Известный любому корейцу миф о Тангуне весьма прост. Небесный владыка Хванин (桓因)[3] не отличался особой супружеской верностью: он завёл семью на стороне, в которой родился сын Хванун. Хванин не скрывал, что относится к своим сыновьям по-разному, и делать наследником небес незаконнорожденного сына он, конечно, не собирался, так что Хвануну (桓雄) нужно было самому найти территории, где он мог царствовать. Он заявил, что желает править земными людьми (не заботясь, что по этому поводу думают люди). Хванин вручил ему три небесные печати и выделил ему трёх помощников: Пхунбэка, Уса и Унса[4]. Таким образом и решился вопрос престолонаследия. Судьба незаконорождённого всегда несправедлива, но, так или иначе, Хванун спустился на землю.

Когда с небес спустился Хванун, к нему обратились медведь и тигр, умоляя превратить их в людей. Их отчаянное стремление наводит на мысль, что звери, видимо, порядком устали от дискриминации со стороны не слишком политически корректных людей. Хвануну, по нынешним меркам, явно не хватало понимания принципов культурного релятивизма: двух животных с совершенно разными пищевыми привычками он заставил сто дней сидеть в пещере на строгой вегетарианской диете, состоящей из полыни и чеснока. Это было нечестное соревнование: медведь всеяден, а тигр – убеждённый мясоед. Когда тигр, не выдержав, убежал из пещеры, победителем стал стойко продержавшийся до этого момента медведь. По мифологическим меркам, на это ушёл всего 21 день – трижды семь, сущий пустяк. Прошедшая испытание медведица превратилась в женщину, и Хванун, словно только этого и ждал, сделал её своей женой. Так, согласно широко известному мифу о Тангуне, от союза Хвануна и женщины-медведицы родился Тангун, прародитель корейского народа.

Хотя сегодня миф о Тангуне известен в том виде, как было рассказано выше, изначально существовало множество его версий. После основания Республики Корея в середине XX века возникла необходимость выбрать одну из многочисленных версий мифа, различавшихся в зависимости от региона, исторических источников и устных преданий, для использования в государственном образовании. В результате за основу было принято изложение мифа в «Самгук юса» (三國遺事)[5], однако существуют и другие редакции с иным развитием сюжета. В некоторых вариантах Хванун выбирает между тигром и лисой, в других – «небесная кровь» передаётся Тангуну не по отцовской, а по материнской линии. Есть и такие версии, где особенно акцентируются откровенно эротические мотивы. Мужское достоинство Хвануна было столь огромным, что, когда он спустился с небес, все люди и животные разбежались в ужасе. Все, кроме одной медведицы, которая утащила его к себе в пещеру. Видимо, её необычайно мощные физические данные до того дня не позволяли ей найти достойного партнёра, способного удовлетворить её потребности, поэтому ей сразу и приглянулся Хванун. История умалчивает, вступил ли Хванун в эти отношения добровольно или же стал жертвой медвежьего натиска, но хочется верить, что он остался доволен. Так или иначе, объединяет разнообразные версии главное: от союза Хвануна с представительницей «местной фауны» родился Тангун, который вскоре проявил выдающиеся политические способности и стал править людьми.

На самом деле не столь уж важно, как именно родился Тангун. Независимо от того, какие тайны стоят за его происхождением, он почитался как основоположник корейской цивилизации ещё задолго до основания Республики Корея.

И, как и современные люди, конфуцианские учёные эпохи Чосон тоже едва ли по-настоящему верили в историчность мифа о Тангуне. В конце концов, Тангун всегда был символом. Сначала он считался предком всех правителей Корейского полуострова, теперь же это более универсальный образ праотца всех корейцев. Это логично, поскольку в демократическом государстве власть принадлежит народу.

Невозможно точно определить, какие конкретные исторические события метафорически отражены в мифе о Тангуне. Однако можно набросать их общий контур. Согласно устоявшейся версии, Тангун олицетворяет собой пришлые племена – носителей более развитой цивилизации, в то время как медведь и тигр символизируют коренное население. Чёткую границу между пришлыми племенами емэк (濊貊)[6] и местными племенами хан (韓人)[7] провести не представляется возможным. Однако важно то, что в любом случае цивилизация Корейского полуострова представляет собой синкретическую культуру смешанного этноса. Медведь и тигр, возможно, были тотемами местных племён. Они же могли олицетворять и сами эти племена или силы природы. Прямо скажем, в мифе о Тангуне, без сомнения, скрывается насилие, немыслимое по современным меркам. Ведь чужаки пришли не с мирными предложениями – они явились с мечами в руках. И что же? В итоге им пришлось договариваться с местными силами – будь то медведь, тигр или оба сразу. Под местными силами можно понимать коренное население, диких зверей или саму природу – а скорее всего, всё вместе.

Крайне показательно, что миф о Тангуне является не космогоническим мифом, а историей об основании государства. Когда Хванун спустился с небес, люди уже жили на земле. Тангун – это плод союза пришлых и местных племён, достигнутого в результате договорённости с кем-то или чем-то, что в мифе символизирует медведь. Среди множества вариаций мифа есть и такая, где появляется богиня Маго Хальми[8] – созидательница Корейского полуострова и сама его природа. В этой версии племя пакталь, которым правил Тангун, напало на племя Маго и одержало над ним победу. Богиня бежала и, спрятавшись, стала наблюдать за тем, как царствует Тангун. Убедившись в его милосердии и мудрости, она добровольно подчинилась ему, а Тангун оказал высшие почести Маго и её военачальникам. Финал этой истории показывает, как вооружённое противостояние завершается в итоге примирением и союзом.

Не стоит болтать про какую-то врождённую корейскую миролюбивость. До Второй промышленной революции природу Корейского полуострова было невозможно покорить. Дикая, суровая, полная опасностей, она требовала невероятного терпения и мудрости. Коренные жители, сопротивлявшиеся пришлым племенам, должны были обладать колоссальной стойкостью, что подвергало столь же суровым испытаниям захватчиков. При этом пришельцам наверняка необходимы были навыки выживания, отточенные жителями этих суровых земель. Скорее всего, пришлые силы изначально были кочевниками, которые в процессе проникновения на север Корейского полуострова и в Маньчжурию перешли к полукочевому-полуземледельческому образу жизни. Как бы то ни было, первая в корейской истории политическая система, воплощённая в образе Тангуна, стала смешением цивилизованного и первобытного. В этом первом государстве цивилизованные формы производства (скотоводство и земледелие) сочетались с первобытными (охотой и собирательством). Природные условия Корейского полуострова настолько суровы, что невозможно, занимаясь исключительно скотоводством, удовлетворить потребность в мясе, равно как и одно лишь земледелие не позволило бы прокормиться растительной пищей. Чтобы не голодать, местные жители постоянно добывали пропитание с помощью охоты и собирательства. Даже в современных корейских городах весной до сих пор можно встретить людей, собирающих полынь, и это никого не удивляет. Также собирают хурму, финики ююба и орехи деревьев гинкго. Добыча свежих морепродуктов в реках, морях и на илистых отмелях – такое же обычное дело.

Завоевания в привычном смысле слова, обычные для европейской истории, были невозможны на Корейском полуострове. Этим он отличается и от Японии. Японская цивилизация сформировалась в процессе «этнической чистки», когда ямато[9] (大和) завоевали земли племён эдзо[10] (蝦夷). Термин эдзо буквально означает «варвары, подобные жабам или креветкам». Их также называли эмиси (毛人) – «волосатые дикари», что вызывает ассоциации с гориллами или шимпанзе в зоопарке. К ним действительно относились соответствующим образом: японцы даже отправляли пленных эдзо в Китай как «охотничьи трофеи» и «экзотические диковинки». Знак 夷 в иероглифическом названии эдзо указывает на «восточных варваров»[11]. Официальный титул сёгунов (將軍), которые долго время фактически правили Японией вместо императора (天皇), являвшегося символической фигурой, звучал как сэйи-тайсёгун (征夷大將軍) – «великий полководец, покоряющий восточных варваров». Японская цивилизация Ямато, зародившаяся на юго-западе Японского архипелага, постепенно продвигалась на северо-восток, забирая у племён эдзо земли и жизни. В процессе истребления местного населения формировалась японская идентичность. После эдзо пришёл черёд коренных жителей современного Хоккайдо – айнов. Им относительно «повезло»: они не были полностью истреблены и существуют и по сей день, хотя и крайне малочисленны.

Природа Японии тоже весьма сурова и трудна для освоения в сравнении с Европой, Ближним Востоком, Южной Америкой и другими ареалами мировых цивилизаций, но всё же не настолько, как на Корейском полуострове. На Японских островах пришлые силы в процессе адаптации к окружающей среде не ощущали необходимости объединяться с коренным населением. В корейской же культуре, напротив, история союза между внешними и местными силами отражена не только в мифе о Тангуне, но и в мифологии государства Когурё[12]. В тексте на стеле[13] вана Квангэтхо[14] основатель когурёской государственности Чхумон[15] говорит следующее[16]:

Как и в случае с Тангуном, одна из кровных линий его родителей восходит к внешним силам (небеса), а другая – к местным (речное божество). При этом он, будучи «нечистым» метисом-полукровкой, гордо превращает этот факт в обоснование своей власти. Если бы кто-то – хозяева местных земель или непрошеные гости – одержал безоговорочную победу, то смешанное происхождение не могло бы служить для легитимации власти. Ван Квангэтхо в реальной истории воспроизвёл ситуацию, поразительно схожую с мифом о противостоянии и последующем примирении Тангуна и Маго Хальми. На следующий год после его восшествия на престол произошло следующее событие:

Конечно, Сонян мог быть как ханьцем[19], так и представителем племени емэк, причём последнее гораздо более вероятно. Однако ключевой момент здесь в том, что он точно был человеком, лучше знакомым с природой и населением подконтрольной ему территории. Корейский полуостров обладает скудными ресурсами, поэтому здесь мало продуктов, нужных для выживания, и, если их отнять, люди умрут – а уж перед лицом смерти они будут сопротивляться до конца. Суровый рельеф Корейского полуострова даёт преимущество обороняющимся, если те обладают выносливостью – а без выносливости здесь вообще невозможно выжить. Жители полуострова действительно мужественно терпят невзгоды и искусно изматывают превосходящего по численности противника. Поэтому с точки зрения захватчиков ущерб от такого противостояния оказывается настолько значимым, что им не остаётся ничего иного, кроме как заключить союз с местными племенами, став с ними единым целым. Конечно, можно возразить, что миф о Тангуне возник в регионе, включающем север Корейского полуострова, Маньчжурию и, если смотреть шире, Ляодун, – однако сохранили этот миф до наших дней жители земель к югу от реки Амноккан.

Подобно Древнему Чосону, Когурё, Пэкче и Силла были мирными союзами местных и пришлых племен. Уточню: речь идёт об итоговом мире. В древности понятия «прав человека» не существовало, поэтому уровень ненависти и насилия между племенами до достижения мира, несомненно, был высочайшим. Однако после заключения союза эти сообщества стали сплочённой общиной, совместно противостоявшей внешним угрозам, и в этом – уникальность цивилизации Корейского полуострова. Вкратце историю возникшего здесь сообщества можно изложить так:

Изначально емэк и хан были разными племенами. Три древних объединения народности хан, создавшие земледельческую цивилизацию на юге Корейского полуострова, назывались Махан (馬韓), Чинхан (辰韓) и Пёнхан (弁韓). Вместе они именовались Самхан (三韓, «Три Хан»).

Объединение Самгук (кор. 삼국 – Три государства: Когурё, Пэкче и Силла), и поначалу оно не было тем же самым, что и Самхан: Когурё было государством, где правящий и средний классы составляли представители емэк, а Пэкче, Силла и Кая (позже поглощённое государством Силла) управлялись племенами емэк и хан. Однако позже правящие классы Когурё, Пэкче и Силла стали называть свои страны одним словом – Самхан. То есть с определённого момента они начали идентифицировать себя с хан – коренным населением полуострова. Подобное было бы немыслимо в системе, где завоевателей и завоёванных разделяет пропасть неравноправия.

Понятие «Поднебесная» (天下) можно определить как «земли человечества под небом». Для китайцев «объединение Поднебесной» означало объединение Центральной равнины[20] под главенством ханьской цивилизации. В понимании Чингисхана «объединение Поднебесной» подразумевало единство всего кочевого мира от Восточной до Центральной Азии. Для правителей Японии «объединить Поднебесную» означало стать верховным правителем земель Японского архипелага, при этом символически почитая императора как сакральную фигуру. А для древних и средневековых жителей Корейского полуострова «объединение Поднебесной» означало объединение Самхан (Трёх Хан). Поэтому Объединённое Силла[21] впервые создало единое государство Самхан, а Корё, наследник Когурё, объединил Самхан вновь[22]. Для корейцев Самхан – это «мир, которому мы принадлежим», их Поднебесная. Когда три хан объединяются, они превращаются в Тэхан (大韓 «великий хан») – будь то Корейская империя[23] или Республика Корея[24].

Таким образом, корейцы являются народом смешанного происхождения, но с двойственной природой – эта система, будучи смешанной, является при этом замкнутой. С того момента, как процесс слияния завершился, корейцы больше ни с кем не хотят смешиваться. Где проходит грань между генетическим и культурным смешением – сложный вопрос. Между племенами емэк и хан могло не быть генетических различий (или же они были незначительными), а могло статься, что они всё же существовали. Ясно одно: культурно племена определённо различались. Так или иначе, корейцы, однажды сформировавшись как нация, почти не изменились вплоть до наших дней. Можно даже сказать: вовсе не изменились. Региональные генетические различия у корейцев настолько несущественны, что по мировым стандартам их можно назвать народом с наибольшей генетической однородностью (если считать народом группу численностью хотя бы в несколько сотен тысяч человек). Впрочем, безапелляционное утверждение «Мы – единственное в мире моноэтническое государство!», внушаемое в системе образования Республики Корея и КНДР, все же ошибочно. Даже если бы это было правдой, непонятно, в чём здесь причина для гордости. Однако в то же время корейцы действительно имеют больше всего оснований претендовать на статус моноэтнической группы.

Корейцы медленно взрослеют: их лица долго остаются юными, поэтому, где бы они ни жили, они выглядят моложе своих лет. Их телесный запах – один из наиболее слабо выраженных в мире[25], их цвет кожи – самый светлый в Азии, а рост – самый высокий[26]. Однако в этой книге подобные физические характеристики не имеют значения. Важен сам факт того, что общность под названием «корейцы» обосновалась на землях Корейского полуострова. Культурные особенности рождаются в ходе взаимодействия человека с природой. У корейцев скверный нрав, они поразительно эгоистичны и в то же время самоотверженны. Разгадка тайны их национального характера, сочетающего в себе низменное и возвышенное, лишь кажется сложной: достаточно разобраться в том, как устроена эта двойственность, и всё станет предельно ясно.

У корейцев есть две шутки о мифе о Тангуне. Первая связана с чесноком: если уж в самом мифе об основании нации фигурируют два хищника, объедающиеся чесноком, то неудивительно, что корейцы его так любят. Конечно, растение, называвшееся тогда «чеснок», – не совсем тот чеснок, который мы знаем сегодня. Изначально это название относилось к дикому чесноку, или черемше, пока его не «украли» для сельскохозяйственного гибрида. Но нынешний чеснок и его древний тёзка – близкие родственники. Главное для корейцев – аллицин (Allicin)[27], и здесь как раз ничего не изменилось.

Вторая шутка (и в этой книге мы её рассмотрим подробно) – о том, что Тангун серьёзно просчитался в своих инвестициях в недвижимость, причём в двух аспектах. Во-первых, он ошибся с климатом. Ярко выраженные четыре времени года в Корее прекрасны для созерцания, но крайне мучительны для жизни. В мире есть места жарче и холоднее Кореи. Но нет в мире места с такими экстремальными контрастами в рамках одного года, как в этой стране. Корейцы страдают не от абсолютных температур, а от их резких перепадов. Летом где-нибудь на Тайване или в странах Юго-Восточной Азии жарче; зимой в некоторых регионах Китая и России холоднее. Да даже если взять соседнюю Японию: там тоже есть выраженные четыре сезона с жарой и холодом в пределах года, но контраст между ними ощущается намного мягче, чем в Корее. Почти весь Корейский полуостров имеет схожие климатические условия: здесь по-настоящему жарко летом и очень холодно зимой. Корейцы с древних времён и до наших дней из года в год подвергаются подвергаются воздействию экстремальных климатических колебаний. Урожайность земель полуострова также способна привести в отчаяние. Более 70% территории – это суровая и непредсказуемая гористая местность. Равнины, впрочем, тоже не отличаются особым плодородием – узкие полоски равнинных земель разве что чуть более благоприятны для хозяйства, чем горные районы. Зимы на Корейском полуострове так суровы, что он превращается в холодную пустыню.

Согласно имеющимся археологическим данным, корейская цивилизация первой в мире добилась успеха в создании системы выращивания риса[28]. Это означает, что культурный рис – тот самый, что мы сегодня называем рисом, – скорее всего, впервые был одомашнен на Корейском полуострове[29]. Если задуматься, это весьма естественно. Рис – это культура с самой высокой урожайностью на единицу площади. Почему именно на Корейском полуострове – самом суровом из всех регионов, где люди занимались рисоводством, – впервые добились успеха в выращивании риса? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно пойти от обратного: именно потому, что эти земли были столь малопригодны для хозяйства, не оставалось ничего, кроме как освоить рисоводство – ради того, чтобы выжить и сохранить свою цивилизацию. Корейский полуостров, без сомнения, является одним из самых сложных регионов в мире для выращивания риса. Именно поэтому логично предположить, что рисоводство распространилось по всему миру отсюда: если уж здесь, в самых трудных условиях, добились успеха, значит, в других регионах с более благоприятным климатом оно должно было распространяться проще, быстрее и масштабнее. Однако суровые земли полуострова серьёзно ограничивают урожайность. Для корейцев рис был самой важной – и в то же время самой дефицитной сельскохозяйственной культурой.

Не знаю, насколько это корректное выражение, но корейцы – «самые высокие в мире монголоиды». И при этом оказавшиеся в самых неблагоприятных условиях. Я рискну выдвинуть смелое предположение: одержимость чесноком связана с корейской действительностью, в которой приходилось находить и превращать в пищу всё что угодно. Корейцы были вынуждены есть всё, что съедобно. Считается, что наибольшим разнообразием употребляемых в пищу продуктов отличается Китай. Может, оно и так, но только если рассматривать Китай в целом. Однако это разнообразие – результат объединения множества регионов с разными традициями и природными условиями. Население современного Китая примерно в 28 раз превышает население Кореи, а его территория почти в 100 раз больше площади Южной Кореи. Большинство китайских провинций по размеру превосходят Корею. Что, если сравнить рацион среднестатистического китайца из одной провинции и рацион среднего корейца? Вероятно, у корейца он окажется в несколько раз разнообразнее. Более того, с точки зрения мировых стандартов необычные пищевые ингредиенты в Китае относятся к сфере высокой кухни, тогда как в Корее они являются частью повседневного рациона.

В корейском языке больше всего слов для обозначения съедобных водорослей. Даже если не учитывать диалектизмы и излишне детальную классификацию, в одном только литературном корейском языке насчитывается около 50 терминов: миёк, тасима, ким, пхарэ, камтхэ, умуткасари, сосиль, моджабан, тхот, толь касари, мэсэни, чхонгак, ккосирэги и другие. В английском все эти разновидности обычно обозначаются просто как seaweed (букв. «морская трава»), а в китайском – общим термином хайтай (кит. 海苔). А в корейском языке обобщённым словом намуль называют любые растительные ингредиенты. И большинство видов намуль нужно обязательно бланшировать или варить в подсоленной воде перед употреблением их в качестве салата – по очень простой причине: растения, которые не выращиваются как овощи, а собираются в дикой природе, часто бывают ядовитыми, поэтому необходимо нейтрализовать или уменьшить их токсичность. Корейцы – единственный народ в мире, кто просто одержим поеданием буквально всего, что съедобно. Например, в Японии популярен такой корейский продукт, как солёная икра минтая – разновидность чоткаль[30]. Но японцы, наверное, даже не представляют, что в Корее существуют сотни видов чоткаль, помимо икры минтая. Если учитывать только главный ингредиент – это уже как минимум несколько сотен разновидностей, а если добавить региональные и семейные рецепты, количество «солёных ферментированных продуктов животного происхождения» превысит десятки тысяч.

Чтобы пережить суровые зимы и вёсны, корейцы научились сушить, солить, вялить и ферментировать продукты. Возьмём для примера всего одну рыбу – минтай: в зависимости от способа обработки он превращается в пуго (сушёный), хвантхэ (высушенный на холодном ветру и имеющий золотистый оттенок), моктхэ (более тёмный и нежный по текстуре, чем хвантхэ), чактхэ (высушенный без внутренностей), кходари (высушенный наполовину) или ногари (вяленые мальки минтая). Если же обозначить общим названием «кимчхи» все корейские блюда из ферментированных овощей, то разновидностей кимчхи мы насчитаем столько же, сколько съедобных растений на Земле. Самый популярный ингредиент – пекинская капуста[31], но корейцы умудряются квасить даже клубнику и авокадо. Если учесть, что техника квашения кимчхи у каждого своя, а ингредиенты могут комбинироваться, количество разновидностей кимчхи возрастает в геометрической прогрессии. Лично я, к примеру, могу приготовить как минимум двадцать видов. И это мы ещё не включили в наш подсчёт ферментированные блюда животного происхождения – например, квашеную камбалу, ферментированного ската или кимчхи из устриц. Если же учитывать и их, мы приблизимся к астрономическим цифрам. Одним словом – бесконечность.

Аллицин, основной активный компонент чеснока, обладает множеством полезных свойств. Однако его главная функция заключается в уничтожении вредоносных бактерий в организме человека: он разрушает белковые структуры микробов. Похоже, корейцы нуждались в этом веществе, чтобы есть всё, что только годится в пищу, а именно – чтобы массово уничтожать разнообразные уникальные бактерии, присутствующие на различных продуктах. Когда ешь всё подряд ради выживания, крайне важно не умереть от бактериальной инфекции после всех усилий по добыче пропитания. Почти во всех корейских блюдах чеснок является обязательным ингредиентом, к тому же в очень больших количествах. Причём обычно его режут так мелко, что не съесть его невозможно. Корейцы не просто считают чеснок вкусным – они настолько помешаны на его вкусе, что блюдо кажется им неполноценным, если они не ощущают чесночного аромата. То же самое относится и к полыни, другому растению из мифа о Тангуне. Полынь обладает антисептическими свойствами – в частности, при употреблении в пищу она предотвращает инфекции желудочно-кишечного тракта[32] и помогает пищеварению. Сами по себе полынь и чеснок не так важны – их истинное значение в том, что они позволяют безопасно употреблять другие продукты.

В корейской мифологии человеческая природа рождается из чеснока и полыни. Человек в корейском понимании по сути своей далёк от возвышенного. Принятие адской необходимости делать всё возможное, чтобы прокормиться и выжить, – вот что корейцы признают как истинную сущность человека. Это не абстрактная философская концепция, а практическая задача, которую ставит сама жизнь. Корейцы не считают полноценным человеком того, кто не стремится изо всех сил жить хотя бы чуточку сытнее и лучше. Как гласит корейская пословица: «Даже в собачьем дерьме валяться – всё лучше, чем в гробу красоваться». Корейцы по природе своей прагматичны и приземлённы, но парадоксальным образом именно это становится источником их возвышенности. Они придают куда большее значение универсальным ценностям и принципам, чем китайцы или японцы. В результате корейская цивилизация эволюционировала от идеи «Я выживу» к «Мы выживем», а затем и к «Поможем выжить другим». Далее в книге мы подробно рассмотрим данный процесс. Но прежде нам следует продолжить рассказ о неудачных инвестициях Тангуна в недвижимость.

Для жителей Корейского полуострова состояние мира не является настоящим миром. В любое время продолжается бесконечная борьба за выживание. Корейцы научились есть всё и освоили любые способы обеспечить себя пропитанием. Еды не хватало настолько, что другого выхода не оставалось. Их одержимость рисом, обладающим максимальной питательной ценностью, стала будто частью их генетического кода. Культура питания народа – это зеркало, в котором отражена его среда обитания.

Хотя каждый год поступают новости о снижении потребления риса среди корейцев, рис по-прежнему оказывает на них магическое действие, устоять перед которым невозможно. Корейская кухня развивалась так, чтобы было удобно есть рис в больших количествах. Корейские панчханы[33] слишком солёные и острые, если есть их сами по себе. Но они рассчитаны на то, чтобы идеально сочетаться с рисом, смягчающим их пикантность. Поэтому даже изначально пресные закуски, такие как тофу или оладьи, перед тем как отправить их в рот, обмакивают в соевый соус, намеренно делая их солонее. Истинное предназначение панчханов – быть партнёром для риса. Острый вкус кимчхи вызывает слюноотделение, помогая рису легче проходить в горло. Ту же роль играют и супы. До эпохи Корё было в основном распространено кимчхи в «жидких» вариантах, таких как набак-кимчхи или тончхими[34]. В то время кимчхи часто выполняло роль супа. Хотя сегодня их функции разделены, в целом корейские супы и рагу, а также кимчхи и соевый соус играли схожую роль: собственно за счёт жидкости или же стимулируя слюноотделение, они увлажняли полость рта, помогая процессу поглощения риса. Итак, корейская трапеза состоит из риса, жидких блюд и панчханов[35]. «Рис и всё остальное, что помогает его есть» – такова базовая структура корейской кухни.

Сам по себе рис не слишком возбуждает аппетит. Проживая в условиях нехватки продовольствия, корейцы в результате стали делать блюда, дополняющие рис, более острыми и пряными. Для сохранения продуктов их ферментировали, мариновали, выдерживали в специях, засушивали и солили – в процессе белковые структуры продуктов менялись, создавая тот самый вкус умами[36]. У корейцев настоящая зависимость от этого вкусового сочетания – рис и умами. В корейском языке есть любопытное выражение: обжигающе горячий суп называют 시원하다, то есть «освежающим», «прохладным». Разумеется, речь тут не о температуре, что приводит в замешательство иностранцев. Чтобы разгадать эту лингвистическую загадку, важно иметь в виду: корейцы используют эту характеристику только для действительно вкусного бульона. «Прохлада» здесь означает то особое освежающее удовольствие, когда пикантный вкус умами обволакивает язык, стекает под него, а затем проскальзывает в горло. Это мимолётное блаженство вкуса, которое испаряется до обидного быстро. Вот почему корейцы, когда глотают любимый суп, издают возгласы «Кхы-ы-ы» или «А-а-а», а взгляды у них затуманиваются. Это не осознанные действия, а физиологическая реакция тела.

Торговая марка первой в мире пищевой добавки, искусственно создающей вкус умами[37], – «Адзиномото» (яп. 味の素). Поначалу японцы, соотечественники создателей, отвергали этот продукт. Это было настолько вкусно, что вызывало не просто недоумение, а настоящий ужас: люди думали, что этот колдовской вкус создан лисицами или другими ёкаями[38]. «Адзиномото» оказался на грани исчезновения из-за коммерческого провала, но по причудливой иронии судьбы он, попав в Корею, позже покорил весь мир. Для корейцев времён японского колониального правления вкус «Адзиномото» оказался понятным и притягательным. Усилитель вкуса имел оглушительный успех в Корее, а впоследствии стал незаменимой приправой во всём мире – как в общепите, так и в домашней кухне.

Казалось бы, корейская кухня может считаться исключительной, но на самом деле она предельно универсальна. Вообще продукты, составляющие основу рациона человека, как правило, безвкусны. Еда с ярким вкусом не может стать основной в рационе – она быстро приедается и вызывает отторжение. Основная еда не приносит удовольствия, но хотя бы не утомляет. Поэтому злаки, картофель, маниок и другие базовые культуры одинаково пресны. Приём пищи долгое время был для человека рутинной обязанностью. Кочевники – не исключение. То, как мы сегодня представляем себе кочевые цивилизации, весьма далеко от исторической реальности. Всадники на лошадях и верблюдах, искусно готовящие жирную баранину, – это результат многовекового развития кочевой культуры. Основная пища сохранивших кочевой образ жизни оленеводов России и Финляндии так же пресна и невыразительна, как и у древних земледельцев. Монотонно и кропотливо пережёвывают они жёсткое оленье мясо, которое трудно разжевать и которое с трудом проходит в горло. То же можно сказать и о традиционном рационе инуитов, охотников-собирателей.

И в земледельческих, и в кочевых культурах все жидкости – кровь животных, молоко, вино, пиво, разнообразные йогурты, чай, кофе – помогают проглатывать основную пищу. Кислый вкус, стимулирующий слюноотделение, облегчает проталкивание пережёванной еды в горло. Поэтому кофе, сопровождающий приём пищи в США, отличается высокой кислотностью, немецкое пиво имеет выраженную кислинку, а уж о вине и говорить нечего. Кимчхи одновременно даёт и жидкость, и кислоту. Иероглиф 餐 (кор. чхан – «приём пищи», «перекус») в древности означал «есть рис, смешивая его с жидкостью». Во времена войн династий Чу и Хань[39], когда Сян Юй и Лю Бан сражались за гегемонию на Центральной равнине Китая, китайская трапеза состояла из сухих пропаренных злаков (飯) и похлёбки (羹) из чего придётся. Лю Бан, выходец из простой крестьянской семьи, питался так всю жизнь – по крайней мере, до восхождения на трон. Немецкая квашеная капуста зауэркраут, древнеримский соус гарум из анчоусов, маринованные огурцы или маслины – все спутники основной еды, которой недостаёт влаги, насыщены солью и кислотой, чтобы максимально стимулировать слюноотделение.

Развитие цивилизации позволило прокормить большую популяцию, но при этом вынуждало придерживаться простой структуры рациона из двух элементов: «основного продукта и того, что помогает его съесть». Конечно, и сегодня в разных уголках мира остаются те, кто по привычке или в силу бедности придерживается такого питания. Однако со временем культуры, достигшие определённого уровня развития и численности населения, усложнили и разнообразили свою кухню. Хотя в основном эти изменения начинались в высших слоях общества, постепенно более утончённая еда, распространяясь сверху вниз, добиралась и до обычных людей. Сегодня, когда производственные возможности человечества выросли, люди в относительно благополучных регионах наслаждаются изысканными и разнообразными блюдами. Удивительно, но одна корейская кухня сохранила древние принципы питания в неизменном виде. Она развивалась, сохраняя изначальную структуру. Её принципы уникальны своей крайней строгостью и универсальностью.

Корейская трапеза предсказуема, а накрытый стол выглядит при этом богато и красочно. Всё дело в том, что все социальные слои, от монархов до слуг, вовлечены в единую систему питания хансик папсан (кор. 한식 밥상, «традиционный корейский стол»), где каждый приём пищи происходит по чёткому сценарию. В корейской кухне так называемый чонсик (кор. 정식, «установленное комплексное меню») – это один и тот же набор блюд, которые едят одновременно: рис, суп и панчханы – и неважно, король ты или крепостной крестьянин ноби. Но при этом виды супов и закусок исчисляются астрономическими цифрами, и при желании можно бесконечно изобретать новые. Только из одного вида рыбы уже можно приготовить сотни видов супов, рагу, панчханов и закусок к алкоголю. Таким образом, трапезы короля и его слуг были одинаковы по структуре, но различны по составу. Конечно, возможны и комбинации составных компонентов: если соединить рис с супом, получится кукпап (кор. 국밥 – букв. «суп и рис»), а если смешать рис с панчханами – пибимпап (кор. 비빔밥, «рисовая смесь»). Но оба блюда – лишь вариации в рамках всё той же системы. Да и этих робких изменений было достаточно, чтобы долгое время эти два блюда воспринимались как своего рода фастфуд.

Изначальную суть корейской кухни мы можем понять из самого слова пап (кор. 밥). В корейском языке это слово имеет три значения. Во-первых, это собственно чистый рис, сваренный на пару, – ссальпап (кор. 쌀밥). Во-вторых, это вариации с различными добавками: чапкокпап (кор. 잡곡밥, «мультизерновой рис»), кхонпап (кор. 콩밥, «рис с соевыми бобами»), порипап (кор. 보리밥, «ячменный рис»). Пап – это зерновые, сваренные в воде в исходном виде. Корейцы делят зерновые на две основные категории – рис и прочие злаки, что показывает безоговорочное главенство риса. На Корейском полуострове чистый рис ссальпап – это король зерновых, эталон и образец. Рис – единственный во всём мире злак, который употребляют в пищу как основной продукт, готовя его целиком и без предварительной обработки. Причина – в уникальных свойствах риса: он вкусен сам по себе и при этом не приедается. Судьба других злаков – пшеницы, ячменя, сорго, проса и чумизы – совершенно иная: их употребляют в виде хлеба, каш, лепёшек или алкогольных напитков. Иными словами, это уже не пап. Что касается кукурузы, её можно готовить на пару или запекать в изначальном виде, но на родине кукурузы, в цивилизациях Центральной и Южной Америки, её просушивали и перемалывали в муку, которую затем использовали для приготовления блюд. Жители же Корейского полуострова даже «второстепенные» злаки употребляли в форме пап – то есть в виде отваренных целых зёрен, без предварительного помола. Мультизерновой рис чапкокпап – это имитация полноценного риса ссальпап. Настолько сильной была их приверженность чистому «истинному рису». Он был эталоном, определяющим весь ритуал приёма пищи. В корейском языке есть выражение «сила риса»[40]. Наиболее характерным примером его использования, пожалуй, является фраза: «Корейцы держатся на силе риса». Оно означает, что только употребление риса даёт энергию, необходимую для полноценной жизнедеятельности.

С биологической точки зрения корейская кухня подобна самостоятельно эволюционировавшей экосистеме маленького острова. Яркий пример архаичности, сохраняющейся в корейской кухне, – это ссам, культура заворачивания одних продуктов в другие (чаще всего в листовые овощи). Свежие листья растений, самым «нахальным» образом пробравшиеся на стол в естественном виде, без какой-либо обработки, – поразительное зрелище для иностранцев. Такие овощи, как морковь или огурцы, также бесцеремонно прорываются на стол в сыром виде – но при этом сопровождать их будут высокотехнологичные и утончённые ферментированные продукты: паста ссамчжан или солёные морепродукты чоткаль. Таков пейзаж этой парадоксальной экосистемы под названием «корейская кухня». Насколько уникальна корейская кухня, сохранившая принцип «рис плюс всё, что его дополняет», настолько она и вызывает зависимость. Да, иностранцы в Корее тоже тоскуют по родной еде – но у корейцев, уехавших за границу, без корейской еды начинается настоящая ломка. Несколько приёмов пищи без риса – и вот кореец уже испытывает ощутимый физический дискомфорт. Повторю: любовь корейцев к рису не была их добровольным выбором. Они были вынуждены перестроиться и полюбить рис, чтобы выжить в суровых природных условиях Корейского полуострова.

Наконец, в-третьих, слово пап означает пищу вообще, поскольку именно рис – главный герой корейского стола. Вот почему кореец, даже перекусив гамбургером, скажет, что поел пап (кор. 밥을 먹었다). Современному человеку такое отношение к рису может показаться странным. Ведь рис – это элементарно: достал из электрической рисоварки – и готово, а вот панчханы как раз требуют усилий и времени. Однако в доиндустриальную эпоху приготовление риса начиналось с тяжёлого труда на рисовых полях. Для корейцев рис важен настолько, что существует отдельное слово, обозначающее поля, где возделывают рис, – нон (кор. 논, «заливное поле»). У рисовых и, скажем, ячменных полей разный статус. Более того, для рисовых полей был даже специально создан отдельный иероглиф 畓 (произносится «тап»), который есть только в корейском языке и отсутствует в других языках Восточной Азии. И если рис – это эталон трапезы, то эталон труда – это выращивание риса. Рисоводство – это труд совершенно иного уровня по сравнению, например, со сбором ингредиентов для панчханов. Труд делает человека человеком – нет исключений у этого правила и для корейцев.

Сравнивая Корейский полуостров и Китай, можно увидеть, что самые северные регионы выращивания риса в Китае лишь немного совпадают по широте с самой южной частью Корейского полуострова. Корейский полуостров – самая неблагоприятная среда для рисоводства, ради которого предки корейцев буквально рисковали своей жизнью. Но именно благодаря своей одержимости рисом жители полуострова сумели разработать уникальные технологии его выращивания. К этому прилагалось терпение, помогавшее принимать тяготы как нечто само собой разумеющееся. Даже оказавшись в российском Приморье, корейские переселенцы продолжили отодвигать северную границу[41] выращивания риса в мире. Корё-сарам[42], которых в Корее часто называют словом ккареиски (кор. 까레이스키)[43], осваивали для рисоводства всё более холодные и засушливые регионы.

Обладая навыками возделывания риса, умением выживать и невероятной выносливостью, корё-сарам расселились на новых землях. Корейцы, насильственно переселённые из Восточной Азии в Центральную Азию, в поисках овощей для заготовок в конце концов разработали способ приготовления кимчхи из моркови – эта закуска известна как «морковка по-корейски». «Корейская морковка» завоевала сердца жителей Центральной Азии и России. Хотя главный панчхан южнокорейской кухни – это кимчхи из пекинской капусты, самым любимым на международном уровне видом кимчхи стала именно «морковь по-корейски».

Корейцы, переселившиеся на суровую землю Сахалина, не могли понять, как местные жители умудряются голодать на этом острове; те, в свою очередь, с недоумением наблюдали за корейцами, которые постоянно что-то готовили и неплохо себя чувствовали. Корейцы собирали и ели папоротник, лопух и морские водоросли, квасили кимчхи, готовили супы из всевозможных морепродуктов и питательные панчханы. Местные жители переняли у них кулинарные традиции, и сахалинская версия корейской кухни сохранилась и до наших дней.

