеоном из Смоленска.

Под Смоленском 22 июля русские армии наконец соединились. Теперь соотношение сил несколько изменилось, но у Наполеона все еще был перевес в несколько десятков тысяч человек.

Уже сам этот факт соединения русских армий свидетельствовал о провале расчетов французского командования на разгром этих армий поодиночке. Более того, в ходе отступательных операций русские войска оказали «Великой армии» ожесточенное сопротивление, которое французы не встречали в Европе. Однако Наполеон упорно продолжал надеяться на успех в генеральном сражении. Теперь, казалось, под Смоленском его надеждам было суждено осуществиться. К этому времени Россия укрепила свои международные позиции. Она заключила союзные договоры со Швецией, Турцией, Англией и Испанией, которая была оккупирована французскими войсками и народ которой поднялся на освободительную борьбу против захватчиков. Причем договор с Испанией, который был подписан испанскими дипломатами и русским императором, включал не только статьи о сотрудничестве против общего врага, но и согласие России на установление в Испании после победы над Наполеоном конституционного строя и созыв кортесов – парламента. Так вторично, после поддержки конституционных устремлений Финляндии, Александр I продемонстрировал свою приверженность конституционным принципам. Несмотря на эти внешнеполитические успехи и на то, что Наполеон должен был держать значительные силы в Испании, в оккупированных странах Европы, положение России оставалось критическим: враг полукружьем своих армий стоял перед Смоленском, готовясь к решающему сражению и штурму города; объединенная русская армия по-прежнему уступала неприятелю в количественном отношении. Резервы лишь подходили, ополченцы не имели боевого опыта. К тому же в это время Россия вела войну на Кавказе против Ирана и значительная часть сил была отвлечена на Кавказский фронт.

Отступление угнетало офицеров и солдат. Герои прошлых сражений, в том числе с теми же французами, негодовали по поводу постоянного отхода русских армий в глубь страны, рвались в бой. Эти настроения понимал и разделял русский генералитет. Однако объективная обстановка требовала отхода. Ярким выразителем этих настроений был пылкий и храбрый Багратион, который в частных письмах выражал несогласие с осторожной тактикой Барклая-де-Толли. Разногласие между генералами ощущалось в армии. Барклай-де-Толли терял в войсках популярность. Для многих солдат этот выходец из шотландской семьи был чуждым человеком, прежде всего – иностранцем.

И все же под Смоленском объединенная русская армия, командующим которой стал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, решила дать французам бой и попытаться отстоять город. Смоленск и Смоленская гряда являлись последним естественным рубежом на пути к Москве. Оставить город без боя было невозможно ни по тактическим соображениям, ни по психологическим причинам.

Но город не имел мощных оборонительных сооружений и не мог противостоять мощной артиллерии французов. Поэтому основной удар при его обороне приходилось выдерживать армии.

2 августа началась битва за Смоленск.

Наполеон, располагавший большими силами и возможностью широкого маневра, попытался обойти русскую армию, стоявшую возле Смоленска, с юга, где левый фланг русских войск оказался слабо защищенным. После тяжелого боя русские отступили, но попытка кавалерии Мюрата выйти в тыл русской армии была сорвана.

4 августа к Смоленску подошли основные части – корпуса Нея, Даву, Груши. Они попытались с ходу смять русские войска и захватить город. Но и эта попытка была отбита. Русские передовые части оказали стойкое сопротивление. Оно помогло основной части войск осуществить отход и занять позиции непосредственно вблизи города.

На другой день Наполеон приказал взять город штурмом, но русские войска стояли насмерть. Вместе с ними приняли бой и смоленские ополченцы. Когда же наступление захлебнулось, Наполеон приказал бомбардировать Смоленск и поджечь его. Град ядер обрушился на город. Смоленск запылал. После канонады, в огне и дыму, французы снова ринулись на приступ городских стен, но и эти атаки были отбиты.

Наступила ночь 6 августа. Наполеон предполагал на следующий день продолжить наступление и перемолоть в битве за Смоленск русскую армию. Каково же было его удивление и негодование, когда наутро он обнаружил, что Смоленск пуст, а русская армия снялась со своих позиций. Ему достался сожженный, обезлюдевший город. Большинство жителей ушло вместе с армией. Под Смоленском французы потеряли 20 тыс. человек. После Смоленского сражения число французских войск, действовавших на Московском направлении, сократилось до 135 тыс. человек.

Заняв Смоленск, Наполеон предполагал дать своим войскам отдых, подтянуть резервы, подвести продовольствие, фураж для лошадей. Однако вся обстановка диктовала ему продолжить наступление на Восток: шел август, кончалось лето, подступала холодная тяжелая русская осень, сил оставалось все меньше, вокруг разгоралась народная партизанская война, а кампания так и не была выиграна. К тому же на вспомогательных направлениях – Петербургском, который прикрывал русский корпус П. Х. Витгенштейна, и южном – против 3-й Западной армии А. П. Тормасова части «Великой армии» терпели неудачу. Марш на Москву, генеральное сражение на пути к русской столице, а там почетный мир, отдых измученной боями армии – вот к чему продолжал стремиться французский император всеми силами. Поэтому в Смоленске французы задержались лишь на пять дней, их движение на восток возобновилось.

В эти августовские дни в русской армии произошли перемены. После Смоленского сражения боевой дух войск не только не был сломлен, но напротив, еще более возрос. Но одновременно в войсках нарастало недовольство отступлением, разобщенностью командования. М. Б. Барклай-де-Толли все больше терял авторитет, хотя и понимал, что на подступах к Москве русская армия должна была дать Наполеону генеральное сражение, и он даже искал для этого подходящую позицию. Положение в армии вызывало протесты при дворе, в обществе. Мнение высокопоставленных и влиятельных деятелей России, близких к Александру I, все более склонялось к назначению на пост главнокомандующего всеми военными силами России 68-летнего фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, сподвижника А. В. Суворова, героя Русско-турецких войн, командующего, уже дравшегося, правда, неудачно, с французами при Аустерлице – в битве, где он был, по существу, заслонен фигурой русского императора. Общественное мнение также называло имя Кутузова как военного спасителя Отечества. Он был избран руководителем петербургского ополчения. Московские ополченцы тоже хотели видеть его своим командиром. Однако Александр I холодно относился к престарелому полководцу. Он не мог забыть о позоре Аустерлица, когда М. И. Кутузов стал близким свидетелем его военного унижения. Кроме того, Александр I считал, что фельдмаршал стар и немощен. Но в тяжелую годину для России император пошел навстречу общественному мнению. Когда на чрезвычайном совещании видных российских сановников, среди которых были глава Комитета министров, председатель Государственного совета А. А. Аракчеев, а также доверенные лица Александра – Лопухин и Кочубей, было выдвинуто предложение о назначении главнокомандующим всеми вооруженными силами страны М. И. Кутузова, император согласился с этим. Более того, он не стал ограничивать полководца какими-либо указаниями, предоставил ему полную свободу действий. 17 августа М. И. Кутузов принял командование армией. Это было за 9 дней до Бородинского сражения.

Его появление армия встретила с энтузиазмом. На смотре, который устроил М. И. Кутузов, он обратился к воинам с короткой речью. «Разве можно с такими молодцами отступать?!» – говорил он, проезжая мимо приветствовавших его войсковых частей. Именно в те дни в армии сложилась поговорка: «Пришел Кутузов бить французов». Но первый энтузиазм от встречи популярного полководца с войсками прошел, и Кутузов быстро убедился, что положение продолжает оставаться трудным, а отступление – неизбежным. Вместе с тем он принял ряд решительных мер по подтягиванию резервов армейских частей и отрядов ополчения, укрепил дисциплину в армии, приступил к координации действий корпуса Витгенштейна, прикрывавшего Петербург, и 3-й армии Тормасова, чтобы оказывать давление на наступающего противника с флангов, растягивать его силы, обескровливать их. Одновременно, отступая к Москве, Кутузов тщательно выбирал позицию для генерального сражения. Он, как и Барклай-де-Толли, понимал, что отдавать древнюю русскую столицу без боя невозможно. Он писал Александру I, что, подтянув резервы, пополнив поредевшие полки новыми бойцами, будет в состоянии «для спасения Москвы отдаться на произвол сражения». А осмотрев будущее место битвы близ деревни Бородино, в 12 км от Можайска и 124 км к западу от Москвы, он информировал императора: «Позиция, в которой я остановился… одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно… желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе».

Заграничный поход русской армии. Отечественная война 1812 г. закончилась, неприятель полностью был изгнан с территории России. Но война продолжалась, начинался поход русской армии за границу. На это нацелил теперь Александр I русские войска.

Император прибыл в действующую армию 12 декабря, в свой день рождения, и обратился к войскам со словами: «Вы спасли не одну Россию – вы спасли Европу!» Но в действительности Европу еще предстояло спасти.

В этот период в русском политическом и военном руководстве существовали различные точки зрения по поводу дальнейшего хода событий. М. И. Кутузов считал, что война на этом могла бы закончиться, что незачем более губить русских солдат и напрягать страну, потрясенную и частично разоренную нашествием. Престарелый фельдмаршал не без основания полагал, что падение Наполеона лишь усилит Англию и другие европейские державы в противовес России. Кроме того, он писал Александру I о том, что армия измучена тяжелыми переходами и боями, что «расстойка ее дошла до такой степени, что должны бы, так сказать, снова составлять армию». Он полагал, что основную тяжесть борьбы с Наполеоном в Европе должны были бы взять на себя европейские народы. Идея невмешательства России в европейские дела вновь властно зазвучала среди политической элиты России.

Однако императором владели иные чувства. Личное противоборство с Наполеоном, стремление сокрушить его до конца, войти победителем в Париж, взять реванш за свои прошлые унижения – за Аустерлиц, за Тильзит, за захват противником Москвы и пожар русской столицы – стали лейтмотивом в поведении русского царя. Он воспротивился приостановке наступления и настаивал на том, что армия должна беспрерывно преследовать неприятеля и за пределами России. Им же владела идея стать не только спасителем Европы от тирании Бонапарта, но и вершителем ее судеб, быть ее арбитром. Будущее показало, что Александр I допускал серьезную ошибку. Англия и Австрия стремились использовать русские военные силы для сокрушения своего злейшего врага – наполеоновской Франции. Но это вовсе не означало, что они готовы были допустить решающего усиления России на Европейском континенте, и после падения Наполеона они становились естественными противниками России. Это понимали Кутузов и ряд других государственных деятелей страны. Этого не хотел понимать император, опьяненный впечатляющими военными успехами и бегством Наполеона. Теперь Кутузов мешал ему, и сама судьба, казалось, устранила его с пути императора: 16 апреля 1813 г. фельдмаршал скончался в небольшом немецком городке Бунцлау. Его смерть как бы подвела итог Отечественной войне 1812 г. и открыла эпоху похода русской армии в Европу.

Русские войска стремительно двигались на Запад, сметая с пути французские войска, дислоцированные в Польше и в немецких землях. В Восточной Пруссии русская армия нанесла поражение отступавшему сюда корпусу Макдональда. Вскоре был взят Кенигсберг. 20 февраля русские войска вошли в Берлин. Вторично в истории прусская столица оказалась в руках русской армии, Пруссия была вынуждена разорвать военный союз с Наполеоном и подписала мирный договор с Россией, обязавшись сражаться против бывшего союзника. Прусские войска повернулись против Франции. Австрийский корпус Шварценберга откатился на юг, а Австрия вступила в тайные переговоры с русскими высшими военачальниками и заключила секретное перемирие с Россией и также обязалась принять участие в борьбе с Францией.

По мере продвижения русских войск по территории немецких государств в Европе поднималось освободительное движение против французских захватчиков. Создавались добровольческие отряды, формировались регулярные части, налаживавшие совместные действия с наступавшими русскими войсками.

Русское командование, и в первую очередь М. И. Кутузов, всячески поддерживали этот освободительный подъем. В своих обращениях и прокламациях к немецкому народу М. И. Кутузов уже в первые дни вступления русских войск на территорию Германии подчеркивал, что русские пришли сюда как освободители, что их цель – не мстить тем, кто поддерживал Наполеона Бонапарта, не мстить французскому народу, а предоставить народам Европы возможность вновь обрести независимость, возродить и укрепить свой суверенитет.

Эти документы находили широкий и благодарный отклик среди европейского населения. Не случайно результатом освобождения европейских народов от диктата Наполеона стало развертывание в Европе демократического движения, вызревание реформистских устремлений, начало глубоких социально-экономических и политических перемен в германских землях, прежде всего в Пруссии, в итальянских землях, а позднее и в самой Франции.

А в это время Наполеон лихорадочно готовился к продолжению борьбы. В короткий срок он сумел собрать новую пятисоттысячную армию. Но качество ее, боевой дух были уже иными, чем у его прежних прославленных корпусов. В большинстве своем это были еще необстрелянные юнцы, которые, однако, как и прежние его ветераны, пока еще слепо поклонялись своему кумиру и безоглядно верили ему. Свою армию Наполеон значительно усилил также за счет вывода боевых частей из Испании, где все шире разгоралась освободительная война против французских оккупантов. Летом 1813 г. остатки французских войск вынуждены были отступить за Пиренеи. Испания стала свободной.

Однако ни о каком мире со своими противниками на условии значительных уступок со своей стороны Наполеон не хотел и слышать, хотя Австрия предпринимала усилия в этом направлении в качества посредника. Вместе с тем французский император стремился расколоть своих врагов, пытался вновь и вновь предложить мирные переговоры Александру I, но тот, как и прежде, не отвечал на мирные предложения Наполеона, стремясь к его полному сокрушению и смещению с французского престола.

Летом 1813 г. Наполеон перешел в наступление. С ним были свежие части, с ним шли его прославленные маршалы. Наконец, не померкли его организаторский талант и полководческий гений. Вторгнувшись в Восточную Германию, Наполеон нанес поражение союзникам под городами Лютцен и Бауцен. В середине августа в двухдневном сражении он одержал верх над объединенной русско-прусско-австрийской армией под Дрезденом. Войсками союзников командовал австрийский фельдмаршал Шварценберг, еще недавно служивший Наполеону.

Но это были временные успехи. Теперь Наполеону противостояли армии, правительства, народы почти всей Европы. Ядром этого противоборства с Францией оставалась русская армия, сохранившая свой боевой состав, своих генералов, свой несгибаемый дух. Все это ярко подтвердилось в трехдневной «Битве народов» под Лейпцигом 4–7 ноября 1813 г. С обеих сторон в ней участвовало более 500 тысяч человек. Основной удар Наполеона выдержали русские и немецкие войска, а затем перешли в контрнаступление. Французы были сломлены. В этой битве Наполеон, несмотря на упорство и отвагу его новобранцев, потерпел полное поражение, однако сумел избежать окружения и увел свои войска с поля боя. Французы потеряли в этом сражении около 80 тысяч человек, русские – свыше 22 тысяч, пруссаки – 16 тысяч и австрийцы больше 14 тысяч бойцов. Объединенными войсками союзников командовал М. Б. Барклай-де-Толли.

В конце декабря союзные войска перешли Рейн и вступили на территорию Франции. А вскоре было принято решение двигаться на Париж. После кровопролитного сражения под Парижем французы отступили, 18 марта 1814 г. французская столица капитулировала. Наполеон отрекся от престола.

На заключительном этапе войны, во время кампаний 1813–1814 гг., выдающуюся роль в военном и политическом сокрушении Наполеона Бонапарта сыграл Александр I. Во время сражения при Бауцене только благодаря распоряжениям Александра войскам союзников удалось отступить организованно и сохранить свои силы, хотя сражение и было проиграно. Во время битвы Александр находился там, где видел Наполеона, а тот видел его. В битве под Дрезденом он участвовал в руководстве войсками и стоял под огнем, проявив личную храбрость. Рядом с ним разорвалось ядро, смертельно поразив стоящего рядом генерала.

Это была последняя битва, где ему пришлось испытать тягость поражения. После этого пришли победы. Александр I все уверенней чувствовал себя в роли военного стратега. В Лейпцигской битве он разработал диспозицию сражения, которое закончилось катастрофой для Наполеона. Именно распоряжение Александра ввести в решающий момент первого дня битвы русскую резервную артиллерию повернул ход сражения в пользу союзников. Во время прорыва французских кирасир по центру русской армии Александр I находился вблизи сражавшихся. Его приказ лейб-казачьему полку личной охраны атаковать французских кавалеристов выправил положение и спас ситуацию в центре. Личную храбрость и военную распорядительность император проявил и во второй день «Битвы народов». Наконец, именно ему принадлежит инициатива удара на Париж вопреки возражениям и нерешительности австрийского и прусского командования. Александр разработал план захвата Парижа, руководил войсками в решающей битве на подступах к французской столице, а в решающий момент битвы повел лично в атаку на французское каре свой лейб-казачий полк и добился успеха.

В те дни Александр I постоянно подчеркивал, что, борясь с Наполеоном, он остается другом французского народа. Обращаясь после взятия Парижа к французскому Сенату, он сказал: «Справедливо и разумно дать Франции учреждения сильные и либеральные, которые соответствовали бы степени настоящего просвещения». Он настоял на введении во Франции конституционного правления. Он отрицательно отнесся к восстановлению на французском троне Людовика XVIII и сам принял участие в составлении для Франции конституционной «хартии». Она гарантировала равенство всех граждан Франции перед законом, религиозную веротерпимость и сохраняла в неприкосновенности Гражданский кодекс Наполеона – этот свод законов уже нового, буржуазного общества. Исполнительная власть оставалась за королем, но «хартия» устанавливала в стране двухпалатную Ассамблею – парламент. Она имела ограниченную законодательную власть – без права инициировать законы, но с правом отвергать законопроекты, предложенные королем. Отстояв эту «хартию», Александр I тем самым продолжил свои конституционные реформы, которые он с оглядкой начал в России, но более решительно – в Финляндии, а теперь вот и во Франции.

В соответствии со своей концепцией войны против тирана, но не против нации, Александр приказал освободить всех французских пленных и сурово карать русских солдат и офицеров за случаи мародерства. И он сам, и русские генералы проявляли большой такт к поверженному противнику, бережно относились к захваченному Парижу, к его архитектурным ценностям и святыням. Александр проявил великодушие к поверженному противнику, настоял на сравнительно мягких условиях отстранения Наполеона от власти (предоставление ему во владение острова Эльбы, огромной пенсии, 50 солдат гвардии для личной охраны), вопреки тем, кто предлагал сослать свергнутого императора на гибельные по своему климату Азорские острова и установить для него более жестокий режим содержания.

Окончилась Отечественная война 1812 г., русская армия надолго ушла на Запад. Главы государств и дипломаты приступили к переустройству послевоенной Европы. А Россия возвращалась к своей обыденной жизни, но многое за это время переменилось в стране. Каждый слой российского общества пропустил через свою собственную судьбу и страшное нашествие огромной вражеской армии, и разорение центральных губерний страны, и драматическую кровопролитную Бородинскую битву, и оставление древней русской столицы врагу, и страшный пожар Москвы, после которого она не могла восстановиться долгие годы.

Победа над могучим противником воодушевила все русское общество. Спаянное воедино в тяжкие месяцы горестных испытаний, оно теперь считало эту победу своей собственной, независимо от социального положения, образования, личного вклада в разгром врага его членов. В обществе ощущался небывалый подъем, вызревали надежды на лучшее будущее. Уставшая, разоренная, обескровленная страна принималась за восстановление своего хозяйства.

Однако очень быстро выяснилось, что грандиозные военные успехи и духовный патриотический порыв народа не изменили существенным образом саму традиционную русскую жизнь, ее уклад, ее порядки, ее социально-политическое устройство. По-прежнему в стране царило крепостное право, по-прежнему абсолютистский режим, самодержавие, отстраненность народа от решения судеб страны преобладали в русской жизни.

Этот разрыв между ожившими надеждами на существенные перемены и инертностью и неподвижностью самой русской жизни в послевоенный период и стал характерной чертой русского общества в последние годы правления Александра I.

Крестьянство, которое вынесло на своих плечах основную тяжесть войны, надеялось на ослабление крепостнических пут. Тем более уже в начале царствования Александра I на этом пути были предприняты некоторые шаги. Крестьянство ожидало дальнейших движений властей в этом направлении. Кроме того, значительная часть крестьян, состоявшая в качестве солдат-рекрутов в русской армии, победно прошла почти всю Европу. И что же увидели там эти люди? Крепостное право повсеместно было отменено. Солдаты шагали по чистым мощеным городам, проходили мимо крепких крестьянских фермерских хозяйств, хорошо обработанных аккуратных полей, садов и огородов, которые давали на плодородных и теплых западных землях урожаи намного большие, чем в России. Они видели новые механизмы, которыми окультуривали эти земли. Самое главное – они самим существом своим прониклись тем, что в европейских странах давно уже отошло в прошлое рабское состояние низов общества, варварское унижение человека человеком, канула в Лету средневековая община, сковывавшая крестьянина по рукам и ногам, что во многих странах Европы отношения между людьми регламентировались гражданскими установлениями.

Вернувшись на родину, они вновь застали в незыблемом состоянии крепостную подневольную жизнь своих односельчан, своеволие помещиков, жесткие общинные порядки.

Не случайно жизнь послевоенной российской деревни складывалась так неспокойно. Разорения, разруха Центральной России, по которой прокатилась война, требовали возрождения, восстановления. Но многие молодые мужчины-крестьяне ушли в армию, погибли в боях, пребывали в оккупационных войсках, человеческих сил в деревне поуменьшилось. Однако это мало заботило помещиков. Сами во многом потерявшие от вторжения неприятеля – здесь и разоренные усадьбы, и спаленные поля, и гибель близких, они стремились поднять хозяйство только единственным для России незамысловатым способом – за счет крестьянского крепостного труда. Духовный послевоенный подъем народа очень быстро обернулся буднями старой жизни, старыми налогами, повинностями, новыми, порой ужесточенными требованиями со стороны хозяев. Именно этим во многом объяснялись многочисленные волнения в крестьянских селениях, неповиновение властям, уклонения от уплаты налогов и исполнения повинностей и такой старый испытанный способ избегнуть нажима со стороны владельцев, как бегство. Бежали, как в старину, в донские степи, в Приазовье. Но и туда добирались цепкие руки карателей. Кроме того, бывшие прежде вольными, эти земли попадали в орбиту закрепощения, что с возмущением воспринималось местным, свободным доселе, крестьянством. Как писали в одной из петиций на имя царя местные жители, они считали себя вполне законопослушными жителями страны, но наступление крепостных порядков на новых землях, особенно после очищающей патриотической грозы 1812 г., не принимали: «Мы Богу и государю повинуемся и казенным властям, но слушать помещиков и работать на них панщину не хочем и не будем…» Десятки тысяч крестьян включились в это движение неповиновения, и лишь сильные воинские команды навели в крае порядок.

Возникли волнения и в отдельных помещичьих хозяйствах, когда крестьяне выступали против непосильных в новых условиях оброков, барщины.

Характерно, что это время почти не знает откровенных неистовых схваток крепостных крестьян с помещиками и властями. Методы борьбы были в основном мирными, и это, видимо, было следствием того глубокого духа единения народа в месяцы тяжелых испытаний военного времени.

Но время шло, война уходила в прошлое, новые горизонты открывались перед различными слоями народа, а общество, казалось, застыло на месте. Власть катастрофически запаздывала с переменами, и это вызывало появление все новых очагов брожения и недовольства.

Возобновились волнения и неповиновения среди рабочих. Взбунтовались рабочие новгородской парусной мануфактуры. В 1820-е гг. постоянными стали волнения на металлургических заводах Демидовых на Урале, на пермских предприятиях.

Наконец – и это стало небывалым для тогдашней России – в 1820 г. взбунтовался гвардейский Семеновский полк. Солдаты и младшие офицеры давно уже негодовали по поводу бесчеловечного и грубого обращения с ними самодура и садиста полковника Шварца. Солдаты одной из рот заявили протест против жестокого обращения со стороны командира. Роту изолировали и поместили в Петропавловскую крепость. Тогда восстал весь полк и отказался повиноваться командирам. Власти ответили быстро и жестко: казармы полка были окружены войсками. Под угрозой расправы солдаты покорились, полк был расформирован, солдаты разосланы по дальним гарнизонам. Однако это выступление не осталось незамеченным властью. Разобравшись в деле, царь отдал полковника под суд, но заметил, что его неправомерные действия еще не дают права подчиненным выступать против командиров.

Вскоре под влиянием выступления семеновцев началось брожение и в других гвардейских полках. И дело было не только в жестоких порядках, господствовавших в ту пору в русской армии, но и в том, что большинство армейских частей побывали за границей, солдаты увидели другую жизнь, почувствовали себя победителями, сами исторические события поднимали человеческое достоинство на новую ступень, и теперь, вновь оказываясь в подневольных путах старой крепостнической армии, они уже не желали более мириться с прежними порядками.

Брожение в обществе, постоянное ожидание реформ, недовольство и вспышки неповиновения крепостного крестьянства, рабочих, возмущение режимом военных поселений затронули широкие слои жителей России. Но с особой остротой они отразились на просвещенной, молодой, а потому наиболее решительной и пылкой части офицеров российского офицерства. Многие из офицеров прошли в юном возрасте великое испытание Отечественной войны 1812 г., проделали заграничные походы, победителями вошли в Париж. Большинство из них были воспитаны на идеалах французских просветителей, с восторгом воспринимали Великую французскую революцию, сокрушившую отжившие свой век феодальные устои и абсолютизм Бурбонов. Они не принимали бунты «черни», якобинского террора, насилия над Францией и всей Европой со стороны узурпатора и диктатора Наполеона Бонапарта, которому они сломали хребет, но зато свято поклонялись лозунгам, провозглашенным французскими гуманистами, героями «третьего сословия»: «Свобода. Равенство. Братство». Их взгляды во многом совпадали с настроениями молодого Александра I и его друзей по Негласному комитету. Вот почему они с энтузиазмом встречали каждый конституционный шаг императора, каждое его решение в пользу гуманизации общества. И напротив, с негодованием осуждали проявление реакционных черт российской жизни в послевоенные годы. Они мечтали о свободной, сильной, просвещенной России, о сокрушении феодально-крепостнической системы, неограниченного самодержавия, о наступлении в России царства закона и справедливости. Они верили в свои молодые силы, готовы были принести во имя Родины любые жертвы.

Их противостояние с правительством вызрело не сразу.

Император Николай Павлович родился 25 июня 1796 г. в Царском Селе. Он был третьим из четырех сыновей императора Павла I. Тогда была жива бабушка, императрица Екатерина II, которая так радовалась увидеть еще одного внука, и сама вынесла его на руках на балкон дворца, чтобы показать «свое сокровище» народу. Крещение состоялось 6 июля. Великий князь был наречен Николаем – именем, которым до того не называли членов Императорского дома.

Когда Николаю Павловичу исполнился месяц, Екатерина II с удивлением писала, что он «длиной два фута, с руками не меньше, чем у меня, с громким низким голосом; я никогда не видела подобного рыцаря. Если он будет так расти, его братья будут казаться карликами по сравнению с этим колоссом. Мне кажется, что у него судьба повелителя, хотя у него два старших брата».

Согласно традиции, новый великий князь получил все высшие ордена России, сразу же был зачислен на военную службу. Уже 7 ноября 1796 г. пятимесячный малютка получил чин полковника и был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка.

Император Павел I не жаловал вниманием своего старшего сына Александра – любимца бабушки. Павел знал, что Екатерина II вынашивала план лишить его престола и передать корону внуку Александру. Он не сомневался, что его старший сын был замешан в этой «возмутительной инспирации».

Младших же своих сыновей, Николая и Михаила (родился в 1798 г.), Павел Петрович любил. Особенно императору нравился Николай, который с младенчества проявлял интерес к военному делу. Первая его игрушка – деревянное ружье, которое он получил от отца. Мальчик был, что называется, с характером, который проявлял постоянно. В детстве часто поступал не так, как требовали наставники и воспитатели, и тем приходилось не раз применять к юному великому князю и «меры физического воздействия». С годами царский сын научился управлять собой, недоразумений со старшими случалось все меньше и меньше.

Николай Павлович потерял отца, когда ему не исполнилось и пяти лет. Он, конечно, ничего не знал о заговоре и не имел о том событии никаких личных впечатлений. Но с молодых лет знал одно наверняка: как второй брат царствующего Александра I он не имел никаких шансов стать царем. Он об этом никогда не думал и не мечтал. Ему нравилось только военное дело, а другие предметы особого интереса не вызывали. Например, занятия по политэкономии и правоведению навевали лишь скуку. Позднее Николай I вспоминал, как на этих уроках «мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные или карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбежку, без плода и пользы для будущего», и считал, что «общие предметы или забываются, или не находят приложения в практике».

Хотя Николай и не числился наследником, Александр I приобщал младшего брата к государственным делам с ранней юности. В 1814 г. 17-летний великий князь вместе с императором въезжал в Париж, а затем присутствовал на Венском конгрессе четырех великих держав – победительниц Наполеона. Позже он сопровождал брата-венценосца во время его визитов в Англию, Австрию, Пруссию.

Именно в Пруссии еще в 1814 г. Николай встретил и юную дочь короля Фридриха Вильгельма III Шарлотту (полное имя: Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина), влюбился в нее и через три года женился. Венчание состоялось 1 июля 1817 г. в церкви Зимнего дворца, а 17 апреля следующего года на свет появился их первенец – будущий император Александр II.

Прусская принцесса приняла православие и получила в России имя Александры Фёдоровны (1798–1860). Она приходилась родной сестрой Вильгельму I, первому императору (с 1871 г.) Германской империи. Мать Николая Павловича – императрица Мария Фёдоровна – тоже была немкой по рождению (принцесса Вюртембергская), и родственные узы связывали Николая I неразрывно с Германией. Однако особого расположения к немцам у него не было. В детские годы его няней была англичанка, привившая ему вкус и интерес к английским нормам, привычкам. Будущий царь с ранних пор выказывал интерес к Англии.

Зимой 1816–1817 г. Николай Павлович несколько месяцев провел в Англии. Здесь он вел жизнь светского человека, трогательно опекаемый королем Георгом III и героем войны с Наполеоном герцогом Веллингтоном. Однако уже тогда помимо балов, вечерних приемов, торжественных обедов и скачек у будущего царя проявилась тяга и к серьезным занятиям. Он посещал арсеналы, верфи, угольные шахты, промышленные предприятия, тюрьмы и больницы. Интерес к этим «скучным вещам» Николай проявлял неподдельный, что озадачивало хозяев. Герцог Веллингтон, ставший для великого князя добровольным гидом, однажды не удержался и шутливо заметил, что очевидно «Его высочество готовится к роли правителя». На самом деле о подобном русский гость и не помышлял.

Николай Павлович очень любил всякие технические приспособления, машины, вообще все то, что тогда называлось «техникой», а общепризнанной «мастерской мира» была в то время Англия. Все сообщения о новых изобретениях и технических усовершенствованиях неизменно привлекали его внимание. Когда начали строиться первые железные дороги в Англии, то Николай Павлович сразу же решил, что «умная железка» должна появиться и в его царстве. Уже в 1837 г. в России была открыта для движения первая железная дорога протяженностью 27 км, связавшая Петербург с Царским Селом. При нем же была построена сама длинная для того времени (более 600 км) железнодорожная магистраль, связавшая два столичных города – Москву и Санкт-Петербург. Ее строили около десяти лет, а движение по ней началось в 1851 г. По имени царя дорога получила название Николаевской.

Еще раньше, в 1831 г., по желанию императора в Петербурге было открыто высшее техническое учебное заведение – Технологический институт, ставший крупнейшим центром подготовки технических специалистов в России.

Николай I неизменно восхищался совершенством работы любой машины, способной делать «то, что положено», а вот люди в большинстве своем этого делать не могли или не хотели. Он понимал, что из людей нельзя сделать «техническое приспособление», но не сомневался, что в государстве надо организовать дело так, чтобы подданные, во-первых, знали свои обязанности, а во-вторых, понимали, что за нерадивость, леность и бесчестность последует кара. Это были те важнейшие мировоззренческие государственные принципы, которыми Николай I стремился руководствоваться в течение тридцати лет своего правления.

Николая Павловича с детства отличала одна характерная черта, многое определившая и в политике империи: предельная аккуратность, даже педантизм, в исполнении всех норм и правил. Он знал назубок все воинские уставы, неукоснительно их исполнял, владел в совершенстве искусством светского поведения, до мельчайших подробностей соблюдал все требования писаных и неписаных правил. Того же требовал и от других. Но эта, как казалось многим, «мелочность» раздражала и возмущала. После правления мягкого и снисходительного Александра I правление его младшего брата многим казалось «слишком жестким».

Царь же считал иначе и при исполнении закона ни для кого не делал исключений. Характерный в этом отношении случай произошел в 1830 г., когда в некоторых местностях империи разразилась эпидемия холеры. Из уважения к правилам, им же утвержденным, монарх, возвращаясь из поездки по России в Петербург, как «простой смертный» безропотно 11 дней просидел в Твери в карантине.

Воцарение Николая I сопровождалось смутой, кровавыми событиями, и это навсегда запечатлелось в его памяти. Вскоре после воцарения император, имея в виду 14 декабря 1825 г., сказал французскому послу графу Лаферроне: «Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне». В период своего правления он прилагал немало усилий, чтобы не допустить повторения 14 декабря.

Николай I никогда не сомневался, что самодержавная, «Богом данная» власть царя – необходимая форма правления в России. В отличие от старшего брата Александра I, никогда не испытывал влечения к модным европейским теориям социального устройства жизни, терпеть не мог «всякие там конституции и парламенты», которые приводили лишь к хаосу и нарушали древнейший принцип законной, легитимной власти коронованных правителей. Это не означало, что царь не видел несовершенств самодержавной системы, но стремился искоренить их не введением принципиально новых органов управления, не путем коренного реформирования учреждений, а, как ему казалось, единственно верным путем – совершенствованием существующего государственного механизма.

Он сознавал порочность крепостной системы. Через несколько лет после воцарения Николай I в беседе с П. Д. Киселевым изложил свои взгляды на сей счет: «Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего: дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно. Я начну с инвентарей; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен будет платить известную сумму по качеству земли, и надобно сохранить мирскую поруку, а подати должны быть поменьше».

Однако за три десятка лет Николай I так и не рискнул заняться разрешением самого жгучего социального вопроса – ликвидацией крепостного права. Начиная с 1826 г. шесть раз учреждались государственные комитеты по крестьянскому делу и многие стороны крестьянского вопроса впервые в истории были подробно исследованы. Правительство вполне осознало необходимость положить конец злоупотреблениям крепостным правом и приняло в этой связи ряд законодательных положений. Изучалась и возможность отмены крепостного права, но сразу же возникали такие трудности и опасности, которые власть преодолеть в тот момент не могла. Поэтому в 1842 г. был лишь принят закон об обязанных крестьянах, открывавший путь к переходному от крепостного состоянию.

Принимаемые правительством отдельные меры принципиально проблему не решали. Царь, понимая это, не рискнул пойти на кардинальные преобразования социального миропорядка. Лично он был смелым и волевым человеком, и обвинять его в малодушии в данном случае нет никаких оснований. Его страшила перспектива нарушения спокойного и предсказуемого течения государственной жизни, которая, как ему думалось, могла наступить, если разом разорвать все путы и ограничения, складывавшиеся веками. Он опасался хаоса, анархии. Революционные события в Европе 1830-го, но особенно 1848 г. лишь усиливали антиреформаторские настроения царя.

За годы своего царствования Николай I объездил всю Россию и почти везде встречал неполадки, неустройство, казнокрадство, взятки. На окраинах было еще хуже, чем в центре. После посещения Закавказья он написал: «Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от скверного управления, какое, сознаюсь к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем». Наказывал, выгонял со службы чиновников, издавал грозные указы, но положение мало менялось к лучшему. Всю свою жизнь Николай I боролся с нерадивостью, неаккуратностью и бесчестностью, но ощутимых результатов так и не добился.

Он способен был проявить участие, снисходительность и поддержать талантливое начинание. В 1826 г. во время коронации был вызван в Москву из ссылки А. С. Пушкин, с которого царь еще раньше снял опалу. При встрече Николай I сказал ему: «Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь, – отныне я буду сам твоим цензором». Потом по этому поводу возникло много домыслов, но в ту эпоху подобное заявление свидетельствовало о том, что поэт признан государем, властью.. Это сразу же повысило к нему интерес всей «читающей публики».

И в биографии другого русского художественного гения Николай I оставил заметный след. Когда Н. В. Гоголь написал в 1836 г. комедию «Ревизор», в которой едко высмеивал нравы и быт провинциального чиновничества, то многие посчитали ее «крамольным» произведением, подрывающим основы власти. Царь же разрешил постановку пьесы на сцене, сам ее посмотрел и заметил, что «ему в ней больше всех досталось».

Правление Николая I не было спокойным. Тот порядок вещей, который создали страны-победительницы на Венском конгрессе 1815 г., не мог быть прочным. Будучи по природе прямым и честным человеком, он проводил политику, которая отвечала его убеждениям, неукоснительно старался следовать достигнутым соглашениям и выполнять данные обещания. Но подобные качества и тот государственный курс, который ими диктовался, нередко приводили к неожиданным для него результатам. Так, когда в 1848 г. в Австрии вспыхнула революция и власть династии Габсбургов оказалась под угрозой, царь отправил на помощь русскую армию и этим предотвратил крушение Австрийской империи. Но прошло всего несколько лет, и когда началась Крымская война, австрийский император Франц-Иосиф и его правительство не только не проявили солидарности с Россией, но почти неприкрыто симпатизировали ее противникам. Подобная вероломная неблагодарность оказалась тяжелым ударом для царя-джентльмена.

Во время царствования Николая Павловича в разных странах происходили революции, России приходилось вести войны на Юге и на Западе, бороться с восстанием внутри страны. Его царствование закончилось в момент Крымской войны, которая оказалась неудачной для России. Все, что Николай I создавал, утверждал и отстаивал на протяжении тридцати лет, не выдерживало испытаний и подвергалось критике. Он умер разочарованным, близким к отчаянию человеком. Поэт Ф. И. Тютчев написал о нем беспощадные строки:

Однако поэт, остро переживавший неудачи России, в которых винил, как и многие, в первую очередь царя, создал поэтический образ, конечно же не раскрывающий ни характера царя, ни тем более существо его тридцатилетней эпохи. Россия при Николае I (враги и недоброжелатели присвоили ему кличку «Николай Палкин») не была похожа на некий «ледяной дом», где все замерло, оцепенело и окостенело. Страна развивалась, сдвиги происходили в различных областях; но может быть, они не являлись столь значительны, как того хотелось некоторым, но они, несомненно, имелись, и не заметить их нельзя.

Николай I и его советники сделали из событий 14 декабря 1825 г. важный вывод: необходимо многое изменить во внутренней политике империи, в организации власти в России, чтобы не допустить, с одной стороны, подобного антиправительственного движения, а с другой – упрочить основы власти, улучшить работу государственной машины.

Еще в начале XIX в. в системе государственного управления произошли изменения. На смену учрежденным еще Петром I «коллегиям» пришли министерства, построенные не на коллегиальной основе, а на принципе единоначалия, строгой служебной вертикали подчиненности. В 1802 г. были созданы первые восемь министерств: военно-сухопутных сил, военно-морских сил, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения, юстиции, а также Государственное казначейство на правах министерства. Каждому министру предписывалось иметь канцелярию и заместителя («товарища»). В 1810 г. Министерство коммерции (торговли) было упразднено и его функции перешли к Министерству финансов. На следующий год были учреждены еще два высших государственных органа: Главное управление ревизии государственных счетов (Государственный контроль) и Главное управление путей сообщения.

В 1811 г. вышло так называемое «Общее учреждение министерств» – нормативный акт, устанавливающий единообразие в организации и деятельности. Каждое министерство получало следующую структуру: во главе стоял министр и его заместитель; при министре существовали канцелярия и совет. Аппарат каждого министерства включал несколько департаментов, делившихся на отделения, а последние – на столы. Принцип единоначалия соблюдался неукоснительно: директоры департаментов подчинялись непосредственно министру, начальники отделений – директору департамента, а столоначальники – начальникам отделений. Министры же находились в непосредственном подчинении у царя, регулярно докладывая тому о ходе дел в своем ведомстве. Лишь в начале XX в., после организации единого Совета министров, министры стали подчиняться и главе правительства.

В Николаевскую эпоху в системе высших государственных учреждений принципиальных изменений не произошло – осуществлялись лишь некоторые дополнения и преобразования. Возникли новые министерства: Императорского двора (1826), Государственных имуществ (1837). Особняком в ряду высших административных ведомств оказалось III отделение Собственной его императорского величества Канцелярии, учрежденное в 1826 г. и сосредоточившее некоторые функции ряда министерств (юстиции, внутренних дел, просвещения).

В самом начале Николай I заявил, что желает, чтобы жизнь в стране регулировалась законом. В России ко времени его воцарения существовало огромное количество распоряжений, указов и других законодательных актов. Многие из них были изданы в такие давние времена, что о их существовании мало кто знал. Николай I решил навести в этой области порядок, проведя кодификацию (систематизацию) законодательства. Эту важную работу он поручил Михаилу Сперанскому, который с группой помощников к 1830 г. завершил ее. В 1830–1832 гг. было издано «Полное Собрание законов Российской империи». В 45 томах было собрано 30 тысяч законов, начиная с «Соборного Уложения» 1649 г.

Следующий этап работы состоял в том, чтобы из общей массы юридических актов отобрать лишь те, которые не потеряли свою силу и действовали на территории империи к началу 30-х гг. XIX в. Через три года появился 15-томный «Свод законов Российской империи», законы в котором были уже расположены по тематико-хронологическому принципу. Царь считал, что в каждом государственном учреждении («присутственном месте») должно находиться собрание государственных норм и правил, поэтому свод отпечатали большим тиражом и разослали во все концы империи.

За труды и старания непосредственный организатор этих работ М. Сперанский в 1839 г. получил титул графа.

Работа по кодификации законодательства протекала под постоянным контролем Николая I, который внимательно все читал и делал замечания. Он принял решение, что отныне все новые законы должны немедленно публиковаться как продолжение «Свода законов».

Вторая важная задача, вставшая перед царем сразу по восшествии на престол, касалась состояния государственных финансов. Еще во времена Екатерины II правительство начало в большом количестве выпускать в обращение бумажные деньги («ассигнации»). Первоначально стоимость бумажных и серебряных денег была равнозначной. Но постепенно, по мере того как количество ассигнаций увеличивалось, их реальная стоимость стала падать.

К началу царствования Николая I один рубль ассигнациями стоил примерно четвертую часть серебряного рубля. Истинным бедствием при финансовых расчетах являлась произвольная оценка стоимости денег. Например, если крестьянин продавал на рынке овес и получал за него ассигнациями, скажем, по курсу 25 коп. серебром за пуд, то покупая на том же рынке в лавке сукно, с него просили заплатить из расчете 30 коп. ассигнации за серебряный рубль. К тому же государство («казна») держало фиксированный курс и требовало, чтобы все государственные платежи налогов и сборов осуществлялись по курсу 29 коп. за рубль серебром. Возникала финансовая неразбериха.

Положение складывалось совершенно ненормальное. Царь поручил министру финансов графу Е. Ф. Канкрину (1774–1845) исправить ситуацию. За короткий срок министру удалось накопить большие государственные запасы драгоценных металлов (золота и серебра), что позволило установить твердое соотношение рублей. С 1843 г. постоянный и обязательный курс составлял 3 руб. 50 коп. ассигнациями за серебряный рубль. Постепенно правительство начало изымать из обращения ассигнации, заменяя их новыми бумажными деньгами – кредитными билетами.

В период царствования Николая I в России впервые было введено регулярное пенсионное обеспечение. В 1827 г. царь издал указ, гласивший, что человек, находившийся на государственной службе 35 лет, после выхода в отставку имел право на государственную пенсию. На нее мог рассчитывать тот, кто прослужил без замечаний и нареканий («беспорочно»).

Как в свое время перед Александром I, так и перед Николаем I неизменно возникал один и тот же вопрос: если предоставить полную гражданскую свободу крестьянам (сделать по закону их свободными), то что же будет дальше? Ведь только предоставление юридической независимости от барина (отмена крепостного состояния) принципиально проблему не решало. Земля-то оставалась за помещиком. Насильно же, государственными мерами отнять ее у него – значило нарушить незыблемый государственный принцип неприкосновенности частной собственности. В то же время использовать финансовые рычаги (выкупить землю у владельцев, а затем передать крестьянам), что предлагал еще А. А. Аракчеев, государство не имело возможности. Для этого требовались огромные средства, которых в казне не имелось.

Царь принимал в расчет и иные соображения. Если освободить крестьян и позволить им самим о себе заботиться, то может возникнуть непредсказуемое положение. Помещики, сохранив в своих руках земельные угодья, неизбежно начнут сокращать их обработку, что повлечет за собой уменьшение сельскохозяйственного производства, повышение цен на внутреннем рынке и падение экспорта, а следовательно, и доходов государства. С другой стороны – крестьяне по существу ничего не выиграют, так как останутся без средств к существованию. Лишившись земли, они неизбежно будут проситься обратно в кабалу к барину на любых условиях. Не найдя себе применения на селе, остальные станут скитаться по стране, собираться в городах, что – император не сомневался – создаст не только тяжелую, но, возможно, и чреватую волнениями ситуацию.

В силу этих опасений крепостное состояние не было ликвидировано. Николай I считал, что время для этого еще не наступило. В его царствование принимались лишь меры, способные, с одной стороны, упорядочить систему отношений между помещиком и его крепостными, а с другой – создать условия для будущего раскрепощения крестьянства.

В 1842 г. появился Закон об обязанных крестьянах. Он позволял землевладельцам ликвидировать крепостные отношения, а крестьянину приобретать землю. Было запрещено продавать крестьян по долгам помещиков отдельно от семей. Помещик мог теперь освободить крестьян, наделить их землей, за что те обязаны были выплачивать ему деньгами или продуктами. Освобожденные таким образом крестьяне получили название «обязанных». Выступая при обсуждении этого закона в Государственном совете, царь сказал, что крепостное право есть зло, но что «прикасаться к оному теперь было бы злом еще более гибельным».

Николай I не только не раздавал частным лицам государственные имения с крестьянами, но распорядился приобретать в казну поместья разорившихся владельцев. При этом бывшие крепостные становились «государственными крестьянами». Беглых крепостных, ушедших на окраины (на юг Украины, в Бессарабию, Сибирь, на Кавказ), правительство оставляло на свободе. Помещик же получал от государства компенсацию за потерю крепостных.

Заметные преобразования коснулись значительной массы крестьян принадлежавших государству деревень. «Государственных» крестьян насчитывалось к началу 30-х гг. ХIХ в. 8 млн. Для управления государственными крестьянами было создано Министерство государственных имуществ (до 1837 г. этим занималось Министерство финансов), которое возглавил граф П. Д. Киселев (1788–1872). Еще в 1816 г. он представил Александру I записку о необходимости постепенной ликвидации крепостного строя.

На посту министра граф деятельно занялся улучшением положения государственных крестьян. Была отменена барщина, вместо нее вводился оброк, величина которого устанавливалась не произвольно, а исходя из доходности отдельных хозяйств; была прекращена практика сдачи в аренду частным лицам государственных имений и государственных крестьян. Эта категория земледельцев освобождалась от многих повинностей, ранее целиком на них лежавших: починка мостов, строительство и ремонт дорог, поставка фуража и продовольствия для армии и т. д.

Государственные крестьяне получили право на самоуправление. Районы, где находились государственные крестьяне, делились на волости, которые, в свою очередь, подразделялись на сельские общины. Теперь крестьяне на сходах имели возможность выбирать из своей среды доверенных лиц (старост, сотников), занимавшихся решением текущих дел.

Кроме того, под началом графа П. Д. Киселева министерство наметило обширную программу просвещения и благоустройства среди сельских жителей. За государственный счет начали строить большое число сельскохозяйственных школ, где крестьяне имели возможность ознакомиться с новейшими приемами ведения хозяйственной деятельности; открывались ветеринарные лечебницы.

Далее этих реформ Николай I не пошел. Император не рискнул бросить вызов времени, переломить сопротивление дворянства и пойти на радикальное преобразование всего сельскохозяйственного уклада.

За тридцатилетний период царствования Николая I немалое число людей, занятых делами управления (их еще называли «государственными людьми», или «государственными мужами»), проявили себя как способные деятели. Помимо М. М. Сперанского и П. Д. Киселева к ним принадлежал и граф Александр Христофорович Бенкендорф (1781 или 1783–1844).

Он происходил из семьи прибалтийских немцев-дворян, перешедших при Петре I на русскую службу после включения в состав России восточных районов Балтийского побережья. Его отец генерал от инфантерии X. И. Бенкендорф при Павле I являлся военным губернатором города Риги.

Получив обычное для своего времени светское образование, А. Х. Бенкендорф в 1798 г. поступил на военную службу, участвовал в различных военных кампаниях во время войны с Наполеоном. В 1819 г. получил свой первый заметный пост – стал начальником штаба Гвардейского корпуса.

Стремительный взлет карьеры Бенкендорфа начался при императоре Николае I. С первого дня воцарения Николая Павловича Бенкендорф оказался рядом с ним, деятельно помогал подавить мятеж 14 декабря 1825 г. Он считал, что «преступное выступление против власти» стало следствием того, что некоторые дворяне забыли свой священный долг: верно, преданно, самозабвенно служить своему государю и империи.

Бенкендорф верил в силу и блестящие перспективы страны: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение», и в том не сомневался. Но неизменное условие для благополучия и процветания страны, по его твердому убеждению, – порядок и спокойствие в огромной империи. И граф почти два десятка лет являлся ревностным хранителем общественного порядка.

Еще во время царствования Александра I молодой генерал обращался к нему с особыми записками, где рекомендовал: во-первых, запретить все нелегальные политические собрания (о них власти знали, но смотрели на это сквозь пальцы), а во-вторых, создать тайную полицию, которая бы следила за подобной деятельностью, вовремя пресекая ее. Россия в тот период была единственной страной в Европе, где не было сколько-нибудь развитой системы тайного сыска. Но эти предложение тогда не нашли поддержки. Лишь когда на престол взошел Николай I, когда случился бунт на Сенатской площади, тогда и наступила пора претворять в жизнь проекты Александра Христофоровича. Новый царь взял эту деятельность под свое непосредственное покровительство.

Среди высших государственных органов империи существовала «Собственная Его Императорского Величества Канцелярия», занимавшаяся личной перепиской императора. При Николае I Канцелярия быстро разрослась. Она была разделена на несколько подразделений («отделений»), и корреспонденцией монарха занималось теперь лишь I отделение; во II были сосредоточены дела законодательные, IV отделение занималось благотворительными учреждениями (школами, приютами, больницами).

Наиболее значительная роль отводилась III отделению. Его основная функция – борьба с антиправительственными движениями отдельных лиц и различных групп. Другая важная задача III отделения – следить за законностью действий должностных лиц и о всех злоупотреблениях немедленно сообщать руководству. III отделению, осуществлявшему высший полицейский надзор, передавались функции цензуры, организация розыска и следствия по всем политическим и уголовным делам. Оно просуществовало более полувека и было ликвидировано в 1880 г.

26 июля 1826 г. А. Х. Бенкендорф был назначен на должность «Главного начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии». Еще раньше он был назначен шефом Корпуса жандармов, т. е. военизированных полицейских подразделений, осуществлявших контроль на местах. Теперь же задача усложнялась: помимо контроля и недопущения беспорядков надлежало держать под наблюдением и политические настроения различных групп населения. Сделать это можно было лишь скрытыми методами.

III отделение стало прибегать к практике, широко распространенной в других странах (Франции, Англии, Пруссии, Австрии), но почти неизвестной до того в России. Оно стало вербовать тайных сотрудников-осведомителей, «внедрять» доверенных людей в те организации и кружки, которые могли представлять опасность для власти. Руководитель III отделения был уверен, что если бы подобная служба существовала в России ранее, то не было бы мятежа на Сенатской площади.

Круг занятий III отделения не ограничивался только слежкой, сыском и дознанием. Глава его представлял царю доклады, содержавшие анализ общего положения в стране и рекомендации по принятию конкретных мер общегосударственного характера: о необходимости построить железную дорогу между Петербургом и Москвой (1838), неудовлетворительной организации рекрутских наборов (1838), необходимости государственной заботы о народном здравии (1841), о недовольстве высоким таможенным тарифом (1842) и др.

Максимальное число служащих III отделения во время А. Х. Бенкендорфа составляло 32 человека. (Уместно заметить, что в эпоху так называемой мрачной николаевской реакции в огромной империи в 1836 г. жандармский корпус насчитывал всего 5164 человека.) Для чиновников III отделения на дела, связанные с политическими преступлениями, приходилась лишь малая часть повседневных занятий. Ежегодно сюда поступали тысячи прошений, каждое из которых подлежало рассмотрению (в отдельные годы этот показатель далеко превышал десятитысячный рубеж).

Около 10 % всех дел состояли из жалоб на жестокое обращение помещиков со своими крепостными. Основную же массу составляли дела, касающиеся выдачи пенсий, пособий, наград, рассрочек в погашении долгов; здесь же рассматривались и случаи личных оскорблений, супружеской неверности, обольщения девиц, публичных развратных действий и т. д. Наиболее важные и громкие случаи доводились до сведения монарха.

Деятельность ведомства, возглавляемого А. Х. Бенкендорфом, с самого начала вызвала недовольство различных лиц. Особенно тех, кто занимал заметные должности в государственном аппарате, поскольку главнейшая функция III отделения состояла в выявлении и пресечении служебных злоупотреблений. Если раньше любой управляющий считал себя чуть ли самодержавным правителем в своем ведомстве, теперь бесконтрольность и вызываемые ею злоупотребления не оставались незамеченными. Служба Бенкендорфа, это «недремлющее око государя», всегда была начеку, и любой подданный мог передать туда информацию о неблаговидных поступках должностных лиц. Граф, которого Николай I искренне уважал и высокого ценил, немедленно доводил подобные сведения до монарха. Следовали различные кары – от выговора до изгнания с должности, лишения положения и пенсии.

Петербургское высшее общество, где как раз и задавали тон сливки чиновного мира, не могло понять и принять новые правила жизни и службы. Бенкендорф стал объектом беспощадной критики и поношения. В глаза всесильному начальнику ничего не говорили (боялись «могущественного временщика»), но в своем кругу обвиняли его чуть ли не во всех смертных грехах.

Конечно, наушничество, доносительство, возведенные на уровень государственной политики, не могли не считаться злом. Но с другой стороны, безопасность государства надежно охранялась, и за все тридцать лет правления Николая I возник лишь один значительный заговор, который удалось быстро раскрыть. Это был кружок «петрашевцев» – по имени его организатора – М. В. Петрашевского. Участники нелегальных собраний вынашивали планы создания тайного общества, с тем чтобы путем крестьянского восстания свергнуть царскую власть и установить республику. Членов тайного общества арестовали в апреле 1849 г. По делу петрашевцев к следствию привлекли 123 человека, 21 из которых был приговорен к расстрелу. Царь отменил смертный приговор, участников сослали на разные сроки на каторгу в Сибирь. (Одним из обвиняемых по делу проходил Ф. М. Достоевский.)

А. Х. Бенкендорф пользовался неизменным расположением царя, что выражалось в особых знаках внимания: в 1826 г. Бенкендорф стал сенатором, в 1828 г. произведен в генералы от кавалерии, в 1831 г. назначен членом Государственного совета, а в 1832 г. ему был пожалован титул графа. Когда в 1837 г. Бенкендорф тяжело заболел, то царская семья окружила его необычным вниманием. Сам император часами неотлучно находился при нем. За жизнь царского любимца переживало и немалое число простых людей, видевших в графе (принимавшего в своем петербургском кабинете как именитых, так и безвестных просителей) бескорыстного защитника против произвола начальства. Бенкендорф выздоровел и верно прослужил «своему государю» еще несколько лет. Скончался А. Х. Бенкендорф в 1844 г.

В эпоху николаевского царствования взошла звезда еще одного известного государственного деятеля – Сергея Семеновича Уварова (1786–1855). Это был один из образованнейших людей своего времени, прекрасно владевший новыми и древними языками, интересовавшийся археологией, философией, историей. Из-под его пера вышел ряд научных работ. В 1811–1822 гг. С. С. Уваров занимал должность попечителя Петербургского учебного округа, в 1818 г. стал президентом Российской Императорской академии наук и на этой должности оставался до самой смерти. Более пятнадцати лет – с 1833 по 1849 г. – он являлся министром просвещения. За свои служебные заслуги Уваров получил редкое поощрение: в 1846 г. ему был «высочайше пожалован» титул графа.

Уваров прекрасно понимал значение просвещения и образования и старался содействовать развитию начального образования среди населения, а также превращению высших учебных заведений – университетов – в действительно научные и просветительские центры. К началу 30-х гг. XIX в. число университетов было невелико: в Петербурге, Москве (самый старый), Казани, Гельсингфорсе (Хельсинки, Финляндия), Харькове, Дерпте (Тарту), Вильно (Вильнюс), Варшаве. В 1834 г. открылся университет в Киеве. Лучших студентов обязательно посылали за счет государства за границу, главным образом в известнейшие университетские центры Германии, для продолжения обучения. Самым крупным учебным заведением являлся Московский университет, где в 1831 г. обучалось 814 студентов, или почти 30 % всего их числа по России. При университете имелся Благородный пансион с шестилетним курсом обучения. В него принимались дети дворян, которые по окончании курса имели право поступать в университет. При университете существовал еще и особый Педагогический институт, готовивший учителей для школ и гимназий. В 30–40-е гг. XIX в. в Московском университете обучались или преподавали видные ученые, составившие славу русской науки. В их числе и известнейшие историки М. П. Погодин, Т. Н. Грановский, С. М. Соловьёв.

Однако деятельность С. С. Уварова в памяти потомков запечатлелась не конкретными служебными делами, а тем, что он сформулировал так называемую теорию официальной народности, которую ненавистники Российского государства потом неизменно называли «реакционной». Собственно, никакой «теории» (стройной системы обобщающих положений) Уваров не создавал. В 1832 г. в циркуляре попечителям (начальникам) учебных округов министр высказал требование, чтобы воспитание подрастающего поколения основывалось на истинно охранительных началах «православия, самодержавия, народности». Смысл наставления состоял в том, чтобы противопоставить модным теориям о «равенстве» и «свободе» особое понимание русской государственности, неповторимого духовного облика русской нации.

Еще раньше эти же мысли высказал Николай I, после восшествия на престол заявивший: «Говорят, что я – враг просвещения. Есть два просвещения: западное развращает их, я думаю, самих; совершенное просвещение должно быть основано на религии». Эту задачу – ликвидацию невежества с одновременным формированием государственных духовно-нравственных принципов – и должен был решать С. С. Уваров.

Свое «деловое кредо» министр народного просвещения сформулировал вполне отчетливо: «Мы, то есть люди девятнадцатого века, в затруднительном положении: мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система… Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно».

В уваровской формуле «православие» олицетворяло понятие «мировоззрения», «самодержавие» – форму государственного устройства, а понятие «народности» подчеркивало, что «православие» и «самодержавие» отвечали духу народа, его представлениям об устройстве страны и мира.

Соединение трех этих элементов и создавало удивительный исторический феномен, называемый «Россия». По сути дела, Уваров лишь призывал русских людей не превращаться в «умственных рабов» иностранных учений, уважать прошлое, дела предков и не забывать, что в империи двуглавого орла слишком много неповторимого, своеобразного.

На Венском конгрессе 1815 г. часть Польши, отошедшая еще в 1795 г. к России, была расширена и определена как Королевство Польское (Царство Польское). Все европейские страны признали его неотъемлемой частью Российской империи. Русский император считался и царем Польским. Александр I предоставил «Русской Польше» конституцию, наделявшую поляков большими правами: здесь сохранялись прежние законы, собственная казна и войско. Высшим органом польского самоуправления признавался избиравшейся населением Сейм. (В районах Польши, отошедших к Пруссии и Австрии, поляки никаких политических прав не имели.)

Николай I, не питавший симпатий ни к конституции, ни к Польше, тем не менее неукоснительно придерживался обязательств своих предшественников. Конституционное устройство в Царстве Польском не отменил. Наместником (представителем императора) в Варшаве являлся старший брат Николая I великий князь Константин Павлович, усиленно приглашавший царя нанести визит в «Польское царство». Ехать императору не хотелось, но он обязан был это сделать, так как еще Александр I положил начало правилу, что на Польское царство надо короноваться в Варшаве.

В мае 1829 г. Николай Павлович в варшавском королевском замке возложил на себя польскую королевскую корону, принес присягу в присутствии польского Сейма и депутатов воеводств (областей). Царь и его свита не могли не заметить, что присутствующие на коронации польские представители не испытывали «верноподданнейших чувств». Польская аристократия и шляхта (мелкопоместное дворянство) настроены были резко антирусски и не скрывали подобных настроений. Они активно поддерживали Наполеона, многие непосредственно участвовали в военных действиях в России. Хотя Александр I простил всех этих поляков, никаким преследованиям они не подвергались, но гордые и самолюбивые шляхтичи воспринимали царскую милость как «унижение».

Враждебность к России в Польше имела давние корни. Многочисленные конфликты и войны между Россией и Польшей (Речью Посполитой) на протяжении веков не способствовали возникновению симпатий. Важная причина взаимного неприятия коренилась и в религии. Поляки являлись католиками, а Польская католическая церковь подчинялась папе римскому (Ватикану). В то же время высшая политическая власть в Польше принадлежала православному русскому царю, он имени которого действовали его представители. Православное население в восточных районах Польши подвергалось со стороны польской шляхты и Католической церкви систематическим притеснениям и унижениям. Польское дворянство и католическое духовенство к православным крестьянам (русским, белорусам, украинцам) относились с нескрываемым презрением, часто иначе как «быдлом» (скотиной) их не называло.

Быть «польским патриотом» тогда почти неизбежно означало являться и врагом России. Восстановить полную политическую независимость Польши являлось желанием, лозунгом всех польских националистов. Для осуществления этой цели создавалось множество тайных организаций, где главенствовали польские дворяне. Националисты мечтали не только о независимости, но и о создании «Великой Польши от моря и до моря» (от Балтийского до Черного), которой ранее никогда не существовало. Подобная нелегальная антирусская деятельность поощрялась Католической церковью. Это должно было рано или поздно привести к столкновению, и в 1830 г. оно произошло.

17 ноября группа военных заговорщиков напала на дворец Бельведер в Варшаве, где находился великий князь Константин Павлович. Брату царя удалось в последний момент спастись бегством, но многих из его окружения восставшие убили. На следующий день по всей Польше начались грабежи и убийства русских и всех тех, кто подозревался в симпатии к России. В последующие недели и месяцы погибли тысячи людей. Почти все польское войско изменило присяге, данной русскому царю, и перешло на сторону мятежников. В Варшаве было создано Временное правительство, провозгласившее независимость и предложившее императору мирные переговоры.

Николай I подобное предложение отклонил, заявив, что если мятежники не сложат оружия, то они сами уничтожат Польшу. Но это предупреждение не произвело никакого впечатления в Варшаве, и польская армия начала военные действия против частей русской армии. 13 февраля 1831 г. около варшавского предместья Праги русские войска под командованием фельдмаршала графа И. И. Дибича наголову разбили польские соединения, остатки которых укрепились в Варшаве. Казалось, что судьба мятежников скоро будет решена, но русское командование не спешило, понимая, что штурм многонаселенной Варшавы приведет к огромным человеческим жертвам. Существовала и другая причина подобной медлительности.

Весной 1831 г. начала распространяться холера, завезенная в 1830 г. в Россию из Индии. Она поразила и русскую армию. Умирало много солдат. От холеры скончался граф И. И. Дибич (29 мая 1831 г.), а 15 июня того же года от страшной эпидемии умер наместник в Царстве Польском великий князь Константин Павлович. Русская армия под командованием генерал-фельдмаршала графа И. Ф. Паскевича 28 августа 1831 г. вступила в Варшаву. Польское восстание было подавлено, а большинство активных участников его бежало за границу.

За семь месяцев польского мятежа в европейских газетах появилось множество статей о событии, о нем говорили депутаты парламентов, обсуждали при европейских королевских дворах. Немало звучало критических суждений в адрес России, а «польские герои» восхвалялись. Особенно неистовствовали газеты и различные общественные деятели во Франции, где проживало множество поляков-эмигрантов, главным образом дворян.

Беспощадной была и антирусская кампания в Англии, где ее главным вдохновителем стал известный политический деятель, лидер партии вигов, тогда министр иностранных дел Пальмерстон. С начала 30-х гг. XIX в. «русский жупел» стал политическим оружием различных политических партий Британии. Именно в этот период старые западноевропейские антирусские предрассудки и предубеждения начали проявляться в Англии в форме открытой русофобии.

Россия неизменно изображалась «варварской», ее политика «жестокой», а русская армия представлялась сборищем «дикарей», творивших «ужасы» в «несчастной Польше».

О жестокостях «польских патриотов» не писали. О том, как русских и всех православных преследовали, унижали, детей отнимали у родителей и отдавали в католические монастыри на воспитание, о том, как русских солдат пытали, сажали на кол, выкалывали глаза, о подобных зверствах не писали, их не осуждали. Не говорили, например, во Франции о том, что русская армия не грабила мирное население, не сжигала города и не разоряла поместья, как это делала «Великая армия» во главе с Наполеоном. Те злодеяния, которые действительно чинили французы во время вторжения в Россию, были забыты. Об этом не любили и не хотели вспоминать.

В России считали подобную критику несправедливой и оскорбительной. Николай I отнюдь не был склонен проводить государственный курс с оглядкой на то, что скажут в Париже или Лондоне. Он знал, что поляки изменили присяге, сами отвергли условия договора с Россией и за это должны понести наказание. И оно последовало. 21 февраля 1832 г. был издан так называемый «Органический статут», коим упразднялась польская конституция, ликвидировалось польское войско и самостоятельные финансы.

Однако царь не хотел лишать поляков всех прав. Были оставлены в силе все местные судебные законы, а польский язык сохранен при судопроизводстве. На старых польских территориях в Пруссии и Австрии, где проживала значительная часть поляков, ничего подобного не существовало. Однако это ни в Париже, ни в Лондоне осуждения не вызывало.

Вскоре после вступления на престол Николая I России пришлось столкнуться с военными осложнениями на Кавказе. Старые противники – Турция и Персия – в очередной раз попытались изменить существовавшую региональную стратегическую расстановку сил, сложившуюся в результате предыдущих Русско-турецких и Русско-персидских войн.

В июне 1826 г. персидские войска вероломно напали на русский военный лагерь около границы, уничтожив несколько сотен солдат и офицеров. В последующие месяцы развернулись масштабные военные действия, которыми руководили сначала генерал А. П. Ермолов, а затем генерал И. Ф. Паскевич. Иранские войска к концу 1827 г. были почти полностью разбиты. В феврале 1828 г. между Россией и Персией было заключен Туркманчайский мирный договор, по которому Эриванское и Нахичеванское ханства отходили к России. Это было последнее военное противостояние России с Персией.

Значительно сложней развивались отношения с давним противником России – Османской империей. Еще в мае 1812 г. в Бухаресте был заключен мирный договор, согласно которому к России отходила часть территории Молдовы (Бессарабия), а граница между двумя империями устанавливалась по реке Прут (раньше она проходила по Днестру). Турция признавала права России в Западной Грузии и соглашалась на самоуправление подвластной ей Сербии, что стало началом независимости этого балканского славянского государства. В 1826 г. в дополнение к Бухарестскому договору 1812 г. была заключена в городе Аккермане (ныне Белгород-Днестровск) конвенция между Россией и Турцией, обязывавшая Турцию соблюдать права Молдовы, Валахии и Сербии и предоставлявшая России право свободы торговли на территории Турции и судоходства в ее прибрежных водах.

Через два года, в октябре 1828 г., турецкий султан объявил об отказе от Аккерманского договора. В это время в Греции, находившейся под властью Турции, уже несколько лет продолжалось народное восстание против османского ига. Симпатии России были целиком на стороне греков, что вызывало гнев в Стамбуле. Турецкий султан призвал «правоверных» к «священной войне» против России.

Военные действия продолжались несколько месяцев в районе западного побережья Черного моря и на Кавказе, в горной местности к югу от грузинских земель. Русские войска заняли турецкие анклавы на Черном море – города Анапу и Поти, крепость Карс и город Эрзерум. В августе 1829 г. русский корпус под командованием генерала И. И. Дибича подошел к городу Адрианополю (Эдирне). До столицы Турции оставалось чуть больше 100 км. В Стамбуле началась паника, и султанское правительство срочно запросило мира.

В начале сентября 1829 г. был заключен Адрианопольский мир, по которому к России отошел Ахалцихский район Грузии и все побережье Черного моря от реки Кубань до города Поти. Важным результатом Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. стало освобождение Греции. Согласно одной из статей Андрианопольского договора, Турция признавала самостоятельность Греции, которая, в свою очередь, обязывалась уплачивать ежегодную дань турецкому султану.

На время Николая I пришлась и еще одна Кавказская война, связанная не только с геополитическими интересами России, но и со сложным национальным вопросом. Она началась еще при Александре I и длилась с перерывами около тридцати лет.

В начале XIX в., после присоединения Грузии и победоносного окончания Русско-турецких войн 1806–1812 и 1828–1829 гг. и Русско-персидских (иранских) войн 1804–1813 и 1826–1828 гг. к России перешел весь обширный район Кавказа от Черного до Каспийского моря. Здесь жили разные народы, часто длительное время враждовавшие между собой. После присоединения к России эти конфликты мало-помалу начали затихать, а новая власть делала все, чтобы не допускать подобных межплеменных столкновений впредь. Однако действительный контроль русское правительство и верные ему вожди и правители местных племен осуществляли лишь на равнинах, где существовала система надежных коммуникаций, укрепленная сеть опорных пунктов и поселений. Значительная же часть Кавказа – труднопроходимые горные массивы – находилась за пределами контроля.

В северо-восточной части Кавказского хребта издавна обитали горские племена черкесов, чеченцев, лезгин, ингушей, кумыков, аварцев, не подчинявшиеся никаких чужим законам. Они отличались чрезвычайной воинственностью, не занимались обработкой земли, а традиционно занимались скотоводством и промышляли грабежом. Их жестокие набеги постоянно испытывали на себе и жители равнинных территорий Северного Кавказа, и жители долин Закавказья. В XIX в. почти все они исповедовали ислам, причем здесь распространение получило его наиболее воинственное течение – мюридизм, требовавший полного подчинения религиозному вождю-имаму и провозглашавшее «священную войну» («газават») с немусульманами, с «неверными» («гяурами») до полной победы над ними.

Они не признавали власть «белого царя» и по мере укрепления позиций России все чаще и чаще атаковали русские воинские посты, грабили и жгли населенные центры, а людей или убивали, или превращали в рабов. Их жестокие издевательства над «неверными» были ужасны. Естественно, иметь среди своих владений не просто независимый, но и откровенно враждебный анклав не могло себе позволить ни одно государство. Не могла подобного терпеть и Россия.

С горцами пытались договориться, их вождям предлагались выгодные условия, сохранение всех их привилегий при условии признания власти царя и прекращения набегов на равнинные районы. Но все было тщетно. Воинственный дух горцев, их подчинение только племенным вождям и религиозным авторитетам долго препятствовали примирению. В интересах сохранения целостности и крепости Российской империи усмирение горных районов Кавказа становилось настоятельно необходимым.

Особенно упорные военные действия разгорелись в 30–40-е гг. XIX в., когда горские племена Дагестана и Чечни объединил под своим руководством имам Шамиль (1797–1871). Он родился в горах Дагестана, в аварском ауле Гимры, в крестьянской семье. Воспитывался в среде мусульманского духовенства, получил хорошее исламское образование, прекрасно знал Коран и арабскую литературу.

Это был мужественный человек, для которого война с «гяурами» являлась служением Аллаху. Клинок его шашки украшала надпись, гласившая: «Тот не храбрец, кто в бранном деле думает о последствиях». В 1834 г., после смерти своего предшественника Гамзат-бека, Шамиль стал имамом и на протяжении последующих 25 лет возглавлял войну против России и против других вождей и правителей, не желавших подчиняться власти имама.

Эта борьба являлась жестокой и кровопролитной. Русским воинским частям приходилось действовать в труднодоступной местности, удаляясь от своих баз на десятки и сотни километров. К тому же военные действия можно было вести лишь в летние месяцы; зимой же все заносило снегом и горные районы делались неприступными. Но не только природные и географические условия мешали быстрому окончанию войны.

Русским военным отрядам приходилось действовать среди населения, где существовали специфические нормы и законы, нарушить которые значило лишь умножать силы сопротивления. Русское командование и гражданские чиновники не сразу осознали необходимость осторожного обращения с горскими народами, но со временем научились не причинять ненужных обид. В 1839 г., перед походом русской военной экспедиции, которую поддерживали отряды 45 горских князей, командующий генерал-лейтенант П. Х. Граббе издал приказ, где говорилось, что многие горцы «желают, наконец, покоя под защитой нашего оружия. Отличим их от непокорных там, где они явятся. Женщинам же и детям непременно и везде – пощада! Не будьте страшны для безоружных».

Верные Шамилю горцы действовали смело, нападали неожиданно и затем так же внезапно исчезали. Но русская армия медленно, но неуклонно, шаг за шагом, продвигалась в горные районы. Неоднократно Шамилю предлагали заключить почетный для него мир. Но тот с презрением отвергал такие предложения. Несколько раз Шамиль терпел поражения, и казалось, что его участь решена и война скоро закончится. Однако в последний момент ему удавалось ускользать, а через некоторое время в горных селениях Дагестана и Чечни он снова собирал под знаменем «священной войны» новые тысячи мусульман, готовых стать «мучениками за веру», т. е. умереть в бою и сразу же попасть в рай.

К концу 40-х гг. XIX в. власть Шамиля распространялась на большие территории. Около 400 тыс. человек, живших в горной Чечне и Горном Дагестане, признавали его своим земным владыкой, имевшим полное право казнить и миловать по своему усмотрению. В этом своеобразном государстве – имамате – царили жесточайшие порядки. За любой проступок неизбежно наказывали, и чаще всего – смертью. Сам имам пытался изменить устоявшиеся нравы и заставить своих подчиненных жить по законам пророка Мухаммеда (Магомета), изложенным в священной книге мусульман – Коране.

Казней было много, но желаемых результатов имам так и не добился. Позднее Шамиль признавался: «Правду сказать, я употреблял против горцев жестокие меры: много людей убито по моему приказанию… Бил я и шатойцев, и андийцев, и тадбутинцев, и ичкерийцев; но я бил их не за преданность русским – они ее никогда не выказывали, а за их скверную натуру, склонность к грабительству и разбоям».

Мятежный имамат, эта, как писал один современник, «болезненная заноза в теле Российской империи», вызывал повышенный интерес и сочувствие у врагов России. Особенно большое внимание к Шамилю проявляла Турция, правящие круги которой так не примирились с фактом потери своего влияния на Кавказе. В Стамбуле грезили о реванше и старались использовать Шамиля и его отряды в своих целях. К Шамилю нелегально пробирались посланцы султана, привозили деньги, оружие. Сам «великий султан» Абдул-Меджид пересылал имаму льстивые послания и даже назначил его своим наместником в Грузии.

Когда в 1853 г. началась Крымская война, то турки решили начать поход на Кавказ, соединиться с войсками Шамиля и изгнать русских с Кавказа. Но этот план провалился. Турецкая армия потерпела сокрушительное поражение, а войско Шамиля, спустившись с гор в долины Грузии, занялось грабежом, забыв о союзнических обязательствах. Шамиль сообщал командиру турецкой армии Омер-паше: «Я выходил к вам навстречу с сильным войском, но невозможно было наше соединение по причине сражения, бывшего между нами и грузинским князем. Мы отбили у них стада, имение, жен и детей, покорили их крепости, с большой добычей и торжеством возвратились домой, так радуйтесь и вы!»

Но в Стамбуле радости не испытывали. Стратегический замысел не удался. Шамиль готов был принимать подарки, деньги, выражение симпатий, но не желал превращаться в марионетку султана и стоявших за ним англичан. С другой стороны, выяснилось, что «священное воинство» не способно вести регулярные военные действия. Свидетель событий английский инструктор Ч. Дункан сообщал своему правительству в Лондон, что бойцы Шамиля покидают свои аулы и устремляются на равнину «только ради грабежа». После этого «ни один предводитель не может, не хочет и не рискнет остановить их поспешное отступление».