Корейцы стали участниками жестокого эксперимента Иосифа Сталина, желавшего проверить, возможно ли вести сельское хозяйство в малопригодных для этого регионах, а если возможно, то насколько успешно. По воле Сталина большинство корейцев, потеряв с таким трудом освоенные земли, были насильственно переселены в различные районы Центральной Азии[44]. Однако не прошло и трёх лет, как разбросанные кто куда, потерявшие всё корейцы достигли более высокого экономического уровня, чем местное население, причём во всех регионах. Вот простая арифметика их успеха: в первый год, с трудом обеспечив себя урожаем, они выжили; на второй год им удалось накопить излишки урожая; на третий они начали богатеть, используя эти излишки. Если провести аналогию с войной или спортом, можно сказать так: корейцы, прошедшие «школу выживания в аду» на Корейском полуострове, оказались достаточно закалёнными к моменту реальной проверки своих сил.

Для корейцев, которые когда-то были вынуждены освоить рисоводство, «компаньоном» в этих навязанных им условиях стала соя. Соя – это культура, хорошо растущая в бедных почвах, а её посадка на земляных валиках по краям заливных полей защищает рис от вредителей. Более того, она не просто не истощает почву – бактерии на её корнях выполняют роль натурального удобрения, восстанавливая плодородие земли и повышая таким образом урожайность. Поэтому совершенно закономерно, что технология ферментации соевой пасты имеет корейское происхождение (если углубляться в истоки, её можно считать наследием государства Когурё). Китай и Япония до появления соевой пасты с Корейского полуострова использовали рыбный соус (fish sauce), подобно странам Юго-Восточной Азии. Араи Хакусэки (新井白石), политический деятель и конфуцианский учёный периода Эдо, в 1719 году издал 20-томный словарь «Тога» (東雅), где представлены чёткие сведения о корейской соевой пасте (高麗醬):

Слова мальджан, мёджо и миджо, записанные китайскими иероглифами, являются этимологическими предшественниками современного меджу[46]. Китайские исторические летописи, ругая Когурё на чём свет стоит, тем не менее выделяли корейскую соевую пасту как исключительно ценный местный продукт. А после падения Когурё меджу (основа для всех ферментированных приправ – от соевого соуса до пасты твенджан) упоминается уже как уникальный продукт государства Пархэ[47]. В процессе брожения в сое происходит расщепление белков, создавая разнообразные питательные вещества, в которых нуждается организм, страдающий от постоянного недоедания.

Паста мальджан, конечно, важна, но не следует забывать и о роли бобовых ростков. Здесь под «ростками» имеются в виду все виды пророщенных бобов: ростки сои, маша, красной фасоли и другие. Когда бобы прорастают, в них образуются витамины (прежде всего, витамин С) и минералы, в которых нуждается человеческий организм. Кто же первым начал употреблять их в пищу? Кто именно был первооткрывателем, неизвестно, но корейцы стали первыми, кто документально зафиксировал использование пророщенных бобов в питании. По преданию, в 935 году Пэ Хёнгён (裵玄慶), видный военачальник, принимавший непосредственное участие в основании государства Корё, замочил бобы сои в речной воде и накормил проросшими семенами измученных голодом солдат. Бобы были не только «компаньоном» рисоводства, но и стратегическим военным ресурсом. В системе обороны в горных крепостях, о которой мы поговорим в следующей главе, соя и пророщенные бобы стали для корейцев буквально спасением.

Известно, что Южная Корея – очень густонаселённая страна, но реальная плотность населения ещё выше. Это связано с тем, что доля равнинных территорий крайне мала, да и среди них очень мало земель, пригодных для земледелия. Современный человек привык оценивать географические условия по плоским картам. Даже по ним видно, что около 80% площади страны – это горы, но такой подход не учитывает бесчисленных теней, отбрасываемых сложной системой горных цепей полуострова. Здесь критически не хватает солнечного света, необходимого для сельского хозяйства. Кроме того, поля должны находиться недалеко от дома. Нельзя забывать, что для крестьянина доиндустриальной эпохи долгая дорога была дополнительным трудом, отнимающим силы и время в ущерб основной работе. Ещё одно условие: доступ к достаточному количеству воды. Вот почему предки корейцев были вынуждены селиться скученно на ограниченных участках пригодной земли.

Рис – это культура, лучше всего позволяющая прокормить население, но процесс его выращивания требует огромного труда. Без одновременного участия огромного количества работников хорошего урожая тут не добиться. Документальные снимки, на которых толпы деревенских мужчин общими силами обрабатывают одно поле, показывают, что рисоводство на Корейском полуострове во все времена было крайне трудоёмким. Рис требует огромного количества воды – и, к счастью, уж воды-то в Корее много. Проблема в том, что из-за крутых склонов мучительно сложно удерживать воду и доставлять её на поля. Таким образом, выращивать рис на Корейском полуострове возможно – но невыносимо тяжело. Иероглиф 畓 (кор. 답), означающий «заливное поле», – это сочетание знаков «вода» (水) и «поле» (田). Превратить обычное поле в рисовое – значит подвести к нему воду, залить его водой и насытить землю влагой.

На Корейском полуострове никогда не было спокойных времён и «Великого Мира»[48]. Даже мирные периоды были наполнены борьбой за выживание. А выжить в одиночку невозможно: необходимость коллективного сбора рисового урожая вынуждала корейцев жить бок о бок друг к другу в тесноте узких улиц, нравилось им это или нет. Так образовался порочный круг (или, быть может, позитивный цикл?). Рис позволял прокормить всё больше населения, рост которого требовал дальнейшего развития рисоводства, – и так без конца.

«Я должен работать на чужих полях, а мне помогут на моём – даже при том, что рис, собранный на моём участке, – это моя собственность». Результатом стало развитие у корейцев тонкого и сложного восприятия границ между общим и личным. Когда они не занимались сельскохозяйственными работами, приходилось бегать по горам, полям и прибрежным отмелям в поисках ингредиентов для супов и панчханов. Кроме того, корейцы разбивали огороды на небольших участках возле домов, задействуя всю имеющуюся землю и не оставляя буквально ни клочка пустого пространства. Корейцы умудрялись превращать в «огород» даже соломенные крыши и заборы, пуская по ним побеги вьющихся растений вроде огурцов, тыквы или горлянки.

Сейчас всё точно так же. Если взглянуть сверху на современные корейские городские кварталы, можно увидеть дворы, крыши, балконы и даже переулки, заполненные горшками и грядками с зелёным луком, периллой, салатом и перцем. Даже среди жильцов многоэтажных жилых комплексов то и дело находятся те, кто, выкорчевав дорогущий розовый куст, сажают вместо него тыкву, вызывая недовольство соседей. Для жителей Корейского полуострова жизнь, в которой нужно постоянно трудиться, чтобы не умереть с голоду, всегда была нормой. Корейцы до сих пор часто используют выражение «кормиться» в значении «зарабатывать на жизнь» (кор. '먹고 산다, «есть и жить»). Хотя сегодня корейцы в основном получают за свой труд не рис, а деньги, они не говорят: «Я делаю такую-то работу и этим зарабатываю деньги». Успешный предприниматель по-прежнему скажет: «Меня кормит мой бизнес» или «Наша компания существует (“ест и живёт”) за счёт такого-то товара».

Так как же разделяется индивидуальное и коллективное в этом деле добычи пропитания? Я провёл множество интервью с пожилыми людьми, ещё заставшими сельское хозяйство в его традиционном виде[49]. В ходе этих бесед мною была выявлена характерная закономерность. Во-первых, растения. Условно разделим культивируемые для употребления в пищу растения на зерновые и огородные культуры. При возделывании зерновых крестьяне коллективно трудятся в поле, а урожай получает владелец земли. А огородные культуры выращиваются на межах рисовых полей или на огородах возле домов, и за уход за ними отвечает только их хозяин, он же является и собственником урожая. Растения – это то, что собирают, тогда как животных забивают: забой – это акт лишения жизни. Из-за чрезмерного преобладания углеводов в рационе корейцев животный белок считался ценнейшим питательным веществом. Чем больше белка давало животное, чем ценнее была его жизнь, тем меньше оно считалось чьим-то личным, становясь коллективной собственностью.

Когда забивают быка – это праздник для всей деревни. Можно удивиться: «Зачем же делить с кем-то столь ценное мясо?» Но в среднестатистической деревне ни одна семья не может позволить себе забивать по быку каждый год. Так что, если при забое скота мясо не делить на всю деревню, люди начнут слабеть и долго не протянут. Свиньи, хотя и менее «общественны» по сравнению с быками, всё же не считались полностью частной собственностью. Зарезав свинью, хозяин должен был угостить соседей – пусть и не в таких масштабах, как с говядиной. Собаки находились на грани общественного и личного. Их мясо не предназначалось для многих, но несколько мужчин могли совместно забить пса, а их семьи получали долю. Ну а куры – это уже исключительно личная собственность. Так, ситуация, когда свёкры радушно принимают зятя, выражена в пословице: «Для зятя и курицу-наседку зарезать не жалко!» – потому что курами можно было распоряжаться самостоятельно без оглядки на мнение соседей.

Есть ещё один продукт, помимо злаков и домашнего скота, который относился к сфере общественного, – это кимчхи. Кимджан (заготовка кимчхи на зиму) – крайне трудоёмкий процесс, который важно завершить до наступления холодов, и одному или вдвоём с ним не справиться. Как и в сельском хозяйстве, здесь объединяли усилия по принципу трудовой взаимопомощи пхумаси[50]. Семьи, которые были зажиточнее и заготавливали больше кимчхи, делились им с другими. А если у кого-то не было заготовок или заканчивались их запасы, можно было попросить о кимчхи, как просят о подаянии. Был даже специальный термин кимчхи тоннян (кор. 김치 동냥, «кимчхи-милостыня»), подобный термину чот тоннян (кор. 젖동냥, «милостыня грудным молоком»). В прежние времена, когда не было искусственных смесей, в случае смерти матери младенец питался грудным молоком другой женщины. Поскольку речь шла о жизни и смерти, женщины, имевшие молоко, охотно кормили чужих малышей. То же самое происходило и с кимчхи, что ярко показывает, насколько оно было важно для корейцев. Однако если речь идёт не о кимчхи, а о других растительных продуктах, будь то огородные культуры или собранные дикорастущие растения, корейцы внезапно черствеют душой: никому и в голову не придёт этим делиться. Это уж, будь добр, добывай сам.

Приведённые примеры не могут объяснить всех обычаев, которые различаются от региона к региону. Важно здесь то, что в корейском обществе публичная и частная сферы были тесно переплетены, и это восприятие свойственно всем членам сельской общины. В таких условиях люди неизбежно начинали следить друг за другом и сравнивать себя с остальными. Речь не о жёстком контроле надзирателя за заключённым, а о мягком, незаметном наблюдении. Или, если выразиться иначе, о пристальном внимании к деталям. У корейцев сформировалась привычка ежедневно обмениваться этими взглядами – то ли контролирующими, то ли любопытствующими. В этом состоянии постоянного напряжения им приходится жить всю жизнь: нельзя показывать слабости, нужно любой ценой превзойти других. Потому что в условиях борьбы за выживание «не жить лучше, чем сосед» фактически означало «голодать». К тому же среда, где люди бесконечно сравнивают своё положение с другими, неизбежно разжигает дух соперничества.

Корейцам не до философских размышлений. Когда вопрос выживания стоит предельно остро, а сосед решил во что бы то ни стало превзойти себя уже сегодня, а потому неистово трудолюбив, – тут не до рефлексии. Страшное дело! Отстать от своих знакомых в борьбе за существование – это настоящее несчастье. Яркое описание этой ситуации можно найти в отрывке из рассказа Ли Мунёля «Наш испорченный герой», опубликованного в 1987 году:

Нельзя сказать, что инстинктивное стремление «жить сытнее и лучше других» – это плохо, но красоты в нём нет точно. Выходит, нет ничего возвышенного ни в тебе, ни в окружающих. В среде, где изо дня в день наблюдаешь примитивные желания людей, просто не может укорениться вера в человеческое благородство. В сущности, корейцы не любят людей. Отрывок из книги «Парерга и Паралипомена» Артура Шопенгауэра как нельзя лучше описывает этот феномен:

Корейцы как эти дикобразы: их слишком тесное соседство не оставляет пространства для уважения и человеческого отношения. Корейца вечно раздражают другие корейцы. В число раздражающих его корейцев входит и он сам – ведь не существует корейца успешного настолько, чтобы он мог быть доволен собой. Но важно помнить: это именно раздражение, а не гнев. Кореец испытывает к людям лишь лёгкую неприязнь, без жгучей ярости и без ледяного безразличия. Кореец хочет, чтобы его соседи, родственники и друзья жили беднее, чем он, но вовсе не желает им погибнуть в аварии. Представьте элегантную женщину, горделиво шагающую по сеульской улице, которая вдруг оступается и падает в нелепой позе. Корейцы внутренне высмеют её куда язвительнее, чем прохожие в любой другой стране. Но всё будет иначе, если они заметят у пострадавшей признаки обморока или кровь: пешеходы мгновенно меняют своё отношение и сбегаются на помощь, словно муравьи на кусочек сахара.

На Корейском полуострове сосед – это необходимое условие выживания в сельском хозяйстве. Корейцы слишком связаны друг с другом, чтобы желать чужого несчастья. Приведём в качестве иллюстрации пословицу: «Когда двоюродный брат покупает землю – так завидно, что аж живот болит». Смерти брату, конечно, никто не желает – просто болит живот, но и эта боль мучительна. И, разумеется, любой предпочёл бы её избежать. Когда человек уже раздражён, а кто-то пытается вывести его из себя ещё больше, он ощетинивается и выпускает колючки. Вот почему корейцы, в целом дружелюбно настроенные по отношению к иностранцам, иногда вдруг резко ожесточаются и отстраняются.

Как-то в молодости я работал преподавателем на курсах английского, и там я познакомился с несколькими носителями языка из англоязычных стран. Среди них была одна очень полная белая женщина, и однажды она спросила у учеников-корейцев: Do you think I'm really fat? («Как вы считаете, я действительно толстая?»). Видимо, она решила, что уже достаточно сблизилась с учениками. Естественно, она ожидала бурной реакции вроде: «Что? Вы толстая? Да кто вам такое сказал?! Вы прекрасны!» – но корейские студенты с каменными лицами хором ответили: «Yes». Полагаю, за этим «Yes» скрывалось примерно следующее:

Дама была крайне шокирована и уязвлена, и, разразившись долгой тирадой, задала тот же самый вопрос мне. Она действительно была толстой, так что мне не оставалось ничего, кроме как ответить так же, как и студенты:

«Yes».

К собственной жизни и к окружающей среде корейцы относятся так же, как и к людям: они вечно чем-то измотаны. Поскольку урожайность Корейского полуострова была ниже, чем у любой другой аграрной страны, жизнь и работа здесь всегда были трагедией. Почему трагедией? Если бы усердный труд и бережливость вели в итоге к богатству, в этом не было бы ничего трагического. Трагизм тут в том, что, сколько ни трудись и ни экономь, на Корейском полуострове всё сводится лишь к выживанию. Здесь быстрее всего заканчивается зерно, как бы тяжело ни трудились крестьяне. Корейские зимы бесконечно долгие и суровые. Пережив зиму, приходится начинать с нуля. Даже если ценой нечеловеческих усилий удавалось создать запасы продовольствия, регулярные засухи уничтожали все запасы. Единственным утешением было, пожалуй, то, что ты не помер с голоду и у тебя есть шанс начать всё заново.

Чувства, которые корейцы испытывают к другим людям, к собственной жизни и к окружающему миру, – это ни любовь, ни ненависть; это их чередование. Такие эмоциональные качели очень истощают психику. Корейцы цепляются за жизнь, но не любят её. Много ли вы встречали корейцев, которые говорили, что довольны жизнью? Выражение «живу, потому что не могу умереть» вы услышите в сотню раз чаще. У корейцев попросту отсутствует способность воспринимать доставшуюся им среду обитания как благо. Если кто-то находит природные условия Корейского полуострова благодатными – что ж, такого человека следует считать психически нездоровым. Я говорю сейчас не только о тяготах простого народа, еле сводящего концы с концами. Вот как жаловался на жизнь сам Сонджо (宣祖), король эпохи Чосон:

Для отдельного человека государство – такая же часть окружающей среды, как и природа.

И потому корейцы не видят в нём ничего великого. Государство для них – это непредсказуемость и сплошные промахи. А те, кто им управляет, – такие же люди, как я или мой сосед: те же примитивные желания, та же самодовольная уверенность в собственной исключительности. В восприятии корейца жизнь выглядит так:

«Я несовершенен и не питаю каких-то особых надежд в этом грязном мире, но, чтобы не умереть с голоду и не отстать от таких же, как я, посредственностей, я должен работать (или учиться) до изнеможения, как раб, – сегодня и всегда».

Корейцы унаследовали от предков склонность к тревожности, а следствием стал их высокий интеллект. Наверное, вы в недоумении: о чём это он? Я вас прекрасно понимаю. В наше время заявление в книге корейского автора о высоком интеллекте своих соотечественников может показаться крайне неуместным. Однако обойти этот спорный момент – значит оставить книгу неполной. Существуют различные виды тестов на коэффициент интеллекта, и согласно результатам некоторых из них корейцы не лидируют в мире, однако, если рассматривать все статистические данные в совокупности, интеллектуальные способности корейцев уверенно занимают первое место[55]. За ними с минимальным отставанием следуют Китай, Япония и Израиль. Понимаю, что эта тема может вызвать дискомфорт у всех, в том числе у корейцев, но прошу немного потерпеть. Ведь конечная цель человека – счастье, а не умственные способности. Высокий интеллект корейцев и их хроническая неудовлетворённость жизнью неразделимы, как инь и ян.

Природные условия Корейского полуострова воспитали в нас привычку воспринимать всё в негативном ключе. Даже если сейчас, когда собран урожай, ты объедаешься рисом, ты прекрасно понимаешь, что грядущей весной снова будешь голодать. Предстоящая зима принесёт лютые холода, а летом придётся работать в поле до полусмерти. Погода на полуострове в принципе переменчива, что довольно мучительно, даже когда не происходит чего-то экстремального; но, когда климат преподносит совсем неожиданные сюрпризы, наступает кромешный ад. Засухи, тайфуны, затяжные дожди, аномальные заморозки или жара, а также нападения тигров, этих главных врагов корейцев в доиндустриальную эпоху, – всё это несло за собой дыхание смерти. Поэтому корейцам приходилось много тревожиться, и эта привычка прогнозировать будущее способствовала развитию их интеллекта. Если, опьянев от сегодняшнего благополучия, они расслабятся и отвлекутся от негативных мыслей – они не смогут предвидеть грядущих бедствий и подготовиться к ним. Отсутствие счастья – это не просто цена за выживание, но и сам секрет выживания корейцев.

Даже наслаждаясь погодой в по-настоящему чудесный день, корейцы никогда не отдаются этому чувству полностью. О хорошей погоде они с сожалением вздыхают. Едва ли вам встретится кореец, который с лучезарной улыбкой воскликнет: «Сегодня такая славная погода, и настроение сразу отличное!» – а если таковой и найдётся, он будет выглядеть большим оригиналом. Истинно по-корейски – произнести с горьким вздохом: «Эх, погодка-то какая… Хоро-о-о-шая!..» Потому что какой бы прекрасной ни была погода – надолго она не задержится. Весна и осень в Корее невероятно красивы – но весенние цветы так быстро опадают, уступая место густой зелёной листве, а осеннее буйство красок неминуемо оканчивается листопадом и вскоре сменяется унынием зимней пустоты. Поэтому истинный кореец, даже любуясь прекрасными пейзажами, непременно добавит к восхищению горечь тоски о быстротечности времени, а голос его будет тих и бесстрастен.

Среди народов мира корейцы, наряду с японцами, обладают самым низким уровнем выработки нейромедиатора серотонина – так называемого гормона счастья. Это означает, что у них наиболее распространён короткий S/S-тип[58] серотониновых рецепторов[59]. На самом деле это касается не только Кореи и Японии. Вообще все жители Восточной Азии (корейцы, китайцы, японцы и тайваньцы) обладают самым низким уровнем серотонина в мире. Иными словами, около четверти мирового населения – это люди, в меньшей степени предрасположенные к счастью. Но даже среди перечисленных народов корейцы выделяются низким уровнем нейротрансмиттера анандамида, это вещество способно вызывать чувство беспричинного счастья. Корейцы – народ с самым низким уровнем выработки анандамида в мире, что делает их наиболее пессимистично настроенной нацией на планете.

Корейцы – как в самой Корее, так и за границей – всегда недоумевают, когда незнакомые иностранцы улыбаются им и здороваются, глядя в глаза: «Чему тут улыбаться-то?» В глазах корейцев жизнерадостные иностранцы выглядят так, будто только что выиграли в лотерею. Корейцы же не улыбаются без причины и не проявляют особого радушия к незнакомцам. В 1990-х в Корее стал популярен групповой туризм в страны Юго-Восточной Азии с их относительно низкими ценами. Это произошло после бурного экономического роста 1980-х, получившего название «экономический бум трёх низких показателей» (низкие цены на нефть, низкие процентные ставки и низкий курс валюты). И все туристы по приезде твердили одно:

Корейцам казалось, что жители стран Юго-Восточной Азии работают слишком медленно и расслабленно. А раз так – то это и не работа вовсе. «Без труда невозможно жить хорошо» – вот как они рассуждают. Это может показаться несколько дискриминационными высказываниями, но, чтобы понять мировоззрение корейцев, нужно послушать и тех из них, кто побывал в развитых странах:

Один и тот же феномен корейцы оценивают по-разному – но противоречия тут нет. Для них люди из других стран кажутся ленивыми или расслабленными. Короче говоря, они выглядят так, будто не работают усердно. Конечно, с миром всё в порядке – это просто корейцы особенно несчастны. Беззаботность и радостный смех не даются им просто так. Мозг корейцев устроен таким образом, что они чувствуют счастье, только когда трудятся, соревнуются и таким образом достигают статуса и богатства, – и это результат естественного отбора. Для жителей Корейского полуострова склонность к пессимизму была важным условием для выживания, а обладатели жизнерадостного характера не выживали.

Тревожность подарила корейцам острый ум и способность к концентрации, но, увы, интеллект не всегда пропорционален мудрости. Поскольку корейцы не верят, что жизнь может быть счастливой, они склонны к азартным инвестициям в акции, недвижимость и цифровые валюты. Они одержимы мечтой о везении, которое позволит сорвать джекпот с одной попытки. Счастье для корейца – это разбогатеть в одночасье или, по крайней мере, получить доход, эквивалентный годам работы. В ином случае он не готов чувствовать себя счастливым.

Корейские инвестиционные аналитики пребывают в постоянной тревоге: «Мы работаем больше всех в мире, а потом через инвестиции в акции и цифровые валюты отдаём все наши кровные сбережения прямо в руки иностранцам!» Эти эксперты в телеэфирах и газетных колонках умоляют публику инвестировать более осмотрительно, но ситуация почему-то нисколько не улучшается. Корейцы обладают, наряду с индийцами, лучшими в мире способностями к работе с числами. Умом они понимают, что, если инвестировать вот так, по-корейски, можно прогореть. Но при этом они глубоко убеждены, что более разумные инвестиции и постепенное накопление капитала способны лишь смягчить степень неудовлетворённости жизнью, но никак не изменят самого факта, что ты несчастен, – поэтому в итоге распоряжаются активами с фирменным корейским азартом.

Возраст – ещё одна сфера, где проявляется корейская привычка к всеобъемлющей тревоге и пессимизму. Самокритичность корейцев особенно ярко проявляется в их отношении к собственному возрасту. В тридцать лет кореец уверен, что он уже старый и лучшие дни позади. При этом он будет вызывать жгучую зависть у сорокалетних, ощущающих, что жизнь закончилась. Когда корейцы, отпраздновав шестидесятилетний юбилей, переезжают в деревню, местным старикам они кажутся полными сил юнцами, которым всё по плечу. Американцы же, даже будучи несчастными, всегда полны надежд и заявляют, что счастливы и ещё молоды. В глазах корейцев, которые с двадцати с чем-то лет начинают жаловаться, что «с возрастом организм уже не тот», американцы выглядят так, будто случайно переборщили с дозой антидепрессантов.

Корейцы с детства впитывают знание о том, что большинство позитивных установок будут безжалостно раздавлены колесом судьбы. Чтобы избежать горького разочарования, когда радужные надежды рассыпаются в прах, они заранее выбирают пессимизм. Они с готовностью признают тот факт, что упустили хорошие возможности из-за того, что уже «староваты», но при этом корят себя за то, что не смогли добиться большего, чем другие в их возрасте. Весьма парадоксальная черта характера для нации, представители которой генетически стареют позже всех. Для корейцев слова «Вы выглядите юно!» столь же желанны, как и комплименты о красоте и привлекательности. Поэтому они тратят огромные деньги и массу времени на омолаживающие процедуры.

Жизнь, полная тревог, формирует резистентность к беспокойству. Это проявляется как привычка внешне реагировать на грядущие опасности притуплённо и безучастно, даже если внутренне ты страдаешь. Если бы корейцы остро реагировали на все поводы для волнения, они бы просто не выжили. Фильм-катастрофа 2004 года «Послезавтра» (The Day After Tomorrow) о глобальной катастрофе из-за таяния ледников в корейском прокате получил название «Завтра». Корейские дистрибьюторы, отказавшиеся от оригинального названия, руководствовались следующей логикой: «Если сказать корейцам, что послезавтра наступит конец света, они не почувствуют экстренности ситуации. Сначала они будут переживать о том, что нужно сделать завтра».

Читая всё это, можно решить, что корейцы – сплошь мрачные меланхолики. Однако, как часто отмечают китайцы и японцы, корейцы не просто не лишены энергии, а напротив – выглядят исключительно активными и весёлыми, а если говорить о негативном аспекте их темперамента – вспыльчивыми и неуравновешенными. Утверждение, что корейцы – это нация скорби хан, будет упрощением. Если уж сравнивать, то им, напротив, куда ближе эмоция безудержного веселья хын. Ибо если бы они не умели добывать энергию из ничего – жизнь на Корейском полуострове была бы беспросветно мрачной.

Где корейцы черпают энергию в своей нелёгкой жизни? Как красный перец, попавший в Корею во время Имджинской войны (1592–1598)[60], навсегда изменил палитру национальной кухни, так и острые ощущения стали исключительно важной частью корейской жизни. С научной точки зрения острота – это не вкус, а боль. И эта боль во рту действует как анестезия, позволяющая временно забыть о реальных страданиях. Похожим образом работают и ругательства: они способны стать острой приправой к горькой действительности. Если уж невозможно избавиться от чувства неудовлетворённости, лучше, напротив, превратить её в яркий стимул, изрыгая проклятия. Корейская брань настолько экспрессивна и разнообразна, что шокирует даже японцев, чей язык наиболее близок к корейскому.

Смею утверждать, что самые загрязнённые в языковом отношении места на планете – это южнокорейские средние и старшие школы[61]. Поскольку это период, когда нужно освоить ругательства на всю предстоящую жизнь, можно считать это важной частью становления. Миру очень повезло, что в ситуации, когда языком международного общения является английский, корейцам он совершенно не даётся. Если бы корейцы бегло владели английским – язык мирового общения оказался бы засорён бранными словами. Для корейца фразы вроде «Я твои кишки вытащу и буду прыгать через них как через скакалку», «Я тебе глаза вырву и буду играть ими в пинг-понг» или «Я тебе глазные яблоки с яйцами местами поменяю»[62] – это не более чем предварительная разведка боем. Настоящая словесная схватка начинается лишь после оскорблений в адрес отца или матери, и вот тогда в голове запускается процесс творческого выбора из миллиона ругательств.

Подобно тому, как корейская кухня становится всё острее, крепчает и градус брани. Корейская молодёжь уже посягает на святое, осмеливаясь оскорблять даже родственников. Если говорить о региональных различиях, можно выделить следующие стили: воинственный пусанский, прямолинейный йоннамский[63], поэтичный хонамский[64], стиль провинции Чхунчхондо (мягкий, но такой глубокий, что адресат брани ещё долго будет вспоминать её ночами перед сном), бойкий и живой стиль провинции Канвондо, монументальный и торжественный стиль северокорейского телевещания и, наконец, сеульский – изнеженный и потому всеми презираемый. Мой сеульский бранный арсенал – самый слабый в Корее, но я уверен: даже с ним я дам фору любому иностранцу. Важен также и фонетический аспект корейских ругательств. Стоит услышать их один раз, и их уже не выкинешь из головы – этот пленительный вкус сочно ложится на язык, оставляя долгое послевкусие. Поэтому, когда южнокорейские фильмы и сериалы стали популярны за рубежом, не могло не получить мирового распространения и ругательство ссибаль (кор. 씨발). По значению это не более чем банальный аналог английского fuck, fucking, но смачность произношения с лихвой компенсирует смысловую простоту[65].

Честно говоря, мне как корейцу интересно, чем занималось столь многочисленное население Китая на протяжении его долгой истории, если самым сильным ругательством у них считается ванбадань (王八蛋, «яйцо черепахи»). Япония, конечно, во времена реставрации Мэйдзи запретила традиционные оскорбления, но с тех пор вообще-то прошло уже больше ста лет, а самое крепкое ругательство у них – это просто кусо (糞, «дерьмо»), так что они тоже не особо старались. У Кореи, Китая и Японии есть оскорбительные прозвища друг для друга, но, разумеется, меньше всего на них обращают внимание корейцы. Они просто не понимают, почему китайцы и японцы так бурно реагируют, когда слышат оскорбительные слова в свой адрес.

Корейцы могут презрительно называть китайцев ччангэ (кор. 짱개), а японцев – ччокпари (кор. 쪽발이). Для китайцев есть ещё оскорбительное прозвище ччанкколла (кор. 짱꼴라), но это не что иное, как калька с японского обзывательства чанкоро (яп. ちゃんころ, «деньги», «медные монеты») в адрес китайцев, так что его нельзя считать самобытным корейским ругательством. Ччангэ – это искажённое произношение слова чангве (кор. 장궤), которым обозначали сундук для хранения денег (по сути – кассу в торговой лавке). Поскольку касса была символом торгового дела и доступ к ней имел только хозяин лавки, термин ччангэ в сущности означает просто «китайского лавочника». А ччокпари – это всего-то «разделённая стопа», то есть «человек в сандалиях гэта»[66]. Китайцы с конца эпохи династии Цин начали активно выезжать за границу и богатеть, занимаясь торговлей, а японцы носили гэта. Да, сейчас эти слова используются как оскорбления, но изначально они просто отражали исторические и культурные особенности. Корейцы не понимают, почему китайцы и японцы так болезненно на них реагируют. Японцы – на грани нервного срыва, а китайцы и вовсе бьются в истерике. Вообще-то для соседних стран естественно иметь взаимные унизительные прозвища. Так что, может, это мы ещё чересчур учтивы?

Ну-ка, что там у наших соседей? Китайцы обзывают японцев жибэньгуйцзы (кит. 日本鬼 子, «японские демоны»), а японцы, когда говорят о Китае пренебрежительно, используют слово Сина (яп. 支那). Если вспомнить зверства, которые творила японская армия в Китае во время войны 1937–1945 гг., то «демоны» – это ещё очень мягкое выражение. Сина же – всего лишь фонетическая транскрипция английского China, и вся уничижительность заключается лишь в отказе использовать иероглиф 中 («середина»), что равнозначно отрицанию статуса Китая как Срединного государства и центра Поднебесной. У китайцев и японцев есть также оскорбительные прозвища и для корейцев. Китайцы называют нас гаоли банцзы (кит. 高麗棒子, «дубины из Корё»), а японцы используют слово чон (яп. チョン). Гаоли банцзы в худшем случае означает «неотёсанные корейские деревенщины», а чон звучит практически мило – это просто «дурачок». В Корее слова вроде «дубина» или «дурак» могут вообще служить для выражения симпатии – так могут дразнить друг друга мальчики и девочки младшего школьного возраста, выросшие в интеллигентных семьях. Впрочем, как ни крути, это всё-таки нехорошие слова.

Именно китайские и японские прозвища для корейцев имеют отчётливый уничижительный оттенок, но при этом, когда звучат в обе стороны взаимные оскорбления, как раз корейцы – странное дело! – остаются невозмутимыми, в то время как японцы и китайцы приходят в ярость. Случается, что корейские туристы в Китае в шутку представляются как гаоли банцзы. Таким образом они просто обозначают свою национальность, без задней мысли, – но китайцы при этом смущаются, как будто их тайные мысли стали явными. Должно быть, им неловко, потому что им доводилось использовать это слово – ну и что с того? Мне кажется, китайцы и японцы верят, что их народы неприкосновенны и их нельзя оскорблять в принципе. Корейцы же рассуждают так: «Все люди одинаковы: раз мы обзываем их, значит, и они будут обзывать нас». Для корейцев сам факт существования обидных прозвищ у соседей не является чем-то шокирующим.

Одного только сквернословия недостаточно для того, чтобы зарядиться жизненной энергией. Корейское веселье ярче всего проявляется в ымджугаму (飮酒歌舞) – сочетании алкоголя, песен и танцев. Человеческой природе свойственно ожидать вознаграждения. Я убеждён, что источником хын становится сама беспощадность условий Корейского полуострова. Умеренное страдание можно компенсировать отдыхом. Но если мучительность испытаний переступает критическую черту, за которой простой отдых уже не помогает, – это уже другой разговор. Чем суровее будни, тем важнее ритуалы, подтверждающие радость бытия. Южнокорейские ночные клубы, где танцуют до утра, заполнены медсёстрами, бортпроводниками и представителями других профессий с долгим рабочим днём и экстремальной нагрузкой. Университетские фестивали, корпоративные ужины, всевозможные вечеринки, где с размахом веселятся и пьют, образуют единую систему с заполонившими всю страну барами и караоке.

Финал фильма «Мать» режиссёра Пон Джунхо производит совершенно завораживающее впечатление. Внутри мчащегося автобуса все встают и начинают танцевать – эта сюрреалистичная сцена длится и длится, заполняя экран, а потом постепенно сменяется заключительными титрами. Для корейцев этот финал не менее эффектен, но для них эта сцена не является чем-то непривычным. Автобусы с караоке-системами и светомузыкой использовались во время Зимних Олимпийских игр 2018 года в Пхёнчхане, вызывая изумление у иностранных спортсменов. Основными же клиентами таких «туристических автобусов, где пьют, танцуют и поют», традиционно являются сельские жители среднего и пожилого возраста. Это настоящая культура: когда целые деревни или большие семьи отправляются куда-то отдохнуть, принято не терять времени в пути и начинать веселиться уже в дороге. Поскольку корейцы изо дня в день заняты тяжёлым физическим трудом, это яростное противостояние усталости стало для них насущной необходимостью.

В культовом фильме Майкла Манна «Соучастник» (Collateral) есть сцена, где наёмный убийца (персонаж Тома Круза) проникает в ночной клуб в корейском квартале Лос-Анджелеса и убивает его владельца. Массовку для съёмок этой сцены Манн набрал из местных студентов-корейцев. Он просто отпустил их танцевать под музыку, позволив им вести себя естественно. Позже режиссёр говорил, что очень доволен тем, «как отвязно они умеют веселиться». Для Лос-Анджелеса это, возможно, было шоком, но в Южной Корее такие сцены можно наблюдать ежедневно в десятках тысяч клубов по всей стране.

Китайские путешественники древности, посетившие места проживания корейских племён, были, судя по всему, весьма поражены местными массовыми пиршествами с песнями и танцами. В «Описании восточных варваров» (кит. 東夷傳)[67], разделе китайской династийной хроники Саньгочжи (кит. 三國志, «Записи о Трёх царствах») говорится, что во время новогоднего праздника Ёнго (迎鼓) в государстве Пуё «люди дни напролёт едят, пьют, поют и танцуют», да и в обычные дни все, независимо от возраста, поют на дорогах и днём и ночью, и звуки пения не смолкают. О жителях государства Тонъе (東濊, «восточные е»)[68], чьи этнические особенности, законы и обычаи описаны как идентичные когурёским, сказано: «Днём и ночью пьют, поют и танцуют». Об Окчо (沃沮)[69] можно предположить то же самое, поскольку их язык тоже был «весьма схож» с когурёским. Описание Махана (馬韓) не менее красноречиво: «Десятки людей собираются толпой, пьют, танцуют и поют без перерыва днём и ночью». Пёнхан (弁韓) и Чинхан (辰韓) ничем не отличались – о них прямо сказано: «Любят вино, песни и танцы». Пуё, Когурё, Тонъе, Окчо, Махан, Чинхан и Пёнхан – всё это предки современных корейцев. Как мы видим, в отношении к веселью корейцы вообще не изменились – сейчас всё так же, как и тогда.

Мнение, что «корейцы имеют очень шаманистическое мировоззрение», ошибочно: корейцы – это само воплощение шаманизма. В стране, производящей полупроводники и истребители, насчитывается около 300 тысяч официально зарегистрированных шаманок, а по неофициальным оценкам их порядка 500 тысяч. Если же добавить гадателей, использующих не работу с духовной энергией, а системы знаний, вроде геомантии (кор. 풍수, «пхунсу»)[70] и различных методов предсказания судьбы, общее число приблизится к одному миллиону. Широко известен слух о том, что SK hynix, один из ведущих корейских конгломератов, при строительстве нового завода по производству полупроводников с применением квантовых технологий прибегал к помощи шаманки при выборе места для строительства.

Корейский шаманизм тесно связан с шаманскими традициями сибирских кочевников Северной Азии. Однако сверхъестественные способности сибирских шаманов, этих «прародителей» шаманизма, довольно скромны по сравнению с корейскими. Одна из главных функций сибирского шамана – видеть за жителей деревни сны, предвещающие беременность. Но корейцы видят такие сны сами. Большинству корейцев известны подобные сны, которые приснились их матери, отцу или же знакомым родителей. Например, моя мать увидела сон сразу про двоих сыновей – меня и моего брата, родившегося годом позже: ей приснились два тигра, спускающиеся с гор. Кто знает, может быть, было бы лучше, если бы это были быки, собаки или кошки?.. Мы не стали ни трудолюбивыми, как быки, ни верными, как собаки, да и милыми, как котики, нас не назвать.