Правительство России внимательно следило за положением дел на Кавказе, но предпринять решительные действия против Шамиля в тот период не имело возможности. Лишь после окончания Крымской войны было решено покончить с враждебным имамом. Наместник на Кавказе князь А. И. Барятинский понимал, что с горцами надо бороться не только силой оружия. Куда успешней ему представлялись другие средства: устройство поселений, прокладка дорог. Но главным «неотразимым оружием» князя стали деньги. Он проводил дружественную политику по отношению к мирным горцам, задабривая деньгами и дарами их вождей, которые один за другим приносили клятву на верность России. Шамиля начинали покидать многие соратники. В 1859 году кольцо русской армии вокруг резиденции Шамиля в ауле Ведено замкнулось.

Верных людей у Шамиля становилось все меньше и меньше. Несколько месяцев он перебирался от одного горного аула к другому, произносил грозные речи, грозил именем Аллаха, призывая «правоверных» начать очередную войну с «гяурами». Его слушали, но воевать уже мало кому хотелось. К этому времени горцы уже поняли, что власть царя не несет им ничего плохого. Свой уклад жизни, традиции и обычаи они сохраняли, и русские ничего им не собирались навязывать. Подобные представления смертельно подрывали дело имама.

В начале августа 1859 г. с отрядом в несколько десятков человек – остатками своего «священного воинства» – Шамиль отправился в высокогорный аул Гуниб, расположенный среди неприступных скал Дагестана. За день до прибытия туда ночью горцы соседних селений напали на обоз Шамиля и полностью его разграбили. Это оказалось для имама тяжелым ударом. В Гуниб Шамиль прибыл, имея только то оружие, которое оставалось у него в руках, и одну лошадь, на которой сидел.

18 августа 1859 г. Шамиль получил предложение А. И. Барятинского сдаться на почетных условиях: имам и его близкие не будут арестованы, им разрешат выехать за пределы России. Шамиль не ответил. Он не верил, что русские способны на подобное великодушие. Русская армия начала штурм. Положение имама становилось безвыходным. Даже его сыновья заявили, что если он не сдастся, то они перейдут на сторону русских. В конце концов 25 августа Шамиль капитулировал и был поражен, что когда он спускался из своего укрепления, то русские солдаты кричали «Ура!».

Его встретил сам наместник, ему оказывали почести как главе побежденного государства. Ничего подобного Шамиль не ожидал. Для него была приготовлена специальная карета, ему позволили сохранить при себе оружие, и в сопровождении караула, напоминавшего почетный эскорт, непокорный имам выехал на север, в Россию, где должен был провести остаток своей жизни. Он думал, что его отправят в кандалах в Сибирь, но все происходило совсем иначе. Имам был просто потрясен проявленным к нему великодушием. Под Харьковом его принял император Александр II, который сказал почетному пленнику: «Я очень рад, что ты наконец в России, жалею, что этого не случилось ранее. Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою, и мы будем друзьями».

Шамиля провезли по городам России, он побывал в Москве, Петербурге. Его принимала императрица, ему предоставили возможность осмотреть императорские резиденции в Петербурге и Царском Селе. Его возили на спектакли, на заводы, показывали железную дорогу, новейшие технические приспособления. Шамиль увидел удивительную страну, где жили совсем не те злые и лживые люди, которыми он раньше представлял русских.

Местом его постоянного жительства была определена Калуга, где для Шамиля специально отделали один из лучших особняков в городе. При доме имелись обширный сад для прогулок и небольшая мечеть. Сюда же из Дагестана перевезли его семью (двух жен, детей, внуков, других родственников, всего 22 человека). На содержание Шамиля и его близких из казны выделялось ежегодно несколько десятков тысяч рублей.

Менялись не только условия жизни Шамиля, но и сам мятежный имам. Россия и русский царь вызывали у него все большее восхищение. 26 августа 1866 г., через семь лет после капитуляции, в зале калужского дворянского собрания Шамиль и его семья принесли присягу на верность России. Той же осенью он в качестве почетного гостя присутствовал в Петербурге на свадьбе наследника престола великого князя Александра Александровича (будущего царя Александра III). Там он произнес свои знаменитые слова: «Старый Шамиль на склоне лет жалеет о том, что не может родиться еще раз, дабы посвятить свою жизнь служению белому царю, благодеяниями которого он теперь пользуется». В 1870 г. Шамилю позволили совершить паломничество в священный город мусульман Мекку. Там он и умер 4 февраля 1871 г., а тело его было погребено на мусульманском кладбище в городе Медина.

Николай I в вопросах международной политики старался поддерживать дружеские отношения с монархическими государствами. Он являлся сторонником того политического порядка в Европе, который установили страны – победительницы Наполеона на Венском конгрессе 1815 г. В основе его лежал принцип легитимности – сохранение стабильности путем поддержки правителей «милостью Божией».

Подобный подход в международных делах неизбежно сулил осложнения. Во-первых, Россия традиционно симпатизировала христианским народам, восстававшим против жестокой власти турецкого султана («законного правителя») на Балканах и в других частях Османской империи. Во-вторых, за время правления Николая I в некоторых европейских странах произошли революции, к власти приходили правители, не отвечавшие легитимному принципу. После восстания в Польше в 1830–1831 гг., революций во Франции и Бельгии в 1830 г. Николай I встал на путь борьбы с революциями в Европе.

В 1833 г. Россия, Австрия и Пруссия заключили соглашение, согласно которому обязывались «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее нападают». Еще раньше, вскоре после подавления мятежа декабристов, Николай I заявил: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока я буду императором». Все тридцать лет правления Николай I неизменно выступал на стороне традиции, преемственности и всегда осуждал все выступления против монархов.

Когда в 1830 г. во Франции революция свергла Карла X Бурбона, а королем стал не прямой наследник, а Луи-Филипп Орлеанский, представитель боковой ветви династии Бурбонов, то у царя даже зародилась идея готовиться к военному походу на Францию для свержения «нового узурпатора» (первым был Наполеон). Царя возмущали не только нарушение принципа легитимности, но и репутация нового короля: он слыл заядлым либералом и в молодые годы поддерживал революцию. Такое не забывалось и не прощалось. Однако намерение вмешаться во французские дела не встретило нигде поддержки, и мысль о войне была оставлена. Отношения же с Францией так и не улучшились.

Николай I понимал, что для поддержания прочного мира и укрепления позиций России требуется взаимопонимание с Англией, мощнейшей экономической державой того времени. Царь питал с детства особое расположение к Англии. Политическая стабильность и промышленный прогресс, которые она демонстрировала, лишь множили эти симпатии.

В Петербурге отчетливо осознавали, что если Российская империя желает обеспечить для себя долгосрочную мирную перспективу, стабильное и прочное геополитическое положение, то взаимопонимание с Британией необходимо. Антирусские эскапады английской прессы и выпады отдельных политических деятелей не отражались на стойком желании Николая I добиваться сближения с Лондоном. В 1835 г., через находившегося в Петербурге лорда Б. Сеймура, император передал английскому правительству предложения, направленные на разрешение англо-русских противоречий.

Суть их сводилась к следующему. Христианские балканские народы образуют собственные государства, Константинополь переходит под власть России или становится свободным портом под международным контролем, Египет и Крит переходят к Англии, Турция превращается в национальное государство в Азии. В Лондоне эту разумную программу проигнорировали. Правящие круги Великобритании, загипнотизированные мифической «русской опасностью», упустили важный шанс англо-русского сближения.

Через много десятилетий, когда перед Англией со всей определенностью возник фактор германской угрозы, в Лондоне это начали осознавать. В 1897 г., выступая в палате лордов, тогдашний премьер-министр лорд Солсбери заметил: «Я вынужден заявить, что если вы попросите меня оглянуться назад и объяснить настоящее через прошлое, возложить на эти плечи ответственность за трудности, в которых мы сейчас оказались, я скажу, что альтернатива была в 1835 г., когда предложения императора Николая были отвергнуты».

Однако попытка 1835 г. оказалась не единственной. В Петербурге настойчиво и последовательно пытались искать пути к сближению двух мировых империй. Однако эти импульсы не находили благоприятного отклика на берегах Туманного Альбиона. Здесь до самого начала XX в. господствовали резкие антирусские настроения, выразителем которых неизменно оставалась «прилежная ученица лорда Пальмерстона», самая известная из британских монархов – королева Виктория (1819–1901).

Виктория I Александрина стала королевой Великобритании и Ирландии (так звучал полный титул, позже украшенный еще и титулом «императрица Индии») в возрасте 18 лет, в 1837 г., и занимала английский престол до 1901 г. К слову сказать, свое второе имя – Александрина – она получила в честь русского царя Александра I, который после разгрома Наполеона являлся «кумиром Европы».

Как только Виктория оказалась на престоле, русский царь сразу же проявил к молодой королеве знаки внимания, отправил на ее двадцатилетие своего старшего сына, наследника престола Александра, посылал теплые послания. Однако в Лондоне к России относились настороженно, а многие и враждебно. «Правительство ее величества» было уверено, что укрепление и расширение Российской империи непосредственно угрожает имперским интересам Великобритании.

Царь же считал, что необходимо лично встретиться с королевой и тогда можно будет уладить все недоразумения между державами. Несколько раз он намекал на свое желание приехать в Лондон, но Виктория и английское правительство не реагировали. Наконец, он прямо сказал английскому послу в Петербурге, что желает «нанести визит королеве». Королева призналась своим приближенным, что «не желает этого визита», но отказать царю не посмела.

Николай I находился с визитом в Англии две недели в июне 1844 г. Цель его вояжа выходила далеко за рамки личного царского интереса к главной «мастерской мира». Император намеревался напрямую переговорить с королевой и ее министрами по поводу острых международным проблем, разделявших две державы, и попытаться урегулировать разногласия путем выработки согласованных решений.

В этом ряду главным являлся старый и острый «Восточный вопрос». Николай I предложил программу совместных действий в Турции на случай, если «этот больной человек Европы скончается». Вниманию англичан был представлен специальный меморандум, учитывавший интересы сторон. Министры «Ее Величества» ознакомились с документом и на словах выразили одобрение. Царь был доволен, полагая, что добился важных межгосударственных договоренностей, отрывавших дорогу к дружескому сосуществованию двух держав.

Однако Николай Павлович ошибся. Никаких соглашений с Россией в Лондоне заключать не собирались, воспринимая царскую инициативу как «простой обмен мнениями». Правящие круги Британии не устраивал равный учет интересов обеих сторон: с российскими интересами они считаться не желали.

Пребывание царя в Англии внешне выглядело торжественно и благопристойно. Королева расточала царю любезности, и Николаю Павловичу даже в какой-то момент показалось, что они с Викторией «стали друзьями». Это была иллюзия. Выспренние слова и династические знаки внимания император воспринял как проявление расположения к нему. На самом деле все обстояло далеко не так.

Венценосная хозяйка, проявляя учтивость, не питала к Николаю I никаких добрых чувств. Напротив, и во время визита, но особенно после него, она не скупилась не просто на нелестные, но порой и откровенно оскорбительные отзывы. Своему дяде королю Бельгии Леопольду I Виктория писала о Николае I, что «выражение его глаз страшное». В царе она не увидела «джентльмена», а лишь человека «ограниченного ума», «нецивилизованного», интересовавшегося исключительно «армией и политикой». Это была неправда.

Во время пребывания в Англии Николай I живо интересовался музеями и техническими достижениями. Подробно ознакомился со строительством нового здания парламента, проект которого он нашел «великолепным», и попросил подарить ему чертежи. В том же году по рекомендации царя зодчий Чарльз Берри был избран членом Императорской Академии художеств, а Англия включена в число стран, в которых стажировались лучшие ученики Академии. Во время пребывания в Англии царь пригласил на работу в России нескольких инженеров и архитекторов. Кроме того, он выделил средства на завершение работ по сооружению мемориала адмирала Нельсона и на памятник герцогу Веллингтону в центре Лондона.

Однако все это для королевы не имело никакого значения. Она выносила свои заключения раз и навсегда, а все, что было связано с Россией, неизменно вызывало у «маленькой Вики» стойкую антипатию.

Царю же казалось, что взаимные устные обязательства поддерживать «дружеские отношения» являются больше, чем просто любезными словами. Ведь, как считал царь, «слово монарха есть договор». Но в Англии думали иначе. Главное не слова, а интересы Британии, во имя которых можно было отбрасывать и письменные, и устные слова и заверения. Прошло всего несколько лет, и королева не только поддержала военные действия против России, но и, не скрывая, подчеркивала, что это не только война Британии, но и ее личная война.

Защита монархических основ европейского мира, поддержка принципа легитимности заставили царя в 1849 г. послать стотысячную русскую армию на защиту своего союзника – австрийского императора. Революция в Австрии была подавлена, что лишь усилило антирусские настроения во многих странах, а наиболее непримиримые стали именовать царскую империю «жандармом Европы».

Вскоре началась Крымская война (ее еще называли Восточной), и царю пришлось с горечью убедиться, что у России союзников нет, что все те, кому он помогал, кого поддерживал (Австрия и Пруссия), оказалась во враждебном России лагере. Это было моральное и политическое крушение принципов легитимизма и того дипломатического курса, который Николай I и его правительство осуществляли на протяжении почти тридцати лет.

Внешняя политика Российской империи все XVIII и XIX вв. неизбежно замыкалась на события, происходившие на южных рубежах страны. Россия, как и другие мировые державы, была обеспокоена решением так называемого Восточного вопроса, обозначившегося еще в конце XVIII в. и связанного с наметившимся распадом Османской империи. Как распорядиться наследством этой империи? Как получить максимально возможные выгоды от дележа этого наследства? Эти вопросы многие десятилетия занимали политиков в Лондоне, Вене, Париже и Берлине.

Они же находились в центре внимания русской дипломатии и русских императоров. Интересы России, стремившейся добиться зашиты прав православных народов и утвердить свое влияние в проливах Босфор и Дарданеллы, противоречили устремлениям других держав, не желавших допустить усиления роли и влияния царской империи. В последние годы царствования Николая I события вокруг Турции опять обострились, дело дошло до войны.

Повод к ней казался малозначительным: Россия была возмущена притеснениями, чинимыми турецкими властями православным верующим, в том числе и русским подданным, совершавшим паломничества по Святым местам в Палестине (не пускали в храмы, мешали молиться, закрывали для них гостиницы и постоялые дворы и т. д.). В начале 1853 г. царь направил в Стамбул специальную миссию, которая потребовала от султана прекратить гонения на православных и признать Россию покровительницей их. Турецкое правительство колебалось, но когда выяснилось, что Франция и Англия целиком на его стороне, то отвергло притязания России. 27 сентября 1853 г. султан объявил войну России.

Гром военной канонады не мог скрыть того факта, что непримиримая позиция Стамбула во многом обусловливалась стратегическими интересами западных стран, в первую очередь Великобритании, оказывавшей Турции огромную финансовую и материально-техническую поддержку. Воинствующие британские националисты не видели иного пути, кроме военного. В прессе и парламенте произносилось много слов осуждения «русской деспотии», но при этом совершенно упускалось из виду, что Британия встала на защиту страны (Турции), где существовала во всех отношениях несравненно более жестокая социальная система.

Но вся эта словесная риторика служила лишь дымовой завесой, которая должна была скрыть главную цель: разгром и максимальное ослабление России. Незадолго до начала Крымской войны лидер самого агрессивного крыла британского истеблишмента Пальмерстон в послании премьеру Абердину писал: «Мой идеал войны, которая вскоре должна начаться с Россией, состоит в следующем: Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции. Некоторые из немецких губерний России уступаются Пруссии. Крым и Кавказ – либо независимые, либо связанные с султаном как с сюзереном». Иными словами, Россия должна была быть расчленена и отброшена в допетровское время. Никакого отношения этот геостратегический замысел к «реакционной политике царя» не имел и ею не обусловливался.

Поддержка Турции Францией вызывалась в первую очередь желанием Наполеона III укрепить свое довольно шаткое еще политическое положение внутри страны. Кампания против «жандарма Европы», с одной стороны, отвечала требованиям либеральных и социально-демократических элементов. В тоже время война с Россией удовлетворяла великодержавные амбиции консервативных кругов и самого императора, жаждавшего взять реванш за поражение своего дяди (Наполеона I) в 1812 г.

Вначале военные действия разворачивались в устье реки Дунай, на Черном море и на юге Грузии. Довольно быстро определилось превосходство России, нанесшей турецкой армии ряд поражений. 18 ноября 1853 г. недалеко от турецкого портового города Синоп русская военная эскадра под командованием адмирала П. С. Нахимова разгромила и уничтожила турецкий флот. У Турции не оставалось никаких шансов на победу, и это сразу же изменило расстановку сил. Англия и Франция, которые до того не вмешивались прямо в события, решили непосредственно выступить против России. Англо-французский флот вошел в Черное море и начал готовиться к военным действиям против России. В апреле 1854 г. корабли англичан и французов стали обстреливать Одессу, а эскадра союзников (34 линейных корабля и 55 фрегатов) блокировали русский флот в Севастополе.

Война перекинулась и на Балтийское море, где мощная англо-французская эскадра (52 линейных корабля и фрегата) блокировали Кронштадт. Не рискуя атаковать русскую армию на суше, англичане и французы попытались блокировать русское побережье. Они развернули против России военные действия и в других местах. На севере предприняли попытку атаковать и захватить Архангельск, а на Камчатке высадили десант, стремясь захватить Петропавловск-Камчатский. Обе эти операции провалились.

Дела на Черноморском театре военных действий для союзников разворачивались удачней. 2 сентября 1854 г. англо-французские войска численностью в 62 тыс. человек при 134 артиллерийских орудиях высадились в Евпатории. Русская армия в Крыму в тот момент насчитывала 33 тыс. человек и имела 96 орудий. 8 сентября на реке Альма они потерпели поражение и отступили к Севастополю. Через несколько дней войска союзников подошли к Севастополю, гарнизон которого насчитывал всего 18 тыс. человек, командовали здесь вице-адмирал В. А. Корнилов и адмирал П. С. Нахимов. Началась героическая оборона Севастополя, длившаяся 349 дней.

К союзникам присоединилось и Сардинское королевство, направившее в Крым 15-тысячный контингент. Англия и Франция постоянно отправляли на театр военных действий крупные подкрепления. Весной 1855 г. сражения разгорелись с новой силой. Несколько раз французские и английские части предпринимали штурм Севастополя, который мужественно защищали не только моряки и солдаты, но и простые жители. Город регулярно подвергался мощным артиллерийским обстрелам и с суши, и с моря, но взять приступом этот русский форпост никак не удавалось. Лишь 27 августа 1855 г. был захвачен господствующий над городом Малахов курган, а русские войска отошли на север. Корабли Черноморского флота были затоплены в бухте Севастополя, что сделало ее непригодной для использования неприятельским флотом.

На Кавказе русская армия развернула наступление против турецких войск, полностью уничтожила все воинские соединения и 16 ноября 1855 г. захватила сильно укрепленную крепость Карс.

Но силы всех участников были истощены. (Англия потеряла 22 тыс. солдат, Франция около 100 тыс.) Турция находилась на грани развала, Франция – на краю финансового краха, а в Англии росло общественное недовольство долгой и дорогой Восточной войной. Вначале правительство «Ее Величества» уверяло парламент, что она продлится «лишь несколько недель».

Тяжелое положение сложилось и в России. Финансы были расстроены, ее флот серьезно пострадал, много было жертв. Точное их число подсчитано не было, но в любом случае людские потери России не превышали потери Англии и Франции. На полях сражений погибли выдающиеся военачальники – П. С. Нахимов, В. А. Корнилов. К тому же возникала вероятность, что в недалеком будущем к союзникам могут присоединиться Австрия и Пруссия, которые пока лишь высказывали моральную поддержку. Мир был необходим всем, и России в первую очередь.

К концу 1855 г. военные действия фактически прекратились, и в Вене начались мирные переговоры, которые затем продолжились в Париже. Здесь 18 марта 1856 г. семь стран (Россия, Австрия, Франция, Великобритания, Турция, Пруссия и Сардинское королевство) подписали Парижский мирный договор. Он, как и следовало ожидать, оказался для России неблагоприятным, и европейские державы, выступив единым фронтом, добились от нее важных уступок.

Россия возвращала Турции крепость Карс в обмен на Севастополь и другие города Крыма, занятые союзниками. Черное море объявлялось нейтральным, России и Турции запрещалось иметь там свои военные флоты. Провозглашалась свобода плавания по Дунаю. Все страны обязывались не вмешиваться в дела Турции.

Хотя интересы России несомненно ущемлялись, особенно это касалось запрета иметь Черноморский флот, однако Парижский трактат совершенно не походил на капитуляцию России, на что в начале кампании так надеялись в Лондоне и Париже. Фактически Россия проиграла лишь одно сражение и потеряла лишь одну крепость.

Однако английская сторона, дирижировавшая до того антирусской «солидарной позицией Европы», настаивала на жестких требованиях. Глава английской делегации и министр иностранных дел Великобритании граф Дж. Кларендон накануне подписания мирных соглашений выдвинул новые ультимативные требования: разрушение порта Николаев на Черном море, нейтрализация Азовского моря, отказ России от всего Черноморского побережья от Кубани до турецкой границы, срытие всех русских крепостей на Кавказе, предоставление независимости Мингрелии и кавказским горным племенам, отделение от России Закавказья.

Эти шесть новых пунктов, далеко выходившие за рамки уже оговоренных и согласованных на конференции, ставили под сомнение возможность заключения мира. Британская «бомба» вывела из себя Наполеона III. «Император французов» вполне обоснованно опасался, что чрезмерное ослабление мощи России может привести к опасному усилению в Европе Пруссии и образованию политической оси Лондон – Берлин. Париж категорически отказался поддержать английский демарш, и весь замысел британской дипломатии провалился.

Парижский договор ослаблял влияние России в зоне Черного моря, но значение России как великой державы мало уменьшилось. Через четырнадцать лет, в 1870 г., Россия отказалась выполнять статьи Парижского мирного договора, и он потерял свою силу.

Огромная Российская империя всю первую половину XIX в. оставалась сельскохозяйственной страной. В сельской местности жила подавляющая часть населения (90 %), и земледельческие занятия оставались главными для большинства людей. Наряду с этим существовали различные промыслы, мелкие кустарные производства имело широкое распространение в деревнях, индустриальный же сектор экономики в этот период занимал второстепенное положение.

В 1801 г. в Российской империи насчитывалось «промышленных заведений» 2423, на которых работало 95 тыс. человек, произведших товарной продукции на 25 млн рублей. Из этих данных явствует, что в среднем на предприятии было занято всего по нескольку десятков человек. К 1854 г. число заведений достигло 9944, число рабочих – 460 тыс., а объем произведенной продукции определялся суммой 160 млн рублей. Если учесть, что численность населения к 1854 г. достигла 70 млн человек, а государственные расходы составили 350 млн рублей, то нельзя не признать, что и к началу второй половины XIX в. Россия все еще была очень далека от ранга промышленной державы. Как и пятьюдесятью годами ранее, крупных промышленных предприятий (100 и более рабочих) в стране насчитывалось немного.

Существовало три главных региональных центра, где была сконцентрирована основная часть промышленности и торговли. Петербург – средоточение крупных промышленных предприятий, главные торговые ворота России с внешним миром. Москва и прилегающие губернии составляли второй важнейший промышленный узел, где концентрировались текстильные промышленные заведения и пищевкусовые производства. Урал же, как и раньше, оставался центром добычи минерального сырья и выплавки металлов. С 1840-х гг. начал осваиваться и новый промышленно-сырьевой район Донбасса, ставший позже важнейшим центром металлургии, угледобычи и тяжелого машиностроения.

Промышленные заведения Петербурга, Москвы и Урала производили те изделия и товары, которые отдельные ремесленники в своих мелких мастерских сделать не могли. Крупные предприятия – мануфактуры – появились в России еще в XVII в. На них работали сотни, а иногда и тысячи рабочих. Но как явствует уже из самого названия, такие заведения использовали по преимуществу ручной труд. Конечно, имелись различные технические приспособления, но все главные операции осуществлялись благодаря мускульной энергии человека или животного.

Мануфактуры принадлежали как частным лицам, так и государству. Последние были особенно крупными и выполняли заказы правительства, связанные в первую очередь с нуждами армии и флота – производством оружия, парусины, корабельных канатов, сукна, кож, обмундирования. Традиционно на мануфактурах использовался труд подневольных работников. Крепостных крестьян отправляли на фабрику или завод, не спрашивая их согласия, и там заставляли («предписывали») выполнять определенные работы. Эта категория трудящихся носила наименование «посессионные крестьяне».

Принудительный труд не мог быть особо производительным. Рабочий не имел личной заинтересованности в качестве и в результатах своего труда, он как бы отбывал повинность. Здесь коренилась одна из главнейших причин низкой эффективности производства. По свидетельству одного немецкого ученого-металлурга, побывавшего в начале 40-х гг. XIX в. на Луганском механическом и литейном заводе, там «употребляют шесть рабочих на то, что в Силезии делает один, и рабочие только тогда занимаются делом, когда видят над собой глаз начальства». Низкая производительность существовала и на многих других предприятиях, даже на тех, где изготовлялись новейшие станки и технические приспособления (в их число и входил Луганский завод) и где использовался крепостной труд.

Мануфактуры существовали во всех странах, но в западноевропейских странах на таких предприятиях уже в XVIII в. широко использовался труд вольнонаемных работников. В России же вольный наем получил распространение лишь в начале XIX в. и очень быстро завоевал прочные позиции. К 1830 г. количество вольнонаемных составляло уже около 60 % от числа всех работавших на мануфактурах.

Коренной перелом в развитии промышленности произошел тогда, когда появился тепловой поршневой двигатель («паровая машина»). Это было приспособление, способное преобразовывать энергию водяного пара в механическую работу. Впервые в мире подобный паровой двигатель разработал русский техник-самоучка И. И. Ползунов в 1763 г. Но тогда это открытие не получило поддержки. Рабочая сила была слишком дешева, а представленный проект казался чрезвычайно сложным и дорогостоящим.

Через десять лет после И. И. Ползунова английский изобретатель Дж. Уатт создал универсальный тепловой двигатель, который сразу же получил широкое распространение в английской промышленности, а затем и в других странах. Двигатель Уатта оставался единственным универсальным двигателем до конца XIX в. (до появления двигателя внутреннего сгорания) и способствовал бурному прогрессу всех отраслей промышленности.

Появление паровой машины качественно изменило всю технологию крупного производства. Паровой двигатель приводил в действие сразу же множество станков и механизмов, что резко повышало производительные возможности любой фабрики или завода. Замена ручного труда механическим и называется обычно «промышленным переворотом», который в таких странах, как Англия, США, Голландия, завершился к середине XIX в. В России же окончательно утвердились современные промышленные структуры в форме фабрики или завода к началу 80-х гг. XIX в.

Первые современные промышленные предприятия, оборудованные паровыми двигателями, стали появляться в России в начале XIX в., но число их было невелико. Самой бурно развивавшейся отраслью промышленности являлась текстильная. Производство тканей, особенно недорогих – из хлопка и льна, имело широкий рынок сбыта, и текстильные изделия (их часто в России называли мануфактурой) можно было легко продать в любом месте. Но сырье для хлопчатобумажной промышленности надо было ввозить из-за границы, так как своего хлопка в России не было. Только во второй половине XIX в., после присоединения Средней Азии, появился российской хлопок, который быстро стал вытеснять с отечественного рынка египетский, индийский и североамериканский, поступавший в Россию главным образом из Англии.

Естественно, это импортные сырье, красители, оборудование удорожали производство. Поэтому в начале XIX в. часто дешевле можно было купить за границей готовое изделие из хлопка, чем заниматься его производством в России. Однако постепенно повышались таможенные тарифы (налоги на ввоз), а это удорожало импорт. Экономически становилось более выгодным производить изделия в России.

Начали возникать крупные (более ста работников) хлопчатобумажные фабрики. В 1804 г. таких фабрик в Российской империи насчитывалось 199, а в 1830 г. их было уже 538. Почти все они принадлежали купцам. Ими были или русские подданные, или иностранцы. В числе последних преобладали инженеры и техники из Англии, Германии, Швеции, Франции, приезжавшие в Россию на заработки. Некоторые основывали здесь свою фирму и начинали работать для русского рынка, а затем окончательно переселялись в империю. Многие даже принимали русское подданство. По прошествии времени целый ряд «экономических эмигрантов» вырастал в предпринимателей общеимперского масштаба: Губбард, Кноп, Вогау, Нобель, Вахтер, Гужон, Жиро, Шпан и др. В летописи отечественного предпринимательства «русские иностранцы» занимают почетное место рядом с именами представителей исконно русских купеческих семей. Все вместе они составляли то, что на языке социологии XX в. называется «деловой элитой».

Промышленный переворот способствовал росту числа промышленных заведений, позволял производить значительно больше изделий, уменьшать издержки и снижать цену товара. Если в 1820 г. 440 фабрик по обработке хлопка произвели 35 млн аршин хлопчатобумажного полотна (аршин равен 71 сантиметру), то в 1852 г. таких фабрик насчитывалось уже 756, и ими было выпущено 257 млн аршин хлопчатобумажных тканей.

В текстильной отрасли стали возникать невиданные ранее мощные предприятия. В 1835 г. было учреждено первое в России акционерное общество хлопчатобумажного производства – Российская бумагопрядильная мануфактура с огромным по тем временам складочным капиталом 1 млн руб., увеличенный через некоторое время до 3,5 млн руб. Учредителями общества стали петербургские и английские капиталисты, построившие за три года в Петербурге на Обводном канале комплекс промышленных корпусов. В 1847 г. число веретен в цехах компании достигло 60 тыс. К этому времени фирма являлась крупнейшим в России производителем хлопчатобумажной пряжи.

В 1857 г. возникло крупнейшее не только в России, но и Европе Товарищество Кренгольмской бумагопрядильной и ткацкой мануфактуры. Ее учредителем и главным акционером стал обрусевший немец Л. Г. Кноп, фирма которого еще с начала 1840-х гг. держала монополию на поставку английского машинного оборудования для текстильной промышленности России. За короткий срок Товарищество создало на берегу реки Нарвы, близ одноименного города, огромный промышленный текстильный центр, производивший пряжу, ткани, нитки. Бумагопрядильное производство первоначально имело 52 тыс. веретен, а бумаготкацкое было оснащено 800 механическими станками. Технологический процесс был построен на использовании энергии воды, для чего была построена система мощных водяных колес, что обеспечивало низкую себестоимость продукции. Норма выработки кренгольмского прядильщика на 44 % превышала общероссийский показатель, а норма выработки ткача – на 20 %.

Развитие промышленности и торговли способствовало росту городских центров. Численность городского населения Европейской России с 1811 по 1856 г. увеличилась с 2,8 до 5,7 млн человек. В то же время общая численность населения империи за этот период возросла лишь на 75 %: с 41 млн человек примерно до 72 млн человек (точной статистики учета населения в тот период не существовало, и оценки носят приблизительный характер). Наивысшие темпы прироста демонстрировали крупнейшие торгово-промышленные центры. За 15 лет, с 1826 по 1840 г., население Петербурга увеличилось с 330 тыс. человек до 470 тыс. человек, а население Москвы – с 200 тыс. до 350 тыс. человек.

Изделия из хлопка стали преобладать на отечественном рынке со второй половины XIX в. Раньше значительно большее распространение имел другой материал – лен, или как его еще называли – «русский хлопок». Из него делали ткани различного назначения: и для изготовления одежды, и для технических нужд, и для нужд вооруженных сил. Производством и обработкой льноволокна занимались главным образом крестьяне центральных и северных губерний Европейской России. Руками членов своих семей крестьяне производили подавляющую часть льноволокна, делали на своих домашних ткацких станках и грубое льняное полотно. В этой системе производства громоздким и дорогим машинам места не было.

Машины могли получить распространение лишь на крупных фабриках и заводах, принадлежавших государству или создававшихся частными предпринимателями. Именно на них паровые машины и крупное машинное производство утверждается с 30-х гг. XIX в. Начинается промышленный переворот, который окончательно завершился через полвека полной победой машины в промышленном производстве в России.

Развитие промышленности и транспорта требовало поставок различного оборудования. Наиболее сложными и дорогими среди них в тот период являлись паровые машины. Их или ввозили из Англии, или производили в самой России. Причем уже с середины XIX в. российская индустрия почти полностью обеспечивала нужды в подобных изделиях. По мере развития важнейшей отрасли отечественного машиностроения – котлостроения – уменьшалась и стоимость изделий: с 1830 по 1860 г. цены на паровые машины снизились в 5 раз.

Крупнейшими производителями паровых машин и паровых котлов являлись государственные («казенные») заводы, расположение в районе Петербурга (Ижорский, Александровский и Петербургский литейный – Путиловский). Особенно крупные заказы выполнялись на Александровском заводе, который в 30–40-е гг. XIX в. выпускал паровые машины (паровые котлы) для пароходных компаний. В год здесь изготовлялось по нескольку таких машин. Их производили и некоторые частные фирмы. Крупнейшая среди них была основана в Петербурге в начале XIX в. англичанином Ф. Бердом и действовала под маркой «Завод Ф. Берда». В 30-е гг. XIX в. здесь ежегодно изготовлялось до 10 паровых машин преимущественно для пароходов.

В 1849 г. в Поволжье, недалеко от Нижнего Новгорода, был основан Сормовский механический завод, специализировавшийся на постройке речных пароходов. Первоначально они оснащались паровыми котлами из Бельгии и Англии, но уже через несколько лет суда начали полностью укомплектовывать отечественным оборудованием. В первое десятилетие своего существования заводом было произведено 60 паровых судов. Впоследствии Сормовский завод сделался крупнейшим центром судостроения Волжского бассейна.

Паровые машины изготовляли и на Урале. В 1830– 1840-е гг. здесь, на Выксунских заводах, по заказу частных пароходных и текстильных компаний ежегодно производилось по нескольку таких машин.

Всего к началу Крымской войны в России существовало несколько тысяч промышленных предприятий, на которых работало 520 тыс. человек. Основная их часть была небольшими мастерскими, где трудилось от трех до пятидесяти человек, занимавшихся главным образом производством текстильных изделий и обработкой продуктов сельского хозяйства.

Машиностроительных заводов, в полном смысле этого слова (а это всегда более или менее крупные предприятия), тогда насчитывалось всего 25, они обеспечивали не более 30 % потребностей страны в машинном оборудовании. Заметный перелом наступил в годы Крымской войны. За десять лет, с 1850 по 1860 г., число машиностроительных заводов увеличилось до 99, а количество рабочих достигло 12 000 тыс. (или увеличилось почти в десять раз).

Когда началась война, то импортные поставки были прекращены. Государство, остро нуждаясь в вооружениях, мобилизовало внутренние промышленные ресурсы, которые были очень невелики. Требовались новые образцы оружия, современные корабли. К 1854 г. флот России состоял из 446 военных судов, в числе которых имелось лишь 65 современных паровых судов, а остальные – парусные.

Правительство срочно решило исправить положение. К делу поставок для армии привлекались все машиностроительные заводы и даже мелкие мастерские. В результате только на петербургских заводах за первый год войны были построены для флота 103 паровые машины. Таких темпов раньше Россия не знала. Всего за годы Крымской войны производство машин и оборудования увеличилось в Российской империи в три раза.

Однако по темпам роста и показателям производства в области металлургии и машиностроения Россия все еще далеко отставала от ведущей промышленной державы – Великобритании. Если с 1800 по 1860 г. число доменных печей в России увеличилось со 142 до 145, а выплавка чугуна с 9971 тыс. пудов до 18 198 тыс. пудов, то за тот же период в Англии количество домен возросло со 150 до 565, а выплавка чугуна поднялась с 9836 тыс. пудов до 23 590 тыс. пудов. Отрицательная для России динамика развития ведущей отрасли промышленности заметно стала меняться в благоприятную сторону в последующие десятилетия, когда страна вступила на путь интенсивного капиталистического развития.

В первой половине XIX в. в России существовало несколько специальных технических учебных заведений, готовивших отечественные кадры инженеров и техников: Петербургский технологический институт, Петербургский горный институт, Институт путей сообщения, Московское техническое училище, несколько коммерческих и мореходных училищ. Этого для огромной, развивающейся страны было явно недостаточно. Многие русские инженеры, начинавшие работу на российских заводах и фабриках, получали свою техническую подготовку и образование на зарубежных заводах и в иностранных учебных заведениях, большей частью в Англии и Германии.

К исходу первой половины XIX в. Россия все еще являлась патриархальной сельскохозяйственной страной. Невзирая на заметные успехи в области развития промышленности, принципиально общего социального облика эти сдвиги не изменили. «Триумф капитализма» наступил значительно позже. Но при всем при том потребности отечественной торговли и промышленности всегда находились в центре внимания власти, стремившейся поощрять развитие промышленных начинаний частных лиц.

Вскоре после восшествия на престол в 1801 г. Александра I появился манифест, где говорилось: «Кто откроет новую отрасль торговли и промыслов, изобретет новую полезную машину, заведет фабрику в новом роде или в лучшем устройстве с большим действием или меньшим расточением сил и, наконец, всяк, кто представит по этим предметам сочинение, на твердом умозрении и опыте основанное, да будет удостоверен в достойном возмездии и награде пользам изобретений его соразмеренной». От александровского манифеста можно вести отсчет патерналистской политики по отношению к промышленности, проводимой властью на всем протяжении XIX в.

Повышенный таможенный тариф, предоставление различных налоговых и прочих финансовых льгот и субсидий, поощрение деловых людей награждением чинами и дворянскими сословными правами, система казенных заказов и подрядов – все это отражало попечительный характер политики государства. В этом ряду находились разные по значению правительственные общественные акции: от введения нового сословного разряда – потомственных почетных граждан – в 1832 г., для отличия лиц «на ниве коммерции себя проявивших», до организации общеимперских смотров достижений отечественной промышленности.

В 1829 г. в Петербурге была организована Всероссийская мануфактурная выставка. Впервые в истории в столице государства состоялся показ достижений отечественной промышленности, где самые известные фирмы и капиталисты представили свои изделия. Необычность события, как и внимание к нему высочайших особ, привлекли на экспозицию многочисленную публику. Успех был полный. С этого времени подобные мероприятия стали время от времени проводиться не только в Петербурге. Всего на протяжении XIX в. в России состоялось 16 общероссийских торгово-промышленных выставок. Последняя имела место в Нижнем Новгороде в 1896 г.

Когда в 1851 г. в Лондоне открылась первая Всемирная выставка, то русский отдел привлек большое внимание и посетителей, и прессы. Высокой оценки удостаивались изделия из серебра, меха, кож, парчи, глазета, дерева. Золотое и серебряное шитье, как и русские бисерные вышивки, были признаны «несравненными перлами» мировой экспозиции. Вместе с тем оказалось, что и в области бумагопрядильного и бумаготкацкого производства русские изделия не уступают качеству ведущих индустриальных стран, что и было засвидетельствовано награждением медалями товаров различных русских фирм.

Бескомпромиссный административный контроль являлся главной отличительной чертой государственной системы первой половины XIX в. Однако та модель «самодержавного ампира», первым «архитектором» которой явился еще Пётр I и которая достигла своего апогея при Николае I, не исключала возможности своей модификации. В рамках системы происходили глубинные социальные изменения. Они вызывались к жизни естественными процессами социальной трансформации, некоторые из которых стимулировались правительственными мероприятиями законодательного и административного порядка.

Наряду с крепостнической архаикой в российском праве утверждались положения и нормы, отвечавшие самым передовым разработкам мировой экономической мысли. В этом смысле особенно показательно отношение самодержавной власти к акционерному делу.

Акционерная форма организации капитала и предпринимательской деятельности утвердилась в качестве наиболее универсальной и мобильной структуры в системе частнокапиталистического хозяйства в Западной Европе и в США в первой половине XIX в. Вскоре она заняла доминирующее положение на рынке капитала по объему абсорбированных средств. В России же в этот период капиталистические рыночные отношения лишь делали свои первые шаги, но и здесь акционерная форма довольно быстро завоевывала прочные позиции.

Акционерная компания, в отличие от единоличного предприятия, позволяла аккумулировать капиталы многих лиц, что открывало большие возможности для реализации сколько-нибудь значительного экономического начинания и позволяло быстро получить прибыль. К тому же отдельные акционеры в случае банкротства компании не несли ни юридической, ни финансовой ответственности за дела фирмы в целом. Материальный же риск ограничивался лишь долей их участия. Анонимность контингента держателей ценных бумаг компании – акций и облигаций – позволяла приобретать их людям, которые или не хотели, или не могли иным путем и гласно обозначить свои коммерческие интересы. В начале XX в. акционерная форма капитала заняла доминирующее положение и в России, где к этому времени уже существовала богатая законодательно-нормативная практика.

Впервые законодательная норма, разрешавшая и регламентировавшая деятельность акционерных ассоциаций, появилась тогда, когда самих структур еще фактически не существовало. 1 января 1807 г. последовал манифест Александра I «О дарованных купечеству новых выгодах, отличиях, преимуществах и новых способах к распространению и усилению торговых предприятий». В этом документе были сформулированы важнейшие принципы акционерного дела: признание различных видов «купеческих товариществ», обязанных действовать на основе особых договоров между «товарищами». Манифест устанавливал несколько видов ассоциаций. 1. Полное товарищество подразумевало равноправие всех участников в делах и солидарную правовую и денежную ответственность всех «товарищей» по делам компании. 2. Товарищество на вере разрешало участие в деле, помимо полных товарищей, еще и вкладчиков, которые в управлении не участвовали, но имели право на прибыль в соответствии со своей долей капитала.

Далее в манифесте Александра Павловича содержалось важное положение, заложившее основу правовому конституированию акционерных фирм. «Сверх того бывает товарищество по участкам, которое слагается из многих лиц, складывающих воедино определенные суммы, коих известное число дает складочный капитал. Но как цель оного служит важным видом государственного хозяйства, то сего рода компания учреждается с Нашего утверждения и, по существу своему допущая участников из всех состояний, не прямо принадлежит к занятиям купечества».

Отныне коммерческие занятия переставали быть привилегией лиц купеческого сословия. Во-вторых, разрешалось учреждать компании с любым числом участников. Здесь же четко сформулирован главный принцип акционерного дела в России, сохранявший законодательную силу до самого конца монархической системы. Крупное предпринимательство, а акционерная компания такой и являлась, – дело государственной важности, и сама верховная власть дает санкцию на такое начинание. В связи с этим устав каждой акционерной компании («товарищества по участкам») утверждался царем.

Перед лицом самодержца этот нормативный акт представал после длительной процедуры согласований в различных инстанциях, выяснявших и благонадежность учредителей, и их коммерческую респектабельность. Разрешительная практика неизбежно порождала бюрократическую волокиту, на которую непрестанно сетовали предприниматели. В России сохранялся своеобразный концессионный порядок акционерного учредительства даже тогда, когда в большинстве буржуазных стран утвердилась явочная система создания акционерных компаний. За сто с лишним лет после Манифеста 1807 г. власть так и не отступила от этого исходного постулата, затруднявшего и затягивавшего процесс оформления.

При всем при том «неспешная процедура» имела и важное достоинство. Она не позволяла различным «биржевым зайцам» быстро учредить спекулятивную фирму, устроив шумную рекламную кампанию в прессе, выгодно продать акции заведомого обреченного предприятия, обобрав доверчивую публику. Хотя различные финансовые скандалы в деловой среде не являлись редкостью, однако ничего подобного тем регулярным акционерным крахам, которые испытывали финансовые рынки в США или во Франции, в России не наблюдалось.

После 1807 г. законодательная база акционерного предпринимательства расширялась, совершенствовалась. 6 декабря 1836 г. Николай I утвердил разработанное Государственным советом «Положение о товариществах по участкам или компаниях на акциях» и подписал подготовленный М. М. Сперанским указ Сенату об обнародовании и исполнении этого закона. Россия обрела универсальный свод акционерного законодательства раньше, чем большинство других, значительно более развитых капиталистических стран. В Пруссии это случилось в 1843 г., в Англии – 1844 г., во Франции – 1856 г.

Появление этого нормативного кодекса отражало понимание правительством важной роли ассоциированных форм капитала в деле развития народного хозяйства в стране. В монаршем указе говорилось, что новый закон принимается, «дабы всем ветвям промышленности, при благословении Божием столь приметно возрастающей в империи Нашей, доставить, с одной стороны, сколь можно более свободы в ее движении и развитии, а с другой – оградить ее по возможности от последствий легкомыслия и необдуманной предприимчивости».

Компания рассматривалась как наиболее удобная форма для производственного помещения свободных частных капиталов, в том числе и некрупных, не имевших самостоятельного производственного значения. Из этого следовала забота законодателя о том, «дабы каждому раскрыт был свободный путь участвовать в выгодном помещении капитала на общих для всех единообразных правилах».

Провозглашение принципа равенства всех акционеров без различия чинов и состояний являлось новым элементом российского правотворчества, хотя в данном случае равноправие ограничивалось лишь областью товарищеского предпринимательства и сферой прерогатив сепаратного законодательства. Однако в рамках существовавшей жесткой сословно-иерархической системы сам факт признания возможности подобной нормы даже на микроуровне служил провозвестником грядущих социальных преобразований. Капитал отрицал любую традиционную субординацию, утверждая лишь иерархию денег. Консервативный монархический истеблишмент в 1836 г. сделал первую заметную уступку логике и силе «господина Купона».

«Положение» устанавливало пределы прав и обязанностей каждой акционерной компании и четко подтвердило принцип ограниченной ответственности акционеров. Высшим органом компании определялось собрание акционеров, избиравшее из своей среды правление. Важным моментом при учреждении компании явилось законодательное разрешение вносить платежи за акции с рассрочкой («по частям»). Это должно было увеличить контингент лиц, заинтересованных в приобретении таких ценных бумаг. Размер основного капитала акционерных компаний и номинал самих акций законом не ограничивались.

В общей сложности «Положение» включало несколько десятков пунктов, каждый из которых определял процедуру учреждения компании, различные стороны ее деятельности, оговаривал правовую технику прекращения дел и ликвидацию компании. Устав компании вступал в действие после опубликования «во всеобщую известность» в «Санкт-Петербургских сенатских ведомостях».

Закон 1836 г. не устанавливал определенного формуляра устава, однако под влиянием общих статей и положений закона в практике акционерного учредительства вскоре сложилась единая его форма. Типовой устав компании обычно состоял из шести разделов, включавших по десять и более параграфов. Подробная структура сохранялась вплоть до 1917 г.

Несмотря на то что уже к 30-м гг. XIX в. в России имелось развитое акционерное законодательство, самих компаний учреждалось немного, и деятельность их редко выходила на общероссийский уровень. В большинстве своем акционерные компании первой половины XIX в. были заняты региональными транспортными перевозками, производством различных напитков, строительством небольших судов и т. д. Транспорт, страхование, торговля и посреднические услуги – основные сферы деятельности большинства фирм.

История акционерного учредительства в России восходит к 1755 г., когда и была учреждена первая Водолазная компания (по Финскому заливу), существовавшая до 1822 г. Всего до издания Манифеста 1807 г. в России было учреждено не более 10 компаний. В последующие двадцать лет возникло еще 15 акционерных фирм. О круге их коммерческих интересов можно судить уже по названиям: Общество театрального дела в Ревеле, Страховое общество Феодосии, Одесская страховая контора для застрахования судов и товаров, Юго-Западная судоходная компания, Мингрельское торгующее общество, Крымская винная компания, Одесская компания искусственных минеральных вод и т. д.

В 1827 г. возникла и одна из крупнейших компаний России, существовавшая вплоть до ее национализации большевиками в 1917 г. – Первое от огня страховое общество. Складочный (основной) капитал Общества был определен в 10 млн рублей, разделенных на 10 тысяч акций по 1000 руб. (ассигнациями) каждая. Блестящий финансовый успех, выражавшийся в высоких ежегодных дивидендах, доходивших иногда до 50 и более процентов, произвел огромное впечатление на состоятельную публику и оказал большое влияние на ход акционерного учредительства. Средний дивиденд за первые двадцать лет составил баснословную цифру – 45 %. Иными словами, каждый вложенный рубль возвращался к акционеру фактически через пару лет.

На самом деле крупный чистый доход начинал поступать к владельцам уже в первый год, так как учредители и первые акционеры оплатили лишь 20 % стоимости акций (200 руб. ассигнациями, или примерно 70 руб. серебром). Выплаты же по купонам производились из расчета процента от номинала – 1000 руб. Впечатляющая финансовая результативность стала следствием того, что правительство предоставило обществу двадцатилетнюю исключительную монополию на страхование имущества от пожаров в обеих столицах – Петербургской, Московской и трех прибалтийских губерниях.

Успешно действовали и некоторые другие акционерные фирмы. В 1828 г. московский генерал-губернатор сообщал министру финансов, что успехи возникшей незадолго до того Московской компании искусственных минеральных вод «не только соответствовали всем ожиданиям, но и превзошли (их) в некоторых отношениях».

Правительство старалось стимулировать приток средств частных лиц в сферу акционерного предпринимательства. Речь шла о вкладах, скапливавшихся в государственных кредитных учреждениях (до начала 60-х гг. частных кредитных учреждений в России не существовало). К концу второго десятилетия XIX в. объем таких накоплений превышал 500 млн рублей. По ним государство платило 5 % годовых, что ложилось тяжелым бременем на государственный бюджет. Министр финансов Е. Ф. Канкрин докладывал в 1829 г. Николаю I «о непомерном количестве капиталов, вносимых в банки ко вреду ценностей недвижимых имений и к неминуемому впоследствии убытку кредитных установлений». Министр считал эти капиталы «праздными». После длительных обсуждений в высших инстанциях император 1 января 1830 г. издал указ о снижении учетного банковского процента с 5 до 4 %.

Снижение дохода вкладчиков не привело к массовому оттоку «праздных» капиталов. В тот период возможности прибыльного вложения были весьма ограничены. Можно было приобрести государственные облигации, дававшие 5 % годовых. Лучшие перспективы сулили акции, средняя доходность которых в этот период колебалась в пределах 8–10 %. Однако в отличие от капитальных (государственных) бумаг, надежность которых была защищена мощью империи, вложение в акции было сопряжено с риском. Компания могла «вылететь в трубу», и вложенные средства могли безнадежно исчезнуть. Однако эти опасения меркли перед соблазном быстрого и крупного обогащения. С 1830 по 1836 г. возникли почти двадцать компаний. В 1835 г. появилась и первая отечественная железнодорожная компания – Царскосельской железной дороги – с капиталом 1 млн руб.

С 30-х гг. XIX в. началось приобщение русской аристократии – самого состоятельного слоя общества того времени – к акционерному делу. Среди учредителей и акционеров компаний появляются представители самых родовитых и именитых дворянских фамилий: князей Юсуповых, Гагариных, Кочубеев, графов Воронцовых, Строгановых, Комаровских, Мордвиновых, Блудовых, Сперанских, баронов Корфов и др. «Сливки аристократии» повседневными делами компаний не занимались, на тот случай имелись служащие и акционеры «низших сословий». Их интересовало лишь учредительская и акционерная прибыль.

Далеко не в последнюю очередь участие «сильных мира сего» вызывалось особенностями учредительской системы. Для быстрого и успешного «проведения устава» требовались влиятельные персоны. И почти во всех случаях они непременно фигурировали. Так, известный граф А. Х. Бенкендорф в 1830-е гг. явился учредителем четырех акционерных обществ.

Вспоминая то время, близкий к шефу III отделения барон М. А. Корф позднее писал, что имя Бенкендорфа «стояло всегда во главе всех промышленных и спекулятивных предприятий той эпохи; он был директором всех возможных акционерных компаний и учредителем многих из них. Но все это делалось не по влечению к славе, не по одному желанию общего добра, а более от того, что все спекуляторы, все общества сами обращались преимущественного к графу для приобретения себе в нем сильного покровителя».

Участие в любом начинании всесильного графа, с одной стороны, очень ускоряло утверждения устава, а с другой – обеспечивало успех хлопотного дела по «рекрутированию» акционеров. Примечательная в этом смысле история произошла в 1835 г., при учреждении Второго страхового от огня общества, капитал которого был определен в 5 млн руб., разделенных на 20 тыс. акций по 500 руб. Вскоре после утверждения устава «непременный учредитель» граф А. Х. Бенкендорф обратился с письмом к государственному секретарю М. А. Корфу, предложив ему распределить 500 акций по 500 руб. ассигнациями среди членов Государственного совета. Среди «государственных мужей» начался настоящий ажиотаж, так как были хорошо известны успехи Первого страхового общества. Уже через неделю поступило в три раза больше заявок, чем требовалось. Пришлось устраивать специальную разверстку среди сановников, и многие не скрывали обид, жаловались, что их «обделили». Хотя учреждаемое общество получило привилегию на 12 лет заниматься страховым делом в 40 губерниях, не вошедших в привилегию Первого общества, надежды на сверхприбыль не оправдалась и дивиденд в первые 10 лет не превысил 10 %.

В этот период в России появляется не только социальная прослойка акционеров, но и зарождается биржевая игра. Ценные бумаги компаний превращаются в предмет оживленной купли-продажи, причем во многих случаях стоимость акций никак не была связана ни с родом деятельности компаний, ни с их надежностью. Все эти «финансовые страсти» неизбежно должны были завершиться биржевым крахом, который и последовал в 1836 г. Хотя общественных потрясений то событие не вызвало, но банкротство нескольких компаний чрезвычайно охладило пыл. Падение спроса и, соответственно, цен на акции вызвало опасения правительства, что пережитый кризис может «вообще подорвать дух предпринимательства».

Министр финансов Е. Ф. Канкрин писал министру внутренних дел Д. Н. Блудову в 1836 г.: «Я не могу скрыть, что сомнительные успехи некоторых компаний, у нас учрежденных, грозят отохочиванием публики вовсе от участия в оных, тем более, что немалое число людей уже разорилось от ажиотажа, почему на будущее время требуется вящая осторожность правительства, и в сем отношении лучше отказать десяти не совершенно положительным компаниям, нежели допустить одну ко вреду публики и самого дела».

В последующее годы правительство старалось руководствоваться этим принципом и очень осторожно относилось к учреждению новых уставов. Несмотря на это, процесс акционерного предпринимательства не прекратился. С 1837 по 1856 г. в России начало функционировать 69 новых акционерных фирм. Если учесть, что за это время прекратили свои действия 20 компаний, треть из числа появившихся ранее 1837 г., то общий прирост все равно оказался весьма существенным. В это время величина основного капитала одного предприятия равнялась в среднем 850 тыс. рублей, что практически исключало возникновение соответствующих предприятий не в акционерной форме.

Характерной приметой акционерного учредительства 40–50 гг. XIX в. стал тот факт, что уже не менее половины новых компаний возникает в области фабрично-заводской промышленности.

Однако коренной перелом в развитии отечественного народного хозяйства в целом и акционерного предпринимательства в особенности наступил после Крымской войны. Ослабление административных препон и раскрепощение деловой инициативы быстро принесли невиданные результаты. За три года (1857–1859) в России возникло 77 акционерных компаний. Таких темпов учредительства Россия еще не знала.

Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) обладал многими дарованиями. Он являлся и журналистом, и писателем, и общественным деятелем. Он стал и одним из самых известных русских историков, написавшим обширный многотомный труд по истории России, от времен Киевской Руси до начала XVII в.

Родился Карамзин в Симбирской губернии, в дворянской семье. Когда юноше не исполнилось и 14 лет, родители отдали его в Московский пансион при Московском университете, где он изучал древние и новые языки, отечественную и зарубежную историю и литературу. Это был скромный и воспитанный молодой человек, тяжело переживавший несправедливость, болезненно реагировавший на любое проявление жестокости.

Он рос восторженным мечтателем и эти природные черты сохранил до конца своих дней. Современники называли его «сентиментальным» (от франц. слова sentiment – чувство), а его сочинения – «сентиментальными». В своем известнейшем литературном произведении – повести «Бедная Лиза» (1792) он написал, что «любит те предметы, которые трогают сердце и заставляют проливать слезы тяжкой скорби».

В 1789–1790 гг. Карамзин совершил большое путешествие по Европе. Объехал Германию, Англию, Швейцарию. Во Франции он оказался в период крушения монархии Бурбонов, став свидетелем торжества насилия толпы. Революционные безумства вызвали глубокое отвращение, и до самой смерти Н. М. Карамзин являлся ярым ненавистником «активных общественных действий».

После возвращения в Россию Н. М. Карамзин основывает «Московский журнал», ставший первым русским литературным журналом. В 90-е гг. XVIII в. в печати появляются его стихи, повести, рассказы, путевые очерки. Его имя становится известным, а его произведения – популярными.

После смерти императора Павла и воцарения Александра I в России наступает пора надежд и ожиданий. Карамзин не остается в стороне от этих общественных течений. В новом журнале «Вестник Европы» он постоянно выступает со статьями, обсуждая злободневные проблемы русской жизни. Именно в первые годы царствования Александра Благословенного Карамзин высказывает свое отношение и к крепостному праву, и к самодержавию. Некоторые тогда решили, что пора «смело и скоро» покончить с юридической зависимостью крестьян от помещиков и ввести в Российской империи конституцию. Карамзин смотрел на дело иначе.

Он выступил противником предложений Михаила Сперанского и лично обращался к царю со специальными посланиями («записками»), где объяснял пагубность, вредность каких-либо резких изменений в политическом устройстве страны и в быте крестьян. Он видел и знал, что ни введение конституции, ни установление республиканских порядков не ведут автоматически к свободе и процветанию. В республиканско-конституционных странах он находил массу произвола, там права граждан попирались, может быть, и не так открыто, как порой в России, но не менее жестоко.

Карамзин не сомневался, что злой правитель всегда найдет способ обойти любой писаный закон, обратить его себе на пользу и во вред другим. Карамзин как очевидец царствования Павла I прекрасно видел недостатки самодержавного государственного правления, осознавал в полной мере и несправедливость крепостного ига. Но он понимал и другое: для исправления и изменения нужны не увлекательные проекты, не скороспелые решения, а трудная и длительная работа по изменению нравов, представлений, традиций. Результатов здесь можно было добиться развитием просвещения, распространением грамотности и утверждением добродетели в качестве главной общественной ценности.

Согласно его представлениям, если народы добродетельны, то и правители не будут нарушать законы. Зло вызывается злом. Бог, стоящий над правителями, не допустит этого. Если же народы поддадутся искушению лже-свободы и восстанут против законного правителя, то наказание неизбежно. Эти свои государственные представления Карамзин подтверждал примером Франции, которая была «наказана» сначала произволом мятежной толпы («своевольством»), а затем правлением тирана – Наполеона.

В 1814 г. в своем стихотворении «Освобождение Европы» Н. М. Карамзин писал, что «…в правлениях новое опасно, а безначалие ужасно. Как трудно общество создать! Оно устроялось веками: гораздо легче разрушать безумцу с дерзкими руками. Не вымышляйте новых бед: в сем мире совершенства нет».

Мятеж декабристов потряс Карамзина. Выступить с оружием в руках против царя, замышлять его убийство – на такое могли решиться лишь негодяи. Он назвал события на Сенатской площади «нелепой трагедией наших безумных либералистов». В самый критический момент восстания он находился рядом с Николаем I и уговаривал того без колебания применить оружие. Позднее он писал: «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж. Ни крест, ни митрополит не действовали». Потомкам же Н. М. Карамзин в первую очередь известен как автор многотомного исторического исследования под названием «История государства Российского».

В 1803 г. повелением Александра I ему было поручено составление монументального исторического труда. Карамзину при своили официальное звание историографа («описателя истории») и назначали ежегодное государственное денежное содержание. Последующие двадцать с лишним лет Н. М. Карамзин целиком занят написанием такого труда. В 1816–1817 гг. вышли первые 8 томов, а затем еще четыре (последний, двенадцатый, появился уже после смерти автора).

Хотя и раньше появлялись общие исторические исследования (еще в XVIII в. вышли работы В. Н. Татищева и М. М. Щербатова), но по своему масштабу, по количеству и многообразию использованных документов Карамзин превзошел предшественников. Имелось и еще одно существенное отличие: карамзинское повествование написано ярким литературным языком, что делало его сочинение доступным не только небольшому числу ученых-специалистов, но всей, как тогда говорили, «читающей публике».

Обширный исторический трактат появился в переломную эпоху, живым свидетелем и заинтересованным зрителем которой являлся Н. М. Карамзин. Революция 1789 г. во Франции, варварство якобинского террора, утверждение у власти Наполеона, череда кровавых войн, сотрясавших Европу в конце XVIII – начале XIX в., меняли политический порядок вещей и представлений. «Кипение живой истории» разрушало многие иллюзии. Человеколюбивые идеи Вольтера, Монтескьё и Руссо привели на их родине не к тожеству государства общественного благоденствия, а к гильотине, к кровавой диктатуре черни. На смену одной несправедливости пришла другая, еще более жестокая, но на сей раз прикрывавшаяся лозунгами добра и счастья.

События современности радикально изменили мировоззрение Н. М. Карамзина. В молодости – вольтерьянец и масон, он в зрелые лета превратился в правоверного православного монархиста. У него сложилось убеждение, что основная причина общественных бед и неурядиц заключается не только и не столько в системе общественного устройства, сколько в природе самого человека. Его невежество и нравственное несовершенство – главные преграды на пути торжества добродетели и в политике, и в жизни. Изменить же внутреннюю природу человека не может в одночасье никакой новый закон. Это долгий и кропотливый процесс, которому может и должна содействовать умная, сильная и бескорыстная власть, каковой, невзирая на все исключения, и является самодержавие, этот «палладиум России». Пока крепко и неколебимо стоит самодержавие, надежно обеспечено и существование России. В том непреложном законе русской истории предки справедливо усматривали промысел Всевышнего. Каждый же благомыслящий гражданин обязан монархической власти положительно содействовать.

Исходя из понимания своего гражданского долга, литератор и журналист превратился в историографа. «История» Карамзина – это отклик и отзыв на события в Европе. Это желание объяснить место и роль России в мире, разгадать ее судьбу, как она начертана «на скрижалях времени». В этом отношении «История государства Российского» – факт национально-духовного самоопределения, способствовавший самопониманию и самоуважению нации.

В предисловии к своему труду Н. М. Карамзин изложил взгляд на значение знания прошлого народа и страны. «История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего». Эту «священную книгу» должны знать и чтить не только избранные, но и простые смертные. История мирит гражданина «с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и Государство не разрушалось; она питает нравственное чувство, и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества».

Карамзин рассматривал историю страны в неразрывном единстве с историей царской власти. Он во весь голос заявил, что сильная государственная власть есть залог силы и процветания России. В истории государства и монархии он установил два важных периода: единодержавия и самодержавия. Под единодержавием он подразумевал политический строй при наличии удельной системы, когда монарх выступал как глава удельных князей. Самодержавный период – нераздельная власть одного царя. Переход от одной формы к другой совершился в процессе образования Русского централизованного государства в XIV–XVI вв.

Монархическая власть возвеличила Россию в киевский период истории. Раздел же власти между князьями стал трагической политической ошибкой, приведшей к раздробленности и татаро-монгольскому игу. Эта ошибка была исправлена государственной мудростью московских князей – собирателей Руси. Благодаря этому стране удалось освободиться от иностранной зависимости и преодолеть последствия чужеземного ига.

В книге широко используются не только уникальные документы по русской истории (летописи, грамоты, судебники, записки иностранцев), но и воссозданы образы «государственных мужей» – князей, царей, полководцев, других государственных деятелей, строивших и защищавших Государство Российское на протяжении многих веков. Эти яркие портреты написаны рукой мастера-литератора.

Сочинение Н. М. Карамзина вызвало огромный интерес. В первые десятилетия XIX в. она расходилась по стране во многих тысячах экземплярах. Впервые научный труд историка обрел такую известность, оказался в центре общественных дискуссий о прошлом, настоящем и будущем страны. Некоторые современники сочинение Карамзина критиковали, находили различные недостатки, а приверженцы европейских порядков («русские европейцы») высказывались резко против.

В числе последних вначале оказался и А. С. Пушкин. Со временем Пушкин стал воспринимать труд известного историографа совершенно иначе, а с самим Карамзиным и его семейством у него установились самые дружеские отношения. Через семь лет после пресловутой эпиграммы Пушкин писал, что у нас «никто не в стоянии исследовать огромное создание Карамзина – зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам». Благодарственное слово в числе первых произнес Пушкин, заметивший, что «История государства Российского» есть не только «создание великого писателя, но и подвиг честного человека».

В лице тех, кто не воспринимал прошлое и настоящее страны лишь «темным пятном», кто ценил и любил свою страну и ее историю, труд Карамзина обрел благодарных читателей. «История государства Российского» стала настольной книгой по истории Отечества для нескольких поколений русских людей.

Термин «культура» происходит от латинского слова «сultura», означающего возделывание, обрабатывание. В широком смысле под культурой подразумевается все, что создано физическим и умственным трудом людей. В более узком смысле культура – сумма достижений общества, его материальные, идейные и нравственные условия жизни, проявляющиеся в быте, идеологии, образовании, воспитании, в явлениях науки, искусства, литературы. Однако это понятие вряд ли можно отождествлять с понятием «цивилизация», хотя в некоторых философских школах (например, в марксизме) культура и цивилизация воспринимаются как синонимы.

Соотношение между этими двумя категориями, их социо-историческое выражение, «первичность» или «вторичность» каждой из них служат предметом давних дискуссий. Вне зависимости от сложности логических построений дискутантов и вне зависимости от обусловленности или противоречивости выдвигаемых концепций разграничительную грань между этими важнейшими категориями установить возможно.

Культура – сумма высших духовных устремлений и конкретных духовных, нравственных и интеллектуальных обретений людей вообще и в каждую историческую эпоху в частности. Если угодно, культура отражает устремленность человека к Богу, к свету и те плоды, которые такие порывы приносят. Цивилизация же – это в первую очередь мироустройство (жизнеустройство), это система социальных отношений между людьми и человека с природной средой. Несхожесть цивилизаций – это главным образом качественность системных различий. Несхожесть же культурных миров прагматическими характеристиками не определяется.

Культура и цивилизация существовали на всем протяжении истории человечества. Облики цивилизации («жизнеустройства») постоянно менялись, но порыв человека к свету («к лучшему») оставался неизменным. В этом отношении культура как философская и историософская категория выше, шире и значимее, чем цивилизация.

Очень часто понятие «культура» используется для обозначения в первую очередь художественного творчества. Этот устоявшийся и распространенный прием.

Россия, расположенная на перекрестке Востока и Запада, соприкасаясь с различными народами, верованиями, традициями, всегда находилась под воздействием различных, часто несхожих культурных влияний. Что-то приживалось на русской почве, а многое и отвергалось. То же, что оставалось в России (христианство, письменность, некоторые формы государственного управления, приемы организации научной деятельности и др.), адаптировалось к отечественным условиям и в конечном итоге приобретало свои, специфически национальные черты.

В первой половине XIX в. Россия являла собой образец сложной социо-культурной амальгамы. Верхние слои общества (дворянство, чиновничество, богатейшее купечество) часто жили в соответствии с нормами, распространенными в странах Западной Европы. Владея иностранными языками (главным образом французским и немецким), представители этих общественных групп имели возможность знакомиться с новейшими мировыми достижениями в области общественной мысли и художественного творчества.

В Россию ввозилось огромное количество самых разных книг и журналов из Франции, Германии, Англии, которые доносили голоса и звуки Европы, давали представления о политической и общественной жизни дальних стран, о новейших открытиях и важных событиях. Наиболее состоятельные пускались в путешествия, и в начале XIX в. подданных русского царя нередко можно было встретить в крупнейших столицах Европы, на самых модных и дорогих курортах. Некоторым из них лучше было известно положение дел во Франции, Англии и Германии, чем состояние самой России, которую они порой видели реже, чем Европу. Часть аристократии настолько «европеизировалась», что для них французский язык, в то время язык международного общения, фактически стал родным – им они владели в совершенстве. Русским же словом и письмом немалое число лиц «благородного сословия» пользовались с большим трудом.

Некоторые дворяне перенимали не только европейские вкусы и моды, но образ мыслей, систему общественных взглядов. Представители известных дворянских фамилий увлекались антигосударственными теориями и вступали в тайные масонские организации.

В начале XIX в. масонство являлось модным увлечением русского дворянства. Некоторые организации объединяли верхи бюрократии, родовую аристократию и интеллектуальную элиту своего времени. Например, в столичной ложе «Соединенных друзей» в 1810 г. состояли брат царя великий князь Константин Павлович, министр полиции А. Д. Балашёв, граф А. Х. Бенкендорф, а также А. С. Грибоедов, П. Я. Чаадаев, будущие лидеры декабристов князь С. Г. Волконский, П. И. Пестель, М. И. Муравьев-Апостол.

Современное масонство, или иначе франкмасонство (от франц. franc mason – вольный каменщик), являлось мистически-нравственным течением, возникшем в начале XVIII в. в Англии, а затем быстро распространилось по всей Европе. Задача масонов состояла в создании всемирного союза, способного сплотить людей в братском единении. Масонские тайные организации («ложи») заимствовали свои ритуалы от средневековых цеховых союзов каменщиков-строителей. Существующий мир, политические и государственные институты масоны воспринимали как царство зла. Они надеялись, что с помощью «братьев» удастся перестроить мир на принципах любви, отказа от угнетения и насилия. Масонские союзы, с самого начала критически относясь к ортодоксальной церкви и монархической власти, со временем стали их бескомпромиссными противниками.

Масонская антигосударственная пропаганда способствовала тому, что тайные братства запрещались во многих странах, члены их подвергались преследованиям. В 1822 г. указом императора Александра I деятельность масонских организаций была запрещена и в России. К тому времени немалое число русских дворян уже прошло «масонскую школу». Некоторые, например Н. М. Карамзин, разочаровались в масонстве и покинули ложи. Другие же продолжали хранить верность абстрактным принципам Свободы, Равенства и Братства. В их числе находились и видные руководители тайных организаций декабристов.

Основная часть населения России – русское крестьянство – в первой половине XIX в. не испытывало на себе никакого воздействия европейских нравов, мод и привычек. Это был традиционный русский мир, живший исконным патриархальным законом, в замкнутой культурной среде. Бóльшая часть населения в тот период не умела ни читать, ни писать. Но это отнюдь не означало, что простые русские люди находились вне культуры. У них существовала своя, специфическая культура, исконная система представлений и ценностей.

Православная церковь, ее обряды, Символы веры и таинства поднимали русских людей от повседневных мирских забот, заставляли смотреть на мир как на творение Божие. В отличие от дворянства, многие представители которого фактически порвали с церковью, простые люди сохраняли безусловную веру. Сохраняли они и веру в царя, Помазанника Божьего, и никакие дворянские сомнения и недовольства не проникали в их души.

Народ создавал свои замечательные сказки, былины, песни, множество самых разнообразных изделий из кожи, дерева, льна, камня, металлов. Деревянные постройки жилищ и церквей отличались причудливостью форм и затейливостью оформления. Это была культура быта русского народа, его духовный мир. Когда в эпоху царствования Николая I дворяне-славянофилы начали изучать и пропагандировать этот красочный, для многих неизвестный мир, то немалое число людей удивилось. Оказалось, что рядом, в России, существуют неповторимые образцы культурного богатства, о котором они недавно и не подозревали.

В первой половине XIX в. представители привилегированных групп населения начинают понимать и осознавать значение культурной самобытности России. В этот период происходит появление творцов, преодолевших старый культурный разрыв между «верхами» и «низами» и ставших подлинным общенациональным явлением. Это время потом назовут «золотым веком» русской культуры. Имена Пушкина, Гоголя, Лермонтова навсегда стали символами высших достижений художественного дарования. И во многих других отношениях в первой половине XIX в. культурный облик России обретает свои зримые и красочные черты.

В первой половине XIX в. в России формируется идеологическое осмысление существующего общественного строя. Граф Сергей Уваров и его «теория официальной народности» отражали и выражали самодержавную (официальную) точку зрения. Но рядом с этим возникли и другие представления, иные идеологические направления.

Слово «идеология» происходит от двух греческих слов: idea (понятие) и logos (учение). Обычно под идеологией подразумевается сумма идей, отражающих общественную жизнь в сознании людей. Сами идеи и идеологические представления существовали на всем протяжении истории человечества. Имелись они и в России. Но именно в первой половине XIX в. разные взгляды (идеи) стали знаменем определенных общественных групп. Наиболее заметными являлись два течения, представителей которых начали называть «славянофилами» и «западниками».

Славянофилы, или в буквальном смысле – «славянолюбы», появились в России в период николаевского царствования. Система взглядов славянофилов сформировалась в 30–40-е гг. XIX в. Родоначальниками и наиболее известными деятелями этого течения являлись представители старинных дворянских фамилий: А. С. Хомяков (1804–1860), братья И. В. (1806–1856) и П. В. (1808–1856) Киреевские, братья И. С. (1823–1886) и К. С. (1817–1860) Аксаковы, Ю. Ф. Самарин (1819–1876). Сосредоточением славянофильства стала Москва, где в гостиных барских особняков велись оживленные споры о России, о ее историческом пути, о ее месте в мире.

С конца XVIII в. в политической жизни западноевропейских государств происходили резкие изменения: революции, свержение монархов, введение конституций и учреждение парламентов. Этот процесс изменения традиционных форм жизни и организации власти не обошел и Россию. Восстание декабристов стало ярким тому подтверждением. Людям, искренне любившим Россию, не принимавшим ни в какой форме насильственные политические действия, было отнюдь не безразлично, что ждет страну в будущем. Размышления по этому поводу сформировали исторические и политические представления славянофилов. Их они распространяли в книгах и статьях. Издавали славянофилы и свои периодические издания. Наиболее известными являлись газеты «Москвитянин», «Русь», «Молва», «День» и журнал «Русская беседа». Время «цветения славянофильства» наступило в 1840–1850-е гг. В предыдущей же период лишь осмысливались некоторые исходные социально-исторические понятия, формировалось то, что позже будет названо «концептуальным кругом представлений».

Исходная же точка начала диспута о России обрисована вполне точно: 1836 г. Именно в октябре того года в журнале «Телескоп» появился пространный философский трактат, облеченный в форму послания к даме. Письмо-трактат не имело подписи и было датировано 1829 г. Однако ни для кого не являлось секретом, что сие сочинение принадлежит перу известного московского «любомудра» Петра Яковлевича Чаадаева (1784–1856). Публикация стала громкой сенсацией своего времени.

«Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его пред нами живо и картинно. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя… Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок». «Философическое письмо» содержало столь резкие и уничижительные пассажи касательно России, ее истории, ее настоящего и будущего, которые никогда не появлялись в печати. Кары властей последовали незамедлительно: журнал был закрыт, цензор уволен, а автор был заключен под домашний арест, и над ним была учреждена врачебно-психиатрическая опека.

Большинство современников П. Я. Чаадаева не приняло и не поняло его историософии. П. А. Вяземский писал графу С. С. Уварову: «Письма Чаадаева не что иное в сущности своей, как отрицание той России, которую с подлинника списал Карамзин». В. Ф. Одоевский назвал статью «глупой», а В. А. Жуковский заметил: «Порицать Россию за то, что она с христианством не приняла католичества, предвидеть, что католическою она была бы лучше, – все равно, что жалеть о черноволосом красавце, зачем он не белокурый».

В числе критиков оказался и давний приятель П. Я. Чаадаева, его старинный добрый знакомый А. С. Пушкин. В октябре 1836 г. он написал автору обстоятельное письмо, где выразил несогласие по ряду принципиальных умозаключений, и заметил, что в истории у России, в отличие от стран Западной Европы, «было свое особое предназначение». Эта точка зрения была не нова. Тот же факт, что ее разделял такой универсальный мастер и великий интеллектуал своей эпохи, как А. С. Пушкин, придавало ей особую значимость.

Однако в то время на уровне секулярной общественной мысли подобное воззрение не имело еще своего историософского воплощения. Хотя тема «Россия и Запад» давно занимала просвещенные русские умы (А. Н. Радищев, Н. М. Карамзин), но именно с появления обширной статьи А. Ф. Хомякова «О старом и новом» (1839) идет отсчет мировоззренческого диспута на эту тему, диспута, не завершенного и по сию пору. Статья Хомякова стала, по сути дела, ответом Чаадаеву и всем тем, кто разделял его пиетет перед Западной Европой. Дружеский обмен мнениями между Пушкиным и Чаадаевым перерос постепенно в дискуссию двух течений философской мысли: славянофилов и западников. Предтечей первых можно считать А. С. Пушкина, а вторых – П. Я. Чаадаева.

«Отцы-основатели» славянофильского направления (И. С. и К. С. Аксаковы, А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин и др.) выполнили свою историческую миссию талантливо, с большим общественным темпераментом и литературным блеском. Именно их можно назвать мыслителями-концептуалистами, сформулировавшими важнейшие постулаты теории русской самобытности.

Славянофилы являлись высокообразованными людьми, прекрасно знавшими историю своего Отечества. Имели они основательные знания по истории стран Западной Европы. Сравнивая, сопоставляя и размышляя, они пришли к выводу, что Россия слишком самобытная страна, чтобы можно было считать, что она пойдет тем же путем, что и некоторые другие страны.

Уникальность исторического пути России они видели в отсутствии здесь классовой борьбы, в наличии крепкого сословного строя, в существовании сельской общины, в православной религии. Эти же черты они находили и в истории других славянских народов и считали, что Россия должна стать покровительницей и объединительницей всего мирового славянства под лозунгом православной христианской веры и православной монархии. Эта теория получила название «панславизма».

Они отрицали необходимость введения каких-либо представительных (парламентских) учреждений европейского образца и выдвинули свой известный лозунг: народу – мнение, царю – решение. Власть царя должна оставаться самодержавной, не зависимой ни от каких писаных законов (конституций), но вместе с тем должно существовать и тесное единение между монархом и народом. Поэтому они считали необходимым возродить Земские соборы, на которых «Русская земля» будет доносить свой голос до царя.

Древняя, допетровская Русь им представлялась государством мирным и патриархальным, не знавшим социально-политической борьбы. Именно тогда существовало единение царя и народа, «земли», «земщины» и «власти». Резко отрицательно относились славянофилы к Петру I и его политике «европеизации». Они были убеждены, что в начале XVIII в. совершилось насилие над страной, ей были навязаны чуждые порядки, нормы и обычаи. Тогда императорская власть противопоставила себя «земщине», государство встало над народом, а дворянство и интеллигенция оторвались от национальной почвы, начали усваивать заграничные вкусы и традиции, пренебрегать русским языком. Все это, как считали славянофилы, противоречило исконному «народному духу».

По их мнению, Пётр I расколол страну на два чуждых друг друга мира. Один – это основная масса населения, это русское крестьянство – «основание всего общественного здания страны». Другой, антирусский мир, олицетворяли государственные чиновники («бюрократия»), дворянская аристократия и интеллигенция.

Славянофилы призывали к сближению с народом, к изучению его быта и культуры. Ими самими немало было сделано в этой области. Они собирали памятники культуры и языка, а затем издавали книги и сборники документов. Славянофилам Россия обязана первым сборником русских народных песен П. В. Киреевского и уникальным словарем великорусского языка («Словарь В. И. Даля»). Именно славянофилы положили начало изучению быта крестьянства в России, истории промыслов, ярмарок и т. д.

Славянофилы не были противниками технического прогресса. Они понимали важность и нужность введения различных приспособлений и усовершенствований. Они высказывались за отмену крепостного права сверху, за развитие торговли, промышленности, банковского дела, за строительство сети железных дорог. Но при этом государство должно твердо стоять на страже национальных интересов, поддерживать и поощрять лишь отечественных купцов и промышленников.

В оценках славянофилов было много верного, их деятельность была важной для понимания и формирования национального самосознания русского народа. Многие их взгляды разделяли русские государственные люди, начиная с самого императора Николая I. Однако славянофилы не стали союзниками царского правительства, не превратились в опору власти. Слишком многое их разделяло.

Во-первых, они резко отрицательно относились к реально существовавшей государственной системе, видя в ней засилье «бюрократического элемента», проводящего политику, «чуждую народу». Во-вторых, их критика Петра I и его реформ не отвечала официальным представлениям. Никто из наследников царя-реформатора, занимавших престол и в XVIII, и в XIX в., никогда не ставил под сомнение важность петровской политики, хотя не всеми царями она безусловно одобрялась. Однако в соответствии со старой традицией никто из монархов публично не критиковал действия своих венценосных предшественников (имелось лишь одно исключение, связанное с Екатериной II, которая, заняв престол, без стеснения шельмовала убитого мужа Петра III).

Существовало и еще одно, пожалуй, важнейшее обстоятельство, разъединявшее власть и дворян-славянофилов. Правительство не могло принять призывы вернуться в прошлое. Удаленные от государственных рычагов управления, люди могли строить самые увлекательные теории. Но те, кто находился наверху власти, прекрасно понимали, что прошлое – всегда прошлое и в него можно вернуться лишь в мечтах.

Одновременно со славянофилами формировалось и другое общественное течение, представителей которого называли «западниками». Наиболее известными фигурами здесь являлись писатели В. П. Боткин (1811–1869) и И. С. Тургенев (1818–1883), историки, профессора Московского университета Т. Н. Грановский (1813–1855), Б. Н. Чичерин (1828–1904), К. Д. Кавелин (1818–1885).

Представители этого направления выступали и против «теории официальной народности», и против славянофилов. Они считали, что Россия должна идти тем же путем, что и западноевропейские страны, что изменения неизбежны, необходимы и чем быстрее в России «будет, как в Европе», тем лучше. Их особенно восхищали порядки в Англии и Франции, общественное устройство которых они считали примером для России. Западники беспощадно критиковали порядки в своей стране, возмущались крепостным строем, самоуправством чиновников, отсталостью экономического устройства. Они ратовали за бурное развитие капитализма, за установление буржуазных свобод.

Если славянофилы идеализировали далекое русское прошлое, видя в нем ориентир для будущего развития страны, то западники, или как их еще называли – «русские европейцы», в том прошлом не находили ничего поучительного. Им казалось, что там «все темно», «все элементарно». По их представлениям, «свет прогресса» идет в Россию с Запада, и поэтому они однозначно и восторженно относились к делам Петра I.

Родоначальники, но особенно многочисленные последователи западничества, обладали удивительной способностью не видеть плохого там, где им не хотелось его видеть. Петровская эпоха, наполненная насилием, невероятными жестокостями и кровопролитием, интересовала их лишь как время преобразований. Вопроса о цене этих преобразований для них не существовало.

«Русские европейцы» полагали, что Французская революция 1789 г. «открыла новую эру». Но эта «эра» ознаменовалась массовыми убийствами, десятилетиями беспощадных войн, унесших жизни миллионов – о том не говорили. Восхищаясь благоустройством жизни в Англии, они не считали нужным упоминать, что богатство этой страны во многом было следствием беспощадного разорения и ограбления других стран и народов. Мощеные дороги в английских городах завораживали внимание, а гибель сотен тысяч людей от голода и болезней в подвластной Британии Индии оставалась вне поля их интереса.

Яркие лозунги Французской революции – «Либертэ, Эгалитэ, Фратэрнитэ» – казались им ориентиром для общественной организации. Хотя они и не выступали за революционное переустройство России (в этом их принципиальное отличие от декабристов), но призыв слепо копировать политический и экономический опыт западных стран объективно превращал их в ниспровергателей государственного порядка. Им казалась бесперспективной политика адаптации западных социальных норм к русским условиям, чем осторожно занималась власть, а призывали лишь заимствовать.

Если славянофилы обращали главное внимание на специфические особенности России, на уникальный строй ее культурной и политической жизни, то западники, наоборот, совершенно игнорировали эти особенности. В этом проявлялась идеологическая слабость западничества. Что толку призывать к ликвидации крепостного строя, несуразность которого осознавалась к середине XIX в. почти всеми, если одновременно не предложить реальную программу последующего устройства жизни и на селе, и вообще в стране. Какой смысл призывать к введению конституции и выборного парламента, если не объяснить, как это должно создаваться в огромной России, где подавляющая часть населения не имела ни малейшего представления о том, что такое «конституция» и что такое «парламент».

Ничего конструктивного, созидающего западники не предлагали. Свой интеллект, свою энергию они тратили на пропаганду буржуазно-парламентского устройства Англии и Франции и на беспощадную критику общественных порядков в России.

Русская православная церковь возникла в 988 г., после принятия христианства на Руси. Получив первоначально свою структуру от патриарха Константинопольского, она в последующие века развивалась, расширялась и в XV в. стала самостоятельной (автокефальной). С 988 до 1589 г. она имела устройство митрополичье (главой являлся митрополит), а затем патриаршее, когда ее возглавлял патриарх. С 1721 г. начался синодальный период. Во главе церкви стоял Святейший Правительствующий Синод, включавший виднейших церковных иерархов, решавших важнейшие вопросы церковного устройства. Во главе же административного управления Синода находился ставленник верховной земной власти – обер-прокурор Святейшего Синода.

Положение церкви и ее роль регулировались законом, в котором говорилось, что православная вера есть «первенствующая и господствующая в России». Император провозглашался «верховным защитником и хранителем догматов господствующей церкви и блюстителем правоверия и всякого в церкви благочиния».

К середине XIX в. численность духовенства достигла примерно 60 тыс. человек, которое делилось на черное (7 тыс.) и белое (все остальные). Черное духовенство включало монахов и монахинь, из круга которых назначались архиереи (высшие должностные лица церковного управления – епископы, архиепископы, митрополиты). Белое духовенство включало приходских священников и низших служителей прихода (дьяконов, псаломщиков).

Церковное управление делилось на епархии, размеры которых примерно соответствовали территориям губерний. Во главе епархии стоял архиерей. Имелась система духовно-учебных заведений, состоявшая из училищ, семинарий и четырех академий: Киевской, Петербургской, Московской и Казанской.

В среде православного духовенства всегда имелось немало подвижников и ревностных хранителей веры православной. Не стал в этом смысле исключением и XIX в.

Большую известность получил монах Саровской пустыни (монастыря, расположенного в Тамбовской губернии) Серафим (1759–1833). Он родился в городе Курске в семье купца Сидора Мошкина. При крещении его назвали Прохором. В 1778 г. он поступил послушником (так называли тех, кто готовился стать монахом) в Саровскую пустынь. Через 8 лет был пострижен в монахи и получил имя Серафим. Добровольно удалившись в одинокое затворничество, он все время проводил в постах, трудах и молитвах.

Его безупречная, «богоугодная» жизнь и преданность вере Христовой вызывали восхищение. Ежегодно многие тысячи людей стекались в это удаленное место, надеясь увидеть этого старца, услышать его слово-наставление. Он доносил до людей Слово Спасителя, утешил множество душ, а иных излечил от тяжелых недугов. Его называли «преподобным». Так обычно именовали монахов, своей деятельностью заслуживших высочайший моральный авторитет. В 1903 г. Синодом Русской православной церкви Серафим Саровский был канонизирован (причислен к лику святых).

Широкую известность в первой половине XIX в. получило имя митрополита Московского (с 1821 г.) Филарета (в миру Василий Михайлович Дроздов, 1783–1867). Это был выдающийся ученый-богослов, общественный деятель, талантливый проповедник.

Родился он в городе Коломна Московской губернии в семье священника. В восьмилетнем возрасте был отдан учиться в Коломенскую духовную семинарию, где сразу выделился среди учеников своими блестящими способностями. Продолжил обучение в семинарии Троице-Сергиева монастыря, где его разносторонние знания и усердие удивляли всех преподавателей. После окончания курса был оставлен в семинарии преподавателем греческого и древнееврейского языков. В 1808 г. Василий Дроздов принимает монашество под именем Филарета, и церковное начальство назначает его инспектором Петербургской Духовной академии.

С этого времени начинается широкая проповедническая деятельность Филарета, и ни одно сколько-нибудь важное государственное событие не проходит без его пасторского слова. В 1812 г. Филарет, имея сан архимандрита, назначается ректором (управителем) Петербургской Духовной академии и получает звание профессора богословских наук. Когда началась Отечественная война 1812 г., Филарет множество раз выступал со своими речами-проповедями, в которых призывал русский народ дать отпор ненавистному врагу. Победу России в войне он объяснял «единством духа» и «единством воли» народа, его верой православной, преданностью делам предков и своему государю.

В 1821 г. Филарет переводится в Москву в сане митрополита и здесь остается до самой смерти. В декабре 1825 г., во время волнений на Сенатской площади, Филарет всецело на стороне власти и не раз выступал перед прихожанами с напутствием, призывая подчиняться «священным установлениям власти».

С именем митрополита Филарета связано большое событие в духовной жизни страны: перевод текстов Священного Писания на русский язык. Ранее различные части Библии существовали или на греческом, или на старославянском языках, и знакомство с ними доступно было далеко не всем. Эта работа, которой Филарет отдал несколько десятилетий жизни, была завершена уже после его смерти. К этому важному делу были привлечены и другие ученые-богословы, но и митрополит лично занимался переводами. Именно ему принадлежит перевод Евангелия от Иоанна.

В 1827 г. был издан Катехизис Филарета, ставший настольной книгой как для учеников духовных и светских учебных заведений, так и для всех верующих. Катехизис содержал краткие описания основ православного вероучения. Книга была составлена в форме вопросов и ответов, что помогало читателю легко ориентироваться в сложном мире христианских догматов, норм и понятий.

В ряду заслуг митрополита Филарета находится и еще одно дело огромного исторического значения. По поручению императора Александра II он составил текст Манифеста 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян от крепостной зависимости.

В 40-е гг. XIX в. в России появляется теория коренного переустройства жизни страны. Ее основателями и пропагандистами выступали люди, которых одни называли революционными демократами, другие – народными социалистами, третьи – социалистами-утопистами. Их идеи были глубоко враждебны существовавшему общественному строю. Они являлись сторонниками революции и полного изменения всего устройства государства, выступая против идеализации прошлого страны, беспощадно громя славянофилов. Критиковали они и западников за их преклонение перед порядками буржуазной Европы, они, однако, не являлись главной мишенью их пафосной критики.

Им казалось, что в России идеальное государственное устройство можно утвердить на принципах, распространенных в русской деревне, в мире сельской общины. Там не существовало деления по имущественному признаку, вся земля (основная собственность) принадлежала всем («миру»), а отношения между членами регулировались не столько государственными законами, сколько старыми традициями и обычаями. Родоначальниками и известнейшими деятелями этого направления общественной мысли являлись В. Г. Белинский, А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский.

Теории справедливого устройства государства создавались в различные эпохи истории человечества. В Западной Европе в XVI–XVIII вв. возникло несколько таких теорий, получивших название утопических. «Утопия» – так называлась книга английского философа Томаса Мора, появившаяся еще в 1516 г. В этом сочинении описана фантастическая страна на вымышленном острове Утопия, где царят мир и благополучие, где нет частной собственности, а трудом занимаются не по принуждению и не для добывания средств к жизни, а по причине высокой сознательности граждан и исключительно с целью удовлетворения общественных нужд.

Подобные сказочные теории, так манившие воображение людей, возникали потом постоянно. Некоторым казалось, что достаточно придумать справедливую форму организации жизни людей – и будут ликвидированы несправедливость, угнетение, бедность. Подобные теории начали распространяться в России с 40-х гг. XIX в., а во второй половине XIX в. они сделались необычайно популярными. Большую роль в пропаганде этих идей и сыграли три вышеупомянутых персонажа отечественной истории.

Первым в этом ряду стоил В. Г. Белинский, ставший родоначальником не только влиятельного направления антигосударственной общественной мысли, но и прародителем методов погромно-разносной критики, всех тех беззастенчивых приемов шельмования, которые стали аномальной нормой после установления в России власти коммунистов. Он являлся их духовным предтечей, которого потом те неизменно чтили и непрерывно славословили. Эпигоны превозносили его как «гуманиста». Однако пресловутый гуманизм Белинского носил чисто декларативный характер. Полностью отбрасывая христианский принцип любви к ближнему (Белинский порвал с Богом еще в молодые годы), он постулировал «любовь к дальнему», к некому абстрактному «человеку» и «человечеству». Сам лишенный художественного дарования, Белинский сделался законодателем моды в области художественной жизни России. Он первый начал утверждать в общественном сознании взгляд, в соответствии с которым пресловутая «социальность» являлась главным критерием значимости любого вида творчества. Именно «неистовый Виссарион» стал родоначальником принципа «партийности искусства», сыгравшего такую печальную, можно даже сказать – роковую роль как в судьбе многих ярких дарований, так и в развитии культурной жизни вообще.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848) родился в семье флотского лекаря. Окончил начальное училище в городе Чембаре Пензенской губернии, а затем учился в Пензенской мужской гимназии (курса не окончил). В 1829–1832 гг. обучался за казенный счет на словесном (филологическом) отделении философского факультета Московского университета, откуда был отчислен ввиду «слабого здоровья и ограниченности способностей». Потом начал зарабатывать на жизнь домашними уроками и сотрудничал в московских и петербургских столичных журналах, стал ведущим критиком в «Отечественных записках» (1839–1846) и «Современнике» (с 1846). Писал он и литературные произведения (стихи, баллады, драмы, повести и рассказы), которые успеха не имели, хотя сам Белинский считал себя чрезвычайно даровитым, «соперником Жуковского».

Во время обучения в университете в 1831 г. он написал драму «Дмитрий Калинин», в полной мере отразившую путаное мировоззрение и личные психологические комплексы, мучившие Белинского всю жизнь. Автор решил опубликовать драму, чтобы обрести известность и «разжиться казною». Он представил свой «шедевр» на одобрение университетской цензуры. Ознакомившись с опусом молодого провинциала, заслуженный профессор Л. А. Цветаев был потрясен безнравственностью и бездуховностью оного, о чем и оповестил университетское начальство.

«Калинин» являл собой яркий образец художественной беспомощности, но был наполнен гневными обличительными тирадами, направленными против общественных условий, против власти и церкви. Главный герой драмы – Дмитрий Калинин – в своем резонерском угаре доходил и до прямых выпадов против Бога. «Ты существо Всевышнее, скажи мне, насытилось ли Ты моими страданиями, натешилось ли моими муками, навеселилось ли моими воплями, упилось ли моими кровавыми слезами?» Но автору подобных непристойностей оказалось мало, и главный персонаж делает кощунственный вывод: «Бог наш отдал нашу несчастную землю на откуп дьяволу». Подобных «высот низости» русская словесность еще не знала.

Уровень драматургической пошлости «Калинина» тоже достоин отдельного разговора. В центре – судьба молодого человека, Дмитрия Калинина, сына дворовых людей помещика Лесинского, которого тот взял на воспитание. Дмитрий влюбляется в дочь помещика Софью, та отвечает взаимностью, и, «бросая вызов жестокому миру», те «отдаются друг другу». Приемный сын барина уж было собрался повиниться во всем своему благодетелю, но тот умирает. Далее начинаются просто страсти «шекспировского масштаба». Родственники покойного ненавидят Дмитрия, приказывают ему вернуться в деревню и быть лакеем на будущей свадьбе Софьи, которую решили выдать замуж за местного князя. В состоянии «растрепанных чувств» Дмитрий появляется на балу у Лесинских, устраивает скандал и убивает брата Софьи – «жестокого рабовладельца». Потом по просьбе Софьи он убивает и ее. Собирается и сам покончить самоубийством, но в последний момент узнает, что он – незаконнорожденный сын покойного барина. Дмитрий потрясен и после гневных обличений мира закалывает себя кинжалом.

Известность Белинский получил как обозреватель литературной и художественной жизни. Его беспощадное перо клеймило и разоблачало, воздавало хвалу одним и возносило хулу на других. Эмоциональность («страстность») его критических статей и заметок в кругах западников создали ему имя выдающего критика. Выступая в качестве литературного и художественного обозревателя, Белинский все произведения искусства рассматривал с точки зрения их идейной направленности. Художественные достоинства самого произведения хотя и имели для него значение, но лишь второстепенное. Главное – социальная идея, общественная направленность любого литературного произведения. Чем резче направлено оно против существующей действительности, тем лучше. Такая точка зрения привела к тому, что Белинский в конце жизни даже Пушкина, которого ранее ставил выше всех остальных авторов в России, начал считать «вчерашним днем». В поэзии Пушкина он не находил того искусства, которое сверх красоты должно было еще выражать «современное сознание, современные думы о значении и цели жизни, о путях человечества, о вечных истинах бытия».

Другим известным представителем революционного направления общественной мысли являлся Александр Иванович Герцен (1812–1870), внебрачный сын богатого помещика И. А. Яковлева. В детские и юношеские годы много учился, получил хорошее образование. В 1833 г. окончил физико-математическое отделение Московского университета.

С ранних пор Герцен стал придерживаться критического взгляда на окружающий социальный мир. Вместе со своим дальним родственником и другом Н. П. Огаревым они постоянно говорили о смысле жизни, о своем будущем и о будущем России. В 1828 г. на Воробьевых горах в Москве дали клятву «вечной дружбы», решив посвятить жизнь «служению свободе». Что такое свобода, они точно определить не могли, но уже тогда были уверены, что надо полностью перестроить весь окружающий мир. Герцен сдержал свою клятву и действительно большую часть жизни посвятил борьбе с политической властью в России.

Еще в годы обучения в университете А. И. Герцен увлекся социалистическими учениями А. Сен-Симона, Ш. Фурье и Р. Оуэна. Постепенно сложился кружок единомышленников, где страстно обсуждались политические вопросы, планы переустройства жизни. В 1834 г. власти раскрыли эту нелегальную ячейку и самого Герцена выслали в Пермь, а затем в Вятку, где он служил чиновником в губернской канцелярии. Ссылка была отменена в 1840 г., и он по рекомендации отца был принят на службу в канцелярию Министерства внутренних дел в Петербурге.

Государственная служба ему не приглянулась, карьера чиновника не манила. Он продолжал читать запрещенную литературу, встречался с неблагонадежными людьми, за что снова был выслан в провинцию. Через некоторое время ему разрешили вернуться, но на государственную службу Герцен больше не поступал. Занялся литературным творчеством, написал несколько произведений, в том числе и роман «Кто виноват?» (1846), где выступал против крепостного права, а скрыто – и против общественных порядков в России вообще.

В 1847 г. А. И. Герцен уехал за границу и в России больше не бывал. Жил в разных странах. В 1852 г. в Лондоне создал Вольную русскую типографию, где печатались листовки и брошюры, направленные против самодержавия. Здесь печатались и два журнала – «Полярная звезда», а затем – «Колокол», выходивший в 1857–1867 гг. Он стал наиболее известным эмигрантским изданием своего времени, в каждом номере которого содержались резкие нападки на общественные и политические порядки в России. К этому времени у него уже была собственная теория общественного устройства.

Не принимая буржуазные порядки Европы, А. И. Герцен считал, что Россия должна идти другими путем. Народ обязан свергнуть царскую власть и «крепостное иго», утвердить общественный строй, прообразом которого должна стать крестьянская община. В сельскохозяйственной артели и сельской сходке он видел эмбрион, из которого должна в будущем произрасти «самая широкая общественность». Взгляды А. И. Герцена на общину создали теоретический фундамент будущего народничества.

Еще одним известным представителем русского социализма являлся Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889). Родился он в Саратове в семье священника. Учился в Саратовской духовной семинарии, а затем на историко-филологическом факультете Петербургского университета. С 1853 г. начинает сотрудничать в известных петербургских журналах «Отечественные записки» и «Современник», где продолжает линию Белинского, подчинявшую художественное творчество задачам политической борьбы.

Особенно активную публицистическую деятельность Чернышевский разворачивает в период подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 г. В эти годы его радикальные взгляды проступают вполне четко. Он ратует за крестьянскую революцию, выступает за начало работы по ее осуществлению. Он убежден, что народ «мудр» и сам найдет форму политического устройства государства, основу которого непременно составит общинная организация.

Чернышевский считал, что общинный строй, не знающий частной собственности и имущественного неравенства, станет основой будущего социалистического устройства в стране. Он резко выступал против самодержавного государства, не переставая критиковал царское правительство за его политику вообще и в крестьянском вопросе в частности. Власти его арестовывали, ссылали в Сибирь, где он находился несколько лет. Последние годы жизни провел в Саратове, где и умер.

Все русские революционеры-демократы, или социалисты-утописты, показали себя страстными и часто талантливыми критиками политического и общественного строя России, но их предложения по переустройству жизни носили идиллический характер. Не зная в действительности крестьянского уклада жизни, они видели в нем лишь то, что хотели видеть: имущественную уравнительность, взаимопомощь, отсутствие группового эгоизма. Такой общины в действительности не существовало. Хотя все указанные признаки и имелись в наличии, но рядом с ними непременно встречались и такие черты, которые не позволяли считать ее общественным эталоном.

Община не позволяла выбиться наиболее трудолюбивым и предприимчивым, она заставляла всех существовать на уровне необходимой, минимальной достаточности. Здесь действительно не было частной собственности на землю, которая считалась общим владением всех жителей деревни (или нескольких деревень), составлявших общину. Земля регулярно перераспределялась в соответствии с наличием членов («едоков») в той или иной семье. Это неизбежно подрывало стимулы к производительному труду.

Зачем улучшать землеобработку, обустраивать тот или иной участок земли, если он может со временем перейти к другому? Именно община являлась одной из главных причин бедности («скудости») и крестьянских урожаев, и жизненного уровня крестьянства. Зачем производить много продукции, если придется делиться с теми, кто не сумел вырастить положенное количество или не успел ее собрать? Такие настроения порождали иждивенчество.

Поэтому новые, более производительные приемы и методы ведения сельскохозяйственного производства плохо приживались в русской деревне. В середине XIX в. здесь были распространены все тот же инвентарь и те же приемы ведения хозяйства, которые применялись за сто, двести, а то и более лет до того. Община не давала крестьянину умереть с голоду, но мешала появлению больших и крепких индивидуальных хозяев. Она поддерживала слабых, убогих и ставила преграды сильным и способным. Революционные же демократы считали ее зародышем нового общественного устройства.

Когда в 1818 г. появился на свет будущий император Александр II, поэт В. А. Жуковский посвятил ему стихотворение, где были такие строки:

Знаменитый поэт как будто предчувствовал будущую судьбу старшего сына Николая I, ставшего известнейшим после Петра I царем-преобразователем.

Император Александр II родился 18 апреля 1818 г. в Москве. Он первый ребенок в семье великого князя Николая Павловича, который в конце 1825 г. стал императором Николаем I. Тогда же особым манифестом его семилетний сын Александр был провозглашен наследником престола.

В 1826 г. началось регулярное обучение цесаревича. По решению Николая I наставником к нему назначается Василий Андреевич Жуковский – один из образованнейших людей того времени. Он составил для высокородного подопечного особую учебную программу, основополагающий принцип которой Жуковский определил как «образование для добродетели». Задачи обучения и воспитания тесно переплетались. Важнейшую цель наставник-воспитатель видел не только в том, чтобы преподать цесаревичу знания конкретных предметов, но и в том, чтобы сформировать человека возвышенных духовных интересов и нравственных представлений.

Два раза в год для наследника устраивались экзамены, на которых он неизменно показывал хорошие результаты. После одного из них император Николай I писал Жуковскому: «Мне приятно сказать Вам, что не ожидал найти в сыне таких успехов. Все у него идет ровно, все, что он знает, – знает хорошо, благодаря Вашему способу обучения и ревности учителей».

По достижении 16 лет, в 1834 г., Александр Николаевич в Большой церкви Зимнего дворца принес присягу на верность России. Она начиналась словами: «Именем Бога Всемогущего, пред святым Его Евангелием, обещаюсь и клянусь Его Императорскому Величеству, Всемилостивейшему Государю, родителю моему, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови».

Важнейшей частью образования наследника являлись его поездки по стране. Весной 1837 г. в сопровождении В. А. Жуковского Александр более шести месяцев путешествовал по России. Железных дорог еще не существовало, и наследнику пришлось передвигаться на пароходах и лошадях, преодолевая огромные расстояния. Цесаревич посетил Новгород, Тверь, Углич, Рыбинск, Ярославль и Кострому. Оттуда проследовал в Вятку, Пермь, Оренбург, затем осмотрел горные заводы на Урале. Первым из членов династии Романовых Александр Николаевич проехал по Сибири до Тобольска. Здесь он встретился с некоторыми из ссыльных декабристов и обратился к отцу-царю с просьбой смягчить их участь. На обратном пути посетил другие города на Волге, различные пункты в Центральной и Южной России, побывал на берегах Азовского и Черного морей и на Южном берегу Крыма.

Будущий царь не только встречался с должностными лицами на местах, осматривал древние храмы, музеи, исторические и природные достопримечательности, но и интересовался бытом, хозяйственным укладом людей, охотно посещал дома простых подданных и внимательно выслушивал их рассказы о радостях и горестях своего житья-бытья. Жуковский, давно уже питавший большое расположение к своему питомцу, находился в полном восторге от ума и добросердечия царственного юноши. Увидав же в Симбирске огромную толпу народа, бежавшую с криками восторга за коляской цесаревича, воскликнул: «Беги за ним, Россия, он стоит любви твоей!»

Образование Александра Николаевича завершилось в 19 лет. Оно дало ему свободное владение пятью языками (русским, немецким, французским, польским и английским), а также знания по истории, математике, физике, естественной истории, географии, статистике, правоведению, политической экономии и Закону Божьему. Кроме того, он имел хорошие знания по военным наукам и воинским уставам.

К двадцати годам Александр Николаевич являлся образованным молодым человеком, имевшим широкий кругозор и изысканные манеры. Это был высокий и красивый юноша, с живым складом характера, незаурядной остротой ума и, по всем представлениям той поры, служил образцом светского человека. Еще одно качество отличало его с ранних пор – доброта характера. Все это вместе создавало образ обаятельного человека, производившего самое благоприятное впечатление на большинство из тех, с кем ему приходилось встречаться и в России, и за границей.

В качестве цесаревича Александр Николаевич неоднократно выезжал за границу. Эти вояжи вызывались разными причинами: от семейных поездок в гости в Берлин к своему дедушке прусскому королю Фридриху-Вильгельму III до больших представительских поездок по столицам других европейских государств. Самая же продолжительная случилась на 22 году жизни и продолжалась со 2 мая 1838 г. по 23 июня 1839 г. За это время он посетил Пруссию, Швецию, Данию, Баварию, Австрию, Голландию, Италию, Англию и другие княжества и королевства.

Николай I, отправляя сына-наследника в столь продолжительное странствие, преследовал вполне конкретные цели. Во-первых, научить его самостоятельно принимать решения в необычных ситуациях. Более года Александр Николаевич вращался среди европейской и политической элиты Западной Европы, знакомился с политическими приемами управления различных стран, посещал парламенты, наносил визиты королевским особам и членам их семей. Его везде принимали с величайшим почтением, а папа римский Григорий XVI в его честь даже распорядился специально иллюминировать купол собора Святого Петра.

В качестве будущего правителя великой империи Александр Николаевич давал для избранных балы и приемы, на которых блистали самые видные политики, носители древнейших аристократических титулов. И всегда сын царя был на высоте положения, ни разу не допустил бестактности, ни единожды не уронил престиж династии.

Отправляя в путешествие Александра, Николай I преследовал и еще одно намерение: сын должен был присмотреть себе невесту. Когда наследник престола гостил в Англии, знаки внимания ему оказывала молодая и незамужняя королева Виктория. Она была всего на год моложе своего русского гостя, который ей несомненно понравился. Некоторые придворные уверенно говорили о возможности брачной партии. Но на самом деле эти разговоры не имели никакой реальной основы. Женитьба наследника царской короны на королеве Великобритании исключалась глубокими противоречиями, существовавшими между двумя империями. Не последнюю роль сыграло и другое обстоятельство: королева цесаревичу совсем не понравилась.

Его сердце пленила другая девушка: пятнадцатилетняя принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария Гессен-Дармштадтская. Он увидел ее впервые 13 марта 1839 г. на спектакле в театре, когда гостил в Дармштадте – столице небольшого герцогства, расположенного на западе Германии. Она целиком завладела его сердцем, и ни о какой другой избраннице он отныне и слышать не хотел.

Прошло два года, и 16 апреля 1841 г. в Петербурге состоялось бракосочетание Александра Николаевича и принцессы Марии, перешедшей к тому времени в православие и принявшей имя Марии Александровны. Этот брак принес пятерых сыновей: Николая (1843–1865), Александра (1845–1894; император Александр III в 1881–1894), Владимира (1847–1909), Алексея (1850–1909), Сергея (1857–1905), Павла (1860–1919) и двух дочерей: Александру (1842–1849) и Марию (1853–1920).

С начала 1840-х гг. Николай I приобщает сына к делам государственного управления. Он начинает принимать участие в работе Государственного совета, Комитета министров, финансового комитета. Во время отлучек царя из столицы на цесаревича возлагалась ответственность принимать решения по текущим делам. С конца 1840-х гг. Александр Николаевич назначается отцом председателем особых государственных комитетов, обсуждавших важнейшие вопросы государственной жизни, в том числе и вопрос об «улучшении положения помещичьих крестьян». В 1849 г. Александр Николаевич получает должность командующего гвардией и начальника всех военно-учебных заведений.

Ко времени вступления на престол Александр II являлся человеком зрелых лет, обладавшим обширными знаниями в различных областях, имевшим достаточные представления о сложной механике государственного управления.

Николай I скончался вскоре после полудня 18 февраля 1855 г. Он уже накануне знал, что умирает. Исповедался и причастился. Рано утром позвал свою родню и объявил о близкой своей кончине и всех благословил крестным знамением. В этот момент императрица упала на колени, обхватила царя-супруга руками и, обливаясь слезами, воскликнула: «Боже! Отчего я не могу умереть вместе с тобою!» «Ты должна жить для них», – сказал царь, обведя взглядом детей.

Затем обратился к сыну-наследнику со словами напутствия, которые Александр II помнил всю жизнь: «Ты знаешь, что все мои попечения, все усилия стремились к благу России, я хотел продолжать трудиться так, чтобы оставить тебе государство благоустроенное, огражденное безопасностью извне, совершенно спокойное и счастливое, но ты видишь, в какое время и при каких обстоятельствах я умираю. Видно, так угодно Богу. Тяжело тебе будет». Цесаревич рыдая вымолвил, что надеется, что батюшка «там будет молиться Ему о России, о нас всех». Твердым, но уже прерывающимся голосом царь ответил: «Да, я всегда молился Ему за Россию и за всех вас, буду молиться и там. Вы же останьтесь навсегда, как было доселе, в тесном союзе любви семейной».

После этого Николай I впал в забытье. Как только сознание воротилось, выказал новый пример великого мужества, отдав последние приказания. Сам назначил место в Зимнем дворце, где должны быть выставлены для прощания его останки, и указал место для могилы в Петропавловском соборе. Еще насчет одного распорядился: чтобы погребение было совершено с возможно большей скромностью, без пышного катафалка, без «всяких великолепных в зале и церкви убранств». Потом нашел силы поблагодарить дворцовых служащих за службу. Голос его начал слабеть и вскоре совсем пропал. 18 февраля 1855 г. вскоре после полудня император скончался. Похороны Николая Павловича прошли 5 марта 1855 г. Повелителем империи стал Александр II.

Он принял бразды правления в тяжелый исторический момент. Россия вела неудачную войну, положение внутри страны становилось напряженным: финансы были расстроены, денег не хватало ни на что. Всюду царило безрадостное настроение. Надлежало как можно быстрее завершить дорогостоящую неудачную войну. В первый год царствования основное внимание было уделено решению именно этой задачи.

С конца 1855 г. в Петербург из Западной Европы начали поступать сигналы о желании стран антирусской коалиции заключить мир. Они не остались без внимания. В марте 1856 г. долгожданный мир был подписан в Париже, а в апреле 1856 г. министром иностранных дел был назначен умный и энергичный князь A. M. Горчаков (1798–1883). Он сменил на этом важном посту престарелого графа К. В. Нессельроде (1780–1862), назначенного главой внешнеполитического ведомства еще в 1814 г. С именем этого «живого реликта» связывали многие дипломатические неудачи и провалы царствования Николая Павловича.

Завершив войну, перед царем и его правительством встали проблемы внутреннего порядка. Александр II очень скоро убедился, что управлять по-старому нельзя, что требуется основательная перестройка всего громоздкого государственного здания, что нужны реформы почти повсеместно. Уже на первом представленном отчете министра внутренних дел, где говорилось о многих проблемах и трудностях, новый царь сделал надпись-комментарий: «Читал с большим интересом и благодарю, в особенности за откровенное изложение всех недостатков, которые с Божией помощью и при общем усердии с каждым годом будут исправляться».

Особое место в этом ряду занимала проблема крепостных отношений. Выступая в 1856 г. перед московским дворянством, царь уже во весь голос заявил о необходимости упразднить крепостничество. «Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собою начнет отменяться снизу». Путь этот оказался непростым и долгим. Лишь через пять лет крепостное право отошло в область истории. За это время была проведена огромная подготовительная работа. Учреждались различные комиссии на государственном и местном уровне, рассматривавшие юридические, финансовые и административные аспекты грядущей социальной перестройки.

Царь хотел, чтобы будущий великий акт раскрепощения отражал волеизъявление всей нации. Однако некоторая часть дворянства не хотела перемен. Александр II имел возможность превозмочь эти настроения и единым волевым актом перевернуть темную страницу истории. Для этого у него имелось достаточно и сил, и средств. Однако он не хотел этим оскорблять первое сословие, так много сделавшее для монархии и империи. Он надеялся, что дворянство само осознает неизбежность грядущих изменений. Это была одна часть проблемы, объясняющая столь продолжительный подготовительный период. Другая диктовалась самой сутью планируемого преобразования, затрагивавшего в той или иной степени все стороны социальной жизни огромной империи.

Проект отмены крепостного права был составлен особой комиссией, созванной царем в начале 1859 г. В нее вошли высшие государственные чиновники и известные деятели не из правительственных кругов. К концу 1860 г. план освобождения крестьян от крепостной зависимости был разработан. Выступая в Государственном совете при его обсуждении, Александр II сказал, что «счастлив свидетельствовать об этом перед потомством». В феврале 1861 г. был подписан Манифест, извещавший об отмене крепостного права. Это была великая и благотворная мера. Если бы даже в царствование Александра II больше ничего не случилось, если бы тогда он покинул земные пределы, то все равно бы в памяти народной, в летописях истории остался бы крупным преобразователем. Он пошел на то, на что даже его отец, император Николай I, сильный и властный правитель, не отважился.

Сложность решаемой задачи состояла в том, что земля в большинстве случаев принадлежала помещикам. Принять просто закон о том, что земледельцы с такого-то числа считаются юридически свободными, значило лишить их средств к существованию. Поэтому требовалось не просто дать свободу 25 % крестьян (именно такая часть испытывала к тому времени тяготы личной несвободы), но и обеспечить им экономические условия для дальнейшей жизни.

Власть заботило и будущее положение дворянского сословия, представители которого являлись главными владельцами земельных угодий. (Среди землевладельцев имелись и представители иных сословий – купечества, мещанства, крестьянства, но в тот период им принадлежало около 10 % всего земельного фонда, находившегося в руках частных лиц.) Благополучие первого, или так называемого благородного, сословия, дававшего основную часть офицерского корпуса и чиновничества, напрямую было связано с положением крестьянства. Правительство, приступая к выработке преобразовательных мер, стремилось, с одной стороны, предоставить свободу простым («черносошным») крестьянам, обеспечить им необходимый минимум для самостоятельного существования, а с другой – защитить интересы дворянства.

19 февраля 1861 г., в шестую годовщину восшествия на престол вместе с Манифестом о ликвидации крепостного права монарх утвердил несколько законодательных актов, составивших «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости». С этого дня крепостное право отменялось, а крестьянам присваивалось звание «свободных сельских обывателей». Их юридическая принадлежность помещику раз и навсегда ликвидировалась. Манифест и новые законы были опубликованы и зачитывались в церквах по всей России.

Крестьяне получали личную свободу и право свободно распоряжаться своим имуществом. Полицейская власть, до тех пор принадлежавшая помещикам, переходила к органам сельских общин. Судебные полномочия частично передавались избираемым крестьянами волостным судам, а частично к мировым судьям.

Помещики сохраняли право на всю принадлежащую им землю, однако обязаны были предоставить в постоянное пользование крестьян «усадебную оседлость» (землю около крестьянского подворья), а также полевой надел (сельскохозяйственные угодья за пределами поселений).

За пользование получаемой землей крестьяне должны были или отрабатывать ее стоимость на землях помещика, или платить оброк (деньгами или продуктами). Размеры усадебного и полевого надела определялись особыми «уставными грамотами», для составления которых отводился срок в два года. Крестьянам предоставлялось право выкупа усадьбы и, по соглашению с помещиком, полевого надела. Крестьяне, выкупившие свои наделы, именовались крестьянами-собственниками, а не осуществившие этого – «временнообязанными».

Выходившие из-под опеки помещиков крестьяне теперь обязаны были объединяться в сельские общества и все дела своего местного управления решать на сельских сходах. Исполнять решения таких собраний должны были сельские старосты, избираемые на три года. Расположенные в одной местности сельские общества составляли крестьянскую волость, делами в которой ведали собрания сельских старост и особые выборные от сельских обществ. На волостном сходе избирался волостной старшина. Он исполнял не только административные (управленческие), но и полицейские обязанности. Таковы были общие черты крестьянского самоуправления, утверждавшегося после падения крепостного права.

Правительство считало, что со временем вся земля, предоставленная, согласно реформе, крестьянству, должна стать их полной собственностью. Так как большинство крестьян не имело средств, чтобы выплатить помещику всю причитающуюся сумму, то деньги за них вносило государство. Эти деньги считались долговыми. Крестьянам предоставлялась возможность погашать земельные долги небольшими ежегодными выплатами, получившими название «выкупных платежей». Предполагалось, что окончательно расчет крестьян за землю завершится в течение 49 лет.

Выкупные платежи платило ежегодно совокупно общество, а крестьянин не мог бросить просто так свой надел и уехать в другое место. На это надо было получить согласие сельского схода. Такое согласие давалось с большим трудом, так как платежи являлись общей повинностью. Это называлось «круговая порука».

Конечно, проведенные преобразования многих не удовлетворили. Помещики теряли дармовую рабочую силу и хотя и сохраняли рычаги финансового воздействия, но в перспективе должны были потерять свое влияние на крестьян. Крестьян не устраивало то, что землю они получали «не просто так», а за выкуп, который следовало платить долгие годы.

В нескольких местах даже возникли беспорядки, так как крестьяне поверили слухам, что «настоящая царская грамота», где им якобы передавалась вся земля без всякого выкупа, «была спрятана боярами». Получили известность события в селе Бездна в Казанской губернии и в селе Кандеевка в Пензенской губернии, где крестьяне прогнали всех государственных служащих и установили свою, «правильную» власть. В этих селах дело дошло до кровавых столкновений между крестьянами и войсками. Погибло несколько десятков человек.

В целом же историческое событие огромного значения произошло без серьезных социальных потрясений. В России наконец-то было ликвидировано права собственности на людей. В ряде западноевропейских стран подобное утвердилось уже давно, но в целом ряде других государств право собственности на людей сохранялось и после отмены крепостного права в России. Например, в Соединенных Штатах Америки рабство (не крепостное право, когда крестьянин имел свой дом, инвентарь и скот, а именно рабство, когда человек вообще ничего своего не имел) было ликвидировано лишь в 1865 г. в результате жесточайшей Гражданской войны, в которой погибло около 600 тыс. человек – больше, чем потеряла Россия на полях сражений за весь XIX в.

В России же все обошлось почти без жертв, и при всем несовершенстве реформы 1861 г. государству удалось решить трудную историческую задачу: ликвидировать унизительное крепостное право и открыть путь к интенсивному социальному преобразованию страны.

Освобождение от крепостной зависимости крестьян совершенно меняло весь характер общественной жизни. В начале 1859 г. Александр II учредил особую комиссию, которой поручил выработать проект устройства новых местных учреждений. Формулируя их задачу, царь писал: «Необходимо предоставить хозяйственному управлению в уезде большее единство, большую самостоятельность и больше доверия».

Несколько лет шла подготовка новых законов, а 1 января 1864 г. царь утвердил Положение о земских учреждениях. Согласно этому Положению лицам всех сословий, владевших в пределах уездов землей или иной недвижимой собственностью, а также сельским крестьянским обществам, предоставлялось право участия в делах хозяйственного управления через выборных гласных, составлявших уездные и губернские земские собрания. Эти собрания собирались несколько раз в году. Для повседневной деятельности избирались уездные и губернские земские управы.

К земствам перешли все местные нужды: строительство и поддержание в порядке дорог, продовольственное обеспечение населения, образование, медицинская помощь. Для осуществления этого необходимы были средства, и органы местного самоуправления получили право устанавливать местные налоги («земские сборы»).

Земское самоуправление вводилось постепенно. Первое земство было учреждено в начале 1865 г. в Самарской губернии. До конца того года подобные учреждения были введены еще в 17 губерниях. К 1881 г. земство уже существовало в 33 губерниях Европейской России.

Через несколько лет после открытия земств право широкого самоуправления получили и города. В 1870 г. Александр II утвердил Городовое положение, в силу которого городские думы, образованные из выборных гласных от городских сословий, и избранные этими думами городские управы стали ведать в городах теми же делами, которыми занимались земства в сельской местности. Участие в выборе гласных городских дум предоставлялось представителям всех сословий, имеющих в данном городе недвижимое имущество (дом, землю) или занимающихся каким-либо торговым делом. Органы городского самоуправления получили право вводить местные налоги («городские сборы»).

Еще одной важной реформой царя Александра II стало преобразование судопроизводства. Старый суд был негласный, дела в нем вершились канцелярским способом, обвиняемые часто даже не призывались в суд, расследование проводилось часто неумело и небеспристрастно. Дела тянулись долго, а судебная волокита вызывала всеобщее недовольство. 20 ноября 1864 г. царь утвердил новые «Судебные уставы», призванные создать суд скорый, правый, равный и открытый. Новое судебное устройство соответствовало самым современным мировым нормам. Вводился суд присяжных и институт присяжных поверенных (адвокатов).

Царствование Александра II ознаменовалось проведением и еще одной важнейшей реформы – военной. 1 января 1874 г. был подписал Указ о введении всеобщей воинской повинности. Более ста лет высшие сословия в России были освобождены от обязательной воинской обязанности. Вся тяжесть лежала главным образом на крестьянстве, среди которого и проводились ежегодные рекрутские наборы. «Забритые», как тогда называли рекрутов, отрывались от семьи на многие годы и возвращались в свою деревню уже в преклонных летах (срок службы равнялся 25 годам).

В Манифесте о введении всеобщей воинской повинности говорилось, что «дело защиты Отечества есть общее дело народа и священная обязанность каждого русского подданного». К отбыванию воинской повинности с 1874 г. стали призываться все молодые люди, достигшие 21 года. Предусматривались и льготы. Освобождались от службы по семейному положению (единственный сын в семье), срок службы для лиц с высшим образованием был сокращен, а некоторые категории, например учителя, вообще освобождались от призыва. Срок службы составлял теперь в армии – 6 лет, во флоте – 7 лет.

В период царствования Александра II произошли большие изменения и в сфере образования. Были открыты два новых университета: в Одессе и в Варшаве, два историко-филологических университета, археологический и сельскохозяйственный институты, Высший лицей в Москве («Катковский»). В 1863 г. был утвержден Университетский устав, предоставлявший высшим учебным заведениям широкую автономию. Все вопросы внутреннего управления переходили теперь от чиновника-попечителя к совету, избиравшемуся из среды преподавателей. Не только изменения текущего преподавания, но вся внутренняя организация университетской жизни сосредоточивалась теперь в руках самого университета, во главе с избираемым ректором. Были сняты ограничения для студентов: отменено обязательное ношение формы, все административные проступки студентов теперь рассматривались студенческим судом.

В 1864 г. был утвержден новый Школьный устав, вводивший два вида гимназий: классические и реальные. Первые, где преподавались главным образом гуманитарные предметы и языки, в том числе латинский и греческий, должны были готовить учащихся к поступлению в университеты; вторые же, где предпочтение отдавалось естественно-научным знаниям, и ориентировали выпускников на поступление в высшие технические заведения. Те и другие давали законченное среднее образование.

При Александре II получило широкое развитие начальное (двух- и четырехклассное) школьное образование для детей из малообеспеченных семей, главным образом крестьян.

Всего за 26 лет его царствования число различного рода школ, гимназий, училищ увеличилось многократно. В 1880 г. количество учебных заведений превышало 23 тысячи (учащихся около 1,5 млн человек), в то время как в 1861 г. количество учебных заведений разного профиля не достигало и 5000.

К моменту воцарения Александра II в середине 1850-х гг. численность населения России составляла около 70 млн человек, из них лишь 10 % проживало в городах. Через сорок лет, к середине 1890-х гг., численность населения империи возросла до 130 млн человек, из которых 17 млн (13 %) проживало в городах. По темпам прироста населения Россия во второй половине XIX в. обгоняла все прочие европейские страны.

В этот период в России насчитывалось более 25 млн лошадей, 31 млн голов крупного рогатого скота, 12 млн свиней, 63 млн овец. Страна являлась крупнейшим мировым поставщиком сельскохозяйственной продукции.

Когда говорят о сельском хозяйстве России XIX в., то имеют в виду главным образом Европейскую Россию, наиболее сельскохозяйственно развитый район. В других местах империи (Средняя Азия, Сибирь, Закавказье) ввиду малочисленности населения сельскохозяйственное производство обслуживало лишь местные нужды и не имело общероссийского значения. В Европейской России находились главные угодья (пашни, выпасы), подавляющая часть скота (более 80 %), здесь производилась не только основная часть зерна, мяса, птицы и других продуктов, обеспечивавших внутренние потребности страны, но и предназначались для вывоза (экспорта) за рубеж. Изделия земледелия и животноводства – главные предметы русского экспорта на протяжении всего XIX в.

Несмотря на успехи в промышленном развитии, невзирая на рост городов, транспорта, Россия и в период царствования Александра II оставалась сельскохозяйственной страной. В сельской местности проживала подавляющая часть жителей (около 90 %), а землепашество, скотоводство, обработка сельскохозяйственной продукции являлись главными занятиями для основной массы трудоспособного населения. Поэтому все изменения в этой области носили характер государственного события.

Отмена крепостной зависимости крестьян должна была сильно изменить все условия хозяйственной деятельности в деревне. Эти преобразования происходили постепенно и начали приносить результаты через определенное время. Постепенно росла продуктивность сельскохозяйственного производства: если в начале 60-х гг. средний сбор зерновых составлял с десятины примерно 25 пудов, то через двадцать лет поднялся до 40 пудов. Крестьянское хозяйство все больше и больше ориентировалось не только на удовлетворение продовольственных потребностей семьи, но и втягивалось в товарно-денежные отношения. Сельские общества и отдельные крепкие крестьянские хозяйства становились полноправными субъектами рыночной экономики.

Крепостное право к 1861 г. сохранялось далеко не везде. Однако в наиболее населенных и сельскохозяйственно развитых губерниях Европейской России оно существовало. Эта зона на Севере проходила по линии Петербург – Вологда (примерно 60-я параллель), а на юге ограничивалась рекой Дон (примерно 45-я параллель). На востоке рубеж этого района обозначала река Волга, а на западе – граница Российской империи. В этом обширном географическом квадрате проживало более половины населения России, и именно здесь сильны были крепостные устои. В других районах крепостной зависимости или вообще не было (север Европейской России, Сибирь, Прибалтика), или «в крепости» находилась незначительная часть землепашцев.

Хотя отмена крепостного права делала крестьянина юридически независимым от помещика-землевладельца, но последние сохраняли в своих руках важные экономические рычаги. В соответствии с положениями реформы 1861 г. размеры крестьянского надела и характер повинностей («отработок») надлежало раз и навсегда определить по соглашению крестьян с помещиками, фиксируя это в особом документе – «уставной грамоте». Ее составляли мировые посредники – особо назначавшиеся правительством лица из числа местных дворян-помещиков. Естественно, что в немалом числе случаев подобные грамоты-договора отстаивали права дворян, что вызывало недовольство крестьян.

Подобное положение особенно было заметно в так называемых черноземных губерниях (территории, начинавшиеся к югу примерно от Орла), где имелось особенно многочисленное сельское население и где земли в силу своей повышенной плодородности являлись несравненно более дорогими, чем в северных, западных и восточных районах империи. Именно в черноземных губерниях (Орловская, Курская, Воронежская, Тамбовская, Пензенская, Киевская, Полтавская, Черниговская, Харьковская и другие) размер земли, перешедший к крестьянам («надел»), порой являлся чрезвычайно небольшим. Именно в этих районах противоречия земельных отношений ощущались наиболее остро.

Нередко случалось, что земельный надел, размер которого составлял 3–4 десятины (десятина – чуть больше 1 га), просто не обеспечивал продовольственные потребности отдельной семьи. Крестьянские семьи, как правило, были большими (8–10 детей было обычным явлением), и рост населения увеличивал и рост потребления. В то же время размер земельного владения оставался неизменным.

Земля считалась собственностью общины («мира») и должна была распределяться по числу «едоков». Так как составы семей менялись, необходимо было регулярно проводить переделы земли, которые осуществлять на практике было невозможно. В некоторых местах такие переделы проводились раз в несколько десятилетий, а в некоторых других после отмены крепостного права и до самой революции 1917 г. так и не были проведены. В результате происходило то, что называлось «обезземеливанием». Крестьянские семейные наделы дробились (родители «отрезали» детям, те в свою очередь своим детям и т. д.) и уменьшались. В деревне обострялась земельная нужда.

Однако не только уменьшение земельного владения способствовало продовольственной нужде. Имелись и другие причины. Главная среди них – низкая продуктивность сельскохозяйственного производства. Но если раньше за счет земельного изобилия можно было обеспечивать свои надобности, то чем больше становилось населения, тем скуднее делался уровень продовольственного обеспечения. В крестьянских хозяйствах во многих случаях использовался тот же инвентарь, что употреблялся издавна. Новшеств здесь было очень мало, и они утверждались с большим трудом. Консервативная психология мешала многим землепашцам проявлять интерес к новым техническим приспособлениям, к современным приемам ведения сельскохозяйственных работ.

Все еще безраздельно господствовала архаичная (старая) система севооборота, называвшаяся «трехполье». Суть ее состояла в том, что в первый год поле засевалось озимыми (рожью или пшеницей), на второй – яровыми (помимо ржи и пшеницы еще овес, ячмень, горох), а на третий – поле оставалось незасеянным («под паром») и служило пастбищем. В XIX в. от трехполья отказались в ряде развитых стран, перейдя на другие формы севооборота (чередование и сам подбор культур были иными), но в России оно сохранялось.

Из числа главных сельскохозяйственных культур на первом месте стояла рожь: под нее отводилось около сорока процентов всех пахотных земель Европейской России. Затем шли овес (20 %), пшеница (17 %), ячмень (7 %), гречиха (6 %), просо (3 %). Картофель тогда был мало распространен, а его посадки занимали лишь 2 % сельскохозяйственных земель. Его производили главным образом в Прибалтике и на территории современной Белоруссии (Могилевская, Гродненская, Минская губернии).

Основную часть рыночной сельскохозяйственной продукции давали крестьянские хозяйства. Продуктивность их была довольно низкой, нередко уступая вдвое урожаям на помещичьих землях, где значительно больше использовались удобрения, новейшие сельскохозяйственные орудия, новые формы севооборота.

Для крестьян же покупка современных плугов, борон, веялок, жаток и т. д. была делом сложным и часто, в силу материальных соображений, нереальным. Заплатить деньги за металлические изделия они в большинстве случаев не могли и пользовались, как и встарь, сохой и деревянным плугом. Соха взрыхляла почву не глубже 5–10 см, а деревянные бороны разрыхляли только самый верхний слой земли. Постепенно в обиход стали входить металлические плуги и бороны: сначала в помещичьих хозяйствах, а с конца XIX в. и в крестьянских, которые начали покупать подобные изделия в складчину.

Малоземелье и общинная организация препятствовали крестьянину-общиннику перерасти в производителя, работавшего по законам рынка. Благосостояние крестьянской массы улучшалось очень медленно. Это касалось в первую очередь черноземного района. Если на севере, где была развита городская система, крестьянин мог уйти на заработки в близлежащие города (хотя бы на «мертвые» в деревни зимние месяцы), то на юге Европейской России это сделать было значительно сложнее. Городов здесь было мало, «попытать» там свою удачу, продавая нехитрые изделия крестьянских промыслов или свои трудовые навыки, было сложно.

Правительство осознавало, что низкая продуктивность крестьянского земледелия не позволяет существенно улучшить имущественное положение основной массы населения. Когда возникли земские организации, то власть стала поощрять эти органы самоуправления заниматься распространением среди крестьян современных агротехнических знаний. С этой целью на государственные средства в различных районах стали открываться школы и курсы, на которых крестьянам рассказывали и показывали, как надо вести дело, чтобы существенно повысить урожайность. В районах интенсивного земледелия появились и первые «опытные станции» и «показательные хозяйства», вызывавшие большой интерес.

В 1865 г. в Москве была основана Петровская земледельческая и лесная академия, занимавшаяся обследованием сельского хозяйства и выработкой рекомендаций для правительства и частных земледельцев и землевладельцев.

К началу царствования Александра II положение экономического хозяйства России было плачевным. Война расстроила финансовую систему. Расходы значительно превышали доходы, деньги катастрофически обесценивались, казна была почти пуста, промышленность и торговля не имели надежного кредита, а свободные капиталы стремительно уплывали из страны. Надо было предпринимать серьезные меры. Император Александр II стал приближать и выдвигать на руководящие посты новых людей, способных предложить смелые решения. Одним из них стал Михаил Христофорович Рейтерн (1820–1890).

Родился он в дворянской семье, предки которой происходили из Германии, но уже давно жили в России. Получил хорошее образование: окончил Царскосельский лицей. Это было одним из лучших учебных заведений не только России, но и Европы. Программа лицея соответствовала курсу университета, включала множество дисциплин и была рассчитана на шесть лет. Молодой Рейтерн был прилежным учеником, прекрасно владел новыми (немецкий, английский, французский) языками, знал и древние (греческий и латынь).

Рейтерна особо влекла политическая экономия, к которой большинство лицеистов интереса не питало. Он с увлечением читал сочинения экономистов, овладевая сложными премудростями финансовой науки. Позднее скажет, что «всегда любил считать». Этим делом ему пришлось заниматься в дальнейшем многие годы.

После окончания в 1839 г. лицея служил в различных подразделениях Министерства финансов и зарекомендовал себя знающим, деловым человеком. Он много уже успел поездить по России, знакомился с экономическими условиями отдельных районов и отраслей хозяйства, бывал и за границей, где изучал финансы иностранных государств.

23 января 1862 г. М. Х. Рейтерн был назначен управляющим Министерством финансов, а в декабре того же года утвержден в должности министра. Это был самый молодой министр. Он оставался на этом посту шестнадцать лет.

К этому времени М. Х. Рейтерн имел уже собственную программу экономического оздоровления, которую изложил в нескольких специальных докладах. Он считал, что государство должно активно способствовать развитию народного хозяйства. Только таким путем удастся вывести финансы России из полосы кризиса. Особое значение министр придавал поощрению частной инициативы предпринимателей. Рейтерн оказался у финансового руля государства в переломный исторический период. Началась эпоха глубоких преобразований. Министерство финансов должно было стать важнейшим инструментом их.

Раньше главное финансовое ведомство являлось в первую очередь «министерством бюджета». Его основные функции сводились к собиранию податей и распределению получаемых средств на различные надобности. Ежегодные сметы ведомств составлялись с большим опозданием, были неполны и часто требовали дополнительных расходов. Каждый министр старался, в обход министра финансов, получить согласие государя на выделение «сверхсметных сумм». Предшественники Рейтерна часто решали одну и ту же задачу: как изыскать деньги для покрытия тех или иных расходов, не предусмотренных заранее. Министерство финансов на политику и финансовые аппетиты других высших учреждений влияния почти не оказывало.

Новый министр финансов решил изменить устоявшуюся практику. Если до того бюджетные показатели являлись «государственной тайной», которую оглашать было ни в коем случае нельзя, то Рейтерн сразу же перешел к другой практике. Он добился согласия царя на превращение бюджета государства в открытый и доступный для ознакомления документ. Были разработаны правила составления финансовых смет, ведения учета государственных финансовых ресурсов. С 1862 г. роспись государственных расходов и доходов начали публиковать.

Важнейшая задача состояла в том, чтобы добиться формирования государственной сметы до наступления нового года и неукоснительно соблюдать бюджетные показатели. Министр финансов стремился сбалансировать расходно-приходные статьи и сократить огромный дефицит, грозивший банкротством всему финансовому хозяйству. Это требовало значительного сокращения расходов.

Новый курс не мог встретить сочувствия у других руководителей. У М. Х. Рейтерна происходили резкие стычки и пререкания с сановниками. Уже в первый год на посту министра возникла кризисная ситуация. Крупнейшая часть государственных расходов (почти 30 %) выделялась военному министерству, и новый министр финансов, начав политику жесткой экономии, потребовал, чтобы расходы на армию были урезаны на 15 млн рублей, иначе «финансирование вообще прекратится».

Военный министр Д. А. Милютин не собирался выполнять это «возмутительное требование». Мало того: на аудиенции у царя добился его согласия на выделение дополнительно 21 млн рублей на постройку крепостей и сообщил это повеление Рейтерну «к исполнению».

Спокойного и рассудительного Михаила Христофоровича подобная мелкая ведомственная корысть вывела из себя. Для него принцип был дороже должности и карьеры. Возникло желание уйти в отставку. Фактически царю был поставлен ультиматум. Александр II с неохотой, но отменил свое повеление, приняв сторону министра финансов, хотя, как позднее заметил министр, «долго на меня дулся». Это было успехом, который резко повысил престиж и влияние молодого министра. Поддержав Рейтерна, царь в мнении высшего света отчасти «терял лицо», но император понимал, что реформы всего экономического и финансового хозяйства неизбежны, необходимы и лучше Рейтерна эту задачу никто решить не сможет.

В 60–70-е гг. XIX в. под руководством Рейтерна и по его инициативе сформировалось то, что можно было назвать действительно «экономической политикой», а Министерство финансов стало регулятором ее. Министр прекрасно понимал то, что многие тогда не понимали: для укрепления финансов, для стабилизации позиций рубля, для создания сильного и сбалансированного бюджета нужны не только финансовые манипуляции (самые популярные – увеличение налогов, заимствование у иностранных банкиров). Требовалось оздоровить всю хозяйственную жизнь, раскрепостить частную инициативу, привлечь в страну капиталы из-за границы, а отечественным капиталам дать простор.

Постепенная реализация этой программы открывала народному хозяйству широкие перспективы и принесла заметные плоды. Именно при Рейтерне Россия начала трансформироваться из страны сугубо аграрной в индустриально-аграрную. Первые наиболее крупные современные предприятия в тяжелой промышленности, первые частные коммерческие банки возникли в тот период, когда М. Х. Рейтерн занимал министерский пост. При нем были осуществлены крупные железнодорожные проекты.

Потом, когда уже накануне Первой мировой войны Россия явит миру яркий пример мощного индустриального прорыва, будут много писать и размышлять о «русском экономическом чуде». Анализируя причины, начнут называть различных «отцов». На первом месте в этом ряду по праву многие поставят имя Михаила Христофоровича Рейтерна.

При нем была проведена реформа налогового обложения, сняты многие административные ограничения для занятий предпринимательством, введены облегченные правила деятельности частных компаний. Их число постоянного увеличивалось. За десять лет, с 1863 по 1872 г., в России было учреждено более трехсот акционерных обществ, что во много раз превышало число подобных предприятий, возникших в России ранее.

При Рейтерне сформировалась государственная банковская политика, возникли крупнейшие учреждения частного коммерческого кредита, упорядочены правила операций с ценными бумагами. Был принят новый таможенный тариф, сокращавший до минимума экспортные пошлины. В то же время были снижены ставки обложения импорта, особенно в части, касавшейся привоза машин и сырья для промышленности.

В деле модернизации России М. Х. Рейтерн придавал огромное значение строительству железных дорог. Необходимость развития этого вида транспорта признавалась в тот период многими государственными деятелями. Крымская война показала, сколь велико значение современных путей сообщения. Обладая паровыми судами, Англия и Франция порой доставляли подкрепления и военное снабжение своим войскам в Крыму быстрее, чем туда прибывали русские пополнения. Для Рейтерна же не военно-стратегические соображения имели первостепенное значение. Он видел в железнодорожном строительстве важнейший рычаг развития всего народного хозяйства.

В 1866 г. в докладе Александру II министр финансов писал: «Без увеличения посредством железных дорог вывоза товаров за границу не может быть исправлено денежное обращение и поддержан вексельный курс, улучшение которого необходимо для привлечения к нам иностранных капиталов; одни железные дороги могут обеспечить нашим производителям достаточные цены, менее шаткие и вознаграждающие за труд, а без этого земли не могут давать достаточного дохода и, следовательно, иметь настоящей цены; от железных дорог окрепнут производительные силы и, следовательно, казенный доход. Наконец, железные дороги более чем когда-либо увеличат политическую силу России».

Под патронажем Министерства финансов в России начался железнодорожной бум. С 1865 по 1875 г. протяженность железнодорожных сетей увеличилась почти в пять раз с 3842 до 19029 верст. Невиданные темпы требовали крупных инвестиций. На эти цели Министерство финансов использовало государственные средства и иностранные займы. Для обеспечения транспортных артерий оборудованием и подвижным составом стали создаваться большие машиностроительные и металлургические заводы. Началось быстрое освоение районов Донбасса и Баку, превратившихся впоследствии в крупнейшие промышленно-сырьевые зоны отечественной промышленности.

Эти меры требовали больших расходов, но, с другой стороны, увеличивали бюджетные поступления, так как построенные железные дороги и заводы увеличивали доходы государства. Удешевлялась и упрощалась транспортировка грузов, в том числе и экспортных.

Последнее обстоятельство было особенно важным, так как главными статьями вывоза являлась сельскохозяйственная продукция, в первую очередь зерно. В 1863 г. Россия экспортировала на мировые рынки 7,7 млн четвертей (четверть = 210 кг), выручив за них 48,7 млн рублей, а в 1867 г. – 16,4 млн четвертей, что принесло 104,5 млн рублей. Если в 1863 г. общий доход от экспорта составлял 154,5 млн рублей, то в 1867 г. – 244, 8 млн.

К началу 1870-х гг. министру финансов удалось добиться стабилизации денежного курса (рубль в соотношении с другими валютами перестал «падать»). На европейских биржах повышались котировки русских фондов (акций и облигаций).

Постепенно взгляды министра финансов на пути и методы промышленной эволюции претерпели существенные изменения. Первоначально он считал, что для мощного индустриального рывка необходимо лишь перенимать опыт таких стран, как Англия и США, где частная инициатива «принесла изумительные плоды». Но чем дальше, тем больше убеждался, что простое копирование иностранных образцов надежных результатов принести не может. Россия слишком специфическая страна. Здесь другие политические, экономические и географические условия. И люди другие. Не хуже и не лучше, но – другие.

Чем меньше контроля, тем безрадостней итоги. Банки не вкладывали деньги в производство, а занимались почти исключительно спекуляциями с ценными бумаги, создатели компаний не стремились к открытию здорового общества, а интересовались лишь учредительской прибылью, уменьшение таможенных пошлин приводило к невиданному росту привоза предметов роскоши. В 1870-е гг. министр финансов выступал уже, с одной стороны, за жесткий государственный контроль за предпринимательством, как это имело место, например, в Германии, а с другой – за твердую протекционистскую таможенную политику. Министерство начинает сдерживать акционерное учредительство, стремясь в первую очередь к тому, чтобы крепко встали на ноги уже созданные общества.

Рейтерна отличало и еще одно важное качество: он не боялся отстаивать непопулярные меры. Если убеждался, что та или иная мера необходима для блага страны, то убежденно ее отстаивал. Так, в середине 1860-х гг. он твердо высказался за продажу США Аляски. Защищать эти удаленные территории Россия не в силах, способствовать ее хозяйственному освоению не имеет (и в обозримые времена не будет иметь) никакой возможности. А раз так, то империи не нужна эта обуза, требовавшая лишь финансовых расходов и чреватая военным столкновением с другими державами. Обвинения в своей адрес по поводу того, что министр «распродает Россию», не производили никакого впечатления. Мудрость государственного деятеля, как ее понимал Рейтерн, состояла в том, чтобы во имя большего уметь и мочь поступаться малым. Аляска была продана в 1867 г. за небольшую плату – 7,2 млн долларов (по нынешнему курсу сумма составляет около миллиарда долларов). Эти средства были вложены в железнодорожное строительство.

Рейтерн решительно возражал против русской экспансии в Средней Азии, не видя в этом прагматического смысла. Разговоры о стратегической целесообразности на него не производили никакого впечатления. Знал, что военная угроза со стороны этих пустынных и малонаселенных районов России не угрожает. Однако их присоединение потребует от империи больших жертв, которые ему представлялись неоправданными. Обращаясь к царю, министр писал о трудности «привлечения в новый край рабочей силы и капиталов» и о нежелательности «отвлечения этих сил от сердца России». Но в данном случае аргументы министра финансов не сыграли никакой роли. В 1860–1870-е гг. XIX в. граница России медленно, но неуклонно продвигалась на юг, в районы восточнее Каспия.

Как глава финансового ведомства Рейтерн знал как никто, что экономические проблемы сложны, многогранны и для их разрешения требуется время, терпение и терпение. И еще одно условие необходимо: политическая устойчивость. Экономические результаты лишь тогда возможны, когда хрупкая экономическая ситуация не подвергается резким испытаниям. И одно из самых опасных – война. Рейтерн всегда являлся непримиримым противником всяких военных действий и неизменно подчеркивал в своих докладах государю и на заседаниях Государственного совета, что любые международные осложнения сразу же ухудшают экономические перспективы. Война же вообще может перечеркнуть все достижения и поставить страну на грань финансовой катастрофы.

Когда в середине 1870-х гг. положение на южных рубежах Российской империи стало осложняться и начала вырисовываться перспектива русско-турецкой войны, Рейтерн был одним из немногих, кто резко и последовательно выступал против вооруженного конфликта. Ему приходилось даже несколько раз возражать Александру II, который считал, что долг России – выступить на защиту славян против жестокого турецкого господства. Министр финансов просил уволить его в отставку. Но царь не хотел этого слышать, требуя от министра изыскать необходимые средства, когда в 1877 г. военные действия начались. Как истинный монархист Рейтерн склонился перед волей самодержца. Министру иностранных дел князю A. M. Горчакову заметил: «В минуту опасности свой пост не покидают – еще будет время подать в отставку». Лишь после окончания войны в 1878 г. получил отставку. Его деятельность в министерской должности была высоко оценена: он удостоился высшего российского ордена – Святого Андрея Первозванного.

Неудачная Крымская война осложнила международное положение Российской империи, ее влияние было серьезно поколеблено. Согласно Парижскому мирному договору 1856 г. Черное море объявлялось нейтральным. России запрещалось иметь в черноморских водах военный флот и военно-морские арсеналы, она теряла возможность вмешиваться в дела Турецкой империи и защищать православных, подвергавшихся постоянным притеснениям и преследованиям. Западные державы стремились свести присутствие России в Причерноморье, которая утвердилась там еще во второй половине XVIII в., во времена Екатерины II, на нет. Однако этот район являлся жизненно важным для России, и покидать его она не собиралась. Крымская рана оказалась болезненной, но не смертельной. Как говорил по окончании войны известный русский актер Пров Садовский, «Россию можно победить, но нельзя одолеть». Замечательный мастер сцены оказался прав. В 1871 г. Парижский договор был денонсирован.

В России известие о заключении Парижского мира стало печальной вестью. Но все понимали, что у правительства выбора не было и уступки являлись вынужденными. В Петербурге не сомневались, что надо выждать время, собраться с силами и тогда можно будет восстановить международные права империи.

Николай I и бессменный шеф Министерства иностранных дел граф К. В. Нессельроде на протяжении трех десятилетий проводили на мировой арене курс, который закончился тем, чем только и мог закончиться: международной изоляцией и военным поражением. Дипломатия России находилась в плену идеологического тезиса, часто противоречившего государственным интересам. В глазах императора Николая I весь мир делился на две группы стран: «своих» и «чужих». К числу первых относились государства с традиционным монархическим устройством. Они олицетворяли «порядок», «смуту» же олицетворяли все прочие страны, где господствовали «лживые устои»: парламенты и различные «продажные свободы».

Желание соединять интересы империи с идеологическими пристрастиями наносило порой непоправимый вред России, представляя ее в глазах других неким «монстром», стоявшим на страже лишь «темноты» и «реакции». Вторжение русской армии в 1849 г. в Венгрию чрезвычайно уронило престиж России. Эта акция кроме морально-политических потерь не принесла России никаких результатов. Мало того, в момент разворачивавшегося противостояния накануне Крымской войны Австрия, несколькими годами ранее спасенная русской кровью от распада, заняла место во враждебном лагере. Этот факт потряс Николая I и знаменовал бессмысленность «легитимного принципа», сформулированного еще на Венском конгрессе 1815 г.

После Крымской войны надлежало на новых основаниях воссоздавать всю внешнеполитическую систему. Царь Александр II и русская дипломатия отчетливо осознавали, что для начала необходимо прорвать дипломатическую изоляцию. Эту задачу должен был решить министр иностранных дел князь A. M. Горчаков (1798–1883), которого Александр II назначил на эту должность как раз в 1856 г. Он оставался на этом важнейшем государственном посту четверть века, и с его именем связана целая эпоха в истории международных отношений России.

Князь Александр Михайлович Горчаков происходил из древнего дворянского рода. Его отцом был генерал-майор князь Михаил Алексеевич Горчаков, участник многих военных кампаний, в том числе и Отечественной войны 1812 г.

Александр Михайлович окончил Царскосельский лицей, где учился одновременно с А. С. Пушкиным, с которым и потом сохранял дружеские отношения. «Питомец мод, большого света друг, обычаев блестящих наблюдатель» (по характеристике Пушкина), с ранних лет интересовался политикой и начал службу по дипломатическому ведомству уже в 1820 г. Выполнял различные дипломатические поручения, состоял на службе при русских посольствах и миссиях в Лондоне, Риме, Берлине, Вене.

Когда A. M. Горчаков занял пост министра иностранных дел, то перед ним стояли сложные задачи: укрепить международные позиции России после неудачной войны, заручиться союзниками и, наконец, ликвидировать унизительные статьи Парижского трактата. Новый министр исходил из того, что надлежит соблюдать крайнюю осторожность в международных делах, во-первых, потому, что в России начались крупные преобразования, требовавшие покоя и стабильности, а во-вторых, потому, что империя еще была слишком слаба перед лицом объединенных сил ведущих западных держав.

Горчаков выжидал момент, когда разногласия между западными странами позволят разрушить антирусскую солидарность. Случай представился уже в конце 1850-х гг., когда начали обостряться противоречия между Францией и Австрией (с 1867 – Австро-Венгрией) за господство в Италии. Россия поддержала Париж, выступив арбитром в большом международном споре, снова заявив о себе как о мировой державе. Французский император Наполеон III начал демонстрировать дружеское расположение к русскому царю. Когда в 1867 г. Александр II посетил Париж, то встретил там необычайно дружеский прием, а Наполеон III публично назвал участие Франции в Крымской войне «ошибкой».

Признаки «дружеского внимания» Наполеон III и его правительство по отношению к России начали проявлять сразу же после заключения Парижского мира 1856 г. В сентябре 1857 г. в Штутгарте, столице Вюртембергского королевства, состоялась встреча Александра II и Наполеона III. В течение трех дней императоры и их министры живо обсуждали текущие политические события и к обоюдному удовлетворению установили, что взгляды между Петербургом и Парижем по ключевым проблемам очень близки. Это открывало путь политике сближения двух стран. Однако этого не произошло.

Создание франко-русского геополитического альянса было отсрочено более чем на тридцать лет в силу различных причин, в числе которых недальновидность французской дипломатии занимала не последнее место. Существовали две проблемы, возводившие в 1850–1860-е гг. непреодолимые преграды. Во-первых, Париж в любой форме отказывался пересматривать статьи Парижского договора 1856 г.

Подобным же препятствием служил старый и больной «польский вопрос». На встрече монархов в Штутгарте именно он стал главным «камнем преткновения». Уже в конце переговоров «император французов», обращаясь к царю, заявил: «Я имею обязательства, от которых не могу отречься, и должен щадить общественное мнение, которое во Франции очень благоприятно Польше. Об этом обязательстве я должен откровенно предупредить Ваше Величество, чтобы не пришлось прервать наши добрые отношения, которыми я так дорожу». Эта тирада произвела тяжелое впечатление на Александра II, усмотревшего здесь попытку вмешательства во внутренние дела России. Он не стал развивать эту тему, заметив лишь, что «никто больше него не желает Польше спокойствия и преуспеяния». Это были не пустые слова.