Шаман в состоянии экстаза бьёт в барабан, звонит в колокольчики, танцует, поёт и выкрикивает заклинания. Если отправиться в ночной клуб в Южной Корее, можно увидеть сотни таких «шаманов», так что корейской шаманке недостаточно фокусов северных шаманов, чтобы подтвердить свою силу. Нужно босой ходить по лезвию ножа, выгнув спину дугой, – только тогда она получит признание, да и то – это будет просто признание её в качестве мудан (кор. 무당, «шаманка»), а чтобы получить хорошие отзывы, придётся ещё постараться.

Все корейцы по природе своей немного шаманы: увидев сон, предвещающий удачу, они покупают лотерейный билет, а дурной сон заставит их пересмотреть принятые решения. Оценивая других людей, они любят использовать выражения вроде «чувствую, что он хороший», «интуиция подсказывает» или «у меня возникло ощущение, что…». Про подозрительные места они говорят: «Здесь ощущается энергия инь» – и стараются заранее избежать неудачи. Если вдуматься, все эти выражения – это язык, отражающий экстрасенсорные способности. И корейские мудан – это «шаманы среди шаманов». Это невероятно сильные личности, и среди них много по-настоящему сострадательных и бескорыстных людей, но нередко встречаются и откровенно бессовестные. Непорядочные шаманки в Корее представляют серьёзную опасность для своих клиентов.

Даже от служителей «официальных» религий корейцы ждут выполнения шаманских функций. В Корее термин «монах высокой добродетели» (кор. 고승) относится не столько к тем, кто преуспел в освобождении от желаний или обладает выдающимися интеллектуальными способностями, сколько к монахам, наделённым сверхъестественной силой. Доказанное обладание духовной силой считается важнейшим, великим достижением. Многие из корейских буддийских храмов изначально имели (или сохраняют до сих пор) монашеские хижины или пещеры-кельи. Это места, где в течение длительного времени монах в полном одиночестве постигал буддийскую истину, сопротивляясь в одиночку силе гор, ужасам ночи и атакам злых духов. Ну как не возвести на таком месте полноценный буддийский храм с проведением всех положенных обрядов? Ведь верующие непременно потянутся сюда толпами.

Точно так же «большой пастор» (кор. 큰 목사님), управляющий мегацерковью[71], – это личность, которую Бог любит больше, чем других пасторов. Он стяжает больше Святого Духа, щедро распределяет его среди своих прихожан и заслуженно наслаждается богатством и славой. В Южной Корее не редкость, когда человек, увлекавшийся шаманизмом, становится христианином, – ведь, как ни крути, а Яхве, Создатель вселенной, могущественнее, чем легендарные военачальники Чхве Ён[72] и Гуань Юй[73], духи гор или богини женщин и деторождения Самсин Хальмони. Корейские мегацеркви не говорят своим прихожанам, что демонов и духов не существует, – они говорят, что те просто слабее Бога Яхве. Они утверждают, что он превосходит их с точки зрения силы духовной энергии. Поэтому меняется и смысл понятия «спасения».

В христианстве спасение означает полный отказ от зла. Спасение – это восстановление добродетельности через самоанализ и смирение. Например, в традиционной христианской картине мира, если человек, достигший богатства и власти обманом, раскаивается в своих грехах и теряет всё, – это спасение. Он теряет материальные блага, но душа его спасена. В буддизме это точно так же: цель буддийской практики – вырваться из мира желаний в интеллектуальный мир, где становится возможным понять универсальные принципы мироздания. Если человеку удалось полностью «переселиться» в духовный мир и закрепиться в нём, это называют «освобождением» (кор. 해탈; 解脫). Корейцы не рассматривают это как спасение: духовный мир несовместим с реалиями Корейского полуострова, где постоянно приходится вести конкурентную борьбу за выживание. Сверхъестественное здесь подобно лекарству: если нет практической эффективности, оно не получает признания.

В 1980–1990-х гг. церковь Сунбогым (Церковь Полного Евангелия) под руководством пастора Чо Ёнги, оказавшего огромное влияние на корейское христианство, стала очень популярной благодаря своей доктрине «спасения в три такта». Если вы не просто верите в Бога, но и мудро инвестируете, делая пожертвования Церкви Полного Евангелия, то: во-первых, вы разбогатеете; во-вторых, будете здоровы и проживёте долгую жизнь, сохраняя богатство; в-третьих, хотя вы и непременно когда-нибудь умрёте, вам не о чем беспокоиться – ведь вас ждёт рай. Пастор Чо Ёнги неоднократно демонстрировал чудеса – например, ставил на ноги людей с инвалидностью. Неважно, было ли это постановочное шоу, истинное проявление силы Святого Духа или мощный эффект плацебо – важно здесь то, что это было наглядной демонстрацией сверхъестественных способностей. Само корейское понятие ёнхом (кор. 영험, «чудодейственная сила») состоит из иероглифов 靈驗, где 靈 означает «духовную силу», а 驗 – «подтверждение чего-либо в физической реальности». Чудеса Церкви Полного Евангелия являются ёнхом в прямом смысле слова.

Безусловно, в Южной Корее множество искренних пасторов, священников и монахов. Однако на уровне массового сознания корейские буддизм и христианство так и остались в рамках шаманистического мировосприятия. А что насчёт КНДР? Провозгласив себя социалистическим государством, Северная Корея низвела шаманизм и другие религии до уровня суеверий. Взамен, сделав полный круг, страна вернулась к теократической модели общества, в которой Великий, или Государственный, Шаман (кор. 국무; 國巫) одновременно является верховным правителем. Поэтому династия Кимов – Ким Ир Сен, Ким Чен Ир и Ким Чен Ын – обладают той самой чудодейственной силой.

Подвиги Ким Ир Сена в его партизанской борьбе с японцами были настолько раздуты пропагандой, что стали чем-то анекдотичным, но его военное мастерство и вправду было выдающимся. Однако в КНДР не говорят о его военных талантах и отваге – вместо этого подчёркивается, что он обладал сверхъестественными способностями ёнхом. Согласно легендам, он мастерил гранаты из сосновых шишек, делал пули из риса или бобов, переплывал реки на листьях деревьев. Его сын, Ким Чен Ир, якобы владел магическим приёмом «сокращения расстояний»[74] и ловил молнии руками. Ким Чен Ыну, который получил школьное образование в Швейцарии и увлекался баскетболом, видимо, было дико неловко от этих рассказов про «магию» деда и отца, и он публично заявил: «В реальности „сокращение пространства“ невозможно». Зато себя он объявил вундеркиндом, который в три года играл на пианино и стрелял из ружья, а в шесть лет демонстрировал мастерство верховой езды. Похоже, он решил стать не чудотворцем со сверхъестественными способностями, а всесторонне одарённым гением – да только степень «гениальности» такова, что получился всё тот же Великий Шаман.

Идеология чучхе также является своего рода религией, поэтому можно утверждать: ни одна из религий Корейского полуострова никогда полностью не выходила за рамки парадигмы шаманизма. Конфуцианство – не единственное среди корейских учений и верований, что отвергало шаманизм, но лишь оно последовательно отрицало его на фундаментальном уровне. Конфуцианство не просто опиралось на государственную власть – в эпоху Чосон оно и было самой властью, самой политикой. Было бы слишком однобоко воспринимать шаманизм исключительно как подавляемую конфуцианством на протяжении всего периода Чосон народную традицию. Сам факт постоянных гонений означает, что шаманизм демонстрировал поразительную жизнеспособность, требовавшую столь жёстких ответных мер. Конфуцианство не только не искоренило шаманизм, но и не смогло одержать над ним сколько-нибудь убедительной победы. Если «голова» – двор и столица Ханян[75] – мыслила конфуцианскими категориями, то «тело», которым является простой народ, оставалось приверженным шаманизму. Более того, оплоты конфуцианства – двор, столица и государственные провинциальные школы хянгё – были окружены несметными полчищами шаманок и порой теряли ключевые позиции под их натиском. Яркий пример – императрица Мёнсон[76], последняя королева Чосона: её привязанность к шаманке Чиннёнгун (眞靈君) привела к растрате государственной казны.

Шаманизм и суеверия встречаются по всему миру. Однако в Корее они распространены чрезвычайно. Приверженность корейцев шаманизму проистекает из их привычки тревожиться. Как бы высок ни был интеллект, всё равно невозможно предугадать будущее. Остаётся лишь вера в то, что реальность, не приносящая удовлетворения, будет длиться вечно. Подношения духам и божествам ничем не отличаются от азартных инвестиций. Когда стресс от попыток предсказать будущее превышает пределы человеческой выносливости, полагаться на удачу полезнее для психического здоровья.

Другое название шаманизма в Корее – кибок (祈福), то есть буквально «выпрашивание счастья»[77]. Хотя этот термин и корректен с академической точки зрения, он недостаточно отражает суть корейского мировоззрения. Простое желание жить лучше при уже более-менее сносном существовании, все эти «списки желаний» не обеспечат нужного заряда энергии. Не надежда на лучшее, а отчаянная мольба о том, чтобы будущее оказалось не столь ужасным, как предполагают худшие опасения, – вот что лежит в основе корейской склонности к шаманизму.

Утверждение, что корейцы оказались в плену Корейского полуострова, имеет двойной смысл. Корейская идентичность формировалась не только внутри территории, выбранной Тангуном; невозможно понять исконную природу корейцев без учёта внешних факторов. Настало время поговорить о роковой ошибке Тангуна. В чём же он ошибся? В выборе географического положения страны. Тангун неудачно выбрал соседей. Ближайший сосед Кореи, её старый добрый «друг» и в то же время грозный враг – Китай.

Я предлагаю не разыгрывать между автором и читателем этот спектакль искренней веры в то, что корейцы – миролюбивый народ в белых одеждах. Корейцы действительно любили одеваться в белое[78], но это было вопросом вкуса, не более. К миру они тоже стремились, но исключительно с точки зрения практической необходимости. Их миролюбие не имело ничего общего с гуманизмом или человечностью. Просто мир был предпочтительнее войны с превосходящим противником – Китаем. Но неизбежно наступали моменты, когда приходилось идти на войну.

Возможно, утверждение, что нация рождается в войне, является преувеличением. Нации могут формироваться и в мирное время, но в ходе войны этот процесс обретает особенно драматичную форму. Война подобна родовым схваткам при рождении нации. Корейцы склонны упускать из виду тот факт, что их нация была сформирована войнами. Война и мирное время, будучи совершенно разными состояниями, для корейцев являются неразрывно связанными. Теперь нам предстоит поговорить о войне.

Какую идентичность сформировали жители Корейского полуострова под угрозой войны, возникшей из-за неудачных земельных инвестиций Тангуна, и каким образом они её сохранили?

Можно задать этот вопрос по-другому:

Этот процесс, результат которого вызывает недоумение у всех историков, – и есть один из нескольких ключей к разгадке тайны корейцев. Почему Корея не исчезла много лет назад? Иными словами, почему вообще Корея существует? Как ей удалось выжить перед лицом китайской экспансии?

Корейцы часто забывают, что они вообще-то народ воинов. Всё из-за того, что их недавние военные успехи оставляют желать лучшего. Под «недавними» я имею в виду период начиная с Имджинской войны. Во время Имджинской войны (1592–1598) Чосон оказался на грани уничтожения под натиском Японии. А в результате войны с маньчжурами (1636–1637) корейский правитель был вынужден унизительно капитулировать перед вторгшейся армией прямо на территории своего государства. В конце эпохи Чосон[79] страна стала трофеем в Русско-японской войне, превратившись в японскую колонию без сколько-нибудь серьёзного сопротивления. Эта рана свежа до сих пор и ещё долго будет терзать корейское самолюбие. Гражданская война (Корейская война), которая не закончена до сих пор, стала «мини-холодной войной» и прокси-конфликтом США и СССР – ни Север, ни Юг не смогли бы воевать без поддержки своих «старших братьев». У Северной Кореи, впрочем, был ещё и надёжный второй «брат» в лице Компартии Китая.

Для современных корейцев заблуждение, что их нация не способна воевать, вполне естественно. Однако это не так. Среди основных народов Евразийского континента трудно найти такой, который не умел бы воевать. Проигравшие уже исчезли: они утратили свою родословную и язык, и их идентичность была стёрта. В этой книге мы не будем углубляться в сложные дискуссии о том, что такое «нация», но если народ теряет даже что-то одно – язык либо память о своих корнях – он прекращает своё существование. Слово «нация» здесь можно заменить словом «этнос» – суть не изменится. Полуостров связан с континентом, и его положение отличается от островных государств. Сравнение с Японией помогает яснее понять специфику Корейского полуострова.

Ямато (大和人)[80], составляющие большинство японского населения и, собственно, сам японский народ, находясь, в отличие от Кореи, в безопасности на своих островах, могли с лёгкостью отнимать жизнь и имущество у аборигенов, не знавших изощрённых методов войны. Кроме того, они были защищены от иностранных вторжений. За всю историю японская территория подвергалась серьёзной опасности от силы три раза.

Первый случай – это набеги силласких пиратов (新羅寇) в конце периода Объединённого Силла. Их действия в Японии никак нельзя назвать попыткой завоевания на уровне государства. Они были исключительно произволом частных грабительских банд – морским разбоем, пусть и преступным по своей сути. Ирония истории в том, что силлаские пираты совершали опустошительные набеги на Кюсю (九州), который позже станет оплотом японских пиратов вако, но до Хонсю (本州) им добраться так и не удалось. Как только Япония мобилизовала силы и ресурсы государства, атаки силласких пиратов на Хонсю были полностью отражены. Второй случай – вторжение объединённых войск Корё и Монголии (麗蒙聯合軍)[81]. В этот раз страну спасли не самураи, беспомощно гибнувшие под натиском врага, а стихийное бедствие. Два тайфуна смели флот союзников, и так родился миф о камикадзе (神風, «божественный ветер»). Третий случай – удары США по японским городам в конце Тихоокеанской войны в рамках Второй мировой. Здесь причиной стала сама Япония – бомбардировка Перл-Харбора спровоцировала ответный удар США. Корейцы за время династий Корё и Чосон трижды отправляли карательные экспедиции на остров Цусима (對馬島), но цель заключалась лишь в уничтожении баз пиратов вако – ни малейшего интереса к захвату японских территорий у корейцев не было. За исключением этих трёх эпизодов Япония всегда оставалась в безопасности. Среди современных великих держав или развитых стран она может похвастаться самой безопасной историей.

Для Корейского полуострова – и это принципиальное отличие от Японского архипелага – близость Китая стала роковым фактором. Корейской цивилизации с трудом удалось избежать гибели, потому что сама природа китайской государственности, её ключевая идея – это стремление к объединению и экспансии. Цинь Шихуанди (秦始皇, основатель династии Цинь) не только впервые объединил Центральную равнину, но и создал саму концепцию «Китая». Корни ханьской цивилизации восходят к хуася (華夏), и именно хуася являются прародителями ханьцев. После того как создавшая Китай династия Цинь быстро пала, а Хань (漢) вновь объединила страну, хуася стали называться ханьцами. Хань – это не этническое, а культурное понятие. Ханьская культура то покоряла соседей, то порой сама оказывалась покорённой. Но даже проигрывая войны, ханьцы в конечном счёте побеждали: покорившие их завоеватели и стремительно разбогатевшие в результате войн чужаки через несколько поколений оказывались ассимилированы ханьской культурой. На протяжении долгого времени Китай превосходил соседние народы по уровню цивилизованности. Кроме того, китайское изобилие было невероятно притягательным для тех, кто мог позволить себе роскошь. Захватчики раз за разом выбирали возможность стать частью Срединного государства.

Среди терракотовых воинов, охраняющих гробницу Цинь Шихуанди, множество лиц, в которых невозможно разглядеть восточноазиатские черты. Но сегодня все их потомки являются ханьцами. Когда династия Цинь впервые объединила Китай, значительную часть её населения составляли сижун (西戎)[82] – так называемые «западные варвары». А обозначение дунъи (東夷), «восточные варвары», изначально относилось к жителям Шаньдунского полуострова. После ассимиляции Шаньдуна китайской цивилизацией термин дунъи стал применяться преимущественно к жителям Корейского полуострова. Ханьцы расширяли свои владения и численность – вне зависимости от того, одерживали ли они победы или терпели поражения. Императоры маньчжурской династии Цин в период расцвета своей империи считали себя правителями мировой державы, объединявшей не только Китай с его земледельческой цивилизацией, но и окраинные кочевые народы. И это неудивительно – под их властью находились не только ханьцы, но и маньчжуры, монголы, тибетцы и уйгуры. Однако сегодня не только китайские историки, но и мировая историческая наука признаёт Цин китайской династией. Так же и императоры Канси, Юнчжэн и Цяньлун[83] однозначно классифицируются как китайские правители. Заметим, что сегодня менее 100 человек в мире владеют маньчжурским языком, и всего около 10 из них являются его носителями с рождения[84]. Вот он, итог завоевания Китая маньчжурскими воинами. Для сравнения: численность ханьцев сегодня превышает 1,3 миллиарда человек.

Со времён Цинь Шихуанди мечтой всех успешных правителей Китая было стать императором, а самой желанной целью – быть императором единого Китая. Раздробленный Китай всегда устремлялся к объединению. В китайской традиции «объединение Поднебесной» подразумевает интеграцию всех ханьцев (не «варваров») в единую систему под властью одного императора. Объединение Поднебесной само по себе является масштабной задачей, но не является конечной целью: за объединением должна последовать Эпоха Великого Спокойствия (太平聖代). Важным условием её достижения было либо изгнание «варваров», либо их поглощение – лишь так можно было обезопасить границы. Таким образом, за раздробленностью Китая следовало его объединение, объединённый Китай стремился к расширению, а неудача экспансии вновь вела к раздробленности. Единый Китай неизменно устремлялся к территориальной экспансии. Империя Цинь напала на территорию современного Вьетнама, империя Хань – на Древний Чосон. Цивилизация Корейского полуострова не раз стояла на грани гибели. После уничтожения Древнего Чосона династией Хань созданные на его территории четыре ханьских округа (漢四郡)[85] едва не привели к полной китаизации региона. А если бы государство Силла проиграло в войне с империей Тан (羅唐戰爭)[86] вскоре после падения Когурё и Пэкче – корейская цивилизация могла бы бесследно исчезнуть.

Страдания, которые сейчас испытывают тибетцы и уйгуры, а также откровенные притязания Китая на историю и культуру Кореи, являются продолжением долгой истории китайской экспансии, а вовсе не особенностью политики одной лишь Коммунистической партии КНР. Поэтому, когда Китай поглотит Тайвань и завершит «объединение Поднебесной», следующим логичным шагом для его «Великого Спокойствия» станет наступление на Корею, что не только подтверждается имеющимися данными, но и исторически закономерно.

Превосходящая в разы численность населения соседнего государства представляет собой колоссальную угрозу и источник постоянного давления. Хотя у корейцев нет особых предубеждений против отдельных китайцев, их огромное количество не может не вызывать внутреннего содрогания просто на инстинктивном уровне. История Корейского полуострова – это, с одной стороны, история жестокой борьбы за выживание внутри страны, а с другой – история неизбывного страха быть поглощёнными Китаем. Эта история началась после того, как империя Хань (вслед за империей Цинь Шихуанди) повторно объединила китайские земли, и длилась более двух тысячелетий.

Иностранцы, посещающие Южную Корею, удивляются, видя, как местные жители как ни в чём не бывало заполняют шумные центральные улицы в пятницу вечером, несмотря на то что КНДР запускает ракеты в море, высокопоставленные чиновники Компартии Китая открыто угрожают стране, а японские военные корабли вторгаются в южнокорейские территориальные воды. Эта поразительная невозмутимость объясняется уникальным инстинктом, развитым у корейцев. Они понимают: если реагировать на каждую угрозу национальной безопасности, из-за постоянного стресса можно и умереть раньше времени.

Возьмём, к примеру, Японию. В последнее десятилетие в списках бестселлеров японских книжных магазинов регулярно появлялись различные книги, пропитанные ненавистью к Корее. За эти же десять с лишним лет в японской политике произошел резкий крен вправо, и хлынул бесконечный поток ультраправых высказываний, направленных против Кореи. Для корейцев всё это – действия соседа, который когда-то превратил их в колонию, а также страны, превосходящей их в несколько раз по численности населения, территории и объему экономики.

Давайте просто представим, что правящей партией в Германии становится партия, заявляющая, что «нацисты тоже заслуживают понимания». Что немецкое правительство прямо заявило бы о намерении «сделать жизнь поляков невыносимой», а немецкие книгоиздатели годами бы выпускали книги, полные ненависти и проклятий в адрес Польши, которые регулярно попадали бы в списки бестселлеров. Да это бы взорвало Европу! В той Европе, которую я знаю, немцев начали бы избивать на польских улицах, а автомобили немецкого производства и магазины с немецкими вывесками полыхали бы в огне. И это было бы абсолютно «естественно». Если бы подобные агрессивные высказывания японских политиков и деятелей культуры в отношении Кореи звучали в Европе, международное сообщество никогда бы этого не допустило. На Западе крайне чувствительно относятся к вопросам ущемления прав европейцев и нанесения ущерба европейцам. Однако масштабная кампания Японии по очернению Кореи воспринимается как «внутреннее дело азиатов» и потому остаётся исключена из мировой повестки. По той же причине Запад практически не реагирует на откровенные угрозы Китая в адрес Кореи. Конечно, и Китай, и Япония прекрасно это сознают. Но лучше всех это понимают сами корейцы. В конце концов, Корейский полуостров существует в таком положении уже более двух тысяч лет.

Корейцы принимают как данность тот факт, что мир не понимает их положения. Иностранцы и представить себе не могут, сколь многочисленные угрозы корейцы пропускают мимо ушей, будто ничего не происходит. Неужели корейцы настолько бесчувственны? Вовсе нет. Они всё помнят. Но хранят эти воспоминания в тёмном чулане, куда не проникает свет, аккуратно складывая их слой за слоем. При этом они автоматически отключают «систему распознавания угроз». Но когда приходит наконец время извлечь все эти воспоминания, они включают в чулане свет и жмут на кнопку аварийной сигнализации.

Когда на Корейском полуострове звучит сигнал тревоги, его жители вдруг совершают невозможное. На долю Когурё выпало семь китайских вторжений (империй Суй и Тан) – шесть раз они были отражены, и лишь седьмое поражение привело к падению государства. В исторических документах точно зафиксировано, что во второй войне Суй с Когурё китайская армия насчитывала 1 133 800 солдат. А количество солдат, занимавшихся доставкой продовольствия, согласно летописям, было вдвое больше. По современным меркам, когда участники тылового обеспечения считаются военнослужащими регулярной армии, это означает, что в одной военной кампании было задействовано около 3,4 миллиона человек.

В войнах аграрных цивилизаций доиндустриальной эпохи численность людей, обеспечивавших тыл во время войн, как минимум в десять раз превосходила численность воюющей армии. Соотношение служащих в армии Суй является очень типичным. В тылу количество мужчин, занимавшихся снабжением, вдвое превышало численность воинов. В ещё более глубоком тылу требовалось обеспечивать и этих снабженцев. Если проследить эту цепочку до самого конца, мы увидим, что в родных деревнях мужчин, призванных на войну, жителям приходилось компенсировать нехватку рабочей силы, изъятой войной. Таким образом, общее число задействованных в работе на войну людей в итоге превышало численность собственно солдат более чем десятикратно. Только за одно из семи вторжений в ходе войн Когурё с Китаем было мобилизовано как минимум 10 миллионов китайцев. Даже в войне Тан с Силла, согласно разрозненным данным летописей о численности отдельных подразделений, Китай привлёк свыше 200 тысяч солдат. А общая численность армии могла составлять 500 тысяч, один миллион или даже больше. К счастью, победа объединённых сил Силла и отрядов Когурё и Пэкче, боровшихся за возрождение своих государств, положила конец 78-летней[87] корейско-китайской войне, начавшейся с конфликта Когурё и Суй в 598 году.

Тот факт, что жители Корейского полуострова, находясь в непосредственной близости от Китая, смогли до сих пор сохранить свою уникальную этническую, языковую и культурную идентичность, – это исключительный феномен в мировой истории, и это способствовало формированию столь же уникального национального характера. Население объединённых китайских империй почти всегда превышало население Корейского полуострова в 10 и более раз, а сегодня эта разница примерно 28-кратна. Разрыв в производительности труда ещё более разительный. Благодаря намного более плодородным, чем корейские, землям Китай имеет избыток не только людских ресурсов, но и материальных средств, необходимых для ведения войны. В честном поединке сил и ресурсов невозможно одолеть Китай с его количественным превосходством. Однако я говорю здесь не только о Китае как таковом.

Корё в первые годы своего существования трижды оказывалось на грани уничтожения из-за вторжений киданей. Государство Корё также едва не пало под натиском Монгольской империи, однако в тот раз, ценой 30-летнего сопротивления, смогло сохранить свою национальную идентичность, капитулировав на выгодных условиях. Япония однажды потерпела неудачу в попытке уничтожить корейскую государственность (Имджинская война), но в другой раз преуспела (аннексия Кореи в 1910 году). Здесь может возникнуть вопрос: разве кочевые цивилизации и Япония – это Китай? Однако для Кореи все захватчики были просто ещё одним Китаем.

Хотя ближайший сосед для жителей Корейского полуострова – это Китай, в этническом отношении к ним были ближе кочевые народности, прежде всего чжурчжэни. Земли Корейского полуострова плохо пригодны для земледелия, но заниматься скотоводством здесь ещё более затруднительно. По крайней мере, к югу от реки Амноккан настоящего скотоводства в полном смысле слова никогда не существовало. Конечно, сохранилось множество свидетельств о разведении лошадей и быков. Например, Ногян (綠楊)[88], часть уезда Янджугун (楊州郡)[89], известен как пастбище, где содержались лошади, принадлежавшие Ли Сонге, основателю династии Чосон. Однако для Ли Сонге, который ещё до того, как оказался на троне, стал самым успешным военачальником в Восточной Азии, лошади были скорее военным ресурсом и предметом роскоши[90]. Это нельзя назвать настоящим скотоводством. Истинное скотоводство должно быть полноценной экономической деятельностью, источником средств к существованию, подобно кочевому хозяйству монголов или земледелию оседлых народов. Даже на Чеджудо коневодство не имело значения для местных жителей, более того – оно им мешало, поскольку они были вынуждены разводить лошадей, не являющихся их собственностью, и поставлять их государству. На протяжении всей истории Корейского полуострова лошади, как и быки, оставались крайне дорогими домашними животными.

Одна корова составляла почти всё состояние зажиточного крестьянина, а лошадь стоила ещё дороже. Западные путешественники, посещавшие Чосон в XIX веке, были поражены местными лошадьми, коровами и ослами. В западных странах такие животные обычно паслись на лугах, самостоятельно обеспечивая себя кормом, а от людей им в лучшем случае перепадало сено или овощи. В Корее же коровы с осени до весны питались специальной кашей, которую хозяева варили и приносили им по меньшей мере дважды в день. Лошадей также кормили особой «конской кашей» – в Сеуле даже существовала «улица каши для лошадей» (кор. 말죽거리)[91]. Без дополнительного питания травоядный домашний скот не выжил бы на суровой корейской земле, дававшей скудную растительность, да и то только летом. Иностранцам корейские домашние животные казались избалованными, ленивыми и наглыми. Они поражались, сравнивая их с выносливыми животными у себя на родине, которые росли прекрасно без особого ухода. На их взгляд, у корейской домашней скотины был скверный характер. Особое изумление вызывал дурной нрав корейских пони – их даже описывали как «хищников» и «дьявольских созданий».

По части скверного характера коровы ничуть не уступали лошадям. Стоило корейским быкам и коровам решить, что их жестоко эксплуатируют, как они отказывались работать и устраивали забастовки. Если им не нравилось сено или специально сваренная для них «коровья каша», они даже устраивали голодовки, и людям приходилось давать им отдых, подкармливать их питательной укреплящей пищей и всячески им угождать, чтобы их успокоить. Эти «лечебные корма» включали: зерно; осьминогов или змей (их тайно подмешивали в кашу: если хозяина уличали в этом чудовищно преступном кормлении мясными продуктами, ему приходилось туго); листья и корни бобовых растений[92]. Представляя огромную ценность, домашний скот имел все возможности проявлять свой дурной нрав и становиться ещё и ещё строптивее. Выращивание риса – самое трудное занятие в мире, но животноводство – ещё более тяжелое.

Жители Корейского полуострова уступали Китаю в десятки раз по площади пахотных земель и производительности на единицу площади, а поголовье скота, доступного для военных нужд, уступало кочевым народам в сотни раз.

В войнах доиндустриальной эпохи боевая эффективность одного кавалериста (騎兵, воина на коне) эквивалентна 5–15 пехотинцам, а в некоторых случаях – 20 и более. Если рассуждать реалистично, боевая мощь народов-всадников (монголов, киданей, чжурчжэней)[93] превосходила все разумные пределы возможностей корейцев. Корейскому полуострову не хватало всего: людских ресурсов, продовольствия и тяглового скота. Многочисленные пешие войска китайцев или же боевые скакуны северных кочевников представляли одинаковую угрозу.

К тому же кочевники Северо-Восточной Азии, постоянно враждуя между собой и сражаясь против огромных полчищ китайской пехоты, совершенствовали тактику и укрепляли боевой дух. Когда азиатские кочевники перемещались на запад, они либо сами становились грозными завоевателями, как древние тюрки (突厥), либо были катализатором формирования этносов-завоевателей – например, германских племён[94].

Лучшие европейские воины не могли достойно противостоять всадникам из Северо-Восточной Азии вплоть до XIII века, когда монголы вторглись в Европу. Когда монгольская армия начала опустошать Европу, командовали операцией Джэбэ и Субэдэй – всего двое из восьми ближайших соратников Чингисхана[95], и они руководили лишь частью войск Монгольской империи. Изначально их задача заключалась лишь в преследовании и разгроме монгольского племени меркитов[96], бежавших на запад. Но раз уж они оказались в тех краях, то решили заодно собрать информацию и разведать пути для перемещений на лошадях – и попутно опустошили такие европейские государства, как русские княжества и Грузия. Однако истинная мощь Монгольской империи заключалась в подчинённых Чингисханом степях, Китае и Корее. Это естественно, ведь после объединения монголами кочевнической цивилизации Северо-Восточной Азии и её народов именно эти регионы находились ближе всего к кочевой резиденции хана (верховного правителя Монгольской империи) и его родственников.

Китайская империя Сун[97] сопротивлялась 44 года и была полностью уничтожена, а государство Корё после 39 лет упорного сопротивления сумело сохранить своеобразный статус: формально вассального, но в некотором смысле независимого государства, так называемого «государства зятьёв» (кор. 부마국, кит. 驸马国)[98]. На момент этих событий население Сун составляло около 100 миллионов человек, тогда как в Корё было менее 10 миллионов. 100 тысяч всадников, вторгшихся на Корейский полуостров, по своей мощи были сопоставимы с более чем миллионом китайских пехотинцев. И те и другие представляли собой чрезвычайно сильного противника. Поэтому вопрос «Как Когурё смогло отразить миллионную армию Суй?» по сути аналогичен вопросу «Как у Корё получилось 39 лет сопротивляться монголам?».

С течением времени в понятие «ещё один Китай» была включена и Япония. С самого начала Японии была уготована судьба превзойти по мощи государства Корейского полуострова. Япония является крупной державой не только в сравнении с Кореей, но и на мировом уровне. Японский архипелаг в 1,7 раза больше Корейского полуострова, а его рисовые поля обширнее и плодороднее. Более теплый и влажный климат также создаёт гораздо более благоприятные условия для земледелия. В доиндустриальных рисоводческих государствах продуктивность риса напрямую определяла национальную мощь. Если сравнивать Китай, Корею и Японию, японская цивилизация начала развиваться позднее всех. Однако когда освоение пахотных земель архипелага завершилось, её превосходство над Корейским полуостровом в численности населения и ресурсах стало исторической неизбежностью.

Японские войска неоднократно вели военные действия на Корейском полуострове, но ни в древний период, ни в Средние века так и не смогли добиться желаемых результатов. Когда они вторглись в Силла, то потерпели поражение от пришедшей на помощь армии Когурё. Объединённые силы Пэкче и Японии были полностью разгромлены коалицией Силла и китайской империи Тан. В сражениях против вторгшихся на архипелаг союзных (монголо-корейских) войск Ёмон японцы подверглись беспощадной резне. Однако к концу XVI века, ко времени Имджинской войны ситуация изменилась. Несмотря на то, что перед вторжением в Чосон Япония пережила длительный период Сэнгоку (戰國時代, «Эпоха воюющих провинций»), сопровождавшийся огромными человеческими потерями и сокращением пахотных земель, она всё же превосходила Чосон как по численности населения, так и по объёмам производства риса. Хотя в итоге японцы потерпели поражение в Имджинской войне и были вынуждены отступить, они поставили Чосон на грань полного уничтожения.

Население Японии значительно увеличилось в период Эдо (1603–1868). К началу XIX века Япония неожиданно стала четвёртой по численности населения страной мира, уступая лишь Китаю, Индии и Франции. Вторая попытка японской агрессии против Кореи увенчалась успехом, и корейцы стали колониальными подданными Японии. Сегодня Япония занимает 11-е место в мире по населению (по данным 2022 года) и обладает третьей по величине экономикой. Следовательно, с точки зрения потенциала для военной конфронтации очевидно, что Япония представляет собой «ещё один Китай». Если взглянуть на расстановку сил в Восточной Азии, видно, что Южная Корея, находясь в состоянии гражданской войны с Северной Кореей, окружена «четырьмя Китаями»: первый (собственно Китай) опасен как никогда; второй (Япония) вновь становится угрожающим; к третьему (России) тоже относятся с опаской; четвёртый «Китай» – это, к счастью, дружественные США.

Теперь вернёмся к исходному вопросу: как жителям Корейского полуострова удалось сохранить свою идентичность перед лицом Китая (или «китаев»)? Как уже было сказано, в честном противостоянии сил и ресурсов сопротивляться Китаю с его численным превосходством невозможно. А значит, не оставалось ничего, кроме как разработать метод отражения внешних угроз с ограниченным населением и ресурсами, выталкивающий врага за пределы полуострова. И первым таким методом стали горные крепости. Корейцы – народ борьбы за выживание, народ крепкой брани, народ безудержного веселья и – народ горных крепостей.

Горные крепости, как следует из названия, – это крепости, построенные на горах с учётом горного рельефа. В Корее так называют и крепости, построенные на склонах гор, необязательно глубоко в горах. Ведь Корейский полуостров, по сути, весь состоит из гор. Большинство мест, которые корейцы считают «не горами», – жилые районы и оживлённые кварталы – с географической точки зрения всё равно являются горами. Жителям Корейского полуострова не удалось освоить скалистые районы, где стоит немного копнуть землю – и можно увидеть каменные породы. Более двух третей полуострова состоят из невероятно твёрдых видов гранита и метаморфических пород. Причём и большинство метаморфических пород здесь – это чрезвычайно твёрдые гнейсы.

Широкие равнины и простые геометрические формы, такие как круг или квадрат, – это основа архитектуры. Однако на Корейском полуострове обширные ровные участки – несбыточная мечта, а если они и есть, то в первую очередь используются для земледелия. Здесь крайне сложно воплотить базовые архитектурные принципы. Конечно, их пытаются применять, но масштаб их использования крайне ограничен. Поэтому и корейские дворцы, и традиционные дома ханок довольно тесные. Камень здесь слишком твёрдый и тяжёлый: его добыча, транспортировка и обработка требуют непомерных усилий. Древесины тоже не хватает. До внедрения искусственно высаживаемых гибридных пород деревья Корейского полуострова из-за изменчивого климата и скудных почв росли медленно, редко достигали значительной толщины и высоты, а древесина была чрезмерно твёрдой. Более того, каменистые почвы вынуждали деревья расходовать слишком много энергии на развитие корневой системы в поисках воды и питательных веществ. Поэтому один из символов корейской природы – это сосна, которая, цепко укоренившись в гранитных скалах, выросла причудливо изогнутой. Зрелище, безусловно, живописное, но это не пейзаж страны, жить в которой хорошо и сытно.

Китайские посланники и западные путешественники, оказавшиеся в Корее в период до японской оккупации, были шокированы тем, как выглядят дома простых людей. Европейцам эти хижины казались настолько убогими, что напоминали загоны для скота – они поражались, видя, как оттуда выходят люди. Китайских послов тоже потрясали соломенные крыши. Многочисленные исторические свидетельства подтверждают, что китайская правящая элита отнюдь не считала цивилизации Корё и Чосона примитивными. Но как тогда понимать эти крыши, подобные тем, что встречались разве что в глухих деревнях Китая времён эпохи Вёсен и Осеней[99]? Китайцы интерпретировали сосуществование черепичных домов и соломенных лачуг как крайнюю форму социального неравенства: «Простой народ в этой стране ужасно беден!» Но если бедность – понятие относительное, то реальность объективна: да, соломенные крыши использовались для выращивания съедобных вьющихся растений, однако главной причиной была острая нехватка строительных материалов.

Черепица требует обжига в печи – а для этого нужны дрова. Хотя Корейский полуостров горист, древесина была в дефиците. Дело было не только в плохом качестве древесины – суровые зимы требовали огромного количества дров. Выжить в мороз было важнее качества крыши. Здесь кроется ответ на вопрос, почему возведение дворцов в эпоху Чосон сотрясало всю страну. Для строительства аналогичных по масштабу сооружений Корее требовалось в десятки раз больше трудовых ресурсов, чем Китаю, и в несколько раз больше, чем Японии. Не следует забывать, что строительные расходы включали затраты на подъём в горы, где находились древесина и камень, и последующий спуск вниз с добытыми материалами.