Во второй половине 1850-х гг. политика центрального правительства по отношению к польскому краю претерпела существенные изменения. Александр II стремился забыть старые обиды и добиться прочного умиротворения этого неспокойного региона империи. Участники восстания 1830–1831 гг. были полностью прощены, был восстановлен конкордат с Римской курией от 1847 г., утверждавший право Ватикана управлять делами польской Католической церкви, школьное дело перешло в ведение поляков, в Варшаве была открыта медицинская академия. Для решения местных хозяйственных нужд было разрешено образовать центральный польский земледельческий совет, получавший право создавать отделы во всех польских губерниях. Наместник в Польше генерал князь М. Д. Горчаков неизменно выказывал полякам свою симпатию, всячески стараясь при принятии административных распоряжений учитывать настроения населения.

Однако все эти уступки и жесты доброй воли приводили совсем не к тем результатам, на которые рассчитывали в Петербурге. Лидеры польских общественных групп воспринимали все это как «слабость врага» и лишь усиливали свою антирусскую деятельность. К тому времени в странах Западной Европы действовала многочисленная польская эмиграция, занимавшая в некоторых столицах, например в Париже, весьма влиятельное положение. Здесь был центр как «белой партии», объединявшей и выражавшей интересы польской аристократии, так и «красной», действовавшей в союзе с ксендзами, мелкими землевладельцами и служилым людом.

Правительство Наполеона III, весьма озабоченное своим «общественным престижем», не скрывало симпатий «польскому делу». Вожди польской эмиграции ратовали не просто за независимость районов, населенных соплеменниками, но и одновременно выступали за отторжение от России обширных западных территорий, которые должны были войти в состав будущей «великой Польши».

Идея всемерного ослабления России, становившаяся явью при осуществлении польской независимости, естественно, нашла горячих сторонников в Англии. В марте 1862 г. премьер-министр лорд Пальмерстон произнес в палате общин страстную речь о «польской свободе». Хотя он и не обещал полякам вооруженную помощь, но всячески прославлял их «неодолимый и неистощимый патриотизм». Не менее восторженные слова по этому адресу звучали и во Франции. Конечно, ни Англия, ни Франция воевать за Польшу не собирались. Западная дипломатия старалась лишь выгодно разыгрывать «польскую карту», чтобы не допустить усиления России. Примечательно, что гневных голосов в защиту той части «несчастных поляков», которые находились под прусским и австрийским владычеством, слышно не было, хотя там они ощущали национально-духовный гнет значительно сильнее, чем в России.

Когда Пальмерстон произносил свою речь, в русской Польше еще не полыхала война, но приближение ее уже чувствовалось. События начали разворачиваться еще в конце 1860 г. Первоначально все ограничивалось мирными шествиями с лозунгами независимости и торжественными молебнами по погибшим в «праведной борьбе». Постепенно накал выступлений повышался, выпады и угрозы по адресу не только административных лиц, но вообще всех русских и православных стали повседневностью в Варшаве и ряде других городов.

В феврале 1861 г. дело дошло до стычек между толпой и военными, которых на улицах начали забрасывать камнями. Прогремели выстрелы, и шесть человек было убито. Хотя их похоронили за государственный счет со всеми полагающимися почестями, а наместник публично выразил «сожаление», но страсти охладились ненадолго. В начале 1863 г. в польских районах развернулось вооруженное восстание. Оно началось в ночь с 10 на 11 января, когда русские военные гарнизоны на всей территории Польши подверглись нападениям. Затем начались погромы имперских учреждений, православных храмов и домов простых обывателей, которых инсургенты числили «агентами России». Почти полтора года продолжались действия групп повстанцев, хорошо вооруженных поставками из-за рубежа. Последние очаги сопротивления были сломлены русской армией в мае 1864 г.

Здесь уместно прояснить один важный момент, как правило, остающийся вне поля зрения при описании польского восстания 1863 г. Если бы позиция западных стран получила воплощение и в русско-польской распре победила другая сторона, то могла бы возникнуть независимая Польша? Однозначно отрицательный ответ не подлежит сомнению. В тот исторический период Польша могла существовать лишь в тесном союзе с Россией, на что лидеры ни «белых», ни тем более «красных» пойти не могли. В ином же случае она тут же сделалась бы легкой добычей Пруссии, имевшей уже к тому времени самую мощную сухопутную армию в мире.

Глава прусского правительства О. Бисмарк вполне определенно высказался на сей счет: «Польский вопрос может быть разрешен только двумя способами: или надо быстро подавить восстание в согласии с Россией и предупредить западные державы совершившимся фактом, или же дать положению развиваться и ухудшиться, ждать, покуда русские будут выгнаны из Царства или вынуждены просить помощи, и тогда смело действовать и занять Царство за счет Пруссии. Через три года все там было бы германизировано». Париж и Лондон, опьяненные антирусской риторикой, не придавали значения такой перспективе. Маниакальный страх перед мифической гегемонией России помешал увидеть реальную угрозу будущему миру в Европе, олицетворяемую динамичной экспансионистской политикой Бисмарка.

Восстание в Польше заметно отразилось на внутренней и внешней политике России. Консервативные националистические тенденции стали фактом. Угроза целостности государства объединила под лозунгом «единой и неделимой» империи различные общественные группы, в том числе и тех, кто еще недавно являлся сторонником автономии Польши и считался либералом. Герценовский «Колокол», выступивший на стороне поляков, потерял почти всех своих читателей в России, и даже Л. Н. Толстой собирался идти воевать добровольцем против поляков. Этот подъем национализма вызывался не только сообщениями о зверствах восставших по отношению к православному населению, но в не меньшей степени и политикой западных держав, стремившихся придать конфликту международный характер.

В 1863 г. правительства Англии, Франции и Австрии трижды обращались к Петербургу с требованием созыва международной конференции, и всякий раз эти требования с возмущением отвергались. В депеше западным правительствам министра иностранных дел A. M. Горчакова говорилось, что Россия, «не вмешиваясь в дела других государств, не допустит иностранного вмешательства в свои внутренние дела».

В огромной степени польские события 1863 г. сказались на дальнейшем курсе русской внешней политики. Желание устанавливать дружеские отношения с Парижем и Лондоном в Петербурге надолго улетучилось. Единственным союзником оказалась Пруссия, в польском конфликте сразу же поддержавшая Россию. В 1863 г. между Берлином и Петербургом была заключена военная конвенция, в соответствии с которой Пруссия обязалась преследовать мятежников по свою сторону границы и выдавать их России. Прусские власти неукоснительно соблюдали договоренность…

В Петербурге давно старались поддерживать дружеские отношения с Берлином. Династии Романовых и Гогенцоллернов имели тесные родственные связи (матерью Александра II была прусская принцесса), что облегчало такой курс. С 1862 г. на посту главы правительства и министра иностранных дел Пруссии находился бывший посол в России (1859–1862) Отто фон Бисмарк (1815–1898), неизменно уверявший царя и князя Горчакова, что вечная дружба с Россией его «заветная мечта».

В этот период в России возобладало мнение, что единственным союзником в Европе может являться лишь Пруссия. Эту точку зрения разделял царь и A. M. Горчаков. Благодаря такой поддержке Пруссия все уверенней проявляла свои имперские претензии. В 1864 г. она вместе с Австрией напала на Данию, разгромила ее и захватила ее южные провинции. В 1866 г. началась австро-прусская война, в которой Австрия потерпела сокрушительное поражение, а позиции Пруссии укрепились и внутри Германии (в то время Германия представляла из себя объединение 32 княжеств, графств и королевств, из которых крупнейшее – Пруссия), и вне ее.

Когда в 1870 г. вспыхнула франко-прусская война, то Россия сохраняла нейтралитет и не пришла на помощь Франции. Обиды Крымской войны не были еще забыты. После того как стало ясно, что наполеоновская Франция сокрушена, русское правительство нотой князя Горчакова уведомило иностранные державы, что Россия слагает с себя обязательства не строить на Черном море флот и приступает к постройке военных судов. Парижский договор 1856 года перестал существовать.

18 января 1871 г. в загородной резиденции французских королей Версале, оккупированном пруссаками, состоялось провозглашение прусского короля Вильгельма германским императором Вильгельмом I.

Создание единой и сильной Германии стало фактом. Бисмарк оставался первым министром и в Германской империи, продолжая выступать на словах за необходимость близких дружеских отношений с Россией. Эту позицию разделял Александр II и его министр иностранных дел князь A. M. Горчаков. Но как показало дальнейшее, если в России к этой идее относились серьезно, со всей возможной искренностью, то в позиции канцлера Бисмарка было много лукавства…

В 1873 г. в Берлине состоялась встреча трех императоров – Германии, Австрии и России, где был заключен межгосударственный договор, получивший название «Союза трех императоров». Русский царь Александр II, германский император Вильгельм I и австро-венгерский император Франц-Иосиф обязались оказывать взаимную поддержку и в случае угрозы одной из стран договориться о совместных действиях. Внешне это очень походило на возрождение канувшего в Лету «Священного союза». Однако то было лишь формальным сходством.

Заключая соглашение, Россия стремилась не допустить союза Германии и Австро-Венгрии, направленного против нее. Но прошло немного времени, и обозначились острые разногласия между союзниками. В 1875 г. Россия предупредила Бисмарка, что не допустит нового разгрома Франции. В тот момент германский канцлер вынашивал план нанести новый удар по Франции, окончательно уничтожить эту страну как великую державу, присвоив себе ее имперское наследство.

Твердая позиция России и князя A. M. Горчакова явилась неожиданным «сюрпризом» для Бисмарка, который вынужден был отступить. Россия в буквальном смысле стала спасительницей Франции. Не меньшему испытанию подверглись отношения между Россией и Германией через три года, во время и особенно после окончания Русско-турецкой, или как ее еще называли, Болгарской войны.

Отношения между Российской и Турецкой империями все время оставались напряженными. Это во многом объяснялось внешнеполитическими интересами. Старая и больная проблема черноморских проливов (Босфор и Дарданеллы) так и не была решена. Русский флот на Черном море все время оставался, как тогда говорили, «закупоренным в бутылке», не имея возможности свободно перемещаться по пространствам морей (каждый переход через проливы был сопряжен со сложностями, так как надо было получать разрешение турецкого правительства). Сдерживалось и развитие торговли: за проход через проливы турки заставляли платить высокий налог, что повышало стоимость всех товаров, ввозимых и вывозимых из России.

Кроме того, правительство султана поддерживало сепаратистские движения на Кавказе, оказывая им не только моральную, но и материальную и военную помощь. Это открыто проявилось во время войны с Шамилем. Хотя после разгрома движения Шамиля и замирения Кавказа никаких военных действий там больше не велось, но в самой Турции открыто действовали различные религиозные группы, призывавшие начать «священную войну» (джихад) против русских на Кавказе. Подобная деятельность, осуществляемая при поддержке правительства султана, вызывала раздражение и возмущение в России.

Существовала и еще одна причина, которая в не меньшей степени осложняла отношения между Петербургом и Стамбулом: национально-религиозный вопрос.

Господствующей религией в Турецкой империи являлся ислам, и бóльшая часть населения Турецкой империи (турки и арабы) являлись мусульманами. Но в этой огромной империи проживало и немало народов, исповедовавших иные религии и не считавшие Коран священной книгой (болгары, сербы, греки, армяне, евреи и другие).

С самого начала существования Турецкой (ее еще называли Османской, по имени основателя правящей династии Османа) империи, а она начала складываться в XIV–XV вв. в результате завоеваний в Средней Азии и на Ближнем Востоке, немусульмане («неверные») подвергались притеснениям и насилию. Эта политика то ослабевала, то вновь усиливалась, но никогда на протяжении существования Турецкой империи не прекращалась. Храмы «неверных» часто разрушались, а их самих облагали высокими налогами, лишали имущества, превращали в рабов, а часто и убивали. Причем согласно нормам ислама убийство «неверного» («гяура») даже не считалось преступлением.

В России всегда остро переживали преследования православных христиан. Когда в XVIII в. начались Русско-турецкие войны, то царское правительство, помимо военно-стратегических результатов непременно стремилось добиться от турецкой стороны уступок и послаблений для проживавших в Турции христиан. Турки соглашались на подобное с большой неохотой и только в случае ощутимого военного поражения. Но как только сила Турецкой империи укреплялась, то сразу же начиналась новая волна преследований «неверных».

После Крымской войны, когда Россия потерпела неудачу, правители в Стамбуле решили больше не считаться с мнением русского царя. Преследования христиан возобновились с новой силой. Англия и Франция, выступавшие в тот период не только союзниками султана, но являвшиеся главными кредиторами Турции, не проявляли заботы о судьбах целых народов, которые оказались обреченными на уничтожение.

В 70-е гг. XIX в. эта участь была уготована исламскими фанатиками болгарскому народу, который подвергался планомерному уничтожению. Десятки селений сжигались дотла, а население, не пожелавшее принимать ислам, поголовно уничтожалось. Только в июле 1876 г. было вырезано более 40 тыс. болгар – стариков, женщин и детей. Как тогда писала одна московская газета: «Сегодня Болгария – море крови и слез». Геноцид угрожал также черногорцам и части сербов, все еще остававшимся под владычеством Турции.

Россия не могла с подобным смириться и пыталась добиться от европейских держав совместных действий для предотвращения кровавой бойни на Балканах. Однако ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Берлине, ни в Вене не хотели вмешиваться. Хотя в Париже и Лондоне прошли демонстрации в поддержку славянских народов, «демократические правительства» не проявляли к этой теме интереса.

В ведущих европейских странах кровавые события на Балканах старались не замечать даже те, кто у себя на родине пропагандировал принципы «социальной справедливости», считая, что нельзя допускать никаких солидарных действий с «реакционным царизмом». Показательный в этом отношении случай относится к осени 1876 г. В сентябре того года в Англии появился памфлет У. Гладстона (премьер-министр Великобритании в 1868–1875 гг.) под названием «Болгарские ужасы и Восточный вопрос». В нем лидер английских либералов язвительно отзывался о политике консервативного правительства во главе с Бенджамином Дизраэли, которую называл «циничной».

На защиту «столпа британского империализма» совершенно неожиданно бросился один из известнейших левых политиков Германии, один из основателей Социал-демократической партии, соратник К. Маркса и Ф. Энгельса В. Либкнехт (отец К. Либкнехта). Он выпустил небольшую книгу под красноречивым названием «К Восточному вопросу, или Должна ли Европа стать казацкой? Предостережение немецкому народу». «Социалист» и «прогрессист» всякое сочувствие болгарскому народу считал «преступной политической глупостью». Он отрицал очевидное – сам факт наличия турецких зверств – и утверждал, что это или «выдумка, или провокация», которая «играет на руку русскому кнуту». В своем идеологическом ослеплении Либкнехт требовал даже вмешательства Германии… в пользу Турции!

России пришлось одной встать на защиту погибающих. Русское правительство обратилось к Турции с требованием прекратить преследования славян. Осенью 1876 г. начались переговоры, которые длились несколько месяцев и показали, что Турция не собирается идти на уступки. Пока велись переговоры, все время поступали сообщения о турецких злодеяниях. В конце концов терпение царя и его министров истощилось: 12 апреля 1877 г. Александр II объявил Турции войну. Весть об этом вызвала сильный патриотический подъем в России. Уже давно русские добровольцы (волонтеры) различными путями пробирались на Балканы и участвовали в борьбе с турецкими войсками на стороне славян. Теперь же на помощь пришла вся Россия.

Военные действия развернулись на двух направлениях: на Балканах и в Закавказье. Командующим основной русской армией, действовавшей против турок на Балканах, был назначен брат царя великий князь Николай Николаевич (Старший), а на Кавказе – младший брат царя великий князь Михаил Николаевич. Сам царь приехал в армию, чтобы воодушевить войска и разделить с ними трудности боевой жизни. Александр II провел в армии самые трудные семь месяцев. На Балканах он тяжело заболел, но отказывался вернуться в Петербург, куда отбыл лишь после того, когда стало вырисовываться победоносное завершение военной кампании.

Русская армия столкнулась с упорным сопротивлением турецкой армии, которая была оснащена Англией и Францией новейшим вооружением. Война продолжалась девять месяцев и стоила России 30 тысяч погибших.

В ночь на 15 июня 1877 г. русские соединения форсировали Дунай и 25 июня заняли древнюю столицу Болгарии Тырново. Северная Болгария почти вся была очищена от турок. Но дальнейшее продвижение армии было затруднено ввиду сильного сопротивления турецких войск. Разгорелись ожесточенные сражения, самыми известными из которых стали Шипка и Плевна.

Русские войска, занявшие уже в начале июля 1877 г. Шипкинский перевал, вскоре испытали сильный нажим турецких войск. Армия турецкого командующего Сулейман-паши (38 тыс. человек) решила овладеть этой важной высотой, чтобы затем вытеснить русских из Северной Болгарии. Перевал оборонял русский отряд под командованием генерала Н. Г. Столетова, в распоряжении которого находилось чуть больше 5 тыс. человек (в том числе 2 тыс. плохо обученных, но горевших желанием сражаться за свободу родины болгарских ополченцев). Эти смельчаки с 9 по 12 августа мужественно отражали непрерывные атаки противника, многократно превосходившего их в живой силе, качестве и количества вооружения. Затем к осажденным подошли подкрепления, русская армия перешла в контратаку и отбросила противника. Героическая оборона Шипки нарушила турецкие планы: важнейший стратегический пункт остался в руках русской армии. Русские потеряли убитыми и ранеными около 4 тыс. человек, в том числе более 500 болгар. (На Шипкинском перевале позднее был сооружен памятник свободы в честь боевого братства русских и болгар.)

Еще более кровопролитные сражения разгорелись в районе болгарского города Плевна. Они длились с небольшими перерывали с июля по ноябрь 1877 г. Плевна был одним из немногих городов Северной Болгарии, который оставался в руках турок. Он имел сильные оборонительные линии, а его выгодное географическое расположение позволяло выдерживать продолжительные осады. Русская армия предпринимала неоднократные атаки, пытаясь овладеть этим важным стратегическим пунктом. Однако серия атак окончилась неудачей. Тогда русское командование приняло решение начать осаду. Одновременно русская армия ликвидирована все турецкие укрепления вокруг Плевны, которые штурмовались одно за другим. Наконец 28 ноября 1877 г. 50-тысячная турецкая армия под командованием Осман-паши после безуспешной попытки прорвать блокаду сдалась в плен. В боях за Плевну погибло более десяти тысяч русских. (В Плевне, современное название – Плевен, находится мавзолей русских воинов, а в Москве у Ильинских ворот сооружен памятник-часовня гренадерам, павшим под Плевной.)

На Кавказском направлении с весны 1877 г. развернулись жесточайшие бои, и в октябре турецкая армия была разгромлена, а русские войска продвинулись в глубь турецкой территории на несколько сотен километров.

В конце 1877 г. русская армия начала решительное наступление на турецкие позиции и 23 декабря освободила Софию. Ликованию болгар не было предела. 3–4 января турецкая армия потерпела сокрушительное поражение под Филиппополем (Пловдив) и 8 января заняла Андрианополь – важный город и стратегический пункт на подступах к Стамбулу. До столицы Турецкой империи оставалось менее ста километров. В Стамбуле царила паника, султан Абдул-Гамид II и его окружение бежали, вслед устремились многие высокопоставленные турецкие сановники.

Казалось, что судьба Стамбула будет решена и русские непременно займут его. Но западные страны не могли допустить подобного развития событий. Английская эскадра вошла в Мраморное море и стала на рейде Стамбула. Правительство Англии направило России дипломатическую ноту, угрожая войной. Аналогичную позицию заняла и Австро-Венгрия. В этих условиях Александр II не рискнул провоцировать новую войну и вводить войска в турецкую столицу.

19 февраля в местечке Сан-Стефано был подписал мирный договор между Россией и Турцией, по которому России возвращалась южная часть Бессарабии, потерянная в Крымской войне, и присоединялась Карсская область на Кавказе. Но еще важнее было то, что Турция признавала независимость славянских государств на Балканах.

Однако западные державы не хотели признавать новую ситуацию и настояли на созыве особого европейского конгресса, на котором должны были окончательно решиться все спорные вопросы. 1 июня 1878 г. в Берлине открылся международный конгресс, где были пересмотрены условия Сан-Стефанского мирного договора. Англия, Австро-Венгрия, Франция и Италия единым фронтом выступили против России. Западные державы не желали допустить создание сильного Болгарского государства, где престиж и влияние России были необычайно высоки. В Болгарии в тот период царило всеобщее преклонение перед освободителями, и многие видные болгары выступали за установление в их стране власти русского царя. Россия на Берлинском конгрессе оказалась в одиночестве. Хотя германский канцлер, председательствовавший на конгрессе, уверял Александра II и князя A. M. Горчакова, что будет играть роль «честного маклера», но на самом деле занял антирусскую позицию. России пришлось пойти на уступки.

Подписанное 1 июля соглашение не отвечало интересам ни России, ни чаяниям славянских народов, но зато соответствовало расчетам западных стран. Берлинский трактат отодвигал южную границу Болгарии далеко на север, в предгорья Балканского хребта, и объявлял Болгарию вассальным от Турции государством, обязанным платить Турции ежегодную дань. Глава государства утверждался султаном с согласия великих держав. Южная часть Болгарии оставалась в составе Турции и получала название провинции Восточная Румелия. России удалось добиться согласия на то, чтобы управляющим этой провинцией был непременно христианин, которого султан назначал на пять лет с согласия великих держав (при поддержке России эта часть объединилась с Болгарией в 1885 г., а в 1908 г. Болгария объявила себя независимым государством).

Турция брала на себя обязательство провести реформы в стране и уравнять в правах мусульман и христиан; она признавала независимость Черногории, Сербии и Румынии.

Важные статьи Берлинского трактата не были выполнены. В частности, Турция так и не провела административную и судебную реформы, которые должны были уравнять в правах христиан и мусульман. Кроме того, в составе Турецкой империи сохранялись территории, населенные немусульманами, которые стремились к независимости, но благодаря интригам западных держав так и не получили ее (часть сербов, часть греков, часть болгар, македонцы, армяне). Берлинский трактат принципиально не решил сложную Балканскую проблему, которая в последующие десятилетия оставалась главным очагом напряженности в Европе и в конце концов привела к Первой мировой войне.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. показала самоотверженность России, ее способность прийти на помощь, руководствуясь не имперскими интересами, а высокими нравственными стремлениями, желанием помочь гибнущим от жестокости и несправедливости. Ни одна другая европейская держава на протяжении всего XIX в. не смогла предпринять нечто подобное.

Во второй половине XIX в. закончилось территориальное формирование Российской империи. Последними вошли в ее состав обширные и малонаселенные территории, расположенные к востоку от Каспийского моря. Когда закончилась война на Кавказе с Шамилем, России пришлось вести вооруженную борьбу в этом районе.

Русские с давних пор начали селиться в степях на севере Средней Азии. Уже во времена Петра I были построены на реке Иртыш города-крепости Омск и Семипалатинск. В царствование Анны Ивановны значительная часть кочевых племен добровольно приняла подданство России, их вожди стали защищать границы империи. К середине XIX в. бóльшая часть современного Казахстана входила в состав России. Но южнее, в районе Аральского моря и к югу от него, вдоль рек Амударья и Сырдарья, существовало три государства, враждебно настроенных по отношению к России.

Ближе всего к рубежам России располагалось Кокандское ханство, включавшее в свой состав обширные территории и крупнейшие среднеазиатские города: Коканд, Ташкент, Ходжент, Куляб. Правители этого государства – ханы – постоянно вели кровавые войны со своими соседями и регулярно нападали на русские поселения, русских купцов и военные укрепления, подвергая их разорению. При этом все захваченное население уводилось в плен и превращалось в рабов. Торговля русскими рабами являлась наиболее прибыльным делом для кокандских правителей.

В 1864 г. Александр II решил покончить с разбойными нападениями и отправил русский отряд для сокрушения врага. 17 мая 1865 г. русские войска заняли Ташкент, 24 мая – Ходжент. Кокандское ханство потеряло значительную часть своей территории. В самом Коканде против хана началось восстание, подорвавшее государственную власть. Вскоре русские войска заняли все районы Кокандского ханства, а в 1876 г. оно было упразднено и было учреждено Туркестанское генерал-губернаторство с центром в Ташкенте.

Вторым государством Средней Азии являлся Бухарский эмират, правители которого, до того на протяжении длительного времени враждовавшие с Кокандом, решили оказать хану свою поддержку, как только в Средней Азии появилась армия «Белого царя». Вмешательство эмира в войну заставило русское правительство перенести военные действия на бухарские владения. Русские войска овладели несколькими бухарским городами, в том числе и священным для бухарцев Самаркандом. Бухарский эмир просил о мире, и в 1868 г. мир был подписан. Согласно его условиям, все территории, завоеванные русской армией, переходили к России, а на остальных сохранялась власть эмира, который теперь обязан был повиноваться императору. Кроме того, эмир взял обязательство освободить всех невольников и прекратить торговлю людьми.

После побед над Кокандом и Бухарой бóльшая часть Средней Азии вошла в состав России. Но оставалось еще одно государство, не подвластное России и враждебно к ней настроенное, где царили невиданный произвол, а торговля людьми процветала. Это было Хивинское ханство. Оно было сравнительно небольшим по размеру и располагалось в нижнем течении Амударьи. Это ханство со всех сторон окружали страшные пустыни Каракум и Кызылкум. В этих мертвых песках не раз гибли отряды соседних правителей, намеревавшихся захватить Хиву. Только сами хивинцы и коренные жители этих мест, туркмены, могли уверено преодолевать эти пространства на местных лошадях и верблюдах.

В конце 1872 г. русское правительство разработало план, согласно которому последнее гнездо разбоя и насилия должно было быть ликвидировано. Весной 1873 г. три русских отряда общей численностью около 12 тыс. человек одновременно с разных направлений начали поход на Хиву. На пути на протяжении многих десятков верст не было ничего, кроме безжизненной пустыни. Верблюды падали замертво десятками, и весь путь русских отрядов был усыпан их трупами. Солдаты выбивались из сил. С неимоверными трудностями русские войска достигли районов, где была вода и имелись поселения.

Хивинцы, давно не видевшие вражеского войска на своей земле и считавшие себя в безопасности, были поражены ужасом. Войско хана разбежалось после нескольких пушечных залпов, и 29 мая 1873 г. русские торжественно вступили в Хиву. Перепуганный хан покорно принял условия победителей. Он уступил России весь правый берег Амударьи, вошедший в состав Туркестанского генерал-губернаторства, обязывался запретить своим подданным совершать набеги на соседей, разрешить свободу торговли русским купцам, навсегда отменить рабство и торговлю людьми. Хивинский хан признал власть русского царя, вассалом которого он отныне себя считал.

Завоевание Средней Азии стало последним крупным территориальным приобретением России. Этот район вошел в состав империи в результате войн, но победители не использовали свои преимущества для ограбления новых территорий, что почти всегда происходило в других странах. Россия проявила великодушие и сохранила два государственных образования – Бухарское и Хивинское ханства, вошедшие в состав России на правах автономных государственных образований. Внутренний уклад жизни людей, их традиции и религия не подвергались притеснениям.

Присоединение Средней Азии к России имело огромное значение для различных народов, населявших этот район. Было упразднено рабство, началось строительство путей сообщения, школ, современных оросительных систем. Средняя Азия постепенно втягивалась во внутрироссийский хозяйственный оборот, здесь стали возникать промышленные предприятия: хлопкоочистительные, маслобойные и другие. В 80-е гг. XIX в. текстильные фабриканты из Москвы начали завозить сюда новые сорта длинноволокнистого хлопка из Северной Америки, что резко повышало урожайность и качество среднеазиатского хлопка – традиционной отрасли местного производства.

После окончания Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Россия не принимала участия в вооруженных столкновениях, усилия ее дипломатии и политического руководства сводились к поддержанию мира и стабильности как в Европе, так и в других районах. Будучи мировой державой, Россия имела политические, стратегические и экономические интересы в различных точках земного шара, в первую очередь в Европе, на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке. В этих регионах ситуация постоянно менялась и была далеко не всегда благоприятной для Петербурга.

В последние десятилетия XIX в. главные события происходили в Европе, где складывалась новая геополитическая обстановка. Возникло два новых государства – Италия и Германия. Объединение Италии под главенством Савойской династии мало занимало правящие круги России, а вот создание консолидированной Германской империи под эгидой прусской династии Гогенцоллернов непосредственно затрагивало важнейшие нервы русских интересов и в самой Европе, и вне ее.

Отношения между Петербургом и Берлином бóльшую часть XIX в. носили дружеский характер, что в немалой степени было результатом тесных родственных связей между двумя династиями: женой императора Николая I и матерью Александра II была урожденная прусская принцесса Шарлотта-Каролина, принявшая в России имя Александры Фёдоровны. Первый император Германской империи Вильгельм I приходился дядей царю Александру II.

B 60-е гг. XIX в., когда Пруссия начала кровавую борьбу за германское единство, Россия хранила благожелательный нейтралитет, который она сохраняла и во время франко-прусской войны 1870–1871 гг., закончившейся разгромом Франции и провозглашением Германской империи.

С конца 70-х гг. XIX в. «сердечная дружба» между Россией и Германией начинает подвергаться серьезным испытаниям. На Берлинском конгрессе 1878 г. европейские державы выступили единым фронтом и совместными усилиями постарались свести на нет успехи и преимущества России, полученные ею в результате кровопролитной и дорогостоящей Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Становилось все более ясным, что Германия в международных вопросах не собирается руководствоваться чувствами симпатии к своему восточному соседу. В ее внешней политике начинали доминировать собственные имперские устремления. Осознание очевидного стало горьким разочарованием для многих в России, в том числе и для царя Александра II.

Хотя император Вильгельм I и могущественный канцлер О. Бисмарк по любому поводу и разными путями уверяли Петербург в «неизменной дружбе», чувства досады и раздражения от предательства Берлина в российских правящих кругах все усиливались. Это со всей очевидностью стало проявляться в 1880-е гг.

Когда в 1881 г. на престол вступил Александр III, то к этому времени он испытывал стойкие антигерманские чувства. Конечно, симпатии самодержца в той или иной степени, но неизбежно влияли на все аспекты внутренней и внешней политики империи. Но степень этого влияния, его результативность далеко не всегда напрямую определяли курс государственного корабля. Говоря об антигерманских чувствах последних царей, необходимо учитывать один важный момент: монархи питали собственно не столько антигерманские чувства, сколько антипрусские. Пруссия и Германия, по представлениям политиков той поры, не являлись синонимами.

Весь XIX в. главными мировыми политическими центрами, где принимались решения, касавшиеся геополитических проблем, были Лондон, Париж, Петербург, Вена. С середины века к числу таких центров присоединился и Берлин. Все остальные страны и столицы были на далекой периферии мировой политики. Лишь в самом конце века на роль «первых скрипок» в концерте великих держав стали претендовать еще две страны – Япония и США.

У России складывались непростые отношения с мировыми лидерами. Огромность империи царей, ее медленное, но неуклонное расширение на юг и восток вызывали беспокойство и неудовольствие других мировых держав. Крымская война неблагоприятно отразились на характере русско-французских и русско-английских отношений, надолго исключив возможность сближения и с Англией, и с Францией. Хотя Наполеон III выказывал знаки внимания русскому царю и публично сетовал на отсутствие дружеских связей с Россией, но никакого позитивного сдвига в французско-русских отношениях не наступило. После разгрома Франции в 1870 г. она на некоторое время перестала играть заметную роль в европейской политике.

Неизменно сложными оставались отношения у России с Англией. Экспансия Лондона в Азии наталкивалась на такие же претензии Петербурга. Находившая на английском престоле с 1837 по 1901 г. королева Виктория была убежденной русофобкой. В России хорошо помнили, что во время Крымской войны она на своей яхте провожала «до последнего маяка» военную эскадру, показав тем всему миру, что это была не только война Британии, но и ее личная война. Да и после окончания сражений отношения оставались натянутыми. В 1860-е гг. премьер Дизраэли заявлял: «Россия непрерывно усиливается. Катится, как снежная лавина, к границам Афганистана и Индии и представляет собой величайшую опасность, какая только может существовать для Британской империи». Эти чувства полностью разделяла и королева, а область внешней политики являлась сферой ее особых забот и интересов.

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Англия стояла за спиной Турции и помогала ей. Сложные коллизии возникали и в Средней Азии. Россия с середины XIX в. уверенно продвигалась в глубь обширных, малонаселенных территорий на востоке от Каспийского моря. По мере этого движения русские рубежи все ближе и ближе подходили к владениям Британии в Индии. Уже вскоре после воцарения Александра III наметился конфликт из-за района Мерва, чуть не приведший к войне между двумя крупнейшими мировыми империями. Еще более острая обстановка сложилась через четыре года в том же районе Средней Азии.

В начале 1885 г. отряд афганцев, вооруженный англичанами и под руководством английского инструктора, занял территории, расположенные по соседству с крепостью Кушка, угрожая форпосту русских войск. Возмущенный царь отправил командующему грозный циркуляр, предписывая немедленно выгнать пришельцев и «проучить их как следует». Воля монарха была исполнена: афганцы бежали, а англичанин попал в плен. Посол Великобритании в Петербурге от имени правительства «ее величества» потребовал извинений.

Александр III не только не собирался извиняться, но даже демонстративно наградил начальника пограничного отряда Георгиевским крестом. В Лондоне негодовали. Была произведена частичная мобилизация армии, а флот приведен в боевую готовность. Петербург получил новую, еще более грозную ноту, и русские дипломаты нервничали. Сам же царь сохранял хладнокровие и на замечание министра иностранных дел Николая Гирса, что Россия на пороге войны, меланхолически изрек: «Хотя бы и так». Тема была исчерпана. Англии пришлось уступить и проглотить «горькую русскую пилюлю».

Холодность англо-русских отношений в XIX в. существенно не изменили даже близкие родственные отношения, возникшие между Романовыми и Ганноверской династией. Старшая сестра русской цесаревны, а с 1881 г. – императрицы Марии Фёдоровны, урожденная принцесса Датская Александра была замужем за старшим сыном королевы Виктории, наследником английской короны принцем Альбертом-Эдуардом, герцогом Уэльским. (С 1901 г. – король Эдуард VII.) Позже возникли и другие фамильные узы: в 1874 г. единственная дочь Александра II Мария Александровна стала женой второго сына королевы Виктории Альфреда, герцога Эдинбургского, а в 1884 г. внучка королевы, гессенская принцесса Елизавета, вышла замуж за брата Александра III, великого князя Сергея Александровича. И наконец, в ноябре 1894 г. молодой царь Николай II венчался с младшей внучкой английского монарха, принцессой Алисой Гессенской, ставшей последней русской царицей Александрой Фёдоровной. Межгосударственные связи между Россией и Англией стали улучшаться лишь в начале XX в., и это сближение закончилось заключением в 1907 г. англо-русского союза.

Несмотря на свои антигерманские настроения, вскоре после восшествия на престол Александр III пошел на возобновление «Союза трех императоров». Правящие круги России сделали этот шаг, чтобы предотвратить складывание тесного военно-стратегического альянса между Германией и Австро-Венгрией. В июне 1881 г. был подписан новый договор между тремя монархами, согласно которому стороны обязывались поддерживать «благожелательный нейтралитет», если случится война одной из них с четвертой страной. Правда, была сделана оговорка, что в случае войны с Турцией нейтралитет определяется специальным соглашением об условиях мира, а возможные изменения территориальных владений Турции в Европе могут происходить лишь с согласия сторон. Этот договор не был выгоден России, но чтобы не оказаться в опасной изоляции на мировой сцене, Петербург согласился на подобные условия.

В 1882 г. в расстановке политических сил в Европе произошло важное событие: Германия, Австро-Венгрия и Италия заключили тайное соглашение, получившее название «Тройственного союза». В отличие от «Союза трех императоров», где стороны на себя брали в основном моральные обязательства самого общего порядка, в данном случае имело место образование военно-стратегической коалиции, направленной напрямую против Франции и завуалированно против России. Участники соглашения обязывались не участвовать ни в каких соглашениях, направленных против одного из участников Тройственного союза, и оказывать друг другу взаимную военную поддержку в случае любых военных действий. Этот договор неоднократно продлевался и просуществовал вплоть до 1915 г., когда Италия выступила на стороне Антанты против своих бывших союзников.

Острое столкновение интересов России и Австро-Венгрии на Балканах (претензии на турецкое территориальное наследство, борьба за влияние в Болгарии, проблема проливов) вполне определенно вырисовывало возможность военного столкновения между тремя державами и Россией. В Петербурге прекрасно понимали опасность подобной ситуации. Чтобы разорвать политико-дипломатическую изоляцию, в 1887 г. Россия пошла на заключение тайного соглашения с Германией, которое обычно называют «договором перестраховки».

Канцлер Бисмарк таким путем старался обезопасить Германию с востока в случае возникновения военного конфликта с Францией. Некоторые политические выгоды получала и Россия. Стороны обязывались соблюдать нейтралитет в случае войны одной из сторон с третьей державой, кроме «случаев нападения Германии на Францию или России на Австро-Венгрию». Иными словами, Германия как бы подтверждала свои союзнические обязательства перед Австро-Венгрией, а Россия оставляла за собой право поддержать Францию. Договор был заключен на три года, но продлен не был.

В 1890 г. ситуация существенно изменилась. Главой Германской империи был уже Вильгельм II – человек резкий, неуживчивый, амбициозный и трудно предсказуемый. Сторонник мирных отношений с Россией, престарелый князь Бисмарк был отправлен в отставку, а между Россией и Германией бушевала жестокая таможенная война.

Стремясь сделать Россию более сговорчивой, Бисмарк решил продемонстрировать Петербургу экономическую мощь рейха. В 1887 г. германское правительство резко повысило (на 70 %) пошлины на русские товары, в первую очередь на зерно. Одновременно началось наступление на русские фондовые ценности. Рейхсбанк прекратил выдачу авансов для покупки русских ценных бумаг и перестал принимать их в залог. То же самое стали делать и коммерческие кредитные учреждения. Котировки русских государственных облигаций и ценных бумаг российских частных компаний на Берлинской бирже резко пошли вниз.

Россия, в свою очередь, повысила пошлины на германский импорт и запретила немцам владеть собственностью в западных губерниях, где подданные кайзера имели большие интересы. Русские же государственные и акционерные ценности были переориентированы на парижский фондовый рынок, который именно с начала 1890-х гг. становится главным потребителем русских процентных и дивидендных бумаг. Экономический нажим не принес политических выгод, на которые рассчитывали в Берлине. «Бисмарковская механика» не сработала: она лишь усилила антинемецкие настроения в России. В развязанной таможенно-финансовой войне потери германской стороны оказались весьма ощутимыми.

«Договор перестраховки» между Берлином и Петербургом был заключен на три года, но продлен не был из-за нежелания германской стороны. Летом 1890 г. германский посол в Петербурге объяснил министру иностранных дел России Н. К. Гирсу отказ рейха возобновить «договор перестраховки» тем, что правительство в Берлине якобы не хотело, чтобы другие страны «подумали, что Германия конспирирует с Россией против России». Этот удивительный пассаж вызвал уместный вопрос Гирса: «Но в союзе с другими державами вы не боитесь, что вас обвинят в конспирации против России?» Вразумительного ответа не последовало, но и без этого было ясно, что с уходом Бисмарка кайзер и его новый «первый министр» канцлер Л. Каприви не хотели связывать Германию никакими межгосударственными узами с Россией.

В Берлине в тот момент возобладало убеждение, что место России – на задворках европейской политики и что теснейший альянс с Веной предпочтительнее во всех отношениях. Германская дипломатия не просчитала возможность того, что Петербург может пойти на союз с давним своим антиподом – Францией. Много лет подобная возможность преследовала Бисмарка как кошмар, но новое поколение германских политиков считало такую перспективу нереальной. По этим представлениям, Россия неизбежно обречена на дипломатическую изоляцию и рано или поздно, но обязательно будет добиваться благорасположения Германии и в конце концов признает руководящую роль Германии в Европе. Однако политическое развитие пошло совсем иным путем.

К началу 90-х гг. на западе Российской империи противостоял мощный политический и военно-стратегический германо-австрийский блок. Все иллюзии времен князя A. M. Горчакова и Александра II о приоритетах династической «сердечной дружбы» перед всеми прочими политическими факторами окончательно развеялись. Вена являлась для Берлина главным, ближайшим и надежнейшим партнером и союзником.

В этих условиях Россия пошла на шаг, который трудно было еще недавно и представить: она заключила военно-политический союз с республиканской Францией, страной, где находили прибежище многие русские диссиденты и престолоненавистники. Но государственные интересы возобладали над консервативными убеждениями Александра III, и две столь непохожих страны стали партнерами, определив тем самым расстановку сил в мире в последующие десятилетия.

Первым шагом к образованию союза стало политическое соглашение августа 1891 г., в котором стороны обязывались прилагать все силы к поддержанию мира и для этого проводить консультации по всем острым международным вопросам. Через год, в августе 1892 г. Россия и Франция заключили военную конвенцию. Ее основной смысл содержался в первой статье: «Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все войска, какими она может располагать, для нападения на Германию. Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит все войска, какими может располагать, для нападения на Германию».

В конвенции говорилось, что Франция должна выставить против Германии армию в 1300 тыс. человек, Россия от 700 до 800 тыс. Обе стороны обязывались ввести эти силы в действие «полностью и со всей быстротой», с тем чтобы Германии пришлось одновременно сражаться и на западе, и на востоке. Положения франко-русского союза являлись секретными. На этом настаивали в Петербурге, чтобы не форсировать военно-стратегическое сближение между Берлином и Веной. Но сохранять долго в тайне столь важный международный договор было сложно, и через несколько лет Франция и Россия официально признали свои союзнические обязательства.

Когда в апреле 1894 г. наследник престола цесаревич Николай Александрович был помолвлен с гессенской принцессой Алисой, то в Париже возникли опасения за судьбу союза, тем более что в Берлине умышленно раздували этот факт, стараясь придать ему некое политическое значение. Но эти опасения были совершенно безосновательными. Россия твердо была намерена придерживаться заключенного соглашения. Александр III недвусмысленно заявил, что пока будет существовать Тройственный союз, «наше сближение с Германией невозможно».

В октябре 1894 г. в России появился новый правитель – Николай II, и сразу возникли вопросы о том, насколько молодой монарх будет следовать прежним курсом в вопросах внешней политики. Здесь узловым пунктом являлся франко-русский союз. За несколько дней до похорон Александра III, состоявшихся 7 ноября, русским дипломатическим представителям за границей был разослан циркуляр, опубликованный затем и в газете «Правительственный вестник», где говорилось: «Россия ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики, столь мощно содействовавший всеобщему успокоению». Это служило подтверждением неизменности внешнеполитического курса.

Вступив на престол, Николай II не был посвящен во многие подробности дипломатической деятельности, а содержание статей франко-русского союза ему было известно в самой общей форме. Но очень скоро император был введен в курс дела, ему были сообщены все детали дипломатических переговоров и условия заключенных Россией соглашений и конвенций. Принимая главу официальной делегации Франции генерала Р. Буадефра, прибывшего на похороны Александра III, Николай II заверил его, что и во внутренней, и во внешней политике он «будет свято продолжать дело отца».

Общий внешнеполитический курс России не изменился: союз с Францией и поддержание как можно более дружеских отношений с другими державами. Особенно велика была роль подобных отношений с Германией, экономическая и военная мощь которой росли год от года, а ее международное влияние постоянно усиливалось. Берлин был заинтересован в политическом сближении с Петербургом, и Вильгельм II, осознавая значение России, стал пропагандировать идею о необходимости возобновить альянс двух монархий для поддержания равновесия в мире и «укрепления консервативных принципов в политике».

Эти сигналы не находили отклика в России. В начале 1895 г. русский МИД отправил послу в Берлине директиву, где говорилось, что в случае проявления попыток кайзера возобновить существовавший ранее политический договор («договор перестраховки») необходимо недвусмысленно дать понять, что Николаю II «не угодно возобновлять какое-либо письменное соглашение», поскольку оно оказалось бы «в некотором противоречии с установившимися отношениями нашими и Франции». Послу предписывалось «поддерживать и развивать самые дружеские отношения лично с Вильгельмом II и берлинским кабинетом, не поощряя, однако, его стремление к заключению секретного соглашения».

Великобритания, находившаяся к концу XIX в. в политическом «блистательном одиночестве», тоже проявляла признаки внимания к России. Приход к власти нового правителя давал возможность изыскать обоюдоприемлемую формулу сосуществования двух империй.

Эта стратегическая цель манила и Россию: во всех отношениях представлялось гораздо более выгодным иметь с Альбионом если уж не дружеские, то хотя бы невраждебные отношения. Королева Виктория была готова отойти от своей традиционной русофобии. Династические матримониальные связи открывали большие возможности. Правда, первоначально она без всякого энтузиазма отнеслась к брачной партии своей внучки Алисы с русским престолонаследником, но когда познакомилась с ним лично, то предубеждение почти сошло на нет. В день бракосочетания Николая II, 14 ноября 1894 г. королева устроила пышный прием в Виндзорском замке, на который впервые за время ее правления были приглашены все члены русской дипломатической миссии. «Королева Великобритании и Ирландии и Императрица Индии» была необычайно любезна с гостями, удостоила многих из них беседой, а на банкете провозгласила тост «за здоровье моих дорогих внучат».

Николай II испытывал большое уважение к престарелой королеве: ведь она была так любима его женой, которой еще в раннем детстве заменила мать. Однако родственные симпатии – симпатиями, а интересы государства – прежде всего. В одном из своих посланий в Англию «любимый внук» заметил: «Увы! Политика – это не то, что частные или домашние дела, и в ней нельзя руководствоваться личными чувствами и отношениями. Подлинный учитель в этих вещах – история, а передо мной лично, кроме этого, всегда священный пример моего любимого Отца, как и результаты его деяний!» Британский монарх все это знал как никто. Упоминание же имени умершего царя не могло не воскресить в ее памяти неприятные минуты и дипломатические неудачи, которые королева всегда остро переживала.

Николай II отправил «дорогой Бабушке» несколько писем, и каждое из них полно изъявлений нежных чувств. Но рядом с этим встречаются пассажи уже совсем иного свойства. В октябре 1896 г. царь писал: «Что касается Египта, дорогая Бабушка, то это очень серьезный вопрос, затрагивающий не только Францию, но и всю Европу. Россия весьма заинтересована в том, чтобы были свободны и открыты ее кратчайшие пути к Восточной Сибири. Британская оккупация Египта – это постоянная угроза нашим морским путям на Дальний Восток; ведь ясно, что у кого в руках долина Нила, у того и Суэцкий канал. Вот почему Россия и Франция не согласны с пребыванием Англии в этой части света и обе страны желают реальной независимости канала».

К концу XIX в. позиции России на мировой арене были прочны и общепризнаны. У нее была самая большая сухопутная армия в мире (около 900 тыс. человек), третий в мире флот (после Англии и Франции). И хотя вооруженные силы России уступали ведущим мировым странам по уровню военно-технического оснащения, но с конца XIX в. этот разрыв начал стремительно сокращаться.

Противоречия между Россией и европейскими державами на Балканах, в Турции (старая и больная проблема черноморских проливов), в Средней Азии и на Дальнем Востоке сохранялись и порой приводили к острым конфронтациям в различных географических пунктах, но до рубежа военного столкновения дело не доходило. Россию боялись и с ней считались. Русско-японская война и последовавшие затем социальные волнения сильно поколебали эти представления, и некоторые политические лидеры, например германский император Вильгельм II, буквально начали воспринимать Россию как «колосса на глиняных ногах». Это опасное заблуждение непосредственно повлияло на развитие последующих событий в мире.

Реформы, проводимые в России с начала 60-х гг. XIX в., ускорили экономическое развитие, раскрепостили частную инициативу. Росли города, строились железные дороги, возникало множество промышленных предприятий. Повышалась грамотность населения, открывались сотни новых учебных заведений. Либерализировалась система судопроизводства. Подданные царя получили право защищать свои интересы в суде, в том числе и против произвола должностных лиц. Власть цензуры была ограничена, и в 1860-е гг. в России появились сотни новых газет и журналов. Существенно были облегчены правила выезда за рубеж, и тысячи русских туристов и путешественников начали ежегодно покидать Россию, многие стали получать образование в самых престижных учебных центрах Европы. Политика государства была направлена на то, чтобы постепенно превратить Россию в либеральное, правовое государство.

Однако далеко не все поддерживали этот государственный курс. Находились и те, кто не хотел изменений, кто вздыхал по временам Николая I, когда все области деятельности, все сферы общественных занятий людей строго контролировались государственной властью и почти на все надо было получать разрешение начальства. Тогда государственную власть на местах безраздельно олицетворяли чиновники, нередко трактовавшие «интересы государства» на свой лад, что неизбежно порождало произвол. Для немалого числа представителей «чиновной корпорации» подобное положение вещей являлось желательным. Жесткая административная вертикаль устраивала и верхи дворянства, которое по мере развития капитализма, распространения частной инициативы теряло некоторые юридические и имущественные права. Эти общественные элементы не являлись сторонниками преобразований.

Главную же опасность курсу обновления страны все-таки представляли не люди «вчерашнего дня». Угроза исходила совсем с другой стороны, со стороны тех, кто считал, что реформы слишком «медленны» и «неглубоки». Эти леворадикальные течения и кружки, требовавшие «коренных изменений», заявили о себе как раз в начале 60-х гг. XIX в. Они получили название «народников».

Родоначальниками их идеологии являлись А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский, а главный девиз сформулировал еще В. Г. Белинский: «Человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества». Позже эту «социологическую формулу» развил известный идеолог «крестьянского социализма» Н. К. Михайловский (1842–1904), заключивший: «Единицей меры при определении относительного значения различных форм государственного общежития может быть только человеческая личность. Человеческая личность, ее судьбы, ее интересы, вот что должно быть поставлено во главу угла нашей теоретической мысли и нашей практической деятельности». По этим представлениям «личность» не могла занять «достойное положение» ни при капитализме, ни при «царской диктатуре», поэтому надо было отбросить и разрушить реальные «социальные формы общежития» и соорудить на их обломках некое общинное «царство света и справедливости» на принципах равенства и бескорыстия.

По своему социальному положению подавляющая часть народников происходила, как тогда говорили, из разночинцев («из разных чинов»). Как правило, это были выходцы из малообеспеченных семей (священников, мелких чиновников, обедневших дворян), получившие возможность учиться, делать карьеру, занять видное место в обществе как раз благодаря реформам Александра II. Но учеба и служба их не манили: они мечтали «осчастливить» народ и страну, перестроить все в России по своему усмотрению. С конца 1850-х гг. они начали объединяться в тайные кружки и союзы, вырабатывать стратегию и тактику борьбы с существовавшим общественным строем.

Общая численность их никогда не была большой: в период «расцвета» народничества, в 70-е гг. XIX в., их по всей России насчитывалось не более двух тысяч человек. Опьяненные идейным «горением», они шли на акты фанатического самопожертвования, что невольно вызывало симпатию немалого числа русских людей, далеких от революционных устремлений. Симпатия к народникам в кругах «просвещенной публики» объяснялась духовно-нравственным климатом русского общества. Издавна в России социально-этические нормы формировались в русле православно-христианской традиции сострадания униженным и оскорбленным, а бескорыстное общественное подвижничество всегда считалось великой общественной добродетелью.

Общественно-политические воззрения народников являли странный симбиоз христианской этики и социалистических теорий. Как позже справедливо заметил А. Ф. Керенский, «это своеобразное русское движение интеллектуально было связано с едва начинавшимся тогда в Европе социалистическим движением, эмоционально – с христианством». Многие лидеры народничества, эти, как писали о них клевреты, «апостолы» и «мадонны» революции, несомненно, испытывали влияние христианского этатизма.

Известная народница, одна из основателей партии социалистов-революционеров Е. К. Брешко-Брешковская (1844–1934), которую после падения монархии в 1917 г. многие газеты и соратники называли «бабушкой русской революции», на склоне лет вспоминала, что «путь страдания» она избрала еще в раннем возрасте под влиянием чтения Евангелия и Жития святых. «Я была потрясена тем, что я слышала от матери и в особенности жизнью великомученицы Варвары, и решила еще девочкой пострадать за народ». В свою очередь, другой известный народник, «дедушка русской революции» Н. А. Морозов (1854–1946), один из организаторов убийства Александра II, коротал свои дни на каторге сочинением «истинного жизнеописания Христа». Пользовавшаяся же беспредельным почитанием в среде революционеров – «богоматерь террора» – В. Н. Фигнер (1852–1942) утверждала, что «путь в революцию ей открыло Евангелие». Сходные интересы и признания можно обнаружить в биографиях и многих других «борцов за счастье народное».

Бросая бомбы, убивая кинжалом из-за угла, стреляя из револьвера в одних, они хотели сделать счастливыми других. Эта «социальная философия» не имела ничего общего с христианством, утверждающим самоценность каждой человеческой жизни. Однако народники не испытывали раскаяний, они воспринимали собственные кровавые акты как народный ответ «самодержавной деспотии». Их отличала фанатическая ненависть к общественному устройству в России. Им не нужны были преобразования, они мечтали о крушении. Во имя осуществления этой мечты молодые люди шли на самые невероятные поступки, жертвовали карьерой, а нередко и жизнью (и не только своей).

Все народнические декларации пропитаны духом ненависти. С начала 1860-х гг. в различных районах России, в университетах, аптеках, магазинах стали появляться или написанные от руки, или отпечатанные на гектографе листки, содержавшие угрозы в адрес власти, наполненные призывами сокрушить государственный строй и установить новый общественный порядок. Различались эти тексты лишь степенью грамотности составителей. По своему содержанию они были очень схожи.

«Для окончательного разрыва с кровожадным деспотизмом русского императорства торжествующая революция должна уничтожить права наследственной короны, и громадная социальная партия, питающая ненависть к дому Романовых, будет первой представительницей в его неизбежном истреблении». «Россия стонет под тяжким игом деспотизма вечно пьяных, безумных государей, и народ русский, вероятно, привыкший к этому безобразию, молчит и стонет. Что же заставляет его стонать? Неужели он не может освободиться от этого варвара – ИМПЕРАТОРА?» «Революция должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови». «Скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком „Да здравствует социальная демократическая республика Русская!“ двинемся на Зимний дворец истребить живущих там».

Подобного рода ритуально-кровожадные пассажи содержались в подавляющем большинстве нелегальных документов той поры. «Геростратов комплекс» авторов таких воззваний подтверждает распространенный вывод о том, что контингент народников по преимуществу формировался из людей с неуравновешенной психикой.

Неизменно выступая от имени «народа», «народоправцы» этот самый народ не знали и не хотели знать. Его нравы и психологию они постигали по «Запискам охотника» И. С. Тургенева, по рассказам и романам Г. И. Успенского, повестям Н. Г. Помяловского, публицистическим сочинениям В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского. По сути дела, народничество всегда являлось замкнутой организационно-идеологической кастой, члены которой самоотверженно боролись за воплощение в жизнь утопической мечты. После того как появились русские переводы Ф. Лассаля и К. Маркса, после Парижской коммуны 1871 г. народничество начало приобретать черты доктрины «рабочего социализма», в соответствии с которой, в отличие от стран Запада, в России главную роль в будущем социальном перевороте сыграет не промышленный рабочий, а крестьянин.

Первой заметной народнической организацией стала «Земля и воля», существовавшая в 1861–1863 гг. и объединявшая несколько десятков юношей и девушек – большей частью студентов различных петербургских учебных заведений. Возникла она в период, когда противники режима не сомневались, что скоро грядет народное восстание. По мере исчезновения надежды на скорое крушение «деспотической власти» землевольцы пришли к убеждению, что сам народ не сможет поднять восстание для установления «социалистической республики». К этой заветной народнической цели его надо подготовить, «просветить». К этому же призывали молодых людей их «духовные отцы».

В 1861 г. А. И. Герцен в своем «Колоколе» призвал русских революционеров «идти в народ», чтобы вести там революционную пропаганду. В 1860-е гг. началось «хождение в народ», достигшее своего апогея в 1870-е гг. Сотни молодых людей устремились в деревню, устраивались там фельдшерами, землемерами, ветеринарами, «новыми землепашцами» и при каждом удобном случае вели беседы с крестьянами, объясняя им, что для того, чтобы ликвидировать притеснения, чтобы добиться благополучия и достатка, надо свергнуть власть и устроить «народную республику». Народники не призывали честно трудиться, получать образование, повышать культуру земледелия. Их это не интересовало. Они настраивали крестьян готовиться к восстанию.

Подобные беседы заканчивались почти всегда одинаково. Крестьяне, которые многим в своей жизни были недовольны, слишком верили в Бога и безусловно почитали царя, чтобы довериться этим странным городским молодым людям, которые сами почти ничего не умели толком делать, но призывали к бунту. Пропагандистов они или сдавали полиции, или сами с ними расправлялись. Немалому числу «борцов за народное счастье» с трудом удавалось уносить ноги от разъяренной крестьянской толпы. Это «хождение в народ» продолжалось более десяти лет и окончилось полным провалом во второй половине 1870-х гг.

Потом свое крушение они сами и их многочисленные почитатели объяснили «усилением полицейских репрессий». На самом деле же все обстояло иначе. «Борцы за светлое будущее» и их эпигоны боялись признавать неоспоримый, но просто убийственный для них факт: в общем и целом крестьянство не только не проявляло никакого интереса и тяги к народнической демагогии, но и встречало этих «буревестников свободы» крайне враждебно.

После бесславного провала «агитационного этапа движения» народники решили, что необходимо развернуть террор против власти. Таким путем удастся посеять страх, растерянность, что ослабит государственный порядок и облегчит главную задачу – свержение власти царя. Один из лидеров «активного крыла» А. Д. Михайлов (1855–1884) следующим образом объяснил неизбежность террористической деятельности: «Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, то этим самым развязывают руки».

В 1876 г. возникла новая организация «Земля и воля», в программе которой уже было четко записано, что нужны действия, направленные на «дезорганизацию государства» и на «уничтожение наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства». Вторая «Земля и воля» объединила около двухсот человек и стала вынашивать планы организаций взрывов и убийств. Самым известным делом рук этих террористов стало убийство в 1878 г. шефа полиции генерала Н. В. Мезенцова.

В среде народников не все безусловно одобряли террор. Некоторые, как, например, известный в будущем марксист-революционер Г. В. Плеханов, отстаивали прежнюю тактику. Эти «умеренные» настаивали на продолжении «политической пропаганды» и не считали террор единственным средством решения политических задач. В 1879 г. организация «Земля и воля» раскололась на две организации: «Народная воля» и «Черный передел».

Бо2льшая часть народников – «непримиримые» – объединились в «Народной воле», стремившейся свергнуть монархию, созвать Учредительное собрание, ликвидировать постоянную армию, ввести общинное самоуправления. Немало и других, не менее утопических целей ставили себе нелегалы. Единственным средством борьбы они считали террор, называя убийства «революционным правосудием». Один из активистов этого направления Н. А. Морозов, тот самый, который после ареста сочинял трактат о жизни Христа, разъяснял в нелегальном «Листке „Земли и воли“» в марте 1879 г.: «Политическое убийство – это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и один из лучших агитационных приемов». Народники явились прямыми предвестниками большевиков, пришедших к управлению страной в конце 1917 г. и сделавших убийство «совершенным средством» «самозащиты и агитации».

Главной мишенью для народников с самого начала их террористической деятельности, еще с 1860-х гг., был царь. Первое покушение на него произошло в апреле 1866 г., когда недоучившийся студент Д. В. Каракозов пытался из револьвера убить во время прогулки Александра II в Летнем саду в Петербурге. Затем были другие покушения. Пятая их попытка, в 1880 г., гулким эхом отозвалась по всей России.

5 февраля 1880 г. произошел взрыв в главной императорской резиденции в Петербурге – Зимнем дворце. Царь Александр II в это время в одной из комнат дворца мирно беседовал со своим шурином (братом жены) герцогом Александром Гессенским, когда раздался сильный грохот. Оказалось, что двумя этажами ниже, под караульным помещением, злоумышленники заложили динамит (позднее выяснилось, что его было около двух пудов) и взрыв прогремел в половине шестого вчера, как раз в то время, когда должен был начаться обед. По счастливой случайности в срок трапеза не началась, и никто из членов императорской фамилии не пострадал. Но погибло 13 солдат караула и 45 было ранено, из которых несколько человек позже скончались. Царь немедленно распорядился представить ему список вдов и сирот. Все они получили щедрое пособие.

Власть не бездействовала. Членов нелегальных террористических групп арестовали, предавали суду. В 1860–1870-е гг. состоялась серия судебных процессов, на которых выносились приговоры, в том числе и смертные. Однако к высшей мере наказания приговаривались единицы. (За весь XIX в. в России за политические преступления было казнено около 500 человек, за уголовные же преступления смертная казнь в России вообще не применялась.)

Эти процессы порой становились не столько мерой устрашения, сколько «школой мужества». Открытая судебная процедура с участием адвокатов, в присутствии публики и журналистов, способствовала тому, что некоторые из процессов превращались в своеобразный бенефис террористов. Речи, произносимые обвиняемыми и их защитниками, были наполнены выпадами против существующего общественного строя, пламенными призывами бороться за «благо народа». Отчеты о судебных заседаниях публиковались на самых видных местах в газетах, а сами антигосударственные декларации обвиняемых размножались в нелегальных типографиях и распространялись по всей стране. Агитация оказывала свое воздействие. Если встать в ряды революционеров стремились лишь единицы, то сочувствующих «высоким идеалам» и «жертвенности» находилось значительно больше.

Положение дел в империи расстраивало и озадачивало немалое число людей. В их числе и самого царя. Казалось бы, что проводившиеся реформы должны встречать поддержку и понимание образованных, наиболее энергичных, которым они-то и открывали большие возможности. Но часто происходило нечто совсем иное. Университеты превращались в центры антиправительственной пропаганды, некоторые земства и городские думы больше интересовались не делами благоустройства, а политическими вопросами.

Появились группки молодежи, как правило из недоучившихся студентов, ставшие носителями разрушительных тенденций. Эти, как их часто называли, «нигилисты» (от латинского слова nihil – «ничего») отвергали все, осмеивали и отбрасывали любые авторитеты: власть, церковь, прошлое. Эти нигилисты (термин И. С. Тургенева) и пополняли ряды тайных антиправительственных организаций, распространявших подстрекательские листовки, а некоторые перешли и к вооруженной борьбе против порядка и закона.

4 августа 1878 г. в самом центре Петербурга ударом кинжала был убит шеф жандармов, генерал-адъютант Н. В. Мезенцов. Убийце, члену «Земли и воли» С. Кравчинскому удалось скрыться за границу, где он выпустил брошюру, в которой, обращаясь к власти, восклицал: «Вы – представители власти; мы – противники всякого порабощения человека человеком, поэтому вы наши враги и между нами не может быть примирения». Александр II лично следил за сыском и дознанием по делам политическим, читал не только рапорты должностных лиц, но и многие нелегальные издания, изъятые при арестах и обысках. Он знал эту литературу, имел представление о настроениях нигилистов, но не мог понять причину той страстной ненависти, которую эти несчастные испытывали. Он прекрасно знал, сколько в русской жизни плохого, темного, даже дикого. Но монарх понимал и другое: управление государством – не рулетка, где проигрыш и выигрыш быстро известен. В политике же требуется время и неспешность, необходимо терпение и еще раз терпение. Некоторые же молодые люди горят нетерпением. Они хотят не изменений, а разрушения. Но пока жив, он не допустит подобного. Из собственного опыта вынес убеждение, что ослабление центральной власти чревато непредсказуемыми последствиями.

Когда составлял завещание в 1876 г., то заповедовал наследнику: «Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне не удалось сделать для улучшения благоденствия дорогого нашего Отечества. Заклинаю его не увлекаться модными теориями, пещись о постоянном его (Отечества) развитии, основанном на любви к Богу и на законе. Он не должен забывать, что могущество России основано на единстве Государства, а потому все, что может клониться к потрясениям всего единства и к отдельному развитию различных народностей, для нее пагубно и не должно быть допускаемо».

Царя возмущало не только поведение группок нигилистов, но и столичной публики. Особое негодование вызвал случай, происшедший за несколько месяцев до гибели Мезенцова. 21 января 1878 г. дворянка Вера Засулич ранила выстрелом из револьвера петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. И за что же она вознамерилась лишить жизни верного царского слугу? За то, что он приказал наказать розгами одного заключенного за нарушение тюремного режима. Потом же случилось совсем невероятное. На суде по этому делу в конце марта 1878 г. звучали невозможные речи, злодейке устраивали овацию, а коллегия присяжных вынесла ей оправдательный приговор, и она была отпущена на свободу прямо в зале суда! А на Литейном проспекте, около судебного здания, состоялась шумная восторженная манифестация в ее честь!

С целью навести порядок в стране царь решил сосредоточить власть в руках доверенного человека. Выбор пал на графа М. Т. Лорис-Меликова (1825–1888), прославившегося смелыми и решительными действиями в годы Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и в борьбе с эпидемией холеры, наблюдавшейся в Астраханской губернии. Граф получил большие полномочия. В России заговорили о диктатуре.

Новоявленный «диктатор» отнюдь не хотел прибегать к строгим мерам. Он был уверен, что если обратиться к уму и сердцу молодых людей, то те, кто увлекся революционной борьбой, прозреют и перестанут быть ненавистниками государства. (Дальнейшее показало, что это была напрасная надежда.) Лорис-Меликов полагал, что необходимо провести преобразование в политическом управлении и тогда наступит общественное спокойствие. Он настоял на упразднении III отделения Императорской канцелярии, вместо которой был создан Департамент полиции, вошедший в состав Министерства внутренних дел. Было снято несколько высших сановников империи, не пользовавшихся симпатией в либеральных кругах. Лорис-Меликов выдвинул предложение привлечь к выработке новых законов выборных от населения. С этой целью предполагалось учредить совещательную комиссию при Государственном совете. Царь одобрил эту мысль.

Однако все эти действия и призывы не произвели впечатления на народников. Одержимые манией убийства, они продолжали вынашивать идею убить царя, надеясь, что таким путем им удастся вызвать панику и восстание. Руководители «Народной воли» – недоучившийся студент А. И. Желябов и порвавшая со своими родителями дочь генерала С. Л. Перовская – с группой единомышленников составили план покушения. Оно намечалось на 1 марта 1881 г. Накануне полиции удалось напасть на след заговорщиков и арестовать Желябова, но это не изменило планов террористов.

В воскресенье 1 марта 1881 г. примерно в 14 часов 30 минут на берегу Екатерининского канала в карету царя была брошена бомба. Это явилось шестым по счету покушением. Александр II не пострадал, но экипаж был разрушен, убиты кучер и мальчик прохожий. Казалось, что снова Господь явил милость и спас русского царя. Однако через несколько минут другой злоумышленник, находившийся рядом, бросил новую бомбу, теперь уже прямо под ноги самодержца.

Когда развеялся дым, то сопровождающие увидели на мостовой окровавленного самодержца с раздробленными ногами. Подбежавшему младшему брату великому князю Михаилу Николаевичу монарх прошептал: «Поскорее, во дворец, там умереть». Это были последние слова Царя-Освободителя. Его привезли в Зимний. Там его соборовали, и умирающий сумел принять Святое причастие. Прошло еще полчаса, и лейб-медик С. П. Боткин констатировал смерть. Это случилось в 3 часа 15 минут пополудни 1 марта. В России кончилась одна эпоха, начиналась другая…

До сих пор отношение к народникам вызывает научные споры, а их историческая роль подвергается полярным интерпретациям. Однако понимание характера народничества невозможно без учета их позиции в последующем, когда в стране утвердилась власть марксистов-ленинцев-сталинцев. Те из них, кто дожил до «красного торжества» и остался в России, потом мирно существовали, получали элитные квартиры, «усиленные» пайки, сидели в президиумах юбилейных собраний, писали воспоминания и статьи об «ужасах царизма» и о своей «великой борьбе». Кругом царила оргия убийств, некогда столь любимое ими крестьянство уничтожалось миллионами, а они молчали. Они боялись за свою жизнь даже на краю могилы. Но существовало и еще одно обстоятельство, делавшее бывших «бесстрашных борцов за народное счастье» немыми и глухими в годы невиданного лихолетья. Большевики являлись прямыми продолжателями «славного дела» народовольцев и довели до логического конца их главный принцип-девиз: убей неугодного. Признать же зверства коммунистов – значит надо было признать преступную бессмысленность собственной жизни, пустопорожность собственных целей, фальшивость идеалов. На подобное мужественное самоотречение никто из бывших народников так и не отважился…

Александр Александрович Романов стал императором России под именем Александра III 1 марта 1881 г. В тот день в 15 часов 35 минут в главной императорской резиденции в Петербурге – Зимнем дворце – скончался его отец, император Александр II. День восшествия на престол навсегда остался для Александра III днем скорби. Он в резкой форме отметал все попытки придать ему некий торжественный характер. В 1886 г. министр иностранных дел Н. К. Гирc получил в этой связи категорическое «монаршее разъяснение»: «Для меня этот день не является праздником, и я не принимаю никаких поздравлений».

Александру III только за четыре дня до смерти отца исполнилось 36 лет. Из числа предшественников царей-императоров (с 1721) лишь двое занимали престол в более зрелом возрасте: прадед император Павел I, которому при воцарении в 1796 г. минул 41 год, и отец, Александр II, принявший в 1855 г. корону, имея от роду без малого 37 лет.

До момента восшествия на трон Александр III шестнадцать лет был престолонаследником, успел за это время многое повидать и перечувствовать. Полтора десятка лет состоял членом Государственного совета (главного законосовещательного органа империи), принимал участие в работе Комитета министров, командовал различными частями гвардии и более десяти лет занимал пост командира самого престижного подразделения ее – лейб-гвардии Преображенского полка, имел воинское звание генерал-лейтенанта.

В 1877–1878 гг. Александр Александрович принимал участие в войне против Турции за освобождение Болгарии. Девять месяцев находился на передней линии сражений на Балканах, командуя одной из частей русской армии, где проявил себя смелым, но осторожным командиром. За успехи в военных баталиях был удостоен различных наград, в том числе и высоко им чтимого ордена Святого Георгия (Георгиевского креста), дававшегося исключительно за боевые заслуги.

Будучи наследником престола, Александр немало путешествовал, бывал неоднократно за границей – в Австрии, Германии, Франции, Дании, Англии, Бельгии, Голландии, Швеции. Лично познакомился с некоторыми известнейшими политическими деятелями. Гостил у английской королевы Виктории, у императоров Германии и королей Пруссии Вильгельма I и Вильгельма II, встречался с Наполеоном III, канцлером О. Бисмарком. Был на «ты» с наследником британского престола Альбертом-Эдуардом герцогом Уэльским (Эдуард VII), датским наследным принцем Фредериком (Фредерик VIII), датским принцем Вильгельмом – греческим королем Георгом I. На протяжении многих лет неизменно питал большую душевную симпатию к своему тестю – королю Дании Христиану IX.

В октябре 1866 г. цесаревич Александр женился на принцессе Датской Дагмар (Марии-Софии-Фредерике-Дагмар), принявшей православие и ставшей в России Марией Федоровной (1847–1928). Брак принес Александру Александровичу и Марии Фёдоровне шестерых детей: Николая (1868–1918), Александра (1869–1970), Георгия (1871–1899), Ксению (1875–1960) Михаила (1878–1918), Ольгу (1882–1960).

Александр III стал царем при весьма печальных обстоятельствах. Его предшественник, «дорогой Папа2», погиб насильственной смертью, система государственного управления находилась в параличе, финансы страны были расстроены. Недовольство явно ощущалось в различных кругах общества. Либерально настроенные люди считали, что «нестроения» проистекают из непоследовательности и половинчатости общественных реформ, начавшихся в 1860-х гг. Некоторые даже полагали, что курс преобразований должен касаться не только отдельных сторон жизни страны, но и затронуть политическую систему в целом. В последние годы царствования Александра II разговоры на тему о необходимости к переходу к конституционно-представительному образу правления стали чрезвычайно модными не только среди интеллигенции, но даже и в высшем обществе России.

Представители же консервативных кругов видели источник социального брожения в скороспелых и непродуманных решениях, направленных на быстрое реформирование «всего и всех». Они были убеждены, что либеральные приемы управления, развитие социальных прав и свобод, представительные формы управления, может быть, и хороши в других странах, но не подходят для России, где принципы царской власти базировались не на писаных законах, а на религиозно-нравственных принципах, которые по самой своей сути не могли подлежать реформированию. Твердая и честная власть – вот что может вывести страну из кризиса.

Будучи цесаревичем, Александр Александрович не всегда в душе одобрял то, что делалось его отцом. Однако никогда не только не критиковал, но даже и не высказывал неудовольствия, полагая, что нежелательные меры и решения были «навязаны Папа2» его окружением. Со многими же сановниками и министрами нередко «полемизировал» и в Государственном совете, и на заседаниях Комитета министров по поводу тех или иных решений. После же 1 марта 1881 г. Александр Александрович навсегда отбросил душевные неудовольствия, и его память об отце осталась высокой и светлой.

Первая задача, вставшая перед Александром III после воцарения, – укрепление власти и беспощадная борьба с террористами. В условиях общего брожения и сумятицы (некоторые уверенно предрекали скорое крушение) проводить дальнейшие эксперименты в области государственного управления представлялось немыслимым. 29 апреля 1881 г. появился Высочайший манифест, ставший программным документом нового царствования. «Посреди великой Нашей скорби глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких поползновений». Далее новый царь призывал всех верных сынов Отечества ободриться и содействовать «искоренению гнусной крамолы, позорящей землю русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России ее благодетелем, возлюбленным Родителем». О политических преобразованиях теперь речи не шло. Манифест для многих оказался неожиданным. Стало ясно, что времена либеральных реверансов миновали.

Александр III смело и решительно повел борьбу с врагами. После цареубийства прошли аресты и прямых исполнителей, и некоторых других, которые в этом злодеянии лично не участвовали, но готовили новые. Всего арестовали около пятидесяти человек. Самые главные – убийцы государя. Их было пятеро. Вина их была полностью доказана, и суд приговорил их к высшей мере наказания. Всего за время царствования Александра III, за тринадцать с половиной лет, были казнены 17 человек. В их число входил и старший брат Ленина Александр Ульянов, казненный за подготовку цареубийства в 1887 году.

Александр III не сомневался, что с врагами России надо вести непримиримую борьбу. Но не только полицейскими методами, но и милосердием. Надо различать, где истинные, непримиримые противники, а где заблудшие души, позволившие по недомыслию втянуть себя в противоправительственные действия. Такие достойны снисхождения. Император сам всегда следил за ходом дознания по делам политическим. В конце концов все судебные решения предоставлялись на его усмотрение, многие просили о царской милости, и ему надлежало знать подробности. Порой дело в суд не передавалось, а виновный получал царское прощение.

Александр III принял бразды правления, когда экономическое хозяйство страны если и не лежало в руинах, то очень скоро могло в них превратиться. Война с Турцией и массовый выпуск в обращение бумажных денег подорвали кредит и поставили финансы России на грань краха. После окончания войны делались попытки исправить положение. Заключили крупные займы за границей, и хотя банкротство не последовало, но тяжелое положение сохранялось.

В 1881 г. государственный долг превышал 1,5 млрд рублей (при государственном доходе в 653 млн, а ежегодные платежи по заграничным займам поглощали более 30 % всех государственных поступлений. Плохой урожай 1880 г. усугубил экономическое положение. Деньги стремительно обесценивались, деловая активность замирала.

Перед Министерством финансов император ставил главную задачу: выправить положение. При Александре III бюджету впервые за долгое время удалось добиться важного результата: статьи расходов и доходов стали сбалансированными. За время царствования Александра III все экономические показатели развития народного хозяйства России показывали неуклонный рост. Именно в этот период (в 1891) началось осуществление одного из крупнейших мировых экономических проектов XIX в. – строительство грандиозной железнодорожной магистрали через всю Сибирь. Страна медленно, но верно превращалась из страны сельскохозяйственной в страну аграрно-индустриальную.