Традиционная архитектура никогда не стремилась подчинить себе природную среду. Она возводилась по принципу минимального вмешательства в ландшафт и гармонии с окружающей средой. Именно это создало неповторимую красоту корейской архитектуры. Корейские павильоны чонджа (кор. 정자) никогда не располагаются в центре садов или на горных вершинах. Скромно прячась между строениями, они неожиданно открываются взору путника, или же, притаившись на горных склонах, то появляются, то исчезают из виду, едва различимые в ландшафте. Иностранцы, увидев павильон Кёнхверу посреди пруда в дворцовом комплексе Кёнбоккун, приходят в изумление и рассыпаются в восторгах, но, вообще говоря, если посмотреть отстранённо, это просто одно здание и пруд. Безусловно, павильон исключителен с эстетической точки зрения – но для части дворцового комплекса это естественно. Кёнхверу производит столь сильное впечатление тем, что он словно скрывает своё присутствие, чтобы затем внезапно предстать перед зрителем. Загнутые края корейских черепичных крыш не стремятся, подобно китайским, пронзить небо, но и не склоняются перед ним покорно, как японские. Их мягкий изгиб кажется одновременно бунтарским и податливым, балансирующим между сопротивлением и согласием.

Корейская архитектурная эстетика продолжает жить, даже несмотря на то, что страна превратилась в «царство цемента». В современных многоквартирных комплексах иногда можно заметить неровности рельефа: очевидно, что строительные компании сознательно решают их сохранить. Более того, здесь намеренно нарушают геометрическую упорядоченность. За корпусом 1 следует корпус 2, но корпуса 3 не будет там, где вы ожидаете его увидеть. Всё спроектировано так, чтобы новые жильцы или гости сначала немного поплутали, а затем неожиданно обнаружили нужный дом. Этажность и внешний облик домов также различаются – только это даёт корейцам чувство стабильности. Так называемый королевский этаж, где находятся самые дорогие квартиры, – вовсе не самый верхний. Например, в 10-этажном доме пик цены приходится на 7–8-й этажи. Корейцы отвергают геометрическую логику «чем выше – тем лучше вид, поэтому дороже». Ландшафтный дизайн внутри жилых комплексов также лишён строгой упорядоченности, потому что излишняя правильность вызывает дискомфорт на инстинктивном уровне. Хотя в новых домах, построенных под влиянием западных стран, пентхаусы на верхних этажах действительно самые дорогие, но это лишь потому, что их делают максимально роскошными и просторными. Вот почему жилые комплексы смешанного назначения («офистели»[100]) с их жёстко регламентированной планировкой менее популярны, чем обычные квартиры, и стоят дешевле.

На Корейском полуострове мирное время и война сплетены в единое целое общей суровостью и жестокостью жизни. Поэтому жилые дома и оборонительные сооружения здесь также неразделимы. И строительство домов, и возведение крепостей одинаково сложны. Но в этой сложности кроется и оружие против захватчиков – ведь вторгшийся враг тоже оказывается заперт в ловушке полуострова. В бескрайнем горном ландшафте Корейского полуострова пути для продвижения противника предопределены изрезанными горными системами полуострова. Поэтому корейцы всегда возводили горные крепости в стратегических точках, которые противник не мог просто обойти. При строительстве крепостей скалы обрабатывали минимально – ровно настолько, насколько это было необходимо. Для дополнительных работ на Корейском полуострове нет ни избытка рабочей силы, ни продовольствия. Добытый при обработке скалы гранит тут же использовали для завершения строительства крепости[101].

Добыча, транспортировка и кладка гранита были чрезвычайно трудоёмкими из-за сложных природных условий, поэтому крепостные стены приходилось возводить максимально прочными, используя ограниченное количество материала. Этим объясняется редкое использование прямых линий и прямых углов в традиционной корейской фортификации. Вы почти не увидите здесь каменных блоков правильной формы. Гранитные камни, немного или же значительно различающиеся по размеру и форме, плотно уложены в причудливом беспорядке[102], что только увеличивает их обороноспособность. Корейские горные крепости полностью зависят от рельефа и вынуждены ему подчиняться, поэтому все они уникальны по форме. Даже в пределах одной крепости структура северных, южных, восточных и западных частей различается. Внутри тесных укреплений сосуществовало несколько типов так называемых «зон поражения» (kill zone – пространств, где атакующие оказываются в ловушке и уничтожаются мгновенно). Всё это ставило противника в ситуацию полной непредсказуемости, проистекающей из хаотичносй структуры крепости.

Битва за крепость Анси (Ансисон), где Когурё разгромило армию Тан под личным командованием императора Тайцзуна, хорошо известна корейцам. Однако изначально Ансисон (安市城) была китайской крепостью. Захватив её, Когурё перестроило укрепления в корейском стиле, доставив гранит с севера полуострова и из Маньчжурии. В то время китайские крепости строились из обожжённых глиняных кирпичей, уложенных в правильном порядке. Осадная техника и тактика, которые использовала армия императора Тайцзуна Ли Шиминя (太宗 李世民) при штурме Анси, были разработаны для взятия именно китайских крепостей. Однако китайцы столкнулись с мощью перестроенных стен и невероятной стойкостью защитников, потерпев сокрушительное поражение. Конечно, перестройка Анси потребовала от Когурё огромных затрат. Но это была ничтожная цена по сравнению с тем, что ждало бы их в случае падения крепости.

Строительство горных крепостей – это, говоря простым языком, альпакки[103]. Спекулянты, которые устраивают альпакки, вымогая компенсацию у строительных компаний, приходящих с капиталом и контрактами извне, – это настоящая головная боль. Корейские крепости – это альпакки, цель которого – доставить вторгшимся китайским войскам максимум ущерба и страданий. Их задача – до самого решающего сражения выматывать врага, истощая его время, финансы, физические силы, численность, запасы и боевой дух. Корейцы стали истинными мастерами оборонительной тактики. Все трудности, которые местные рельеф и климат доставили строителям, теперь обрушивались на врага. Противник истощался уже на этапе восхождения к стенам крепости.

Запершись в горной крепости, защитники должны проявить физическую и психологическую выносливость при встрече с врагом. Чем дольше они продержатся, тем лучше. Потому что сменится время года, и тогда захватчики окажутся уязвимы перед резкими перепадами корейского климата. Если противник откажется от штурма и повернёт назад, защитники крепости совершат вылазку, ударят в тыл и перережут линии снабжения. Если попытается обойти крепость – финал будет тем же. А что, если им удастся, минуя крепость, устроить сражение там, где планировали? Допустим, но ведь возвращаться-то всё равно придётся. И вот тогда-то их ряды поредеют, а силы иссякнут. Для внешнего врага корейские горные крепости словно болезнь: если не справиться с ней сейчас, неминуемо столкнёшься с ней позже.

Чтобы причинить страдания врагу, придётся помучиться самим. Страдание порождается страданием. Первый этап обороны – тактика «выжженной земли»: перед отступлением в крепость уничтожаются продовольствие и ресурсы – всё, что мог бы использовать враг. Всё, что можно унести с собой в крепость, уносят, а остальное сжигают, даже жилые дома, а колодцы отравляют ядом. Но и захватчики – тоже эксперты в военном деле: они прекрасно понимают, что у осаждённых в крепости есть строго ограниченный запас времени. Однако корейцы всегда шокировали их тем, как долго они способны держать оборону. Выносливость корейцев закономерна: раз уж выпало жить на Корейском полуострове, волей-неволей пройдёшь школу Тангуна. Проблема в том, что терпеть и превозмогать нужно всем вместе.

Битва при Хэнджу (1593) входит в число самых значимых сражений Имджинской войны. Три тысячи защитников крепости Хэнджу разгромили тридцатитысячную японскую армию, что позволило Чосону вернуть столицу Ханян. С этим сражением связана легенда: когда у корейцев закончились стрелы и порох[104], женщины якобы подносили камни в подолах своих юбок, чтобы воины сбрасывали их на штурмующих японцев. Возможно, в этом есть доля правды, но история явно приукрашена. Защитники Чосона стреляли по врагу из-за деревянного частокола, а не с крепостных стен. Если бы женщины и правда подносили камни, солдатам пришлось бы мгновенно превратиться в метателей ядра олимпийского уровня – что маловероятно[105]. Однако эта легенда весьма примечательна тем, что она была создана не в современную эпоху, а именно во времена династии Чосон. Она показывает, что для корейцев доиндустриальной эпохи было естественным сплочение всех жителей для противостояния внешним врагам.

Традиционно крепости (城) в Восточной Азии отличаются от европейских замков (англ. castle). Европейские замки были практически неприступными, но это связано с тем, что они строились как небольшие фортификационные сооружения, защищавшие лишь привилегированное меньшинство. Замок в Европе – это одновременно жилище и рабочее место его хозяина, а также средство контроля над подчинёнными классами. В то же время он защищал хозяина от внешних вторжений и восстаний подконтрольного населения. Можно сказать, что это своего рода башня. Поэтому только в Японии – единственной стране Восточной Азии, имевшей опыт феодализма, напоминающего европейский, – традиционные замки по структуре и функциям схожи с замками Европы. Японский замок – это сооружение, предназначенное для сохранения военной силы феодала, его вассалов и самураев. Хотя японцы использовали китайский иероглиф 城 («крепость»), по своей сути их замки, как и европейские, являются башнями. Китайские крепости, напротив, изначально развивались из укреплённых городов, или городов-крепостей (邑城). Здесь первый иероглиф 邑 в современном понимании означает «административный центр», а также «город» как таковой. Китайские укрепления обеспечивали защиту как представителей власти, так и городского населения, находившегося в стенах крепости.

Корейские же крепости отличаются и от китайских. Они строились для защиты всех жителей – как внутри, так и за пределами стен. В мирное время функции городских, или равнинных, крепостей были схожи с китайскими, но при вторжении врага корейцы стремились укрыть по возможности всех жителей окрестностей. Однако в истории Кореи мало случаев, когда равнинные крепости приносили победу. Крепость, честно построенная на открытой равнине по очевидным для всех и предсказуемым принципам, имеет столь же откровенные ограничения: перед лицом превосходящих сил противника она «честно» падёт. Поэтому квинтэссенция корейской фортификации – это горные крепости. Когда вторгался враг, предки корейцев бесчисленное количество раз отступали в горные укрепления, чтобы вместе держать оборону и сражаться.

Корейцы, которые из всех народов мира хуже всего относятся к своим соплеменникам, в момент беды вынуждены были сплачиваться, как назло, именно с этими самыми корейцами. В условиях ограниченного пространства горной крепости проявить единство можно только через готовность каждого жертвовать собой. В условиях катастрофы выживание не ограничивается лишь тем, что происходит внутри крепостных стен. Оборона в горных укреплениях начинается с тактики «выжженной земли» – когда всё имущество, остающееся за пределами крепости, уничтожается без исключений для кого бы то ни было, чтобы ничего не досталось врагу. А когда захватчик наконец отступает, восстановление собственноручно разрушенного быта возможно лишь через коллективные усилия – подобно системе взаимопомощи пхумаси в разгар сельскохозяйственных работ. Даже если для этого приходится через силу заставлять себя доверять друг другу.

Я вовсе не утверждаю, что корейцы с рождения более склонны к кооперации или что корейские горные крепости и их оборона были продуктом особой преданности стране. И уж тем более я не говорю, что корейцы по природе своей являются народом, отличающимся особой любовью к ближнему. Здесь я рассуждаю с точки зрения эволюционной логики. В борьбе против численно превосходящего врага неизбежно развивается склонность справляться с испытаниями сообща. Только так можно повысить шансы на выживание. Правящий класс Корейского полуострова должен был постоянно демонстрировать подчинённому населению, что они представляют собой меньшее зло по сравнению с внешними захватчиками. Например, Като Киёмаса (加藤清正), чтобы продемонстрировать великодушие оккупационных войск, объявил, что будет забирать лишь 40% от собранного урожая. Стандартная налоговая ставка в Японии составляла около 70%, а в некоторых случаях доходила до 90%, так что, с точки зрения японских военных, это действительно было огромной уступкой. Однако в Чосоне на тот момент налоговая ставка обычно не превышала 10% и не поднималась выше 30% даже в исключительных случаях. Поэтому, даже если жители Чосона не питали особых патриотических чувств, у них было достаточно причин присоединиться к народному ополчению Ыйбён (кор. 의병, 義兵, «армия справедливости»), сформированному правящим классом янбанов[106], и сражаться.

На протяжении всей истории семья монарха и аристократия Корейского полуострова были беднее, чем в других странах. Бедность правящего класса была обратно пропорциональна качеству жизни простых людей. Культура питания Корейского полуострова определялась трапезой простых людей, а не знати, как в других странах. Именно этим во многом объясняется, что приём пищи стал происходить по единой схеме и для вана, и для крепостного крестьянина ноби: это сочетание риса, супа и панчханов. Подобно тому, как система коллективной взаимопомощи в мирное время принимала иные формы во время войны, в сферах экономики и управления мирное и военное время также были нераздельны.

В типичном аграрном государстве мобилизовать войска несложно. В доиндустриальную эпоху слова «предоставляется жильё и питание» имели совершенно иную ценность, чем сегодня. Можно было иметь элитную армию, просто обеспечивая воинов едой и ночлегом. Разумеется, расходы на содержание армии покрывались за счёт эксплуатации крестьян. Когда требовалось много пехоты, их просто принудительно призывали. Сопротивляющихся – избивали, бросали в тюрьмы или убивали. Погибших на войне крестьян в мирное время быстро заменяли новые. С точки зрения правящего класса крестьяне, если дать им достаточно времени, самостоятельно «размножались» и «восстанавливали численность».

Иначе обстояло дело на Корейском полуострове, где сложился особый тип аграрного государства. В условиях, где и земледелие, и ведение военных действий являются исключительно трудоёмкими, поддержание численности населения становилось вопросом первостепенной важности. Подавляющая часть населения систематически сталкивалась с чрезмерной трудовой нагрузкой и угрозой голода. В стенах горных крепостей все – вне зависимости от сословия – должны были сообща переносить лишения, чтобы предотвратить ещё большие страдания в будущем. Нужно было малыми силами одолеть превосходящего противника, но при этом свести к минимуму жертвы среди защитников. Так на Корейском полуострове становится истиной парадоксальная в своей простоте мысль: чтобы сберечь население, необходимо его беречь.

Счастье, разделённое с другими, приносит радость. Страдание, разделённое с другими, объединяет. Боль – острее счастья, а потому она оставляет более глубокий след. Исторические привычки удивительно живучи: чувство единства, повторяясь, становится привычкой. Даже в современную эпоху корейцы строили и использовали горные крепости. Во время Вьетнамской войны, в которой южнокорейские войска участвовали в составе сил США и коалиции, была разработана уникальная тактическая доктрина под названием «Тактическая база роты» (Company Tactical Base)[107]. Доктрина была разработана генералом Чхве Мёнсином, командующим южнокорейскими войсками во Вьетнаме, и именно южнокорейская армия доказала её эффективность на практике. Эта тактика была рассчитана на действия на уровне роты и представляла собой радикальный отказ от стандартной тактики выслеживания и уничтожения вьетконговцев, скрывающихся в джунглях. Вместо этого корейцы занимали стратегически неудобные для противника позиции в труднодоступных местах, где враг не мог их просто проигнорировать, создавали укрепления и изолировались внутри них. Они не атаковали, а ждали, пока противник нападёт сам.

«Тактическая база роты» казалась американским военным абсурдной затеей. По сути, это было средневековое фортификационное сооружение, где крепостные стены просто заменили колючей проволокой и траншеями. Американцы были в ярости и протестовали, считая, что корейцы хотят просто отсидеться в безопасности в своих отсталых укреплениях. По свидетельствам ветеранов, с которыми я беседовал, над головами корейских солдат, возводивших эти базы, часто свистели пули – это американские военные, пролетавшие на вертолётах или проезжавшие мимо на бронетехнике, открывали предупредительный огонь в знак протеста. Однако вскоре те же самые американцы уже бросали корейцам подарки – бутылки виски Johnnie Walker.

«Тактическая база роты» стала идеальным воплощением традиционной корейской военной доктрины: «нанести наибольший урон противнику, сохранив в живых как можно больше своих». Американские военные и вьетконговцы были шокированы боевой мощью корейских подразделений и оборонительными возможностями корейских баз. Эта тактика принесла ошеломляющие результаты во вьетнамской войне. Битва при Ча Бинь Донг (вьет. Trà Bình Đông) стала классическим примером успешного применения «Тактической базы роты». В этом сражении одна рота южнокорейской морской пехоты численностью 294 человека потеряла всего 15 бойцов, уничтожив при этом от двух до трёх тысяч солдат противника. После этого сражения лидер Северного Вьетнама Хо Ши Мин отдал приказ своим войскам: «При столкновении с корейскими частями – немедленно отступать, избегая боя».

«Тактическая база роты» стала основной доктриной современной войны и по сей день остаётся одним из излюбленных методов американских экспедиционных сил. Однако сегодня ни одна иностранная армия не использует корейскую тактику в её исходном виде. Корейская тактика обороны на уровне роты, как и традиционная оборона горных крепостей на Корейском полуострове, не предусматривает путей отступления. Вероятность победы высока, как и высоки шансы, что всем удастся выжить. Но в случае поражения погибнут все. Кроме того, последствием массового уничтожения гарнизона будет захват врагом всей оборонительной системы. Принято считать, что корейцы, традиционно искусные в обороне крепостей, являются нацией изобретательной, но не слишком храброй. Это не так: запереться в крепости, а затем держать её оборону – значит биться поистине отчаянно, бросая вызов судьбе и дерзко идя навстречу неизвестности.

Благодаря моему отцу, морскому пехотинцу, участвовавшему во Вьетнамской войне, у меня была возможность встретиться и взять интервью у ветеранов морской пехоты, принимавших участие в обороне района Туихоа во время Вьетнамской войны[108]. Увиденные ими картины гибели товарищей показали, насколько страшно было находиться внутри укреплений и выдерживать штурм. Морпех с оторванными ногами, ухватившийся за лодыжку вьетконговца, пытающегося проникнуть в укрепление, и волочащийся за ним по земле; морпех, перед смертью обхвативший вьетконговца, намертво сцепив пальцы в замок, да так и застывший; морпех, который, истратив все патроны и не успевая перезарядиться, подорвал себя и наступающих врагов ручной гранатой, – от одного лишь описания этих сцен бросает в дрожь.

Любопытно, что во время службы в армии южнокорейские морпехи страшно ненавидели друг друга. В 1960–1970-х годах в южнокорейском корпусе морской пехоты творился произвол, который не укладывается в человеческое понимание. Младшие по званию подвергались всем унижениям, какие только можно вообразить, а старослужащие и офицеры все как один были для солдат теми, кого, «если начнётся война и выдадут боевые патроны, надо пристрелить раньше врага». Однако стоило им оказаться в условиях, подобных «обороне в горной крепости», как они неожиданно превратились в самоотверженных воинов. Вошло в привычку идти в бой с несколькими гранатами на поясе, чтобы подорвать себя вместе с противником, прорвавшимся в укрепления, и защитить товарищей. Оборонительные действия в крепостях в досовременную эпоху были, несомненно, не менее отчаянными. Более того, учитывая суровые условия тех времён, можно предположить, что они были ещё более жестокими.

Принципы горной крепостной обороны применялись не только на суше, но и на море. Для Корейского полуострова, окружённого водой с трёх сторон, военный флот (кор. 수군, 水軍, букв. «водная армия»)[109] неизменно играл ключевую роль. В середине периода Корё в качестве военных кораблей использовались корабли квасон (кор. 과선, 戈船, «корабль-копьё»). В отличие от китайских кораблей с тем же названием, корейские квасон буквально соответствовали названию: их борта были усеяны множеством пик, направленных остриём наружу, напоминая бока ежа. К началу эпохи Чосон эти корабли эволюционировали в комсон (кор. 검선, 檢船, «корабли-мечи»). По сути, квасон и комсон представляли собой плавучие частоколы с функциями крепости. Конструкция была намеренно сделана аномально прочной, чтобы протаранить вражеское судно при столкновении с ним. Кроме того, внутреннее пространство было разделено на два контура на случай проникновения противника на борт. Эта система повторяла устройство крепостей: даже преодолев внешнюю стену (кор. 외성, 外城, «внешняя крепость»), враг сталкивался со второй линией обороны – внутренней стеной (кор. 내성, 內城, «внутренняя крепость»). Пространство между ними (та самая kill zone) предназначалось для уничтожения попавших в ловушку вражеских бойцов. Внутреннее пространство кораблей квасон позволяло уничтожать проникших на борт врагов, а также отвоёвывать назад захваченные ими судна.

Разработанные в конце эпохи Корё «корабли-башни» нуджонсон (кор. 누전선, 樓戰船, «суда с наблюдательными вышками») можно считать полноценными крепостями. Они воплотили ключевые характеристики крепости – «высоту» и «обзор». Эти корабли получили в Китае репутацию самых прочных судов в мире. Ещё бы: крепости ценят именно за их несокрушимость. «Корабль-башня» стал прямым предшественником главного корабля военного флота эпохи Чосон – двухпалубного корабля пханоксон (кор. 판옥선, 板屋船) со сторожевыми вышками. Пханоксон – это уже настоящие плавучие крепости: высокие, неприступные и неторопливые. Сама конструкция этих кораблей не позволяла им преследовать вражеские суда: они ждали, пока противник их окружит. Во время Имджинской войны корабли пханоксон, оказавшись в кольце вражеских кораблей, обрушивали на них шквал стрел и снарядов, добиваясь значительного превосходства в соотношении потерь[110]. Таким образом, принцип горной крепости «максимальные потери врага при минимальных своих» применялся и в морских сражениях.

Уместно задаться вопросом: разве не является такой же крепостью японское судно атакебунэ (安宅船), участвовавшее в Имджинской войне в качестве флагманского корабля? Однако, когда японцы называли это крупное судно «морским замком», они лишь подчёркивали его размеры и внушительность – но по конструкции своей крепостью оно не являлось. По сути, это были корабли с надстроенным двухэтажным домом (что и отражено в названии: буквально первые два иероглифа 安宅 означают «безопасное жилище»). Обширное пространство между корпусом корабля и верхней палубой служило казармой для размещения войск и припасов. Можно образно назвать эту часть судна «складом для хранения боевых сил». Верхний ярус был построен как жилое помещение или наблюдательная башня, но фактически представлял собой скорее «пентхаус» командира. В столкновениях с корейскими кораблями атакебунэ неизменно терпели поражение. Что неудивительно: при столкновении крепостной стены с жилым домом результат предсказуем.

Корабли-крепости пханоксон наглядно демонстрируют, как принципы горной обороны были усвоены и всесторонне реализованы жителями Корейского полуострова. Теперь же вернёмся на сушу, чтобы поговорить о месте, где важнейшая персона – ван – занимался важнейшими делами. Речь о столице. Корейские правители не могли позволить себе отказаться от крепостной стратегии в том числе и при строительстве столичных городов – от этих принципов невозможно было отступить, ведь столица была самым желанным трофеем для китайской армии. Археологи и историки делят корейские крепости на три типа: горные, равнинные и крепости смешанного типа (комбинация равнинных и горных укреплений). Последние устроены следующим образом: вход расположен относительно низко (как в равнинных крепостях), но последний рубеж обороны находится на самой высокой точке (по принципу горных крепостей)[111]. Если задуматься, существование таких крепостей совершенно логично. Глубоко в горах невозможно вести административную работу и оформлять документы. Когда начиналась война, местным жителям было разумнее сначала укрыться за крепостными стенами, чем карабкаться по диким горным тропам, – и уже оттуда осуществлять дальнейшее безопасное перемещение. Однако если речь идёт о столице, сердце государства, дело обстоит иначе.

Когда центр государства расположен на крутых горных склонах – это крайне неудобно. Столица – это центр мира, а дворцовый комплекс – сердце этого центра. Если такое пространство буквально «налеплено» на горные склоны, это создаёт не только административные проблемы, но и режет глаз на уровне базовых инстинктов. Я рассмотрю эту проблему на примере эволюции столиц государства Когурё.

Первой столицей Когурё была крепость Чольбонсон (卒本城)[112]. Хотя точное её местоположение остается неясным[113], исторические источники однозначно свидетельствуют, что это была горная крепость. И это абсолютно закономерно. Когда Чумон (Тонмёнсон-ван) основал государство Когурё, он был, по сути, военачальником-фрилансером, сумевшим бежать из родного Пуё и собрать собственную армию. По современным меркам его можно сравнить с основателями чеболей[114] первого поколения. Когурё в те времена было чем-то вроде частной военной компании или военного предприятия. По современным меркам на их счету наверняка было немало тёмных дел. В любом случае совершенно неудивительно, что первая столица Когурё представляла собой военную горную крепость. Раз столица была крепостью, что же представлял из себя дворец? Первая так называемая королевская резиденция Когурё была простой хижиной с соломенной крышей. Вернее будет сказать, что это была не столица государства, а главная база воинов, жаждущих военных побед. По-видимому, Когурё позже построило равнинную крепость недалеко от Чольбонсон. Однако это лишь предположение, не подтверждённое серьёзными историческими источниками. Здесь нам важно запомнить лишь одно: отправной точкой Когурё как государства была именно горная крепость.

Всё изменилось, когда на престол взошёл ван Юри, родной сын Чумона и второй правитель Когурё. Благодаря успехам отца Юри досталось в наследство уже полноценное государство. Пусть ещё слабое, но требовавшее уже не временного лагеря, а настоящей столицы. Ван Юри перенёс столицу на северный берег реки Амноккан. Ею стала равнинная крепость Куннэсон (國內城) в месте слияния нескольких рек. Это дало стратегические преимущества в логистике и коммуникациях. Но была одна проблема: Куннэсон располагалась на узкой равнине между двумя горными хребтами. В случае вторжения враги могли легко окружить город, контролируя высоты. Поэтому на ближайших горах построили горную крепость Хвандосансон (丸都山城). Хвандосансон была «тыловой крепостью» и в то же время «горной столицей», откуда в случае масштабной войны, когда столица оказывалась под угрозой нападения врага, велось командование боевыми действиями и где руководители государства, поставив на кон свою судьбу, оборонялись до самого конца в решающем бою.

По мере расширения государства Когурё город Куннэсон стал слишком тесен для столицы, кроме того, он не имел возможностей для роста из-за ограничений рельефа. Столицу перенесли на территорию современного Пхеньяна. Хотя Когурё зародилось к северу от реки Амноккан, оно в итоге стало государством Корейского полуострова. Здесь нельзя не указать на распространённое среди корейцев заблуждение, но о нём – в разделе ниже. Идентичность Когурё была сформирована ожесточённой борьбой против китайских колониальных сил – четырёх ханьских округов, которые были созданы империей Хань после уничтожения Древнего Чосона к югу от реки Амноккан. В 313 году Когурё уничтожило последний из этих округов – Наннан, окончательно изгнав китайцев с Корейского полуострова.

Когда современные корейцы смотрят на древнюю историю сквозь призму своего мировоззрения, они допускают ошибку. Для людей, родившихся и выросших на Корейском полуострове, Маньчжурия кажется утраченной землёй. Контроль Когурё над Маньчжурией видится им как продвижение вглубь континента, отражающее былое величие предков. Однако восприятие когурёсцев было иным. Для них как раз таки продвижение на юг, а не на север, было и развитием, и восстановлением справедливости. Поэтому Когурё стало по-настоящему цельным государством только после переноса столицы в Пхеньян. Первой королевской резиденцией Когурё стал дворец Анхаккун (安鶴宮), расположенный в восточной части современного Пхеньяна, – то была «равнинная» резиденция вана. Когурё также построило для неё «тыловую крепость» и «горную столицу» – крепость Тэсонсансон (大城山城)[115].

Пэкче и Силла также строили тыловые горные крепости, дополняющие их равнинные столицы. Сабисон (泗沘城), столица Пэкче, имела свою пару – крепость Пусосансон (扶蘇山城). Столица Силла город Вангён (王京) был защищён крепостью Намсансинсон (南山新城), расположенной к юго-востоку от города. Это стратегически важное направление: крепость находилась в тылу относительно угроз со стороны и Пэкче, и Когурё, и, что самое главное, китайской империи Тан. Намсансинсон становилась местом последнего сопротивления, когда равнинная столица Вангён сдавалась врагу.

Тыловые горные крепости отражают уникальный образ мышления жителей Корейского полуострова и местных королевских династий. Тот факт, что эти крепости намеренно строились для ситуации осады, демонстрирует принципиальную установку: не только местное население и военные, но и само государство готово было отрезать пути к отступлению и стоять насмерть. В такие моменты даже высшая аристократия делила судьбу с простым народом.

Здесь кроется характерная черта сообщества общей судьбы[116]. Я вовсе не утверждаю, что люди эпохи Трёх государств на Корейском полуострове обладали бесклассовым коллективным сознанием. Если бы это было так, то и классов бы вовсе не существовало. Между тем явно прослеживаются определённые различия в тенденциях: в отличие от Китая, Японии и Европы, где правящий класс воспринимал простых людей как чуждых им существ, в Корее наблюдалась иная картина.

Не стоит рассматривать конфликт между Когурё и Китаем только лишь с националистических позиций. Да, китайский экспансионизм напоминал ненасытное чудовище, постоянно растущее в размерах, но и Когурё, если взглянуть со стороны, тоже мало походило на государство, соблюдающее правила приличия. Древнее царство, которым так гордятся корейцы, было мастером вторжений, пограничных конфликтов и грабежей. Если судить беспристрастно, в противостоянии Когурё и Китая и его эскалации следует винить обе стороны. Так или иначе, под угрозой масштабного нападения китайцев Когурё вновь перенесло столицу – на этот раз в Пхеньянсон (平壤城)[117], ставший четвёртой и последней столицей. Наконец-то равнинная столица и горная крепость объединились, образовав единую крепость смешанного типа.

Пхеньянсон – это одновременно и шедевр фортификации, и странный полёт фантазии, собравший все корейские представления о крепостях в одном строении. В соответствии с изменением рельефа от равнинной местности к горной, крепость состояла из внешней, средней, внутренней и северной частей, последовательно переходя от сооружений равнинного типа к горным укреплениям. Враги, вторгавшиеся в столицу, ошибочно принимали Пхеньянсон за обычную равнинную крепость и сходили внутрь. Однако вскоре они оказывались в ловушке «средней крепости», а если прорывались сквозь неё, вновь попадали в западню – на этот раз «внутренней крепости». К этому моменту их уже ждали последние защитники Когурё, которые заранее – вернее даже, с самого начала – заняли ключевые высоты и теперь наносили захватчикам сокрушительный удар. Выжить после такого поражения было почти невозможно – ведь теперь приходилось пробиваться обратно, сокрушая стены: из «внутренней крепости» в «среднюю», из «средней» во «внешнюю». Но даже если противнику удавалось преодолеть крепостные стены, далее он вновь сталкивался с препятствием: Пхеньянсон был окружён естественным рвом – речными водами, причём все ворота выводили не к мостам, как можно было ожидать, а прямо к воде. Чтобы найти мост, приходилось петлять по узким тропам. К тому времени, когда беглецы наконец добирались до моста, их колонны уже успевали запутаться, создавая затор, и тут-то их настигали затаившиеся в засаде воины Когурё.

Крепость Пусосансон в Пэкче тоже считается внутренней крепостью столицы Саби. Однако Пхеньянская крепость – это крайне основательное фортификационное сооружение. Она представляет собой небольшой город, включающий дворец, но одновременно является ловушкой, имитирующей город. Двойные стены внешней и внутренней крепостей – конструкция, распространённая как на Востоке, так и на Западе, но редки случаи, когда вся конструкция, как в Пхеньянской крепости, спроектирована как котёл[118], предназначенный для заманивания и последующего уничтожения максимального числа врагов. Это также пример того, насколько жители Корейского полуострова ненавидели китайское население. Идея о том, что нужно убивать как можно больше врагов, когда есть возможность, нашла воплощение в архитектуре: так появилась Пхеньянская крепость.

Особенность, делающая это произведение искусства несколько абсурдистским, заключается в том, что Пхеньянская крепость была оружием одноразового применения. Стоило врагу увидеть, как она устроена внутри, как крепость теряла свои функции ловушки. В 612 году Когурё задействовало Пхеньянсон лишь перед лицом смертельной угрозы. Флот китайской империи Суй под командованием генерала Лай Хуни (來護兒) пересёк море, и 50 000 солдат пошли в атаку на крепость. Одновременно сухопутные силы во главе с главнокомандующим Юй Чжунвэнем (于仲文) – более 300 000 воинов – также двинулись на Пхеньянсон. Если бы две армии соединились у стен крепости, участь Когурё была бы предрешена.

Когурё решило сначала разгромить высадившиеся десантные войска Лай Хуни. Для этого они притворились побеждёнными и заманили врага внутрь Пхеньянской крепости. Когурёсцы намеренно позволили врагу увлечься грабежом, завлекая их всё глубже в крепость, а затем перешли к полному уничтожению. В это время число воинов Суй, вошедших в Пхеньянсон, составляло 40 000 человек, которых Лай Хуни отобрал, исключив истощённых и раненых солдат. Битва началась с внезапного появления отряда смертников из 500 человек во главе с Конму (младший брат вана Ёнъяна; позже он сам возглавит Когурё под именем вана Ённю), который вступил в бой с врагом. Из 40 000 китайских воинов живыми вернулись лишь несколько тысяч.

Китайские исторические хроники описывают Конму как «воина беспримерной храбрости и воинской доблести». Разумеется, раз именно он возглавил отряд смертников, можно с уверенностью сказать, что он был лучшим из лучших, кого только могло найти Когурё в тот момент. В подобной критической ситуации любое государство постаралось бы назначить самого достойного командира. И всё же: речь идёт о битве, где против сорока тысяч сражались пятьсот бойцов. Как бы хорошо ни сражался отряд, реальность – это не китайский боевик, где главный герой летает по небу. Безусловно, Конму и его воины – бесспорные герои войны, но гибель 40-тысячной суйской армии стала возможной благодаря продуманному устройству Пхеньянской крепости.

Когда десант, который должен был обеспечить снабжение 300-тысячной армии Юй Чжунвэня, бесследно исчез, Юй Чжунвэнь был вынужден повернуть назад на самых подступах к Пхеньянской крепости. В тот момент, когда суйские войска наполовину переправились через реку Сальсу[119], их атаковала армия Когурё под командованием Ыльчи Мундока. Так началась битва при Сальсу. Из 305 тысяч суйских солдат только 2700 человек смогли вернуться живыми. В этой войне вся территория Когурё стала одной сплошной крепостью, а в основе военной стратегии по-прежнему была установка «при каждом удобном случае сокращать численность китайского населения».

Когурё одержало триумфальную победу – но устройство Пхеньянской крепости отныне не было тайной. В 614 году, во время четвёртого вторжения Суй, Лай Хуни, уже зная секреты крепости, вновь подошёл к её стенам, полный решимости на этот раз уничтожить Когурё любой ценой. На этот раз когурёсцы сделали ставку не на войну, а на дипломатию. Они сумели договориться со всеми ключевыми фигурами Суй (кроме собственно Лай Хуни), поскольку сражаться против уже изучившего их тактику противника было бы слишком рискованно. Лишь Лай Хуни остался непреклонен. В итоге его буквально силой оттащили с поля боя собственные соратники, поддавшиеся на уговоры Когурё.

После того как устройство Пхеньянской крепости стало известно Китаю, она потеряла свою сокрушительную силу, даже после падения Суй и прихода к власти династии Тан. В 661 году, во время второго вторжения Тан, крепость была осаждена армией Су Динфана (蘇定方). В этот раз Когурё пришлось с трудом отражать атаки танских войск за пределами крепостных стен. В 668 году, во время третьего вторжения, объединённые силы Тан и Силла наконец смогли открыть ворота Пхеньянской крепости, что наконец привело к падению Когурё. Конечно, Когурё, выдержавшее семь масштабных столкновений с Китаем, уже было истощено и практически утратило возможность функционировать как государство. Но если бы секрет крепости оставался неизвестным, Тан пришлось бы предпринять ещё одно-два вторжения. Подытоживая, можно сказать, что Когурё родилось в горной крепости – и погибло в ней же.

Столичная крепость Кэгён (开京) в Корё была прямым наследником пхеньянской крепости Когурё. Её структура представляла собой ступенчатую систему, где каждый следующий уровень (внешние стены – внутренние стены – императорская крепость – дворцовый комплекс) располагался всё более высоко над уровнем земли, а последним рубежом обороны была гора Сонаксан. Скажу прямо: вопреки тому, что пишут многочисленные корейские книги и статьи, чьи авторы увлечены безосновательной эстетизацией и националистическим пафосом, это не имело ничего общего с «почитанием природы». То, что крепости в Пхеньяне и Кэгёне как будто приникли к горам, объясняется не сентиментальностью, а попросту военной целесообразностью.

Корейские горные крепости развивались под влиянием двух ключевых факторов: географических особенностей Корейского полуострова и соседства с Китаем. Эти условия стали настолько естественными, что в итоге даже столицы оказались встроены в эту оборонительную систему. Корейский характер формировался наполовину на рисовых полях, наполовину – в горных крепостях, качаясь на качелях между миром и войной. Однако в этой формуле кое-чего не хватает. Корейское уравнение войны будет иметь завершённый вид, только когда мы добавим к крепостям «стрельбу».

Чтобы выжить на Корейском полуострове, нужно убивать как можно больше чужих, теряя как можно меньше своих. «Разве это не относится к любой войне?» – спросите вы. Но когда противник – Китай, это становится критически важным. Соотношение потерь в пользу своей армии – это минимальное условие для окончательной победы. Это не просто желательно, а необходимо как воздух. Этот принцип определил приверженность корейцев конкретному типу оружия, а именно – дальнобойному. До появления пороха символом полуострова был лук.

Кочевые племена с севера[120], проникшие на Корейский полуостров, в процессе смешения с земледельцами юга и формирования корейской идентичности заложили две незыблемые традиции. Первая – это ханбок, традиционный корейский костюм.

Ханбок полностью сохраняет структуру хуфу (胡服, «одежда кочевников Северо-Восточной Азии»)[121], главной особенностью которого являются удобные для движения штаны. В большинстве традиционных костюмов земледельческих культур мира, включая Китай и Японию, и мужчины, и женщины носили одежду в форме юбки. Изначально штаны костюма хуфу были предназначены для верховой езды. Попав на Корейский полуостров, хуфу, не теряя своей базовой структуры, стал одеждой для тех, кто должен был безустанно находиться в постоянном движении ради выживания.