Каждодневно в центре внимания монарха находились дела государственного управления. Царь знал, что сановники часто заняты не столько разработкой законов, не изучением предмета для подготовки обоснованных решений и законопроектов, а выведыванием настроений монарха, чтобы затем «попасть в тон». Эту манеру терпеть не мог и всегда старался не высказывать свое суждение о предмете до предстоящего обсуждения. Когда же ему говорили, что без заявления монаршей воли «будут разногласия», то не раз подчеркивал, что «присутствие разных мнений очень полезно для дела».

В то же время его раздражала манера затягивать вопрос бесконечными обсуждениями в министерских комиссиях, в госсоветовских заседаниях. Когда председателем Государственного совета стал его дядя великий князь Михаил Николаевич, то он ему все время напоминал «не тянуть», принять, наконец, решение. Однако никогда не стремился ликвидировать или игнорировать это законосовещательное учреждение, где заседали известные сановники, умудренные опытом государственного управления люди. Одновременно пресекал попытки превратить этот синклит во второе «Я» монарха. Свою позицию заявлял открыто: «Государственный совет есть ближайшее, помогающее мне и правительству учреждение, а не противодействующее ему».

За годы правления Александром III не было принято ни одного сколько-нибудь важного государственного решения, не был утвержден ни один закон без предварительного, нередко многолетнего обсуждения в кругу высших должностных лиц и специалистов. Распоряжения Александра III исполнялись, и самодержавная система работала на полную мощность, но это требовало огромных затрат времени, душевных и физических сил от самого самодержца.

Александр III знал историю России, дела своих венценосных предков и немало сделал для изучения ее. Когда в 1866 г. возникло Русское историческое общество, то цесаревич не только горячо поддерживал учредительскую идею способствовать развитию правильных знаний о прошлом России, но и стал деятельным участником собраний общества.

Местом заседаний сделался дом цесаревича, а затем царя. Библиотека Аничкова дворца превратилась на длительное время в центр регулярных собраний как маститых историков, так и любителей. Здесь читались доклады на различные темы, велись дискуссии по спорным вопросам, оглашались и обсуждались неизвестные до того документы. При прямой финансовой и неустанной моральной поддержке Александра III издавались объемные фолианты – сборники Исторического общества, содержавшие множество уникальных материалов. По инициативе Александра Александровича начался сбор воспоминаний участников обороны Севастополя 1854–1855 гг., которые потом публиковались в сборниках Исторического общества.

Близко к сердцу он принял и создание Исторического музея в Москве. Сама мысль создать доступное для обозрения публики национальное хранилище предметов русской старины существовала давно. Однако лишь в 70-е гг. XIX в. приступили к строительству большого здания на Красной площади, который был открыт для публики в год коронации Александра III в мае 1883 г.

Еще одной душевной привязанностью Александра III являлось собирание произведений искусства. Он не имел никаких специальных знаний, его вкус и представления формировались постепенно и со временем сделали из него завзятого коллекционера-любителя.

Вначале все было невинно. Оказавшись впервые в Дании, ему приглянулись некоторые изделия из стекла и фарфора, которые и приобрел «для украшения своего дома». Первые годы интерес дальше собирания случайных вещей, изделий из стекла, бронзы и фарфора не распространялся. Живопись не занимала. Своему учителю живописи признался, что «должен любить картины старых мастеров», ибо «все признают их великими», но «собственного влечения не имею».

Но уже в 1870-е гг. цесаревич начал проявлять «влечение» именно к изобразительному искусству и почти оставил собирание прочих вещей. Его пристрастия скоро стали вполне определенными: картины русских художников. Хотя в его коллекции находились работы и европейских художников (Ватто, Жерома, Галле, Робера, Мёбиуса, Бонвена и других), но приоритет отдавал отечественным живописным школам.

В середине 1870-х гг. цесаревич приобрел коллекцию разорившегося предпринимателя В. А. Кокорева, и его собрание обогатилось рядом первоклассных полотен русских художников: К. Брюллова, В. Боровиковского, Ф. Бруни, М. Клодта, П. Васина, Н. Сверчкова. Став царем, собирательские увлечения не оставил. Именно благодаря Александру III было приобретено для Эрмитажа парижское собрание древних раритетов известного коллекционера А. П. Базилевского (русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости), за которое из собственных средств царь заплатил 6 млн франков (более 2 млн рублей). В силу природной экономности Александру III было очень непросто решиться; долго колебался, просил сбавить цену. В конце концов соблазн сделать достоянием России уникальные ценности пересилил царские сомнения.

Когда в 1870 г. возникло Товарищество передвижных художественных выставок, а в 1871 г. начались регулярные выставки передвижников, то Александр Александрович сделался непременным посетителем вернисажей. Русская реалистическая школа живописи ему была близка и понятна. Он не только посещал, но и непременно покупал. Со временем установилась даже традиция на выставках передвижников: не продавать никаких работ до приезда Александра III. Хотя некоторые картины вызывали неудовольствие своим «резким содержанием» (картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» и Н. Н. Ге «Что есть истина?» по воле монарха сняли с показа), но на расположении к передвижникам это не сказалось.

То, что покупал Александр III, размещалось в Эрмитаже, в Гатчине, в царскосельских дворцах. Наиболее близкие вещи находили пристанище в его «петербургском доме» – Аничковом дворце. Здесь все было заставлено и завешено бронзовыми и серебряными вещами, фарфоровыми вазами и тарелками, металлическими безделушками, гравюрами и художественными полотнами. Во дворце находились и замечательные мраморные изваяния: «Святая Варвара» (скульптора В. Беклемишева), «Амазонка» (Н. Либериха), бюст императрицы Александры Фёдоровны (X. Рауха), «Пробуждение» (Л. Эпине), «Раздумье» (А. Клезантера). Несколько великолепных работ скульптора М. Антокольского украшали комнаты дворца: «Мефистофель» и «Нестор-летописец» (мрамор), «Ермак» (бронза), «Ярослав Мудрый» (горельеф; бронза).

Последние годы жизни Александра III увлекла мысль создать большой музей национального искусства. Он об этом не раз говорил с президентом Академии художеств, великим князем Владимиром Александровичем, и с другими людьми, имевшими отношение к искусству. Открытие для публики картинной галереи русской живописи братьев Третьяковых в Москве в 1892 г., которую царь посетил и «получил истинное наслаждение», утвердило его в желании организовать аналогичное общедоступное собрание живописи и в столице империи, однако осуществить намерение не успел. Лишь только при его сыне Николае II, в 1898 г., в Петербурге, в огромном Михайловском дворце, открылся подобный музей. Основу его коллекции составили произведения из собраний Романовых, в том числе и приобретения покойного царя. На фронтоне величественного здания значилось: Русский музей имени императора Александра III…

В последней четверти XIX в. царский двуглавый орел реял над огромными территориями Восточной Европы, Северной и Центральной Азии. На западе Российская империя граничила со Швецией, Германией, Австро-Венгрией, Румынией; на юге – с Турцией, Персией (Ираном), Афганистаном; на востоке – Китаем, Японией, США. Сама по себе обширность географического пространства делала из России мировую державу. Но этим дело не исчерпывалось. Куда более значительными являлись другие факторы: мощная государственная организация, военный и экономический потенциал страны.

Александр III наследовал корону в момент, когда Россия, пережив унижения и потери Крымской войны, возвращала себе статус полноправной великой державы. Хотя на Черном море флот еще не был воссоздан, а на Берлинском конгрессе 1878 г. русская дипломатия потерпела сильное поражение, ни один сколько-нибудь важный мировой вопрос не решался без участия царской империи.

В России царь всегда являлся «первым дипломатом»: вопросы внешней политики – первостепенная и приоритетная область забот монарха. Александр Александрович здесь никаких новшеств не вводил, взяв внешние дела под свой неусыпный контроль.

Вступая на престол, Александр Александрович не имел ни дипломатического опыта, ни определенной программы действий. Представлениями же обладал вполне четкими. Его «политическая философия» проста, ясна и практична: правительство должно проводить политику, исключительно угодную России, только в ее интересах, не допуская их ущемления. При Александре III именно так Россия и поступала. Министр иностранных дел Н. К. Гирс позднее справедливо называл данный внешнеполитический курс «спокойной политикой».

В рескрипте на имя военного министра П. С. Ванновского царь писал: «Отечеству Нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России». Никому не угрожая, Россия в то же время не склонялась перед неблагоприятными обстоятельствами.

Вступив на престол, Александр III получил тяжелое наследство. Баланс внешнеполитической деятельности сводился с «отрицательным сальдо». Берлинский конгресс 1878 г. прозвучал погребальным звоном для русской внешней политики и главы Министерства иностранных дел князя A. M. Горчакова.

Пруссия, которую в Петербурге так опекали, которой так долго симпатизировали, которой не препятствовали одержать победу над Францией в 1870 г. и провозгласить Германскую империю, которую воспринимали как надежнейшего стратегического союзника, – «изменила», «предала». Александр III смотрел на дело несколько иначе: он не заблуждался насчет дружбы Берлина, знал, что там «ищут свою выгоду», и, не умаляя антирусских «заслуг» канцлера Бисмарка, справедливо спрашивал: «Сами-то куда глядели?» Ответа не было.

В начале 90-х гг. XIX в. Россия пошла во внешней политике на решительный шаг: заключила военно-политический союз с республиканской Францией. Государственные интересы возобладали над консервативными убеждениями царя, и две столь непохожие страны стали союзниками. В память о том важном событии в Париже был построен самый красивый мост через Сену – и по сию пору носящий имя императора Александра.

В свою очередь, Россия прорвала дипломатическую изоляцию и заручилась стратегическим союзником на случай возможных военных осложнений. Заключение франко-русского союза стало крупнейшим поражением германской дипломатии, означало крушение всех хитроумных политических комбинаций, так искусно и последовательно создаваемых в предыдущие десятилетия канцлером Бисмарком. В Берлине недооценили решимость русского царя и долго не хотели верить в свершившееся.

В январе 1894 г. царь заболел пневмонией. Несколько дней его положение оставалось очень тяжелым, и у многих стали возникать мысли о трагическом исходе. Потом вроде бы все нормализовалось. Царь стал появляться на официальных церемониях, принимал, посещал смотры и парады. 26 февраля ему исполнилось 49 лет, и никто не предполагал, что это последний день его рождения.

К концу лета состояние царя резко ухудшилось, обострилась старая почечная болезнь. Во второй половине сентября 1894 г. царская семья прибыла в Крым. Врачи считали, что сухой южный климат может улучшить состояние. Но этого не произошло. К началу октября 1894 г. почти все приближенные чувствовали, что царь долго не проживет (об этом вполне определенно говорили врачи). Врачи осматривали умирающего, что-то советовали, но Александр III отказывался исполнять их предписания, и лишь мольбами и слезами жене удавалось заставить мужа принять лекарство, сделать новую перевязку, согласиться на осмотр медиков. Но все усилия оказались тщетными. 20 октября 1894 г. в 14 часов 15 минут император Александр III скончался в Ливадии.

В эпоху царствования Александра III в России сохранялась строгая административная регламентация социальной жизни. Враги государственной власти подвергались преследованиям, арестам, высылкам. Такие факты имелись и до, и после Александра III, однако в оправдание непреложного тезиса о некоем «курсе реакции» именно этот период нередко характеризуют как особо мрачный и беспросветный. Гневных слов по этому поводу сказано много, конкретных фактов в подтверждение приведено куда меньше.

Сошлемся на мнение известного американского исследователя России Ричарда Пайпса, которого никто не может заподозрить в каких-либо симпатиях к монархической России, и уж тем более к Александру III. По его данным, за политические преступления (за другие провинности в России вообще не лишали жизни) в «период реакции» были казнены 17 человек. Все казненные или участвовали в цареубийстве, или готовились к нему, и ни один из них не раскаялся. Всего же за антигосударственные деяния было допрошено и задержано около 4 тысяч человек. Это данные за почти 14 лет!

Американский профессор логично заключил, что в свете обширности России указанные «цифры кажутся весьма незначительными». Вывод представляется обоснованным еще и потому, что в Российской империи к концу царствования Александра III проживало свыше 120 млн человек. Оставим любителям математики подсчет долей процента населения, непосредственно затронутого «репрессиями». Ясно, что ни о каком «разгуле» речь вести нельзя.

В период царствования Александра III страна динамично развивалась, социальные и экономические показатели заметно изменялись. Бюджет России к концу 1880-х гг. стал сбалансированным (ранее расходы неизменно превышали доходы), что позволило через несколько лет (уже при Николае II) перейти к введению золотого обращения.

Стремясь пополнить доходы, правительство повысило пошлины на импортные товары. Вводились новые прямые налоги, ставки старых налогов повышались. Эти меры затрагивали в первую очередь состоятельные слои населения. В 1882 г. был введен налог на имущество, переходившее от владельца к владельцу в результате завещаний и дарений, в 1885 г. были повышены (на 3 %) налоги на промышленные предприятия, поземельный налог, а также налог на недвижимое имущество в городах (дома, магазины, склады).

Одновременно государственная власть пошла на снижение налогообложения крестьянства, понимая, что без улучшения материального положения основной массы населения надеяться на качественное улучшение всего народного хозяйства невозможно. В 1882 г. был снижен на 12 млн рублей размер ежегодных выкупных платежей, а в 1883 г. появился царский указ, предписывавший приступить к отмене подушной подати.

Этот вид налога установил еще Пётр I. Его платили главным образом крестьяне (на дворян, духовенство и купцов он не распространялся). Ежегодно каждый мужчина-крестьянин («рабочая душа») обязывался вносить в казну определенную сумму. Размер ее в различных районах был неодинаковым (при определении этого налога в расчет принималась доходность крестьянских хозяйств и дополнительные заработки). К концу 1860-х гг. XIX в. подушная подать колебалась от 1 рубля 15 копеек до 2 рублей 60 копеек. В 1867 г. эти налоги принесли государству почти 70 млн руб. (более 10 % всех доходов).

Во время царствования Александра III произошло и еще одно примечательное событие: в 1882 г. был учрежден Крестьянский поземельный банк. Его задача состояла в том, чтобы выдавать отдельным крестьянам и крестьянским обществам (общине) кредиты для покупки земли. За первые десять лет на ссуды банка крестьяне приобрели в собственность более 2 млн десятин земли.

Политика поощрения индустрии, проводимая правительством Александра III, приносила экономические результаты и изменяла социальную структуру населения. Если в 1881 г. в России на фабриках и заводах трудились 770 842 рабочих, то в 1893 г. – уже 1 406 792.

Появление значительной категории наемных тружеников ставило перед властью задачу правового регулирования их положения. Именно при Александре III появляются законы, ставшие основой российского рабочего законодательства. В 1882 г. в России в структуре Министерства финансов возник новый государственный орган: Фабричная инспекция. Ее функция – следить за исполнением фабричного законодательства и предотвращать возникновение конфликтов между рабочими и хозяевами.

В том же 1882 г. появился закон, запрещавший детям до 12 лет работу на фабриках и заводах; рабочий день подростков до 15 лет мог длиться не более 8 часов, с перерывом после четырех часов, или 6 часов без перерыва. Запрещалось использовать несовершеннолетних (до 16 лет) на ночных работах, в выходные и праздничные дни.

Законом 3 июня 1885 г. воспрещалась ночная работа на текстильных фабриках женщинам и подросткам до 17 лет. Но такие ограничения не нашли понимания в самой рабочей среде, так как подобный труд в большинстве случаев оплачивался выше дневного. В инстанции сыпались прошения разрешить «добывать средства к пропитанию». 24 апреля 1890 г. положение было видоизменено: работа женщинам и подросткам разрешалась, но лишь с согласия фабричной инспекции.

3 июня 1886 г. появились важные нормативные акты: «Правила о найме рабочих на фабрики, заводы и мануфактуры» и «Особенные правила о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих». Они регулировали взаимные обязательства рабочих и нанимателей и предусматривали: заключение договора найма с записью его условий в расчетной книжке (величины заработной платы, стоимости аренды жилья и т. д.); размеры штрафов за нарушение трудового распорядка, обязывая хозяев направлять штрафные суммы в особый капитал для выдачи пособий рабочим. Закон запрещал выдавать зарплату продуктами или товарами, взимание платы на врачебную помощь. Хозяева отныне не имели права понижать заработную плату после заключения договора о найме, уменьшать число рабочих дней. Выдача заработной платы должна была производиться не реже одного-двух раз в месяц, причем из этих сумм не разрешалось делать вычеты для уплаты долгов рабочего. Для того времени подобные нормативы являлись огромным шагом вперед.

Александр III не принадлежал к числу социальных экспериментаторов, готовых ставить опыты над подвластной империей. Происходившие при нем изменения приемов управления и форм социальной жизни отражали трудный поиск приемлемого соотношения между «потребностями времени» и «возможностями страны». В числе особо значимых и показательных шагов в этом ряду – преобразование местного самоуправления, учебного дела, судопроизводства.

Местное управление, сформированное при Александре II, наделяло земства и города большими правами в деле решения местных нужд. Однако законодательство о земском и городском самоуправлении оставляло много правовых неясностей и во взаимоотношениях между самими местными органами, и в отношениях с государственной властью. Сенаторские ревизии некоторых губерний, проведенные в 1880–1881 гг., выявили множество проблем и злоупотреблений.

После отмены крепостной зависимости в 1861 г. крестьянство имело местное самоуправление в виде особых крестьянских органов – сельских и волостных (сельские старосты, сельский и волостной сход), в ведении которых находились повседневные, текущие дела крестьянской общины. Они подчинялись государственному должностному лицу – мировому посреднику, имевшему право утверждать и отрешать от должности избранных крестьянством лиц (волостного старшину, сельского старосту), решать крестьянские судебные тяжбы (при иске не выше 30 руб.), заключать под арест сроком до 7 дней и наказывать розгами до 20 ударов. Мировые посредники назначались губернатором по согласованию с губернским предводителем дворянства из числа местных дворян. Следующими инстанциями государственного крестьянского управления являлись съезды мировых посредников и особые уездные и губернские по крестьянским делам присутствия.

Важнейшая задача мировых посредников состояла в урегулировании земельного раздела между крестьянами и их бывшими хозяевами – дворянами-землевладельцами. В 1874 г., когда и эта проблема в главном была решена, институт мировых посредников ликвидировали. Их обязанности перешли к уездным по крестьянским делам присутствиям, к начальникам полиции и судебным учреждениям.

Однако единообразного крестьянского управления на местах так и не сложилось. Законодательные неясности вели к дублированию функций, вносили сумятицу в административные дела, порождали злоупотребления и произвол. Неустроенность крестьянского управления становилась очевидной. Ослабление государственного контроля вело не к «повышению социальной ответственности», а лишь к ослаблению общих устоев. Эту сумятицу в управлении некоторые газеты и журналы называли «демократическим крестьянским самоуправлением».

Александр III не сомневался, что когда обязанности, а значит и ответственность распылены, то и спросить по-настоящему не с кого. Императору понравилась идея учредить новый институт – земских начальников, обязанных надзирать за положением дел в сельском мире и оперативно разрешать текущие дела. По сути дела, речь шла о возвращении в крестьянскую жизнь мировых посредников, но с более широкими правами.

Такое предложение очень отстаивал министр внутренних дел граф Д. А. Толстой, считавший, что появление земского начальника, наделенного административными и судебными полномочиями, укрепит государственную вертикаль власти и улучшит эффективность управления. Согласившись с этим мнением в принципе, император, как и в других случаях, решил подробно рассмотреть предложение в департаментах Государственного совета. Несколько лет проект обсуждали, и лишь в начале 1889 г., после неоднократного напоминания императора, дело дошло до голосования. Мнения разделились. Меньшинство (13) поддержало графа Толстого, а большинство (39) выступило против наделения земского начальника одновременно административными и судебными правами.

Получив журнал Государственного совета, Александр III 28 января 1889 г. «собственноручно начертать соизволил» резолюцию: «Соглашаясь с мнением 13 членов, желаю, чтобы мировые судьи в уездах были упразднены, для того, чтобы обеспечить нужное количество надежных земских начальников в уезде и облегчить уезду тяжесть платежей. Часть дел мировых судей может перейти к земским начальникам и в волостные суды, а меньшая часть, более важные дела, могли бы отойти к окружным судам». Понадобилось еще несколько месяцев, прежде чем монаршая воля обрела форму законопроекта, который царь утвердил 12 июля 1889 г.

Земские начальники назначались губернатором из числа дворян, владевших недвижимой собственностью в данном районе, имевших среднее или высшее образование. В их руках сосредоточивались административная власть над органами крестьянского самоуправления, контроль за деятельностью волостных и сельских управлений, утверждение избранных лиц в уезде. Земскому начальнику передавалась и функция мирового судьи.

Преобразование крестьянского управления вызвало необходимость корректировки и земского управления. Всесословные выборные органы земского самоуправления возникли в 1864 г., им принадлежали дела «о местных хозяйственных пользах и нуждах». Привлечение к управлению местных жителей по выбору являлось важным шагом в развитии социальной самодеятельности населения. Однако со временем выявились и крупные недостатки в организации всего начинания. Средства для своих целей земства могли получать путем введения особого (земского) налогообложения. Закон четко не очерчивал ни пределы этих сборов, ни их соотношение с государственными повинностями. Естественно, что сразу начались конфликты и тяжбы. Земства сетовали, что у них не хватает средств для строительства и содержания больниц, школ, что нет денег на ремонт и строительство дорог. В свою очередь, состоятельные местные жители, особенно предприниматели, постоянно жаловались на финансовый произвол, на «земскую обдираловку», уверяли, что получаемые средства земствами разбазариваются, что значительная их часть расходуется на оплату служащих земской управы.

Утверждалось, что одна из главных причин неэффективной работы земств состоит в самом составе земских органов. Ввиду низких имущественных избирательных цензов в состав земских управлений нередко попадали люди, не связанные с хозяйственными интересами данной местности. При этом далеко не все избранные отличались политической благонадежностью. В силу этого в некоторых земствах предпочтение отдавали не решению практических задач благоустройства, а бесконечным дискуссиям о вещах часто весьма отвлеченных. Иногда дело доходило до того, что заседание земского собрания походило на антиправительственную сходку.

После длительных обсуждений и согласований Александр III 12 июня 1890 г. утвердил новое Положение о губернских и уездных земских учреждениях. Суть изменений сводилась к следующему. Система распределения земских избирателей по роду имущества заменялась распределением их по трем сословным группам: дворянской, городской и крестьянской, с предоставлением дворянскому элементу численного преобладания в земских собраниях. Высшее наблюдение за деятельностью земских собраний возлагалось на министра внутренних дел, текущее же – на губернатора и особую при нем коллегию – губернского по земским делам присутствия. Все постановления земских собраний предоставлялись теперь на утверждение губернатору, который в случае своего несогласия с решением апеллировал к министру внутренних дел. Губернатор получал право на время приостановить решение земского собрания, если считал, что оно не соответствует закону. Однако земства имели возможность отстаивать свою правоту в суде, обжаловать решения губернатора и министра в высших инстанциях. Разногласия между земствами и государственными ведомствами окончательно разрешались Сенатом, если речь шла о законности постановлений земства, и Государственным советом и Комитетом министров, когда вопрос касался целесообразности распоряжений земства.

Вслед за земским подверглось переустройству и городское общественное управление, действовавшее на основании Городового положения 1870 г. После его появления развитие городского хозяйства добилось заметных успехов – дело благоустройства городов сильно продвинулось, однако выяснились и недостатки Устава 1870 г. Они во многом проистекали из системы городских выборов, неудовлетворительности состава и устройства органов управления, фактической бесконтрольности в расходовании городских фондов, в отсутствии надлежащих правил составления смет и отчетов.

11 июня 1892 г. Александр III утвердил новое Городовое положение, направленное на упорядочение городского самоуправления. Существовавшая ранее практика избрания гласных городских дум в соответствии с размером уплачиваемого ими в пользу города налога привела к тому, что почти во всех городах образовались, с одной стороны, влиятельное меньшинство крупных плательщиков городских налогов, а с другой – бесправное большинство мелких домовладельцев. Фактическими хозяевами городского магистрата нередко становились люди, не имевшие никакой значительной недвижимости в данном городе и лично незаинтересованные в благоустройстве.

Теперь положение менялось: избирательные права сохранялись лишь за собственниками недвижимых имуществ, а также за лицами, приобретавшими купеческие свидетельства в данном месте: первой гильдии для столичных городов и первой и второй гильдий для всех прочих. В отношении утверждения должностей, контроля и обжалования решений местных органов самоуправления вводились нормы, сходные с Земским положением.

При Александре III произошла корректировка и некоторых сторон судопроизводства. Утвержденные императором Александром II в 1864 г. судебные уставы вводили в России для того времени самую демократическую судебную процедуру. Суд отделялся от администрации, утверждалось равенство всех перед законом, гласность и состязательность сторон в судебном процессе, несменяемость судей и судебных следователей. Уставы устанавливали в России суд присяжных и институт присяжных поверенных (адвокатов).

Коронный суд имел две инстанции. Первой являлся окружной суд, а второй – судебная палата. В отдельных губерниях, в зависимости от их размеров и численности населения, могло существовать от одного до трех окружных судов. Несколько губерний составляли судебный округ во главе с судебной палатой. На местном уровне существовала еще категория мировых судей, занимавшихся рассмотрением мелких исков и бытовых тяжб. Суд присяжных действовал в рамках окружного суда, в его компетенцию входили уголовные преступления. Присяжные заседатели (обычно их число не превышало 14 человек) избирались на основе имущественного ценза из числа местных жителей. Они устанавливали лишь виновность или невиновность подсудимого, а меру наказания определял судья. Суд присяжных отражал стремление судить человека не только «по букве закона», но и «по сердцу».

Судебная практика показала, что в делах, касавшихся тяжких преступлений, в том числе и политических, подобное правило порой приводило к оправданию преступлений. Самым известным случаем такого рода стал в 1878 г. процесс над Верой Засулич, которую коллегия присяжных признала невиновной.

Создатели передовых судебных уставов 1864 г. не предполагали, что вводимая система гласности судопроизводства приведет к нежелательным общественно-политическим последствиям. Как правило, судебные заседания являлись открытыми. Исключение делалось лишь при разбирательстве богохульства, оскорбления женской чести и некоторых категорий имущественных дел. Ограничения на информацию о подобных процессах не налагалось, и газеты подробно воспроизводили речи подсудимых и адвокатов, являвшиеся порой по существу антиправительственными декларациями. Зал суда становился трибуной политической агитации. Находились юноши и девушки, для которых такие отчеты становились своего рода «политическими университетами». На обличительных речах террористов они постигали «премудрость ненависти».

12 февраля 1887 г. царь одобрил заключение Государственного совета, в соответствии с которым доступ в судебное заседание малолетних и учащихся запрещался, двери судебного заседания закрывались для публики в тех случаях, когда суд признавал, что обстоятельства разбирательства могут оскорблять религиозное чувство, нравственность, затронуть достоинство государственной власти и нанести вред общественному порядку. В таких случаях никаких подробных отчетов, а уж тем более стенограмм судебных разбирательств публиковать не разрешалось.

Еще одно важное нововведение касалось самого проведения процесса. Такой указ царь подписал 7 июля 1889 г. Отныне наиболее тяжкие преступления, в том числе касавшиеся покушения на политические устои, изымались из ведения окружных судов и передавались в судебные палаты, где дела рассматривались судьями с участием сословных представителей (председателя дворянского общества, городского головы, волостного старшины местного уезда).

Несмотря на ряд нововведений, все основополагающие принципы Судебной реформы 1864 г. (несменяемость судей, независимость судопроизводства, суд присяжных, право на защиту) пересмотру не подлежали.

Преобразования коснулись и организации учебного дела в империи. В 70-е гг. XIX в. стало ясно, что дело организации просвещения нуждается в реорганизации. Даже самые «твердокаменные» приверженцы «исконных начал» и «исторических основ» не спорили с тем, что необразованность и невежество – общественное зло, что учебных заведений в империи явно не хватает, а кадры преподавателей готовятся плохо. Со всей определенностью обозначилась и еще одна проблема – организация высшего образования.

К моменту воцарения Александра III в Российской империи действовали университеты Московский, Дерптский (современный Тарту, Эстония), Петербургский, Казанский, Варшавский, Киевский, Новороссийский (Одесса), Гельсингфорсский (Хельсинки, Финляндия), Харьковский (Украина). В 1888 г. открылся и первый университет в Сибири – Томский.

Университетский устав 1863 г. предоставлял высшим учебным заведениям широкую автономию, передав «ученой корпорации» все дела по организации преподавания и внутреннего распорядка. Ректор и профессора избирались, студенты имели право на создание землячеств и ассоциаций «по интересам», дисциплинарные нарушения рассматривались особым университетским судом, существовала и особая университетская полиция.

Автономия высших учебных заведений, их обособленность от государства вели к тому, что они становились центрами антиправительственной агитации, нелегальная литература распространялась здесь почти свободно, а студенческие ассоциации главное внимание уделяли обсуждению жгучих политических вопросов. Беспорядки студентов, участие их в антиправительственных акциях стали обычным явлением в 60–70-е гг. XIX в. Обозначился и еще один существенный недостаток организации. Единых общероссийских учебных программ не существовало, и в каждом университете дисциплины преподавались на свой лад. В результате знания по одному и тому же предмету выпускников различных университетов часто мало сочетались.

В правительственных кругах считали ненормальным положение, при котором университеты, существовавшие главным образом на государственные средства, превращались в анклавы антигосударственной деятельности! Заводилами выступало меньшинство студентов, но именно это меньшинство и будоражило умы, мешало учиться остальным. Часть профессоров, особенно преподававших гуманитарные дисциплины, читали лекции не столько по своему предмету, сколько по текущей политической злобе дня, не скупясь на критику «общих порядков», разжигая страсти. При этом на них повлиять было почти невозможно, так как они избирались «ученой корпорацией». Подобная ненормальность требовала устранения.

Еще при Александре II в 1880 г. тогдашний министр просвещения граф Д. А. Толстой внес в Государственный совет проект нового университетского устава, предусматривавший усиление государственного контроля за высшими учебными заведениями (главные пункты: введение единых государственных экзаменов, назначение ректора Министерством народного просвещения, ликвидация университетского суда). Но тогда дело заглохло.

Задача наведения порядка в высших учебных заведениях досталась Александру III по наследству от отца. В ноябре 1882 г. министр просвещения И. Д. Делянов опять внес в Государственный совет проект изменения университетского устава, в основном совпадавший с предложениями Толстого. После длительных обсуждений в мае 1884 г. дело дошло до голосования общего собрания. Мнения разделились. Меньшинство поддержало предложение по введению контроля, большинство же высказало различные оговорки, настаивая на продолжении «изучения вопроса». Дело могло опять затянуться на годы.

Через три месяца царь созвал особое совещание, на которое пригласил высших должностных лиц империи для подробного обсуждения. Здесь опять прозвучали лишь аргументы, уже известные монарху по журналам Государственного совета. Выслушав доводы, самодержец решил больше не откладывать решение. 15 августа 1884 г. он утвердил мнение меньшинства Государственного совета. В России начала действовать новая редакция университетского устава.

Во время коронации Александра III в мае 1883 г. в России произошло событие огромной исторической важности: в Москве был освящен (открыт для молений) храм Христа Спасителя. Он был задуман как памятник России и русскому воинству в честь победы над Наполеоном. Указ о строительстве появился еще 25 декабря 1812 г., сразу же после изгнания французов из пределов России.

Первоначально храм предполагалось построить на Воробьевых горах по проекту архитектора А. Л. Витберга. Однако при Александре I была произведена лишь закладка храма, и работы вскоре прекратились. Необходимых средств на строительство просто не оказалось.

Николай I продолжил дело своего брата, но решил устроить храм несколько иначе. Проект Витберга был забракован, и по проекту архитектора К. А. Тона его решено было строить в центре города, на берегу Москвы-реки. Здесь храм начали сооружать в 1838 г., и к 1859 г. здание было построено. Затем начались внутренние работы, продолжавшиеся более 20 лет. Над отделкой храма трудились лучшие скульпторы и художники России: П. К. Клодт, В. И. Суриков, В. М. Васнецов, В. В. Верещагин, Г. И. Семирадский и другие. Внутри, на мраморных досках, были помещены все манифесты, изданные в Отечественную войну 1812 г., а также описания всех сражений. Это колоссальное сооружение одновременно могло вместить до 10 тысяч человек.

Реформы, проводившиеся в России во второй половине XIX в., практически не затронули организационную структуру Православной церкви. Как и раньше, царь оставался «верховным земным покровителем» Русской православной церкви, но непосредственными делами церковного управления ведал Святейший Синод. Он состоял из присутствия и собственно управления. Присутствие объединяло высших иерархов православной церкви, выносивших свои решения по важнейшим вопросам жизни церкви.

Компетенции Святейшего Синода принадлежали все дела церковной организации: истолкования церковных догматов, распоряжения по церковной обрядовости и молитвам, назначение церковных должностных лиц, заведование церковным имуществом, церковное просвещение, борьба с еретиками и раскольниками, церковная цензура, судебные дела духовных лиц. Возглавлял это влиятельное ведомство обер-прокурор Святейшего Синода. С 1880 г. и до конца 1905 г. на этой должности бессменно находился известный консервативный деятель К. П. Победоносцев (1827–1907).

К началу XX в. церковь делилась на 66 епархий: 64 в пределах России, одна в Америке (Алеутская) и одна в Японии. Каждая епархия, возглавляемая архиереем, назначаемым царем по согласованию с Синодом, подчинялась непосредственно Синоду. Епархиальный архиерей мог носить титул митрополита, архиепископа или епископа. Он являлся в пределах епархии не только высшим церковным административным лицом, но и «главным учителем веры и нравственности».

Структура местного церковного управления помимо архиерея включала еще духовную консисторию, ведавшую собственно управлением и церковным судом, училищный совет, занимавшийся делами церковно-приходских школ, и попечительский совет о бедных лицах духовного звания. Каждая епархия делилась на благочинные округа, пределы которых определялись епархиальным начальством. Каждый из округов включал от 15 до 35 приходских храмов. Вне епархий находились церкви придворного и военного ведомства, а также 10 крупнейших монастырей.

Всего в России к началу XX в. насчитывалось более 80 млн православных верующих и 37 тысяч приходов. В число православных входили и старообрядцы («раскольники»), которых, по данным Синода на 1895 г., насчитывалось около 13 млн человек и которые не подчинялись синодальному управлению.

В России действовали 4 духовные академии (900 студентов), 58 духовных семинарий (19 000 учащихся), 183 духовных училища (32 000 учащихся), 49 епархиальных женских училищ (13 300 учащихся) и 13 женских училищ духовного звания (2 100 учащихся).

С начала 1880-х гг. церковь стала играть активную роль как бы второго Министерства народного просвещения. Александру III была близка идея широкого развития в стране сети церковно-приходских школ. Подобные начальные учебные заведения не только давали основы грамотности, учили детей читать и писать, но и прививали духовно-нравственные ценности, так как преподавателями являлись по преимуществу приходские священники. К началу 1880-х гг. их число не достигало и пяти тысяч.

Этого было мало, но широкому развитию школьного дела мешало отсутствие средств и необходимого персонала. При Александре III положение изменилось. Утверждая 13 июня 1884 г. «Правила о церковно-приходских школах», император наложил резолюцию: «Надеюсь, что приходское духовенство окажется достойным своего высокого призвания в этом важном деле».

Несмотря на тяжелое состояние государственных финансов, вопрос о выделении добавочных средств на развитие церковно-приходского образования решался довольно оперативно. Уже в 1882 г. первые суммы поступили на счета Святейшего Синода (ведавшего церковно-приходскими школами). Их размер неизменно увеличивался. Забота власти способствовала небывалому увеличению числа церковно-приходских школ. Общее их число в 1894 г. достигло почти 31 тыс., в них обучалось более миллиона мальчиков и девочек.

Религиозно-православное попечение о нравственном здоровье народа проявлялось в период царствования Александра III и в особом внимании к нуждам духовенства. Еще при Николае I в 1842 г. были утверждены штаты церковных причтов, с отпуском из казны ежегодно значительных сумм на их содержание. При Александре II с 1861 г. поток средств почти прекратился, выделяемые деньги шли почти исключительно на нужды духовенства на окраинах России. Необеспеченность большинства церковнослужителей центральных губерний России превратилась в вопиющую проблему. Александр III распорядился «восстановить порядок», существовавший до 1861 г., что и было исполнено.

На протяжении четверти века обер-прокурором Святейшего Синода являлся Константин Петрович Победоносцев, назначенный на этот пост Александром II в 1880 г. В 1846 г. он окончил Училище правоведения, в 1860–1865 гг. занимал кафедру гражданского права в Московском университете и являлся одним из авторов либеральных правовых актов, введенных в действие в ходе Судебной реформы 1864 г. В 1868 г. стал сенатором, в 1872 – членом Государственного совета. Победоносцев был одним из образованнейших правоведов своего времени, написал целую серию историко-юридических трудов, а его «Курс гражданского права» в трех томах являлся учебным пособием нескольких поколений студентов.

Постепенно, под влиянием окружающей его действительности, К. П. Победоносцев полностью расстается с либеральными пристрастиями. После убийства Александра II его социальные взгляды окончательно окрашиваются в мрачные цвета. Причину общественных настроений, источник видимых недостатков реального мира он видит не в общественных учреждениях, не в системе отношений между людьми, а в нравственной природе самого человека. Несовершенные люди не могут построить на земле ничего совершенного – вот главный камертон мировоззрения К. П. Победоносцева. Человек слишком «грязен» и «темен», и пока душа его не просветлится светом Небесной Истины, то ждать ничего хорошего не приходится. Глубокий христианский скептицизм и мистицизм делали обер-прокурора Синода непримиримым критиком любых попыток социального реформирования. Его острый ум видел недостатки и темные стороны там, где другие их не замечали.

В 1896 г. появился победоносцевский «Московский сборник», статьи которого отразили главные мировоззренческие постулаты, как его назвали противники, «черного кардинала империи». Победоносцев категорически выступал против воспроизведения в России любых форм государственно-либеральных западноевропейских моделей, называя всеобщее избирательное право и парламентаризм «великой ложью нашего времени». Конструктивными факторами истории для него являлись Государство и Церковь, неразделимые «как дух и тело». Отделение церкви от государства неминуемо приведет к гибели и того и другого. Государство Русское может существовать только при сильной верховной царской власти, потребность в которой «глубоко таится в душе русского человека».

Победоносцев как широко образованный человек слишком хорошо знал историю, чтобы убаюкивать себя иллюзией о возможности тихого и бесконечно долгого недвижимого существования. В узком сановном кругу он не раз предрекал «неизбежное крушение». Эти речи производили странное впечатление в силу того, что звучали из уст высокопоставленного должностного лица, обязанного защищать «основы и начала», а не предрекать грядущую гибель. Победоносцева нельзя было обвинить в пассивности; он старался по мере сил и возможностей выискивать опасности и пресекать их. Однако политика недопущения и запретов, непременным сторонником которой являлся глава Синода, сама по себе была лишена какого-либо созидательного содержания и не сулила никакой перспективы стране.

К концу XIX в. Россия все еще оставалась сельскохозяйственной страной. Вне городов проживала подавляющая часть населения (более 85 %), а основными занятиями жителей империи являлись хлебопашество, скотоводство, различные сельскохозяйственные промыслы. К 1895 г. в России, при населении около 120 млн человек, насчитывалось 26,6 млн лошадей и 31,6 млн голов крупного рогатого скота.

К середине 1890-х гг. структура землевладения в 49 губерниях Европейской России (без Донской области, Царства Польского, Финляндии и Кавказа) была следующей. Государственных земель – 164,3 млн гектаров (38,5 %), удельных земель 8,0 млн гектаров (1,9 %), земель учреждений и юридических лиц (церкви, монастыри, города и т. д.) – 9,4 млн гектаров (2,2 %), крестьянских обществ – 155,3 (34,3 %), частных собственников – 99,5 млн гектаров (23,1 %).

По данным на 1900 г., среди индивидуальных частных землевладельцев по размеру земельной собственности все еще доминировали представители высшего сословия. Дворянам принадлежало 79,8 % земель, купцам и потомственным почетным гражданам – 10,7 %, крестьянам – 5,5 %, мещанам – 2,1 %. Прочие социальные группы (духовенство, иностранцы) имели в собственности менее 2 % земельных угодий Европейской России.

К началу XX в. в России имелась небольшая, но чрезвычайно влиятельная группа земельных магнатов, земельная собственность которых превышала 50 тыс. десятин. В общей сложности 155 личным собственникам (представителям 102 семей) принадлежали земельные владения площадью 16,2 млн десятин, что составляло около 20 % всего земельного фонда, находившегося в частных руках в Европейской России. Здесь преобладали представители старых аристократических фамилий, имена которых были хорошо известны: Барятинские, Белосельские-Белозерские, Бобринские, Волконские, Гагарины, Голицыны, Долгорукие, Меллер-Закомельские, Мусины-Пушкины, Нарышкины, Орловы, Строгановы, Шереметевы, Шуваловы, Юсуповы и некоторые другие.

Этой дворянской элите принадлежали не только сотни тысяч десятин усадебных владений, разбросанных в разных губерниях, но и крупная недвижимость в городах: дворцы, особняки, иногда целые кварталы доходных домов. Но со второй половины XIX в. уверенно утверждались среди крупнейших землевладельцев и предприниматели, к которым во все большем масштабе переходила собственность разорявшегося и бедневшего дворянства. Правда, это «оскудение» практически не касалось элитарной аристократической группы, но их монополия на владение латифундиями подходила к концу. К началу XX в. появились купеческие фамилии, имевшие в личном владении десятки, а иногда и сотни тысяч десятин земли.

В середине 80-х гг. XIX в. на долю России приходилось 20 % мирового производства пшеницы, 60 % ржи, 30 % ячменя, 25 % овса. Производство этих культур постоянно увеличивалось, рос и вывоз на мировые рынки. С конца XIX в. страна занимала лидирующее положение на мировом рынке сельскохозяйственной продукции. Около трети ее производилось в крупных аграрных хозяйствах. В крестьянско-общинном же землепользовании преобладали рутинные агротехнические приемы и архаичные сельскохозяйственные орудия. Продуктивность подобного производства была чрезвычайно низка.

Главными статьями экспорта империи традиционно являлись продукты земледелия и животноводства. Если в конце 1860-х гг. ежегодно в среднем экспортировалось около 55 млн пудов пшеницы, ржи, ячменя и овса, то через двадцать лет экспорт превысил 200 млн пудов, или увеличился почти в четыре раза. К концу XIX в. поставки из России покрывали почти 60 % продуктового импорта Западной Европы. Кроме зерновых, Россия много вывозила льна (на него приходилось ²/₃ всего мирового производства), леса, изделий из древесины, щетины, яиц, пеньки, мяса, птицы, кож. Основные предметы импорта: хлопок, красители, металлы, машины.

К началу царствования Александра III финансовое положение Российской империи являлось сложным. Война 1877–1878 гг. за освобождение славян стоила стране огромного напряжения сил и крупных материальных затрат. Для покрытия военных издержек государству приходилось прибегать к эмиссии бумажных денег, что неизбежно вело к инфляции. Если все государственные расходы России в 1870 г. составили около 600 млн рублей, то за 1877 г. эта сумма превысила 1,1 млрд рублей. Инфляция вела к удорожанию кредита и росту цен на товары и услуги.

Подобное положение везде и всегда отрицательно сказывается на экономике. Россия в этом отношении не являлась исключением. Когда цены растут, а деньги обесцениваются, то никакой предприниматель не рискнет затевать большое дело, так как надеяться на получение прибыли в такой ситуации трудно. Развитие экономики замедлилось, стал наблюдаться спад деловой активности. Если в 1876 г. в России возникло 13 новых акционерных компаний, то в 1877 г. не появилось ни одной, а шесть банков разорились («вылетели в трубу», как тогда говорили). Неурожай 1880 г. усугубил экономическую ситуацию.

Александр III сразу обратил внимание на экономическое положение страны. В мае 1881 г. министром финансов он назначил известного экономиста, профессора Киевского университета Н. Х. Бунге (1823–1895). Перед ним была поставлена цель: «навести порядок в финансовом хозяйстве». Новый министр сразу же решил привести в равновесие доходы и расходы государства. Этого можно было добиться путем жесткой экономии, сокращением всех государственных расходов. Важная роль отводилась упорядочению работы государственных органов и более справедливому распределению налогов. При этом правительство не собиралось отказываться от политики поддержки отечественной промышленности, и высокие пошлины на иностранные машины и товары сохранялись. При Бунге финансовая политика России начала эволюционировать от узкого «финансизма», направленного лишь на заботу о государственных финансах, к «экономизму» – широкой экономической политике, направленной на развитие всех производительных сил страны.

Перед Бунге стояла сложная задача: увеличить поступление денег в казну и добиться роста деловой активности. Обе эти взаимосвязанные цели можно было достичь при одном непременном условии: стабилизации денежного обращения и укреплении курса рубля. Только мерами государственной экономии дело было поправить нельзя. Министерство финансов активно использовало налоговые рычаги. С одной стороны, государство уменьшило налоговый пресс на крестьянство (отмена подушной подати, сокращение выкупных платежей), с другой – увеличило налоги на собственность (повышение гербового сбора, налог на денежные капиталы, увеличение ставок поземельного обложения и городских недвижимых имуществ). Но эти меры принципиально положения не изменили. Денег в казне катастрофически не хватало.

Дефицит бюджета оставался хроническим. Если в 1881 г. все доходы государства равнялись 751,8 млн руб., то расходы – 840,8 млн руб. За пять лет, с 1881 по 1885 г., общий государственный дефицит составил 446,5 млн руб., который покрывался за счет внутренних и внешних займов. Это неизбежно вело к росту государственного долга.

Картину неблагоприятного расчетного баланса государство старалось изменить путем поощрения экспорта, в первую очередь хлеба. В 1880-е гг. поставки за границу этого важнейшего экспортного товара росли, хотя неурожаи 1883 и 1885 гг. и падение мировых цен на зерно в середине 1880-х гг. неблагоприятно сказались на экспортной динамике. В 1881 г. Россия вывезла 207,9 млн пудов, выручив за них 247,9 млн руб., в 1882 г. – 301,6 млн пудов (329,4 млн руб.), в 1883 г. – 343,5 (357,1), в 1884 г. – 320,4 (321,4), в 1885 г. – 343,9 (292, 2), в 1886 г. – 278,4 (233,1).

В 80-е гг. XIX в. впервые за долгое время России удалось добиться положительного сальдо во внешней торговле. В 1882 г. превышение экспорта над импортом составило 51 млн руб., в 1883 г. – 78,1 млн руб., в 1884 – 53,0 млн руб., в 1885 – 102,5 млн руб.

Несмотря на положительные сдвиги, государственный бюджет оставался «хромым». Необходимость внешних заимствований оставалась печальной необходимостью. Однако ненадежность русской денежной единицы – бумажного рубля – вела к невыгодным для России условиям кредитов. Государственные ценные бумаги приходилось реализовывать по очень низкому курсу. Бумажный рубль котировался на биржах Лондона, Парижа и Берлина в 1881 г. в среднем по 65,8 коп., в 1886 г. курс упал до 58,9 коп. нарицательной цены.

При министре финансов Н. Х. Бунге и сменившим его на этом посту в конце 1886 г. И. А. Вышнеградском (1832–1895) в высших правительственных кругах постепенно складывается убеждение, что для укрепления национальной валюты, обеспечения надежного денежного обращения и получения крупных иностранных инвестиций необходимо вводить в обращение золотую валюту (в денежном обращении безраздельно господствовали кредитные билеты и серебряная монета). Лишь золото могло надежно привязать все финансовые расчеты к твердому эквиваленту и сделать вложения в экономику России привлекательными для западных инвесторов. Для осуществления этого принципиального преобразования финансового хозяйства требовалось добиться решения трех главных экономических задач. Во-первых, обеспечить бездефицитность бюджета, или, по крайней мере, свести его к минимуму, во-вторых, добиться устойчивых положительных показателей платежного баланса и, в-третьих, накопить достаточное количество золота.

В начале 1890-х гг. все эти три составляющие имелись налицо. Дефицит бюджета хоть не был окончательно преодолен, но ситуация здесь явно улучшалась. Если в 1887 г. дефицит (85,7 млн руб.) равнялся примерно 10 % расходной части бюджета, то в 1892 г. он снизился до 8 %, а в 1894 г., впервые за многие годы, бюджет был сведен с доходом в 92,2 млн руб.

Положение в области платежного баланса с конца 1880-х гг. тоже неизменно улучшалось, и Россия неизменно имела положительное сальдо. В 1889 г. оно равнялось +29 млн руб., в 1890 г. +182 млн руб., в 1891 г. +26 млн руб., в 1892 г. +63 млн руб.

В деле золотонакопления правительству тоже удалось добиться положительных результатов. Ежегодная добыча этого ценного металла в пределах самой империи сильно колебалась и не являлась единственным источником пополнения государственных резервов. С 1881 по 1894 г. всего в России было добыто 25 448 пудов золота общей стоимостью 382,7 млн руб. Этого было явно недостаточно для покрытия даже половины денежного обращения, так как сумма эмитированных кредитных билетов составляла к 1894 г. более миллиарда рублей. Для пополнения золотых авуаров Государственного казначейства использовались и другие источники. В первую очередь золотовалютные заграничные займы. В результате золотой запас России увеличился с 273,2 млн руб. в 1885 г. до 581,5 млн руб. в 1893 г. Эта «накопительская» тенденция сохранилась и в дальнейшем, что позволило во второй половине 1890-х гг. перейти на золотой паритет рубля.

Инструментом стимулирования развития производительных сил являлась и покровительственная таможенная политика, ставшая важнейшим элементом экономического курса государства с начала 1880-х гг. За шесть лет пребывания на посту министра Бунге шесть раз проводил повышение таможенных тарифов. Эти повышения в первую очередь касались импортного сырья и полуфабрикатов и в меньшей степени готовых изделий. Хотя в результате этих мер объемы импортных поставок несколько сократились, но общие доходы от таможенного обложения увеличивались. Если в 1884 г. таможня принесла казне 97 млн руб., то в 1890 г. – 142 млн руб.

Стабилизация финансовой ситуации и экономические меры правительства начали приносить положительные результаты в области промышленности. 1880–1890-е гг. XIX в. стали периодом интенсивного экономического роста России. С 1881 по 1893 г. выплавка чугуна в империи поднялась с 27,3 млн пудов до 70,8 млн пудов, выплавка стали – с 18,7 до 59,3, добыча угля – с 200,9 до 460,2, нефти – с 21,4 до 337 и т. д. Протяженность железнодорожного пути к 1 января 1881 г. в России (без Финляндии) составляла 21226 верст, а к 1 января 1894 г. возросла до 33869 верст. С 1882 по 1891 г. в России были учреждены 383 акционерные компании, что почти в два раза превышало число компаний, возникших в предыдущее десятилетие.

Периодом интенсивного индустриально-экономического роста стали 1890-е гг. XIX в. По темпам среднегодового прироста промышленной продукции Россия в конце XIX в. обгоняла все европейские страны и шла вровень с США. С 1890 по 1897 г. стоимость продукции отраслей по обработке волокнистых веществ увеличилась с 519 365 тыс. руб. до 946 296 тыс. руб., а число рабочих в этих отраслях возросло с 433 320 до 642 520 человек; в горной и горно-заводской промышленности стоимостной показатель изменился с 202 894 до 393 749 тыс. руб., а число занятых – с 426 635 до 544 333 человек; в металлургии и машиностроении стоимость продукции в 1890 г. составляла 127920 тыс. руб. (рабочих 106 982), а в 1897 г. 310 626 тыс. руб. (рабочих 214 311) и т. д. В конце 1890-х гг. средний прирост промышленной продукции в ведущих отраслях промышленности составлял 12 % и более в год.

Особенно ускоренно развивались новые отрасли производства: тяжелое машиностроение, химические производства, электроиндустрия, железнодорожный транспорт, добыча полезных ископаемых. В 1895 г. Россия произвела 338 млн пудов нефти и стала крупнейшим мировым производителем этого важнейшего продукта. В девяностые годы удельный вес промышленного сектора в валовом национальном продукте постоянно возрастал. Наряду со старыми промышленными зонами, такими как Центральный промышленный район, Польский регион, Урал, к концу XIX в. возникли новые, выросшие на волне капиталистической индустриализации: Донбасс, Бакинский район, Баку, Кузбасс. В повседневную хозяйственную жизнь уже прочно вошли такие структуры и элементы, как коммерческий кредит, коммерческий банк, биржа, акционерная компания, дивидендная бумага и др. Акционерная форма организации капитала и предпринимательской деятельности все более уверенно внедрялась в частновладельческом хозяйстве и именно в 1890-е гг. начинала доминировать над остальными (единоличные фирмы, торговые дома, паевые товарищества).

Первые акционерные компании появились в России еще в конце XVIII в. Однако в силу архаичных условий хозяйственной деятельности, наличия жесткого административного контроля, крепостной зависимости части населения, низкого уровня материальной обеспеченности основной массы населения и невысоких темпов промышленного развития эти структуры распространялись чрезвычайно медленно. С 1799 по 1866 г. всего в России была учреждена 251 акционерная компания, причем основная их часть – с середины 1850-х гг. Положение начинает заметно меняться лишь с 1860-х гг., когда акционерное учредительство захватывает неведомые ранее области деятельности. В 1864 г. возник и первый акционерный Санкт-Петербургский частный коммерческий банк. На 1 января 1889 г. в России оперировало уже 504 акционерных общества, в том числе и более трех десятков коммерческих банков. В 1893 г. действовало уже 522 компании с капиталом 601 млн руб. В последующие годы обозначился резкий подъем акционерного учредительства. В 1894 г. было основано 47 компаний, в 1895 г. – 86, в 1896 – 120, в 1897 – 118, в 1898 – 153 компании. В большинстве своем эти фирмы учреждались в быстроразвивающихся и наиболее капиталоемких отраслях производства.

К концу XIX в. доля промышленного сектора в национальном доходе достигла 50 %. Россия уверенно развивалась, превращаясь из страны аграрной в аграрно-индустриальную.

К началу XX в. Россия оставалась самодержавной монархией. Главой государства являлся император (царь), которому принадлежала высшая власть в империи. На протяжении веков прерогативы монарха в России базировались на обычном праве. Лишь в 1716 г. при Петре I, упразднившем патриаршество и Боярскую думу и сосредоточившем в своих руках безраздельно (абсолютно) всю полноту верховной власти, появилось формально-юридическое обоснование монарших прерогатив.

В Воинском уставе («артикуле») говорилось: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». В 1720 г. при составлении Духовного регламента (плана реорганизации церкви) в него была внесена лапидарная норма, гласившая: «Монарха власть есть самодержавная, которой повиноваться Сам Бог повелевает».

На протяжении XVIII в. определение царской власти оставалось неизменным, и в 1797 г., при императоре Павле I, оно было сформулировано следующим образом: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной Его власти, не токмо за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает». Позже это стало первой статьей первого тома Свода законов Российской империи. Формулировка оставалась неизменной до 1906 г., когда появилась новая (последняя) редакция Основных законов.

Вплоть до 1906 г. полнота царской власти ни фактически, ни юридически никакими формальными нормами и общественными институтами не ущемлялась. Положение не изменилось и после создания Комитета министров (1802) и Государственного совета (1810). Первый был учрежден в виде совещательного собрания высших должностных лиц, а второй – как верховный законосовещательный орган империи.

Само по себе употребление в законе понятий «самодержавный» и «неограниченный», при определении монарших прерогатив, свидетельствовало о нетождественности их, прагматические же критики власти всех мастей не видели здесь никакого различия. Между тем оно существовало и носило принципиальный характер.

Выдающийся русский лексикограф Владимир Даль дал два объяснения слова «самодержавный». В первом случае как управление полновластное, неограниченное, независимое от государственных соборов, или выборных от земства и чинов. Весь этот определительный ряд действительно тождествен понятию «неограниченный». Однако Даль дает и второе определение самодержавия – «самая власть эта». Именно здесь и заключена историческая онтология старого царского титула, употребляемого по крайней мере с XVI в.

Смысл его обусловливался сутью православного мировосприятия и базировался на убеждении, что Монарх – Помазанник Божий, что Он получил власть от Всевышнего, правит Его милостью, а «сердце царева в руце Божией». Мистика русского самодержавия неразрывно была связана с учением Православной церкви о власти и народными воззрениями на царя как «Божьего пристава». В то же время понятие «неограниченный» есть порождение петровского времени, эпохи формирования абсолютистской монархии. Оно подчеркивало социальный миропорядок, где власть царя – над всеми и для всех. По сути дела, различие между двумя определениями царской власти – это различие между сакральным и земным.

При обращении к русскому историческому материалу нельзя игнорировать (что очень часто делается до сих пор) неаутентичность этих определений. Иначе выхолащивается существо и острота всех коллизий противостояния между традиционалистами и либералами по вопросу о конституционно-правой реконструкции государственной системы. Действительно: когда в апреле 1906 г. в соответствии с законом власть царя перестала быть «неограниченной», но осталась «самодержавной», свидетельствовало ли это о том, что ничего не изменилось, как утверждали социалисты и многие либералы, или в России произошла качественная трансформация государственно-монархической модели? Ответ напрямую зависел (и зависит) от мировоззренческого ракурса восприятия и оценки.

Хотя со времен Петра I и до начала XX в. принцип полноправной верховной власти формально оставался неизменным, однако характер и суть верховного государственного управления при последнем царе Николае II имели мало общего с Петровской эпохой. Если самодержавие Петра I можно с достаточным основанием считать деспотическим (произвольным), то к началу XX в. положение выглядело иначе. Система претерпела изменения.

Хотя царь и сохранял «Богом данное право» на любые решения, но все сколько-нибудь значительные из них принимались лишь после обсуждения (порой многолетнего) кругом должностных лиц различного уровня. Наиболее важные непременно обсуждались в комиссиях Государственного совета, а затем – в общем собрании Совета.

Важнейшие общие положения государственного устройства были зафиксированы в 1-м томе законов Российской империи – Своде Основных государственных законов, определявшем прерогативы верховной власти, структуру и компетенцию главных общеимперских институтов: Государственного совета, Сената, Комитета министров. Этот том Основных законов включал и династическое законодательство – собрание актов, составлявших так называемое Учреждение о императорской фамилии. Российское династическое право было одним из самых строго регламентированных в мире.

Царская власть являлась, безусловно, наследственной, передавалась от отца к сыну. Наследник (цесаревич) становился императором сразу же после смерти своего предшественника. Это было, так сказать, земное установление.

Но существовал еще ритуал церковного освящения царской власти. Необходимость его оговаривал закон: «По вступлении на престол совершается священное коронование и миропомазание по чину православной Греко-Российской Церкви. Время для торжественного сего обряда назначается по Высочайшему благоусмотрению и возвещается предварительно во всенародное известие». Церемония всегда происходила в Успенском соборе Московского Кремля.

Закон детально расписывал и условия тронопреемства в случае отсутствия прямых наследников у венценосца или несовершеннолетия нового правителя. (Он не предусматривал лишь возможность отречения монарха от власти.)

Родственники монархов составляли особое сообщество – императорскую фамилию, права и преимущества которых были подробно оговорены. Дети и внуки монархов мужского пола именовались великими князьями и регулярно получали особое денежное содержание. Они обязаны были вступать лишь в равнородные браки с представительницами других владетельных домов и обязательно с согласия императора. Лица более дальних степеней родства именовались князьями императорской крови, и им полагалась лишь единовременная денежная выплата при совершеннолетии и браке.

Представительницы женского пола, состоявшие в близком родстве с императором, именовались великими княжнами (княгинями) и сохраняли великокняжеское титулование даже после выхода замуж за иностранных принцев и монархов.

Династия Романовых, находившаяся на престоле с 1613 г., имела тесные родственные связи со многими династиями Европы. К началу XX в. фамильные унии включали крупнейшие владетельные дома: Великобритании, Германии, Голландии, Греции, Дании, Италии, Испании, Норвегии, Румынии, Швеции. К этому времени царская династия насчитывала около 50 персон.

Наиболее близкие родственные узы связывали последнего монарха Николая II с Англией (Ганноверская династия), Данией (Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбургкая) и Грецией (Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбургская). В начале XX в. дедушка русского царя был королем Дании (Христиан IX), в Англии и Греции на престолах находились его дяди (Эдуард VII и Георг I), а императором Германской империи являлся кузен царицы Вильгельм II.

Любое законоположение становилось в России законом лишь после подписи монарха. Она могла быть поставлена на документе после обсуждения («экспертизы») в Государственном совете, Комитете министров, в особых совещаниях лиц, приглашенных «по усмотрению государя» и без оного. Со второй половины XIX в. второе случалось крайне редко.

В отличие от своих предков, перед последними царями – Александром II, Александром III и Николаем II – неизменно вставала задача соотносить новые меры с существовавшими правовыми нормами. Находясь как бы выше писаного закона, они были скованы и буквой существовавшего законодательного норматива, и управленческой традицией XIX в.: «соизмерять», «обсуждать» и «согласовывать».

Царь, оставаясь демиургом права, вынужден был действовать в системе зафиксированных нормативных координат. После издания Свода законов впервые в истории русской государственности появились законоположения, очертившие социальные «правила игры», которые лишь в редчайших случаях переступал сам верховный инспиратор права.

С середины XIX в. за пределами частных интересов и вопросов (разрешение на брак родственникам, выдача наград и субсидий, изменение меры судебного или административного наказания, назначение на должность), в делах общегосударственных трудно найти примеры проявления монаршей воли, которые можно квалифицировать как личную прихоть правителя.

После отмены крепостного права в 1861 г. и последующего проведения преобразований местного управления, судопроизводства и других сфер общественной жизни многое в России изменилось. Однако оставались области, которых «ветер перемен» коснулся в малой степени.

Во-первых, сохранялось сословно-иерархическое ранжирование. Люди не были юридически равны. Их положение (статус) было законодательно определено принадлежностью к конкретной общественной группе – сословию. Специальный том Свода законов (IX) включал «законы о состояниях», регулировавших положение, права и обязанности каждого сословия. Закон гласил, что «в составе городского и сельского населения, по различию прав состояния, различаются четыре главные рода людей: дворянство, духовенство, городские обыватели, сельские обыватели».

Тождество между «родом людей» и собственно «сословием» существовало лишь в первых двух случаях. Далее начиналась дробность, и состав городских и сельских «обывателей» включал по нескольку сословий. В числе наиболее значимых – купечество, потомственные почетные граждане, мещане (для горожан), крестьяне и казаки (для сельских жителей). Крупнейшие по численности и значению сословия (дворянство, купечество, мещанство, крестьянство, казачество) имели свои сословно-корпоративные органы управления, взаимопомощи и попечения.

Высший иерархический статус всегда имело дворянское сословие, делившееся на потомственное (передающееся по наследству) и личное (пожизненное). Первое («благородное») сословие традиционно считалось опорой трона и государства. Одна из статей Свода законов гласила: «Дворяне, первая опора престола, принадлежат к высшему и большей частью просвещеннейшему классу жителей и, посвящая почти всю жизнь свою государственной службе, составляют и вне оной одно из надежнейших орудий правительства».

Дворянство в действительности долгое время являлось важнейшим элементом истеблишмента монархической России. К концу XIX в. в России насчитывалось около 2 млн дворян (примерно 1,5 % населения).

Однако чем дальше, тем меньше дворянская корпорация в целом оставалось безусловной опорой монархической власти. Развитие гражданских правовых понятий, секуляризация сознания, либеральные и социалистические представления неизбежно видоизменяли, порой до неузнаваемости, традиционный дворянский «кодекс чести», важнейшим принципом которого было, «не жалея живота своего», безропотно «служить своему государю».

Высшее сословие обладало законодательно зафиксированными правами и преимуществами. Применительно к началу XX в. особое значение имели две привилегии. Во-первых, возможность получать качественное образование. Существовала сеть элитарных учебных заведений различного назначения, почти целиком предназначенных для дворянских отпрысков: дворянские пансионы, Александровский (Царскосельский) лицей, Училище правоведения, Пажеский корпус, Институт (Смольный) благородных девиц и другие.

В учебных же заведениях общего профиля (институтах и университетах) представителям дворянских семей отдавалось явное или тайное, но несомненное предпочтение. Особенно это было заметно при приеме «дворянских недорослей» в военные учебные заведения.

Другой важнейшей привилегией дворянского сословия оставались преимущества на государственной военной и гражданской службе. Дворянину несравненно проще было поступить на престижную государственную службу и сделать здесь карьеру. Это не обусловливалось какой-либо специфической законодательной нормой (дискриминации по сословному признаку в начале XX в. уже не существовало), а практическими условиями формирования аппарата управления, психологией самого чиновного мира, иными словами – всем строем чиновно-служебных отношений в России.

Каждый человек в России рождался в определенном юридическом «состоянии». Однако это не означало, что он на всю жизнь в нем и оставался. Сословия не являлись кастой, и к числу обособленной социальной корпорации (да и то с существенными оговорками) можно отнести лишь духовенство.

Во все прочих случаях безусловной, раз и навсегда данной привязки не существовало. В силу различных обстоятельств (образования, гражданской и военной службы, военных подвигов, выдающихся достижений в науке и культуре, крупных благотворительных пожертвований, личных услуг монархам) человек мог добиться перехода из низшего сословия в высшее.

В то же время преступления против личности, собственности и государства почти неминуемо приводили к поражению в правах. Статья 9-я Свода законов о состояниях декларировала: «Никто не может быть лишен прав состояния или ограничения в сих правах иначе, как по суду за преступление». При этом «лишение прав состояния» определенного лица не вело к ущемлению сословного положения членов его семьи, как и других родственников.

К началу XX в. сословная субординация перестала существовать в большинстве западноевропейских стран, где лишь одно сословие – дворянство – продолжало существовать, но законодательно за ним не закреплялись никакие особые права. Торжество буржуазных отношений утвердило социальную иерархию, построенную не на происхождении, а на форме и размере владения собственностью (капиталом). Родовая аристократия уступила место денежной аристократии.

В России же сословия сохранялись в силу специфических исторических причин. В отличие от ведущих капиталистических стран Россия оставалась страной традиционной сельской цивилизации, где нормы, принципы и этика буржуазно-бюргерской среды (города) мало что значили (или вообще ничего не значили) для подавляющего большинства населения. (В начале XX в. в деревне все еще сосредоточивалось около 85 % жителей империи.)

Россия являлась не просто государством по преимуществу сел и деревень (во Франции, Пруссии, Швеции сельские жители тоже численно преобладали), а крестьянско-общинной страной. Складывавшаяся веками русская сельская община, являясь явлением исторически обусловленным, строилась на принципах взаимопомощи, уравнительности и распределительности, вступавшими в противоречие с нормами буржуазного жизненного уклада: индивидуализмом, прагматизмом, социальным эгоизмом.

Император Александр III укрепил монархический авторитаризм, несколько поколебленный в эпоху реформ Александра II. К концу XIX в. самодержавие, как казалось, стояло прочно и нерушимо. Все высшие функции власти (законодательной, исполнительной и судебной) сосредоточивались в руках императора, но реализация каждой из них осуществлялась через систему государственных институтов.

Высшим законодательным органом, как и раньше, оставался Государственный совет, наделенный законосовещательными правами. Он состоял из лиц, назначенных царем, и министров. В большинстве своем это были известные царедворцы и сановники, многие из которых были в весьма преклонных летах, что позволяло фрондирующей публике в салонах именовать их не иначе как «госсоветовские старцы». Законодательной инициативы Государственный совет не имел. Его компетенция состояла лишь в том, чтобы обсуждать законопроекты, вносимые по инициативе монарха и при его согласии, разработанные в соответствующих министерствах.

В некоторых случаях, когда тот или иной вопрос затрагивал интересы нескольких ведомств, учреждались по монаршей воле специальные межведомственные комиссии, заключения которых рассматривались отдельными департаментами, а затем обсуждалиось в общем заседании Государственного совета. Решения этого бюрократического синклита передавалось императору, который мог поддержать мнение и большинства, и меньшинства (если при голосовании обнаруживались различные точки зрения). Проект приобретал силу закона лишь после утверждения императором, вступал в действие после опубликования и обратной силы не имел.

Главным органом административной власти являлся Комитет министров. Его возглавлял председатель, функции которого были весьма ограниченны. В состав Комитета министров входили не только министры, но и главы департаментов и государственных управлений. На рассмотрение Комитета выносились дела, требовавшие одобрения разных министров. Это не был консолидированный орган управления, координирующий деятельность отдельных ведомств. Комитет являлся собранием административно независимых друг от друга сановников. Каждый министр имел право прямого доклада императору и руководствовался его указаниями и распоряжениями.

К началу XX в. действовало 15 министерств и равнозначных им государственных установлений: Министерства иностранных дел и внутренних дел, военное, морское, юстиции, финансов, земледелия и государственных имуществ, путей сообщения, народного просвещения, а также – Министерство Императорского двора, Главное управление Государственного коннозаводства, Государственный контроль, Собственная Его Величества Канцелярия, Собственная Его Величества Канцелярия по учреждениям Императрицы Марии, Собственная Его Величества канцелярия по принятию прошений на Высочайшее имя.

Министр назначался исключительно монархом, имел от одного до трех заместителей («товарищей») и особый совет министра. Наиболее обширную компетенцию имели два Министерства: внутренних дел и финансов.

Первое занималось поддержанием внутреннего порядка в империи, осуществляло цензуру, ведало общей статистикой, почтой и телеграфом, сословными учреждениями и земским самоуправлением, ветеринарным и медицинским делом, народным продовольствием и общественным призрением, делами исповеданий (кроме православного).

В ведении Министерства финансов находились дела финансов, торговли и промышленности, прямые и косвенные налоги, таможенные сборы, винная монополия, вся кредитная часть, торговое мореплавание, железнодорожная тарифная политика. В 1892–1903 гг. это ведомство возглавлял С. Ю. Витте.

Император считался главой суда и судебного управления, а весь суд осуществлялся от его имени. На конкретное судопроизводство компетенция монарха фактически не распространялась; ему принадлежала роль высшего и последнего арбитра. Надзор за судом и администрацией монарх осуществлял через Правительствующий Сенат, наблюдавший за тем, чтобы распоряжения верховной власти надлежащим образом исполнялись на местах, и разрешавший жалобы на действия и распоряжения всех властей и лиц до министров включительно.

В административном отношении Россия делилась на 78 губерний, 18 областей и остров Сахалин. Существовали административные единицы, включавшие несколько губерний – генерал-губернаторства, обычно учреждаемые на окраинах. Глава губернии (губернатор) назначался царем по представлению министра внутренних дел.

В состав Российской империи с 1809 г. входила и Финляндия («Великое княжество Финляндское»), главой которой являлся император и которая имела широкую внутреннюю автономию: собственное правительство (Сенат), таможню, полицию, денежную единицу.

На правах вассальных образований в состав России входили и два среднеазиатских государства: Бухарское ханство (эмират) и Хивинское ханство. Они находились в полной политической зависимости от России, однако во внутренних делах их правители имели автономные права.

Власть губернатора была обширна и распространялась почти на все области жизни губернии. Аппарат управления при губернаторе включал губернское правление и губернские учреждения («присутствия») по отраслям управления: по земским и городским, крестьянским, судебным, воинским и питейным делам, по подъездным путям. Губернскому присутствию подчинялась налоговая служба (казенные палаты), статистические комитеты и фабричные инспектора. Народное образование и здравоохранение входили в систему центрального государственного управления.

Города имели самоуправление в виде городских дум и управ. На них были возложены административно-хозяйственные задачи: транспорт, освещение, отопление, канализация, водопровод, благоустройство мостовых, тротуаров, набережных и мостов, а также заведование учебными и благотворительными делами, как и делами местной торговли, промышленности и кредита.

Право принимать участие в городских выборах обусловливалось имущественным цензом. Его имели лишь те, кто владел в данном городе недвижимостью определенной стоимости (в крупных центрах не менее 3000 руб., в небольших городах этот порог был значительно ниже).

Четыре города (Петербург, Одесса, Севастополь, Керчь-Еникале) были выведены из состава губерний и управлялись градоначальниками, непосредственно подчиненными центральной власти.

Губернии делились на уезды, а области – на округа. Уезд являлся низшей общеадминистративной единицей, и дальнейшее деление имело уже специальное назначение: волость – для крестьянского самоуправления, участки земских начальников, участки судебных следователей и т. д.

К концу XIX в. земское самоуправление было введено в 34 губерниях Европейской России, а в остальных районах делами ведали правительственные органы. Земские органы ведали главным образом хозяйственными делами: строительством и управлением местных дорог, школ, больниц, благотворительных заведений; статистикой, кустарной промышленностью, организацией поземельного кредита. Для выполнения своих задач земства имели право устанавливать особые земские сборы.

Земское управление состояло из губернских и уездных земских собраний и исполнительных органов – губернских и уездных земских управ, имевших свои постоянные канцелярии и отделы.

Выборы в земства проводились раз в три года по трем избирательным съездам: землевладельцев, горожан и крестьян. Уездные земские собрания выбирали своих представителей в состав губернского земского собрания, которое и формировало губернскую земскую управу. Во главе уездных и губернских земских управ стояли выборные председатели. Они не только руководили деятельностью этих учреждений, но и представляли земства в государственных органах управления (губернских присутствиях).

Существовавшие в России жесткая вертикальная иерархия и строгая социальная регламентация требовали наличия значительного административного аппарата, способного осуществлять исполнительные и контролирующие функции. Либеральные оппоненты царского режима постоянно говорили о «засилье бюрократии», препятствовавшей «свободному развитию творческих сил народа». Консервативные же критики сетовали на «средостение» (нарост) из «служилого люда», образовавшееся якобы на теле государства после петровских реформ и «отдалившее царя от народа».

Чиновничество являлось важным элементом монархической авторитарной системы. Велика была его роль и в повседневной жизни людей. Существовавшая разрешительная процедура практически на все виды общественных занятий порой придавала разрешениям вид концессионного права. В силу этого власть чиновника могла приобретать (особенно в провинции) деспотический характер.

Однако со второй половины XIX в. она таковой по сути уже не являлась. Подданные царя имели право обжаловать решения учреждений и конкретных должностных лиц в других инстанциях, вплоть до Сената, и подавать жалобы «на Высочайшее Имя». Конечно, подобные «мытарства по инстанциям» требовали сил, времени, а нередко и значительных расходов; куда проще было «иметь добрые отношения» с «господами двадцатого числа» (так нередко именовали государственных служащих, большинство которых получало жалованье в двадцатый день месяца).

Власть чиновника нередко открывала ему большие возможности для личного обогащения. Естественно, что пользовались этим лишь некоторые, но коррупция («подношения», «подарки», «услуги»), если и не являлась вещью обыденной, то, во всяком случае, «имела распространение». Ничего уникального в этом отношении Россия не представляла, и хотя скандалы, связанные со взятками должностных лиц, случались, но грандиозных масштабов, наподобие пресловутой «Панамы», они никогда не достигали.

В отличие от распространенных представлений количество чиновников в России не было столь велико, как принято считать. Согласно официальным данным, на государственной службе в 1900 г. состояло 159 476 лиц (через десять лет их количество возросло до 193 015). Если соотнести число жителей империи по переписи 1897 г. (129 млн человек) с количеством госслужащих за тот же год (146 017), то один чиновник приходился более чем на 800 жителей.

В начале века по количеству чиновников Россия «почетно уступала» другим мировым державам. В Германии число чиновников составляло 714 860 человек (население 56,4 млн человек), Великобритании – 505 530 (42,5 млн), Франции – 700 000 (39 млн), США – 864 740 (76 млн). Поэтому расхожий вывод о том, что «ни в одной стране не было такого множества чиновников, как в России», является исторически недостоверным.

Понятия «чиновник» и «госслужащий» в условиях России не совпадали, и число вторых было выше числа первых. К разряду «госслужащих» относились все, кто «кормился от казны», в то время как собственно к чиновничеству принадлежали лишь те, кто имел чин по Табели о рангах.

Писарь в губернском правлении, делопроизводитель в земской управе, посыльный в министерстве и другие категории мелких служащих к чиновничеству как таковому, как правило, не принадлежали, хотя и они «состояли на коронной службе». Не входили сюда и военные чины. С учетом отмеченных обстоятельств указанную выше цифру (159 476 человек) следует увеличить по крайней мере вдвое, лишь тогда можно получить действительное представление о численном контингенте «госслужащих» в царской империи. В научной и публицистической литературе принято считать, что в начале XX в. в России насчитывалось более 400 тыс. чиновников. Однако даже при таких «свободных корреляциях» по числу «государственных людей» Россия явно уступала другим странам.