Корейский лук относится к северной кочевой традиции и представляет собой композитный (составной) лук[122]. Композитный лук изготавливается из двух или более разнородных материалов. При изготовлении корейского лука, технология которого сохранилась с древних времён, используют сочетание рогов парнокопытных и древесины. При этом рога должны быть толстыми, длинными и иметь простую форму. Лучше всего этим требованиям соответствуют буйволы и яки. Однако на Корейском полуострове нет ни тех ни других. Поэтому в хрониках эпохи Чосон сохранились подробные записи об импорте буйволиных рогов из Юго-Восточной Азии для изготовления луков[123]. Хотя жители Корейского полуострова на протяжении тысячелетий использовали лук в качестве основного оружия, они неизменно выбирали материалы, отсутствующие в регионе. Несмотря на все трудности, им каким-то образом удавалось обеспечивать поставки этих материалов для подготовки к войне. Похожих случаев практически нет в мировой истории. Это показывает, насколько важны были характеристики дальнобойного оружия для жителей полуострова.

Корейский композитный лук обладал тремя ключевыми преимуществами, которые делали его по-настоящему особенным для корейцев. Первое – это, конечно, впечатляющая мощность каждого выстрела. Многие уделяют внимание исключительно этому аспекту, но я смотрю глубже. Возьмем, к примеру, англичан, ещё одну нацию лучников. Их традиционный длинный лук (англ. longbow), изготовленный из тиса, представляет собой простой цельнодеревянный лук. По силе отдельного выстрела он превосходит корейский лук. Однако вопрос в том, как долго, как много и как быстро можно стрелять. Здесь проявляется второе преимущество композитного лука – его размер и вес.

Английские и японские луки, изготовленные исключительно из дерева, для достижения необходимой дальности и пробивной силы должны быть очень длинными. Соответственно, они тяжелее. Это увеличивает время перезарядки и прицеливания. Для обороны корейских горных крепостей, где гарнизону приходилось противостоять китайской армии, превосходящей в сотню раз, такие луки были непригодны. Противник непрерывно штурмовал стены. Чтобы успевать быстро перемещаться в ограниченном пространстве горной крепости или среди сложного рельефа и препятствий, одновременно продолжая перезаряжать лук, требовалось компактное оружие. Вот так композитные луки, которые изначально были созданы кочевниками для удобства перезарядки, прицеливания и стрельбы с лошади в степных условиях, стали незаменимым оружием для корейских земледельцев.

Третий важный элемент – это мягкость. Для корейцев, вынужденных противостоять многочисленным вражеским войскам, вторгавшимся в их страну, было критически важно, чтобы каждый воин мог натягивать и выпускать стрелы максимальное количество раз. Поэтому для достижения сопоставимой мощности выстрела требовалось минимально возможное усилие натяжения (растягивающее усилие). Для сравнения: английский длинный лук XVI века требовал колоссального усилия в 70 кг для одного выстрела. Современному человеку такая сила кажется невозможной. Нет, в принципе, это возможно – просто придётся, подобно средневековым английским лучникам, искривить скелет и сломать все зубы от постоянного напряжения. Конечно, это тяжело, но если с тренировками любезно поможет инструктор, избивая будущего лучника плетью до кровавых ран, то любой современный мужчина из страны как минимум среднего уровня развития, с его телосложением и питанием, сможет этого добиться. Если пожертвовать здоровьем и долголетием, человеческое тело способно на большее, чем мы думаем. Но всё это не отменяет главного: вопрос в том, сколько таких выстрелов можно сделать подряд.

Для жителей Корейского полуострова, которым приходилось максимально часто натягивать тетиву против вторгшихся врагов, идеальным решением стал композитный лук кочевников. В эпоху Чосон стандартным требованием для мужчины призывного возраста была способность натянуть тетиву 20 раз подряд. По сравнению с английским длинным луком корейский лук требовал значительно меньшего растягивающего усилия – обычно всего 16–23 кг, что уже вполне посильно: если перевести это на язык тренировок с тягой штанги, один цикл стрельбы из корейского лука эквивалентен подходу из 20 подъёмов штанги, что вполне соответствует норме здорового мужчины. Однако одной только конструкции лука было недостаточно, чтобы одолеть численно превосходящего врага. Требовалась эволюция и самих лучников, результатом которой стала точность стрельбы. Бесполезно выпускать стрелы, если каждый выстрел не поражает цель, – ведь враги будут продолжать неудержимо наступать. Поскольку частота стрельбы объективно ограничена, корейцам пришлось стать нацией метких стрелков. Точность стала качественным (量, Quality) ответом на китайское количественное (質, Quantity) превосходство.

На Корейском полуострове в досовременную эпоху умение стрелять из лука было равнозначно способности воевать. Когда Квак Чэу (郭再祐), герой Имджинской войны и наиболее известный лидер ополчения Ыйбён, набирал добровольцев, он призывал их так: «Неважно, высок ли твой статус или низок, – если ты храбр и умеешь обращаться с луком и стрелами, вставай на защиту страны». Стрельба и была самим боем. Корейцы сами считают себя нацией, искусной в стрельбе. В качестве примера они часто приводят достижения в олимпийской стрельбе из лука, хотя я не вижу научного способа доказать эту связь. Однако традиционно это мнение разделяли также Китай и Япония. Американские военные, участвовавшие в совместных учениях с южнокорейскими войсками, дают схожие оценки: «Эти азиаты поразительно точно стреляют, будь то из ружей или из пушек». Корейцы действительно крайне требовательны к точности выстрелов. Но способность точно целиться – это средство, а не цель. Конечная цель всегда заключается в соотношении потерь в свою пользу. Поэтому совершенно закономерно, что, когда наступила эпоха пороха, жители Корейского полуострова столь же фанатично увлеклись артиллерией.

В 1380 году объединённая флотилия японских пиратов (крупнейшая за всю историю их нападений на Корейских полуостров) атаковала Корё. В основном об этой войне на море помнят только по битве при Хвансане (荒 山大捷), где Ли Сонге уничтожил более 10 тысяч пиратов, оставив в живых лишь около 70 человек. Ставший героем Корё, Ли Сонге всего 12 лет спустя основал новую династию. Но битве при Хвансане предшествовало морское сражение у Чинпхо (鎭浦海戰), где флот Корё, имея всего около 100 кораблей, сжёг 500 японских судов – кораблей объединённых сил пиратов – с помощью пороховой артиллерии. В сражении у Чинпхо участвовал в качестве заместителя командующего Чхве Мусон (崔茂宣), главный разработчик пороховых технологий. С точки зрения общей перспективы войны систематическое применение пороховых орудий, впервые организованное на полуострове, лишило объединённых пиратов кораблей для отступления, поставив их в положение, где им уже был подписан смертный приговор. Конечно, полный разгром дался нелегко (в битве при Хвансане сам Ли Сонге едва не погиб), но в любом случае судьба японских пиратов была предрешена – они были обречены на полное уничтожение на Корейском полуострове.

Корейцы, склонные к националистическим настроениям, просто помешаны на истории корейских луков. Характерный пример – их убеждённость в превосходстве чосонских луков над японскими ружьями европейского производства. Однако нам следует рассматривать оборону горных крепостей и стрельбу в контексте эволюционной гонки вооружений. Чосон был государством, придававшим огромное значение огневой мощи артиллерии. Во время Имджинской войны Чосон значительно превосходил Японию по характеристикам и количеству артиллерийских орудий, которые обслуживались группами в несколько человек. Однако корейцев ждал шок в противостоянии индивидуального стрелкового оружия, где они ожидали сохранить превосходство: «С нашей стороны – луки, а у врага – фитильные ружья (аркебузы)[124], завезённые из Европы!» Эти фитильные ружья и их роль в Имджинской войне стали предметом многочисленных дискуссий и гипотез. Многие из этих обсуждений проистекают из попыток развенчать традиционное представление о том, что «Чосон пострадал из-за японских аркебуз».

Стрелки из этих ружей составляли лишь часть японской армии, а мощность и эффективность аркебуз были несравнимы с современным огнестрельным оружием. Эффективная дальность стрельбы не превышала 50 метров. Чтобы произвести выстрел, необходимо было перевернуть ружьё дулом вверх, последовательно заложить порох и пулю, протолкнув их шомполом, насыпать пороха на затравочную полку, после чего поджечь фитиль. До полного сгорания фитиля нажать спусковой крючок, чтобы пламя воспламенило порох, и тогда порох в стволе взрывался, выталкивая пулю, – наконец происходил выстрел. Стандартное время перезарядки составляло 1 минуту. Опытный стрелок мог сделать два выстрела в минуту, новичку требовалось до 2 минут[125]. Аркебуза объективно имела множество ограничений. Так что же, действительно сетования чосонцев и современных корейцев – «это всё из-за их проклятых ружей» – были всего лишь фантазией?

В анналах династии Чосон (кор. 조선왕조실록, «Чосон ванджо силлок») подробно зафиксирован диалог между посланниками Квон Юля, корейского главнокомандующего во время Имджинской войны, и Кониси Юкинага, командующего авангардом японской армии. Японский посланник, обращаясь к корейскому представителю Ким Ынсо, указал на его лук и спросил: «Вы так искусны в стрельбе из лука – почему же вы всякий раз терпите поражение?» Ким Ынсо ответил: «Из-за ваших ружей». На это японский посланник возразил, что это не может быть причиной, и привёл следующие аргументы:

«Вы что же, учите нас побеждать?» – ехидно спросил Ким Ынсо, и японский посланник ответил риторическим вопросом: «Разве то, о чём я сказал, не очевидные вещи для нас обоих?» Другими словами, люди той эпохи прекрасно осознавали недостатки фитильных ружей по сравнению с луками – ровно так же, как их описывают современные исследователи. Распространённое мнение, будто в начале войны корейские солдаты терпели поражение из-за страха перед японскими ружьями и грохота их выстрелов, является не более чем фантазией потомков: в конце концов, корейские пушки гремели куда громче.

Аркебузы действительно превосходили луки как оружие. Ярким доказательством служит то, что после Имджинской войны Чосон активно начал готовить собственных аркебузиров, а империя Цин во время экспедиций против русских (羅禪征伐)[129] задействовала корейские подразделения стрелков из ружей. Когда корейская армия сдала войскам Цин горную крепость Намхансансон, то исключительно из-за нехватки продовольствия, а не потому, что не могла сражаться[130]. Напротив, цинская армия была впечатлена боевыми навыками корейской армии, и особенно серьёзной проблемой для них стало мастерство корейских аркебузиров.

При стрельбе из ружья не требуется таких физических усилий, как при натяжении тетивы лука. Физическая выносливость – это движущая сила и «топливо» войны. Лук требует сил не только для натяжения – удерживание тетивы в натянутом состоянии во время прицеливания также быстро истощает силы.

И при натяжении, и в процессе прицеливания необходимо сохранять «правильную стойку», как при поднимании штанги. По сути, это упражнение на выносливость, но когда тебе приходится делать то же самое в реальных боевых условиях, задача значительно усложняется. Поэтому главное преимущество ружья над луком – не огневая мощь и не порох, а спусковой крючок. Хотя энергия порохового заряда, передаваемая пуле, действительно важна[131], решающее значение имеет то, что для выстрела требуется лишь нажатие пальца: это сохраняет силы для прицеливания и меткой стрельбы. В случае прицельной стрельбы ружьё, в отличие от лука, позволяет долгое время оставаться в укрытии, наблюдая за противником и прицеливаясь, без необходимости удерживать тетиву в напряжении.

Для корейцев пушки были, по сути, «мощными луками» – их объединяло то, что и те и другие стреляют. Горные крепости и стрельба – это неразлучная пара. Крепости на возвышенностях представляют собой идеальные позиции для поражения поднимающегося противника, а стрельба является наиболее рациональным действием в условиях горной обороны. Наиболее ярким примером сочетания традиционной корейской тактики крепостной обороны и стрельбы стали события в Лос-Анджелесе во время беспорядков 1992 года.

Тогда Лос-Анджелес оказался охвачен волнениями, начатыми афроамериканской общиной. В условиях полного паралича городской администрации и правоохранительной системы магазины в Корейском квартале стали желанной добычей для мародёров. Когда стало ясно, что полиция не собирается защищать их район, корейская община быстро самоорганизовалась. Они сформировали отряды самообороны, вооружились огнестрельным оружием, заняли стратегические позиции на крышах зданий и начали «крепостную оборону». Этим корейцы произвели неизгладимое впечатление на американское общество, и по сей день их называют Rooftop Koreans («корейцы на крышах»). Их оборона, подобная защите горной крепости, была близка к совершенству.

«Корейцы на крышах» оставили в американском обществе довольно противоречивые воспоминания. Американская полиция и консерваторы оценивают их действия крайне положительно. США – страна оружия, и под влиянием германского гражданского права, сохранившегося в английской правовой традиции, здесь принято одобрительно относиться к защите частной собственности с применением силы. С этой точки зрения «корейцы на крышах» – образцовое сообщество иммигрантов, достойно воплотившее американские ценности. Для афроамериканской общины они стали кошмаром. Мародёры, вторгшиеся в Корейский квартал, все без исключения падали замертво, как только попадали в зону поражения винтовок корейцев. Участники беспорядков или их родственники наверняка могли рассуждать так: «Да, воровать телевизоры нехорошо, но разве за это полагается такое наказание – быть застреленными в голову, словно дичь на охоте?» Но суть не в том, были ли они «образцовыми гражданами» или «жёлтыми торгашами». Действия корейцев в Лос-Анджелесе – это сочетание «горной» обороны и меткой стрельбы, этот инстинктивный способ борьбы, присущий корейцам.

Если «корейцы на крышах» – это наиболее типичный пример сочетания крепостной обороны и прицельной стрельбы, то самый гениальный частный случай – это победа адмирала Ли Сунсина. Сражение у пролива Мённян (1597), где он, имея 13 кораблей, разгромил 133 вражеских судна[132], – один из самых любимых корейцами эпизодов истории. Однако многие забывают, что эта битва была тщательно спланированной Ли Сунсином комбинацией крепостной обороны и меткой стрельбы. Тот факт, что это было морское сражение, заслоняет истинную сущность боя и гениальность адмирала. В битве у пролива Мённян Ли Сунсин намеренно выбрал позицию против течения. В условиях крепостной обороны враг должен сам броситься в атаку, чтобы можно было нанести ему урон. Конечно, японцы, увидев, что адмирал командует всего 13 кораблями, рвались уничтожить своего злейшего врага как можно скорее, даже если бы им приказали не наступать. Но, стоило им броситься в атаку, как их подхватывало мощное течение пролива, и в результате их естественным образом выносило прямо под обстрел, где их ждало уничтожение.

Половину сражения Ли Сунсин был один на своём флагманском корабле[133]. Остальные корабли, устрашённые подавляющим численным превосходством врага, держались в отдалении, лишь наблюдая за происходящим. Здесь, вероятно, стоит задуматься: действительно ли страх руководил командирами остальных 12 кораблей? В то время почти все подчинённые Ли Сунсина, за редким исключением, глубоко уважали его, были храбры и преданы стране. Ошибочно и несправедливо считать, что они просто боялись погибнуть. Вернее будет предположить, что они опасались потерять последние 13 кораблей чосонского флота. Возможно, они ошибочно восприняли действия своего адмирала как отчаянный поступок героя, доведённого до крайности (как японцами, так и собственным королём Сонджо[134]) и бросившегося в самоубийственную атаку с трагической решимостью. Более разумно считать, что они пытались защитить хотя бы остальные 12 кораблей.

Битва, начавшаяся в 9 утра, развивалась не совсем так, как планировал Ли Сунсин. Изначально он намеревался казнить командующего центром Ким Ынхама, отрубив ему голову, чтобы встряхнуть остальных офицеров. Однако ситуация стала настолько критической, что времени на этот самосуд не осталось, и адмирал изменил план, решив провести «оборону горной крепости» силами одного флагманского корабля. Он чётко изложил подчинённым суть тактики боя:

Начался штурм – для японских военных, и оборона – для корабля Ли Сунсина. Японские корабли, пытаясь приблизиться к флагману, уничтожались «генеральскими стрелами» – снарядами в форме огромных длинных стрел (кор. 대장군전, 大將軍箭)[135], несли потери от пушек чиджа (кор. 지자총통, 地字銃筒) и хёнджа (кор. 현자총통, 玄字銃筒)[136].

А те, кому удавалось подойти вплотную, массово гибли, попадая под шквальный огонь пушки чхонджа (кор. 천자총통, 天字銃筒), выпускавших залпами по 300 дробовых снарядов, так называемых «птичьих яиц» (кор. 조란환, 鳥卵丸). Когда, наконец, вражеские солдаты, зацепив серпы-багры за борт флагманского корабля, начали карабкаться по этой «крепостной стене», они падали, сражённые каменными снарядами[137] и стрелами, а также пулями из ручных пушек сынчха (승자총통, 勝字銃筒)[138]. Всё утро флагман Ли Сунсина уничтожал десятки вражеских кораблей. По сути, это была вторая битва в крепости Ансисон – но на этот раз на море.

Китайские войска для противодействия корейским крепостям часто строили новые крепости рядом с ними. Если осада шла не по плану, вместо снятия блокады они, чтобы лишить корейцев их преимущества в высоте, возводили земляные насыпи (土山, «земляные горы») или земляные стены (土 城, «земляные крепости») либо наскоро строили укрепления. Яркими примерами являются битва за крепость Ансисон и сражение за крепость Пхеньян в 661 году. Вторгшаяся армия строила крепости и возвышенности – настолько много у них было солдат, что подобные безумные вещи оказывались возможными. Оба раза воины Когурё позволяли врагу завершить строительство, а затем, совершая внезапные атаки, захватывали готовые сооружения и одерживали победу. Во время Имджинской войны японский флот мыслил схожим образом с китайской сухопутной армией. Пострадав от высоты и прочности корейских кораблей пханоксон, японцы значительно увеличили размер своего флагманского судна атакебунэ. Высота обновлённого атакебунэ явно мешала плану «горной крепостной обороны», разработанному Ли Сунсином. Это стало одной из причин выбора им пролива Мённян в качестве места сражения. В итоге японцы смогли направить против флагманского корабля Ли Сунсина только свои основные боевые корабли секибунэ: лишь они могли безопасно пройти через узкий и бурный пролив.

К тому времени, когда день уже клонился к вечеру, Ли Сунсин наконец поднял сигнальный флаг, чтобы собрать другие корабли своего флота. Первым получил выговор Ан Ви, начальник уезда Кодже. «Ан Ви! Ты что, хочешь, чтобы тебя казнил военный трибунал? Неужели думаешь, что сможешь спастись бегством?» Вторым попал под горячую руку Ким Ынхам: «Я бы казнил тебя на месте, но, поскольку враг наступает стремительно, дам тебе шанс искупить вину в бою». После таких грозных слов вряд ли нашёлся бы кто-нибудь, кто осмелился бы не броситься в атаку на врага.

Ли Сунсин собрал корабли, которые до того момента лишь наблюдали за боем, и ввёл их в сражение как раз перед сменой направления течения. Он сражался в одиночку на одном корабле около трёх часов – у него было достаточно времени отдать приказ о сборе. Поэтому ответ на вопрос, почему он выбрал именно этот момент, кроется в направлении течения. Когда течение менялось, японские корабли, встретив обратный поток, автоматически отбрасывались назад, а корейские войска, воспользовавшись попутным течением, продвигались вперёд – иными словами, японские силы были вынуждены прекратить «осаду» и отступить. Не следует забывать, что Ли Сунсин изначально был офицером сухопутных войск. Он использовал те методы, с помощью которых жители Корейского полуострова противостояли миллионной армии Китая на суше:

Сорвать осаду врага.

В тот момент, когда разгромленный враг отступает, объединить группировки из одной или нескольких крепостей.

Наконец, атаковать отступавшие части противника с тыла, нанося тяжёлые потери.

Отражение набегов японских пиратов, продолжавшееся с конца эпохи Корё до начала Чосона, стало толчком к тому, что Корейский полуостров всерьёз увлёкся огнестрельным оружием. Имджинская война стала вторым поводом осознать, что без огневой мощи никак не обойтись. Здесь важно учесть одно фундаментальное ограничение Корейского полуострова. В эпоху Чосона население продолжало расти, однако демографическая ёмкость[139] полуострова достигла предела. В то время как население Китая и Японии бесконечно увеличивалось, Чосон, по сравнению с ними, становился всё слабее. Естественно, что он стремился к огневой мощи, чтобы сохранить жизни своих солдат и массово уничтожать врагов.

Экономика, приоритетом которой является сохранение каждой жизни, – это понятие, неразрывно связанное с Корейским полуостровом. Однако начиная с конца XIX столетия Корея стала катастрофически отставать именно в развитии огнестрельного оружия. Артиллерийская мощь держав, окружавших Корейский полуостров, была не по силам Чосону. Япония, превосходившая Чосон не только в численности населения, но и в огневой мощи, в результате Русско-японской войны поглотила Корейский полуостров. Но даже эта японская мощь была сметена под натиском превосходящих сил США и СССР. Освобождение Кореи пришло вместе с самым мощным оружием в истории человечества – двумя атомными бомбами, сброшенными на Хиросиму и Нагасаки. Я убеждён, что корейцы – это народ, который был сильнее всего после японцев впечатлён тогда мощью ядерного оружия.

Недостаток населения в сочетании с абсолютным отставанием в огневой мощи создавал для жителей Корейского полуострова ситуацию, которую их историческое сознание просто не могло принять. Корейская война, будучи гражданской войной, одновременно стала прокси-войной международного масштаба в эпоху холодной войны. В ходе этой войны южнокорейская армия испытала шок от огневой мощи советского оружия и численного превосходства китайских добровольцев, северокорейцы же в равной степени были ошеломлены огневым превосходством американских сил. После Корейской войны история Республики Корея и КНДР в военном плане – это реализация навязчивой идеи наращивания огневой мощи. Министерство обороны РК сейчас нередко называют «министерством артиллерии» (кор. 포(砲)방부). Южнокорейцы сами признают: их страна просто помешана на пушках и ракетах. А Северная Корея, потерпевшая экономический крах, из-за ограниченности ресурсов вложила все средства в асимметричные вооружения[140]: ядерное оружие и сопутствующие ракетные технологии.

Северная Корея не считает Южную Корею, США и Японию своими настоящими врагами. Восприятие мира в КДНР связано – так же, как и на Юге – с долгой историей Корейского полуострова, который веками сопротивлялся тому, чтобы быть поглощённым Китаем. После 2010-х годов из нескольких источников стало достоверно известно, что в Северной Корее распространено выражение: «Япония – враг на сто лет, а Китай – враг на тысячу лет». Майк Помпео, бывший госсекретарь США, в своих мемуарах раскрыл содержание секретных переговоров с Ким Чен Ыном, которые состоялись, когда Помпео был директором ЦРУ. Ниже приведён их диалог:

Этот эпизод настолько поразил Помпео, что он, ссылаясь на него, заявил: «КНДР даже не обратит внимания, если США разместят на Корейском полуострове дополнительные ракеты и сухопутные войска». Но ещё до него подобный опыт уже пережил другой политик – бывший президент Южной Кореи Ким Дэджун. Он неоднократно раскрывал содержание своего диалога с Ким Чен Иром (отцом Ким Чен Ына) во время межкорейского саммита 15 июня 2000 года:

Северокорейские власти, возможно, не преуспели в гуманитарной сфере и с моральной точки зрения, но они точно не глупы. Для Кимов не секрет, что из всех держав – «настоящего» Китая и остальных «китаев» (Японии, России и США) – собственно сам Китай представляет собой наиболее серьёзную экзистенциальную угрозу.

Северная Корея воспринимается мировым сообществом как безумный фанатик, помешавшийся на ядерном оружии. Однако было бы ошибкой считать, что Южная Корея никогда не стремилась к обладанию им. Республика Корея мечтала о ядерном оружии с момента своего основания. Первый президент страны Ли Сынман заявил на одном из последних совещаний в год Апрельской революции (1960), которая свергла его режим:

Существует мнение, что Ли Сынман стремился к развитию атомной энергетики для эффективного экономического роста, однако под «атомной энергетикой» он явно подразумевал ядерное оружие. Он рассматривал ядерное оружие как логическое продолжение пушек чхонджа, которые адмирал Ли Сунсин использовал во время Имджинской войны. Саму Имджинскую войну Ли Сынман тоже воспринимал через призму огневой мощи. Пак Чонхи в своём стремлении получить ядерное оружие был ещё более откровенен, чем Ли Сынман. Он так усердно продвигал ядерную программу, конфликтуя по этому поводу с США, что появились даже слухи о том, что ЦРУ рассматривают возможность его убийства. В итоге его, правда, убил не агент ЦРУ, а – Ким Джэгю, глава южнокорейской разведки.

Стрелы и камни, что летели в захватчиков с крепостных стен, и современные ракеты Северной и Южной Кореи обладают общим генетическим кодом Корейского полуострова. Как миниатюрная собачка, которая умещается на ладони, остаётся подвидом серого волка. Подвиды могут различаться внешне, но генетически принадлежат к одному виду. В сердцах корейцев живёт обида на сто лет одиночества без огневой мощи. На самом деле, Южная Корея искусно использовала Северную Корею с её устрашающей риторикой, чтобы привлечь внимание мирового сообщества. Пока безумный северный сосед угрожал всему миру, на Юге тихо, без лишней шумихи, разрабатывали передовые системы вооружений. В начале XXI века Республика Корея удивила мир, внезапно начав производить ряд высокотехнологичных вооружений. Благодаря КНДР, которая делала вид, что она сильная, Югу удавалось притворяться слабым, но больше притворяться не получится. Сегодня Южная Корея меняет курс и активно продвигает своё оружие на международном рынке.

В этом месте мы не можем не задаться вопросом: почему необходимо было настолько самоотверженно бороться с внешними врагами? Правящий класс, конечно, имел массу причин рисковать жизнью. Но положение основной массы населения было иным. Для обычных людей жизнь важнее всего. Даже если захватчики требуют непомерных налогов, как японцы во время Имджинской войны, – хуже смерти всё равно ничего нет. Пусть лидерами народного ополчения Ыйбён были янбаны, но настоящая армия формируется только тогда, когда к янбанам присоединяется простой народ. На протяжении всей истории жители Корейского полуострова демонстрировали способность к консолидации вне зависимости от сословий. Кроме того, жизнь простых людей была сплошной мукой. Такая жизнь не только не сулила привилегий, которые стоило бы защищать, рискуя жизнью, – она, скорее, предлагала нечто обратное. Именно здесь кроется ключ к разгадке тайны.

Для жителей Корейского полуострова природа и сельскохозяйственные земли – это объект сложной смеси любви и ненависти. Они могут проклинать их, но никогда не позволят отнять их у себя. Это напрямую связано с мировоззрением корейцев, которые одновременно и проклинают, и любят жизнь. Во время Имджинской войны в воззваниях, которые рассылали по стране двор и конфуцианские учёные, подчёркивалось: для корейцев земля – это сама жизнь, это комок смешанных чувств любви и ненависти, но сейчас настало время проявить любовь (кор. 애, 愛).

Наши предки родились на этой земле и жили на ней. Здесь наши братья и наши потомки дышат и живут, здесь мы беседовали с соседями и друзьями.

Растения края Хосо (湖西, провинция Чхунчхондо) наполовину пропитались запахом собак и овец, а горы и реки края Йоннам превратились в логова леопардов и тигров[141].

Все, кто кормился плодами этой земли, – подданные. Разве только те, кто получал государственное жалованье, должны принимать смерть?

Кто из подданных этой земли, окружённой морями (Восточным, Западным, Южным), не законный потомок династии Ли, кто из них не чосонец?

Все земли этой страны – наследие наших соотечественников. Нет ни одного места на этой земле, которое не принадлежало бы нашей стране.

Для корейцев война и мир – две стороны одной медали. Жители Корейского полуострова веками жили под угрозой смерти от нищеты, а местные династии то возникали, то исчезали под ударами внешних вторжений. Ад борьбы за выживание и нависшая тень смертельной угрозы едины, но, будучи сторонами одной медали, предстают в разных проявлениях.

Республика Корея – не то государство, что строится на основе идеологического консенсуса. Для корейцев страна – это всегда результат компромисса, достигнутого из практической необходимости. Здесь всё построено на кооперации, но, поскольку эта кооперация происходит между людьми, которые друг друга не любят, она всегда балансирует на грани срыва. Поэтому Родина не священна. Для корейцев Родина – это надоедливый старик, который вечно брюзжит по пустякам. Они ворчат вполголоса: «Когда же этот выживший из ума старик наконец умрёт?» – и в этот момент они искренны. Но в глубине души они готовы, случись с ним что, подхватить его и мчаться в больницу. Для корейцев государство – это лишь инструмент, но Корея – это судьба. Судьба не бывает правильной или неправильной – это просто что-то, что нужно смиренно принимать. Родина – не священная, но роковая неизбежность.

Оборона горных крепостей – это способ принять свою участь. Неумолимый рок являет себя не только в войнах, и корейцы применяют методы крепостной обороны, в том числе и в условиях бедствий и катастроф. В 1907 году корейцы, стихийно объединившись, начали движение за возмещение государственного долга (кор. 국채보상운동). После победы в Русско-японской войне Япония приступила к серии действий, чтобы поглотить Корейскую империю, ставшую её военным трофеем. Одним из таких действий стало превращение Корейской империи в должника с неподъёмными долгами. Японские колонизаторы фактически превратили корейскую валюту в бумажный мусор, а затем навязали Корее займы. К 1907 году сумма займов стала для Корейской империи совершенно невозвратной. Естественно, предлог, на который рассчитывала Япония, заключался в том, что, если долг не будет возвращён, ей не останется ничего другого, кроме как забрать себе страну-гаранта вместо денег. В этот момент корейцы решили собрать деньги и погасить долг самостоятельно.

Когда движение началось, волна энтузиазма охватила всю страну. Корейцы восприняли положение государства как бедствие, сопоставимое с войной. Те, кто понимал серьёзность ситуации, не могли оставаться безучастными наблюдателями, пока у них отбирали их страну. Возглавили движение за выкуп госдолга интеллектуалы – среди них почти не было людей, не осознававших последствий Русско-японской войны. Одна фраза из статьи, опубликованной 21 февраля 1907 года в газете «Тэхан мэиль синбо» и официально объявившей о начале движения за выкуп госдолга, с отчаянной настойчивостью подчёркивала:

Инициатива всё равно была в руках японцев, которые захватили все финансовые рычаги Корейской империи. Интеллектуалы включились в движение за выплату долга, чтобы сохранить в истории свидетельство того, как Япония незаконно аннексировала страну. Здесь проявилась характерная черта обороны горных крепостей – участие всех, независимо от пола и возраста. Женщины были активнее мужчин: чтобы внести свой вклад, они продавали фамильные драгоценности и свадебные украшения вроде шпилек для волос и колец. Энтузиазм низших сословий тоже был поразителен. Даже воры, совершив кражу, возвращали награбленное, узнав, что это взносы для выкупа госдолга. Бывали случаи, когда жертвовали и сами разбойники, после чего исчезали. Даже презираемые обществом куртизанки кисэн (кор. 기생) отдавали деньги и украшения. В этой корейской «обороне горных крепостей» есть парадокс: отвергнутые обществом слои жертвуют собой ради сохранения этого самого общества. На этом фоне правящий класс Корейского полуострова по меньшей мере старался демонстрировать высокие моральные принципы и великодушие – хотя бы для того, чтобы выглядеть предпочтительнее иностранных захватчиков.

Большинство простых людей, не осознавая, насколько жестока международная политика, вероятно, верили, что выплата долга действительно защитит страну. Но кампания, конечно же, провалилась. Японцы поступили предельно просто – они увеличили госдолг[142]. Это была игра с предрешённым исходом. Участникам движения не удалось защитить Корейскую империю, но они сумели добиться иного: оставить свидетельство того, что насильственная аннексия Кореи Японией произошла вопреки воле корейского народа и была результатом нечестной игры.

90 лет спустя, когда разразился «кризис МВФ» (валютный кризис 1997 года), корейцы вновь сплотились перед лицом масштабного бедствия. Внезапно оказавшись в долговой яме, Южная Корея столкнулась с беспрецедентным падением курса воны. Нужно было возвращать долги, но вона обесценивалась с каждым днём, что делало ситуацию патовой. Тогда корейцы вспомнили о золоте – самом надёжном в мире виде наличности. Началась кампания по сбору золота, в которой вновь ключевую роль сыграли женщины. Первыми инициативу проявили участницы общенациональной женской ассоциации Сэмаыль пунёхве (кор. 새마을부녀회) с акцией «Патриотическое движение по сбору колец».

Корея традиционно является страной, где женщины обладают значительной властью в экономике домохозяйств. Эта традиция восходит даже не к эпохе Чосон, а к периоду Когурё. Никто не назовёт человека, имеющего реальную властью в коллективе, выражением 바깥 양반 (кор. паккат янбан – «муж», «хозяин», буквально «внешний (т. е. не домашний) янбан»). Людей, обладающих неформальной властью, называют 안방마님 (кор. анпанманим – «жена», «хозяйка женской половины дома»). Будь то сделки с недвижимостью, инвестиции или выбор дома для семьи – всё это входило в сферу ответственности женщины. Это домохозяйки превратили Корею в «республику многоквартирных жилых комплексов». Право распоряжаться семейными ценностями – обручальными кольцами, украшениями, золотыми изделиями в виде телят или жаб – также принадлежало женщинам. Поэтому совершенно естественно, что движение по сбору золота начали именно они. Таким образом, утверждение, что президент Ким Дэджун сыграл большую роль в движении за сбор золота, верно лишь наполовину. Ким Дэджун блестяще справился с задачами развития, поддержки и международной пропаганды этой кампании. Корейцам он сумел дать надежду, а миру – показать, что Республика Корея имеет потенциал к восстановлению. Вклад Ким Дэджуна был весомым, но он избежал соблазна присвоить чужие достижения, мудро отдав все лавры гражданам.

Вопрос о том, насколько кампания по сбору золота была действительно эффективна, остаётся спорным. Бесспорно одно: она привела к снижению процентных ставок, которые МВФ изначально принудительно повысил. Это сыграло важную роль в предотвращении полного поглощения корейской экономики иностранным капиталом. Однако крайне сложно оценить в количественном эквиваленте, какое именно значение имел сбор золота в процессе вытягивания страны из болота валютного кризиса. Впрочем, в этой книге практическая эффективность сбора золота не имеет значения. Нас интересуют паттерны поведения корейцев, а не результаты их действий. Было собрано около 227 тонн золота при участии примерно 3,51 миллиона человек. В масштабах страны это означает, что каждая четвёртая семья сознательно пожертвовала личным благосостоянием. Подобные случаи крайне редки в мире, но ситуация, когда столь недовольные своим государством граждане, как корейцы, вдруг переходят на противоположную позицию, и вовсе уникальна.

Когда пандемия COVID-19 охватила мир, системные меры профилактики в Южной Корее и национальная солидарность были настолько впечатляющими, что иностранцам это казалось не просто образцовым, а почти мистическим. Если судить по атмосфере, царящей по ночам в оживлённых кварталах, корейцев вряд ли захочется назвать такими уж дисциплинированными гражданами. Но в условиях чрезвычайной ситуации все как будто переключились в режим готовности терпеть неудобства. Южнокорейская система профилактики была настолько поразительной, что российские СМИ выпустили ряд статей об эффективности кимчхи против осложнений COVID-19. Вообще корейцы имеют множество поверий, связанных с едой. Они говорят «рис – лучшее лекарство», интересуются ингредиентами, «полезными для мужской силы», и присваивают многочисленным блюдам статус «полезной для здоровья пищи». Однако на моей памяти ни один корейский интеллектуал или СМИ не заявляли, что кимчхи способно защитить от COVID-19. Если бы такие были, они бы подверглись шквалу критики со стороны не иначе как от самих корейцев. Корейцы, как мы помним, смотрят на мир «шаманистически» – но при этом ценят научный подход. В обычной жизни они суеверны, но, когда приходит настоящая беда, они без сожалений встают на сторону науки. Во время пандемии COVID-19 по всему миру распространились псевдонаучные убеждения: множились слухи, что вакцины – это заговор, что они неэффективны или что народные средства куда лучше прививок. Корея – это единственная страна, где движение антипрививочников вообще не получило поддержки и было встречено с резким неприятием.

На иностранцев, особенно западных европейцев с их глубокими традициями индивидуализма, корейское общество производило впечатление колонии бессловесных, механически двигающихся муравьёв. Французское издание Les Echos однажды опубликовало любопытную колонку, в которой утверждалось, что корейцы склонны подчиняться авторитету и пока не понимают ценности индивидуализма. По правде говоря, рядовому французу попросту невдомёк, что нет народа столь непослушного, как корейцы. В обычное время всем – от президента до чиновников министерств и даже сотрудников районных администраций – приходится буквально умолять корейцев пойти властям навстречу, и то нет гарантии, что они послушаются. В колонке говорилось, что в Корее грубо нарушается неприкосновенность частной жизни и что европейцы такого бы не потерпели. Также отмечалось, что многие корейцы учатся в школах «искусству доносительства» и живут в культуре «тотальной слежки».

Забавно, что в этой колонке успехи Южной Кореи в борьбе с эпидемией рассматривают в одном ряду с достижениями Китая, Тайваня и Вьетнама. (Видимо, для автора эти страны иероглифической культуры – это такой стандартный «комплексный обед» с фиксированным меню: гамбургер, кола, картошка фри.) Тайвань – это остров, страна с небольшой территорией и населением. Было бы странно, если бы у них были плохие показатели по сдерживанию эпидемии. Китай и Вьетнам – это однопартийные диктатуры. Авторитарные режимы вообще быстро добиваются заметных результатов. Но насколько важна скорость – столь же важна и выносливость: вскоре недовольство китайцев достигло невиданных масштабов. В колонке говорится, что Республика Корея последовала за «цифровой слежкой и репрессивными технологиями против граждан» Китая. И действительно, в Южной Корее отслеживали маршруты заражённых в реальном времени и фиксировали их личные данные. Но это стало возможным только потому, что гражданское общество дало на это согласие. Если бы южнокорейское правительство попыталось делать такое не в чрезвычайной ситуации, а в обычное время, режим бы рухнул. А как обстояли дела в Японии? Её успехи в борьбе с эпидемией были не слишком впечатляющими. Дома, на работе, в местных сообществах или на улице японцы в целом более дисциплинированны, чем корейцы. Однако когда на смену обычной повседневной жизни приходит экстремальная ситуация, им трудно сохранить порядок в изменившихся условиях. Это естественный процесс, тут нет особых оснований ни для похвал, ни для критики.

Европейцы объясняли успех противоэпидемических мер Южной Кореи особенностями менталитета земледельцев, склонных к покорности, или привычкой подчиняться в стране, имевшей опыт диктатуры. Конечно, за этим скрывается их нарциссизм: якобы в Азии не может быть порядка, превосходящего «добровольный порядок» Европы, а если и есть что-то подобное, то это не порядок, а повиновение. Здесь мы видим, что, представляя себе «азиатских крестьян», они ориентируются на европейских крепостных докапиталистической эпохи. Если же говорить правду, то крестьяне Восточной Азии, особенно Корейского полуострова, обладали гораздо большей самостоятельностью и чувством собственного достоинства, чем европейские крепостные. Исторически сложилось так, что в Восточной Азии редко встречались «рабски покорные и послушные крестьяне» в европейском понимании, а на Корейском полуострове – и подавно.

Я не утверждаю, что корейский порядок превосходит европейский. Однако, вопреки мнению многих, он и не уступает ему. Корейский порядок – это третий тип порядка, находящийся в стороне от чёткой границы, которую некоторые проводят между «хорошим» и «плохим». Пытаться объяснить все корейские явления, опираясь на европейские стандарты, – ошибка. Европейцам это простительно – ведь и корейцы столь же поверхностно подходят к анализу других континентов. Но многим корейским интеллектуалам, учившимся в Европе, давно пора избавиться от устаревшей привычки поучать «недостаточно западную» по европейским меркам Корею. Для молодёжи и читающей публики этот тренд угас ещё в середине 2000-х годов, но сами авторы, похоже, до сих пор этого не поняли.

Администрация Мун Джэина, извлёкшая немалую выгоду из достижений в борьбе с коронавирусом, совершила одну ошибку. Реакция корейцев на пандемию по своей внутренней структуре идентична тактике «выжженной земли с последующим заточением в горной крепости». Для корейцев это была до боли знакомая тактическая схема. Закрытые магазины мелких предпринимателей можно метафорически сравнить с выжженными полями, а медицинский персонал – это защитники гарнизона. В такой ситуации вполне естественно, что администрация потеряла общественную поддержку, жалея деньги на выплаты владельцам малого бизнеса и не выказывая должной благодарности медицинскому персоналу. Администрация Мун Джэина придерживалась политической стратегии, основанной на личной харизме президента. Поэтому, в отличие от Ким Дэджуна, она подавала успехи в борьбе с эпидемией как результат личных способностей или качеств Мун Джэина. Корейские избиратели не прощают подобных ошибок. Нет ничего удивительного в том, что правящая партия, настолько не понимающая собственных избирателей, проиграла следующие президентские выборы.

Корейцы готовы поддержать политика, даже если он лишь делает вид, что чутко реагирует на общественные настроения. Не потому, что не понимают, что это наигранно, – но потому что признают, что и притворство требует времени и сил. Глупость южнокорейских политиков в том, что они считают глупыми избирателей. Мудрый политик – тот, кто не забывает, что окружающие пристально следят за ним, мысленно выставляя ему оценки. Ума не приложу, на каком основании они, сами будучи корейцами, ожидают, что другие корейцы будут к ним снисходительны.

Корейцы объединяются и тогда, когда кризисная ситуация приобретает политическое значение. Первый случай – когда ситуация сама по себе является политической. На момент написания этой книги Республика Корея трижды успешно совершала гражданские революции: это революция 19 апреля 1960 года, Июньское демократическое движение 1987 года и, наконец, Революция свечей 2016 года, свергнувшая администрацию Пак Кынхе. Последнюю можно называть и не революцией, а просто «движением за отставку», но это не столь принципиально. Здесь важно не то, каковы критерии революции, а особенности «обороны в горной крепости». Когда стало известно о существовании тайного советника Чхве Сунсиль, корейский электорат нашёл идеальный предлог для свержения Пак Кынхе. До этого момента корейцы с трудом терпели само существование «президента Пак Кынхе».

О существовании Чхве Сунсиль и о том, что Пак Кынхе является «президентом-растением»[143], стало известно благодаря планшетному компьютеру, который, как утверждает телеканал JTBC, оказался в их распоряжении. Незаконность способа получения или возможная фальсификация могут быть предметом юридических споров. Однако, по большому счёту, этот планшет не имеет значения. Корейцы восприняли президента и его подругу как национальное бедствие и немедленно перешли к обороне по принципу горной крепости. То, что миллионы людей со свечами в руках собрались у Кванхвамуна, политического центра Кореи, чтобы изгнать президента, является, как будет объяснено далее, результатом соединения корейской ориентации на центр с тактикой крепостной обороны.

В обычное время корейцы ненавидят других корейцев, потому что вынуждены выживать, идя по головам конкурентов. В горизонтальной плоскости конкуренция направлена от периферии к центру, в вертикальной – снизу вверх. Столкнувшись с катастрофой, корейцы прекращают конкуренцию и начинают кооперацию, а направление «выталкивания» врага и катастрофы становится противоположным: горизонтально – изнутри страны наружу или из центра на периферию, вертикально – сверху вниз, из горной крепости на равнину. Акции на Кванхвамуне стали борьбой, которая вертикально сбросила Пак Кын Хе из президентского кресла в тюрьму, а горизонтально – переместила её из центра (президентской резиденции Чхонвадэ) на периферию (в её родной город Тэгу). Надеюсь, этот абзац не вызовет раздражения у читателей, поддерживающих Пак Кынхе. Я лишь объясняю принципы поведения корейцев, а не поддерживаю или осуждаю кого-либо.

Другой пример менее политизирован, чем история с отставкой Пак Кынхе, но при более детальном рассмотрении тоже обнаруживает политическую подоплёку. Речь идёт о бойкоте японских товаров, начавшемся в 2019 году и продолжавшемся около двух лет. Японский премьер-министр Синдзо Абэ, пришедший к власти на волне ультраправых настроений в японском обществе, намеренно подогревал эти настроения, когда это было ему выгодно. Неприязнь к корейцам – обязательный ингредиент в японской ультраправой повестке, поэтому Корея стала мишенью нападок японского премьер-министра. Когда позиции Японии и Южной Кореи по вопросам истории разошлись, Абэ неожиданно развязал торговый конфликт. Впрочем, по историческим вопросам согласие между двумя странами и так было редким явлением, так что фактически он создал конфликт на пустом месте. При этом Япония не ограничила южнокорейский импорт, а, наоборот, ввела ограничения на экспорт в Корею. С экономической точки зрения это была странная и совершенно бессмысленная мера.

Разгневанные корейцы начали кампанию по бойкоту японских товаров. Поначалу большинство отнеслось к этому равнодушно. Они не столько возмущались действиями Абэ, сколько считали их идиотскими. В конце концов, это проблема, которую должны решать политики и крупный бизнес. Процессы производства полупроводников и автомобилей слишком далеки от повседневной жизни обычных людей. Отказ от покупки японских товаров в магазинах или интернете вряд ли что-то изменит. Ведь мы живём в мире, где в корейских товарах используются японские компоненты и китайские материалы, а в японских телевизорах – дисплеи южнокорейского производства. Однако корейцы быстро осознали значение происходящего: раз уж бойкот начался, лучше добиться видимых результатов. Даже если сражение нежеланное, если оно всё же началось – остаётся только собраться всем в горной крепости.

«Быстро закипают, но и остынут быстро», – уверяли японские СМИ, сравнивая корейский характер с кастрюлей, но, когда их прогнозы не сбылись, не на шутку растерялись. Всё дело в исторических причинах, которые японцам не понять. Особенно забавными мишенями стали два объекта. Первый – пиво. Один известный японец разглагольствовал на YouTube, что «если корейцы не смогут пить японское пиво, Корея погрузится в полный хаос», из-за чего пиво оказалось на верхних строчках списка бойкотируемых товаров. Второй – остров Цусима, на котором уже давно пренебрежительно относились к корейским туристам и предоставляли услуги низкого качества. Корейцы полностью парализовали экономику Цусимы, зависящую от туризма. Они давно этого хотели и, когда началась «война», нанесли удар первыми.

Наиболее активное участие в бойкоте приняла провинция Кёнсан-Пукто. Южнокорейские политики и некоторые политические фанатики живут по упрощённой формуле: если ты консерватор – значит, благосклонно относишься к США и Японии, если прогрессист – дружелюбно настроен по отношению к Китаю и Северной Корее. Почему же консервативная Кёнсан-Пукто была самым рьяным участником движения? Ответ – в самом вопросе: именно из-за её консервативности. Провинция Кёнсан-Пукто, будучи регионом консерваторов, сохранила корейскую идентичность в наиболее концентрированном виде, поэтому и проявила наибольшую активность в этом оборонительном сражении под названием «бойкот». Простое деление на левых и правых – иллюзия. Корейская политика – это не священная война за защиту «Свободной Кореи» от «коммуняк» или восстановление национальной идентичности, разрушенной коллаборационистами. Реальность не объясняется иллюзиями. Не бывает следствий без причин. Мы должны заменить иллюзии историческим подходом.

Поразительная дисциплинированность, проявленная корейцами во время Олимпиады 1988 года в Сеуле и чемпионата мира по футболу 2002 года в Корее и Японии, на первый взгляд аполитична. Однако если разобраться, в ней присутствует и политический аспект. В 2002 году сборная Кореи вышла в полуфинал чемпионата мира. Улицы по всей стране день за днём превращались в места народных гуляний. Это было настоящее безумие, но, учитывая успех национальной команды на домашнем чемпионате, такая реакция вполне понятна. Удивительно другое – полное отсутствие каких-либо происшествий. Практически не было уголовных преступлений, имели место лишь мелкие правонарушения. Несмотря на то что толпы людей прыгали на крышах автомобилей, в итоге всё прошло безопасно. Уличные болельщики даже самостоятельно убирали мусор. Граждане сами взяли под контроль охватившие их эмоции, сдерживание которых было не по силам полиции.

Олимпиада и Мундиаль – это мероприятия, призванные показать миру страну-организатора. Поэтому развитые страны, уже доказавшие свою национальную мощь, не проявляют особого интереса к их проведению. Первые Олимпийские игры или чемпионат мира всегда вызывают особый ажиотаж в принимающей стране – ведь это первый повод для гордости. Однако если организация соревнований, безопасность, инфраструктура или общественный порядок окажутся в плачевном состоянии, весь смысл проведения мероприятия теряется. Корейцы объединили усилия, чтобы не допустить международного позора, устроенного на собственные налоги. Если говорить откровенно, уровень дисциплинированности, продемонстрированный корейцами во время ЧМ-2002, был постановочным шоу. В обычной жизни корейцы не настолько усердно убирают с улиц мусор. Однако за этим спектаклем скрывается временно установленный порядок, подобный тому, что возникает в набитой людьми горной крепости, где собрались все от мала до велика. Это и есть характерный корейский метод ведения боя.

Оборона в горных крепостях – это эффективное средство, а не прекрасное произведение искусства. Читателям не следует путаться в этом вопросе. Я не утверждал, что культурный код корейцев, сформировавшийся в сражениях за крепости, является правильным. Но и не собираюсь называть его ошибочным. Во время бойкота японских товаров были случаи, когда пинали японские автомобили или бросали в них мусор. По сравнению с Европой или Китаем корейцы очень умеренны в таких проявлениях, но я не отрицаю, что подобные инциденты имели место. Да, это акт бессмысленного вандализма, но также это является частью кодекса поведения при обороне крепости. Не стоит ошибочно понимать слово «кодекс». Речь идёт не о юридических или моральных нормах, а о культурных. Привычка к обороне крепостей – не доказательство того, что корейцы добрее или лучше других народов. Законы мироздания не занимают чью-либо сторону – ни жителей Корейского полуострова, ни их врагов. Вселенная любит холодную физику, тогда как биология – на стороне выживающих. Я рассуждаю сейчас с биологической точки зрения.

Видя иностранцев, готовых пожертвовать жизнью ради своей страны и общества, корейцы, покопавшись в себе, говорят: «Я бы не смог поступить так же». В обычное время это верно. Но во время войны правдивым станет обратное утверждение. Эта двойственность, порождённая различием между мирным и военным временем, проникает даже в повседневную жизнь. Даже если вопрос не имеет национального масштаба, катастрофа всегда наступает внезапно. Эта двойственность, рождённая контрастом между мирным временем и войной, просачивается в самую повседневность. Катастрофы имеют обыкновение случаться внезапно – пусть даже речь не идёт о проблемах национального масштаба.

В 2001 году корейский студент Ли Сухён, учившийся в Японии, ожидая поезда на станции метро «Син-Окубо» (新 大久保) заметил пьяного человека, упавшего на рельсы. Он спрыгнул на пути, чтобы спасти его. За ним, чтобы помочь ему, последовал японский фотограф. К сожалению, все трое погибли. Этот случай шокировал японское общество. Японцы были глубоко впечатлены готовностью к самопожертвованию, проявленной иностранным студентом ради их соотечественника. Корейцы удивились сначала масштабу потрясения японцев, а затем тому, что память о Ли Сухёне жива даже спустя долгое время[144]. Конечно, поступок Ли Сухёна заслуживает всяческих похвал. Однако в Корее подобное – обычное дело. Это красивый поступок, но не нечто исключительное.

Особенно японцев поразило то, что Ли Сухён бросился на рельсы, рискуя жизнью, в тот момент, когда поезд уже приближался к станции. Но нужно рассуждать наоборот: он прыгнул как раз потому, что поезд был близко. Потому что человек был на краю гибели. Когда корейцы видят, что кто-то в беде, они внезапно перевоплощаются в другую личность – и становятся вторым, третьим, четвёртым Ли Сухёном. Это не значит, что все корейцы – безгрешные праведники. Если бы это было так, тюрьмы и СИЗО в Корее пустовали бы. Да и праведники есть везде, не только в Корее. Однако принципы, по которым кореец превращается в альтруиста, и паттерны его поведения отличаются от таковых в других странах.

В обычное время корейцы считают, что мир – это безжалостные джунгли, где правят только деньги и статус, а сами они превратились в приземлённых циников, заплатив этим за взросление. Но когда они видят, что кто-то оказался в чрезвычайной ситуации, то вступают в свой личный бой по методу крепостной обороны. В Корее такие герои, как Ли Сухён, действительно не редкость. В 2015 году, когда в здании офистель в Ыйджонбу вспыхнул сильный пожар, Ли Сынсон, подрядчик по установке вывесок, проник в горящее здание через крышу соседнего дома. Держась за свой рабочий трос, не имея какого-либо страховочного снаряжения, он повис на стене объятого пламенем и дымом здания и спас десять человек. Он выдерживал вес жильцов только силой своих рук, не раз оказываясь на грани жизни и смерти. А затем быстро скрылся, чтобы избежать общественного внимания.

Одна новостная программа[145], охотясь за эксклюзивом, сумела заполучить Ли Сынсона и организовала с ним видеоинтервью в прямом эфире. Он, словно мелкий правонарушитель, надеющийся на снисхождение судьи и уменьшение штрафа, смущённо опустил голову и начал беседу со слов: «Я не сделал ничего особенного, прошу прощения». Другому герою тех же событий – 60-летнему мужчине, который поймал двух женщин, выпрыгнувших из горящего здания, – повезло больше: он сумел избежать преследования СМИ, скрыв лицо и имя.

Корейские герои очень скромны: они не только стараются избежать внимания к себе, но и даже слегка раздражаются на журналистов и граждан, пытающихся их возвеличить. Совершив подвиг, они обычно исчезают, но, будучи загнаны в угол и принуждены к интервью, они говорят смущённо, всегда принижая свои заслуги. Нет в Корее тех, кто, подобно американским героям, будет гордо разглагольствовать о важности добрых дел. Каждый раз, когда в новостях появляется очередной герой, корейцы слышат одно и то же, по несколько раз в год:

Став героем, ты обрекаешь себя на обязательство не разочаровывать людей. Однажды вознесясь до благородства, уже не сможешь позволить себе простые низменные желания. Уже не выругаешься грубо на пьянке, не побранишь ненавистного политика или его сторонников. Даже уничижительно пошутить о себе – любимое развлечение корейцев – станет неловко. Только представьте: в горле уже свербит от готового вырваться проклятия… но ты герой, рисковавший жизнью, спасая человека от гибели в автокатастрофе. Нет, такой драмы лучше бы избежать.

Корейцы бегут от ситуаций, где их могут против их воли возвести в ранг благородных героев. Поэтому, когда какая-нибудь знаменитость открыто заявляет о своём участии в благотворительности, у них возникает подозрение, что это сделано ради внимания или признания. Корейцы на редкость талантливы в умении принижать чужие добрые намерения или энтузиазм. А ведь кому-то действительно нужна эта помощь, и даже если пожертвование сделано лишь ради самопиара, разве от этого помощь перестаёт быть помощью? В чём, собственно, проблема? Но корейцы склонны скрывать свои добрые дела, поэтому они инстинктивно сомневаются в тех, кто демонстрирует свою добродетельность. Они очень альтруистичны, но при этом привыкли жить, отрицая это.

Корейцы не хотят жить в мире, где люди с улыбками обмениваются красивыми историями и добрыми пожеланиями, – в таком мире им некомфортно, они его отторгают. Поэтому успешные корейцы хвастаются не добрыми делами, а «мерседесами» и швейцарскими часами, чтобы выглядеть в глазах других в достаточной степени бездуховными. Если же у них нет предметов роскоши, они хвастаются гениальностью своих детей (которая почему-то обычно видна только родителям). При этом, независимо от количества талантов, благодарность просто за то, что у них есть этот любимый ребёнок, обязательно опускается как нечто незначительное. Только так они могут сохранить должный уровень цинизма. На самом деле корейцы обожают своих детей просто за то, что они их дети. Однако они никогда не забудут похвастаться дурацкими рисунками своего ребёнка и устроить шумиху вокруг новоиспечённого гения искусства. Становясь родителями, слепо обожающими своих детей, они получают моральное оправдание, чтобы ругать других таких же родителей.

Корейцы заблуждаются, считая себя обывателями, при этом прилагая все усилия, чтобы убедиться, что это заблуждение является истиной. Когда в корейских развлекательных шоу рассказывают о добрых поступках участников, сам герой, ведущие и зрители испытывают неловкость. Искренние порывы души, решимость преодолевать препятствия, благородство, преданность – всё это, конечно, хорошо. Но в том и проблема, что слишком хорошо. Но затем мастерство ведущего и интуиция гостя, чувствующего обстановку в студии, расставляют всё по местам. В конце концов, когда находится «правильный» ответ – «просто я люблю деньги» или «из-за денег» – раздаются смех и аплодисменты, и ситуация «разрешается». Ю Джэсок, который более двадцати лет удерживает звание самого любимого ведущего в Корее, в такие моменты «разрешения» расцветает улыбкой.

В Южной Корее есть известный ведущий, который профессионально угождает заблуждениям корейцев. Его имя – Ким Гура. Он сводит любую ситуацию к вопросам денег и власти. Во времена работы в интернет-стримах Ким Гура нередко позволял себе грубые высказывания и клевету в отношении многих знаменитостей. Обычно корейцы без колебаний изгоняют артистов с подобной репутацией из шоу-бизнеса. Но Ким Гура, несмотря на все перегибы, благополучно остаётся на плаву. Корейское общество оставляет его в покое, потому что он полезен. Похоже, пока не нашлось другого человека, который смог бы так искусно помогать всем дружно прикидываться бездуховными циниками и при этом чувствовать себя спокойно.

За рулём корейцы ругают всех водителей вокруг (кроме, конечно, самих себя) так, как ни в одной стране мира. Но представим: из-за аварии движение остановилось. Из грузовика посыпались на дорогу фрукты или ещё какие-то товары. Тогда корейцы останавливаются, выходят из машин и аккуратно загружают вещи обратно в грузовик, не ожидая никакого вознаграждения. Когда ситуация воспринимается как общая беда, требующая коллективного участия, корейцы проявляют невероятную самоотверженность. Как только порядок восстановлен, все расходятся по машинам, берутся за руль и снова начинают проклинать окружающих. При этом водителя грузовика не ругают – ведь он пострадавший. Все понимают: с каждым может случиться такая ошибка или несчастье, и с проблемой не справиться, обвиняя кого-то. Перед лицом беды корейцы проявляют истинное великодушие. Вот только потом эти «временные товарищи по несчастью» вновь чертовски действуют им на нервы: «У этого мужика рядом координация как у сонной мухи! В армии не служил, что ли?»

Обычно корейцы изо всех сил стараются стать самодовольными выскочками, что могут свысока смотреть на других. В любой корейской дораме обязательно появятся нувориши-родители, которые с оскорбительным презрением относятся к приведённым в дом избранникам своих детей. Крайне предсказуемый сценарный ход – но из-за гарантированного эффекта эти противные богачи раз за разом появляются на экранах, доставляя корейским зрителям два вида «удовольствия». Во-первых, это отличный повод вдоволь побраниться. Сериалы – это товар, и чтобы зритель мог с чистой совестью поругать героев и гарантированно получил своё удовольствие, создатели корейских дорам делают злодеев откровенно омерзительными. Мало что доставляет корейцам такое же удовольствие, как моральное осуждение других. Особенно когда речь идёт о свекрови главной героини – вульгарной, отталкивающей, жестокой выскочке.

Среди иностранок, вышедших замуж за корейских мужчин, многие до замужества смотрели корейские дорамы. По их словам, они часто беспокоились о возможном давлении со стороны корейской свекрови. Однако после замужества оказывалось (ну надо же!), что их свекрови – вполне нормальные люди. На самом деле корейцы с их привычкой к вечному самоуничижению попросту не обладают достаточным оптимизмом, чтобы поверить, что их собственные дети, которых они сами воспитали, – достойные люди. Поэтому в большинстве случаев они полны благодарности и чувства вины перед наивными иностранками, которые обманулись и клюнули на их непутёвых сыновей.

Второе «удовольствие», которое дарят подобные сюжеты, – это желание: корейцы жаждут социального статуса и богатства тех нуворишей-родителей, что мешают любви своих детей в дорамах. Разумеется, без их вульгарности – ведь каждый кореец считает себя самым культурным и утончённым (что далеко от реальности). «Я, такой замечательный, никогда не опущусь до пошлости этих нуворишей, но вот бы оказаться в положении, где это можно было бы себе позволить!..» – вот о чём мечтают корейцы. Если материальный успех – это праздничный торт, то моральное превосходство – украшающая его вишенка. В мирное время корейцы отказываются быть заурядными.

В военное же время корейцы отказываются быть особенными. Даже будучи самоотверженнее всех, они стремятся быть самыми незаметными. Пространство крепости, противостоящей внешнему врагу, – это не то место, где кто-то один оказывается в центре внимания. Если корейца против его воли выдвигают в герои, он старается скрыть свою исключительность под маской грубости.

Я называю эту черту, приобретённую предками корейцев вследствие их заточения на Корейском полуострове, «циничным благородством». Итак, что представляет собой корейский народ как человеческая общность? Корейцы – это «идеалистичные циники». Этот гибрид возвышенного и пошлого – особый вид, сформировавшийся в пограничном состоянии между миром и войной, между адом борьбы за выживание и нависшей тенью уничтожения. Однако только один Корейский полуостров не объяснит всего о корейцах. Корейский полуостров – это каркас для формирования национального характера, но не сам национальный характер. Для формирования национальной идентичности сначала должно возникнуть само понятие нации.

Из трёх корейских государств (Когурё, Пэкче и Силла), украшавших древнюю историю Корейского полуострова, безусловным фаворитом среди корейцев является Когурё. Корейцы, особенно мужчины, романтизируют Когурё во многом благодаря тому, что это государство неоднократно ставило на место Китай. Мужчины – существа весьма инфантильные, они одержимы культом силы. Реальность по умолчанию не может быть романтической: романтичным становится только то, что не было достигнуто или же было утрачено. Корейцы склонны считать, что вместе с территорией Когурё они утратили нечто ценное в духовном смысле. Так называемый дух маньчжурских равнин, если говорить прямо, не что иное, как откровенный бандитизм: убийства чужеземцев, грабёж и привычка решать вопросы силой, а не переговорами. Для корейцев Когурё – это любимое, но утраченное прошлое, которое становится ещё дороже оттого, что утрачено. Но оно не исчезло.

Корейцы отличаются таким стремлением к объективности, что в итоге это и делает их субъективными. У них есть убеждение, что «правда не может соответствовать моим желаниям». Поэтому, слишком сильно сожалея о потере Маньчжурии и Ляодунского полуострова, которые контролировались Когурё, они ошибочно полагают, что исчезло не только государство Когурё, но и само Когурё. Но Когурё не исчезло. Корё – это и есть Когурё. В настоящее время возникает необходимость хронологического разграничения периода правления первой династии рода Ко и второй династии рода Ван, поэтому древнее государство называют Когурё, а средневековое – Корё. Разумеется, я тоже буду придерживаться этой классификации. Вместе с тем уже со времён Когурё эти названия были синонимами. Когурё – это первое Корё, а Корё – второе Когурё.

Когда Силла, объединившее Три государства, начало слабеть, наступила эпоха Поздних Трёх государств с междоусобной враждой многочисленных военных кланов. В этот период беженцы из Когурё, сохранившие его наследие, основали Корё и вновь объединили корейские земли. Все корейцы видели этот хрестоматийный тезис в учебниках и должны воспринимать его буквально. Основатели Корё не просто «политически провозглашали» преемственность от Когурё, как это часто ошибочно интерпретируют. Они сами были когурёсцами. Корё унаследовало от Когурё одежду, луки, кухню, систему отопления ондоль, повседневные ритуалы. Современный ханбок – это одежда в стиле Корё/Когурё. Конструкция лука Когурё оставалась неизменной на протяжении периодов Корё и Чосон и сохраняется в современном луке куккун (кор. 국궁). Традиция приготовления пульгоги, когда мясо маринуют в соевом соусе и затем жарят, зародилась в Когурё. Японское якинику, тайское муката – даже жители этих стран признают корейское происхождение этих способов приготовления мяса на гриле, и родиной их также является Когурё. В Корее мужчины и женщины совершают большой поклон по-разному, и женский поклон с одним поднятым коленом происходит от хогве (кор. 호궤, 胡跪; северный стиль поклона) Когурё[146].

Поскольку образ древних цивилизаций Корейского полуострова во многом сформирован на основе сведений из китайских хроник, можно предположить, что они нередко приписывали Когурё то, что было общим для всех Трёх государств. В этом есть логика: Когурё находилось ближе всего к Китаю. Тем не менее сохранились и бесспорные примеры именно когурёской идентичности Один из самых известных буддийских храмов провинции Канвондо – Вольджонса (月精寺) в горах Одэсан – был основан во времена королевы Сондок эпохи Силла, сожжён, а затем восстановлен в период Корё. Архитекторы Корё построили Вольджонса в характерном стиле Когурё. Тот факт, что технологии и архитектурные традиции сохранились, показывает: хотя государство Когурё пало, его наследники сохранили свою идентичность. Восьмиярусная каменная пагода Вольджонса, являющаяся национальным достоянием Кореи, стилистически отличается от пагод Объединённого Силла. На неё явно повлиял модный в то время архитектурный стиль китайской империи Сун. Однако если отбросить элементы китайской традиции, останется типично когурёский стиль[147]. Хотя между падением Когурё и основанием Корё прошло 250 лет, между этими династиями существовала не просто формально-политическая, а подлинная связь.

Корё, как внутри страны, так и за её пределами, воспринималось как государство, подобное Когурё, то есть как само Когурё. Когда монгольский хан Хубилай принимал капитуляцию Корё, он воскликнул в восхищении: «Даже сам император Танского Китая Тайцзун не смог покорить Когурё[148], а теперь преемник этого государства[149] явился ко мне – не иначе, на то воля Небес!» Китайские хроники зафиксировали: «Ван Гон унаследовал государство рода Ко», «Ван Гон занял место Ко», «(Род Ван) унаследовал трон от государства, которое основал Чумон». Китайцы и сегодня могут называть корейцев словом гаоли (高麗, китайское произношение названия Корё), имеющим оскорбительный оттенок.

Когда Ли Сонге, первый ван династии Чосон, взошёл на трон, изначально он был правителем Корё[150]. Чосон – это новое официальное название государства, принятое после его восхождения на трон, другое имя Корё. Позже Чосон сменит название на Тэхан Чегук (кор. 대한제국, «Корейская империя»), и, хотя империи будет суждено пасть, её имя продолжит жить в современном названии Республики Корея – Тэханмингук (кор. 대한민국, «Корейская республика»). Таким образом, Когурё/Корё являются прямыми предшественниками не только Южной Кореи, но и Демократической Народной Республики Чосон (кор. 조선민주 주의인민공화국, КНДР). Дипломаты Чосона, споря с посланниками китайской империи Мин, дразнили их, припоминая им победу когурёского военачальника Ыльчи Мундока в битве при Сальсу. В средний период эпохи Чосон среди конфуцианских учёных постепенно начали звучать голоса, отстаивающие легитимность Силла. Однако на государственном уровне это никогда не признавалось. Вопросы исторической преемственности являются не более чем предметом внутриполитической дискуссии, да и вообще, любая полемика возникает как реакция на доминирующий в государстве исторический нарратив. Если бы теория легитимности Когурё не была общепринятой, не было бы причин для попыток отстаивать легитимность Силла. Китайские послы, посещавшие Чосон, обязаны были, прибыв в Пхеньян, посетить святилище Суннёнджон (崇靈殿) и почтить Тангуна и Тонмёнсон-вана (основателя Когурё). Допустим, с Тангуном всё понятно, но факт принуждения китайцев кланяться основателю Когурё, который не раз наносил Китаю военные поражения, весьма символичен.

Так какая же из позиций точнее: взгляд современных корейцев, верящих, что Когурё навсегда кануло в Лету, или убеждение жителей Чосона, считавших историю государства Когурё непрерывной, а себя – его преемниками? Если уж выбирать, то вторая точка зрения ближе к исторической правде.

Повторное объединение Корейского полуострова под эгидой Корё, в отличие от первого объединения государством Силла, было подлинным. Я вовсе не пытаюсь сейчас принизить Силла. Когда Силла в союзе с Танским Китаем уничтожило Когурё и Пэкче – государства, где носили ту же одежду и говорили на том же языке, – и когда они оставили на месте столицы Когурё Пхеньяна пустынную «землю без людей» (無人之境), Силла просто действовало в своих интересах. Люди Трёх государств разделяли коллективное сознание: «Мы – народ с общей идентичностью и культурой». Однако это «мы» не было сообществом.

Некоторые люди считают силласцев предателями, обосновывая это так: «Они привлекли Тан и с помощью внешней силы уничтожили два национальных государства». К сожалению, в то время не существовало понятия «национального государства». Сожалеть о прошлом – это личное дело каждого, но вот с осуждением следует быть более осторожным. Точно так же глупо намеренно отворачиваться, заявляя: «Когурё – это утраченное прошлое, оставшееся лишь в воспоминаниях». Реальность сложна, но лишь самую малость. Факт, что Силла, будучи объединяющей силой, оказало значительное влияние на формирование корейцев, неоспорим. Однако в равной степени следует признать: корейцы стоят на наследии Когурё даже в большей мере, чем на наследии Силла. Из двух боксёров, встретившихся на ринге, каждый должен победить или проиграть. Но каменщик и сварщик, встретившиеся на стройке, могут просто сделать свою работу и разойтись. История – это стройка, хотя многие думают, что это ринг. Не существует правила о том, что признание роли Силла требует отрицать влияние Когурё, или что выбор когурёцентричной исторической позиции автоматически означает осуждение Силла.

В глазах французов и Британия, и Германия – равно германские страны. Англы и саксы, давшие название англосаксам, которых считают традиционными британцами, были ветвями германских племён. Саксы – это английское название, соответствующее немецкой земле Саксония (Sachsen), а английский язык, по сути, является диалектом немецкого. Ныне правящая в Британии и других королевствах Содружества Виндзорская династия изначально носила имя Саксен-Кобург-Готской (Sachsen-Coburg und Gotha). Но как бы то ни было, Германия и Британия стали врагами в Первой и Второй мировых войнах. Нет в этом никакого скрытого смысла. Просто обстоятельства сложились так, что им было за что сражаться. Во Второй мировой нацистская Германия – германское национальное государство – объединилось с Италией, а другое германское национальное государство – Британия – вступило в союз с СССР, в котором большинство составляли славяне. Если бы современные корейцы осуждали Британию так же, как некоторые сейчас осуждают Силла, это звучало бы абсурдно:

«Германское государство Западной Европы, объединившись со славянами СССР, уничтожило родственную ему нацистскую Германию».

Это в точности соответствует следующему тезису:

Силла нельзя винить за объединение. Другое дело, что по современным меркам оно было неполным. Силла, будь то в эпоху Трёх государств или после объединения, неизменно оставалось принадлежавшим высшим аристократическим сословиям сонголь («святая кость») и чинголь («истинная кость»). Строго говоря, объединение Силла было не столько объединением, сколько территориальной экспансией. Вплоть до своего падения Силла сохраняло систему управления, основанную на родословных книгах аристократических кланов. Поэтому уцелевшие выходцы из павших Когурё и Пэкче тоже должны были встроиться в эту иерархию – систему «костей» кольпхум. Правящий клан Когурё и высшая знать получили следующий за высшими рангами разряд юктупхум («шестой головной разряд»). Если разобраться, это было естественно, тут не на что обижаться. Те, кто стоял выше этого ранга – сонголь и чинголь, – принадлежали к определённым родам. Было бы странно, если бы к высшей аристократии были причислены люди из других семей. А вот представители элиты Пэкче, в отличие от Когурё, получили более низкий ранг одупхум («пятый головной разряд») и были в таком шоке, что массово бежали в Японию.

Государство, принадлежащее правящей династии, как в Силла, и государство, управляемое династией, – это разные вещи. Корё было обществом с сословной системой, но, по крайней мере, все аристократы, кроме самой королевской семьи, были равны независимо от того, из какого из Трёх государств они были родом. Кроме того, хотя фактически аристократы обладали привилегиями, юридически все граждане Корё были равноправны. Наблюдались случаи, когда выходцы из низов достигали аристократического статуса. Что особенно важно, Корё, активно перенимая китайскую бюрократическую систему, ввело экзамены на чин. На практике только дети богатых и знатных могли позволить себе дорогое обучение, но важно, что это было в принципе возможно. Угнетённое население Объединённого Силла стало гражданами Корё. Однако это произошло не сразу после объединения. На самом деле в момент объединения победителем была не вся Корея, а исключительно Когурё: чувство кровного родства с когурёсцами у жителей Корё было очень острым.

Основатель Корё Ван Гон называл Пархэ чхинчхок чигук – «родственной страной» (кор. 친척지국, 親戚之國). Жители Корё и Пархэ разделяли общее сознание своей принадлежности к потомкам Когурё. Более того, Пархэ в дипломатических документах иногда именовало себя как «Корё». При этом в обоих государствах правящие династии не были потомками когурёского рода Ко (高): в Корё правила династия Ван (王), а в Пархэ – династия Тэ (大). Поэтому выражение «родственная страна» здесь весьма уместно. Важно отметить, что в то время слово чхинчхок (кор. 친척, 親戚, «родня») имело гораздо более сильное значение, чем может показаться современному человеку. Первый иероглиф чхин (親) используется в словах чхингу (кор. 친구, «друг») или чхинхада (кор. 친하다, «близкий»), но раньше он имел более строгое значение кровного родства – использовался только по отношению к тем, кто родился от одних родителей. А второй иероглиф чхок (戚) относился к родственникам по браку, подразумевая некоторую дистанцию. Таким образом, современный перевод термина «родственные страны» можно представить следующим образом:

«Братья и сёстры по крови, ныне живущие раздельно, каждый в своём доме».

Когда Пархэ пало под нашествием киданей (по-китайски их государство называлось Ляо), Ван Гон был вне себя от ярости, говоря, что потерял «родственную страну». Однако нельзя не усомниться в искренности его гнева. Корё было молодым государством, Пархэ же вплоть до своего падения носило прозвище Хэдон сонгук (海東盛國, «Процветающее государство к востоку от моря»). Гибель Пархэ помогла Ван Гону избежать споров о преемственности от Когурё, одарив ещё одним преимуществом. Будучи выдающимся военачальником, он всё же уступал Кён Хвону (甄萱), правителю Позднего Пэкче. В битве при Консане Кён Хвон нанёс Ван Гону поражение и поставил Корё на грань гибели. В этом сражении Ван Гон потерял огромное количество воинов когурёского происхождения. Если бы в этот момент множество пархэских воинов, потерявших родину и бежавших в «родственную страну» Корё, не восполнили эти потери, Ван Гон никогда бы не смог объединить корейские земли. Таким образом, падение Пархэ стало для Ван Гона подарком небес.

Ван Гон допустил одну дипломатическую ошибку, без которой можно было обойтись. Когда после объединения Корейского полуострова он стал лидером международного масштаба, к нему, естественно, пожаловали послы с подарками от государства Ляо. Однако Ван Гон отправил всех до единого, все тридцать посланников, на остров. Отчаявшиеся дипломаты покончили с собой, а тех, кто выжил, он приказал отравить. Привезённые ими в дар пятьдесят верблюдов были привязаны под мостом Манбугё (萬 夫橋) и оставлены умирать от голода. Хотя это стало дипломатическим скандалом, с точки зрения внутренней политики это был мудрый шаг. Унижение киданей, уничтоживших Пархэ, было утешением для пархэских воинов и беженцев. Даже после объединения Корейского полуострова Ван Гон ещё долго крайне нуждался в боевой силе пархэсцев. Она служила сплочению когурёсцев между собой. Правители и чиновники Корё ощущали гораздо большую близость к пархэсцам, чем к выходцам из Пэкче или Силла.