В России, в отличие от ряда западных стран, понятие «государственный служащий» включало не только собственно лиц, назначавшихся на посты государством и получавших содержание из казны. Как писал министр финансов С. Ю. Витте, «изящные искусства, литература, наука, прикладные знания, промышленность, торговля, сельское хозяйство, общественное управление, благотворительность – все это у нас в России состоит на государственной службе, если не целиком, то, во всяком случае, в значительной своей части». Подобная констатация не являлась преувеличением.

Вся социальная деятельность была включена в систему чинопроизводства. На многие должности в городских и земских управлениях, в благотворительных ассоциациях и даже на некоторые посты в акционерных компаниях (с участием государства) распространялась система чинопроизводства.

Скажем, крупный предприниматель всю жизнь мог провести на должности члена наблюдательного совета какого-нибудь общественного «попечения о бедных», но и он считался «чиновником» и регулярно «по выслуге лет» получал очередной классный чин.

Профессора университетов, члены Петербургской академии наук, ведущие актеры императорских театров и некоторые другие лица творческих профессий тоже формально относились к чиновничеству, хотя никаких управленческих функций не исполняли. Закон не устанавливал четкого разграничения категорий «чиновник» и «государственный служащий».

Известный русский правовед М. Н. Коркунов считал, что под государственной службой следует понимать «особое публично-правовое отношение служащего к государству, основанное на подчинении и имеющее своим содержанием обязательную деятельность, совершаемую от лица государства и направленную к осуществлению определенной задачи государственной деятельности».

При всей формальной логичности данной дефиниции она не может стать отправным ориентиром для структурной бифуркации служащих на чиновников и всех прочих. Само понятие «службы государству» и по закону, и по сути было столь обширным и емким, что определить, где заканчивались общие интересы и начинались частные, в реальности нередко чрезвычайно трудно. В этом смысле крылатая фраза М. Е. Салтыкова-Щедрина «Россия – страна казенная» не выглядит лишь сатирической гиперболой.

Принадлежность «к чиновному званию» определялась и регулировалась государственным законом («Табель о рангах»), принятым еще при Петре I в 1722 г. и установившем порядок прохождения службы. В XVIII и XIX вв. эти законы дополнялись и видоизменялись, но основополагающие принципы петровского закона оставались в силе.

Все должности в госаппарате были разбиты на три разряда – военные, гражданские, придворные, каждый из которых подразделялся на 14 классов чинов (рангов). Все должности (классы) в управлении связывались с определенным чином. Различались чины мундирами и особыми знаками отличия. Чину соответствовало и общее титулование: «Ваше высокоблагородие» (для I–II классов), «Ваше превосходительство» (III–IV), «Ваше высокородие» (V), «Ваше высокоблагородие» (VI–VIII), «Ваше благородие» (IX–XIV).

«Табель о рангах» должна была упорядочить организацию госаппарата и ввести строгую системность и постепенность в движении чиновника по служебной лестнице. Право на чин (должность) напрямую теперь зависело не от знатности рода, а от выслуги лет («старшинства чина»), благодаря которой происходил перевод из чина в чин. Эти же преимущества давали и награждения орденами, каждый из которых соотносился с определенным чиновным званием и соответствующим титулом.

К началу XX в. градация гражданских чинов выглядела следующим образом: канцлер, действительный тайный советник I класса (I класс), действительный тайный советник (II класс), тайный советник (Ш), действительный статский советник (IV), статский советник (V), коллежский советник (VI), надворный советник (VII), коллежский асессор (VIII), титулярный советник (IX), коллежский секретарь (X), корабельный секретарь (XI), губернский секретарь (XII), провинциальный секретарь (XIII), коллежский регистратор (XIV). Служащий, получивший чин IV класса (действительный статский советник), имел право на получение потомственного дворянства (если ранее к высшему сословию не принадлежал).

Гражданские чины напрямую соотносились с военными и придворными чинами. Так, звание канцлера соответствовало чину генерал-фельдмаршала в армии, генерал-адмирала на флоте (придворных званий первого класса не существовало); действительный тайный советник – генерал-лейтенанту в армии, адмиралу на флоте и обер-камергеру, обер-гофмаршалу, обер-шталмейстеру, обер-шенку и обер-егермейстеру при дворе и т. д. Сроки выслуги лет в каждом чине были различны, и согласно закону 1906 г. они составляли: для XIV–IX классов – 3 года, для VIII–VI – 4, для V – 5 и для IV – 10 лет. Для того чтобы получить чин IV класса – действительного статского советника («статского генерала», соответствующего званию генерал-майора в армии), надо было прослужить около 20 лет.

Производство в чины первых трех классов законодательством не регламентировалось и зависело всецело от усмотрения императора. Аналогичный порядок существовал и для военной службы, хотя там в некоторых классах требовалось прослужить большее количество лет.

Получение чина соответствовало определенной должности, и в штатных расписаниях всех ведомств указывалось, какому чину принадлежит та или иная должность. Обычно должность министра соответствовала II классу, товарища министра – III классу, директора департамента, губернатора и градоначальника – IV классу, вице-директора департамента и вице-губернатора – V классу, делопроизводителя в центральных учреждениях – VI, а столоначальника – VII классу. Монаршей волей на должности могли назначаться и люди, не имевшие соответствующего чина.

Жесткой привязки между чином и должностью в обычной жизни не существовало. Награждение чинами в XIX в. стало одной из форм государственного поощрения, и высокие чины получали люди, не имевшие к делам управления касательства. В результате количество классных чиновников высших разрядов значительно превышало количество соответствующих должностей в госаппарате. В начале XX в. только действительных статских советников имелось в три раза больше, чем должностей этого класса.

В 1897 г. в России насчитывалось 101,5 тыс. гражданских чиновников, занимавших классные должности. Из них к первым четырем классам принадлежало примерно 1,5 %. Около половины чиновников (49 %) имели чины V–VIII классов, а 49,5 % принадлежало к IX–XIV классам.

В пантеоне национальной культуры фигуры Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого занимают исключительное положение. Литературное дарование сделало их общепризнанными мастерами слова, крупнейшими отечественными писателями, имена которых являются во всем мире «визитной карточкой» русской культуры. Их жизненные пути и творческие приемы совсем не схожи. Они не являлись единомышленниками, никогда не имели не только близких, но даже приязненных отношений и хотя в различные периоды ненадолго принадлежали к определенным литературно-общественным группировкам («партиям»), но сам масштаб их личностей не укладывался в рамки узких мировоззренческих течений. В переломах их биографий, в их литературных произведениях сфокусировалось время, отразились духовные искания, даже метания людей XIX в., живших в эпоху непрестанных социальных новаций и предчувствий грядущих роковых канунов. Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой не являлись только «мэтрами изящной словесности», блестящими летописцами времен и нравов. Их мысль простиралась значительно выше обыденного, устремлялась значительно глубже очевидного: стремление разгадать тайны бытия, суть человека, постичь истинный удел смертных и отразить в своем, может быть, высшем проявлении дисгармонию между умом и сердцем, дихотомию между трепетными ощущениями души и холодно-прагматической безнадежностью рассудка. Их искреннее желание разрешить «проклятые русские вопросы» – что есть человек и каково его земное предназначение – превратило обоих писателей в духовных поводырей мятущихся натур, которых в России всегда встречалось немало. Достоевский и Толстой, отразив русское жизнепонимание, его порывы, комплексы и рефлексии, стали не только голосами времени, но и его творцами.

Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881) родился в небогатой семье военного врача в Москве. Окончил пансион, а в 1843 г. – Главное инженерное училище в Петербурге, затем некоторое время служил полевым инженером в инженерной команде Петербурга. Вышел в отставку в 1844 г., решив целиком посвятить себя литературе. Знакомится с В. Г. Белинским, И. С. Тургеневым, начинает вращаться в столичной литературной среде. Его первое большое произведение, роман «Бедные люди», появившийся в печати в 1846 г., имел шумный успех. Весной 1847 г. Достоевский становится завсегдатаем собраний кружка В. М. Петрашевского, где обсуждались острые социальные вопросы, в том числе и о необходимости свержения существующего строя. В числе прочих начинающий писатель был арестован по делу петрашевцев. Сначала его приговорили к смертной казни и уже на эшафоте Достоевскому и другим обвиняемым объявили царскую милость о замене казни каторгой. В Омске на каторге Ф. М. Достоевский провел около четырех лет (1850–1854). Пребывание в Сибири описал в книге очерков «Записки из Мертвого дома», опубликованной в 1861 г.

В 60–70-е гг. XIX в. появились наиболее крупные литературные произведения – романы, принесшие Достоевскому мировую славу: «Униженные и оскорбленные» (1861), «Игрок», «Идиот» (1866), «Преступление и наказание» (1868), «Бесы» (1872), «Братья Карамазовы» (1879).

Писатель полностью порвал с революционными увлечениями молодости, осознал фальшь и опасность теорий по насильственному переустройству мира. Его произведения пронизаны размышлениями о смысле жизни, о поиске жизненных путей. Достоевский видел возможность постижения истины бытия лишь через веру Христову. Моральному совершенствованию людей он придавал первостепенное значение, считая, что в основе общественных проблем лежат людские пороки, «нравственные слабости» человеческой натуры.

Воззрения Достоевского эволюционировали от «христианского социализма» к славянофильству. Однако славянофилом назвать его можно лишь с большой натяжкой. Он явился одним из родоначальников мировоззренческого течения, именуемого «почвенничеством». Оно заявило о себе в 60–70-е гг. XIX в., как раз в то время, когда творчество Ф. М. Достоевского достигало своего расцвета.

В программе журнала «Время», к изданию которого Ф. М. Достоевский приступил к 1861 г., говорилось: «Мы убедились, наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и что наша задача – создать себе форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей». Эта позиция полностью соответствовала исходному славянофильскому постулату. Однако вселенский универсализм мышления Достоевского проявился уже в эту пору. «Мы предугадываем, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, какие развивает Европа».

Подобный взгляд нашел свое высшее воплощение в известном выступлении писателя на торжествах 1880 г. по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве. Именно в своей пушкинской речи, вызвавшей восторг слушателей, а затем ставшей предметом ожесточенной полемики в прессе, Ф. М. Достоевский сформулировал свое видение будущего мира. Благополучие его он выводил из исполнения исторической миссии России: объединить людей мира в братском союзе по заветам христианской любви и смирения.

«Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей». Писатель-мыслитель идет значительно дальше традиционного «славянолюбия», проповедуя вселенское единение людей.

Достоевский не являлся философом в точном смысле этого слова, он мыслил как художник, его идеи воплощались в мыслях и поступках героев литературных произведений. Мировоззрение писателя всегда оставалось религиозным. Даже в эпоху молодости, когда он увлекался социализмом, то и тогда оставался в лоне церкви. Одной из важнейших причин разрыва с В. Г. Белинским, как позднее признался, стало то, что тот «ругал Христа». Старец Зосима («Братья Карамазовы») высказал мысль, встречаемую во многих литературных и публицистических произведениях Ф. М. Достоевского: «Мы не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он предстанет перед нами во всей своей красоте». Нежелание и неумение увидеть окружающую красоту проистекает из неспособности человека «овладеть этими дарами».

Всю жизнь Ф. М. Достоевского волновала загадка личности, им владел мучительный интерес к человеку, к заповедной стороне его натуры, «подполью» его души. Размышления на эту тему встречаются практически во всех художественных произведениях. Писатель с непревзойденным мастерством раскрыл темную сторону, силы разрушения, беспредельный эгоизм, аморализм, укоренившиеся в человеке. Однако невзирая на отрицательные стороны, каждый индивидуум – загадка, каждый, даже в образе самого ничтожного, является абсолютной ценностью. Не только силы «демонической стихии» вскрыты Достоевским с небывалой силой; не менее глубоко и выразительно показаны движения правды и добра в душе человеческой, «ангельское» начало в нем. Вера в человека, торжествующе утверждаемая во всех произведениях писателя, делает Ф. М. Достоевского величайшим мыслителем-гуманистом.

Достоевский уже при жизни удостоился в среде «читающей публики» звания великого писателя. Однако его общественная позиция, его неприятие всех форм революционного движения, его проповедь христианского смирения вызывали нападки не только в радикальной, но и в либеральной среде. Расцвет творчества Достоевского пришелся на время «буйства нетерпимости».

Все, кто не разделял увлечения модными теориями «коренного переустройства», клеймились как реакционеры. Именно в 60-е гг. XIX в. слово «консерватор» сделалось почти ругательным, а понятие «либерал» – синонимом общественного прогрессиста. Если и раньше любой идеологический диспут в России почти всегда носил страстный характер, то теперь его непременным атрибутом стала нетерпимость ко всему и ко всем, что не соответствовало плоским схемам «о магистральном пути развития прогресса». Голосов оппонентов не хотели слышать. Как написал известный философ B. C. Соловьёв о другом русском выдающемся мыслителе К. Н. Леонтьеве, тот посмел «высказывать свои реакционные мысли» в такое время, «когда это не могло принести ему ничего, кроме осмеяния». Оппонентов третировали, им не возражали по существу, они служили лишь объектом «осмеяния».

Достоевский в полной мере испытал на себе моральный террор либеральствующего общественного мнения. Нападки на него, по сути дела, никогда не прекращались. Начало им положил еще В. Г. Белинский, назвавший ранние литературно-психологические опыты писателя «нервической чепухой». Был лишь один краткий период, когда его имя пользовалось пиететом среди «жрецов общественного прогресса»: конец 1850-х гг. Он являлся «жертвой режима», «пострадал за правду».

Однако по мере того как выяснялось, что в своих произведениях писатель не следует теории «острой социальности», отношение к нему либерально-радикальной критики начинало меняться. После же появления в печати в 1871–1872 гг. романа «Бесы», где автор показал духовное убожество и полный аморализм носителей революционных идей, Достоевский становится мишенью систематических нападок. Столичные газеты и журналы регулярно преподносили публике критические выпады против «общественных заблуждений Достоевского», «против карикатурного изображения гуманистического движения шестидесятых годов». Однако творческая монументальность произведений писателя, их небывалая психологическая глубина являлись столь очевидными, что нападки декорировались множеством дежурных реверансов по поводу «художественных дарований» мастера.

Подобное бесконечное третирование имени действовало на писателя угнетающе, и хотя взглядам и своей творческой манере он и не изменил, но старался, по мере возможности, не давать новых поводов для нападок. Примечательный в этом отношении эпизод относится к началу 1880 г., когда в стране распространялся народнический террор. Вместе с журналистом и издателем А. С. Сувориным писатель размышлял на тему: сообщил бы он полиции, если вдруг узнал, что Зимний дворец заминирован и скоро произойдет взрыв и все его обитатели погибнут? И на этот вопрос он ответил «нет». Поясняя свою позицию, автор «Преступления и наказания» заметил: «Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния». Он считал такое положение «ненормальным», но утвердившиеся «приемы социального поведения» изменить был не в силах. Великий писатель, больной, старый человек, почти на краю могилы (через несколько месяцев он скончался), боялся обвинений в сотрудничестве с властью, не хотел слышать рева «образованной черни».

Граф Лев Николаевич Толстой (1828–1910) родился в родовитой дворянской семье. Получил начальное образование дома, затем некоторое время учился на восточном и юридическом факультетах Казанского университета. Курса не кончил, науки его не увлекли. Бросил университет и отправился в действующую армию на Кавказ, где разворачивалась решающая фаза войны с Шамилем. Здесь он провел два года (1851–1853). Служба на Кавказе обогатила массой впечатлений, которые он потом отобразил во многих повестях и рассказах. Когда началась Крымская война, то Толстой добровольцем отправился на фронт и принял участие в обороне Севастополя. После окончания войны вышел в отставку, путешествовал за границей, затем служил в управлении Тульской губернии. В 1861 г. прерывает службу и поселяется в своем имении Ясная Поляна недалеко от Тулы.

Там Толстой написал крупнейшие литературные произведения: «Война и мир» (1863–1869), «Анна Каренина» (1873–1877), «Воскресение» (1889–1899). Кроме того, его перу принадлежит множество рассказов, повестей, сказок, статей. Писатель создал многообразную панораму русской жизни, изобразил нравы и быт людей несхожего общественного положения, показал сложную борьбу добра со злом в душе человеческой. Его роман «Война и мир» до сих пор остается самым выдающимся литературным сочинением о войне 1812 г.

Толстой не являлся писателем-отшельником. Многие политические и общественные проблемы привлекали его внимание, на них он откликался своими статьями. Постепенно тон их делался все более нетерпимым, и Толстой превратился в беспощадного критика общепринятых норм морали и общественных устоев. Ему представлялось, что в России и «власть не та», и церковь «не та». Церковь вообще превратилась в объект его поношения. Он не приемлет церковное понимание христианства. Его отталкивали религиозные догматы и то, что церковь стала частью социального мира. Он порвал с Православной церковью. В ответ на это в 1901 г. Святейший Синод отлучил Толстого от церкви, но выразил надежду, что он еще покается и вернется в лоно Церкви. Но покаяния не последовало, и писатель умер без церковного обряда.

С юности он испытывал сильное влияние взглядов Руссо и, как писал позднее, в 16 лет «разрушил» в себе традиционные взгляды и стал носить на шее вместо креста медальон с портретом Руссо. Писатель страстно воспринял идею Руссо о «естественной жизни», которая многое определила в последующих исканиях и переоценках Толстого. Подобно многим другим русским мыслителям, Толстой все явления мира и культуры подверг жестокой критике с позиции субъективной морали.

В 1870-е гг. писатель пережил продолжительный духовный кризис. Его сознание завораживает тайна смерти, перед неотвратимостью которой все окружающее приобретает характер незначительного. Желая преодолеть гнетущие сомнения и страхи, Толстой пытается разорвать свои связи с привычной средой и обращается к «простым людям». Ему показалось, что среди нищих, странников, монахов, мужиков, раскольников и заключенных он встретил истинную веру, знание настоящего смысла жизни и смерти. У «яснополянского графа» начинается период «опрощения». Он начинает отвергать все «услады жизни», все формы бытового комфорта, все проявления современной цивилизации. Его беспощадное и бескомпромиссное неприятие касается не только государства, церкви, суда, армии, буржуазных экономических отношений.

В своем безбрежном и страстном нигилизме писатель доходил до максималистских пределов. Он отвергает искусство, поэзию, театр, науку. По его представлениям, «добро не имеет ничего общего с красотой», а «эстетическое наслаждение есть наслаждение низшего порядка». Искусство же вообще является лишь «забавой».

Толстой считал «кощунством» ставить на один уровень с добром искусство и науку. «Наука и философия, – писал он, – трактуют о чем хотите, но только не о том, как человеку самому быть лучше и как ему жить лучше. Современная наука обладает массой знаний, нам не нужных… Но на вопрос о смысле жизни она не может ничего сказать и даже считает этот вопрос не входящим в ее компетенцию».

Однако Толстой не только отвергал и критиковал, он пытался дать свои собственные ответы на «жгучие вопросы». Мироустройство людей, по Толстому, должно быть основано на любви к ближнему, на непротивлении злу насилием, на милосердии и на материальном бескорыстии. Важнейшим условием «воцарения света Христова на земле» Толстой считал отмену частной собственности вообще и частной собственности на землю в особенности. Обращаясь к Николаю II в 1902 г., писал: «Уничтожение права земельной собственности и есть, по моему мнению, та ближайшая цель, достижение которой должно сделать в наше время своей задачей русское правительство».

Проповеди Л. Н. Толстого не оставались без ответа. В среде «просвещенной публики», где господствовали критические оценки и скептическое отношение к действительности, у графа-нигилиста появилось немало почитателей. Появились и «последователи», вознамерившиеся «на деле» воплотить социальные идеи Толстого в жизнь. Наподобие некоторых раннехристианских сект, члены этих небольших колоний, которые они называли «культурными скитами», пытались путем нравственного самосовершенствования, честного и «братского труда» изменить окружающий мир. Они отказывались платить налоги, служить в армии, отказывались от церковного освящения брака, не крестили детей, не отдавали их в школы. Власти преследовали подобные сообщества, некоторые активные толстовцы даже привлекались к суду. В начале XX в. толстовское движение в России почти сошло на нет. Однако постепенно оно распространилось за пределами России. «Толстовские фермы» начали возникать в Канаде, Южной Африке, США, Великобритании.

Любовь к России, к ее прошлому и настоящему, вера в великое предназначение народа и державы Российской объединяли разных людей. Одним из известнейших русских патриотов XIX – начала XX в. являлся духовный пастырь Иоанн Кронштадский (1829–1908). Он приходился ровесником Л. Н. Толстому, но его миропонимание и общественное подвижничество носили совершенно иной характер. Отец Иоанн исповедовал традиционные духовные ценности, страстно отстаивал их. В отличие от «сиятельного нигилиста», он видел в крушении существующего миропорядка не начало «царства света», а «торжество тьмы». Уже в конце XIX в. Иоанн Кронштадтский предчувствовал возможность «триумфа Сатаны» и предсказал неизбежные ужасы «русского апокалипсиса».

Родился будущий известный проповедник в селе Сура в Архангельской губернии, в семье бедного сельского священника. Его предки были священниками: и дед, и прадед, и прапрадед. Носил он фамилию Сергиев, и его нарекли Иоанном в честь преподобного (святого) Иоанна Рыльского, жившего в IX в. в Болгарии, прославившегося своими христианскими подвигами, и день поминания которого пришелся на день крещения мальчика из села Сура.

Иван Ильич Сергиев окончил церковноприходскую школу, а затем Духовную семинарию в Архангельске. Далее обучался в Петербургской Духовной академии, которую окончил в 1855 г. Был всегда в числе первых учеников и удивлял своим прилежанием. Знал почти наизусть Священное Писание (Библию), сочинения крупнейших богословов и Жития православных святых. Вскоре после окончания Академии Иоанн был возведен в священники и получил назначение в Андреевский собор в городе Кронштадте. Все последующие десятилетия жизнь Иоанна неразрывно была связана с этим храмом, и его со временем стали называть Кронштадтским.

Он родился и вырос в бедной семье; видел много людского несчастья и отчаяния. Однако это не ожесточило его сердце. Когда переехал в Кронштадт, то и здесь столкнулся с бедностью, неверием, жестокостью. В городе было немало высланных из Петербурга бродяг, много рабочих и грузчиков порта, среди которых процветали пьянство, воровство, кровавые драки. Вот на этих опустившихся людей и обратил свое внимание молодой священник, именно в их лачуги пошел, чтобы умилостивить, открыть им свет Веры Христовой. Немалое число этих, как их называли, «босяков» благодаря проповедям отца Иоанна возвратились к нормальной жизни, стали примерными семьянинами и честными тружениками.

За свою жизнь отец Иоанн произнес тысячи проповедей; говорил о разном, но неизменно о Боге, о праведной жизни на земле, о добре и зле. Постоянно наставлял: «Надо любить всякого человека и в грехе его и в позоре его. Не нужно смешивать человека – этот образ Божий – со злом, которое в нем». Чтобы победить окружающее зло, несправедливость, учил проповедник, следует не заниматься разрушением общественных условий; необходимо освещать души людские Словом Божьим.

Не следует гнаться за богатством; все земное проходит, как «утренняя роса под лучами солнца». «Суетна жизнь наша, т. е. всуе, напрасно, даром, ни за что пропадают дни жития нашего для вечности; все о земном, житейском хлопочем, о вечности мало помышляем, будущего Страшного суда, будущего мучения и будущего блаженства, конца не имеющих, не воображаем себе. В каком-то духовном тумане все мы живем; плоть и плотские страсти одолели; дух (душа человеческая) угнетен, задавлен, задушен».

Иоанн Кронштадтский стал врачевателем человеческих душ. В конце XIX в. профессор-нейрохирург С. И. Сикорский писал о нем: «Когда мы говорим о выдающихся дарованиях какого-либо лица, мы ищем доказательств его деятельности – в науке, поэзии, искусствах и практической жизни, мы задаем себе вопрос о специальности. Специальность отца Иоанна – нравственное усовершенствование себя и других. Его труды записаны не в книгах, но в миллионах сердец; записаны и запечатлены так прочно, как не всегда запечатлевается в нашем уме то, что мы видим, слышим, читаем. Этот живой носитель и проповедник идеалов, проводящий ежедневно 15–20 часов в сутки то в храме, то под открытым небом, то в многолюдном собрании словом, делом, примером, а более всего своей личностью воспитывает общество. Он преподает науку жизни. Греческие мыслители были правы, утверждая, что прожить жизнь есть великое искусство и что только мудрец сумеет осуществить эту задачу. В наши дни таким мудрецом, нравственным философом является отец Иоанн Кронштадтский».

На его проповеди стекались бессчетные толпы простого народа, тысячи других писали ему, просили совета, наставления, утешения. Никого не забывал, на все человеческие горести откликался. Много ездил по России, выступал перед верующими и в храмах, и на площадях. Каждая проповедь становилась событием, а число собиравшихся поражало современников. Только на его службе в Харькове 20 июля 1890 г. присутствовало более 60 тыс. человек. Никто этих людей не звал, никто не делал заранее никаких объявлений в газетах о выступлении батюшки. Люди, только прослышав о приезде Иоанна, сами шли, преодолевая порой тысячи километров, чтобы увидеть и услышать великого праведника Земли Русской.

После поездки на Сахалин А. П. Чехов писал: «В какой бы дом я ни заходил, я везде видел на стене портрет о. Иоанна Кронштадтского. Это был пастырь и великий молитвенник, на которого были с надеждой устремлены взоры всего народа».

Учил: любите своих близких, любите Россию, окружающий мир – творения Божие – и жизнь улучшится. Чем больше будет любви и веры, тем красочнее и легче будет жизнь, тем радостней, светлее станет на земле. Чувствовал своим сердцем, что не все ладно в государстве. Страстно обличал ложь, неправду либеральных и социалистических учений, видя в них угрозу существованию России. «Научись, Россия, веровать в правящего судьбами мира Бога-Вседержителя и учись у твоих святых предков вере, мудрости и мужеству». «Господь вверил нам, русским, великий спасительный талант православной веры. Восстань же, русский человек!»

Когда в России в начале XX в. начались революционные беспорядки, Иоанн Кронштадтский взывал: «Кто вас научил непокорности и мятежам бессмысленным, коих не было прежде в России? Перестаньте безумствовать! Довольно! Довольно пить горькую, полную яда чашу и вам и России». Тогда горько предрек: «Царство Русское колеблется, шатается, близко к падению». «Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвержены праведной каре закона и если Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и за свои беззакония».

В начале 1908 г. у него было видение о грядущих временах, оказавшееся пророчеством. «Я взглянул и вижу: царский дворец, а кругом бегают разной породы животные и разной величины звери, гады, драконы, шипят, ревут и лезут во дворец. И уже полезли на трон помазанника Божьего Николая II… Вдруг трон пошатнулся, и пала корона, покатилась. Звери ревели, бились, давили Помазанника. Разорвали и растоптали, как бесы в аду, и все исчезло».

Вместе со страждущими, письмами и телеграммами текли к отцу Иоанну огромные суммы на благотворительность. Получая деньги, он их тут же раздавал. На эти пожертвования ежедневно кормил тысячу нищих, создал в Кронштадте «Дом трудолюбия» со школой, церковью, мастерскими и приютом. Основал в своем родном селе женский монастырь и воздвиг большой каменный храм, а в Петербурге построил женский монастырь на берегу реки Карповки, в котором был после смерти в декабре 1908 г. и погребен. В 1989 г. Поместный Собор Русской православной церкви причислил праведника Иоанна Кронштадтского к святым Православной церкви.

Похороны выдающегося проповедника явились национальной печалью. В траурных процессиях в Петербурге участвовали сотни тысяч людей. По всей России служились поминальные панихиды, в самых дальних углах страны люди плакали и молились. Однако народную скорбь отражали и подробно описывали лишь немногочисленные газеты и журналы так называемого консервативного направления. Большинство же распространенных российских изданий ограничилось лишь краткими информационными сообщениями. Когда же через два года скончался Л. Н. Толстой, то эта тема надолго завладела первыми полосами газет «прогрессивно-либерального направления». Смерть «яснополянского нигилиста» и его похороны описывались в мельчайших подробностях, а пространные статьи и репортажи пестрели оборотами: «горе России», «народ скорбит», «Россия прощается с Л. Н. Толстым», «прощание с Великим Гражданином» и т. д. Двойной стандарт использовался даже в этих печальных обстоятельствах. По мнению «прогрессивной общественности» и ее «трубадуров», в первом случае речь шла о смерти «столпа темных сил», кумира «невежественных» и «необразованных», а во втором – о расставании с «национальным светочем».

Живопись. В 1870 г. в России произошло событие, оказавшее мощное воздействие на развитие изобразительного искусства: возникло Товарищество передвижных художественных выставок. Это была общественная организация, которую государство не финансировало. Товарищество организовали молодые художники, большей частью выпускники Петербургской Академии художеств, не разделявшие эстетические (художественные) принципы Академии. Изображать «вечную красоту», ориентироваться на «классические образцы» европейского искусства они не хотели. Отражая общий общественный подъем 1860-х годов, художники стремились «приблизить искусство к жизни», стать выразителями общественных чаяний и настроений. Они хотели раскрыть красоту окружающего мира, показать живых людей, их заботы и устремления. С Товариществом передвижников были связаны почти все выдающиеся художники России второй половины XIX в.

На протяжении последующих десятилетий Товарищество передвижников (обычно их называли просто «передвижники») организовало множество выставок, которые не просто демонстрировались в каком-то месте, но и перевозились («передвигались») по разным городам. Первая такого рода выставка состоялась в 1872 г.

Даже простое перечисление имен русских художников второй половины XIX в. заняло бы много места. Отметим лишь некоторых.

Реформы, проводимые в 60–70-е гг. XIX столетия, создали потребность в грамотных, образованных людях; развитие рыночной экономики повышало спрос на специалистов различного профиля. Это обусловливало развитие сети учебных заведений от низших (церковно-приходских школ, дававших начальную грамотность) до университетов, выпускавших высокообразованных людей.

В конце XIX в. в России действовало несколько десятков высших учебных заведений различного назначения. Существовало девять университетов: Петербургский, Московский, Варшавский, Казанский, Новороссийский (Одесса), Киевский, Харьковский, Юрьевский (Дерптский; ныне Тартуский), Томский. В университеты принимались молодые люди, имевшие аттестат зрелости, окончившие гимназию или сдавшие без обучения (экстерном) экзамены за гимназический курс.

На 1 января 1898 г. общее число студентов в них составляло 16 204 человека. Из них 6703 обучалось на юридических факультетах, 4986 – на медицинских, 3612 – на физико-математических. Остальные посвятили себя богословию (философии), истории и филологии. (В 1850 г. насчитывалось шесть университетов и 3018 студентов.)

Помимо университетов действовали и специализированные высшие учебные заведения: Петербургский технологический институт (студентов в 1898 г. 850); Харьковский технологический институт (студентов – 686), Московское техническое училище (729), Томский технологический институт (389); Рижский политехнический институт (1370); Горный институт в Петербурге (450), Институт гражданских инженеров (370), Институт инженеров путей сообщения (860). Имелись еще педагогические институты в Петербурге и Нежине (Черниговская губерния), Московский сельскохозяйственный институт, Училище правоведения, Лесной институт в Петербурге и некоторые другие. К числу специальных высших учебных заведений относились пять военных и четыре духовные академии.

В 1898 г. число высших учебных заведений составляло 52, а число студентов – 26 166. Специалисты, которых готовили отечественные высшие учебные заведения, отличались высокой квалификацией; они были знакомы с новейшей зарубежной литературой и разработками.

Существовало несколько типов средних учебных заведений, самыми известными из которых были гимназии (обучение – 8 лет) и реальные училища (6 лет).

В гимназиях основное внимание уделялось преподаванию русского языка и литературы, истории, иностранных языков, в том и числе и древних (латынь и греческий). По представлениям того времени считалось, что высокообразованный человек не может не знать этих классических языков. В реальных училищах помимо истории, географии и русского языка (здесь программы гимназий и училищ были очень близки), упор делался на современные иностранные языки (французский, немецкий), греческий и латынь там вообще не изучали, на физику, математику, рисование, черчение.

К концу XIX в. в России числилось 196 мужских гимназий (70 776 учеников), 44 прогимназии (гимназии с укороченным курсом обучения, 6869 учеников) и 117 реальных училищ (3456 учеников). Существовали сотни различных других средних учебных заведений. Основная их часть возникла после 1861 г. Количество же начальных школ и училищ измерялось десятками тысяч. В 1898 г. в них обучалось около 4 миллионов человек. Хотя за предыдущие десятилетия число учеников и увеличилось в несколько раз, но все равно России еще надо было приложить немало усилий для превращения в страну всеобщей грамотности. В это время около 60 % населения (главным образом людей среднего и старшего возраста) все еще не умели ни читать, ни писать.

Постепенный рост грамотности, развитие просвещения вели к заметному росту спроса на книги. Ослабление цензурных ограничений также способствовало расцвету книгоиздательства. Увеличивалось число типографий и объемы их производства. Если в 1864 г. во всей огромной Российской империи имелась 181 типография, напечатавшая 1836 томов, то в 1894 г. число типографий равнялось 1315, а количество наименований выпущенных книг достигло почти 11 тыс. В типографиях печатались не только книги. Некоторые специализировались на выпуске периодических изданий, главным образом газет и журналов.

Первая газета появилась в России еще при Петре I в 1703 г. В дальнейшем количество газет и журналов увеличивалось очень медленно, потребность в них оставалась низкой. В 1806 г. в России выходило лишь 30 газет и журналов. Большая их часть издавалась в Петербурге и Москве. Это были или государственные («казенные») издания, или они принадлежали частным лицам, но строго придерживались в политических вопросах официальной точки зрения. Тиражи их оставались небольшими – 1–2 тысячи экземпляров.

Перелом наступил после 1861 г. В последующие десятилетия не только заметно возрастает число газет и журналов, но и их тиражи. К концу XIX в. дневной тираж крупнейших газет исчислялся десятками тысяч экземпляров. В 1894 г. в России выходило 804 периодических издания – большая их часть на русском языке. Имелись также газеты и журналы на французском, немецком, польском, украинском, еврейском и других языках. Существовали издания общественно-политические, литературные, юмористические, научные, рекламные, справочные, спортивные. Последних насчитывалось двенадцать.

Во второй половине XIX в. русская наука получила невиданное развитие, а русские ученые встали в ряд самых выдающихся деятелей мирового научного мира. Среди таких имен химик A. M. Бутлеров, врач С. П. Боткин, историк С. М. Соловьёв, физиолог И. П. Павлов, химик Д. И. Менделеев, физик А. Г. Столетов, изобретатели П. Н. Яблочков и А. Ф. Можайский, географы и путешественники Н. Н. Миклухо-Маклай и Н. М. Пржевальский.

Греческое слово «epoché» буквально переводится как «остановка». В истории термином «эпоха» обычно определяют отрезок времени, выделяющийся какими-либо примечательными событиями, характерными обстоятельствами. Именно таким периодом и стало время правления последнего русского царя Николая II, когда в стране совершались огромные перемены, когда Россия вступила в полосу бурного экономического и культурного развития. Этот период (эпоха) завершился Февральской революцией 1917 г. и падением монархии. Начался же он почти 23 годами до того, в 1894-м. Тот год оказался переломным рубежом в истории России. Главным событием его стала смерть императора Александра III и воцарение последнего российского самодержца.

Еще в январе 1894 г. стало известно, что царь тяжело заболел воспалением легких и несколько дней находился в критическом состоянии. Хотя он вскоре излечился от простуды, но обострилась давняя почечная болезнь, и на протяжении последующих месяцев его состояние то улучшалось, то ухудшалось, пока не наступили роковые дни октября. Уже с сентября по совету врачей монарх находился в царской резиденции в Ливадии, в Крыму, где несколько недель под контролем лучших отечественных и европейских медиков боролся за жизнь. Развязка наступила 20 октября: в 14 часов 07 минут император скончался.

Его смерть стала огромным потрясением для императорской фамилии, для всех русских монархистов, видевших в умершем сильного, властного и справедливого самодержца, более тринадцати лет управлявшего Россией и сумевшего побороть смуту, растерянность и неопределенность последних лет царствования его отца – императора Александра II.

Согласно закону и традиции, новый монарх вступал на престол сразу же после смерти своего предшественника. 20 октября 1894 г. царем стал старший сын усопшего Николай Александрович, взошедший на престол под именем Николая II. Уже через полтора часа после смерти отца в маленькой ливадийской церкви ему стали присягать лица императорской свиты и другие должностные чины. Началась эпоха последнего царствования.

«Милый Ники», как называли его в семейном кругу, которого любили родственники за добрый нрав и хорошие манеры, превратился в самодержца, наделенного огромными властными функциями. Он стал руководителем великой мировой державы и главой императорской фамилии, породнившейся почти со всеми королевскими домами Европы. Ему было всего 26 лет.

Николай II, как и его отец, считал, что самодержавие – правление независимое и полноправное – является основой Государства Российского. Этот принцип не мог подлежать пересмотру. Он хорошо знал русскую историю, дела своих предков, а любимыми и особо почитаемыми среди них были царь Алексей Михайлович и отец император Александр III.

С первых дней воцарения на имя Николая II шел огромный поток писем и телеграмм с выражением верноподданейших чувств, в некоторых из которых содержались намеки на желательность привлечения представителей общественных кругов к принятию политических решений. Особенно отчетливо это прозвучало в адресе тверского земства, давно являвшегося лидером либеральных устремлений среди органов местного самоуправления. Господа земцы хотели добиться своего участия в выработке государственных политических решений, что противоречило многовековой традиции.

Через три месяца после восшествия на трон новый император решил положить конец этим стремлениям. 17 января 1895 г., принимая в Зимнем дворце представителей от земств и городов, Николай II сказал: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный Родитель».

Эта речь произвела сильное впечатление в России. Одни приветствовали «твердое слово государя», другие же, и таких было немало, выражали неудовольствие и даже возмущение. Конечно, высказать открыто свое несогласие было невозможно; общие условия общественной жизни были таковы, что не было никакой возможности критиковать публично действия власти, и тем более высшей. Но зато в узком кругу, в частных беседах можно было себе позволить говорить начистоту. И говорили. И критиковали. И негодовали.

Гостиные барских особняков, столичные аристократические салоны, отдельные залы фешенебельных ресторанов и дорогих трактиров стали аренами бурных дискуссий. Здесь формировалось то, что издавна в России считалось «общественным мнением». Оно, в общем, складывалось не в пользу нового монарха. Постепенно оно распространялось все больше, и к началу XX в. критическое отношение к самодержавию и к самодержцу стали признаками хорошего тона в кругах так называемого «образованного общества», где пользовались популярностью либеральные идеи.

Их носители желали установления в России общественных порядков, на манер тех, которые существовали в западных странах, во многих из которых были приняты конституции, а бóльшая часть населения (всеобщего избирательного права на этот момент не было нигде) имела возможность принимать участие в выборах в парламент. Там законодательно были провозглашены свобода слова, собраний, печати и союзов. Ничего этого в конце XIX в. не существовало в России.

Однако русские консерваторы, в том числе и последний царь, не считали, что отсутствие подобных вещей есть несчастье для страны. Они были уверены, что введение широких демократических свобод в России неизбежно приведет к ослаблению центральной власти, а это, в свою очередь, подорвет общие устои государства и может вызвать его распад. Еще слишком живы были воспоминания о времени царя-преобразователя Александра II (деда Николая II), который пытался внедрить в русскую жизнь начала свободы, самоуправления и демократии. Закончилось же общим брожением и убийством самого монарха. Когда же пришел к управлению Александр III, он проявил твердую волю, и все в России заработало с новой энергией. Период разброда и неопределенности закончился. Все это Николай II прекрасно знал, полагая, что таким традиционным путем и должна двигаться Россия.

Много раз бывая за границей, царь был прекрасно осведомлен о порядках и в Англии, и во Франции, в других странах. Он никогда не критиковал их. Был уверен: то, что хорошо в Англии, совсем необязательно слепо копировать. Англия есть Англия, а Россия это Россия. Здесь слишком много своего, неповторимого, и жизнь здесь течет по другим законам. Царь видел и знал, что в русской жизни немало плохого и темного. Не сомневался: надо многое улучшать и усовершенствовать. Но все это надо делать постепенно, опираясь на свой, русский опыт, и здесь западные «шпаргалки» только навредить могут.

Взойдя на престол, Николай II являлся противником либеральных представлений и считал, что никакого настоящего общественного мнения в России (в отличие от Западной Европы) нет, а есть лишь салонное краснобайство и либеральная маниловщина. Когда под воздействием трагических обстоятельств осени 1905 г. царь пошел на крупные преобразования в системе государственного устройства, то все равно в душе остался верен традиционным представлениям.

За весь период правления последнего царя только первые несколько лет можно назвать относительно спокойными, хотя и в это время происходили трагически-зловещие события, например Ходынская катастрофа, когда в результате образовавшейся давки на коронационных торжествах в Москве в 1896 г. погибли сотни людей. Бóльшая же часть царствования – постоянные потрясения, смуты, войны. По различным причинам, но недовольство охватывало все новые и новые круги общества, и в конце империи к числу недовольных относилось едва ли не все политически сознательное население страны. Убеждение в том, что Россией управляют «не так», стало почти всеобщим, а утверждения о том, что «хуже быть не может» и «так больше жить нельзя», сделались расхожими. Многие желали политических перемен, но характер их представляли по-разному.

Николай II с первого дня воцарения искренне желал блага стране, «своей России», любовь к которой он пронес с детских лет и до последнего часа своей жизни. Воспитанный в духе безусловного уважения и поклонения прошлому России и тем государственным принципам, на которых она зиждилась, последний монарх был убежден, что императорская власть есть благо для страны, а историческое предназначение монарха состоит в том, чтобы, опираясь на свою волю и чувство, править в согласии с волей Божьей для благополучия подданных.

Это был примерный муж и отец, а свой брак всегда расценивал как великое счастье. В обстановке глубокого траура, вскоре после похорон отца, 14 ноября 1894 г. он соединил у алтаря свою жизнь с жизнью гессенской принцессы Алисы, принявшей православие и при миропомазании получившей имя Александры Фёдоровны. Алиса-Александра приходилась внучкой английской королеве Виктории и была дочерью владетельного гессенского герцога Людвига IV и его жены, английской принцессы Алисы. Она родилась в столице герцогства городке Дармштадт в 1872 г. Русский принц и англо-германская принцесса полюбили друг друга еще задолго до свадьбы. Этот союз двух любящих сердец принес четырех дочерей: Ольгу (1895), Татьяну (1897), Марию (1899), Анастасию (1901). Почти через десять лет, 30 июля 1904 г. на свет появился долгожданный сын и наследник престола Алексей.

Последний монарх был аккуратным, даже педантичным человеком и свои обязанности выполнял всегда тщательно и с большой пунктуальностью. Даже в самые тяжелые минуты жизни он не позволял себе расслабиться и жил в соответствии с установленным для правителя распорядком дня, очень редко его меняя. Личное недомогание, серьезная болезнь члена семьи, какое-либо другое неприятное событие лишь в исключительном случае могли заставить Николая II отменить прием министра, отложить ознакомление с очередными деловыми бумагами или отказать в назначенной аудиенции.

В повседневной жизни, в своих привычках и наклонностях царь был прост и бесхитростен. Неприхотливость в одежде и еде его всегда отличали, как и почти полное безразличие к роскоши и комфорту. Старался жить всегда по определенному распорядку: ложился спать и вставал в одно и то же время и практически ежедневно совершал продолжительные пешие прогулки, преодолевая многокилометровые расстояния. В молодости любил плавать на байдарке, затем увлекся теннисом и бильярдом. Всю жизнь любил охоту, которую считал настоящим мужским делом. Хотя он курил и не отказывался выпить рюмку-другую вина или водки, но до конца своих дней отличался физической крепостью и лишь один раз серьезно болел брюшным тифом в конце 1900 г.

Юношей Николай Александрович много и напряженно занимался, и с семилетнего возраста почти каждый день бывали занятия или самоподготовка по различным предметам. Это был усердный ученик, что отмечали все учителя, и хотя «звезд с неба не хватал», но имел хорошие знания в различных областях. Прекрасно владел немецким, французским и английским языками, писал очень грамотно по-русски. В молодости неплохо играл на фортепьяно, рисовал, обучался игре на скрипке.

Как глава государства, имевший огромные полномочия, Николай II обязан был стоять на страже порядка в империи. Консерватизм же политических воззрений отнюдь не означал, что монарх раз и навсегда был противником всяческих новаций и преобразований; если убеждался, что та или иная мера будет способствовать укреплению государства, росту его престижа, то почти всегда ее поддерживал. Он не мог не видеть, что улучшения нужны в различных областях жизни, но в то же время до конца был уверен, что важнейший и основополагающий принцип – самодержавие – является непременным для существования Российского государства.

Самодержавие и Россия, по его мнению, были вещи неразрывные. В опросном листе Общероссийской переписи населения на вопрос о роде занятий написал: «Хозяин Земли Русской». Этому мировоззренческому принципу поклонялся всю жизнь, и никакие политические бури не поколебали его.

В истории России конца XIX – начала XX в. фигура Сергея Юльевича Витте (1849–1915) занимает видное место. Глава Министерства путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1906), первый глава Совета министров (1905–1906) – таковы основные служебные посты, на которых развивалась его деятельность. Этот известнейший сановник оказал заметное, а во многих случаях и определяющее влияние на различные направления внешней, но особенно внутренней политики империи. Значение и масштабы его исторической роли сравнимы только с личностью другого выдающегося администратора-преобразователя периода заката монархии – Петра Аркадьевича Столыпина.

Родился Сергей Юльевич Витте 17 июня 1849 г. в Тифлисе, в небогатой дворянской семье. Его отец Юлий Фёдорович (потомок выходцев из Голландии) служил в канцелярии Кавказского наместничества. Мать, урожденная Е. А. Фадеева, находилась в родстве с известнейшим княжеским родом Долгоруких. Детские и юношеские годы С. Ю. Витте провел в доме своего дяди, известного военного писателя и адъютанта кавказского наместника князя А. И. Барятинского генерала Р. А. Фадеева, близкого к славянофильским кругам. Сдав экстерном экзамен за гимназический курс, С. Ю. Витте поступил на физико-математический факультет Новороссийского университета (Одесса). В 1869 г. начал службу в канцелярии одесского генерал-губернатора, где занимался учетом железнодорожного движения, а через год был назначен начальником службы движения казенной Одесской железной дороги.

Вскоре эта линия акционировалась, а затем стала частью одной из крупнейших российских железнодорожных компаний – Общества Юго-Западных железных дорог, где молодой выпускник университета занял пост начальника эксплуатации.

Государственная карьера С. Ю. Витте началась в 1888 г. Именно тогда он стал лично известен Александру III, предупредив об опасности проводить тяжелые царские поезда с той скоростью, которая требовалась царской свитой, и этим вызвал неудовольствие влиятельных придворных. Этот эпизод мог бы так и остаться лишь курьезным случаем недопустимой строптивости, если бы не последовавшие затем события. 17 октября 1888 г. около местечка Борки под Харьковом императорский поезд потерпел страшное крушение, в результате которого погибло несколько десятков человек. Хотя сама царская семья отделалась лишь ушибами и испугом, но «инцидент с гнилой шпалой» напомнил Александру III о личности дальновидного железнодорожного служащего и его предостережениях.

Безвестность С. Ю. Витте, отсутствие знатного происхождения, чиновных заслуг и влиятельных связей в сановных сферах не стали помехой для взлета его служебной карьеры «по царскому благоволению». В начале 1889 г. Сергею Юльевичу был предложен важный пост директора Департамента железнодорожных дел Министерства финансов, причем Александр III распорядился резко повысить ему оклад по должности, чтобы тот не испытывал «материальных неудобств» (ответственные служащие в ведущих акционерных компаниях получали значительно больше, чем в госаппарате).

В феврале 1892 г. Витте стал министром путей сообщения, а в августе того же года возглавил Министерство финансов. Это было огромное ведомство, в компетенцию которого входили все вопросы торговли, промышленности, кредита, налогообложения. В конце XIX в. оно включало одиннадцать подразделений. Ему подчинялся Государственный банк, Дворянский земельный банк, Крестьянский поземельный банк, Монетный двор. Только в центральном аппарате министерства работало свыше тысячи чиновников. Министр финансов имел собственных официальных агентов в крупнейших странах мира. На этом влиятельном посту С. Ю. Витте оставался бессменно одиннадцать лет, вплоть до августа 1903 г. С его именем связано осуществление ряда важных экономических преобразований.

При ближайшем участии С. Ю. Витте в империи были проведены крупные экономические преобразования, укрепившие государственные финансы и ускорившие промышленное развитие России. В их числе введение казенной винной монополии (1894), строительство Великой Сибирской (Транссибирской) железнодорожной магистрали, заключение таможенных договоров с Германией (1894 и 1904 гг.), развитие сети технических и профессиональных училищ. Узловым же пунктом экономической программы Витте стало введение в середине 1890-х гг. в обращение золотого рубля. Это привело к стабилизации русской денежной единицы и стимулировало крупные инвестиции из-за границы в ведущие отрасли промышленности.

С молодых лет С. Ю. Витте считал, что важнейшей задачей государства является поощрение развития отечественной промышленности, при слабом развитии которой общий экономический прогресс невозможен. Ко времени занятия должности министра финансов С. Ю. Витте уже не сомневался в необходимости ускоренного промышленного развития России. В этом он видел залог государственной стабильности. Для осуществления этой стратегической цели необходимо было решить важнейшие задачи: увеличить приток капитала в промышленность, создать надежную систему кредита и обеспечить гарантии иностранным вкладчикам. Зарубежным финансовым центрам в деле индустриализации России С. Ю. Витте придавал огромное значение, так как внутренние источники представлялись ему недостаточными. Однако добиться сколько-нибудь благоприятных результатов было невозможно, пока русская денежная единица не была надежно обеспечена и не являлась твердой.

Кредитный (бумажный) рубль стал основой денежного обращения еще в середине XIX в. (до того имели широкое хождение золотые, серебряные и медные деньги). Не имея собственной стоимости (металл всегда дороже бумаги), кредитный рубль был подвержен колебаниям цены. Он постепенно обесценивался. Люди хотели иметь металлические деньги, доверяя больше золоту и серебру, чем «красивым бумажкам с гербами». В конце 80-х гг. XIX в. бумажный рубль в среднем стоил 64,3 коп. золотом.

Государство пыталось изменить положение, издавало строгие распоряжения о «равной стоимости» денег, но ничто не менялось. Законы рынка ломали все предписания, а металлические деньги неизменно стоили дороже бумажных. Это вело к экономической неразберихе, тормозило экономическое развитие. Положение складывалось ненормальное. Витте решил исправить положение и ввести свободный размер бумажных денег на золото по твердому курсу. К этому уже готовились предшественники Витте на посту министра финансов, ими много было сделано, в первую очередь это касалось накопления золотого запаса. Эту идею полностью поддерживал и Николай II, что и позволило министру финансов осуществить преобразование.

Однако сильным было и противодействие. Если фигура Витте и раньше не пользовалась симпатией в аристократическо-сановных кругах, где его воспринимали как «выскочку», то намерение ввести в обращение золотую валюту резко усилило нападки. Речь уже шла не просто о симпатиях: здесь существенно затрагивались имущественные интересы тех, кто всегда считался в России хозяином положения – крупнейших земельных собственников.

Укрепление положения рубля переходом на универсальный золотой паритет отвечало главным образом задачам развития промышленности. Аграрному же сектору реформа не сулила никаких особых выгод, и даже наоборот – стабилизация отечественной денежной единицы, повышение ее курсовой стоимости неизбежно вели к удорожанию экспорта, главными предметами которого традиционно служили продукты сельского хозяйства. Намечаемые преобразования непосредственно ущемляли экспортные выгоды землевладельцев. Именно их противодействие было одной из главнейших причин, затягивавших давно назревшую реформу. Влиятельные силы из кругов Государственного совета неоднократно пытались торпедировать законодательные предложения министра финансов. Реализация узловых пунктов виттевской программы, превращение идей в законы происходили прямыми царскими указами, что и гарантировало успех.

В 1896 г. Государственное казначейство приступило к изготовлению золотой монеты нового образца. Министерство финансов считало, что выпускать монеты 5- и 10-рублевого номинала (какие существовали раньше), при том, что они стоили на 50 % дороже, неэффективно (за 10-рублевую золотую монету давали 15 рублей бумажных). Было решено чеканить новую монету с надписью на империале «15 рублей» и на полуимпериале «7 рублей 50 копеек» (первые золотые империалы достоинством 10 рублей и полуимпериалы 5 рублей появились в России еще в 1755 г.). Закон обязывал обменивать бумажные деньги на золотые без ограничения, по реально сложившемуся рыночному курсу: один новый кредитный рубль равен 66 ²/₃ копейки золотом.

Решающий этап реформы денежного обращения наступил в 1897 г., когда серией именных высочайших указов законодательно были закреплены важнейшие элементы новой финансовой системы. 3 января последовал указ о выпуске в обращение золотой империальной монеты в 15 руб. и полуимпериальной – в 7 руб. 50 коп., 29 августа – об установлении твердого основания для эмиссии кредитных билетов. Государственный банк обязывался выпускать дензнаки в соответствии с потребностями денежного обращения, но непременно под обеспечение золотом, не менее чем в половине суммы, пока общий размер эмиссии не достигнет 600 млн руб. Сверх этой нормы кредитные билеты должны обеспечиваться в пропорции рубль за рубль (1 империал равен 15 рублям кредитным).

Затем последовало распоряжение (14 ноября) о чеканке и выпуске в обращение 5-рублевой золотой монеты, равной ¹/₃ империала. В этот же день появился и еще один указ, касавшийся надписи на кредитных билетах: на них указывалось обязательство государства в лице Государственного банка непременно разменивать кредитные билеты на золото. Было установлено и соответствие новой монеты главной денежной единице: 1 рубль = ¹/₁₅ империала. Преобразование денежной системы на основе золотого обращения потребовало изменить монетный устав, новая редакция которого была утверждена Николаем II 7 июня 1899 г. Основные положения его сводились к следующему.

Государственной денежной единицей России являлся рубль. Золотая монета могла чеканиться как из золота, принадлежащего казне, так и из металла, предоставляемого частными лицами. Полноценная золотая монета была обязательна к приему во всех платежах на неограниченную сумму. Серебряные и медные монеты изготовлялись только из металла казны и являлись вспомогательными в обращении, обязательными к приему в платежах до 25 рублей.

Очень быстро стали заметны результаты денежной реформы. В отчете Государственного контролера за 1897 г. говорилось: «Судя по отзывам, какими она встречена повсюду за границей, не может быть никакого сомнения в плодотворном ее значении как доказательстве финансовой силы России, которую начали признавать даже явные наши недоброжелатели. О влиянии же реформы на внутреннюю жизнь страны можно судить по тому, что количество выпущенных в народное обращение кредитных билетов сократилось за время с января 1897 г. по 1 мая 1898 г. на 221 млн руб. (с 1121 до 900 млн руб.). Взамен этого торговый и промышленный рынок внутри страны насыщался золотой и серебряной монетой, которой уже выпущено в обращение свыше 250 млн руб. (в том числе свыше 170 млн руб. золотом). Факт этот свидетельствовал о том, что золотое обращение не только расширяет круг своего распространения, но уже проникло в отдаленные местности нашего обширного Отечества, входя в повседневную практику народа».

К началу XX в. денежное обращение выглядело следующим образом. Монетной единицей служил рубль, разделенный на 100 копеек. Главной монетой являлась золотая, выпуск которой не был ограничен, и владелец золотого слитка мог свободно представить его для чеканки монеты. Она изготавливалась обязательно 900-й пробы, а достоинство определялось в 15 рублей (империал), в 10 рублей, в 7 руб. 50 коп. и в 5 рублей.

Вспомогательной монетой в платежах служили серебряная и медная монеты; первая изготавливалась двоякой пробы: 900-й – достоинством в рубль, 50 и 25 коп., и 500-й, в 20, 15, 10 и 5 коп. Медная же монета чеканилась достоинством 5, 3, 2, 1, ¹/₂ и ¹/₄ коп. Чеканка серебряной монеты за счет частных лиц не допускалась, и выпуск ее был ограничен определенным пределом: количество ее в обращении не должно было превышать суммы в 3 руб. на каждого жителя империи.

Закон требовал производить все расчеты на золотую монету и счетную единицу (рубль) и устанавливал обязательный прием полновесной золотой монеты во всех платежах на неограниченную сумму. Монетное дело в империи находилось в ведении Министерства финансов, а сама монета чеканилась на Монетном дворе в Петербурге.

Бумажные банкноты выпускались Государственным банком в размере, ограниченном потребностями денежного обращения, но непременно под обеспечение золотом. Государственный банк разменивал кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы. Размен билетов как государственных денежных знаков обеспечивался независимо от металлического покрытия выпусков всем достоянием государства, а кредитные билеты обращались на тех же основаниях, что и золотая монета, символом которой они служили. Достоинства кредитных билетов установлены были в 500, 100, 25, 10 рублей, а также в 5, 3 и 1 рубль. На 1 января 1900 г. металлическое обеспечение составляло 189 % суммы кредитных билетов, а на золотую монету уже приходилось 46,2 % всего денежного обращения.

Введение золотой валюты укрепило государственные финансы и стимулировало экономическое развитие. Так, из 1292 русские акционерные компании, действовавшие в 1903 г., 794 были учреждены в 1892–1902 гг., а из 241 иностранной компании 205 появились в России в указанное десятилетие. В 1890-е гг. прокладывалось ежегодно в среднем 2,5 тысячи верст новых железнодорожных магистралей (этот показатель никогда не был впоследствии превышен). За время министерства Витте (1892–1903) в русскую экономику было инвестировано из-за границы более миллиарда рублей. В конце XIX в. по темпам роста промышленного производства Россия обгоняла все европейские страны.

В частновладельческом секторе наблюдалась бурная деловая активность, подтверждавшая правильность проводимого экономического курса. Однако на рубеже веков ситуация резко ухудшилась. Изменение мировой экономической конъюнктуры привело сначала к спаду, а с начала 1900 г. – к кризису в ведущих отраслях производства: металлургии, тяжелом машиностроении, добыче минерального сырья. Иностранные фирмы одна за другой терпели банкротства. В российских деловых кругах царили уныние и растерянность, усугублявшиеся громкими крахами нескольких ведущих отечественных промышленных и финансовых групп: П. П. фон Дервиза, С. И. Мамонтова, А. К. Алчевского.

Это активизировало противников министра финансов, во весь голос заговоривших о том, что его политика – «авантюра». Особенно большой общественный резонанс вызвало крушение промышленного дела Саввы Мамонтова, известнейшего предпринимателя и мецената. Беспощадная молва приписывала его падение не экономическим факторам, а исключительно злой воле министра финансов и якобы стоявших за ним «еврейских банкиров». Но нападки ничего изменить не могли. Золотая валюта стала фактом, позволившим России избежать финансового крушения в годы Русско-японской войны и последовавших затем продолжительных социальных волнений.

В 1897 г. в России произошло весьма примечательное событие: была проведена первая Всеобщая перепись населения. Проведение переписи вызывалось потребностями экономического развития страны, а непосредственными организаторами и пропагандистами ее выступали известные русские статистики-экономисты, группировавшиеся вокруг кафедры статистики Петербургского университета и статических комиссий городских управлений Петербурга и Москвы.

Положение о Всеобщей переписи населения Российской империи было утверждено Николаем II 5 июня 1895 г. В законе устанавливалась однодневность, всенародность и периодичность переписей, но последнее не оговаривалось конкретным сроком. Сама перепись была проведена 28 января 1897 г., и в ее основе лежал принцип опроса. Переписной формуляр включал более 10 вопросов: фамилия, имя, отчество лица; пол, отношение с главой семейства, семейное положение, сословие или звание, место рождения, место приписки и проживания, вероисповедание, родной язык, грамотность, занятие.

Согласно результатам переписи, всего в Российской империи (без Финляндии) проживало 125 680 682 человека. Наиболее населенными губерниями были Вятская (3 030 831), Донская область (2 564 238), Екатеринославская (2 113 674), Казанская (2 170 665), Киевская (3 559 229), Курская (2 371 012), Минская (1 247 621), Московская (2 430 581), Орловская (2 033 798), Пермская (2 994 302), Подольская (3 018 299), Полтавская (2 778 151), Самарская (2 751 336), Санкт-Петербургская (2 112 033), Саратовская (2 405 829), Тамбовская (2 684 030), Уфимская (2 196 642), Харьковская (2 492 316), Херсонская (2 733 612), Черниговская (2 297 854). Ни в одном из других районов численность населения не превышала двух миллионов.

В городах проживало 16 785 212 человек, или около 13 %. В России имелось всего 19 центров, население которых превышало 100 тыс. жителей. Петербург (1 267 023), Москва (1 035 664), Варшава (638 208), Одесса (405 041), Лодзь (315 209), Рига (282 943), Киев (247 432), Харьков (174 846), Тифлис (160 645), Вильно (159 568), Ташкент (156 414), Саратов (137 109), Казань (131 508), Екатеринослав (121 216), Ростов-на-Дону (119 889), Астрахань (113 001), Баку (112 253), Тула (111 048), Кишинев (108 796). Большинство самых населенных пунктов империи размещалось как раз в районах высокого развития промышленности и торговли.

По сословному признаку население подразделялось следующим образом. Потомственное дворянство – 1 220 169, лица духовного звания христианского исповедания с семьями – 588 947, потомственные и личные почетные граждане – 342 927, купцы и их семьи – 281 179, мещане – 13 386 392, крестьяне – 99 825 486 чел. Остальные относились к разряду иностранцев и лиц, не указавших свою сословную принадлежность. Из этих данных со всей очевидностью следует, что Россия по преимуществу была страна крестьянская. Однако данные переписи, давая сословную дифференциацию населения, к сожалению, не позволяют составить сколько-нибудь надежный классовый портрет российского общества.

Имущественное положение отдельного лица и его сословная принадлежность далеко не всегда находились в прямой взаимосвязи. Так, звание дворянина отнюдь не указывало на состоятельность, а крестьянин не обязательно являлся неимущим. Скажем, среди петербургских и московских рабочих имелись и дворяне, и потомственные, и личные почетные граждане, хотя большинство рабочих всех районов империи составляли выходцы из крестьянских сословий. В 1894 г. численность рабочих в империи достигала 1,5 млн человек.

Материалы переписи сразу стали широко использоваться различными общественными течениями для подтверждения тех или иных представлений и выводов о характере российского общества, о путях и направлении его эволюции. Некоторые, например марксисты, считали, что Россия движется по пути капиталистического развития, и, ссылаясь на данные переписи, утверждали, что в стране уже сформировались основные классовые группы населения. Другие же, например народники, используя те же данные, говорили, что в России капитализм находится лишь в зачаточном состоянии, что страна идет своим, не похожим на другие, общественным путем развития.

В начале XX в. в России было проведено и еще одно важное статистическое обследование – имущественного положения россиян. Еще в конце XIX в. в правительственных кругах заговорили о необходимости ввести в России подоходный налог. Существовавшая система налогообложения носила многоступенчатый и архаичный характер. Прямые налоги взимались по видам собственности и роду занятий. Главными среди государственных налогов были поземельный, с недвижимых имуществ (со строений и домовладений), с денежных капиталов (оборот ценных бумаг), квартирный (распространялся на владельцев благоустроенных квартир и отдельных домов) и промысловый (за право заниматься тем или иным видом предпринимательства). Они взимались не с доходов отдельных лиц, а с формы собственности и носили в большинстве своем окладный (одноразовая годовая выплата) характер, мало касаясь уровня доходности.

Рост государственных расходов требовал перейти на более эластичную и справедливую форму походного налогообложения, которая к концу XIX в. была введена в целом ряде стран, дав прекрасные финансовые результаты. Этот налог брался не с собственности (земли, строений, квартир, ценных бумаг), а с величины годового дохода. Но прежде чем устанавливать подобную систему, требовалось выяснить контингент возможных плательщиков, чтобы иметь представление о финансовой результативности нововведения. Так как подоходный налог, как и в других государствах, планировалось брать лишь с лиц, имеющих определенный уровень обеспечения, то именно состоятельные группы населения и стали объектом учета налоговой инспекции.

Исходным рубежом была принята сумма в одну тысячу рублей, что в условиях России было немало. В 1904 г. государственными чиновниками по всей России была проведена огромная работа по выявлению и систематизации данных о доходах как физических, так и юридических лиц, получивших в год не менее тысячи рублей совокупного чистого дохода (за вычетом всех текущих затрат и производственных издержек). Выяснилось, что менее 1 % населения России входило в эту группу.

Около 1,5 млн человек в России относились к разряду хорошо обеспеченных. Сюда входили собственники обширных земельных владений, крупные коммерсанты и промышленники, хозяева ведущих деловых корпораций, биржевики, верхи интеллигенции, чиновничества и офицерского корпуса. Остальные являлись или относительно обеспеченными, или откровенно неимущими. Темпы пополнения состава имущих составляли около 5 % в год, в то время как количество неимущих пополнялось куда медленнее – около 2 % в год. Из этого следовало, что бурное развитие капитализма со временем должно было привести к качественному изменению соотношения имущих и неимущих в России.

Работа по найму, в первую очередь на промышленных предприятиях, оплачивалась капиталистами скудно. По данным на 1901 г., в Петербургской губернии заработная плата рабочих-машиностроителей (наиболее высокооплачиваемая категория) колебалась в пределах 15–75 руб. в месяц, в хлопчатобумажном производстве от 12 до 50 руб. В Московской губернии эти показатели были иные. В машиностроении – от 6 до 75 руб., в хлопчатобумажном производстве – от 6 до 30 руб. В остальных отраслях и прочих районах этот уровень нигде не превышал столичный.

Общественным (социальным) движением называют исторические явления, в которых задействованы большие группы людей. Такие движения непосредственно влияют на политическую обстановку в стране и отражаются на ходе событий. Подобные явления существовали на всем протяжении истории человечества. Вызывались они конкретными историческими причинами и имели различные последствия. Но всегда и везде существовали факторы, определяющие и характер общественного движения, и его цели.

Для истории России второй половины XIX – начала XX в. важным и новым фактором общественной жизни стало рабочее движение. Развитие промышленности неизбежно вело к увеличению людей, занятых на фабриках, заводах, шахтах, на транспорте. Среди этих тружеников существовало две основные группы: те, кто в той или иной роли занят был делами управления и обслуживания производства (техники, бухгалтеры, счетоводы и т. д.), и те, кто непосредственно работал на станках, машинах, в шахтах, кто строил железные дороги, дома, корпуса промышленных предприятий. Эта вторая – группа трудившихся на найму – была наиболее многочисленной и составляла подавляющую часть тех, кто относился к рабочему классу (латинское слово «classis» означает разряд).

Ко времени воцарения последнего царя Николая II, к концу 1894 г., в России насчитывалось около 1,5 млн рабочих, составлявших чуть более 1,2 % населения. Через двадцать лет число рабочих на фабриках и заводах превысило 4 млн человек. Это были так называемые профессиональные рабочие – люди, занятые исключительно трудом по найму и добывавшие себе средства к жизни таким путем.

Однако существовала несравненно более многочисленная категория населения, которых называли «сезонники». Это были люди, работавшие на селе и одновременно с ведением личного хозяйства нанимавшиеся на короткий срок подрабатывать в других хозяйствах или промышленных заведениях (сбор фруктов, свеклы, картофеля, табака, строительство железных дорог и т. д.). Наиболее значительную часть «сезонников» составляли крестьяне, уходившие с осени в города, где и трудились, как правило, на низкооплачиваемой работе, вплоть до наступления весенней посевной. Их называли «отходниками».

Когда говорят о рабочем классе, то в первую очередь имеют в виду именно профессиональных рабочих. Для определения этой же группы иногда используется и понятие «пролетариат» (латинское слово «proletarius» означает «беднейший»), которое в настоящее время является устаревшим.

Низкая техническая оснащенность многих фабрик и заводов, аграрное перенаселение центральных районов, делавшее рабочую силу чрезвычайно дешевой, не стимулировали предпринимателей укорачивать рабочий день и повышать заработную плату. Хотя на отдельных предприятиях уже к концу XIX в. существовала развитая система медицинского и социального обеспечения, но в целом в России жизненный уровень рабочих уступал западноевропейскому. При сопоставлении абсолютных величин заработной платы необходимо обязательно учитывать и такие факторы, как стоимость продовольствия и стоимость жилья, а они в России были в общем существенно ниже, чем в большинстве других стран.

Принимая законы, определявшие права и обязанности различных групп населения, правительство России не обходило вниманием и наемных тружеников.

Еще в 1741 г. был принят первый закон, регулировавший порядок работы в промышленных заведениях (часы работы, оплату труда, квартирное обеспечение, право женщин на вознаграждение наравне с мужчинами). В Западной Европе подобный закон появился полвека спустя. В 1785 г. Екатерина II утвердила закон, установивший шестидневную рабочую неделю и запрещавший на казенных (государственных) предприятиях ночной труд женщин и детей.

В 1882 г. в России было запрещено использовать на производстве детей до 12 лет, а для детей от 12 до 15 лет устанавливался 8-часовой рабочий день. В 1885 г. была запрещена работа подросткам до 17 лет и женщин в ночное время. Работа по воскресеньям и в дни государственных праздников категорически не допускалась.

В 1903 г. был введен закон, обязывавший хозяев предприятий вознаграждать рабочих за каждый несчастный случай на производстве, даже если его виновником был сам рабочий. Это вознаграждение составляло ²/₃ зарплаты в случае потери трудоспособности и ¹/₃ зарплаты во всех иных случаях. Если рабочий погибал, то предприниматель обязан был платить его вдове и детям пенсию.

В 1906 г. государство разрешило свободную организацию и деятельность профессиональных союзов рабочих и служащих (профсоюзов).

В 1912 г. появился Закон о страховании рабочих, в соответствии с которым рабочий мог получать бесплатную медицинскую помощь (при болезни ему полностью оплачивалось 27 дней в году), а в случае увечья – денежные выплаты в размере от ¹/₄ до ²/₃ заработка. В случае смерти рабочего его деньги получала вдова и дети. После принятия этого закона президент США Уильям Тафт заявил на приеме делегации из России: «Ваш император создал такое совершенное рабочее законодательство, каким ни одно демократическое государство похвастаться не может».

К началу 80-х гг. XIX в. продолжительность рабочего дня на различных промышленных предприятиях и в различных районах империи составляла 11–12 часов в день, в середине 1890-х гг. снизилась до 10–11 часов, а к 1913 г. до 9–10 часов (на некоторых предприятиях к этому времени существовал и 8-часовой график работ). Продолжительность рабочего дня в промышленно-развитых странах в начале XX в. была примерно на один час ниже. Для врагов России это являлось одним из поводов обвинять царское правительство «в антинародной политике». Однако «профессиональные разоблачители» при этом умалчивают о другом факте: годовая продолжительность рабочего времени в России была существенно меньше, чем в странах «капиталистического прогресса».

Так, в 1897 г. рабочий был занят на производстве в России не более 2592 часов в год (в отдельных отраслях этот показатель был еще ниже), в то время как в Соединенных Штатах Америки продолжительность рабочего времени составляла 2700 часов в год. Это объяснялось просто: в России (не считая воскресных дней) существовало 17 государственных праздников (церковных и светских), когда предприятиям запрещалось работать (продолжительность каждого праздника была различной – от одного до нескольких дней). Такого числа нерабочих дней не имела ни одна другая страна.

В начале XX в. заработок рабочего колебался в различных районах империи и различных отраслях производства от 17 (чернорабочие) до 70 (квалифицированные рабочие) рублей в месяц. Накануне Первой мировой войны в 1914 г. пределы среднего заработка повысились: минимальный составлял 22, а максимальный – 80 рублей в месяц. Сведения о заработной плате некоторых категорий рабочих Москвы и Петербурга можно получить из нижеследующих данных.

Из приведенных ниже показателей видно, что даже низкооплачиваемые рабочие могли позволить покупать себе продукты в необходимом количестве. Причем здесь приведены данные по двум центральным городам, где продукты были самыми дорогими. В остальных местах цены были значительно ниже.

Современному человеку эти цифры мало о чем говорят. Чтобы их «оживить», рассмотрим данные о стоимости важнейших продуктов питания:

Таблица 2

Рабочий, поступив работать на фабрику или завод, получал место в бараке или казарме, семейные же, как правило, обеспечивались отдельной комнаткой. Эти условия особо оговаривались в законе.

Предприниматели, стремившиеся в первую очередь получить максимальную прибыль (прибыль – главный стимул любого капиталистического производства), всячески старались уменьшить издержки (расходы) производства. Способов для этого было несколько (внедрение передовой техники, повышавшей выпуск продукции, переход к энергосберегающим технологиям, обеспечение производства более дешевым сырьем, установление надежных связей с потребителями и т. д.).

Однако одним из главных путей снижения затрат было уменьшение расходов на рабочую силу. Тут или надо было закупать экономичную технику, таким способом сокращая число занятых на производстве, или уменьшать расценки (зарплату). Нередко предприниматели прибегали именно к последнему способу. Хотя закон запрещал сокращать зарплату, капиталисты находили обходные пути. Вводили, например, систему штрафов, которые налагались на рабочего за малейший проступок; заставляли покупать продукты в фабричной лавке, где цены часто были значительно выше, чем на рынках или в других лавках; оплачивали сверхурочную работу по обычным расценкам.

Государственная власть стремилась пресечь произвол предпринимателей. С этой целью в 1882 г. распоряжением Александра III была учреждена Фабричная инспекция, обязанная наблюдать за исполнением на промышленных предприятиях рабочего законодательства. Нарушителям грозили штрафы. Эта государственная служба формировалась постепенно, а ее сотрудники («инспекторы») не везде и не всегда могли уследить за всеми нарушениями, допускаемыми хозяевами.

На фабриках и заводах начали происходить волнения. Вскоре после отмены крепостного права на некоторых текстильных предприятиях состоялись забастовки (остановка работ). Рабочие выдвигали хозяевам требования улучшить свое положение: повысить расценки, отменить штрафы, выплатить пособия пострадавшим на производстве. Такие требования назывались экономическими, и именно их рабочие в большинстве случаев и выдвигали.

Крупнейшей забастовкой XIX в. стала Морозовская стачка, в которой участвовало около 8 тыс. человек. Она произошла на ведущем предприятии хлопчатобумажной отрасли – «Товариществе Никольской мануфактуры Саввы Морозова сын и К^о». Фабрики Товарищества располагались в местечке Никольское во Владимирской губернии около села Орехово (ныне – город Орехово-Зуево). События начались 7 (20) января 1885 г. Хозяин заставил работать в праздник – Собор святого Иоанна Крестителя, что стало причиной взрыва недовольства против положения дел на фабриках. Там давно применялась система жестких штрафов, а администрация несколько раз произвольно снижала расценки. Все это вызывало глухое брожение, наконец переросшее в открытое выступление. Рабочие выдвинули требования: отменить штрафы, повысить расценки.

Однако очень быстро движение стало перерастать в погром фабричных корпусов, здания управления, домов и квартир администрации. Владелец фирмы Т. С. Морозов сразу же обратился за помощью к губернатору, посылая панические телеграммы: «Рабочие бунтуют, бьют стекла, разбили в школе, конторе директора, разбита харчевая лавка»; «На фабрике положительно бунт, толпы рабочих ничем и никем не сдерживаются, представляют опасность для жизни живущих». Хозяин требовал присылки войск. Войска были присланы, и рабочие беспорядки были окончательно прекращены лишь через десять дней после начала.

Через год активные участники Морозовской стачки предстали перед судом. Им было предъявлено обвинение по 101 пункту. Процесс превратился в крупную общественную акцию, за ним наблюдали во многих местах России. Речи участников, защитников и обвинителей воспроизводились и комментировались многими газетами. Произвол хозяев и правовое бесправие рабочих вскрылись в полной мере. Процесс закончился совершенно неожиданно для хозяев и обвинения: коллегия присяжных оправдала обвиняемых по всем пунктам. Вердикт присяжных известный публицист и писатель М. Н. Катков на страницах «Московских ведомостей» писал о «101 салютационном выстреле в честь показавшегося на Руси рабочего вопроса». Видный консервативный деятель оказался прав. Рабочий вопрос начинал входить в разряд наиболее острых социальных вопросов.

В начале 1899 г. Николай II в письме к английской королеве Виктории писал: «Как Вам известно, дражайшая Бабушка, я теперь стремлюсь только к возможно более длительному миру во всем мире, это ясно доказали последние события в Китае – я имею в виду новое соглашение о постройке железной дороги. Все, чего хочет Россия, – чтобы ее оставили в покое и дали развивать свое нынешнее положение в сфере ее интересов, определяемой ее близостью к Сибири. Обладание нами Порт-Артуром и Маньчжурской железной дорогой для нас жизненно важно и нисколько не затрагивает интересы какой-либо другой европейской державы. В этом нет и никакой угрозы независимости Китая. Пугает сама идея крушения этой страны и возможности раздела ее между разными державами, и я считал бы это величайшим из возможных бедствий».

В этом послании обрисованы основные направления мировой политики России. С конца XIX в. во внешнеполитической деятельности выступает на первый план дальневосточный регион. Другой важный момент, о котором говорится в письме, – стремление «к длительному миру».

С именем последнего царя связана крупнейшая международная политическая инициатива, о которой всегда мало говорили или вообще умалчивали многочисленные недоброжелатели и хулители Николая II. Речь идет о предложении России созвать международную конференцию для обуздания гонки вооружений.

12 августа 1898 г. представителям иностранных держав в Петербурге от имени министра иностранных дел была вручена нота (письменное заявление), содержавшая предложения России. В ней признавалась порочность международной гонки вооружений для финансового благополучия отдельных стран и констатировалось, что наращивание вооружений угрожает мировому спокойствию. «Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, Государь Император повелел мне обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века», – говорилось в документе.

Русский призыв прозвучал тогда, когда ведущие мировые державы или уже реализовали обширные военные программы, или готовились к этому. В силу этого реакции в Берлине, Лондоне, Вене, Париже, Вашингтоне и Токио были более чем сдержанные. Никто не мог отбросить сразу подобные предложения, отвечавшие чаяниям и мечтам многих и многих (все правительства на словах ратовали за мир). Но никакого энтузиазма не наблюдалось. В правительственных кругах европейских стран отнеслись к призыву России критически, расценивая ее как «несвоевременную акцию».

Германия приступила к созданию мощного военно-морского флота («программа адмирала Тирпица»), в Австро-Венгрии полным ходом шло переоснащение сухопутных сил, а Соединенные Штаты Америки в том же году открыто заявили свои имперские претензии. В апреле 1898 г. США объявили войну Испании, уничтожили испанский флот и навязали побежденной стороне мирный договор, по которому Испания уступала североамериканской державе Кубу, Пуэрто-Рико в Карибском море, Гуам и Филиппины на Тихом океане. Правительство Великобритании «хранило гордое молчание», а военный министр Японии заявил, что его страна «будет слушать предложения об ограничении морских вооружений только тогда, когда ее флот достигнет уровня флота великих морских держав».

Однако результат русская инициатива все-таки имела. В начале лета 1899 г. в голландском городе Гаага под председательством русского посла в Лондоне барона Е. Е. Стааля состоялась первая международная конференция полномочных представителей двадцати семи стран. На ней были приняты важные международные правовые акты, касающиеся важнейших вопросов войны и мира: декларации о мирном разрешении военных споров; о законах и обычаях сухопутной войны и о ведении морской войны. В соответствии с решениями конференции был учрежден Международный суд в Гааге (действующий в структуре Организации Объединенных Наций), ставший международной арбитражной (судебно-посреднической) инстанцией в разрешении межгосударственных спорных ситуаций.

Какого-либо воздействия на гонку вооружений русская инициатива не оказала. Даже в момент конференции на ней звучали империалистические декларации, делавшие бессмысленными все призывы к ограничению. Представитель США Мэхен без обиняков заявил, что «жизненные интересы Америки больше не лежат на Севере или на Юге, а находятся на Востоке и Западе. Главный вопрос ближайшего будущего – китайский, и Соединенные Штаты будут вынуждены фактически взять на себя роль лидера в борьбе за китайские рынки, что повлечет за собой очень значительное увеличение их военно-морских сил в Тихом океане, которое, в свою очередь, повлияет на военно-морские приготовления по меньшей мере пяти держав».

Идею ограничения гонки вооружений не поддержала даже союзница России – Франция. Во время конференции в Гааге французский министр иностранных дел Т. Делькассе в частной беседе заявил германскому послу в Париже графу Мюнстеру: «У нас практически те же интересы на этой конференции, что и у Вас. Вы в настоящий момент не желаете ограничивать свою оборонительную мощь, также не хотите иметь никаких дел с предложениями по разоружению. Мы всецело разделяем эту позицию. Мы тоже хотим пощадить царя и найти формулу, позволяющую обойти вопрос, и не предпринимать ничего, что бы ослабило нашу оборонную мощь».

Вскоре после окончания конференции в Гааге в октябре 1899 г. началась англо-бурская война. Великобритания намеревалась установить полный контроль на всем юге Африканского континента, а для этого необходимо было уничтожить существовавшие там два государственных образования, созданные выходцами из Голландии: республику Трансвааль и Оранжевое свободное государство. Беззастенчивая агрессия вызвала возмущение во всем мире, но правителей Британии это не смутило. Несмотря на огромные материальные и людские потери, несмотря на серию военных неудач в первый период войны, англичанам в 1902 г. удалось реализовать свой стратегический имперский замысел.

К идее ограничения гонки вооружений отнеслись критически не только руководители иностранных держав, но и многие в России. Среди «либеральной публики» мало кто верил, что данный призыв продиктован доброй волей верховного правителя России, который, согласно всем модным либеральным представлениям, должен был олицетворять лишь «реакцию» и «империализм». Отчуждение от власти той части общества, которую было принято называть «образованными слоями», проявилось вполне отчетливо и в этом вопросе.

Этот внутренний общественный разлом был еще почти неразличим, и на мировой арене империя царей представлялась мощным монолитом. К началу XX в. позиции ее были прочны и общепризнаны. У нее была самая большая сухопутная армия в мире (около 900 тыс. человек), третий в мире флот (после Англии и Франции). Хотя вооруженные силы России уступали ведущим мировым странам по уровню военно-технического оснащения, с конца прошлого века этот разрыв начал стремительно сокращаться.

Противоречия между Россией и европейскими державами на Балканах, в Турции (старая и больная проблема черноморских проливов), в Средней Азии и на Дальнем Востоке сохранялись и порой приводили к острым противостояниям в различных географических пунктах, но до рубежа военного столкновения дело не доходило: России боялись и с ней считались.

Во второй половине XIX в. Китайская империя находилась в состоянии глубокого кризиса. Императорское правительство в Пекине управляло страной, раздираемой внутренними распрями, борьбой различных феодальных клик. Главную же опасность для существования огромной азиатской империи представляла экспансия иностранных держав. Англия, Франция, Германия, позже Япония и США стремились утвердиться в этой стране, добиться если и не полного ее подчинения, то хотя бы закрепить за собой определенные районы – «сферы влияния». Нашествие европейских «цивилизаторов» началось в 1840 г., когда Англия развязала так называемую Первую опиумную войну, добившись в 1842 г. от Китая подписания кабального Нанкинского договора. Китайская империя обязывалась открыть свои порты для английских товаров, передать агрессору остров Сянган (Гонконг) и выплатить большую контрибуцию. Постепенно к делу разграбления Китая подключались и другие державы, превратив со временем Китай в полуколониальную страну.

В 1894 г. Япония начала осуществлять свою имперскую завоевательскую политику в Тихом океане ударом по Китаю. «Поднебесная империя» оказалась неспособной долго сопротивляться, и в апреле 1895 г. был заключен кабальный Симоносекский договор, в соответствии с которым Китай признавал независимость Кореи, ранее находившейся в номинальной зависимости от Китая, передавал Японии остров Формоза (Тайвань), некоторые другие островные территории, а также передавал Японии Ляодунский полуостров, уплачивал агрессору большую контрибуцию и открывал двери для японских товаров. По сути дела, Китай становился в полуколониальную зависимость от Японии. Однако новая расстановка сил не отвечала интересам других мировых лидеров, между которыми начались сложные закулисные переговоры за свои государственные приоритеты. Русская дипломатия проявила в этом вопросе большую активность: появление на границах России вместо слабого Китая мощной Японии не могло отвечать ее интересам. С Петербургом солидаризировался Париж.

Россия и Франция выступили против японских претензий, стараясь заручиться поддержкой Германии, США и Великобритании. Однако США не проявили желания участвовать в антияпонской коллективной акции, а Англия встала на сторону Японии. Совершенно же неожиданно для Лондона Германия поддержала Россию и Францию. Три державы обратилась с требованием к Токио отказаться от Ляодунского полуострова и за это получить увеличенную контрибуцию от Китая. Япония, неспособная противостоять столь мощной коалиции, вынуждена была принять эти условия. Для выплаты контрибуции Китай получил заем во Франции.

Отношения России с Китаем на протяжении всего XIX в. не являлись идиллическими, но если Россия и вела там империалистическую политику, то лишь следуя правилам игры, установленным в Китае другими европейскими странами. Преследуя свои корыстные интересы, Петербург стремился не допустить крушения суверенитета восточного соседа, неизменно выступая за территориальную целостность Китайской империи.

В 1858 г. между Россией и Китаем был заключен Айгунский договор, установивший границу между двумя государствами по реке Амур. Через два года, в 1860 г., в Пекине был заключен русско-китайский трактат, определявший в общих чертах демаркацию русско-китайской границы на всем ее протяжении и устанавливавший параметры и характер торговых и дипломатических отношений. В 1867 г. произошло и разграничение пограничных сфер между Россией и Японией в районе Охотского и Японского морей. Россия получала принадлежавшую Японии южную часть Сахалина, в обмен на которую к Японии переходили Курильские острова, находившиеся под юрисдикцией России.

Японское нападение на Китай в 1894 г. и те быстрые и фантастические выгоды, которые получила Япония, чрезвычайно разожгли аппетиты. На Дальнем Востоке начался период, позже получивший название эпохи «концессионных оргий». Все главные фигуранты мировой политической сцены устремились в этот район, стараясь урвать свою выгоду за счет слабого и беспомощного Китая.

В 1897 г. Германия высадила свой десант в Китае и захватила порт Циндао, вскоре получив от китайского правительства право аренды его на 99 лет. В том же году Россия добилась от пекинских властей права аренды на 25 лет Порт-Артура и Талиенваня, переименованного в порт Дальний. Последнее сообщение вызвало приступ негодования в Лондоне, где совсем не собирались мириться с усилением стратегических позиций своего «имперского врага» – России. Правительство Великобритании пыталось побудить Японию к военному выступлению против России, но в Токио нашли такой шаг преждевременным. Англия решила действовать самостоятельно и через двадцать дней после заключения русско-китайского соглашения о Порт-Артуре захватила порт Вей-Хай на Шандунском полуострове, примерно в 200 км к югу от Порт-Артура. Еще через две недели французские войска высадились и захватили порт Куанг-Чоу, расположенный на южной оконечности Китая.

В ответ на нашествие иностранных хищников в Центральном и Северном Китае в 1899 г. разгорелось народное восстание ихэтуаней, переросшее в выступление против всех иностранцев. В июне 1899 г. восставшие заняли Пекин. В ответ на это Англия, Германия, Россия, Франция, Япония, США, Италия и Австро-Венгрия предприняли совместную военную акцию в Китай. Под командованием германского генерала Вальдерзе сорокатысячный союзный экспедиционный корпус летом 1900 г. вступил в Пекин. Русские войска вошли в Маньчжурию и заняли позиции вдоль линии Маньчжурской железной дороги. Петербург объявил, что после «восстановления порядка» его войска покинут территорию Китая. В последующие годы вокруг этого разгорелись нешуточные страсти, так как по стратегическим соображениям Россия оттягивала исполнение своего обещания.

В этот период особую агрессивную активность проявляла Япония, правящие круги которой намеревались установить полный контроль над королевством Корея. Япония стремилась начать осуществление этого стратегического замысла с установления в Стране утренней свежести марионеточного правительства. 8 октября 1895 г. в столице Кореи, городе Сеуле, японскими агентами была убита антияпонски настроенная королева Мин, причем труп ее облили керосином, а затем сожгли на площади. Это варварство вызвало возмущение в Корее, где началась вооруженная борьба против японцев и их ставленников. Иностранные державы, молча приветствуя экспансию Японии, видя в ней противовес «русской опасности», в данном случае тоже «выразили возмущение». Однако никаких мер для обуздания агрессора принято не было.

Лишь одна Россия оказала реальную помощь Корее. В мае 1896 г. она заключила с Кореей договор, где обязалась защищать корейского монарха и в случае надобности послать ему на помощь войска. Король Кончжон и его сын-наследник несколько месяцев укрывались на территории русской дипломатической миссии, опасаясь покушений со стороны японских агентов. Позиция России оставалась всегда неизменной: Корея должна остаться самостоятельным государством.

Для противодействия японскому натиску на Корею и Северный Китай России приходилось укреплять свои дальневосточные рубежи и свои позиции в сопредельных районах. Постепенно становилось все более ясным, что Япония не смирится с усилением России. Возможность военного столкновения год от года становилась все более вероятной. Ситуация еще больше обострилась после заключения в 1902 г. англо-японского договора о союзе. Теперь Япония с помощью Англии получала возможность продолжить свою территориальную экспансию в Корее и Китае. Англия же, в соответствии со своей старой политикой «сдерживания России», признавала, одобряла и финансировала агрессивный курс японских правящих кругов.

В конце XIX – начале XX в. в России был реализован крупнейший экономический проект – строительство железнодорожного пути через всю Сибирь. Эта транссибирская железная дорога получила название Великого Сибирского пути.

Потребности экономического развития России требовали включения во внутрироссийский хозяйственный оборот огромных восточных районов империи, расположенных за Уралом. Сибирь была чрезвычайно богата природными ресурсами, а в южных районах существовали благоприятные климатические условия для развития сельского хозяйства. Однако населения в Сибири было мало, сельскохозяйственное производство обслуживало только местные нужды, а разработка полезных ископаемых была развита лишь в малой степени. Виной тому – отсутствие надежных путей сообщения. Водный и гужевой (в телегах и санях) способы передвижения людей и грузов были медленными и дорогими. Необходимо было решать вопрос о распространении на Сибирь по тем временам самого быстроходного и экономически выгодного транспорта – железнодорожного. В 1886 г. на докладе иркутского генерал-губернатора, в котором говорилось о необходимости строительства железной дороги, Александр III «начертать соизволил» резолюцию: «Должен с грустью и стыдом сознаться, что правительство до сих пор почти ничего не сделало для удовлетворения этого богатого, но запущенного края. А пора, давно пора!» В царствование Александра III эта важнейшая государственная задача была поставлена и стала осуществляться.

В 1887 г. начались изыскательские работы на всем протяжении будущей трассы, а в США были командированы специалисты железнодорожного дела для изучения опыта строительства протяженных магистралей и приобретения необходимого оборудования.

В 1891 г. было принято решение соорудить сплошную железнодорожную магистраль. Она должна была пройти от Челябинска, на Урале, до дальневосточного порта Владивосток. Общая длина ее составляла около 9 тыс. км, что делало ее самой протяженной железнодорожной магистралью в мире. Делами строительства ведал Комитет Cибирской железной дороги, председателем которого был назначен цесаревич Николай. В мае 1891 г. наследник престола, возвращаясь из кругосветного путешествия, заложил во Владивостоке первый камень в основание Транссибирской магистрали.

С самого начала русское правительство определило, что дорога будет строиться на казенные (государственные) средства и исключительно русскими рабочими и техниками. Для этой цели из бюджета выделялись ежегодно большие средства. В общей сложности Россия израсходовала на строительство более миллиарда золотых рублей, что в три раза превысило первоначальные сметные показатели.

Дорога строилась в несколько этапов с двух сторон (с Урала и от Владивостока). Строителям приходилось решать сложнейшие технические задачи, не имевшие аналогов в мировой практике. Так, строительство Кругобайкалького отрезка дороги (вдоль южного побережья озера Байкал) потребовало соорудить 33 тоннеля. В 1894 г. дорога была доведена до Омска, а в 1898 г. до Иркутска. Регулярное сквозное движение поездов по магистрали началось в 1903 г. Всеми работами на трассе заведовали русские инженеры К. Я. Михайловский (Западно-Cибирский участок), Н. П. Меженинов (Средне-Cибирский участок), А. Н. Пушечников (Забайкальский участок), О. П. Вяземский (Уссурийский участок).

В среднем в год укладывалось около 650 верст железнодорожного полотна. Подобных темпов мировая практика транспортного строительства еще не знала. По своей протяженности и сложности Транссиб не имел себе равных (только длина мостовых пролетов достигала почти 50 км). На Всемирной выставке в Париже в 1900 г. Комитет Сибирской дороги получил Гран-при, а восхищенные французские журналисты писали, что после открытия Америки Колумбом «история не знала более выдающегося события, чем постройка Транссибирской магистрали». В 1897 г. дорога перевезла 350 тыс. пассажиров, в 1902 – 1,3 млн, в 1908 – 4,8 млн, в 1910 – 9,5 млн.

Строительство Транссибирской магистрали совпало по времени с обострением обстановки на Дальнем Востоке. Русское правительство решило использовать железную дорогу не только для хозяйственного освоения Сибири и укрепления дальневосточных рубежей, но и для усиления своих стратегических позиций в Северном Китае. В 1896 г., в соответствии с русско-китайским союзным договором пекинское правительство разрешило России проложить восточную часть Транссибирской магистрали от Читы до Владивостока, через Маньчжурию.

Горячим сторонником этого проекта являлся министр финансов С. Ю. Витте, считавший, что таким путем удастся, во-первых, уменьшить строительные расходы (длина железной дороги существенно сокращалась), а во-вторых, укрепить присутствие России в Северном Китае. В особой секретной записке, составленной в 1896 г., С. Ю. Витте писал: «С политической и стратегической сторон дорога эта будет иметь то значение, что она предоставит России возможность передвигать во всякое время по кратчайшему пути свои военные силы к Владивостоку и сосредоточивать их в Маньчжурии, на берегах Желтого моря и в близком расстоянии от столицы Китая. Одна возможность появления значительных русских сил в названных пунктах чрезвычайно усилит престиж и влияние России не только в Китае, но и вообще на Дальнем Востоке и будет способствовать более тесному сближению подвластных Китаю народностей с Россией».

Принимались в расчет и экономические интересы страны, но они не являлись определяющими, так как финансовое и торговое воздействие России в этом регионе было в тот период слабым.

Россия не хотела войны с Японией. Царь Николай II и русские дипломаты прилагали немало усилий, чтобы избежать военного конфликта с Японией, которая требовала ухода России из Маньчжурии и признания Кореи сферой японских интересов. В отношениях с Японией Россия готова была идти на уступки: не чинить Японии препятствий в экономической деятельности в Маньчжурии, вывести оттуда свои войска и признать приоритет японских интересов в Корее. Однако в Токио хотели не частичных уступок, а полного подчинения себе всего региона.

Непримиримость Японии поддерживали Великобритания и США, открыто и тайно поощрявшие экспансионистские притязания Японии, видя в них противодействие росту влияния России. В 1902 г. Англия и Япония заключили союзный договор о «нейтралитете» в случае войны одной из сторон с третьей державой. Лондон признавал «несомненные» японские стратегические и экономические приоритеты в Корее и Маньчжурии.

В 1902 и 1903 гг. происходили интенсивные переговоры между Петербургом, Токио, Лондоном, Берлином и Парижем, которые ни к чему не привели. Япония, имея поддержку великих держав (явную – Англии и США, тайную – со стороны Германии) добивалась признания своего господства в Корее и требовала от России ухода из Маньчжурии. Подобная постановка вопроса являлась совершенно неприемлемой для Петербурга.

Царское правительство не стремилось доводить дело до военного столкновения и проявляло готовность к уступкам. На совещании высших сановников империи 15 декабря 1903 г. под председательством царя было решено предложить Японии в случае ее согласия на неиспользование Кореи в стратегических целях не чинить ей препятствий в Маньчжурии. В ответ на это Токио 31 декабря выдвинул ультиматум, требуя фактически полной капитуляции России. Даже после этого Россия все еще готова вести диалог.

15 января 1904 г. прошло новое совещание, на котором был предложен еще ряд уступок. Единственной вопрос, в котором Россия занята твердую позицию, касался Кореи. В Петербурге однозначно выступали против использования территории этого государства в стратегических целях.

В этот период Россия оказалась единственным гарантом суверенитета Кореи, в то время как некоторые другие державы (Великобритания и США) однозначно признавали «прерогативы Японии в Корее». Неудача России в противостоянии с Японией в конечном итоге означала полную потерю независимости Корейским государством.

Уже в 1903 г. становилось очевидным, что японские правящие круги деятельно готовятся к войне. Россия, в свою очередь, принимала некоторые ответные действия, но ее военно-морская программа была рассчитана еще на годы, в то время как японские морские силы получили серию современных новейших кораблей.

О серьезности грядущих событий на Дальнем Востоке в Петербурге мало кто думал. Русский Генеральный штаб даже не разработал план возможной военной кампании, уверенный, что «японцы не посмеют». В то же время японцы несколько лет методически готовились к ведению войны против России. Когда разгорелись сражения, то русскому командованию приходилось лишь импровизировать, и эта импровизация порой носила дилетантский характер.

В ночь на 27 января (8 февраля) 1904 г. 10 японских эсминцев внезапно атаковали русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура и вывели из строя 2 броненосца и 1 крейсер. На следующий день 6 японских крейсеров и 8 миноносцев напали на крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец» в корейском порту Чемульпо. Лишь 28 января Япония объявила войну России. Вероломство Японии вызвало бурю возмущения в России.

Однако в ряде западных странах не скрывали ликования. «Мастерский удар» японской эскадры восхвалялся англо-американской прессой. «Сказка о японском предательстве, несомненно, пущена в оборот Россией для домашнего потребления, и она не обманет никого даже в странах, благоприятно относящихся к России» (лондонская «Таймс», 19 февраля).

Влиятельная американская «Нью-Йорк таймс», в свою очередь, изрекала: «Едва ли возможно считать достойным поведение правителя великой нации, который жалуется на поражение только из-за того, что он не был достаточно подготовлен к войне. Если Россия была захвачена врасплох, то это ее собственная вина» (11 февраля). Через два дня та же газета заявила, что «практика официального объявления войны вышла из употребления». (Уместно заметить, что когда через 37 лет после Порт-Артура в декабре 1941 г. японцы так же вероломно нанесут удар по американской военной базе Перл-Харбор, то «Нью-Йорк таймс» и прочие американские издания будут неистовствовать по поводу «варварства» и нарушения Японией «международного права».)

Однако верхом цинизма и лицемерия можно считать строки из редакционной статьи лондонской «Тайм» от 20 февраля 1904 г.: «В этой войне Англия сочувствует Японии не только потому, что она официально наша союзница. Это сочувствие усиливается и оправдывается потому, что в этой войне Япония сражается за дело всех цивилизованных народов».

Во Франции и Германии подобных откровенных панегириков агрессору не сочиняли, но и там публиковалось немало недоброжелательных по отношению к России статей. Запад боялся усиления России, и очень многие жаждали ее поражения. Находились такие люди и в самой России, в первую очередь среди разномастных противников монархического режима.

В правящих же кругах России вероломное нападение японцев и начало войны вызвали чувства возмущения и досады. Положение на Дальнем Востоке находилось постоянно в центре внимания императора, о чем свидетельствуют его краткие дневниковые записи: «Вечером получил известие о прекращении переговоров с Японией и о предстоящем отъезде ее посланника отсюда» (24 января); «Новых известий с Дальнего Востока не было» (25 января); «Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим… Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этою ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде „Цесаревич“, „Ретвизан“ и „Палладу“ и причинили им пробоины. Это без объявления войны. Господь да будет нам в помощь!» (26 января); «Утром пришла другая телеграмма с известием о бомбардировке японскими судами Порт-Артура и о бое с нашею эскадрою. Незначительные повреждения получили „Полтава“, „Диана“, „Аскольд“ и „Новик“» (27 января).

России была навязана война, длившаяся полтора года. Она стала неудачной для России. Причины неудач вызывались различными факторами, но к числу главных относились незавершенность военно-стратегической подготовки вооруженных сил, значительная удаленность театра военных действий от главных центров армии и управления и чрезвычайная ограниченность сети коммуникационных связей.

Япония в военном и экономическом отношении была слабее России. Но она имела огромные военно-географические преимущества. Россия, стремясь не провоцировать военного конфликта, умышленно не увеличивала на Дальнем Востоке и в Маньчжурии свои военные силы. К началу 1904 г. она имела в этом обширном районе менее ста тысяч войск, разбросанных в гарнизонах, отстоявших порой друг от друга на многие сотни километров. В распоряжении армии имелось лишь 148 артиллерийских орудий. Русская военная эскадра в Порт-Артуре насчитывала 55 кораблей, большей частью небольшие и устаревшие суда.

Япония же деятельно готовилась к войне. К началу военных действий у нее была армия численностью почти 1,5 млн человек и 1140 орудий. Ее военно-морские силы насчитывали почти двести кораблей, основная часть которых принадлежала к новейшим образцам морской техники.

Нападение на Порт-Артур означало начало боевых действий. Японское командование разработало план, в соответствии с которым японская армия должна была нанести серию молниеносных ударов по русским силам, захватить главнейшие пункты русской армии и закончить войну ее полным разгромом за несколько недель. Этот план провалился. Имея перед собой превосходящие силы противника, русские дрались мужественно и самоотверженно, проявляя чудеса героизма.

Но одного героизма уже было мало. Определяющую роль играли техническая оснащенность и качество вооружений. А здесь у японцев в первый год войны было явное превосходство. В то время как русские пополнения, вооружения, амуницию и провиант приходилось доставлять в Маньчжурию за многие тысячи километров, японцы получали все это со своих баз, расположенных недалеко. В результате русская армия потерпела серию неудач.

Во время Русско-японской войны произошло несколько крупных сражений на суше. Основные события разворачивалась в Маньчжурии. В августе 1904 г. состоялось сражение при Ляояне, где русская армия потеряла 17 тыс., а японская 24 тыс. человек. Через месяц состоялось сражение на р. Шахэ, где русские потеряли 42 тыс., а японцы около 30 тыс. Самым же кровопролитным и яростным на суше стало сражение при Мукдене в феврале – марте 1905 г., когда русская армия потеряла около 80 тыс., а японцы около 70 тыс. человек. Общие потери убитыми и ранеными в результате войны составили: у России – около 400 тыс. человек, у Японии – около 300 тыс. человек.

Из сражений на море особо неудачным для России стало сражение в Корейском проливе около островов Цусима (Цусимский бой) в мае 1905 г., когда японский флот нанес поражение русской военной эскадре под командованием вице-адмирала З. П. Рожественского.

Цусимское сражение стало последней крупной боевой операцией Русско-японской войны. Затем на полях сражения наступило затишье. Япония хотя и одержала серию побед, но ее ресурсы были исчерпаны, страна была истощена, хотя Англия и США оказывали японскому правительству щедрую помощь (за время войны Япония получила более 400 млн долларов кредитов, что являлось огромной по тем временам суммой).

Потерпев неудачи на полях сражений, Россия отнюдь не была разгромлена. К весне 1905 г. на восток были переброшены большие военные силы (общая численность их превысила миллион человек), большое количество орудий, другой техники. В военном отношении Россия вполне могла продолжить войну и добиться реванша за предыдущие неудачи. Но общая ситуация в России к середине 1905 г. складывалась неблагоприятная. В стране начиналась общественная смута. В этих условиях царское правительство решило попытаться заключить с Японией мир.

На международной арене Россия оказалась фактически в изоляции. Прояпонская позиция Великобритании не вызвала удивления, причем в конце 1904 г. дело чуть не дошло до объявления Лондоном войны России. Причиной послужил печальный случай. 15 октября эскадра Балтийского флота под командованием адмирала З. П. Рожественского вышла из Либавы и должна была, обогнув Африку, пересечь Индийский океан и вступить в борьбу с японскими силами на море. У берегов союзной Японии Англии на судах эскадры царило тревожное ожидание, так как поступили сведения, что русскую эскадру поджидают закамуфлированные японские миноносцы. 22 октября недалеко от английского побережья, у Доггербанка произошло трагическое недоразумение: русские обстреляли английскую рыбачью флотилию. Несколько английских рыбаков погибло, а инцидент вызвал бурю негодования в Англии. Только благодаря вмешательству французского министра иностранных дел Делькассе Англия не объявила войну, а Россия согласилась передать дело на рассмотрение Гаагского международного трибунала.

Это был единственный раз за время войны, когда Франция проявила свою поддержку восточному союзнику. Париж не желал рисковать своими отношениями с Англией в интересах России. Германская дипломатия сразу же оценила выгоды, которые открывает трудное положение России. Германия стала снабжать русскую эскадру углем, в то время как французские власти от этого уклонились, опасаясь, что это станет нарушением одного из пунктов англо-японского договора, согласно которому Англия объявляет войну той стране, которая нарушит нейтралитет в пользу России. Кайзер в это период необычайно активно использовал свою личную переписку с царем, все время подталкивая того к «решительным мерам на Востоке».

Подобная политика в конце концов привела к прозрению и в Лондоне. Перспектива значительного ослабления России не сулила Британии ничего хорошего. Установление гегемонии Германии в Европе было чревато для Англии самыми печальными последствиями, а для Франции подобное развитие ситуации могло обернуться национальной катастрофой. Под сенью германской опасности в апреле 1904 г. Англия и Франция спешно урегулировали все спорные территориальные вопросы и заключили «сердечное соглашение». В дипломатических ведомствах Лондона и Парижа с конца 1904 г. разрабатывались совместные проекты окончания Русско-японской войны, однако англо-французский союз в Петербурге восприняли как антирусскую демонстрацию и слышать ничего не хотели о посредничестве английских представителей. Сигнал к миру в России услышали совсем с другой стороны.

В мае 1905 г. Николай II принял посредничество президента США Т. Рузвельта по заключению мира. Делегацию России на переговорах должен был возглавить бывший министр финансов С. Ю. Витте. В начале июля делегация выехала в США, в город Портсмут, где должны были проходить переговоры.

Ситуация для российской стороны осложнялась не только военно-стратегическими поражениями на Дальнем Востоке, но и отсутствием предварительно выработанных условий возможного соглашения с Японией. Глава делегации лишь получил указание ни в коем случае не соглашаться ни на какие формы выплаты контрибуции, которую никогда в истории Россия не платила, и не уступать «ни пяди русской земли», хотя к тому времени Япония и оккупировала уже южную часть острова Сахалин. Отправляясь в Америку, Витте тоже был уверен, что Россия обречена на потерю Сахалина и на выплату контрибуции, но царское наставление заставило его проявить на переговорах упорство по двум самым спорным вопросам.

Япония заняла первоначально в Портсмуте жесткую позицию, потребовав в ультимативной форме от России полного ухода из Кореи и Маньчжурии, передачи российского Дальневосточного флота, выплаты контрибуции и согласие на аннексию Сахалина. Президент США не являлся лишь беспристрастным посредником, в каком качестве представлял себя. В Вашингтоне задолго до переговоров выработали свою линию поведения в улаживании конфликта, отождествив успех мирных переговоров с успехом Японии. Президент Рузвельт считал справедливым, если к Японии перейдут Сахалин, Порт-Артур, Маньчжурия и если Россия выплатит контрибуцию. Эти условия были согласованы с японской стороной.

В самый критический момент переговоров президент послал личное послание царю, где просил того принять его совет, который он, Рузвельт, дал бы, «если бы он был русским патриотом и государственным деятелем». Совет сводился к тому, что России следует «вернуть Японии Южный Сахалин» и заплатить за северную часть острова. Президент США чуть ли не умолял Николая II принять это условие, иначе Россия «потеряет Восточную Сибирь, которая была завоевана героизмом ее сынов в течение последних трех столетий». Рузвельт знал, что Япония вести войну больше не может, но имперские интересы США требовали добиваться максимального ущемления интересов России. Однако «искренний призыв, призыв по зову сердца» из Вашингтона не произвел впечатления на русского монарха. Его позиция осталась неизменной.

Русской делегации удалось в итоге добиться удачного завершения трудных переговоров с благоприятным результатом: 23 августа 1905 г. стороны заключили соглашение. В соответствии с ним Россия уступала Японии арендные права на территории в Южной Маньчжурии, половину Сахалина, признавала Корею «сферой японских интересов». Стороны обязались вывести войска из Маньчжурии, использовать железнодорожные линии исключительно в коммерческих интересах и не препятствовать свободе мореплавания и торговли.

Портсмутские договоренности стали несомненным успехом России, ее дипломатии. Они во многом походили на соглашение равноправных партнеров, а не договор, заключенный после неудачной войны. Русской дипломатии в известном смысле удалось компенсировать неудачи русского военного командования. Известия об условиях мира в Портсмуте вызвали бурю возмущения в националистических кругах Японии. В Токио толпа бесновалась два дня и между прочим разрушила памятник, поставленный известному поборнику мира с Россией барону Ито. В свою очередь, в России правые обрушились с критикой на Витте, утверждая, что он «предал интересы России», «пошел на сговор».

Переговоры были сложными и несколько раз оказывались на грани срыва. В удачном их исходе большая заслуга Сергея Юльевича Витте. В течение нескольких недель этот человек великолепно проявил свои способности государственного деятеля, раскрыл незаурядный дипломатический талант. Ему приходилось настойчиво и последовательно уламывать японцев, льстя, запугивая, угрожая и одновременно соблазняя их перспективой установления прочных добрососедских отношений.

Однако в России тогда не знали, что, несмотря на военные успехи, экономическое и финансовое положение Страны восходящего солнца было почти катастрофическим. Япония вести дальнейшую войну фактически уже не могла.

В 1910 г. специальная комиссия военных специалистов составила историю Русско-японской войны и представила свой труд Николаю II. Ознакомившись с ним, император сказал одному из составителей генералу П. Симанскому: «Сегодня я получил еще новое доказательство того, что сделал ошибку, заключив мир с Японией». Это доказательство царь почерпнул из воспоминаний бывшего японского посла в Лондоне барона Гайяши, тогда только что опубликованные. Там говорилось, что Япония к лету 1905 г. больше воевать уже не могла.

Несмотря на получение огромных англо-американких кредитов, экономика Японии не выдерживала военного бремени. Возникала реальная перспектива скорого коренного перелома в ходе боевых действий не в пользу Японии. О таком положении вещей хорошо были осведомлены в Вашингтоне, что стало важнейшим побудительным мотивом миролюбивого посредничества президента США. Как вполне обоснованно позднее заметил А. Ф. Керенский, «если бы Витте знал тогда положение Японии так же, как Теодор Рузвельт, то исход переговоров в Портсмуте был бы другой. Создалось бы другое соотношение сил на Дальнем Востоке. И в 1941 г. другое бы было положение Соединенных Штатов».

После Портсмута отношения между Россией и Японией начали быстро улучшаться. В январе 1907 г. было заключено русско-японское соглашение, где стороны признавали территориальную целостность друг друга и разграничивали зоны влияния в Маньчжурии. Россия признавала Корею «сферой специальных японских интересов», а Токио признавал приоритеты Российской империи в Монголии.

Летом 1910 г. в Петербурге было заключено новое соглашение, расширяющее и дополняющее предыдущее. Стороны обязывались вырабатывать совместные ответные меры в случае угрозы нарушения статус-кво в Китае или угрозы «особым интересам» двух стран в Маньчжурии. К началу второго десятилетия XX в. Россия и Япония превратились в геополитических партнеров.

Борьба рабочих за улучшение своего положения постепенно стала привлекать внимание различных кружков и организаций, называвших себя «социалистическими». (Слово «социализм» происходит от французского «socialisme», что переводится как «общественный».) К концу XIX в. в России существовало два основных направления социалистических течений общественной мысли. Первое представляли народники. Не считая, что капитализм является неизбежным, они верили в «социалистический инстинкт» крестьянина, и именно на крестьянство были ориентированы все их программы и призывы.

Второе направление представляли марксисты, внимание которых целиком было обращено на рабочих. Они были уверены в неизбежности капиталистической перестройки России. Утверждение же капитализма – это рост рабочего класса (пролетариата), постепенное превращение его, как они были уверены, в главную общественную силу. Чтобы отстоять свои права, «наемным рабам» необходимо понять механизм «капиталистической эксплуатации». Они должны объединиться. Лишь после этого рабочие смогут свергнуть «ненавистное капиталистическое иго» и построить справедливое «социалистическое общество».

Просвещать же рабочих должны были «профессиональные политики», люди, для которых занятие общественной борьбой (не работой, а именно борьбой) являлось «делом всей жизни». По своему происхождению лидеры социалистических партий и кружков в большинстве своем никакого отношения к рабочему классу не имели. Многие из них происходили из вполне благополучных, обеспеченных семей. Главным своим теоретиком они считали уроженца Германии экономиста Карла Маркса (1818–1883).

В середине XIX в. Маркс разработал теорию о революционном преобразовании существующего мира. Занимаясь изучением экономических и общественных условий жизни людей, он пришел к заключению, что формы общественной жизни – результат экономических условий. Маркс выдвинул теорию о «закономерном», «естественно-историческом» процессе, определяемом не Божественной волей, желаниями людей, политикой государства, природными условиями, а характером использования средств производства (орудий, механизмов, заводов, фабрик, железных дорог, земельных угодий) и формой владения ими, или, по его терминологии, – «производственными отношениями». «Присвоение прибавочной стоимости и определяет современный капиталистический строй государства», – заключил К. Маркс.

Маркс утверждал, что если изменить форму собственности, упразднить частное владение средствами производства и передать их в руки коллектива («трудящихся»), то улучшатся и условия их жизни, и полагал, что сами люди – их представления, навыки, желания, оценки – станут другими при изменении формы собственности. Конкретный человек Маркса не интересовал, он мыслил мировыми категориями, его занимала исключительно «судьба человечества». У людей не надо ничего спрашивать, не надо проводить никаких опросов. Их следует «сделать счастливыми», претворив в жизнь Марксовы идеи.

В 1867 г. Маркс опубликовал первый том своего знаменитого труда «Капитал», где, как потом утверждали его многочисленные последователи, «дал всесторонний анализ развития капитализма и показал неизбежность его революционной смены социализмом».

Фатальному экономическому детерминизму соответствовала и «строго научная» концепция истории, разработанная Марксом. Его теория «общественно-экономических формаций» проста, стройна и рационалистична. Согласно «формационному взгляду» жизнь общества в каждой исторической фазе характеризуется множеством параметров, главным из которых является способ производства. Совокупность производственных отношений составляет суть каждой формации. Они (производственные отношения) и определяют облик общества в любой миг истории. Последовательная смена формаций вызывалась противоречием между новыми производительными силами и устаревшими производственными отношениями, которые на определенном этапе превращаются из «формы развития» в «оковы производительных сил». Переход от одной общественно-экономической формации к другой происходил через социальную революцию («революционный скачок»), устраняющий «историческое противоречие». В летописи человечества К. Маркс насчитал пять общественно-экономических формаций: общинно-родовой строй, рабовладение, феодализм, капитализм и коммунизм.

По мнению Маркса, капитализм являлся последней «антагонистической формацией», на смену которой неизбежно придет коммунизм, лишенный «неразрешимого противоречия» между коллективной формой общественного труда и частновладельческим приемами присвоения их результатов. «Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества», – заключали основоположники марксизма.

Маркс являлся революционером, т. е. человеком, уверенным, что для изменения общественных условий нужны насильственные (революционные) действия. Так как капиталисты добровольно не откажутся от своей власти, их необходимо свергнуть. Для этого он призывал создавать партии, «передовые отряды пролетариата», которые должны стать «локомотивами» общественных преобразований, «встать в авангарде общественной борьбы».

Многолетним близким другом и единомышленником Маркса являлся Фридрих Энгельс (1820–1895), сын фабриканта, наследник большой торгово-промышленной фирмы в Манчестере (Англия). Энгельс тоже писал революционные статьи и книги, но его главная «заслуга перед пролетариатом» состояла в другом: много лет он фактически содержал большую семью Карла Маркса на деньги, получаемые в качестве капиталиста-предпринимателя. «Вождей мирового пролетариата» это нисколько не смущало. Прибавочная стоимость («неоплаченная часть труда рабочих»), которую другие капиталисты «нагло присваивали», Энгельс «не присваивал» – он ее законно получал и использовал на дело освобождения мирового пролетариата!

В 1848 г. в Лондоне Маркс и Энгельс опубликовали небольшую брошюру под названием «Манифест Коммунистической партии». В этом документе, наполненном апокалиптическими прогнозами, предсказывалась неизбежность «торжества пролетариата», этого «могильщика капитализма»: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма».

Маркс и Энгельс считали, что традиционная мораль «устарела», они утверждали «для пролетариата» (заодно и для себя) некую новую, «революционную мораль», суть которой можно выразить циничной метафорой: все хорошо, что нам (мне) полезно! Придумывание какой-то новой морали, оправдывавшей покушение на чужое имущество («собственность») и на чужую жизнь («революционность»), свидетельствовало об изначальной аморальности отцов-основателей марксизма.

Однако всегда находились люди, недовольные окружающей действительностью и готовые во имя насильственного преобразования жизни отбросить нормы и устои, формировавшиеся в обществе веками и тысячелетиями. Уже в середине XIX в. начали возникать в разных странах Европы группы и кружки, объявлявшие себя «марксистами-социалистами».

«Научное обоснование» преступного характера частной собственности и предсказание грядущего своеобразного «судного дня» (революции) – два главных постулата теории марксизма – перекликались с распространенными в России представлениями. Здесь еще не существовало никакой «научной школы грядущей революции». Умозаключения доморощенных революционных демократов базировались по преимуществу на интуиции, на субъективном чувстве, на «моральном императиве», в конечном итоге на нецерковном христианстве и лишь в малой степени являлись следствием изучения социального материала. Обширные труды Маркса, их фундаментальность, логичность, четкость выводов, беспощадность формулировок – все это не могло не произвести сильного впечатления на те русские умы, которые, как писал А. С. Грибоедов, «ни в чем не тверды». Постулаты марксизма быстро завладели сердцами некоторых русских. Однако возникшая у них под его влиянием система взглядов являлась симбиозом «новейших достижений европейской социалистической мысли» с традиционными народническими представлениями.

В учении марксизма тезис о «могильщике капитализма» – пролетариате – занимал ключевое место. Исходя из этого, только общество с развитой капиталистической инфраструктурой являлось преддверием торжества неимущей справедливости, «царства коммунизма». Россию середины XIX в. к разряду стран победившего капитализма отнести было никак нельзя, и все теории революционных демократов отводили ведущую роль в будущей революции крестьянству. Поэтому некоторые наиболее заметные русские марксисты «первого призыва» со временем начинали исповедовать специфические социальные теории, очень мало или совсем не сопряженные с учением К. Маркса и Ф. Энгельса.

К началу 70-х гг. XIX в. среди русских социалистов существовали три наиболее популярные теории, олицетворяемые известными деятелями революционной среды: М. А. Бакуниным (1814–1876), П. Л. Лавровым (1823–1900) и П. Н. Ткачёвым (1844–1886). Каждый из них испытал на себе воздействие марксизма.

Бакунин близко был знаком с Марксом и Энгельсом, участвовал в работе учрежденного ими Интернационала, но в 1871 г. порвал с Марксом и основал свою революционную группу, став теоретиком анархизма. Он являлся проповедником теории разрушения государства, полностью отрицал возможность использования в «целях трудящихся» парламентаризма, свободы печати, избирательной процедуры. Не принимал он и теорию о ведущей роли пролетариата в революции, возлагая надежды на крестьянство, ремесленников, люмпенов. В 1873 г. за границей появилась самая известная работа Бакунина – книга «Государственность и анархия», где русский крестьянин назывался «прирожденным социалистом», склонность которого к бунту «не подлежала сомнению». Задача революционеров, по мнению Бакунина, состояла в том, чтобы «разжечь пожар».

П. Л. Лавров тоже участвовал в деятельности Интернационала, был лично знаком и с Марксом, и с Энгельсом. Его концепция «умственного развития» значительно ближе была к марксизму, чем анархистские построения Бакунина. Однако и Лавров внес свой корректив в «строго научную теорию». Он считал, что в Западной Европе действительно существовали «непримиримые классовые противоречия» и что там исполнителем революционного переворота явится рабочий класс. В более же отсталых странах, таких как Россия, социальную революцию должно осуществить крестьянство. Однако эту революцию надо готовить путем «развития научной социальной мысли в интеллигенции и путем пропаганды социалистических идей в народе».

Свою собственную «теорию революции» разработал другой видный представитель революционной фракции русской общественной мысли – П. Н. Ткачёв. Он полностью принимал марксистский постулат об экономическом детерминизме и рассматривал исторический процесс с точки зрения интересов различных классов. Он взахлеб читал труды Маркса, был одно время близок к Лаврову, но затем порвал и с ним и с его взглядами, став «свободным революционером-марксистом». Ткачёв полностью отвергал концепцию русской экономической самобытности, считая, что в пореформенной России капитализм медленно, но неуклонно утверждается. Однако «сидеть сложа руки революционеры не имеют права». Общественный процесс необходимо ускорить, так как народ не способен на самостоятельное «революционное творчество». В отличие от Лаврова Ткачёв утверждал, что не просвещение и революционная пропаганда создадут условия для революции, а сама революция явится мощным фактором революционного просвещения. Необходимо создать строго законспирированную организацию, захватить власть и использовать силу государства для подавления и уничтожения эксплуататоров.

Указанные персонажи развивали свои идеи и взгляды в далеком от России зарубежье, на страницах эмигрантских газет, в малотиражных книгах и брошюрах. Какая-то часть (какая точно, никто до сих пор не установил) печатной продукции, содержащей «революционные озарения» первых русских марксистов, попадала в Россию. В кругах интеллигенции и учащейся молодежи появляется интерес к Марксу и его учению.

В России первые марксистские кружки возникли в 70-е гг. – «Южнорусский союз рабочих в Одессе» (1875) и «Северный союз рабочих в Петербурге» (1878). Никакого существенного воздействия эти организации ни на рабочих, ни на политическую обстановку в стране не оказали. Значительно бóльшую роль сыграла организация под названием «Освобождение труда», возникшая в Петербурге в 1883 г., руководителем которой стал один из известнейших русских марксистов Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918).

Родился он в дворянской семье, окончил гимназию, а затем в 1873 г. поступил в Константиновское юнкерское (военное) училище в Петербурге. Через год бросил училище и поступил в Петербургский горный институт. Будучи студентом, увлекся революционными учениями, установил связи с народниками, в организацию которых «Земля и воля» он в 1876 г. и вступил. Вскоре бросил институт и стал «профессиональным революционером». В 1879 г. возглавил народническую организацию «Черный передел». В 1880 г. уехал за границу и в Россию вернулся лишь после Февральской революции 1917 г.

Оказавшись в Европе, Плеханов стал фанатичным приверженцем теории марксизма, увидев в ней «истинно научное учение», которое поможет преобразовать мир и построить «социализм». Критически переоценив действия народников, он порывает со своими бывшими товарищами и становится популяризатором идей Маркса. В 1883 г. в Женеве Плеханов основал группу, получившую броское название «Освобождение труда». В нее входило около десяти человек, почти все – из числа бывших народников. Они разочаровались в народничестве после того, как увидели, что убийство в 1881 г. императора Александра II не привело к народному восстанию. Значит надо искать другие пути для достижения заветной цели – свержения царской власти. Надежда на крестьян не оправдалась. Маркс утверждал, что только рабочий класс способен совершить революцию.

Плеханов и его группа уверовали в эти теории и поставили своей целью для начала способствовать распространению «гениальных произведений» Маркса в России. Плеханов и его соратники начали переводить труды Маркса. Но переводческой работой их деятельность не ограничивалась. На страницах своих брошюр и книг, издававшихся на Западе на русском языке, они яростно критиковали своих недавних друзей-народников, не желавших понять и принять марксизм, отрицавших неизбежность капитализма и отвергавших теорию о мессианском предназначении пролетариата. Эти издания нелегально попадали в Россию, а в 90-е гг. в самой России вышло несколько работ Плеханова и его единомышленников, направленных против идеологии и лидеров народничества.

Будучи человеком образованным, жившим интересами современной ему культуры, Плеханов был лично благородным и этически глубоким человеком. Хотя по своим идейным воззрениям он и исповедовал «классовую мораль», но в годы Первой мировой войны в нем заговорило здоровое национальное чувство и он призывал к «защите Отечества». Заявляя, что «в нравственных понятиях нет ничего абсолютного», он тем не менее не отринул общечеловеческую мораль с ее незыблемыми принципами.

Владимир Ильич Ульянов (1870–1924) родился в губернском городе Симбирске (в настоящее время город Ульяновск) в дворянской семье. Его отцом был И. Н. Ульянов (по образованию учитель математики), служивший инспектором, а затем начальником народных училищ губернии, имел высокий служебный чин – действительного статского советника (это соответствовало званию генерал-майора в армии). Мать, М. А. Бланк, происходила из семьи предпринимателей, переселившихся в Россию из Швеции.

В 1879 г. Владимир Ульянов поступил учиться в Симбирскую гимназию, которую окончил в 1887 г. К этому времени в семье Ульяновых произошли печальные события: годом раньше умер отец, а весной 1887 г. старший брат Владимира Александр был арестован и казнен как организатор покушения на жизнь царя Александра III. Хотя Владимир являлся братом государственного преступника, на нем это никак не отразилось. В царской России людей не наказывали за дела их родственников. По окончании гимназии Владимир поступил в Казанский университет на юридический факультет.

Молодой человек обладал незаурядными способностями, много читал, имел хорошую память, быстро овладел немецким и французским языками. Помимо способностей его с детских лет отличала нелюбовь к России, которую он презирал. Не верил в Бога и не интересовался русской историей, которая представлялась «неинтересной». Его больше занимала история западноевропейских стран, где происходили, как ему казалось, большие и важные события. В России Ульянова интересовали лишь выступления против власти.

Он плохо знал русскую культуру, мало был знаком с произведениями выдающихся русских писателей и поэтов Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Лескова (произведения последних двух вообще не читал). Властителями его дум были другие: Белинский, Герцен, Добролюбов, Писарев, но особенно Чернышевский. В их сочинениях он находил много критики по адресу России, массу гневных обвинений общественного и политического строя страны. Писания этих авторов он внимательно изучал и конспектировал.

К началу учебы в университете Владимир Ульянов являлся уже убежденным ненавистником России, всего общественного и политического строя. Он не сомневался, что нужна революция, надо силой разрушить окружающий мир. В университете он стал одним из самых активных пропагандистов революционных идей Маркса. Он кое-что успел уже почитать из его «бесценных творений», в том числе и первый том «Капитала». Он увидел в марксовом учении теоретическое обоснование необходимости революции, твердо уверовав, что насильственное крушение общественного строя необходимо и возможно.

Поступив в университет, Ульянов нашел среди студентов нескольких единомышленников, как и он, мечтавших о революции. Они не столько занимались обучением, сколько обсуждением и осуждением порядков и в университете, и в стране. В декабре 1887 г. они организовали прямо в стенах университета собрание студентов («сходку»), на котором осудили университетское начальство и государственную власть «за произвол». Никаких видимых поводов для этого не было, но молодым людям очень хотелось прослыть смелыми борцами за «общественное счастье». За нарушение общественного порядка и антигосударственные действия руководители сходки были исключены из университета. Ульянову было запрещено жить в Казани, ему предписали поселиться «до особого решения» в имении матери Кокушкино, расположенном в Казанской губернии. Через несколько месяцев ему разрешили вернуться, но в Казанский университет его уже не приняли.

Вскоре семья Ульяновых переехала в Самару. В 1891 г. он сдал экстерном (без обучения) экзамены за юридический факультет при Петербургском университете, получил диплом и начал работать в Самаре помощником присяжного поверенного (адвоката). Стал вести в суде мелкие уголовные дела, но все их проиграл, не сумев защитить никого из обвиняемых. Адвокат из него получался никудышный. Но его это мало заботило. Его вообще кроме революции уже ничто не интересовало.

Он целиком посвятил себя нелегальной деятельности, стал постоянным участником собраний молодежи, где велись оживленные дискуссии о будущем общественном развитии. Молодой Ульянов уже твердо знал: будущее и России и всего человечества принадлежит рабочему классу, который только один и может проложить дорогу в социалистическое (коммунистическое) будущее. Но для этого рабочих надо вооружить знанием теории Маркса, следует вести агитацию среди них. Одновременно вставала и другая задача: «раз и навсегда» разгромить тех, кто распространяет ненужные иллюзии насчет революционности крестьянства. Свои первые статьи он посвятил «разоблачению» взглядов народников.

В 1893 г. Ульянов переехал в Петербург, где сразу же сблизился с кружком столичных марксистов (их всего было в то время несколько десятков человек), а вскоре выдвинулся в число руководителей марксистского движения Петербурга.

В начале 1895 г. Ульянов уезжает за границу, где знакомится с европейскими социалистами, в том числе и с Г. В. Плехановым, с которым договорился об издании и переправке в Россию марксистской литературы. Вернувшись вскоре в Петербург, Ульянов организует в столице нелегальный «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», который он рассматривал как зачаток рабочей марксистской партии. «Союз» объединял около ста человек и намеревался развернуть широкую агитацию на фабриках и заводах Петербурга.

Было составлено несколько призывов к рабочим («листовок»), где проводилась мысль (которую горячо поддерживал Ульянов) о неразрывном единстве экономических и политических вопросов. Рабочих убеждали, что если они хотят жить лучше, то одной борьбы против хозяев недостаточно и надо выступать против правительства и общих условий жизни в стране. Никакого существенного влияния эта деятельность на положение в столице не оказала, а в декабре 1895 г. участники «Союза» были арестованы.

Ульянова суд приговорил к ссылке в Сибирь на три года, которые тот провел в селе Шушенское, в семидесяти километрах от города Красноярска. Находился он здесь за государственный счет (ссыльные получали ежемесячное содержание) и мог не заботиться о добывании денег. Их хватало вполне. Снял просторный и добротный крестьянский дом. Приготовлением пищи, уборкой и стиркой занималась местные крестьянки, которым платил несколько гривенников в месяц. Регулярно получал необходимые газеты, журналы, книги, посылки и денежные переводы от матери. Владимир Ильич проводил время в чтении, написании статей и книг, в прогулках, в беседах с другими ссыльными, которые в таких же условиях «гнили на каторге». В начале 1900 г. срок ссылки закончился, и вскоре Ульянов уехал за границу, где с небольшими перерывами прожил до весны 1917 г.

Первые свои статьи Ульянов подписывал различными псевдонимами. В 1901 г. он впервые подписался псевдонимом «Ленин» и под этим именем вошел в историю.

Пока Ульянов-Ленин пребывал в Красноярском крае, случилось событие, которого он так ждал и которое так готовил (даже написал несколько вариантов будущей программы партии). В марте 1898 г. в городе Минске состоялся съезд социалистов, провозгласивший создание Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В нем участвовало девять человек, представлявших марксистские кружки из нескольких районов империи. Никто из участников рабочим не был, но выступали и говорили они от имени «рабочего класса».

Собравшиеся выпустили «Манифест», где объявили о своих целях. Первоочередная – свержение самодержавия во имя «завоевания свободы для народа». Намечались и дальнейшие цели: победа над буржуазией, переход власти к пролетариату и «создание бесклассового общества». «Манифест» утверждал, что решающая роль в грядущей революции будет принадлежать рабочему классу.

Был принят и организационный устав, согласно которому высшим органом партии считался съезд, а текущей деятельностью руководил Центральный комитет (ЦК). В работе съезда приняли участие представители пяти местных социал-демократических организаций, которые вскоре были арестованы, и деятельность только что объявленной партии фактически так и не началась.

Для объединения деятельности разрозненных социал-демократических кружков группа известных уже в конце XIX в. социалистов начала издавать осенью 1900 г. газету «Искра». Издание печаталось за границей тиражом в несколько тысяч экземпляров, а в ее редакцию входили В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, Ю. О. Мартов, А. Н. Потресов, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод. Позже в редакции произошел идейный раскол. За исключением В. И. Ленина, все остальные стали лидерами меньшевистского течения в российской социал-демократии – течения, которое в теории и практике часто ориентировалось на западноевропейскую («реформистскую») социалистическую традицию. В кругу меньшевиков общепризнанным авторитетом считался «старейший марксист России» Г. В. Плеханов.

Ленин же возглавил большевистское крыло российской социал-демократии, проповедовавшее крайне левые идеи: необходимость и неизбежность революции, опора только на пролетариат, обязательное установление диктатуры пролетариата и беспощадное подавление «всех эксплуататоров».

«Потомственному дворянину из Симбирска» В. И. Ульянову суждено было сыграть в отечественной истории огромную роль. Обладая несомненными интеллектуальными дарованиями, этот человек сумел стать роковым историческим деятелем далеко не в силу этого. В числе главных фигурантов российской политической сцены по своему кругозору и интеллектуальному потенциалу он проигрывал многим. Однако в отличие от них именно Ленину суждено было стать вершителем судеб миллионов людей, повелителем огромной страны и в конечном итоге повлиять на весь ход мировой истории XX в. Его сила состояла в том, что он оказался «в свое время и на своем месте».

Социопсихологический архетип, олицетворяемый Лениным, мог реализоваться именно в России. Беспредельный фанатизм и уникальный аморализм Ленина явились квинтэссенцией стенаний и устремлений русской интеллигенции, поколения которой фетишизировали революцию. Именно Ленин стал как бы высшей и крайней точкой всего так называемого освободительного движения, деятели которого, ратуя за «свободу» и «счастье народное», видели материализацию своих идеологических химер лишь в ниспровержении не только реальных форм организации общества и государства, но и вообще всего существующего: религии, морали, культуры. И именно Ленину суждено было стать самым последовательным и бескомпромиссным реализатором этой маниакальной мечты.

Философ Н. А. Бердяев заметил, что «революционер имеет интегральное миросозерцание, в котором теория и практика органически слиты. Тоталитарность во всем – основной признак революционного отношения к жизни». Эта «формула революционера» в полной мере приложима к В. И. Ленину. Весь окружающий мир, все богатство достижений культуры, все многообразие духовных достижений человечества его интересовали узкоутилитарно, лишь через призму обоснования неизбежности «пролетарской революции». Фанатическая и всецелая преданность одной заветной идее-мечте делала Ленина в обыденной жизни скучным и неинтересным человеком. Вне сферы революции его можно назвать неудачником. Неважный юрист, беспомощный оратор, несчастливый семьянин (отсутствие детей и нелюбимая жена – Н. К. Крупская), отсутствие друзей (лишь одни «соратники»), бездарные опыты участия в публичной политике – провал на выборах по Вторую Государственную думу, бесконечные материальные затруднения – все это, как и многое другое, вместе взятое, могло бы довести до психического крушения. Но только не Ленина. С ним всегда оставалась его единственная страсть, которой он отдавался целиком большую часть своей жизни, – революция. Он жил для революции и революцией.

Ленин не только «развил» теоретические взгляды на мир и на людей отечественных и зарубежных радикалов-предшественников, не только «обосновал» неизбежность и возможность создания некой «пролетарской морали и культуры», но и стал инициатором небывалого античеловеческого эксперимента: путем невиданного подавления и тотального принуждения создать баснословное «общество будущего», «выковать» совершенную «социалистическую личность». Это безумная затея в конце концов окончилась полным провалом. Однако цена этого эксперимента, нравственные и психологические деформации этнокультурной среды, человеческие и материальные потери оказалась настолько огромны, что «плата по ленинским счетам» будет влиять на жизнь в России еще необозримо долго.

Одни называли Ленина «гением», «великим теоретиком», «несгибаемым революционером», «славным продолжателем дела Маркса». Для других он являлся «чудовищем», «красным дьяволом», «великим мечтателем», «фанатиком», «идеалистом», «преступником». Каждое из этих определений в большей или меньшей степени к нему приложимо. Если попытаться метафорически сформулировать исторический образ Ленина, то можно его назвать черным гением. Этот человек стал известен в кругах социалистов еще в конце XIX в., а в начале XX в. он становится общеизвестным лидером левого крыла.

Летом 1903 г. в Брюсселе и Лондоне состоялся Второй съезд РСДРП, на котором была принята программа партии. Она ставила цель: свержение монархии, установление «самодержавия народа», введение «неограниченной свободы совести, слова, печати, собраний, стачек, митингов, профсоюзов», неприкосновенность личности и жилища, установление «широкого местного самоуправления», уничтожение сословий, полное равноправие, право на самоопределение всех наций, замена постоянного войска «всеобщим вооружением народа», всенародная выборность судей, отделение церкви от государства и школы от церкви.

В области рабочего вопроса главными призывами «эсдеков» являлись установление 8-часового рабочего дня, полный запрет сверхурочных работ, запрещение ночного труда и труда подростков до 16 лет, введение государственного страхования, запрещение денежных штрафов, учреждение «правильного санитарного надзора на всех предприятиях».

В аграрной области лидеры «партии пролетариата» ратовали за отмену выкупных платежей, возвращение крестьянам всех сумм, взятых с них в качестве выкупных и оброчных платежей, конфискацию церковных, монастырских, удельных, кабинетских земель, обложение особым налогом.

В программе эсдеков прямо было записано, что партия «твердо убеждена в том, что полное, последовательное и прочное осуществление указанных политических и социальных преобразований достижимо лишь путем низвержения самодержавия и созыва Учредительного собрания, свободно избранного всем народом».

Раскол на большевиков и меньшевиков произошел на Втором съезде социал-демократов при принятии Устава партии, когда возникли острые разногласия при формулировании пункта о членстве в партии. Левые во главе с Лениным предлагали считать членом партии лишь того, кто работает в одной из организаций, в то время как другие предлагали в качестве критерия членства и «регулярное оказание содействия» (Ю. О. Мартов). Большинство голосов набрала ленинская формула, нацеленная на превращение партии в строго законспирированную организацию, спаянную твердой дисциплиной и партийной круговой порукой.

Фактически с 1903 г. «большевики» и «меньшевики» являлись двумя партиями, хотя обе и выступали от имени РСДРП. В последующие годы несколько раз предпринимались попытки воссоединения, тем более что обе фракции признавали программу 1903 г. «политической платформой». В 1906 г. даже состоялся Объединительный съезд, на котором большевики приняли меньшевистский тезис о необходимости «социализации земли». Социал-демократы теперь ратовали за полную конфискацию не только церковных, помещичьих, государственных, царских, но и вообще всех частновладельческих земель с последующей передачей ее «органам местного самоуправления».

Однако невзирая на наличие «общих платформ», разногласия в стратегии и тактике меньшевиков и большевиков не только не уменьшались, но и увеличились.

Принципиальное различие между ними состояло в том, что большевики отдавали предпочтение революционным формам борьбы, отвергали реформаторский курс и были уверены, что в России возможны пролетарская революция и быстрый переход к социализму. Они считали, что капитализм в России, в том числе и в сельском хозяйстве, достиг достаточной для того «степени зрелости». Большевики резко отрицательно относились к буржуазии и считали недопустимым идти с ней на компромисс. Точную численность большевиков установить невозможно, но по приблизительным подсчетам «благожелательных исследователей» она насчитывала весной 1907 г. около 60 тыс. человек. Затем начался период упадка партии. К началу 1917 г. численность большевиков составляла примерно 20 тыс. человек.

В отличие от своих левых партийных товарищей меньшевики были уверены, что буржуазия является движущей силой «освободительного движения». Исходя из этого, они полагали, что пролетариат не должен стремиться к власти, поскольку объективные условия для этого еще не сложились. После окончания революции 1905–1907 гг. меньшевики постепенно превращались в реформистскую партию западного типа. Их общая идеологическая концепция сложилась именно в этот период. Основными ее положениями состояли в признании «общенациональной революции», в которой пролетариат играет авангардную роль, но в случае победы уступает власть буржуазии, ориентация на коалицию трех сил – рабочего, либерального и крестьянского движений, признание необходимости трансформировать РСДРП из партии интеллигентского типа в «широкую рабочую партию», в которой роль «профессиональных революционеров» должна быть сведена к минимуму, отказ от стремления управлять революционным движением и признание необходимости перенести центр партийной работы в массовые организации – профсоюзы, кооперативы, другие общественные ассоциации. Кроме того, меньшевики признавали равноценность думской («легальной») и внедумской («нелегальной») деятельности. К весне 1907 г. меньшевики насчитывали примерно 50 тыс. членов, а к весне 1917 г. число приверженцев сократилось примерно до 15 тыс. человек.

Политические принципы меньшевистского крыла РСДРП встречали враждебное неприятие со стороны лидеров большевиков, и в первую очередь В. И. Ленина, сделавшего меньшевиков и меньшевизм объектом своей беспощадной критики, часто доходившей до личных оскорблений и площадного поношения.

Развитие промышленности вело к увеличению численности рабочих, концентрировавшихся компактными массами на окраинах больших городов, в рабочих поселках при фабриках и заводах. Именно в эти места устремлялись социалистические агитаторы, стремившиеся подчинить рабочую массу своему влиянию и заставить их действовать в соответствии с планами марксистов. Экономические условия жизни у большинства рабочих были достаточно тяжелыми, что делало рабочую массу очень восприимчивой к разговорам о «правде» и «справедливости». В нелегальных листовках и брошюрах немало о том писалось.

«Почему, – обращаясь к рабочим, вопрошали авторы очередного подпольного листка, – вы живете бедно, ютитесь в каморках и казармах, в то время как хозяин вашей фабрики живет во дворце, одевает свое жену в шелка и бархат, а для вас купить жене ситцевый платок – большая трата? Почему ваш хозяин штрафует вас за всякий проступок? Разве это справедливо?» «Потому, – восклицали марксисты, – что капиталисты ничего не боятся, потому что их охраняют полиция, армия, министры! Вы, рабочие, должны объединиться, только тогда станете настоящей силой, способной заставить богачей с собой считаться! Защищайте свои права! Требуйте правды и знайте, что хозяева и власти государства ваши враги! Только когда объединитесь, добьетесь свержения царской власти, только тогда наступит настоящее улучшение вашей жизни!»

Основную часть рабочих России составляли выходцы из деревни, вчерашние крестьяне, предки которых испокон веков жили в среде сельской общины, где уравнительное распределение урожая, налогов, повинностей было нормой, где вместе пахали, помогали друг другу. Там почти все были равны. Богатых было мало, и они не пользовались уважением. Перебравшись в город, устроившись на завод или фабрику, выходцам из села было очень непросто в новой обстановке. Здесь каждый был сам по себе, каждый должен был «урывать» лишнюю копейку, и часто за счет другого. Многие такой жизни не понимали и не принимали. Они хотели, чтобы все было поровну, все было «по правде». Крестьянские представления о справедливости не выдерживали столкновения с капиталистической действительностью.

Поэтому немалое число рабочих внимательно читало всякие нелегальные газетки и листки, которые попадали к ним. Традиционное на Руси уважение к печатному слову мастерски использовали сочинители подпольных изданий. Премудрости политической экономии рабочим были неведомы, о законах образования и обращения капитала они не имели никакого представления, но то, что видели перед глазами, часто возмущало. Забастовки, прокатившиеся по разным районам России в конце XIX – начале XX в., отразили это возмущение.

Несмотря на все призывы и «разъяснительную работу» социалистов, рабочие никаких требований изменить политическое устройство страны не выдвигали. Выступать против власти царя значило выступать против Бога. На такое могли отважиться лишь самые отчаянные. Уважение к царской власти оставалось сильным.

Но не только социалисты, ненавистники порядка и государственных устоев, увидели в рабочих силу, способную в будущем стать мощным политическим оружием. Такую опасность осознавали и многие монархисты, понимавшие, что власть не может оставаться в стороне от рабочего вопроса, не может отдавать рабочих под воздействие все более наглевшей социалистической агитации.

Одним из таких деятелей стал полковник С. В. Зубатов, имя которого в истории неразрывно связано с так называемым периодом «полицейского социализма». Именно он стал инициатором создания «рабочих союзов» под покровительством и при содействии Департамента (управления) полиции.

Полковник С. В. Зубатов возглавлял в 1896–1902 гг. Московское охранное отделение, а затем занял в центральном аппарате Министерства внутренних дел пост начальника Особого отдела, занимавшегося борьбой с политическими преступниками. В молодости Зубатов увлекался революционным движением, но затем разочаровался в нем и стал убежденным сторонником самодержавия, считая, что гибель монархии станет гибелью России. «Те, кто идут против монархии в России, – наставлял С. В. Зубатов, – идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть».

Широко мыслившие монархисты, к числу которых относился и жандармский полковник, еще задолго до 1905 г. разглядели новую и невиданную раньше опасность – рабочее движение, которое постепенно разрасталось, охватывало новые районы, новые группы наемных тружеников. Рабочая среда становилось угрожающим «взрывным материалом». С целью предотвратить подчинение рабочего движения социалистическим группам С. В. Зубатовым была предложена идея создания под контролем властей легальных союзов, выражающих и отстаивающих интересы рабочих.

Этот замысел базировался на представлении, что русский царь находился вне партий, был главой всего русского народа, а не какой-то отдельной его части. Поэтому беды рабочих не должны оставаться безразличны властям, монархом поставленным. Власть не имеет права оставаться в стороне в конфликте между рабочими и хозяевами, обязана стать бесстрастным арбитром в их спорах, дать рабочему люду надежду и поддержку против «акул капитализма» и «хищников наживы». По мысли «полицейского социалиста», рабочие союзы должны были отстаивать профессиональные интересы трудового люда и не заниматься политикой.

Первая зубатовская организация появилась в 1901 г. в Москве, и ее опекал дядя царя московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович. Она носила название «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве».

После Москвы подобные ассоциации появляются и в других городах – Минске, Одессе, Киеве. Самой же крупной стало «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», возникшее в начале 1904 года. К концу года она уже имела 17 отделений (отделов) во всех рабочих районах столицы. Задача общества состояла в том, чтобы способствовать трезвому и разумному времяпрепровождению, укреплению русского самосознания, правовому просвещению. Члены организации платили небольшие взносы, имели возможность пользоваться бесплатной юридической консультацией, библиотекой, посещать лекции, концерты.

Собирались рабочие в специальных помещениях, клубах или чайных, где и происходили встречи и беседы. Такие собрания посещали тысячи человек. Постоянно перед ними выступал уроженец Полтавской губернии, выпускник Петербургской Духовной академии священник Георгий Гапон, страстно клеймивший хищников-хозяев, рисовавший проникновенные картины общественной несправедливости, что вызывало живой отклик у слушателей. «Батюшка» быстро прослыл радетелем за «народное дело».

В конце 1904 г. на одном из собраний возникла идея идти к царю и просить у него «правды и защиты». Как позже выяснилось, к этому времени Гапон уже был убежденным провокатором, попавшим под влияние различных «революционных борцов» и особенно известного деятеля террористической партии эсеров П. М. Рутенберга. Втайне от рабочих «батюшка» и его «социалистические наставники» вынашивали замысел организовать общественные беспорядки.

В начале января 1905 г. на крупнейшем предприятии Петербурга – Путиловском заводе – вспыхнула стачка, вызванная увольнением нескольких рабочих. Забастовка быстро начала распространяться, и к ней начали примыкать рабочие других предприятий и районов. Это событие ускорило ход дел, и рабочие почти единогласно принимали решение идти к царю с петицией, но с полным перечнем самих требований рабочие в массе своей ознакомлены не были; он был составлен небольшой «группой уполномоченных» под председательством Гапона.

Рабочие лишь знали, что они идут к царю просить «помощи бедному люду». Между тем наряду с экономическими пунктами в петицию втайне от рабочих был включен ряд политических требований, некоторые из них затрагивали основы государственного устройства и носили откровенно провокационный характер. В их числе созыв «народного представительства», полная политическая свобода, «передача земли народу».

Гапон и кучка его социалистов-приспешников знала, что выдвигают требования, заведомо невыполнимые, что сам акт «народного шествия» может привести к непредсказуемым результатам. Они и надеялись как раз на это. Составители петиции не только выдвигали перечень требований, но и желали, чтобы царь тут же перед толпой «поклялся выполнить их», что было совершенно невероятно.

Экстремистам, а к числу их несомненно принадлежал и непосредственный организатор, всегда, во все времена нужна кровь, нужно насилие, способные сделать нереальное реальным, разрушить незыблемое для достижения их бредовых и безумных целей. Провокация 9 января 1905 г. удалась.

Власти военные и полицейские показали свою беспомощность и, вместо того чтобы изолировать десяток организаторов, долго полагались на «слово Гапона», уверявшего их, что шествие не состоится. Самого Николая II в эти дни в Петербурге не было, и идея вручить ему петицию в Зимнем дворце была просто абсурдна. Власти, наконец, уразумели, что Гапон ведет двойную игру, и 8 января приняли решение ввести в столицу большой контингент войск и блокировать центр города. В конце концов, более ста тысяч человек все-таки прорвались к району Зимнего дворца. В разных местах города была открыта стрельба и имелись жертвы: было убито 96 и ранено 333 человека. Враги же трона и династии во много раз завысили количество погибших и называли «тысячи убитых».

Царь, находившийся в Царском Селе, узнав о событии, горько переживал. В дневнике записал: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»

Но изменить уже ничего было нельзя. Престиж власти в глазах очень многих был серьезно поколеблен. Недовольство и возмущение охватили даже тех, кто не был замешан в антигосударственной деятельности. Как могло все это случиться? Почему власти проявили такую нераспорядительность? Как могла полиция поддерживать такого негодяя, как Гапон? Наивность и безответственность некоторых высших чиновников вызывала негодование. Был уволен начальник петербургской полиции, ушел в отставку министр внутренних дел, но эти меры многих не удовлетворили. Революционеры в своей беспощадной борьбе с властью получили такую сильную «козырную карту», о которой они еще совсем недавно и мечтать не могли. Упоминания событий «Кровавого воскресенья» стали широко использоваться революционными демагогами всех мастей.

После 9 января 1905 г. все отчетливей проявлялись признаки надвигающейся социальной бури. Недовольство стало открыто проявляться на страницах газет и журналов, на собраниях земских и городских деятелей. Учебные заведения, в первую очередь университеты, бурлили; по стране покатилась волна стачек и манифестаций. И на первом месте стояло требование политических перемен, которых желали очень и очень многие. Неудачная война усугубила старые проблемы, породила новые. Вопросы реформирования системы выходили на первый план общественной жизни. В высших коридорах власти начинали это отчетливо осознавать.

В июле 1904 г. в центре Петербурга бомбой террориста был убит министр внутренних дел В. К. Плеве – человек крайних консервативных взглядов, не желавший принимать никаких новых идей и считавший, что мир и порядок в империи можно поддержать только жесткой, бескомпромиссной политикой. Подобные представления были все еще достаточно широко распространены.

Вместе с тем начинали проявляться и иные подходы, нацеленные на то, чтобы изыскать формулу взаимодействия между властью и общественными силами в лице земско-либеральной оппозиции. В августе 1904 г. на ключевой пост министра внутренних дел был назначен бывший товарищ министра внутренних дел, бывший виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор князь П. Д. Святополк-Мирский, провозгласивший политику доверия к общественным кругам. Началась «осенняя весна» надежд и ожиданий.

Министр дал несколько интервью газетам, встречался с представителями либеральный кругов и популяризировал свою политическую программу, узловыми пунктами которой были веротерпимость, расширение местного самоуправления, предоставление больших прав печати, изменение политики по отношению к окраинам, разрешение рабочих сходок для обсуждения экономических вопросов. Эти заявления производили сенсацию.

Политические деятели либерального толка отнеслись к ним весьма скептически. Они были уверены, что время самодержавия подходит к концу, и не хотели связывать себя никакими обязательствами с «уходящей властью». В середине 1904 г. П. Н. Милюков, будущий бессменный лидер кадетской партии, на страницах нелегального журнала «Освобождение» восклицал: «Будем патриотами для себя и для будущей России, останемся верными старой „народной поговорке“ – „Долой самодержавие!“. Это тоже патриотично, а заодно гарантирует от опасности оказаться в дурном обществе реакционеров».

В самый разгар «святополковой весны», в конце сентября – начале октября 1904 г. группа отечественных либералов, группировавшаяся вокруг журнала «Освобождение», издававшегося с 1902 г. под редакцией П. Б. Струве сначала в Штутгарте, а затем в Париже, инициировала в Париже проведение съезда оппозиционных партий. На нем присутствовали различные либеральные и радикальные объединения. Из наиболее заметных отсутствовала лишь РСДРП. На этом собрании были единогласно вынесены резолюции о необходимости ликвидации самодержавия и о замене его «свободным демократическим строем на основе всеобщей подачи голосов» и о праве «национального самоопределения народностей России».