Объединённое Силла, хоть и связало Три государства в единое целое, не сумело продвинуться дальше этого. Люди Объединённого Силла не стали предками современных корейцев – в этом процессе главную роль суждено было сыграть государству Корё. Чтобы люди Корё стали истинными предками корейской нации, население полуострова должно было переродиться, став единым народом. Для этого потребовались провозвестник, который был объявил о рождении нации, и судьбоносное событие. Событием этим стала война. А имя провозвестника вы скоро узнаете.

Когурё бросало вызов мощи Китая всеми возможными способами, Китай всеми методами пытался покорить Когурё. Результат оказался печальным для обеих сторон. Конечно, уничтоженное Когурё понесло куда большие потери. Но если спросить, не пострадал ли от этого и Китай, то ответом будет: ещё как! Династия Суй пала из-за последствий неудачного вторжения в Когурё. Династия Тан после двух поражений оказалась на грани гибели. Если бы и Тан пала, китайская история неизбежно откатилась бы на сотни лет назад. Так что же получил Китай? Когда объединённые войска Силла и Тан уничтожили Когурё и Пэкче, правителем Тан был Гао-цзун (高宗). Вскоре он произнёс следующие слова:

В итоге Китай ничего не добился. Беженцы из Когурё почти сразу основали государство Пархэ. Когда и Пархэ пало, спустя десять лет Корё объединило Корейский полуостров и стало его хозяином. С китайской точки зрения Когурё так и не было уничтожено. Эта не приведшая ни к чему борьба стала ценным уроком для обеих сторон – и для Кореи, и для Китая. Для китайцев война с Кореей требовала колоссальных затрат при мизерной отдаче. Корейцы же на собственном опыте убедились: если идти до конца, ограниченность населения и ресурсов неизбежно приведёт к гибели династии.

После чрезмерно дорогостоящего эксперимента Корейский полуостров и Китай, я уверен, достигли негласного соглашения. Китай твёрдо решил (и был верен решению) оставить Корейский полуостров в покое, лишь бы тот склонял голову в почтительном поклоне. Корейские династии формально принимали статус вассальных государств, утверждаемый Китаем, сохраняя видимость покорности, но при этом отвергали любое реальное влияние с его стороны. Этот компромисс сам по себе стал миром, а значит, Корё, поднявшееся из руин, сделало это не напрасно. Когурё не только не погибло, но и возродилось, сыграв значительную роль для мира на Корейском полуострове. Говоря о Китае, я имею в виду аграрную империю, в которой доминируют ханьцы, владеющую Центральной равниной и всячески показывающую своё превосходство. Не будем забывать, что Китай всегда был мозаикой, состоящей из множества частей.

В эпоху Когурё главной внешней угрозой была китайская пехота. Они представляли собой чрезвычайно многочисленных, но изнурённых долгим переходом до Корейского полуострова копейщиков (кор. 창병, 槍兵) – пехотинцев, каждый из которых быд вооружён копьём. Их луки и арбалеты были приспособлены для частой стрельбы[151], но не могли похвастаться точностью и дальностью. В условиях рукопашного боя ханьцы обычно уступали жителям Корейского полуострова в физической силе.

Но когда вместо китайской пехоты главной угрозой становятся степные всадники, начинается совсем другая история. Хотя корейцы выше ростом, чем восточноазиатские кочевники, они уступают им в толщине костей и мышечной массе. Представителям азиатских земледельческих народов трудно передать, насколько крупными им кажутся те, кого они в шутку называют «расами-мясоедами»: монголо-сибирские монголоиды, европеоиды и африканские негроиды. В бою преимущество корейцев заключалось в росте[152], но кочевники сражались верхом на лошадях, и тогда корейцы оказывались его лишены.

Степные воины не знали уроков, которые корейские династии и народ преподали китайской пехоте. Государству Корё было суждено преподнести тот же урок империи кочевников. Его противником стали кидани.

В первый день восьмого месяца 992 года по солнечному календарю родился самый важный монарх в истории становления корейской нации. В этот день возле буддийского храма Ваннюнса (王輪寺), расположенного в горах Сонгаксан в Кэсоне, было замечено пламя. Пожар случился в доме Ван Ука (王郁), дяди Соджона, шестого вана Корё. Ван Ук был восьмым сыном основателя государства и объединителя корейских земель Ван Гона. Он был удачливым и легкомысленным повесой, увлекавшимся поэзией и геомантией. Из-за низкого положения в линии престолонаследия у него не было причин для политических амбиций, да и врагов тоже. Его племянник, король Сонджон, тоже его любил. Однако насколько беспечной была его жизнь, настолько же ему не хватало самоконтроля.

Среди жён пятого правителя Корё по имени Кёнджон (景宗) были две родные сестры. Одна – Хванбо Ён (皇甫 英), впоследствии ставшая могущественной королевой Корё под именем Чхончху-тхэху. Её старшая сестра – Хванбо Соль (薛), обретшая известность как Хонджон-ванху. Когда страдавший алкоголизмом Кёнджон скончался в возрасте двадцати с небольшим лет, обе сестры овдовели. Соль и Ён также приходились родными сёстрами новому правителю – Сонджону. Фамилия «Хванбо» не была настоящей фамилией девушек: она была придумана, чтобы скрыть факт заключения брака между родственниками, а на самом деле и Кёнджон, и Сонджон, и сёстры Соль и Ён происходили из рода Ван, были прямыми потомками основателя династии Ван Гона.

Ван Гон в процессе объединения Корейского полуострова без колебаний заменял сражения браками, если это позволяло урегулировать конфликт. Это была политическая мудрость, но сыграли роль и его собственные склонности: он очень любил женщин и обладал необычайной мужской силой[153]. Со временем Ван Гон стал опасаться, что чрезмерно разросшееся древо потомков, каждый из которых отстаивал свои права, может расколоть страну. Поэтому он начал поощрять браки между двоюродными родственниками внутри королевской семьи в расчёте на то, что близкородственные браки на протяжении нескольких поколений помогут остановить разрастание числа членов королевской семьи и сузить генеалогию правящего дома до одной линии. Плодовитый монарх ошибся в арифметике: никто не мог гарантировать, что двоюродные брат и сестра, поженившись, ограничатся одним ребёнком. Разрешались браки исключительно между кузенами, сексуальные отношения между дядей и племянницей оставались под строгим запретом.

Соль и Ён, овдовев, завели любовников. Ён выбрала молодого и красивого монаха по имени Ким Чхиян (金 致陽). Её старшая сестра Соль сделала неудачный выбор – её возлюбленным стал их дядя, Ван Ук. Поначалу он, будучи любимым дядей, которого, очевидно, обожали его племянники и племянницы, просто утешал и поддерживал её. Но затем у них завязался роман, и Соль забеременела. Когда ван Сонджон в спешке отправил солдат тушить пожар, там оказались его старшая сестра на сносях и дядя. Постыдная тайна была раскрыта. Потрясённая Соль, пошатываясь, ухватилась за иву и, держась за неё, произвела на свет незаконнорождённого ребёнка. Сразу после родов, обессилев, она умерла. Гнев Сонджона был безграничен. Он отправил дядю в далёкую ссылку, положив конец его беззаботной жизни[154]. Ребёнку, являвшемуся живым свидетельством порочной связи, дали имя Сун (詢). Ван Сун, который позже стал восьмым правителем Корё Хёнджоном (顯宗), был объектом неприязни Сонджона. Однако когда маленький Ван Сун стал проявлять тоску по родительской ласке[155], Сонджон – возможно, почувствовав вину – отправил ребёнка к его отцу Ван Уку. Но Ван Ук, как и полагается изнеженному аристократу, не вынес тягот бедной жизни в ссылке и вскоре отправился на тот свет. Оставшись полным сиротой, Ван Сун рос в одиночестве, презираемый всеми как «нечистый» просто по факту своего рождения. Когда Сонджон преждевременно скончался, а двоюродный брат Ван Суна – Ван Сон (誦) – взошёл на трон, получив имя Мокчон (穆宗), власть перешла к его матери Хванбо Ён. Хванбо Ён, подавив своего слабохарактерного сына, сконцентрировала власть в своих руках. Центр политического влияния в государстве Корё переместился из Хвегёнджона (會慶殿) – главного тронного зала императора, служившего официальным рабочим кабинетом и залом для совещаний, – в Чхончхуджон (千秋殿), где проживала вдовствующая королева. С этого момента Хванбо Ён становится известна под именем королевы Чхончху (天秋太后).

Вдовствующая королева отдала Ван Суна на попечение буддийского монаха Чингвана (津寬), жившего в уединении в небольшой обители Синхёльса (神穴寺)[156]. Её целью было убить Ван Суна. Ван Сун был «нечистым» и священным одновременно. Будучи и внуком, и правнуком основателя династии Ван Гона, по чистоте крови он превосходил всех на Корейском полуострове. Сам факт его существования угрожал власти Чхончху, ведь её правление основывалось лишь на том, что она была матерью правящего монарха. Мокчона не интересовали женщины, что исключало возможность продолжения рода, к тому же потомки Ван Гона часто умирали в молодом возрасте[157]. Таким образом, королеве было необходимо устранить своего племянника. Ван Сун был «грязным», поэтому его было легко изгнать; и в то же время в нём текла «чистая» кровь Ван Гона, что затрудняло его убийство.

Сонджон, похоже, до самой смерти не доверял своей младшей сестре. Об этом говорит тот факт, что перед смертью он даровал Ван Суну, к которому испытывал столь сильную неприязнь всю свою жизнь, официальный статус тэрянвонгуна (大良院君). В Корё термин вонгун (院君) означал человека, стоящего в очереди на престолонаследие. Однако после смерти Сонджона к власти пришла вдовствующая королева Чхончху, которая, отправив Ван Суна в Синхёльса, понизила его с тэрянвонгуна[158] до синхёльсогуна (神穴小君). Последнее слово можно перевести как «незаконнорождённый принц, выброшенный в храм» – крайне унизительное выражение. Королева несколько раз отправляла убийц в Синхёльса, чтобы убить Ван Суна. Каждый раз Чингван проявлял находчивость и спасал его.

Чхунчху замыслила возвести на престол своего сына, рождённого от любовника Ким Чхияна[159]. Ван Сун, который и так считался человеком, от которого лучше было избавиться, теперь стал препятствием, которое нужно устранить во что бы то ни стало. Королева подсылала к нему убийц, пытаясь тайно его отравить, – так она заботилась о своём моральном облике. Впрочем, она была настолько полна решимости, что убить заодно пару бедных монахов и послушников для неё было сущим пустяком. В отчаянии Ван Сун отправил письмо с просьбой о помощи к Мокчону, в которого ещё верил как в своего сторонника.

Нередко бывает так, что человек, которому пришла пора умирать, внезапно прозревает. Мокчон вдруг обрёл утраченную ясность ума и попытался вырваться из-под тирании матери. Он обратился за помощью к тем, кто находился за пределами столицы Кэгён (Кэсон), которая была под властью матери, а именно – к главнокомандующему северным фронтом Кан Джо.

Кан Джо, получив от Мокчона приказ спасти страну от его матери, повёл свои войска на штурм столицы. Кан Джо был жёстким и решительным человеком, способным на любые поступки ради своих убеждений – обаятельным, но опасным. Хотя он двинул войска по приказу Мокчона, в итоге он решил быть верным не ему, а самому Корё. Кан Джо самовольно захватил столицу, сверг Мокчона и хладнокровно расправился со сторонниками королевы. Сначала он убил её фаворита Ким Чхияна и их сына, а затем казнил самого Мокчона вместо его матери.

Мокчон был основой власти королевы Чхунчху. Чтобы полностью покончить с её диктатурой, необходимо было устранить именно её сына. Саму королеву пощадили – из уважения к её статусу бывшего верховного правителя Корё. Впрочем, вряд ли она доживала остаток своих дней в радости и умиротворении, потеряв возлюбленного, сыновей и власть. Чхунчху вовсе нельзя назвать никудышной правительницей – она была одарённой злодейкой. Жестокая и любящая роскошь, она, надо признать, обладала выдающимся военным чутьём, особенно в управлении крепостями на северных границах. Кому, как не Кан Джо, лучше других было знать о её способностях, имея возможность наблюдать их непосредственно.

Кан Джо возвёл на престол Ван Суна – первого в линии наследования. Поведение военачальника в этот момент было необычным: даже перед пустым троном, который вскоре должен был занять Ван Сун, он строго соблюдал церемониал. Кан Джо искренне служил династии Корё. Он мог без колебаний убить любого, кто был когда-то его господином, но с кротким смирением принимал следующие принципы: нужно служить правителю; правитель должен быть из королевской династии; и, наконец, нужно хранить нерушимую верность родной стране и династии, её основавшей. Кан Джо был бескомпромиссным государственником. Для него тело Ван Суна, в чьих венах текла, смешавшись, благородная кровь основателя Корё Ван Гона, когурёской знати и королевского рода Силла, было священно.

Ван Сун, ставший восьмым ваном Корё Хёнджоном (顯宗), разумеется, был марионеточным правителем. Неизвестно, самостоятельно или же с одобрения Кан Джо, но Хёнджон принял одно важное решение: он выдвинул на высокую должность при дворе Кан Гамчхана (姜邯贊). Кан Гамчхан был сыном Кан Гунджина (姜弓珍), одного из основателей династии Корё. Кроме того, он сдал государственные экзамены с наивысшим результатом исключительно благодаря способностям, не пользуясь своим положением. Однако если не считать истории о том, как он уже в зрелом возрасте получил должность заместителя министра церемоний (禮部侍郎, чиновник среднего звена в объединённом ведомстве иностранных дел, культуры и образования), долгое время его карьера была ничем не примечательна. Можно только предполагать по отдельным невнятным упоминаниям, что он до седых волос пребывал на обочине политической жизни, перебиваясь административными должностями в провинции.

Ключ к разгадке, почему Кан Гамчхан, обладавший аристократическим происхождением и талантами, всю жизнь оставался в тени, таится в четырёх иероглифах. Исторические хроники беспощадно фиксируют, что внешне он был «малорослый и невзрачный» (кор. 체모왜루, 體貌矮陋). В традиционных исторических записях Восточной Азии, написанных на классическом китайском, описания внешности встречаются редко – только если облик был действительно необычным. Если в тексте говорится, что кто-то был хорош собой, значит, это действительно был невероятный красавец или редкая красавица. В корейской истории нет другого персонажа, чьё описание было бы столь же безжалостно подробным, как у Кан Гамчхана. Его рост составлял всего около 150 см, а анализ различных источников позволяет предположить, что в детстве он перенёс оспу, которая с высокой вероятностью оставила следы на его лице.

Корё было обществом, где царил культ внешности. Хотя у корейцев есть убеждение, что людей следует оценивать по характеру и способностям, а не по внешности, это уже влияние конфуцианских ценностей эпохи Чосон, когда они стали государственной идеологией. Конфуцианская философия времён Чосон была куда более политкорректной, чем многие современные корейцы себе представляют: в ней культ внешности осуждался даже строже, чем в современном западном мире. Однако тяга к внешней привлекательности – это базовая черта человеческой психологии, существовавшая во все времена и во всех культурах, включая Корё. Авторы «Истории Корё» (Корёса), одного из ключевых источников корейской истории, использовали выражение «малорослый и невзрачный», скорее всего, для того, чтобы объяснить, почему Кан Гамчхан так долго оставался в стороне от политической жизни страны.

Хёнджон, став марионеточным правителем в руках сил, совершивших переворот, чудом остался в живых. Однако доказать, почему именно он должен быть ваном и оправдать своё существование, оказалось куда более жестоким и тяжёлым испытанием. Вскоре после его восшествия на престол мощнейшая держава того времени – киданьская империя Ляо – вторглась в Корё. Повод был более чем веским: киданьский каган[160] Елюй Вэньшуну (с точки зрения китайской традиции – император Шэнцзун) посчитал возмутительным, что подданный (Кан Джо) сверг и убил государя (Мокчона).

Шэнцзун так жаждал справедливости, что просто не мог не вернуть погрязшее в политических распрях Корё на путь истинный, и немедленно поднял войска, которые гордо именовались ыйгунчхонбён (кор. 의군천병, 義軍天兵 – «Воинство Небесной Справедливости»). Разумеется, ни один историк в мире не верит в «искренность» киданей. Им нужно было сначала разобраться с тылами (Корейский полуостров), чтобы затем либо проглотить Китай (в то время – империю Сун), либо выбить из него дань.

Слово «разобраться» скрывает в себе множество смыслов. Кочевые империи Северо-Восточной Азии, став мощными державами, столкнулись с дилеммой: они оказывались зажаты между двумя земледельческими цивилизациями – Центральной равниной Китая и Корейским полуостровом. Если нападать на Китай – оголялся тыл со стороны Кореи, если двигаться на Корею – тылом становилось китайское направление. Поэтому они отбирали у Китая земли, население и ресурсы, чтобы финансировать войны против Кореи, а для полного завоевания Китая требовалось жестоко эксплуатировать Корейский полуостров, превращая его в надёжную базу снабжения. Империя, созданная всадниками-воинами, страдала от экономических противоречий. Военная экономика, основанная на грабеже, была обречена на крах, как только завоевания останавливались или проваливались. Вторжение на Корейский полуостров неизбежно стало для киданей важнейшей задачей.

«Воинство Небесной Справедливости», переправившееся через реку Амноккан, насчитывало более 400 000 солдат. Тот факт, что такое число воинов было мобилизовано мгновенно после одного инцидента, означал лишь одно: вторжение было спланировано заранее. Это нападение обрушилось на Корё в тот момент, когда потрясённое военным переворотом государство ещё не успело опомниться и подготовиться к войне. Историю часто определяют случайности, и на сей раз цепь роковых событий запустил один-единственный военачальник.

Ха Гонджин (河拱辰) был жестоким и подлым военачальником, совершенно беспомощным в настоящем бою. Он был одним из цепных псов Кан Джо и относился к тому типу людей, которые готовы заплатить жизнью, соревнуясь в преданности хозяину. Ха Гонджин самовольно, без приказа сверху, пересёк границу, чтобы уничтожить поселение чжурчжэней и таким образом выслужиться, но потерпел позорное поражение из-за собственной некомпетентности. Тогда, желая отомстить за это, он убил всю делегацию из 95 чжурчжэньских вождей, прибывших в Корё с дипломатическим визитом. Воином он был никудышным, а вот в зверской резне проявил себя как истинный мастер. Правда, была одна проблема: безрассудно убитые им чжурчжэни были вообще-то гостями короля. Конечно, Ха Гонджина должны были казнить, но, вероятно благодаря покровительству Кан Джо, он отделался лишь ссылкой.

Последствия поступка Ха Гонджина нарастали как снежный ком и привели к настоящей катастрофе. Разгневанные чжурчжэни донесли о случившемся киданям, и те, получив от чжурчжэней гарантии масштабной поддержки (включая разведку путей), начали наступление по всем фронтам в тот самый год, когда Хёнджон взошёл на трон. Это было второе вторжение киданей. Первое вторжение в 993 году, на двенадцатый год правления Сонджона, завершилось знаменитыми переговорами Со Хи, о которых знает каждый кореец[161]. Однако на этот раз ситуация не могла быть разрешена лишь словами. Киданьский правитель Шэнцзун лично возглавил войска, вторгшиеся на Корейский полуостров. Целью операции было уничтожение Корё. Стояла зима конца 1010 года.

Первым рубежом для Шэнцзуна стала крепость Хынхваджин[162]. Этот укреплённый пункт входил в состав Шести округов Кандон (江東六州) – территорий, полученных Корё в 993 году благодаря искусным переговорам Со Хи во время первого вторжения киданей. Тогда корейцы оперативно возвели здесь цепь оборонительных сооружений[163]. Командовал обороной крепости полководец Ян Гю (楊規). Его гарнизон был окружён 400-тысячной киданьской армией. В крепости Хынхваджин находилось всего 3000 солдат. Невероятно, но они сдержали натиск превосходящего их в 133 раза противника. Император Шэнцзун отправил письмо с призывом к капитуляции, привязав его к стреле, но Ян Гю вежливо, с соблюдением всех формальностей[164], отказался. Шэнцзун оказался в неловком положении: ему пришлось оставить Хынхваджин позади и продолжить наступление на юг.

Следующей целью императора Шэнцзуна также стала часть Шести округов Кандон – город Тхонджу (通州)[165]. Здесь он столкнулся с войсками Корё под командованием Кан Джо, выполнявшего функции временного главнокомандующего (行營都統使). Кан Джо, оставив марионеточного правителя Хёнджона в столице, собрал 300-тысячную армию и приготовился к сражению с киданями. 300 000 солдат составляли все военные силы Корё, а обеспечивало эту армию фактически всё население страны. Битва при Тхонджу стала грандиозным, потребовавшим мобилизации всех сил сражением, где сошлись земледельческое государство и кочевая империя, каждое под личным командованием своего верховного правителя.

Южнее Тхонджу находился Согён (西京, Пхеньян), а ещё южнее – столица Кэгён (開京). Потеря этих двух ключевых городов означала бы гибель половины государства. Решение Кан Джо дать бой при Тхонджу было верным. Как человек, пришедший к власти в результате военного переворота, он должен был победить любой ценой, чтобы не остаться в истории преступником. Кан Джо обладал выдающимися способностями. Его расстановка войск была близка к совершенству и заслужила звание образцовой. Кто-то спросит: «Что сложного в том, чтобы расставить войска по учебнику?» Но в реальности (а не в романах) талант военачальника проявляется не в идеях, а в способности их реализовать на практике. Успешно развернуть и координировать, не допуская ошибок, 300 000 человек в условиях Средневековья – задача не из лёгких. Кан Джо не раз отражал яростные атаки киданьской конницы, и казалось, всё шло как по нотам. Но целью последнего натиска киданей стал штаб командующего, где Кан Джо в этот момент расслабленно играл в альккаги[166]. И уже через мгновение Корё оказалось на грани уничтожения.

Кан Джо до сих пор подвергают критике за ту самую игру в шашки. Она воспринимается как безответственный поступок военачальника, который, расслабившись после победы в нескольких стычках, привёл страну к катастрофе. Однако приём психологической войны, где показное спокойствие провоцирует врага, – не его изобретение. К нему прибегали многие великие полководцы. Например, военный деятель эпохи Чосон Ким Чонсо (金宗瑞), сражаясь с чжурчжэнями, устраивал пиры в пределах досягаемости вражеских стрел. Позже чжурчжэни прозвали его «Большим тигром». Кан Джо, демонстрируя нарочитую расслабленность, говорил: «Врагов должно быть много – это как с едой во рту: только тогда их по-настоящему вкусно пережёвывать». То был не блеф, а тонкий тактический расчёт: заманить авангард противника вглубь, а затем окружить с флангов и уничтожить.

В предшествовавших столкновениях Кан Джо заставлял противника отступать, выдвигая вперёд «колесницы с мечами» комчха (кор. 검차, 劍車) – повозки с воткнутыми в них мечами, обращёнными в сторону противника. Но отступление означало лишь перегруппировку: враг оставался живым и готовым к новым атакам. Это не то же самое, что погибнуть в окружении. Учитывая, что пехота Корё уставала быстрее, чем кидани-всадники, настало время нанести врагу решающий удар. Так что «детская» игра Кан Джо в альккаги (даже не в падук[167]!) явно была спланированной провокацией. В битве при Тхонджу Кан Джо не допустил ни одной ошибки. Трагедией стало лишь то, что он никогда прежде не сталкивался с ударным корпусом киданей Упхисильгун (кор. 우피실군, 右皮室軍), использовавшимся для решающих наступлений.

Киданьская конница была сильнейшей в мире в то время, а сильнейшим её подразделением, её сердцем, была армия Упхисильгун, которую можно сравнить с современными авианосными ударными группами ВМС США. Это подразделение отвечало за западное направление. Почему за западное, а не восточное, раз название начиналось с иероглифа «правый» (右, корейское чтение – у)? Дело в том, что кочевники видели карту иначе, чем мы: если перевернуть привычную нам карту вверх ногами, запад окажется справа.

Вообще войска киданей были развёрнуты на всех направлениях: на востоке, западе, юге, севере и в центре. На юге находились Корейский полуостров и Центральная равнина Китая, но война с земледельцами требовала тотальной мобилизации всего государства, а не отдельных набегов. Поэтому здесь их присутствие было скорее формальным и сводилось к патрулированию границ. На севере жили примитивные кочевые племена вроде бедных сибирских оленеводов, не представлявших серьёзной угрозы, так что и здесь у киданьской армии не было особых задач. На востоке проживали чжурчжэни, за землями которых простиралось Восточное море. Если там и находились отряды киданей, их роль сводилась к подавлению и эксплуатации чжурчжэней. Центральную группировку армии можно считать личной охраной императора Ляо. А вот на западе, зоне ответственности корпуса Упхисильгун, простирались бескрайние степи, пустыни и Великий шёлковый путь. В то время мировыми G2[168] были империя киданей Ляо и китайская империя Сун. В экономике Сун лидировала, но в военном отношении Ляо была сильнее. Для восточной части Евразийского континента подразделение Упхисильгун олицетворяло собой одновременно порядок и ужас.

Корпус Упхисильгун составлял единое целое с армией Соксангун (屬珊軍) – подобно чете и императора и императрицы. Киданьская императорская семья представляла собой союз двух родов: клана Елюй (耶律氏), к которому принадлежали императоры, и клана Шулюй (述律氏), из которого происходили императрицы. Клан Шулюй был ветвью уйгуров, которые раньше киданей добились успеха в степи, создав собственную империю. Когда клан Шулюй «переехал», присоединившись к киданям, он был богаче любого киданьского рода. Киданьская императорская семья родилась от союза военной силы клана Елюй и богатства клана Шулюй. Поэтому императрица также обладала определёнными правами и могла вмешиваться в дела императора. Армией, символизировавшей её власть, и была Соксангун. Она представляла собой своего рода армию рабов, которая формировалась из способных жителей завоёванных земель и военнопленных. Соксангун была личной собственностью императрицы и передавалась от одной императрицы к следующей. В отличие от неё, подразделение Упхисильгун состояло исключительно из чистокровных киданьских воинов. Для службы в нём отбирались лучшие бойцы из каждого клана. Подобно тому, как император и его супруга составляли единое целое, Упхисильгун и Соксангун вместе составляли «Императорскую гвардию» (御帳親軍). Разумеется, как бы ни была сильна армия императрицы, она не могла сравниться с Упхисильгун.

Каждому чонги (кор. 정기, 精騎) – «воину элитной кавалерии киданей» – полагалось как минимум два помощника, три боевых коня и один верблюд. Кочевники вообще никогда не отправлялись в путь только с одной лошадью. Если конь погибал или получал ранение, воину приходилось идти пешком, а в бескрайних степях и пустынях с их очень низкой плотностью населения это было практически равносильно смерти. Даже если воину удавалось выдержать дневное жаркое солнце, ночную стужу и голод, он не мог спастись от волков. Поэтому для кочевого воина две лошади – это даже не норма, а базовый минимум. Для элитных же подразделений естественно было иметь трёх и более коней на человека. Два помощника назывались тхачхогокки (кор. 타초곡기, 打草谷騎) и суёнпхогаджон (кор. 수영포가정, 守營鋪家丁). В государстве киданей «тхачхогок» означало грабёж с целью добычи провизии. Тхачхогокки добывали пропитание для людей и лошадей на вражеской территории. Суёнпхогаджон, также известные как чаппён (кор. 잡병, 雜兵), служили одновременно секретарями и слугами элитных воинов.

Два помощника брали на себя целый комплекс обязанностей, чтобы их командир мог сосредоточиться исключительно на боевых действиях[169]. Элитная кавалерия киданей подобна муравьям-воинам, которые занимаются только сражениями и завоеваниями, перекладывая всю остальную работу на порабощённых муравьёв других видов. Почему они были заняты только боевыми действиями? Элитные всадники владели всеми видами конного боя: от стрельбы на дальние и близкие дистанции до ближнего боя, атак, погонь и поединков один на один. Только наступательное вооружение одного кавалериста включало: короткое и длинное копья, три вида луков с 300 стрелами[170], меч, два-три вида булав и боевой топор. На случай изменения характера боя заготавливались несколько комплектов доспехов[171]. Сражаясь как конные лучники, при переходе в кавалерийскую атаку они переодевались в тяжёлые доспехи, подобные тем, что носили западноевропейские рыцари эпохи Средневековья. Разумеется, один человек не мог вести бой, нося на себе всё это снаряжение. Он мог продолжать сражаться, только если два помощника бесперебойно обеспечивали его всем необходимым. Этой же задаче служили верблюды, обладающие несравненно большей силой и выносливостью по сравнению с лошадьми. Помощники использовали верблюдов для замены оружия господина и смены его доспехов, а при необходимости могли вступить в бой вместе с ним. Это были настоящие боевые комплексы – а лучшим среди них был корпус Упхисильгун.

В военном отношении возникшая позже армия Чингисхана и Монгольской империи превосходила киданьскую. Монголы обучали воинскому делу всех мужчин, и благодаря унификации боевой подготовки в монгольской армии все были одинаково высококлассными воинами, что делало её сильнейшей в истории. Однако если говорить о мастерстве отдельных бойцов, на земле никогда не существовало конного воина, который мог бы сравниться с всадниками корпуса Упхисильгун. Кан Джо никак не ожидал от киданей такой скорости и такого мастерства. Ещё бы: ведь с этим подразделением он столкнулся впервые. Потому-то киданьская армия скрывала Упхисильгун от глаз Кан Джо вплоть до решающего момента атаки. Кан Джо попался в ловушку императора Шэнцзуна, но иного исхода и не могло быть. В результате финальной атаки киданей большая часть высшего командования корёской армии погибла. А главнокомандующий Кан Джо и его заместитель Ли Хёнун (李鉉雲) были взяты в плен и предстали перед Шэнцзуном. Наиболее достоверным доказательством того, что Кан Джо проявил невероятное мастерство в данных ему условиях, стало отношение самого императора Ляо. Он предложил приведённому к нему Кан Джо перейти к нему на службу:

«Как насчёт того, чтобы стать моим подданным?»

Но Кан Джо отказался:

Император Шэнцзун имел привычку очаровываться великими людьми (даже если те были врагами) и пытался склонить их на свою сторону. Была у него и другая привычка – ожесточаться, если ему не удавалось добиться «взаимности» от объекта своего восхищения. Кан Джо продолжал отказываться, и тогда Шэнцзун подверг его пытке «медленного срезания плоти»[173], не оставляя при этом попыток его уговорить. Получив очередной отказ, он задал тот же вопрос Ли Хёнуну. Тот, судя по всему, оказался куда более политически гибким человеком, чем Кан Джо:

Как только копыта киданьских коней ступили на территорию столицы, королевский двор пришёл в панику. Все окружили Хёнджона, требуя капитуляции. Кочевники, атакуя города земледельцев, обычно предлагали выбор: сдаться или сопротивляться. В последнем случае все жители захваченного города истреблялись. Пожалуй, было естественно, что двор, потерявший 300 000 пехоты, требовал от Хёнджона сдаться. Но Хёнджон, не будучи уверен в правильности капитуляции, выстоял. Лишь Кан Гамчхан настаивал на мончжине («бегстве монарха»). Это означало поставить на кон не столицу (Кэгён), а всю страну – и сражаться до конца. Это решение объединило незаконнорождённого правителя и безобразного старика. Хёнджон совершил монджин. Император Шэнцзун сжёг покинутый им город.

Слова «трагедия» будет недостаточно для описания бегства Хёнджона. Как только было принято решение об эвакуации, большинство чиновников и солдат демонстративно бросили Хёнджона и исчезли. Крупные чиновники и военачальники поступили так же. За пределами Кэгёна ситуация только ухудшилась. Кортеж Хёнджона атаковали и разграбили солдаты его собственной армии. Продвигаясь на юг, Хёнджон столкнулся с угрозами со стороны местных влиятельных кланов. Даже немногочисленные воины, охранявшие Хёнджона и королев, и те дезертировали по ночам. Вскоре кортеж Хёнджона лишился даже лошадей и сёдел.

Многие исследователи интерпретируют положение Хёнджона в контексте эпохи Средневековья: ван Корё был всего лишь самым могущественным среди местных кланов, а его владения ограничивались столицей и прилегающими землями. Согласно этой трактовке, как только король покинул Кэгён, он стал всего лишь странствующим аристократом. Это правда, но этого недостаточно. Ни один правитель, от основателя династии Ван Гона до Мокчона, предшественника Хёнджона, не подвергался столь всеобщему презрению. Иерархия между монархом и местными кланами была тщательно регламентирована ещё при Кванджоне (光宗), четвёртом правителе Корё[176]. Хёнджона начали предавать приближённые ещё в Кэгёне, причём так, будто это было нечто естественное. Должно быть, проблема всё же была в том, что он был марионеточным правителем, к тому же незаконнорождённым. Народ не испытывал к Хёнджону уважения и не трепетал перед ним от страха. Пока дёргающий за нити Кан Джо был жив, Хёнджон ещё как-то держался, но после смерти своего кукловода он стал просто обмякшей тряпичной куклой.

И надо же – кто бы мог подумать! – в этот отчаянный момент ван и его свита встречают не кого иного, как Ха Гонджина. В это время расстояние между Хёнджоном и императором Шэнцзуном составляло всего 4–6 км – по меркам конницы кочевников это означало, что кидани уже дышали в спину беглецам. К тому же Ха Гонджин был одним из самых недостойных людей, известных Хёнджону. После поражения в битве при Тхонджу он, как и следовало ожидать, поспешно удрал на юг, чтобы избежать плена. Теперь он был в положении разгромленного командира с жалкими двадцатью подчинёнными. Но даже этих двадцати хватило бы, чтобы расправиться с Хёнджоном. Хёнджон был уверен, что этот презренный человек либо убьёт его, либо продаст киданям. Однако Ха Гонджин принял одно великое решение, которое принесло ему вечную славу. Кто знает, быть может, он увидел катастрофические последствия своих действий и так или иначе раскаялся. Стоило ему решить стать героем, как он действительно стал им.

Сначала Ха Гонджин поклялся вану в верности, стараясь завоевать доверие Хёнджона (что означает, что до этого он никогда не проявлял преданности государю). Он предложил следующий план: лично отправиться к киданям и притворно сдаться, чтобы обмануть их кагана. Естественно, сам Ха Гонджин неминуемо должен был стать заложником: правда рано или поздно раскроется, и тогда его ждёт смерть. Хёнджон сомневался, но решимость Ха Гонджина была непоколебимой. Его план заключался в хитрости, использующей особенности рельефа Корейского полуострова. Он явился в главный лагерь киданьской армии и встретился с императором Шэнцзуном: «Наш правитель отступил на тысячи ли к югу, так что догнать его невозможно».

Армия киданей с трудом преодолевала горные хребты и крепости Корейского полуострова, продвигаясь на юг. Для кочевников, привыкших скакать на лошадях по равнинам, местный рельеф стал настоящим кошмаром. Естественно, расстояние ощущалось гораздо большим, чем фактическое расстояние по прямой. Даже на самой точной карте Кореи доколониальной эпохи – Тэдон ёджидо (大東輿地圖)[177] – северная часть полуострова изображена крупнее, чем есть на самом деле. Киданьцы думали, что и на юге их ожидает всё та же неровная местность, а значит, их линии снабжения должны будут бесконечно растянуться, а верблюды и лошади едва ли выдержат корейские зимы и гористый рельеф. Однако на самом деле перед Хёнджоном оставалась одна из немногих равнинных зон Корейского полуострова – для киданей это была бы всё равно что высокоскоростная трасса.

Император Ляо Шэнцзун поверил сказанному. Ха Гонджин предъявил документ о капитуляции Хёнджона и обещании его личного визита чхинджо. Чхинджо (кор. 친조, 親朝) – это ритуал, в ходе которого правитель лично посещает императора великой державы, принося клятву вассальной верности. Разумеется, Хёнджон и не думал выполнять это обещание. Благодаря Ха Гонджину он смог беспрепятственно укрыться в Наджу (羅州). Самого Ха Гонджина увезли в государство Ляо, и он больше никогда не ступал на землю Корё. Когда Шэнцзун понял, что его обманули, он был восхищён героизмом Ха Гонджина и предложил ему стать его слугой, но тот раз за разом отказывался от богатства и почестей. После неудачной попытки бежать в Корё его насильно женили на знатной киданьской женщине. Позже Ха Гонджин разработал новый план: купить хороших лошадей и расставить их на каждом перевале по всему маршруту для быстрого побега в Корё. Но план был раскрыт, и его доставили к Шэнцзуну. Пытки чередовались с уговорами. До этого момента между Шэнцзуном и Ха Гонджином сохранялись отношения взаимного уважения. Однако Ха Гонджин, утвердившись в своём решении, намеренно оскорбил Шэнцзуна жестокими словами, достигнув наконец своей «цели» – его казнили как верного подданного государства Корё. Судя по его последним словам, к тому времени его личность, кажется, полностью изменилась:

Император Шэнцзун был в такой ярости, что вырвал печень и сердце из тела мёртвого Ха Гонджина и съел их сырыми. После окончания войны с киданями Ха Гонджин стал национальным героем, и в его честь была создана пьеса. Согласно историческим записям, эта пьеса ставилась и спустя сотню лет, в 1110 году. Быть просто почитаемым героем и стать культурной иконой – разные вещи. Для последнего нужно обладать качествами настоящей звезды, и Ха Гонджин сохранял этот статус суперзвезды (возможно, сравнимый с положением Ан Джунгына в восприятии современных корейцев) как минимум сто лет после смерти. Тем не менее чудесное спасение Хёнджона нельзя приписать исключительно самопожертвованию Ха Гонджина. Когда Шэнцзун одержал победу в битве при Тхонджу и начал продвижение на юг, Ян Гю выступил из Хынхваджина с 700 солдатами и начал свою собственную войну.

Ян Гю отправился в Тхонджу, где произошло сражение, собрал уцелевших солдат и увеличил свои силы до 1700 человек. Затем его специальный ударный отряд отбил у киданей захваченную ими крепость Квакчусон (郭州城)[178]. Гарнизон киданей в Кванджу насчитывал 6000 человек, но корейцам удалось успешно атаковать их, имея всего 1700 воинов. Таким образом Ян Гю установил контроль над линией Хынхваджин – Тхонджу – Кванчусон[179]. Это была критически важная линия, полностью отрезавшая киданьские войска от их метрополии. Ян Гю непрерывно атаковал тылы и линии снабжения киданьской армии, двигавшейся на юг в погоне за Хёнджоном. В каждом сражении он одерживал победы, нанося противнику огромный урон и одновременно освобождая пленных корейцев. Согласно записям в хрониках, Ян Гю за один месяц одержал семь побед в семи битвах.

Во время партизанской войны Ян Гю объединился для совместных операций с офицером среднего звена Ким Сукхыном (金叔興), защищавшим Квиджу[180]. До этого Ким Сукхын со своим отрядом провёл успешную операцию, обезглавив 10 000 киданьских солдат. Если бы эти двое не атаковали тылы, оставленные императором Шэнцзуном, и не замедлили его продвижение, Хёнджон был бы непременно схвачен. Когда основные силы киданей, получив заложника Ха Гонджина и ложное обещание Хёнджона, развернулись на север, Ян Гю и Ким Сукхын также изменили направление атаки. Они повсюду рубили киданей и спасали корейцев – только по подтверждённым историческим записям, они спасли в общей сложности около 30 000 человек.

Наконец, Ян Гю и Ким Сукхын объединили свои подразделения и создали единое командование[181]. Объединённые силы специального назначения Ян Гю и Ким Сукхына сражались с киданями без остановки. Последним днём их борьбы стало 5 марта 1011 года.

Вскоре после очередной победы при Эджоне (кор. 애전, 艾田) войска двух полководцев наконец столкнулись с основными силами Шэнцзуна, которые ждали этого момента. Тысяча киданей, погибших при Эджоне, были лишь приманкой, брошенной Шэнцзуном. Ян Гю и Ким Сукхыну было суждено попасться на эту удочку. У киданьского императора не было ни малейшего намерения прощать тех, кто разрушил его военные планы. Ян Гю и Ким Сукхын с достоинством приняли свой последний бой, исход которого был предрешён. Отряд смертников пошёл в полномасштабную атаку, чтобы выиграть время для спасённых из плена корейцев. Ким Сукхын пал первым, сражённый стрелами киданей, сидевших в засаде. Предполагается, что он был убит прицельным выстрелом снайпера. Прошло ещё немного времени, и Ян Гю погиб вслед за ним. Он сражался под градом вражеских стрел, пока наконец не пал, превратившись в подобие ежа – его тело было утыкано стрелами. Отряд был разгромлен полностью, погибли все до последнего бойца.

Величие Ян Гю заключается не просто в том, что он спас страну, и не в том, что он владел самым мощным луком, и даже не в том, что его стрелы, вероятно, обладали самой большой дальностью полёта и пробивной силой во всей Восточной Азии[182]. Ян Гю показал, что такое дух нации. Он и его воины приняли смерть, чтобы спасти хотя бы ещё одного простого жителя Корё. Они сохранили верность государству в двух его ипостасях: династии и народу. В этом – целая философия. Сегодня это кажется очевидным, но для средневекового воина XI века такой образ мыслей был исключительным. В истории Корё много героев, но ни один не достиг такой нравственной цельности, как Ян Гю. Его смерть поставила вана Хёнджона перед необходимостью найти и дать ответ на роковой вопрос:

Что составляет основу государственности?

Кто-то может задаться вопросом: если горные крепости Корейского полуострова были настолько неприступными для противника, почему бы ему было просто не обойти их? Не тут-то было: создатели столь масштабных сооружений, возведение которых требовало мобилизации огромного количества людей, подходили к своему делу с умом. Перед выходом из крепости Хёнхваджин Ян Гю оставил своего заместителя Чон Сона (鄭成) командовать оставшимися войсками и укреплениями. Чон Сон, долгие годы служивший бок о бок с Ян Гю, не собирался ограничиться похоронами своего командира. В его голове уже зрел план возмездия. Исторические источники о многом умалчивают. Но очевидно, что атаковать десятки тысяч возвращающихся на материк вражеских войск с оставшимися двумя тысячами солдат в Хёнхваджине было бы абсолютно невозможно. Судя по всему, произошло объединение нескольких горных крепостей. В «Истории Корё» имеется однозначное упоминание «нескольких командиров» в связи с этими событиями.

Здесь молодые военачальники Корё применили традиционную стратегию Корейского полуострова: они решили максимально сократить население и государственный потенциал киданей, которые несомненно захотят вторгнуться вновь. Император Шэнцзун не знал, что такое поражение. Он был величайшим правителем в истории государства Ляо. Вероятность того, что после неудачи в войне с Корё он смиренно проживёт остаток своих дней в тишине и спокойствии, была нулевой. Да и героическая смерть Ян Гю, несомненно, воспламенила сердца молодых командиров, защищавших горные крепости на передовой. Вполне закономерно, что его непосредственный подчинённый Чон Сон взял на себя роль главнокомандующего (主將) в этой операции возмездия.

Шэнцзун, ценой огромных потерь наконец уничтоживший Ян Гю и Ким Сукхына, торопился. Если бы появились второй или третий Ян Гю, возвращение домой стало бы настоящим испытанием. Лошади и верблюды, измученные климатом и рельефом Корейского полуострова, были на пределе своих сил. Киданьские войска в спешке начали переправу через реку Амноккан. Когда половина огромной армии уже пересекла реку, объединённые силы горных крепостей Корё внезапно атаковали замыкающие части, ещё не успевшие переправиться. Кочевники воспринимают пространство иначе, чем земледельцы: место, где находится каган (или хан), – это и дворец, и правительство. Поэтому, когда каган лично возглавлял поход, за ним следовали не только важные чиновники, но и вся государственная администрация. Впереди шли самые выносливые профессиональные воины, возглавляя переправу, а за ними – «те, кто держал кисти» (чиновники). Чон Сон и его объединённая армия горных крепостей ударили по самому административному центру киданьского государства.

Операция возмездия имела вид односторонней резни. Оставшиеся позади киданьские воины в панике тонули в реке, а повозки с оружием и припасами были либо потеряны, либо захвачены войсками Корё. Масштабы потерь киданей точно отражены в китайских исторических источниках. Число знатных особ, вернувшихся живыми, было крайне мало, а большая часть чиновников погибла. Урон был настолько масштабным, что впоследствии в Ляо стали брать на административные должности без экзаменов на чин: назначали тех, кто ещё только готовился к сдаче экзамена, а то и вовсе всех киданей, умеющих читать и писать. Однако атака объединённых сил горных крепостей у реки Амноккан имела гораздо более глубокое значение, чем просто лишение киданей возможности возобновить военные действия в ближайшее время.

Высшее командование – те, кто руководил молодыми защитниками горных крепостей, – в основном погибли в битве при Тхонджу или бежали с поля боя. В условиях разрушенной системы командования молодые военачальники самостоятельно объединились и нанесли сокрушительный удар врагу, который едва не уничтожил их страну. Это, во-первых, означало смену поколений. Будучи отпрысками знатных семей со всего государства, они прибыли в столицу Кэгён и были затем распределены на фронт. Объединив усилия, они исправили ошибки, допущенные старшими в этой войне, и в этот момент стали единым целым. Впервые со времён объединения Корейского полуострова под властью Корё потомки выходцев из Когурё, Пэкче, Силла и Пархэ разделили коллективный опыт победы. Это вело к принципиальному преодолению обособленного самосознания в духе «Я из Силла», «Я из Пэкче».

Ещё до повторного объединения корейских земель под эгидой Корё, в эпоху Поздних Трёх государств, правитель Пэкче Кён Хвон убил вана государства Силла Кёнэ[183] под предлогом мести за гибель пэкческого вана Ыйджа, а затем изнасиловал его жену и позволил своим военачальникам надругаться над наложницами покойного короля. Не имеет значения, что изначально Кён Хвон был офицером армии Силла и происходил из силлаской знати. Как правитель Пэкче, он должен был разделять память и чувства народа Пэкче. Пусть даже выбранный им способ проявления этих чувств был излишне варварским[184]. К тому моменту прошло уже более 250 лет с момента объединения Трёх государств под властью Силла – настолько живучей оказалась память о Когурё, Пэкче и Силла. Даже через 70 лет после нового объединения под властью Корё она по-прежнему была жива. Внезапная атака на реке Амноккан стала тем переломным моментом, когда молодые воины обрели новое понимание государства, отличное от понимания их родителей. Сражаясь и побеждая вместе, становятся общностью.

Во-вторых, значение этой победы заключается в особенностях корейской системы обороны горных крепостей. Кочевые военные отряды, атакуя оседлые (то есть имеющие постоянные поселения) цивилизации, всегда стремились вселить во врага максимальный ужас. Они убивали захваченных соплеменников противника перед крепостными стенами или использовали их как живой щит. Я не собираюсь здесь подвергать осуждению мораль кочевников. В Восточной Азии осёдлые и кочевые народы не считали друг друга равными. Конница не имела преимущества при штурме укреплений, как на открытой местности против пехоты. Нельзя взять крепость верхом на лошади. Поэтому у них существовала практика демонстрации того, что ожидает осаждённых, если они не сдадутся или выйдут сражаться. Это давно проверенная тактика, которая не требует особых затрат, даже если и не приносит результата. Кочевники всегда стремились стать воплощением приближающегося ужаса. Любой человек, видя, как кто-то умирает от страшных пыток, невольно испугается за себя: «А что, если следующим буду я?» Ведь даже соплеменник – это всё равно кто-то другой.

С жителями Корейского полуострова всё иначе. Когда они объединяются перед лицом бедствия, даже те, кто обычно вызывал раздражение, становятся частью общего «мы». Насилие против этого «мы» воспринимается как отрицание моей собственной идентичности. Это нечто прямо противоположное мышлению «хорошо, что это происходит не со мной». Поэтому люди, собравшиеся в горных крепостях полуострова, не могли просто вздохнуть с облегчением, радуясь тому, что беда обошла их стены стороной. «Враг причинил вред мне, и я этого не вынесу, если не отплачу ему тем же». Горький опыт многочисленных поражений на Корейском полуострове выработал у китайской пехоты привычку быть особенно осторожными при переправе через реки Амноккан и Чхончхонган. Кидани же не усвоили урока. Ян Гю, Ким Сукхын, Чон Сон и те «несколько командиров» изначально были военной элитой – однако они не смогли бы ничего сделать без боевого духа простых солдат. Отступление киданей обернулось катастрофой именно потому, что они не понимали особенностей мироощущения жителей полуострова.

Хёнджон вернулся в Кэгён, превратившийся в пепелище. Во втором вторжении киданей его «достижения» сводились лишь к трём пунктам. Во-первых, он выжил – уже хорошо. Далее, в Наджу, в самой южной точке страны[185], он хотя бы получил поддержку простого народа. Наконец, в Конджу он получил кров и пищу от Ким Ынбу (金殷傅), представителя местного влиятельного рода. Ким Ынбу не просто проявил гостеприимство по отношению к юному монарху, которому не было и двадцати, но и обеспечил его одеждой, поручив своей старшей дочери сшить одежду для Хёнджона. С древности и до Средневековья на Корейском полуострове считалось: если женщина шьёт одежду для мужчины, значит, она станет его невестой. Важен тут не сам наряд, а процесс его создания. Для пошива требовалось тщательно снимать мерки, что неизбежно приводило к частым случайным прикосновениям. Ханбок имеет свободный крой, поэтому мерки нужно снимать почти раздетым, так что нетрудно догадаться, что могло произойти дальше.

В итоге Хёнджон взял в жёны всех трёх дочерей Ким Ынбу. Ему достались сразу три сестры из одной семьи – что ж, можем считать, что, несмотря на хаос войны, в личной жизни он смог достичь многого. Было ли это изначально спланировано или нет – неизвестно, но эти браки привели к важным политическим последствиям. Благодаря им Хёнджон фактически «вошёл в семью» Пэкче. Неважно, что Ким Ынбу носил фамилию Ким (金), которая ассоциировалась с наследием Силла: как и Кён Хвон, будучи родовитым аристократом на землях бывшего Пэкче, он воспринимал историю исключительно через призму памяти народа Пэкче. Таким образом, Хёнджон, унаследовавший кровь не только основателя Ван Гона, но и силлаской королевской династии, стал человеком, объединившим в себе историю всех трёх государств: Когурё, Пэкче и Силла[186]. Хотя фактически в тот момент он был всего лишь «нищим аристократом», сумевшим выпросить подаяние.

Хёнджон был преступником, выжившим благодаря жертве героев. Перед ним стояли две задачи. Первая – заслужить признание чиновников и народа как монарха, достойного доверия. Вторая – одолеть своего второго после королевы Чхончху главного врага, киданьского императора Шэнцзуна, обладавшего сильнейшей в мире армией. Хёнджону было суждено довести до победы ещё не законченную войну с киданями. Если у Хёнджона и было одно преимущество, так это то, что после смерти Кан Джо он получил возможность самостоятельно заниматься политикой и воевать. Но отныне, каков бы ни был исход – даже если он будет означать крах государства и народа, – вся ответственность лежала только на незаконнорождённом короле. А соратником его был безобразный старик.

Когда изучаешь биографию Хёнджона, всерьёз задумываешься: было ли у этого человека в жизни хоть одно мгновение счастья? Дело не только в войнах и его личных трагедиях. Все 22 года его правления прошли под знаком жестоких засух, нашествий саранчи, землетрясений, оползней, разрухи после второго киданьского вторжения, набегов чжурчжэней и разбоя пиратов. И в этих условиях ему приходилось готовить ресурсы для отражения третьего киданьского нашествия. Особенно дорогостоящими оказались построенные им крепостные стены и укрепления – их масштаб требовал колоссальных затрат. Восстановление сожжённого Кэгёна казалось на этом фоне мелочью.

Когда изучаешь записи в Корёса и Корёса чорё[187], объём работы, с которым приходилось справляться Хёнджону, ошеломляет. Бóльшую часть своего детства он провёл в Синхёльса, келье монаха Чингвана. Келья по сути своей – это тесное помещение, рассчитанное на одного отшельника[188]. Кроме того, немалую часть времени он, вероятно, скрывался в подземном туннеле, который Чингван вырыл, чтобы спасти его от убийц, подосланных вдовствующей королевой. О здоровом развитии в таких условиях не могло быть и речи – при этом объём обязанностей, впоследствии возложенных на него как на правителя, превышал пределы человеческих возможностей. Все финансовые ресурсы страны зависели от урожая, а тут, как назло, случилась засуха. Тем не менее расходы никто не отменял, и тогда начались задержки выплат жалованья чиновникам всех рангов. А если чиновники начинают уходить со службы в поисках дополнительного заработка – это ведёт к коллапсу системы управления.

Хёнджон допустил ошибку: он конфисковал земли ёнопчон (кор. 영업전, 永業田, «поля вечного пользования») столичных войск. Ёнопчон – это сельскохозяйственные земли, выделявшиеся вместо жалованья, которые можно было использовать как частную собственность и даже передавать по наследству. Однако это было не право собственности, а лишь право пользования: юридически земли оставались государственной собственностью, предоставлявшейся пользователям в аренду. Поэтому конфискация ёнопчон была первой мерой, что приходила в голову при истощении казны. Формально это не было нарушением закона – но было весьма спорно с точки зрения справедливости. «Земель личного пользования» лишились те самые воины, кто сражался, рискуя жизнью, во время второго вторжения киданей. Едва ли собранные таким образом средства тратились исключительно на жалованье гражданским чиновникам. Однако, с точки зрения военных, те попросту отняли их долю – законную долю тех, кто защищал страну. Не говоря уж о том, что чиновники первыми бросились в бегство, когда началась война.

В 1014 году высокопоставленные офицеры Ким Хун (金訓) и Чхве Джиль (崔質), собрав недовольных солдат, двинулись на Кэгён. Без особого сопротивления они захватили столицу и двор, успешно осуществив переворот. Поскольку прошло всего три года после того, как Кэгён был превращён киданями в пепелище, оборонительные сооружения, за исключением каменных конструкций, естественно, не были восстановлены. Это объясняет лёгкость, с которой был устроен переворот. В одно мгновение Хёнджон снова стал марионеточным правителем. К счастью для Хёнджона, Ким Хун и Чхве Джиль не обладали способностями Кан Джо. Они отправили гражданских чиновников в ссылку, передав все административные должности военным. В период раннего Корё профессиональные военные назывались кунбан ссиджок (кор. 군반씨족, 軍班氏族, «потомственные военные кланы») и во многом напоминали европейских рыцарей. Они были экспертами в военном деле, но совершенно не обладали административными навыками. Да что там, они с трудом могли написать своё собственное имя. На беду, как раз в этот момент от Хёнджона и его правительства требовались исключительные управленческие навыки.

Пхеньянский мелкий чиновник Ли Джарим (李子琳)[189] предложил королю Хёнджону план, как вернуть власть, максимально экономя государственные средства. Хёнджон назначил Ли Джарима главой администрации Западной столицы (Пхеньяна) и устроил пир, пригласив на него заговорщиков во главе с Ким Хуном и Чхве Джилем. Когда военачальники основательно опьянели, убийцы, подготовленные Хёнджоном и Ли Джаримом, напали на пирующих. Всего было убито девятнадцать участников переворота, включая Ким Хуна и Чхве Джиля. Вот таким до абсурда тривиальным способом Хёнджон справился со вторым в своей жизни переворотом и вернул себе власть. Однако здесь было две проблемы. Во-первых, способ возвращения власти был бесчестным. Заговорщики не то что не ненавидели Хёнджона, они искренне ему доверяли. Далёкие от планов убить его, они, даже не подозревая обмана, с радостью поспешили на зов короля. Судя по историческим записям, к тому времени Хёнджон начал пользоваться признанием не только среди военных, но и среди других групп населения, что делало ещё более явным то, что он прибегнул к трусливой уловке.

Во-вторых, гнев сторонников Ким Хуна и Чхве Джиля был вообще-то оправданным. Они были теми, кто храбро сражался против войск киданей и принёс победу своей родной стране. И тогда Хёнджон принял величайшее решение в своей жизни. Он не тронул ни одного члена семей девятнадцати убитых – лишь отослал их в родовые поместья, чтобы лишить их возможности занимать государственные посты. В ту эпоху было обычным делом казнить даже семьи изменников. Да и маловероятно, что участники переворота исчерпывались этими девятнадцатью заговорщиками: следовало ожидать, что к смерти будет приговорено несколько десятков человек. Однако больше никто не был убит. Иными словами, казнили только тех, кого не казнить было нельзя. Если же с изменниками не обошлись как с изменниками, то это означает, что не было измены, а это, в свою очередь, тождественно признанию неправоты государя. Хёнджон публично признал, что он сам допустил ошибку, что и спровоцировало бунт. Для восточноазиатской монархии это было нечто неслыханное.

Признав свои ошибки, необходимо было сделать официальной политической линией их исправление. С этого момента Хёнджон уже не позволял себе обращаться без должного уважения с воинами, проявившими доблесть в войне. Также он выделил из государственного бюджета средства для семей погибших и раненых, причём не только для высокопоставленных командиров и военной аристократии, но и для простых солдат, то есть обычных людей. Хёнджон не откупался от семей погибших и раненых пустыми словами о славе защитников Родины и их священном долге. Награды и ордена – это абстракция, а вот пенсия – нечто реальное и ощутимое, и последнее всегда ощущается как большая искренность. У погибших, как правило, оставались вдовы или пожилые матери, у которых не было возможности заниматься сельским хозяйством, чтобы платить налоги государству. Воевать они тоже не могли. Монарх и государство взяли на себя расходы этих семей, включая затраты на похороны погибших и работы по поиску и перезахоронению останков.

В XI веке Хёнджон принял тот факт, что отношения государства и народа строятся на основе договора. Когда народ является не собственностью, а стороной договора, государство несёт перед ним ответственность. Ответственность – это умение мириться с убытками. Было ли это мудрым решением в условиях, когда надвигалась очередная война? Это было мудро как раз потому, что война была неизбежна. Благодаря собственному гению и острой необходимости защитить страну Хёнджон совершил грандиозный прорыв как в корейской, так и в мировой истории. Когда уважают тебя и твою семью, есть смысл быть верным государству. Корё должно было быть страной, заслуживающей патриотизма. Вот только самому Хёнджону приходилось несладко. Чтобы сэкономить хоть копейку, он часто ограничивал себя в еде и порой ел так мало, что придворные упрашивали его одуматься.

Одного лишь договора было недостаточно, чтобы объединить жителей Корейского полуострова в единое целое. Повторю: Корё было синонимом Когурё. Для того чтобы потомки Силла и Пэкче объединились в государство под названием Корё, необходимо было осуществить ещё один исторический прорыв. Хёнджон привёл в порядок могилы правителей Трёх государств: Когурё, Пэкче и Силла, а затем издал закон, обязывающий любого человека, проезжающего мимо королевских гробниц, спешиться и проявить должное уважение. Таким образом, когурёсец должен был склонить голову у могилы силлаского вана, а силласец – у могилы правителя Пэкче. По сути это означало, что история Трёх государств становилась общей для них всех. Привести в порядок гробницы и установить ритуал – это было лучшее, что мог сделать Хёнджон на своём месте. Конечно, было бы более эффектно, если бы он вообще организовал общую церемонию чеса[190] в память о королевских династиях Трёх государств, но положение правителя государства, название которого было Корё, обязывало его проводить поминальные обряды в честь основателей Корё и Когурё – Ван Гона и Чумона.

Отныне потомки Трёх государств составляли народ одной страны – по крайней мере, хотя бы на уровне принципа. Конечно, принципы и догмы – это не что-то осязаемое, что можно пощупать. И регионализм, вероятно, никуда не делся. Принципы могут ощущаться чем-то оторванным от реальности. Однако когда наступает действительно важный момент, они проявляют удивительно мощную силу. В тот самый момент, когда могла бы возникнуть мысль: «Почему я, потомок Пэкче, должен быть солдатом Корё и бросаться в бой с этими варварами на лошадях?» Поэтому, даже создав государство силой, люди всегда ломали голову над тем, как обосновать это идеологически.

Изо всех сил пытаясь расширить центральную армию, подчиняющуюся непосредственно правительству, и возводя оборонительные сооружения, Корё оказалось на грани банкротства. А возможно, банкротство уже наступило. Корё обратилось за помощью к китайской империи Сун, которую к тому моменту кидани своими нападениями вынудили платить им огромную дань. Поскольку кидани были общим врагом, Корё, видимо, считало это разумным предложением для Китая. Однако в Корё не учли, насколько богатой была империя Сун. Вопреки распространённому заблуждению, Сун никогда не была слабой и не выпрашивала мир с помощью денег. Просто она была настолько богатым государством, что выплата дани была намного дешевле, чем война, особенно если учитывать внутренние цены и стоимость рабочей силы. Положение Сун вовсе не было отчаянным настолько, чтобы заключать союз с Корё. Впрочем, одно лишь намерение Корё сблизиться с Китаем стало для Ляо удобным предлогом к объявлению полномасштабной войны.

В конце 1018 года (вновь – в условиях зимы на Корейском полуострове) 100-тысячная киданьская армия переправилась через реку Амноккан. Лошади и верблюды армии киданей были закалены условиями степей и пустынь с большими перепадами температур. Ночью в пустыне очень холодно. Конечно, зимой на Корейском полуострове холодно даже днём, поэтому силы лошадей и верблюдов постепенно истощались, но условия были терпимыми. Однако влажность корейского лета вынести невозможно. Поэтому все три вторжения киданей были рассчитаны на то, чтобы начать поздней осенью или зимой, а к весне завершить кампанию и вернуться в степи. Кроме того, это давало дополнительное преимущество: нападая на земледельческое государство после сбора урожая, можно было разграбить запасы зерна и сена.

Может показаться странным, что после провала с 400-тысячным войском кидани предприняли вторую попытку со 100-тысячным. Однако на этот раз в бой пошла настоящая элита. Во время второго вторжения киданей император Шэнцзун лично возглавил поход, потащил за собой всё правительство и мобилизовал даже тех пехотинцев, чья подготовка была ниже среднего уровня. Это неизбежно замедляло армию, что привело к провалу в поимке Хёнджона и большим потерям. Поэтому на этот раз он сформировал 100-тысячную армию исключительно из отборных частей кавалерии.

Авангардом были армия Упхисильгун и армия Чхонунгун (天雲軍). Если первая была войском, принадлежавшим лично кагану, вторая являлась сильнейшей конной армией среди регулярных войск государства Ляо. На войну отправилось и войско клана Яонянь (遙輦帳軍). После императорского рода Елюй и рода императрицы Шулюй клан Яонянь был самым знатным среди киданей, а его армия – самой элитной и подготовленной среди всех войск, выставляемых киданьскими племенами. Государство Ляо практиковало систему местных ополчений: это были войска, сформированные по этническому принципу путём призыва жителей оккупированных территорий или покорённых народов. Наиболее мощным подобным ополчением был корпус Пархэ, и в этот поход был включён и он. Горькая ирония судьбы: потомки государства Пархэ, основанного выходцами из Когурё, были мобилизованы для вторжения на земли своей прародины. Армии Упхисильгун и Чхонунгун, отряд клана Яонянь, корпус Парх – собрав лучших воинов из личной гвардии императора, регулярных войск, племенных ополчений и местных корпусов, они являли собой квинтэссенцию военной мощи империи Ляо.

Главнокомандующим киданьской армией был Сяо Пайя (蕭排押), который, кажется, всю жизнь провёл на поле боя, – в то время как Хёнджон назначил главнокомандующим Кан Гамчхана, который в свои шестьдесят с лишним лет впервые в жизни руководил войсками. За девять лет Корё стало значительно слабее в военном плане. Общая численность войск достигала 208 300 человек, что составляло примерно две трети от численности войск, участвовавших в битве при Тхонджу, и это после всеобщей мобилизации. Хёнджон и Кан Гамчхан решили пойти ва-банк и положить конец войне, сделав одну рискованную ставку. Когурё не раз отражало вторжения Китая, но каждое такое вторжение истощало его силы, а финальным результатом стало его полное уничтожение. Производственные мощности Китая не бесконечны, однако когда Китаю противостоит противник уровня Корейского полуострова, они практически безграничны: ресурсов империи вполне хватит, чтобы продолжать войну до полного истощения полуострова.

Корё не могло три или четыре раза вести полномасштабную войну против сильнейшей в мире армии. Поэтому нужно было добиться результата, который решил бы исход войны, пока ещё оставались силы. Недостаточно было просто отразить нападение. Слова «отразить» или «отбить натиск» означают буквально то, что врага заставляют отступить. Он вернётся снова. Численность корейских войск сократилась с 300 000 до 200 000. В следующий раз их соберётся 150 000, а затем – 100 000. Операция, разработанная Хёнджоном и Кан Гамчханом, заключалась в том, чтобы уничтожить армию захватчиков на корейской земле. Для этого нужно было оставить крепости, выйти на открытую равнину и поставить всё на кон в решающем генеральном сражении. В случае поражения их ждала бы смерть, но ведь была и возможность победить. Напротив, относительно безопасный вариант «отразить атаку врага» был в долгосрочной перспективе настоящим самоубийством: гибель была бы неминуемой, когда именно – лишь вопрос времени.

В течение девяти лет между вторым и третьим вторжениями война фактически продолжалась: локальные боевые столкновения на границе не прекращались. Особые счёты у киданей были с крепостью Хынхваджин, где несли службу Ян Гю и Чон Сон. В период локальных столкновений кидани дважды атаковали крепость, но оба раза терпели поражение. Одним словом, для киданей Хынхваджин был проклятым местом. Кан Гамчхан предсказал, что кидани во время третьего вторжения сразу двинутся на юг, минуя злополучную крепость.

Маршрут киданьской армии точно соответствовал прогнозу Кан Гамчхана: Сяо Пайя решил не губить вторжение с самого начала, увязнув в трясине штурма Хынхваджина. Его целью были ван Хёнджон и столица Кэгён. Кидани переправились через реку Самгечхон (三橋川), протекающую к востоку от Хынхваджина. Кан Гамчхан заранее перегородил верхнее течение реки Самгечхон бычьими шкурами, чтобы замедлить поток. Когда авангард и тылы киданьской армии оказались разделены рекой, временную плотину из шкур разобрали, внезапно обрушив на врага огромное количество воды. Посреди хаоса, созданного внезапным наводнением, из засады появилась 12-тысячная конница Корё и начала безжалостно рубить киданей и исчезла прежде, чем кидани успели перегруппироваться для обороны.

Во время третьего вторжения Сяо Пайя и дальше принимал смелые и мудрые решения, как и подобает великому полководцу. Он не стал разворачивать армию в поисках основных сил или кавалерии Корё или рассредотачивать войска, что было бы ошибкой. Вместо этого он продолжил наступление к своей стратегической цели – Кэгёну. Кан Гамчхан предвидел и это. Подготовленные им отряды внезапно появлялись, атаковали отставших или оторвавшихся от основных сил киданей и наносили им огромный урон. В одном из боёв было убито до десяти тысяч человек. Кан Гамчхан последовательно добивался своей цели: максимально ослабить противника перед началом решающего сражения. Постепенно Сяо Пайя начинал игнорировать досаждавшие ему атаки и всё больше увеличивал скорость продвижения к столице – нет разницы, захватит ли он Кэгён и Хёнджона с 100-тысячной армией или с 80–90 тысячами, главное – результат. Была и другая причина для спешки. Несмотря на то что Корё почти десять лет страдало от засухи и стихийных бедствий, корейцы, не пощадив себя, применили свою излюбленную тактику «выжженной земли». Они пошли на крайний голод и поставили на карту всё в одном финальном сражении. Это было сделано настолько тщательно, что во время наступления кидани не могли ничего добыть. Им нужно было как можно скорее добраться до Кэгёна и разграбить столицу.

Когда кидани наконец достигли Кэгёна, перед их глазами предстал зловещий пейзаж. В окрестностях Кэгёна, то есть во всей столичной зоне, не осталось ни людей, ни припасов, абсолютно ничего – Хёнджон применил тактику «выжженной земли» даже в столичном регионе. Кроме того, к тому времени уже было завершено строительство Насона (внешней крепостной стены, окружавшей Кэгён по всему периметру). На это Сяо Пайя, командовавший киданьской армией во время второго вторжения, никак не рассчитывал, ведь тогда этих сооружений не было. Теперь Кэгён казался неприступной крепостью. Однако в действительности всё было наоборот. В столице укрылись не только её жители, но и всё население окрестных районов. В таких условиях не оставалось места для размещения и маневрирования полноценной армии. Да, именно так: в Кэгёне не было настоящей армии. На этот раз Хёнджон решил не покидать Кэгён и разделить судьбу со своим народом. Он принял принципиальное решение: мало победить в войне, необходимо одержать и моральную победу. Правда, если его план провалится – государство будет обречено на гибель.

Сяо Пайя решил оставить Кэгён. Неясно, просто ли он снял осаду города или отказался от неё после одной или двух попыток штурма, поняв, что ничего не выйдет. Было для Корё ещё кое-что неожиданное. Скорость элитной кавалерии киданей была значительно выше, чем во втором вторжении. Кан Гамчхан быстро отправил в Кэгён войска, без которых не могло состояться задуманное им генеральное сражение. План Хёнджона и Кан Гамчхана был таков:

«Обескровленные кидане, попавшие в ловушку у Хынхваджина, идут к Кэгёну, где их вновь ждёт разочарование. Они снова подвергаются атакам наших войск и отступают. Прежде чем измотанный враг переправится через Амноккан для возвращения домой, наши войска появляются, чтобы навязать им решающий бой».

То есть план заключался в том, что Кан Гамчхан «передаст» киданьскую армию Хёнджону, а Хёнджон примет и снова «передаст» её Кан Гамчхану. Когда скорость киданей превзошла ожидания, войска Корё, направленные в Кэгён, были вынуждены совершить адский марш-бросок, чтобы успеть вовремя прибыть к месту сбора для запланированного генерального сражения.

Корё чуть не стало жертвой хитрости Сяо Пайя. «Ну, я, пожалуй, пойду!» – вежливо попрощался он с командующим обороной Кэгёна[191] и сделал вид, что отводит войска. При этом он тайно заслал отряд специального назначения из 300 человек[192] на почтовую станцию Кымгё (金郊驛)[193]. Если бы Кэгён находился на месте нынешних Кванхвамуна и Кёнбоккуна, то станция Кымгё соответствовала бы не Сеульскому вокзалу, а станциям Чхоннянни или Йонсан[194]. Разумеется, отряд планировал проникнуть внутрь Кэгёна. Если бы им это удалось, неизвестно, что стало бы со столицей, ведь внутри действительно не было войск. Стоило им лишь изнутри открыть городские ворота и впустить своих, и всё было бы кончено. В это время войска, срочно отправленные Кан Гамчханом, в спешке двигались обратно к границе: все силы были брошены на одно полевое сражение.

Когда в Кэгёне узнали о диверсионной операции противника, в распоряжении защитников города было всего лишь 100 солдат. Глубокой ночью эти 100 солдат тихо выдвинулись, чтобы напасть на 300 киданей[195]. До того как они благополучно вернулись, город был полностью беззащитен. Отряд бесстрашных корейских воинов успешно уничтожил 300 вражеских солдат, совершив внезапную атаку. Теперь у Сяо Пайя оставался только один вариант – безопасное отступление.

Сяо Пайя до самого конца действовал мудро. Отступая к реке Амноккан, он хоть и нёс потери от действий корейских партизанских групп, но не терял самообладания. Хынхваджин тем не менее было необходимо как-то обойти. Единственный путь, позволявший вернуться в земли киданей, минуя Хынхваджин, лежал через Куджу (龜州, другое произношение – Квиджу). Когда они достигли Куджу, главные силы армии Корё под командованием Кан Гамчхана, находившиеся всё это время в засаде, появились и преградили путь киданям. К изумлению киданей оказалось, что 200-тысячное войско Корё располагалось вовсе не близ Кэгёна, а буквально у самых границ киданьских владений. Вдобавок оказалось, что оно готовилось не к осаде в укреплениях, а к генеральному сражению в поле. Иными словами, все горные крепости с самого начала стояли пустые! Сяо Пайя понял, что его переиграли, но без колебаний начал готовиться к битве. Вся военная мощь Корё была сосредоточена здесь. Стоило победить в единственном сражении – и весь Корейский полуостров будет принадлежать киданям. Армия Корё состояла в основном из пехоты. Как бы ни устали лошади и верблюды киданей, их оставшихся сил было более чем достаточно, чтобы подавить пехоту. Сяо Пайя, вероятно, чувствовал себя так, словно вдруг получил роскошный подарок.

Между армиями Корё и киданей простиралась равнина Куджу. С её восточной и западной сторон текли две небольшие реки. В то время они были записаны как Таха (茶河) и Тхаха (陀河). Пространство между двумя реками представляло собой овальное поле, по форме напоминающее изогнутый батат. Кан Гамчхану предстояло обмануть Сяо Пайя в очередной – последний – раз. Корейский главнокомандующий устроил противнику западню, использовав приём «расположения у реки»[196].

В глубокой древности, во времена войн китайских царств Чу и Хань, когда Сян Юй и Лю Бан сражались за контроль над Центральной равниной, Хань Синь (韓信), военачальник Лю Бана, одержал победу в, казалось бы, безнадёжной битве при Цзинсине – стратегическом укреплении и военном узле, находившемся на территории современной провинции Хэбэй. В этом сражении и родилась знаменитая идея «расположения у реки». Позже идея стала идеологией, образом мышления: «Если сражаться, выбрав безвыходную позицию, такую как река за спиной, становишься сильнее». Это верно, что, не имея возможности отступить, солдат сражается, не щадя себя. Однако именно поэтому легко оказаться в окружении, и при неблагоприятном исходе битвы тебя уничтожат без остатка. Расположение у реки – это «выбор позиции, при котором проигрывающая армия может продержаться дольше, чем могла бы, но где в итоге её ждёт полное и ужасное уничтожение».

То, что «расположение у реки» применять нельзя, было прописной истиной что сейчас, что уже тогда. Увидев построение Хань Синя у реки, его враги были уверены в победе: у них не было сомнений в том, что он полный идиот, не прочитавший ни строчки из военных трактатов. Однако Хань Синь одержал великую историческую победу. Хань Синь не полагался слепо на «расположение у реки». Он победил, использовав обходной манёвр, в котором этот приём был лишь элементом. Полководец использовал построение войск у реки как приманку, чтобы заставить врага покинуть свои позиции (лагерь на равнине за перевалом Цзинсин, 井陘關) и атаковать, а затем, пока пехота, за спиной которой была река, ещё держалась, его кавалерия захватила опустевший вражеский лагерь. Армия противника оказалась в окружении между пехотой Хань Синя и своим собственным лагерем и потерпела поражение. Так «расположение у воды» стало приманкой для ловли крупной рыбы.

И в наши дни, спустя долгое время после смерти Хань Синя, даже эксперты военного дела, не говоря уж об обычных людях, порой соблазняются тактикой «расположения у реки». Этот приём интуитивно соответствует истинно мужскому постулату, что «бой – это прежде всего сила духа», из-за чего на протяжении двух тысяч лет множество командующих впадали в заблуждение, считая, что «построение у воды» является действенным само по себе. До сих пор я не нашёл в истории примеров, когда бы тактика отрезания путей к отступлению, применённая под влиянием данного заблуждения, привела к успеху. В случаях, когда сама ситуация безвыходна и войска оказываются прижатыми к воде, процент побед, как ни странно, не так уж плох – однако процент выигранных сражений при намеренно применённой тактике «расположения у воды» стремится к нулю. В корейской истории одним из ярких примеров самонадеянного применения этой тактики являются действия генерала Син Нипа, который во время Имджинской войны применил такое построение у Тхангымдэ, потерпел поражение и погиб сам.

Кан Гамчхан точно понимал суть этого приёма. Повторюсь, ему нужно было не просто отразить киданей, а окружить и уничтожить их, и для этого необходимо было заманить их в естественный котёл (окружение) между двумя реками. Кидани попались на эту уловку. Офицер оперативного отдела штаба киданей, Елюй Багэ, сказал, как о чём-то само собой разумеющемся: «Если враг переправится через обе реки и отрежет себе пути к отступлению, то будет сражаться не на жизнь, а на