На съезде присутствовал цвет русской либеральной интеллигенции, составивший позднее костяк кадетской партии. Эти господа, борцы за свободу и демократию, сочли уместным определять политику совместных действий с крайними течениями и группами, с теми, кто запятнал себя кровавыми убийствами, например партией социалистов-революционеров (эсеров), поставившей террор против власти во главу угла своей деятельности.

Уже после 1917 г., когда все прекраснодушные мечты либеральных краснобаев развеяли грубые реалии русской жизни, некоторые из них прозрели и осознали свое преступное легкомыслие. В начале 1930-х гг. в эмиграции известный кадет В. А. Маклаков, говоря о пресловутом Парижском конгрессе, писал: «Со стороны либерализма это соглашение было союзом с грозящей ему самому революцией. Спасти Россию от революции могло только примирение исторической власти с либерализмом, т. е. искреннее превращение самодержавия в конституционную монархию. Заключая вместо этого союз с революцией, либерализм „Освобождения“ этот исход устранял; он предпочитал служить торжеству революции».

Провозглашенная Мирским «эпоха доверия» очень скоро начала демонстрировать свою бесперспективность. Оказалось, что легко давать обещания, но очень трудно их исполнять. Собственно сразу в центре дискуссий и обсуждений стал уже старый и такой болезненный вопрос о создании общероссийского представительного органа, о его компетенции и путях формирования. Он непосредственно замыкался на проблеме незыблемости прерогатив монарха.

Князь П. Д. Святополк-Мирский был убежден, что самодержавие и представительство совместимы, а многие другие в правящих кругах не разделяли этой позиции. Они опасались, что создание любого, не назначенного, а выборного органа неизбежно породит неразбериху в управлении, будет способствовать параличу власти, чем непременно и воспользуются враги трона и династии. Поводов для таких опасений с конца 1904 г. становилось все больше.

Страсти накалились особенно во время и после съезда земских деятелей, происходившего в Петербурге в начале ноября 1904 г. Министр внутренних дел съезд разрешил, но попросил участников заняться обсуждением «практических вопросов земской жизни». Однако в атмосфере социальной напряженности и резкой политизации всей общественной деятельности добиться регламентации было практически невозможно.

Земцы вкратце обсудили некоторые свои специфические вопросы, но центр их внимания находился в русле общеполитических проблем. Было признано необходимым созвать «народное представительство», провести политическую амнистию, прекратить «административный произвол» и отменить «положения об усиленной охране» 1881 г., гарантировать неприкосновенность личности, утвердить веротерпимость. Хотя собравшиеся оставили за властью инициативу проведения преобразований и отвергли призывы некоторых участников поддержать требования созыва Учредительного собрания, но все равно состоявшееся событие было беспрецедентным. Впервые подданные царя, собравшиеся в имперской столице, не просили монарха по частным поводам, а выступили с призывом-требованием политического характера.

Наиболее вызывающим являлся пункт десятый резолюции, гласивший, что только конституционный строй, ограничивающий самодержавную власть, может удовлетворить общественное мнение и дать России «спокойное развитие государственной жизни». Данный тезис вызвал решительные возражения умеренных участников съезда во главе с известным деятелем земско-либерального движения Д. Н. Шиповым, категорически заявившим, что не разделяет конституционных воззрений. В своей пространной речи он отстаивал старый славянофильский тезис «народу мнение, царю решение» и не допускал никаких бумажных договоров и гарантий между властью и народом, считая, что их отношения зиждутся не на юридических, формальных, началах, а на незыблемых началах нравственных. Эти доводы не возымели действия, и при голосовании этого пункта большинство голосов было отдано за конституцию.

Власть была шокирована; удовлетворить подобные крайние требования она не могла, так как это фактически означало самоликвидацию исторической власти, но и оставить все по-прежнему не имела возможности.

В начале декабря 1904 г. в Царском Селе прошли совещания высших должностных лиц империи, где обсуждались неотложные меры для преобразования внутреннего строя. В центре дискуссий оказалась программа, предложенная министром внутренних дел. Особое внимание участников привлек пункт о выборных представителях в составе Государственного совета (до того все члены назначались лично монархом). Большинство собравшихся высказалось против. Обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев именем Бога заклинал царя не ограничивать самодержавие. Эту позицию поддержали министр финансов В. Н. Коковцов, председатель Комитета министров С. Ю. Витте и большинство других. Царь вначале колебался, но вскоре однозначно выступил за сохранение незыблемости власти и заметил: «Мужик конституцию не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, а тогда – я вас поздравляю, господа!»

По окончании царскосельских совещаний был опубликован указ Сенату, содержащий пожелания пересмотреть положения о печати, установить веротерпимость и т. д. О выборных представителях в нем не было ничего сказано. Либералы же надеясь, что выборное начало там будет оговорено. Но власть все еще не была готова к резким переменам. Они наступили позднее, в следующем году.

В январе 1905 г. произошли кровавые события в Петербурге, П. Д. Святополк-Мирский был уволен в отставку. Им были недовольны все, а представители «партии власти» обвиняли его в том, что своей мягкотелостью, нерешительностью, заигрыванием с оппозицией он расшатал порядок и в результате случилось это абсурдное и бессмысленное побоище в центре столицы.

Министром был назначен бывший московский губернатор, ближайший друг великого князя Сергея Александровича А. Г. Булыгин. Чтобы смягчить ситуацию, император принял 19 января депутацию рабочих, к которым обратился с речью: «Знаю, что не легка жизнь рабочего. Многое надо улучшать и упорядочивать, но имейте терпение». Далее, возвращаясь к событиям 9 января, он заметил, что «мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах преступно». Эта аудиенция ни на кого не произвела особого впечатления.

Страсти в стране накалялись. Зимой и весной 1905 г. начались беспорядки в деревне, сопровождавшиеся захватом, разграблением и поджогами дворянских усадеб. Волнения охватили и армию. Летом произошло невероятное событие, произведшее сильное впечатление и в России, и за границей: 14 июня 1905 г. взбунтовалась команда эскадренного броненосца Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический». Это был один из лучших кораблей флота, вступивший в строй всего лишь за год до того. Восстание вспыхнуло стихийно, хотя потом много усилий было положено на то, чтобы доказать, что руководили «революционным выступлением матросов» большевики-ленинцы. Восстание продолжалось до 25 июня, и все эти двенадцать дней и командование флотом, и военные власти, и высшая администрация в Петербурге, как и множество других лиц по всей империи, внимательно наблюдали и заинтересованно обсуждали всю потемкинскую одиссею, закончившуюся в румынском порту Констанца сдачей корабля румынским властям.

Натиск на власть все более смелевшего либерального общественного мнения не ослабевал. Общественные деятели открыто уже призывали к конституции. В мае в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей, где призыв к конституционным преобразованиям был принят подавляющим большинством голосов. Съезд избрал делегацию, которую 6 июня 1905 г. принял в Петергофе император и которая вручила ему свои требования. Это была первая встреча самодержца с представителями либеральных кругов.

К этому времени монарх уже был уверен в необходимости введения представительного органа с выборным началом. В ответ на речь главы делегации князя С. Н. Трубецкого Николай II сказал: «Я скорбел и скорблю о тех бедствиях, которые принесла России война и которые необходимо еще предвидеть, и о всех наших внутренних неурядицах. Отбросьте сомнения: Моя Воля – воля Царская – созывать выборных от народа – непреклонна. Пусть установится, как было встарь, единение между Царем и всею Русью, общение между Мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам. Я надеюсь, вы будете содействовать Мне в этой работе».

В кругах «образованного общества» этим словам не придавали значения. Через тридцать лет, когда все участники тех бурных событий «стали историей», один из главных действующих лиц, страстный противник самодержавия, известнейший либеральный деятель В. А. Маклаков справедливо написал: «Государь сам не хотел ввести конституцию, боролся против нее и дал ее против желания. По натуре он реформатором не был. Все это правда. Но зато он умел уступать, даже более, чем нужно». Подобные прозрения наступили слишком поздно и ничего уже изменить в истории России не могли. Тогда же, в том приснопамятном 1905 г., подобные высказывания вызвали бы бурю возмущения и негодования соратников.

Конец зимы, весна и лето 1905 г. стали временем выработки новых подходов, поиском адекватных форм разрешения социальной напряженности. 18 февраля 1905 г. был опубликован царский манифест, объявлявший о намерении создать законосовещательную Государственную думу, а 6 августа 1905 г. появился новый манифест, устанавливавший создание в России законосовещательного органа на выборной основе. Этот проект по имени министра внутренних дел получил название «Булыгинской думы», которая должна была собраться не позднее середины января 1906 г.

Выборы намечались непрямыми и неравными, а некоторые категории населения исключались из выборной процедуры: женщины, военнослужащие, учащиеся, рабочие. Для крестьян предполагалось установить четырехстепенные выборы, для землевладельцев и горожан, имевших имущественный ценз, – двухстепенные. На крестьян приходилось 42 % выборщиков, на землевладельцев – 34 %, а 24 % – на городских избирателей, имевших имущество стоимостью не менее 1500 руб., а в столицах – не менее 3000 руб.

Этот проект означал существенные перемены в представительных функциях власти. Либеральные круги, хоть и с оговорками, но поддержали этот проект. Группы социалистической ориентации выступили с критикой, а большевики сразу призвали к бойкоту, считая «Булыгинскую думу» «обманом масс». Однако через несколько недель события приняли столь драматический оборот, что власти пришлось идти значительно дальше по пути уступок.

В сентябре – октябре 1905 г. Россию охватила всеобщая забастовка. События начались 19 сентября в Москве, когда печатники объявили забастовку с экономическими требованиями. Вскоре к ней присоединились представители других профессий, забастовки стали объявляться в других городах, а требования стали носить главным образом политический характер. Центральная власть оказалась неспособной противодействовать хаосу и анархии, распространявшихся повсеместно грабежах и насилии. В правящих кругах заговорили о диктатуре.

На авансцене политического действия оказался С. Ю. Витте, только недавно вернувшийся триумфатором из Америки, где ему удалось подписать Портсмутский мир. В атмосфере страхов и неопределенности многим стало казаться, что этот человек «может все». Ранее он не был сторонником выборных органов и неоднократно заявлял, что «представители и самодержавие несовместимы».

Осенью 1905 г. взгляды «его сиятельства» (враги присвоили ему кличку «графа Полусахалинского») сильно изменились и заметно «порозовели». Он уже ратовал за создание выборного представительного органа с широким законодательными, а не только совещательными правами. Им была составлена специальная записка, представленная царю 9 октября. Это была программа срочных преобразований. Она предусматривала предоставление гражданских свобод, созыв народного представительства с законотворческими функциями, создание объединенного совета министров, введение нормированного рабочего дня, государственного страхования и ряд других, более частных положений.

Будучи по природе прагматиком, С. Ю. Витте понимал, что предлагаемые, еще совсем недавно немыслимые, уступки необходимы для спасения монархии и династии; что только таким путем можно ослабить сокрушительный натиск революции. Он начал доказывать императору, что полнота царской власти сохранится им при народном представительстве. Главное, по его мнению, надо одержать тактическую и политическую победу над противником именно в настоящий момент, «в данную критическую минуту», а потом все можно будет «урегулировать». Император серьезно отнесся к доводам и аргументам С. Ю. Витте и 13 октября известил его о назначении председателем Совета министров, предложив объединить деятельность кабинета для «восстановления порядка повсеместно».

Однако граф этим не удовлетворился, проявил невероятное своеволие, заявив, что примет пост лишь при условии одобрения изложенной программы, которую советовал обсудить в совещании лиц «по усмотрению государя». Эти обсуждения состоялись в последующие дни. На них рекомендации Сергея Юльевича были одобрены, и 17 октября 1905 г. самодержец подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», текст которого был составлен главой правительства и его близким знакомым, членом Государственного совета князем А. Д. Оболенским. Это была важнейшая политическая декларация последнего царствования.

Она содержала обещания «даровать народу незыблемые основы гражданских свобод»: неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний, союзов; привлечь к выборам в Государственную думу все слои населения; признать Думу законодательным органом, без одобрения которого ни один закон не мог вступить в силу.

Манифест 17 октября 1905 г. – переломный момент в истории России, крупнейший шаг по пути конституционной эволюции, создания правового государства. Во имя мира и благополучия страны монархическая власть отказывалась от исконных, освященных веками истории и Божественным соизволением прерогатив.

Под напором событий Николай II принял новые реальности. Через два дня после манифеста, описывая происшедшее событие, император писал матери в Данию: «В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами раздавить крамолу; затем была бы передышка, и снова пришлось через несколько месяцев действовать силою… Другой путь – предоставление гражданских прав населению – свободы слова, печати, собраний, союзов и неприкосновенности личности. Кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную думу – это в сущности и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь, говоря, что хотя он и рискованный, тем не менее единственный в настоящий момент… Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета министров, то надо согласиться с его программой и не мешать действовать».

Получив большие властные полномочия, главе кабинета надлежало решить невероятно сложные задачи: создать сильную администрацию, покончить с анархией и кровавыми эксцессами, разработать серию законодательных мер по реализации положений Манифеста 17 октября. И все это в атмосфере паралича власти, паники, безответственности и финансового кризиса.

Первая и самая насущная задача сводилась к наведению порядка, в установлении мирного и предсказуемого течения общественной жизни. Октябрьский манифест, как и предполагал С. Ю. Витте, внес некоторое замешательство в ряды оппозиции, умеренно-либеральные представители которой пришли к заключению, что борьба с властью выиграна. Хотя они не стали сторонниками правительства, но на некоторое время перестали выступать заодно с радикалами всех мастей, стремившихся лишь к разрушению. Лидер большевиков В. И. Ленин неистовствовал на страницах газеты «Пролетарий»: «Вперед же, к новой, еще более широкой и упорной борьбе, чтобы не дать опомниться врагу!»

Восторженный энтузиазм в либеральной среде разделяли далеко не все. Один из известнейших деятелей, П. Н. Милюков, находился в момент опубликования Манифеста в Москве. Здесь, в Литературном кружке, по получении известия о Манифесте восторженные посетители подняли его на руки, принесли в центр ресторанной залы, поставили на стол, дали в руки бокал шампанского и заставили произнести речь. И будущий бессменный глава кадетской партии сказал то, чего от него никак не ожидали: «Ничто не изменилось, война продолжается».

Манифест 17 октября хотя и привел к ликованию в некоторых салонно-либеральных кругах, но не погасил революционный пожар, достигший наивысшего размаха в ноябре – декабре 1905 г. Забастовки, митинги, манифестации, погромы усадеб, террористические нападения на должностных лиц, восстания в армии и флоте в эти первые недели «весны свободы» лишь множились. В середине декабря 1905 г. дело дошло даже до вооруженного восстания в Москве.

За несколько дней до того царь принял представителей монархических организацией, которые чуть ли не в ультимативной форме потребовали от монарха отменить Манифест и подтвердить незыблемость царской власти. Отвечая им, Николай II сказал: «Манифест, данный Мною 17 октября, есть полное и убежденное выражение Моей непреклонной и непреложной воли и акт, не подлежащий изменению».

Первое время после 17 октября С. Ю. Витте находился в состоянии растерянности. Царь, предоставив главе правительства большие полномочия, ждал решений и действия, а исполнительная власть находилась в состоянии паралича. В письмах матери Николай II делился своими впечатлениями о деятельности правительства: «Вообще он (Витте) не ожидал, что ему будет так трудно на этом месте. Странно, что такой умный человек ошибся в своих расчетах на скорое успокоение» (27 октября). «У меня каждую неделю раз заседает Совет министров. Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять» (10 ноября).

Главе кабинета не удалось договориться о деловом сотрудничестве с представителями либеральных общественных кругов, хотя некоторым известным деятелям и предлагались министерские посты. Но свое согласие на занятие министерского кабинета они обставили таким количеством условий и оговорок, принять которые было невозможно. Витте жаждал лавров и изъявлений восторгов, но их не было ни с чьей стороны. Он явно недооценил инерционные силы революции и не предполагал, что после Манифеста вместо успокоения в стране усилятся антигосударственные выступления.

Власть сделала невероятные уступки, а результат был обратный ожидавшемуся. От правительства требовалось принять силовые решения, и они после некоторых колебаний были приняты. Войска для усмирения беспорядков использовались многократно.

После появления Манифеста 17 октября 1905 г. стало ясно, что новые политические реальности диктуют необходимость пересмотра Основных законов Российской империи. Витте считал (это мнение разделяли и многие другие сановники), что нельзя откладывать эту работу. Ее надлежало завершить до начала заседаний Государственной думы, чтобы наперед исключить всякую возможность принятия на себя ею функции Учредительного собрания. Опасность подобного развития была вполне реальной.

20 февраля 1906 г. появился царский манифест, развивавший положения Манифеста 17 октября. В нем указывалось, что за монархом сохраняются все права, кроме тех, которые «Он разделяет с Государственной думой». Одновременно изменялась функция и структура Государственного совета. Отныне он становился верхней палатой парламента, причем только половина его членов назначалась царем, а другая часть комплектовалась представителями от православного духовенства, дворянства, земства, от организаций науки, промышленности и торговли.

В феврале же царь поручил составить предварительный проект новой редакции Основных законов государственному секретарю барону Ю. А. Икскуль фон Гильденбандту и председателю Государственного совета графу Д. М. Сельскому. В начале марта 1906 г. разработанный проект поступил в Совет министров, где он обсуждался на протяжении четырех заседаний. 19 марта премьер сообщал царю: «Имею честь всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что Совет министров окончил рассмотрение вопроса об издании Основных законов и проект таковых».

Николаю II были представлены проект и «мемория» (памятная записка) Совета министров. После ознакомления с документами царь решил созвать совещание высших должностных лиц империи для окончательного обсуждения предлагаемых изменений первой части первого тома Основных законов.

Такие совещания состоялись в Большом Петергофском дворце 7, 9, 11 и 12 апреля 1906 г. под председательством царя. В них участвовало несколько десятков лиц: известные сановники, сенаторы и министры, как бывшие, так и действующие. К обсуждению были привлечены и царские родственники: брат Николая II великий князь Михаил Александрович, двоюродный дядя монарха великий князь Николай Николаевич (председатель Совета государственной обороны и Главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа), а также его родной дядя великий князь Владимир Александрович.

Особое волнение участников вызвало обсуждение двух пунктов: обозначение прерогатив монарха (ранее они определялись в законе как «самодержавные» и «неограниченные») и принцип несменяемости судей. Первостепенным представлялся вопрос о законодательном определении компетенции императора. Большинству участников было ясно, что 17 октября 1905 г. произошел коренной перелом в облике российской государственности, и оставлять все без изменения значило проявить политическую слепоту и дать врагам возможность использовать этот аргумент в борьбе с властью.

На обсуждение было представлено две новых редакции. Первая звучала так: «Самодержцу всероссийскому принадлежит верховная в государстве власть». Второе же предложение видоизменяло старую правовую норму и формулировалось следующим образом: «Императору всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает». И в том и другом случае из закона предполагалось исключить определение «неограниченный».

Монархисты-традиционалисты же считали, что Манифест 17 октября «предуказал» лишь то, что Дума получила ограниченные законодательные права. Что же касается полноты исполнительной власти, то тут монарх продолжает сохранять неограниченные прерогативы. А раз так, то никаких изменений этого пункта не требуется.

С такой трактовкой был не согласен С. Ю. Витте. Он считал, что раз существует норма, что «Российское государство управляется на твердом основании законов», то «толкование о неограниченной власти управления отпадает, ибо в действительности верховная власть подчиняется закону и им регулируется». Через полгода после Октябрьского манифеста глава кабинета уже отчетливо понимал всю сложность соединения традиционных государственных норм с заявленными принцами гражданской свободы и продекларированными новыми приемами управления. Поэтому граф вынужден был признать, что он «ныне смущен, как был смущен 17 октября».

Сомнения одолевали и царя, которыми он и поделился с собравшимися. «Все это время меня мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил. Борьба во мне продолжается. Я еще не пришел к окончательному выводу… Искренне говорю вам, верьте, что если бы я был убежден, что Россия желает, чтобы я отрекся от самодержавных прав, я бы для блага ее сделал бы это с радостью. Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от самодержавных прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье 1 Основных законов уже 109 лет».

Здесь уместно сделать важное пояснение семантического порядка, раскрывающее суть драматической коллизии, связанной с переформулированием положения о прерогативах монарха. Большинство авторов исторических сочинений не видят разницы между понятиями «неограниченный» и «самодержавный» и уверены, что Основные законы 1906 г., сохранив понятие «самодержавие», не внесли ничего принципиально нового в систему организации высшей власти. Это очень расхожий стереотип, до сих пор широко циркулирующий. Между тем все было значительно сложней. Проблема «колебаний царя» не вызывалась и не объяснялась его «властолюбием», «реакционными воззрениями», «лукавыми замыслами» и тому подобными клишированными причинами, о которых так много написано, но которые ничего не объясняют, а лишь искажают истинный смысл происшедшего.

Уже само по себе употребление в законе понятий «самодержавный» и «неограниченный», при определении монарших прерогатив, свидетельствовало о нетождественности их. Самодержавный – старый царский титул, употребляемый с XVI в. Смысл его обусловливался сутью православного мировосприятия и базировался на убеждении, что Монарх – Помазанник Божий, что Он получил власть от Всевышнего, правит Его милостью, а «сердце царева в руце Божией». Мистика русского Самодержавия неразрывно была связана с учением Православной церкви о власти и народными воззрениями на царя как «Божьего пристава».

В то же время понятие «неограниченный» есть порождение петровского времени, эпохи формирования абсолютистской монархии. Оно подчеркивало социальный миропорядок, где власть царя – над всеми и для всех. По сути дела, различие между двумя определениями царской власти – это различие между сакральным и земным, между православно-христианским и прагматически-секулярным мировосприятиями.

В конце концов, в последний день петергофских заседаний Николай II согласился на изъятие из закона понятия «неограниченный». Одновременно был решен и другой спорный вопрос, вызвавший продолжительные прения: о законодательном закреплении принципа несменяемости судей. В итоге эта норма была зафиксирована в законе.

В 1905–1906 гг. обозначилось структурирование общественных сил, носивших до того характер аморфных политических течений. В этот период возникло несколько политических объединений, имевших характер общероссийских политических партий и действовавших как легально, так и нелегально.

Всего в России до 1917 г. действовало около 150 политических объединений, назвавших себя партиями. В подавляющем большинстве это были или недолговечные структуры, или малочисленные конгломераты случайных социальных элементов, или узко регионально-национальные союзы (польские, еврейские, латышские, армянские и т. д.). Партий общероссийских, охватывающих территорию империи, задававших тон в политической жизни государства, было немного.

Среди партий, возникших до событий 1905 г., наиболее значимыми являлись две: Российская социал-демократическая рабочая партия («эсдеки») и Партия социалистов-революционеров («эсеры»).

Первая заявила о себе в 1898 г., и о ней речь шла выше. Партия же социалистов-революционеров оформилась как партия в 1901–1902 гг. Она объединяла различные народнические кружки и группы, действовавшие еще в XIX в. и считавшими себя продолжателями дела народовольцев. Главными деятелями партии являлись Е. К. Брешко-Брешковская, Г. А. Гершуни, М. Р. Гоц, В. М. Чернов, М. А. Натансон, А. А. Аргунов, Н. И. Ракитников, Е. Ф. Азеф, Б. В. Савинков. В 1905–1907 гг. в России действовало несколько десятков эсеровских партийных организаций, объединявших примерно 2,5 тысячи человек.

На протяжении многих лет эсеровские лидеры разрабатывали программу партии, и этот длительный процесс отразил трудную мировоззренческую дилемму: как соединить народнические представления о специфическом пути России к социализму с капиталистической действительностью. С конца XIX в. вторжение буржуазных отношений в деревню невозможно было не заметить. Эта реальность разрушала народнические грезы о русском крестьянине как «о прирожденном социалисте» и об общине как о «естественном элементе» будущего социалистического строя. В конце концов, партийная программа, приемлемая для большинства эсеровских кружков и синтезирующая народнические и марксистские идеи, была принята съездом партии в 1906 г.

Основными требованиями ее являлись: свержение монархии, установление демократической республики на федеративных началах, осуществление полных политических свобод, законодательная защита «человека труда», признание за отдельными национальностями безусловного права на самоопределение, выборность и сменяемость всех должностных лиц, отделение церкви от государства, уничтожение постоянной армии и замена ее народным ополчением.

В области аграрных отношений эсеры выступали за полную «социализацию земли», за изъятие ее из товарного оборота и превращение из частной собственности отдельных лиц и групп в общенародное достояние, однако в распоряжение государства переходили лишь природные недра. Сельскохозяйственные же угодья поступали в распоряжение «центральных и местных органов народного самоуправления», а пользование землей должно было стать уравнительно-трудовым, обеспечивающим потребительскую норму «на основании приложения собственного труда».

Главным способом политической борьбы эсеры признавали индивидуальный террор, который они рассматривали как средство агитации и возбуждения общества. Они создали строго законспирированную «Боевую организацию», на счету которой числилось множество покушений на должностных лиц государства. В числе погибших от рук эсеровских боевиков были министр внутренних дел Д. С. Сипягин (1902 г.), харьковский губернатор князь И. М. Оболенский (1902), уфимский губернатор Н. М. Богданович (1903), министр внутренних дел В. К. Плеве (1904), великий князь Сергей Александрович (1905). На протяжении нескольких лет эсеры вынашивали план убить царя, но осуществить намерение им не удалось.

Террористическая тактика эсеров в конечном итоге потерпела полный провал, а одной из причин его стало нравственное разложение и деградация «антрепренеров террора». «Дело Азефа» нанесло жестокий удар по декларируемым «высоким идеалам» эсеровских борцов. Евно Фишелевич (Евгений Филиппович) Азеф (1869–1918) на протяжении длительного времени входил в число руководителей эсеровской партии, а в 1903–1908 гг. возглавлял Боевую организацию. Но еще в 1893 г., находясь за границей, он предложил Департаменту полиции свои услуги в «освещении антиправительственных замыслов и деятельности» эмигрантских кружков.

Департамент полиции принял на службу информатора, положив ему ежемесячное содержание в 50 рублей. На протяжении ряда лет Азеф являлся одним из самых ценных осведомителей полиции, а плата ему за услуги достигла огромной по тем временам суммы – 1000 рублей в месяц. Он выдавал многие планы террористических групп, их явки, транспорты с нелегальной литературой и оружием. Одновременно Азеф организовывал громкие террористические акции (убийство Плеве, великого князя Сергея Александровича), что долго отводило от него подозрение в провокаторстве. В 1908 г. грянул гром: бывший начальник Департамента полиции А. А. Лопухин подтвердил факт сотрудничества Азефа с тайной полицией. Дело обернулось громким скандалом для правительства, а эсеровскую партию оно повергло в состояние коллапса.

В октябре 1905 г. в Москве состоялся учредительный съезд Конституционно-демократической партии, принявший программу и устав. Эта партия – крупнейшее объединение российского либерализма – для «широкого пользования» установила и другое название: Партия народной свободы. В обиходе ее называли «кадетской», а членов – «кадетами». «Партия народной свободы» сыграла заметную роль во многих драматических коллизиях последних лет монархии. Кадеты доминировали в Первой и во Второй Государственных думах, выступили инициаторами и стали фактическими руководителями образованного в августе 1915 г. антиправительственного «Прогрессивного блока».

Во главе стояли известные общественные деятели П. Н. Милюков, В. А. Маклаков, П. Б. Струве, В. Д. Набоков, А. И. Шингарев, Ф. И. Родичев, И. И. Петрункевич, князья Павел Д. и Пётр Д. Долгорукие, князь Д. И. Шаховской и некоторые другие. Лидеры кадетов старались представить свое партийное объединение неким рупором общенациональных интересов, выразителями «чаяний всей страны». Один из главных идеологов и создателей кадетской партии П. Б. Струве заявлял: «Партия народной свободы есть партия либеральная – она отстаивает свободу личности, гражданские права и широчайшее самоуправление. Она есть партия демократической конституции, и она есть партия демократических социальных реформ… Существенное отличие нашей партии от известного типа партий, стоящих налево и направо от нас, заключается в том, что наша партия не классовая… Классовым партиям наша партия противопоставляет себя как партию национальную». В истории еще не было случая, чтобы одна-единственная партия выражала интересы всех социальных групп какой-либо страны. Русские кадеты-интеллектуалы провозгласили появление подобного феномена.

На самом деле социальной основой партии являлись земско-либеральные элементы левой ориентации, а также профессура крупнейших университетов, как и лица свободных профессий (адвокаты, врачи, журналисты, писатели). Общелиберальные лозунги и призывы кадетов находили широкий отклик, и после создания партии ее ряды быстро росли. Уже весной 1906 г. численность партийных рядов достигла 70 тыс. человек. Однако после спада революционного напряжения численность резко пошла вниз: весной 1908 г. в составе партии насчитывалось не более 30 тыс. человек.

Программа Конституционно-демократической партии вобрала в себя многие представления передовой либеральной европейской мысли. Здесь были положения о равенстве всех перед законом, о ликвидации сословных разграничений, прямых и всеобщих выборах, о свободе совести и вероисповедания, о свободе печати и общественных ассоциаций, о неприкосновенности личности и жилища, о свободе передвижения, о ликвидации паспортной системы, о свободе культурного самоопределения. Они высказывались за контроль Государственной думы за государственными финансами и за деятельностью высшей администрации.

Кадетская программа была нацелена на создание конституционного правления, предусматривала разделение властей (исполнительной, законодательной, судебной) и создание широкой сети местных институтов самоуправления по европейским образцам. Кадеты обошли вопрос о форме государственного устройства, написав, что «Конституционное устройство Российского государства определяется основным законом», и выступали за избрание народных представителей «всеобщею, равною, прямою и тайною подачей голосов».

В аграрной области кадеты ратовали «за увеличение землепользования населения» и признавали возможным отчуждение частновладельческих земель и передачи их в руки безземельных и малоземельных крестьян. Ввиду этого они считали необходимым пересмотреть земельное законодательство для облегчения условий аренды, развивать государственную помощь делу обустройства землепользователей на новых местах, распространить рабочее законодательство на область аграрных отношений. В рабочем вопросе кадеты призывали к свободе рабочих союзов и собраний, к укреплению роли рабочей инспекции на производстве, установлению восьмичасового рабочего дня, развитию охраны женского и детского труда, совершенствованию рабочего страхования.

В общем и целом кадетская программа выглядела весьма прогрессивно, и ее осуществление несомненно означало бы огромный прорыв в деле «европеизации», если бы не одно «но». Произнести красивые слова – это одно, а реализовать обещания на практике – совсем другое. Кадеты, исписав за годы своего существования горы бумаг, произнеся бессчетное множество речей, разоблачив и заклеймив всех деятелей самодержавного режима за их нежелание и неумение осуществлять «правильную политику», так и не предложили самого главного: механизма реализации своих красивых благопожеланий. Отвлеченная декларативность программы наиболее наглядно проявлялась в их «умствованиях» по аграрному вопросу.

Признав принцип насильственного отчуждения частновладельческих земель, кадеты записали, что это перераспределение должно было осуществляться «за счет государства», а бывшие владельцы земли должны были получить компенсацию «по справедливой (не рыночной) оценке». Что такое «справедливая» оценка, кто будет ее определять, какова конкретная механика движения земли по формуле владелец – государство – владелец, этого никто из кадетов так и не объяснил.

Главный «аграрный специалист» кадетской партии, творец ее аграрной программы М. Я. Герценштейн, написавший серию научных трудов о кредите и финансовом хозяйстве главным образом европейских стран, вообще полагал, что такие вопросы являются «несущественными». Возражая представителям правительства, считавшим, что действительная цена земли может устанавливаться лишь в процессе рыночного оборота, патетически восклицал: «По вашему мнению, справедливая оценка та, которая устанавливается на рынке. На это я могу вам ответить: те цены, по которым теперь продаются земли, я не могу считать справедливыми. Земля должна продаваться по более дешевой цене». «Аграрный специалист» не признавал существующие рыночные цены справедливыми, выступая за административную регуляцию рыночных отношений.

Кадеты наивно полагали, что, отняв землю у одних и передав ее другим, по неведомой никому «справедливой» оценке можно будет, как вещал Герценштейн, «превратить батрака в крестьянина». Конъюнктурная риторика и исповедуемая «идеология государственного отщепенства» определили резко отрицательное отношение кадетской партии к Столыпинской реформе, нацеленной как раз на то, чтобы не на словах, а на деле превратить батрака в крестьянина. Открытые и завуалированные нападки на П. А. Столыпина и его аграрный курс являлись обязательными для кадетских лидеров и их главного рупора – газеты «Речь».

Второй крупнейшей партией либеральной ориентации был «Союз 17 октября» («октябристы»), организационно оформившиеся в 1906 г. Октябристы были значительно правее кадетов, и их представления в области государственного устройства носили более определенный характер. Они выступали за конституционную монархию, рассматривая Октябрьский манифест как «величайший переворот в судьбах Отечества», устанавливавший начала конституционной монархии. Они выступали за сохранение единства и нераздельности Российского государства, но при непременном равенстве всех народов и при их праве на культурное развитие. Они считали, что монарх должен сохранять свои сильные властные прерогативы, но лишь в союзе с народным представительством. Октябристы выступали за свободу слова, собраний, союзов, свободу передвижения, свободу труда, предпринимательства, за неприкосновенность собственности.

В области аграрной политики они считали необходимым осуществить насущные реформы для «решительного и бесповоротного приобщения крестьян к полноте гражданских прав наравне с остальными гражданами». Они предлагали снять все правовые ограничения для крестьянского сословия и оказать государственную поддержку «к поднятию производительности земледелия». Признавая социальную остроту рабочего вопроса, октябристы ограничивались призывами пересмотреть и усовершенствовать рабочее законодательство, развивать страховую помощь, разрешить свободу профессиональных союзов, но при этом «законодательно регулировать условия экономической борьбы».

Октябристы не являлись строго организованной партией; это был скорее временный союз довольно разношерстных общественных элементов из числа имущих, желавших принять участие в выработке политических решений. Во главе партии стояло правое крыло земско-либерального движения во главе с графом П. А. Гейденом, Д. Н. Шиповым, М. А. Стаховичем, Н. А. Хомяковым. Но уже в 1906 г. на первую роль выдвинулся выходец из семьи старинного московского купечества, известный деятель Московского городского управления А. И. Гучков, ставший бесспорным лидером этой партии.

В конце 1905 г. стали структурно оформляться и политические партии правой ориентации, объединявшие сторонников неограниченной монархии, приверженцев исторических начал власти, выступавших против конституционных нововведений и усматривавших в них угрозу трону и России. Но до самого конца самодержавия сколько-нибудь значительной организованной политической силы у власти не было. Потом, когда была избрана Третья Государственная дума, появились значительные фракции проправительственной направленности, но вне думских стен политическая роль подобных объединений была малозаметной. Это объяснялось не тем, что не было сторонников монархии, что все население сплошь стало либеральным или радикальным. Суть проблемы коренилась в другом: самые лояльные элементы оказались и наиболее политически инертными.

Консервативное миросозерцание (на современном политологическом жаргоне это называется «ментальностью») зиждилось на вере и традиции, на почитании власти, на признании Божественного происхождения ее. Подобные ценности и представления невозможно было пропагандировать на митинге, их нельзя было соблазнительно изложить в политической листовке или на страницах массовой брошюры. Русский человек, русский монархист и православный человек являлись в данном случае синонимами. Вера в Бога, вера в царя, вера в Россию существовали нераздельно, и если не было одной из составляющих эту триаду, то не могло существовать и остальное.

Попытки создания крепкой общероссийской монархической партии, партии порядка, партии традиции предпринимались неоднократно, и начались они еще до революционных потрясений 1905 г. Первой заметной общественной организацией в этом ряду стало Русское собрание, возникшее в конце 1900 г. Устав его был утвержден 26 января 1901 г. Задачи деятельности формулировались следующим образом: «Ознакомить общество со всем, что сделано важного и своеобразного русскими людьми во всех областях научного и художественного творчества». Вначале Общество сконцентрировало свои усилия на организации библиотек и читален, проведении вечеров и лекций по русской истории и культуре. Во главе организации стояли известнейшие деятели консервативного направления: писатель князь Д. П. Голицын, правнук декабриста князь М. В. Волконский, барон Н. А. Энгельгардт, издатель влиятельной газеты «Новое время» А. С. Суворин, профессор А. С. Вязигин, приват-доцент Петербургского университета, литературовед, журналист и писатель Б. В. Никольский.

Русское собрание несколько лет было центром притяжения всех правых сил. В ноябре 1905 г. оно опубликовало свою избирательную программу, ставшую образцом для подражания других монархических организаций. В ней однозначно выражалась приверженность неограниченной монархии и говорилось о необходимости единения царя и народа.

В конце 1905 г. в Петербурге возникла самая значительная правая организация – партия Союз русского народа (СРН), устав которой был утвержден 7 августа 1906 г. Ее возглавили А. И. Дубровин и В. М. Пуришкевич. Первый был врачом по профессии и состоял раннее в Русском собрании, а второй происходил из дворян Бессарабской губернии, служил чиновником в Министерстве внутренних дел и был завсегдатаем петербургских консервативных салонов. Союз русского народа вскоре стал самой массовой и влиятельной организацией правых.

Установить реальную численность СРН невозможно, так как в партии какой-либо регистрации не существовало, а сама эта структура являлась политическим объединением, оживлявшимся лишь в периоды социальной смуты или выборов. Руководители монархических организаций в 1905–1906 гг. определяли число своих приверженцев минимум в 3 миллиона человек. Департамент же полиции насчитал в начале 1908 г. в 78 губерниях 358 758 членов Союза русского народа и 47 794 члена других монархических организаций. Если считать полицейские цифры адекватными, то СРН являлся в этот период вообще наиболее массовой политической организацией в России. СРН издавал газету «Русское знамя», являвшуюся в течение нескольких лет самым тиражным рупором правых (максимальный ежедневный тираж – 15 тыс. экземпляров).

Главная политическая задача крайне правых, которых оппоненты и враги из рядов либералов и радикалов окрестили «черносотенцами», состояла в сохранении неограниченной монархии, в защите принципа единой и неделимой империи. С конца 1905 г. эти силы становятся активными, их влияние и роль не может отрицать никто. Многотысячные толпы на митингах и манифестациях производили сильное впечатление на очевидцев и убеждали правоверных монархистов в том, что не исчезла народная поддержка старых русских государственных ценностей.

За Царя, за Родину, за Веру – эти простые, эмоциональные призывы выводили на улицы людей. И хотя возглавлялось правое движение людьми образованными, политически сведущими, движущей силой его был простой, «черный народ», для которого призывы к конституционному устройству и правовому государству были пустым звуком.

Правые монархисты это понимали, и их стратегия и тактика были рассчитаны в первую очередь на людей с невысоким уровнем политического кругозора. В первых пунктах устава Союза русского народа говорилось, что эта организация «постановляет себе неуклонною целью развитие национального русского самосознания и прочное объединение русских людей всех сословий и состояний для общей работы на пользу дорогого Нашего Отечества – России единой и неделимой. Благо Родины – в незыблемом сохранении православия, русского неограниченного самодержавия и народности».

Все это декларировалось тогда, когда в России вводилось национальное законодательно-представительное учреждение в виде Государственной думы, когда уже были пересмотрены Основные законы, и из них было исключено положение о том, что царь – «неограниченный». Наряду с этим говорилось, что «никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и воспринять силу без утверждения Государя Императора».

Сразу после издания в апреле 1906 г. измененной редакции Основных законов разгорелись острые политические дискуссии о характере русской государственной системы, о правовом облике власти. Одни полагали, что введение принципа разделения властей – показатель установления демократических порядков; другие же, главным образом из рядов оппонентов и противников режима, считали, что все это «фиговый листок самодержавия» и что при первой же возможности власть ликвидирует то, что «удалось вырвать в освободительной борьбе».

Для русских правых в этом пункте существовала полная определенность. Они были убеждены, что демократические свободы, парламентский строй и ответственность исполнительной власти перед законодательной, может быть, и хороши в Европе, но совершенно не подходят для русских условий. «Простой русский народ» слишком далек от западных политических норм и представлений, он сформировался в совершенно иной исторической обстановке, и поэтому в России не могут «произрастать чужестранные цветы».

Лидеры правого движения прекрасно понимали, что они не могут рассчитывать на поддержку в образованных слоях населения, что их главная опора, их базовый социум – темная и инертная масса, способная усвоить только эмоциональные и доступные понимаю политические призывы. На съезде монархистов в конце 1906 г. в Киеве один из участников барон Н. А. Энгельгардт призывал начертать на черносотенном знамени простые и ясные слова: «Россия для русских! За Веру, Царя и Отечество! За исконные начала: Православие, Самодержавие и Народность! Долой революцию! Не надо конституции! За самодержавие, ничем не ограничиваемое!» И эти формулы в той или иной форме были вписаны в программы всех правых партий.

Русские монархисты-традиционалисты очень ободрились, что уже после Манифеста 17 октября 1905 г. император Николай II удостаивал их представителей аудиенций и на этих приемах 23 декабря 1905 г. и 16 февраля 1906 г., произнес слова, столь желанные для слуха «истинно русского человека»: «Самодержавие мое останется таким же, каким оно было встарь»; «Я верю, что с вашей помощью Мне и Русскому народу удастся победить врагов России», «Возложенное на Меня в Кремле Московском бремя власти Я буду нести Сам и уверен, что Русский народ поможет Мне. Во власти Я отдам отчет перед Богом»; «Объединяйтесь, русские люди, я рассчитываю на вас».

Казалось, что монарх солидарен с правыми в неприятии всех политических новаций, объявленных в Октябрьском манифесте. Да, царь тоже считал, что изменение принципов и структуры власти вещь вредная и недопустимая. Сердцем он был с теми, кто ратовал за сохранение исконных начал и основ. Но слово было произнесено, решение встать на путь либеральных преобразований было бесповоротным.

Еще накануне издания Манифеста 17 октября 1905 г. царь писал генералу Дмитрию Трепову: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное. Тем не менее по совести я предпочитаю давать все сразу, нежели быть вынужденным в ближайшем будущем уступать по мелочам и все-таки прийти к тому же».

Правые воспринимали нарождающийся парламент как совещательное собрание при императоре. В уставе Союза русского народа говорилось, что «Государственная дума, чуждая всяких ограничений царской власти, должна быть национально-русскою. Она обязана правдивым осведомлением о действительных нуждах народа и государства помогать законодателю осуществлять назревшие преобразования». (Правые распространяли понятие «русские» не только на собственно русских, но и на украинцев и белорусов.)

Когда в начале 1906 г. стало ясно, что выборы в Государственную думу состоятся, то правые вынуждены были принять новые социальные условия и бороться за депутатские мандаты. Это было ново, нежеланно, но неизбежно. С трудом, без всяких навыков и интереса традиционалисты вступали на зыбкую почву открытой политической борьбы, борьбы социальных идей и партийных тактик. Они все еще были убеждены, что большинство однозначно скажет «нет» чуждым «русскому духу» поветриям. Накануне выборов по всей России рассылались различные печатные материалы, в которых заклиналось не идти на поводу «у врагов России».

В изданной массовым тиражом листовке под характерным названием «Самодержавие или конституция?» говорилось: «Государь решил призвать для постоянного совета по делам государственным и указаний на нужды народные лиц, для этой цели самим населением выборных… Истолковывать закон о Государственной думе и Манифест 17 Октября как введение конституции (парламентского строя) для России и отказ Государя от Самодержавия могут только люди, желающие взять власть Государственную в свои руки».

Выборы в Государственную думу проходили в феврале – марте 1906 г., когда в стране все еще были накалены общественные страсти, когда ежедневно из различных мест империи поступали сообщения о погромах, поджогах, насилиях и убийствах на политической почве. Но ситуация уже начинала поддаваться контролю со стороны властей, хотя в некоторых окраинных районах продолжала сохраняться нестабильность и там не удалось провести выборы. Некоторые левые и правые группы призывали к бойкоту избирательной кампании, а среди самых влиятельных здесь была большевистская партия, все еще не потерявшая надежду на возможность массового народного восстания. Помимо большевиков выборы бойкотировали эсеры и некоторые правые объединения.

В общей сложности в Первую Думу было избрано 478 депутатов. По своей политической принадлежности они распределились следующим образом: кадеты – 176 человек, октябристы – 16, беспартийные – 105, крестьяне-трудовики – 97, социал-демократы (меньшевики) – 18, а остальные входили в состав национально-окраинных партий и объединений, в значительной своей части примыкавших к либеральному крылу. Первая Дума получилась кадетской. Ее возглавил профессор Московского университета С. А. Муромцев, избранный подавляющим большинством голосов.

Открытие Думы стало крупным общественным событием; его подробно описывали все газеты. Накануне занятий первой сессии делегаты Государственной думы и Государственного совета были приняты в Георгиевском зале Зимнего дворца императором, который обратился к ним с напутственной речью. Местом занятий Думы был определен старый Таврический дворец, и во второй половине дня 27 апреля после краткого молебна она приступила к работе и сразу же выказала свое крайнее настроение. К этому времени кабинет С. Ю. Витте пал и премьером был назначен известный царедворец И. Л. Горемыкин, убедивший царя пригласить на пост министра внутренних дел бывшего гродненского, а затем саратовского губернатора П. А. Столыпина.

Новому правительству досталось тяжелое наследство. Кабинет С. Ю. Витте, оставаясь у власти шесть месяцев, не подготовил к открытию Думы никаких законопроектов, которые должны были бы стать предметом рассмотрения народного представительства, считая, что Дума сама должна была заняться законотворчеством. И она занялась. Буквально с первых часов своды Таврического дворца стали оглашать призывы и декларации радикального характера: объявить всеобщую амнистию, создать ответственное министерство, ввести всеобщее избирательное право, наделить крестьян землей и т. д. Либеральные газеты, ежедневно публикуя подробные и сочувственные материалы о работе законодательного органа, часто называли ассамблею в Таврическом дворце «Думой народного гнева».

Господа депутаты хотели всего и сразу, и это их страстное желание делало Думу больше похожей на антиправительственный митинг, чем на работу серьезного и ответственного государственного органа. Разгоряченные баталиями революционных битв, многие депутаты смотрели на Думу лишь как на инструмент борьбы с властью, позволявший делать бесплатную рекламу и конкретным лицам, и определенным политическим течениям. Все это происходило в атмосфере непрекращающегося террора революционеров. По неполным данным, в январе 1906 года было совершено 80 убийств, в феврале – 64, в марте – 50, в апреле – 56, в мае – 122, в июне – 127. Сотни людей стали жертвами беспощадных актов «борцов за свободу», и ни один из них не был осужден не только левыми, но и кадетами.

Первое время государственные структуры находились в состоянии растерянности. Конечно, зная состав участников думской ассамблеи, правительство не питало особых иллюзий. Однако столь резкий антиправительственный тон думского собрания, беспощадные и оскорбительные выпады по адресу отдельных лиц и государственных учреждений, принятый большинством депутатов, оказался неожиданным. Правительство не оставляло надежд на сотрудничество и выказывало Думе явные знаки внимания. Перед депутатами выступал глава кабинета, министры.

Согласно закону, Дума была наделена правом делать запросы высшим инстанциям о неправомочных действиях лиц и учреждений (Первая Дума в общей сложности успела адресовать различным государственным ведомствам 222 запроса). Это стало любимым занятием большинства. Достаточно было столичной газете написать о «произволе» властей, привести какие-то «факты» (в большинстве своем сфабрикованные бойкими «мастерами пера»), как тут же следовал запрос, и перед негодующей толпой народных избранников представало высшее должностное лицо. И начиналось своего рода судилище. Для высших сановников это часто было настоящим потрясением. Некоторые из них потом долго не могли прийти в себя. Но пасовали не все. Находились и такие, кто смело «шел в бой», спокойно и аргументированно отвечал на выпады и этим поддерживал престиж власти. В этом ряду на первом месте находился новый министр внутренних дел, которому неоднократно пришлось пройти «думское чистилище». Он не оправдывался (как это делали многие другие), а излагал факты и свои взгляды по различным животрепещущим вопросам.

8 июня 1906 г. П. А. Столыпин заявил с думской трибуны: «Власть не может считаться целью. Власть – это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка; поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластье, нельзя не считать опасным безволие правительства. Не нужно забывать, что бездействие власти ведет к анархии, что правительство не есть аппарат бессилия и искательства. Правительство – аппарат власти, опирающейся на законы, отсюда ясно, что министр должен и будет требовать от чинов министерства осмотрительности, осторожности и справедливости, но и твердого исполнения своего долга и закона».

В качестве министра внутренних дел П. А. Столыпину пришлось вести переговоры с некоторыми общественными деятелями, зондируя возможность привлечь их в состав правительства. Но эта попытка окончилась так же безрезультатно, как в свое время и у Витте. Окрыленные успехом думских выборов, многие из депутатов были уверены, что «режим на последнем издыхании» и они имеют право диктовать свои условия. Порой демонстрация такого самомнения носила просто оскорбительный характер. Милюков в беседе со Столыпиным заявил: «Если я дам пятак, общество готово будет принять его за рубль, а вы дадите рубль, его и за пятак не примут».

Выразители «чаяний несчастной России» из числа интеллектуальной элиты все еще видели «угрозу свободе» там, где ее уже не было, боролись с тем и теми, с кем во имя будущего, во имя спасения и себя и страны надо было заключить долговременное перемирие. Через тридцать лет один из виднейших отечественных общественных деятелей Пётр Струве написал: «Начиная с декабря 1905 г., с момента московского вооруженного восстания – как бы ни оценивать политику правительства в период 1905–1914 гг., реальная опасность свободе и правовому порядку грозила в России уже не справа, а слева. К сожалению, вся русская оппозиция, с конституционно-демократической партией во главе, не понимала этого простого и ясного соотношения. Этим определялась не только ошибочная политика, какую вели, но и неправильный духовный и душевный тон, который после 17 октября 1905 г. брали силы русского либерального демократизма в отношении царского правительства вообще и П. А. Столыпина в частности».

Первая Дума просуществовала чуть больше двух месяцев и основную часть времени уделила обсуждению самого жгучего вопроса социальной жизни – аграрного. Центром обсуждения стало два проекта. Первый внесли кадеты. Он предусматривал дополнительное наделение крестьян землей за счет земель казенных, монастырских, удельных, а также за счет частичного отчуждения частновладельческих земель за выкуп «по справедливой (но не рыночной) оценке».

Второй проект внесла фракция трудовиков («трудовая группа» объединяла в Думе крестьян и интеллигенцию народнического толка). Он носил еще более радикальный характер и предусматривал отчуждение помещичьей земли, превышающей «трудовую норму», создание «народного земельного фонда» и введение уравнительного землепользования. Обсуждение этих предложений вылилось в громкое обличение общественного строя. Поднимавшиеся на трибуну ораторы негодовали и произносили эмоциональные монологи о том, что «простой труженик» почти лишен «средств пропитания», в то время как правительство защищает и охраняет интересы и привилегии помещиков.

В этих обвинениях была своя правда. Но правда была и в том, что простым перераспределением земельных наделов аграрный вопрос в России решить было нельзя. Статические показатели неумолимо свидетельствовали, что если в Европейской России конфисковать всю помещичью землю и «поровну разделить» ее среди крестьянского населения, то в лучшем случае крестьянская семья получила бы земельный «приварок» в 1–2 десятины. Такое решение принципиально ничего не решало. Требовалось не просто у одних отнять, а другим дать; необходимо было изменить не столько размер землевладения, сколько качество землепользования, отличавшегося допотопным обликом, чрезвычайно низкой эффективностью, позволявшей крестьянам существовать на уровне минимальной достаточности. Для коренной модернизации требовалось не отнимать землю, а создавать крепкого индивидуального землевладельца, умевшего и желавшего вести современное аграрное производство, стабильно нацеленное на рынок.

Именно эти цели были поставлены Столыпинской аграрной реформой, которая начала разворачиваться в конце 1906 г. То же, что предлагали в Первой Государственной думе кадеты и трудовики, которым подыгрывали и социал-демократы (меньшевики), носило характер политической демагогии, направленной лишь на дискредитацию власти и на завоевание популярности в крестьянской среде.

Царь был категорическим противником всех форм отчуждения собственности, не без основания считая, что потакание низменным инстинктам толпы безответственно, что какое-либо покушение на незыблемость прав собственности чревато непредсказуемыми социальными потрясениями, что любое «частичное изъятие» создаст сокрушительный прецедент. Противники громогласно обвиняли царскую власть в том, что она стоит на страже «интересов помещиков и капиталистов», но на самом деле монарх стоял на страже принципа неприкосновенности частной собственности, и этому убеждению он был всегда верен.

Правительство болезненно реагировало на направление деятельности Государственный думы и 20 июня выступило с заявлением, в котором говорилось о неприкосновенности частной собственности на землю. Однако это не остановило думское большинство, вознамерившееся обратиться к народу с заявлением, где собиралось пообещать «справедливое перераспределение земли». В ответ 9 июля 1906 г. Первая Государственная дума была распущена и были объявлены новые выборы.

На следующий день группа кадетов и трудовиков собралась в городе Выборг, где опубликовало так называемое Выборгское воззвание, в котором в знак протеста «против роспуска народного представительства» население призывалось к пассивному сопротивлению: не платить налоги, избегать рекрутской повинности, а зарубежные правительства призывались не предоставлять России займы. Эта акция никакого успеха не имела.

Кадеты, постоянно «бросая перчатку» правительству, сделали законодательное собрание совершенно недееспособным. И если власть, невзирая на все политические «зигзаги», все-таки старалась руководствоваться законом, то кадеты стремились утвердить антилиберальный принцип «захватного права». Царь, распуская Государственную думу, имел на то юридическое обоснование, а господа-думцы, составляя Выборгское воззвание, выступая за финансовый крах страны, руководствовались только «идеологией государственного отщепенства». Когда 3 июня 1907 г. власть в лице П. А. Столыпина совершила правовой переворот и изменила в одностороннем порядке избирательный закон, то эта акция вызвала бурю негодования в кадетской среде. Однако после Выборга кадетская партия потеряла всякое моральное право критиковать «нарушение закона», с которым она сама считалась лишь тогда, когда это отвечало ее тактическим и стратегическим интересам. Подобный антигосударственный «селективный подход» к праву подчеркивал идейное родство кадетской партии с радикально-левыми течениями вообще и с социал-демократией в частности, а не с либеральной партией европейского образца.

Выборы во Вторую Государственную думу проходили в начале 1907 г., а сессия ее открылась 20 февраля 1907 г. В общей сложности было избрано 518 депутатов: кадетов – 98, трудовиков – 104, социал-демократов – 68, эсеров – 37, беспартийных – 50, октябристов – 44. Остальные голоса получили правые (националисты), представители регионально-национальных партий, казаки и некоторые мелкие политические объединения.

Состав Второй Думы отразил поляризацию сил в обществе, и хотя в депутатском составе имелась значительная группа правых, перевес был на стороне левых, так как кадеты часто солидаризировались с ними. Аграрный вопрос опять оказался в фокусе внимания, но теперь уже существовала правительственная программа переустройства землевладения и землепользования, ставшая объектом ожесточенных нападок.

Довольно быстро власти стало ясно, что ждать конструктивной работы от новой Думы не приходится. К тому же стали поступать сведения, что левые, прикрываясь своим депутатским иммунитетом, занялись откровенной антиправительственной деятельностью и вне стен Таврического дворца. Дума отказалась лишить депутатских полномочий социал-демократическую фракцию. В ночь на 3 июня 1907 г. полиция арестовала, а затем передала суду группу думских социалистов. Через несколько часов последовало сообщение о роспуске представительства, и был опубликован новый избирательный закон.

Новые избирательные правила видоизменяли пропорции представительства отдельных групп населения. Предпочтение отдавалось наиболее состоятельным и ответственным общественным элементам. Если по старому закону крестьяне выбирали 42 % выборщиков, землевладельцы – 31 %, горожане и рабочие – 27 %, то теперь соотношение менялось. Крестьяне получали 22,5 %, землевладельцы – 50,5 %, горожане и рабочие – 27 %, но при этом горожане разделялись на две курии, голосовавшие отдельно. Было сокращено представительство окраин: Польши с 29 до 12 депутатов, Кавказа с 29 до 10.

Неудачный опыт кратковременного существования первых двух Дум обострил дискуссии в правящих кругах России о характере избираемого представительства и его необходимости. Некоторые правые деятели, борцы «за чистоту монархической идеи», вообще стали ратовать за ликвидацию подобного органа или, по крайней мере, за отсрочку его созыва на неопределенное время. Они считали, что «пропаганда нигилистов и радикалов» сделала избранников антигосударственными людьми. Подобные умозаключения не производили воздействия на власть. Царь и П. А. Столыпин, занявший летом 1906 г. и пост главы правительства, являлись противниками ликвидации народного представительства и не реагировали на призывы вернуться в прошлое.

Третья Государственная дума стала первой проработавшей весь положенный ей пятилетний срок. Она была созвана 1 ноября 1907 г., и ее состав оказался несравненно более консервативным, чем у ее предшественников. Численность депутатского корпуса была законодательно сокращена. Из 442 мест 146 получили правые, 155 – октябристы и близкие им группы, 108 – кадеты и сочувствующие, 13 – трудовики и 20 – социал-демократы. Думским центром оказалась партия Союз 17 октября, а председателем был избран октябрист Н. А. Хомяков. В марте 1910 г. его сменил лидер партии А. И. Гучков, а через год главой парламента был избран октябрист М. В. Родзянко, ставший затем председателем и Четвертой Думы (1912–1917 гг.).

Третьедумский период – время поисков модели сосуществования, изыскания компромисса между традиционными методами управления и новыми реалиями политической жизни, между правительством и депутатским корпусом. Большинство избранников уже не смотрело на Совет министров как на «шайку преступников», не воспринимало существующую государственную систему как «темное царство», которое надлежало разрушить до основания.

Правительство подготовило серию законопроектов, ставших предметом обсуждения. Они касались широкого круга вопросов, охватывавших в той или иной степени все стороны жизни страны и нацеленных на реформирование традиционных экономических укладов и социальных структур. Центральным среди них был острейший вопрос – аграрный. В период революционной смуты обнаружилось, что крестьянство, которое по всем представлениям официальной идеологии являлось опорой традиционной власти, во многих случаях поддержало антиправительственные силы, ратовавшие за передел собственности. В этот чрезвычайный момент на авансцене русской истории появилась мощная фигура Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911).

Столыпин являлся русским консерватором новой формации, понимавшим, что для защиты исконных государственных начал необходимо изменить социальную природу общества, создать массу крепких собственников-хозяев, которые стали бы естественной базой социального умиротворения. Он никогда не сомневался, что серьезные преобразования можно проводить в России лишь сильной, властной и честной рукой, что введение правового строя – процесс длительный и сложный, требующий многолетних, постоянных усилий сверху, поддержки и понимания снизу.

Ему многое удалось сделать, но многое осталось и нереализованным, так как за те пять лет, с середины 1906 г. до середины 1911 г., что он находился на второй роли в государстве, добиться качественной перестройки всего громоздкого государственного здания было невозможно. Для этого нужны были десятилетия целенаправленной работы государственных органов, общественных организаций.

Требовалось не просто осуществить программу реорганизации хозяйственной деятельности: необходимо было создать условия для возникновения нового социокультурного типа крестьянина, сформированного не в уравнительно-перераспределительной атмосфере русской общины, а являвшегося полноправным элементом рыночной экономики, носителем и субъектом права в европейском его понимании. Эта грандиозная задача была рассчитана на длительную перспективу, и не вина П. А. Столыпина, что история России этого срока не предоставила.

Родился Пётр Аркадьевич Столыпин в 1862 г. в родовитой дворянской семье и детство провел в имении Средниково под Москвой, а затем в родительском имении Колноберже под городом Ковно (Каунас) в Западном крае. Окончил гимназию в городе Вильно (Вильнюс) и поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил с отличием. С 1884 г. начал службу в Министерстве земледелия и государственных имуществ, где работал в Департаменте земледелия. В 1889 г. перешел на службу в МВД, получив назначение ковенским уездным предводителем дворянства. Эта служба дала ему первый значительный административный опыт и близко познакомила его с проблемами и нуждами сельского хозяйства. Его работоспособность, честность, открытость нравились далеко не всем, но большинство дворянства и местной администрации относились к нему с симпатией.

В 1899 г. он получил должность ковенского губернского предводителя дворянства, а в 1902 г. назначается гродненским губернатором. В следующем, 1903 г., П. А. Столыпин занял пост саратовского губернатора. В этой роли ему пришлось встретиться с революционными волнениями 1905 г., которые не миновали и Поволжье. Его деятельность по прекращению беспорядков в Балашовском уезде, когда он смело один вышел к толпе и утихомирил разбушевавшуюся массу, стала широко известна.

26 апреля 1906 г. П. А. Столыпин был назначен министром внутренних дел, а 8 июля к нему добавился и пост председателя Совета министров. Этот невероятный административный взлет был достаточно необычным для бюрократического олимпа, так как новый деятель был плохо известен в столице, где у него не было ни прочных личных связей, ни надежных протекций. В силу этого данный факт сделался предметом оживленных обсуждений в столичных гостиных. Эта же тема стала объектом домыслов и предположений в различных сочинениях на исторические темы. Высказывались разные догадки, выдвигались немыслимые теории, и мало кого привлекал наиболее простой и документально подтвержденный ответ: Столыпин был призван в высший эшелон власти не в силу каких-то родственных уз и мифических протекций, а потому, что достаточно проявил себя как сильный и смелый администратор, что было замечено и оценено монархом.

П. А. Столыпин являлся истинным русским монархистом, одним из последних в высших коридорах власти, для которого воля монарха и воля России являли одно целое. Он был абсолютно искренен, когда летом 1906 г. заверял Николая II в письме: «…что жизнь моя принадлежит Вам, Государь, что все помыслы мои, стремления мои – благо России; что молитва моя ко Всевышнему – даровать мне высшее счастье: помочь Вашему Величеству вывести нашу несчастную Россию на путь законности, спокойствия и порядка».

Девиз премьера был прост и в тех условиях логичен: сначала успокоение, а затем реформы. Однако откладывать назревшие изменения было невозможно, и реформы приходилось осуществлять в атмосфере неутихающих беспорядков. Хотя с 1907 г. волна насилия в стране начала затухать, но она не прекратилась. Только с января 1908 г. по май 1910 г. было отмечено 19957 случаев террористических актов и экспроприации, от которых пострадало по всей империи 7634 человека (в 1905–1907 в результате деятельности революционных террористов было убито и ранено около 10 000 человек).

Главная и основная задача состояла в принципиальной реорганизации землепользования и землевладения крестьянства. П. А. Столыпин давно уже видел пагубность существования общины. Надлежало решить две тесно взаимосвязанные организационно-правовые и экономические проблемы. Во-первых, снять все необоснованные и архаичные юридические ограничения прав крестьянства, и во-вторых, создать условия для развития частного мелкого аграрного хозяйства. Сохранение власти общины вело к упадку крестьянского сельскохозяйственного производства, способствовало нищете самой многочисленной группы населения.

Столыпинская реформа в большинстве случаев реализовывалась царскими указами, что гарантировало оперативность ее проведения. Она базировалась на принципе неприкосновенности частной собственности на землю, которая не могла ни в какой форме насильственно отчуждаться.

12 августа 1906 г. появился указ о передаче Крестьянскому банку сельскохозяйственных удельных земель (собственность императорской фамилии); 27 августа – о порядке продажи казенных земель; 19 сентября – о порядке продажи крестьянам казенных земель на Алтае (собственность императора); 19 октября – о разрешении Крестьянскому банку выдавать крестьянам ссуды под залог надельной земли, чем признавалась крестьянская личная собственность на землю. Этими решениями был создан национальный земельный фонд, позволявший развернуть широкую программу переселения земледельцев из зон аграрного перенаселения (главным образом губерний центральной части Европейской России).

Вслед за этим последовало несколько законодательных актов, изменявших юридический и правовой статус крестьянства. 5 октября 1906 г. – указ об отмене всех сохранявшихся ограничений для крестьянского сословия. Отныне оно уравнивалось в правах со всеми гражданами в отношении государственной и военной службы, обучения в учебных заведениях.

Наконец, 9 ноября 1906 г. последовала самая важная в этом ряду мер – был издан указ о раскрепощении общины. Каждый крестьянин получал право свободного выхода из общины вместе со своим, укрепленным в личную собственность наделом, который принадлежал ему до того на правах временного владения. Крестьянин и раньше имел право выделиться из общины, но лишь с согласия «мира» и после выплаты выкупных платежей. Теперь же положение изменилось. Указ 9 ноября 1906 г. свидетельствовал о том, что власть отказалась от старой своей политики сохранения общины и перешла к поддержке мелкого частного собственника.

Это была довольно жесткая линия, лишенная тех благотворительно-патерналистских начал, на которых длительное время строилось отношение государства с крестьянством. Подобная мера неизбежно вела к резкому усилению дифференциации сельского населения, к разорению части его. Однако это было необходимо в новых условиях хозяйственной деятельности, когда полноценным субъектом рыночной экономики мог стать лишь крепкий, выдержавший испытание жестокой конкурентной борьбы хозяин.

Столыпину приходилось действовать тогда, когда мало было одного лишь расположения верховной власти в лице монарха. Продуктивная государственная работа зависела и от факторов, которых еще совсем недавно или не существовало, или которые не играли никакой роли. В первую очередь это проявлялось в наличии существования выборного представительства, к которому министр и премьер относился вполне серьезно, рассматривая его как историческую реальность. Второй фактор был тесно связан с первым и тоже играл свою роль: существование либерального общественного мнения, которое выражали не только представители различных организаций и партий, но и значительная часть периодической печати, показавшая в годы революции свою мощную разрушительную силу.

С первых дней своего премьерства П. А. Столыпин стремился решить важную политическую задачу: привлечь в состав правительства некоторых деятелей не из бюрократической среды, придерживавшихся умеренной позиции. Велись переговоры, происходили встречи, но добиться на этом направлении результатов не удалось. Как и в свое время в случае с кабинетом С. Ю. Витте, общественные деятели обусловливали свое участие в работе правительства множеством оговорок и условий. Главным же препятствием на пути к компромиссу служило намерение общественных деятелей в составе Кабинета проводить политическую линию своих партий. Подобную позицию власть принять не могла в силу исторической традиции и законов, по которым правительство назначалось монархом и несло ответственность только перед ним. Глава кабинета пользовался в этот период симпатией и полной поддержкой монарха. В октябре 1906 г. в письме матери Николай II заметил: «Я тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю. Старик Горемыкин дал мне добрый совет, указавши на него. И за то спасибо ему».

Деятельность правительства П. А. Столыпина вызывала острую критику со всех сторон. Левые поносили его, прекрасно понимая, что реорганизация экономической и социальной среды, создание массового слоя мелких собственников подорвут их влияние, сведут на нет все их попытки заручиться общественной поддержкой для свержения самодержавного строя.

Либералы же, в первую очередь в лице кадетов, которые, как казалось, должны быть целиком на стороне реформатора, политика которого содействовала буржуазной трансформации страны, соглашаясь на словах с необходимостью преобразований, на деле, в силу исторической традиции российского либерализма, не могли принять и одобрить меры, инициированные исторической властью.

Консервативные элементы тоже в значительной своей части были настроены скептически, а многие и откровенно враждебно к столыпинскому курсу. Их не устраивало то, что он, как им казалось, «заигрывал» с либералами, но в еще большей степени то, что он покушался на вековой уклад российской жизни, собирался разрушить то, на чем «исстари стояла Россия». С первого дня существования кабинета П. А. Столыпина правые элементы плодили слухи о скором падении правительства, о том, премьер потерял расположение государя, о деловой непригодности главы правительства и т. д.

Премьер не боялся вызовов оппозиционеров и нападок откровенных врагов, смело поднимался на трибуну Государственной думы, излагая и разъясняя политику правительства, стремясь заручиться пониманием и поддержкой. Столыпин стал первым главой кабинета, которому приходилось публично выполнять сложную и неблагодарную роль защитника и пропагандиста политики власти. Первое программное выступление П. А. Столыпина перед депутатами Второй Государственной думы состоялось 6 марта 1907 г.

В своей речи П. А. Столыпин спокойно и обстоятельно обрисовал главные пункты программы правительства, очертил основные направления дальнейшей деятельности на пути превращения России в правовое государство. Премьер считал, что главным в комплексе проводимых мер являются законы об устройстве быта крестьян. На рассмотрение Государственной думы были вынесены все те решения власти, которые реализовались в форме царских указов в соответствии со статьей 87 Основных законов.

Вниманию депутатов были предложены и некоторые законопроекты более общего характера, вытекающие из положений Манифеста 17 октября 1905 г.: о веротерпимости, о пересмотре временных правил о печати, о равноправии всех граждан, о неприкосновенности личности, о реорганизации местного самоуправления, о реформировании суда, о пересмотре рабочего законодательства и некоторые другие. Заканчивая свое выступление, глава кабинета сказал: «Изложив перед Государственной думой программу законодательных предположений правительства, я бы не выполнил своей задачи, если бы не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высшими законодательными учреждениями новых начал государственного строя поведет к успокоению и возрождению великой нашей Родины».

Приглашение к сотрудничеству услышали во Второй Думе лишь немногие. Большинство продолжало занимать резкую антиправительственную позицию, используя думскую трибуну для поношения всех аспектов государственной политики, для дискредитации высших должностных лиц. Несмотря на враждебный характер многих думских речей, П. А. Столыпин за три с небольшим месяца существования Второй Думы неоднократно выступал перед депутатами, стараясь пояснить позицию правительства. Особой заботой и попечением премьера пользовалась аграрная программа.

Выступая 10 мая 1907 г., П. А. Столыпин заметил: «Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Делового сотрудничества правительства со Второй Думой не получилось.

В Третьей Государственной думе правительство имело солидную поддержку, которую обеспечивали октябристы и националисты. Лидер октябристов А. И. Гучков несколько лет был ближайшим союзником П. А. Столыпина. Кадетская партия в этот период тоже заметно поправела. Некоторые видные представители интеллигенции вообще публично отмежевались от левого крена в стратегии и тактики российского либерализма.

В центре работы Думы оказался аграрный вопрос. В соответствии с законом надлежало утвердить указ от 9 ноября 1906 г., вступивший в силу с 1 января 1907 г. Этот закон, одобренный и дополненной думской земельной комиссией, начал обсуждаться на общей сессии 23 октября 1908 г. Записалось выступать 213 депутатов – около половины всего депутатского корпуса. Если бы не факт реального существования этого закона, то было мало надежд на то, что его удалось бы провести через Думу.

Выступая перед Думой 5 декабря 1908 г., премьер-министр говорил: «Была минута, и минута эта недалеко, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера в царя, в силу русского народа и русского крестьянина. Это было время не для колебаний, а для решений. И вот в эту тяжелую минуту правительство приняло на себя большую ответственность, проводя в порядке ст. 87 закона 9 ноября 1906 г., оно делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и на сильных. Таковых в короткое время оказалось около полумиллиона домохозяев, закрепивших за собой более 3 200 000 десятин земли. Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей в России большинство». Обсуждение этого закона в Думе растянулось на несколько лет, и он был окончательно одобрен и опубликован 14 июня 1910 г., хотя фактически уже действовал более трех с половиной лет.

За пять лет своего существования Государственная дума третьего созыва приняла целый ряд важных законопроектов в области народного просвещения, укрепления армии, местного самоуправления. П. А. Столыпин в общем был удовлетворен ходом государственных преобразований и осенью 1909 г. в интервью саратовской газете «Волга» еще раз подчеркнул стратегическую цель преобразований: «Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина-собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена – гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. Эта великая задача наша – создание единоличного собственника – надежнейшего оплота государственности и культуры – неуклонно проводится в жизнь».

Смерть П. А. Столыпина заметно не отразилась на политическом курсе. Кабинет возглавил министр финансов В. Н. Коковцов, сохранивший за собой и пост главы финансового ведомства. Министром внутренних дел был назначен товарищ министра внутренних дел, заведующий Департаментом полиции А. А. Макаров. Земельную реформу продолжал осуществлять ближайший сподвижник покойного А. В. Кривошеий, возглавлявший с 1908 г. Главное управление землеустройства и земледелия.

Три последующих года явились благоприятными годами в экономическом отношении, периодом оживленного хозяйственного развития. Общий сбор зерновых хлебов, составлявший в 1908–1912 гг. в среднем 45 555 млн пудов, в 1913 г. достиг 56 370 млн пудов, превысив сбор 1912 г. на 565 млн пудов. Экспорт зерновых составил в 1913 г. 647,8 млн пудов против 548,4 млн пудов в 1912 г. Этот рост был вызван не только благоприятными погодными условиями, но и улучшением агротехники и агрокультуры, чему способствовала и правительственная политика. Расходы из казны по оказанию агрономической помощи населению и распространению сельскохозяйственного образования резко возрастают: в 1908 г. они составили 5702 тыс., а в 1913 г. уже – 29 055 тыс. руб.

Отечественная промышленность, попавшая в 1900 г. в полосу мирового финансового кризиса, выходила из него чрезвычайно медленно, так как ситуация усугубилась политической нестабильностью. Революция 1905 г. дорого обошлась народному хозяйству. В результате в России экономическая депрессия ощущалась дольше и в некоторых отношениях была острее, чем в развитых европейских странах. Лишь в 1909 г. стали появляться заметные признаки оздоровления, а в 1910 г. наступил перелом в хозяйственно-рыночной конъюнктуре.

Это наглядно отразила статистика акционерного грюндерства. Если в 1908 г. в России было учреждено 123 компании (по другим источникам, 120), то в 1909 г. – 130 (131), в 1910 г. – 206 (198), в 1911 г. – 277 (262), в 1912 г. – 361 (342), а в 1913 г. – 374 (399). В начале 1914 г. в империи оперировало около 3 тысяч акционерных компаний с общим капиталом 4538 млн руб. За четыре предвоенных года прирост составил 663 компании с капиталом 1718 млн руб., или соответственно 44 % и 61 %. Таких темпов акционерного учредительства в то время не знала ни одна страна мира.

Курсы дивидендных бумаг отечественных компаний при свободной котировке неизменно показывали рост, отражавший высокий экономический динамизм и устойчивость всего народного хозяйства. Несмотря на неизбежные текущие биржевые колебания, пределы котировок ведущих компаний были значительно выше номинальной отметки. В этот период начинает возникать в России и заметная прослойка держателей негарантированных правительством ценных бумаг. Именно в предвоенные годы нарождается новая социальная группа – мелкий акционер.

Многие фирмы, чутко улавливая изменения, начинают уже эмитировать вместо традиционной 250-рублевой акции бумаги сравнительно невысокого номинала в 100, 75, 50, 25 и даже 10 рублей.

Резко увеличивается стоимость промышленных фондов России. Если в 1908 г. стоимость промышленных сооружений оценивалась в 1610 млн руб., стоимость оборудования в 1283 млн руб., а сырья и товаров – 1737 млн руб., то через пять лет, в 1913 г., картина существенно изменилась. Стоимость сооружений определялась в 2185 млн руб. (+35,7 %), оборудования – 1785 млн руб. (+39,1 %), товаров – 2558 млн руб. (+47,3 %).

Россия имела крепкий бюджет. В 1913 г. – последний мирный год – доходы превышали расходы почти на 400 млн руб. Бюджетные показатели позволяют установить главные направления финансовой политики государства, его основные приоритеты. Расходная часть бюджета России в 1913 г. составила 3094,2 млн руб. (в 1900 г. – 1459,3 млн руб.). Самыми крупными статьями расхода являлись военные нужды: в общей сложности на эти цели ассигновалось около 28 %. (Для сравнения: в 1913 г. в Германии, Англии и Франции соответственно расходовалось 27, 35 и 27 % государственных средств.)

Хотя в абсолютных цифрах военные расходы России с 1900 г. увеличились в два раза, но их удельный вес в структуре государственных расходов практически не изменился, так как доходная часть бюджет выросла вдвое. Зато по другим статьям фактические изменения выглядели весьма внушительно. Особенно изменились две статьи. В 1913 г. по равнению с 1900 г. расходы Главного управления землеустройства и земледелия (ведавшего реализацией Столыпинской земельной программы) увеличились на 338 % (с 39 млн до 135,8 млн руб.), а доля расходов по Министерству народного просвещения в бюджете поднялась с 2,1 % (1900 г.) до 14,6 % в 1913 г., или на 475,4 %.

Представление о некоторых главных показателях хозяйственного развития России с конца XIX в. можно получить из данных таблицы: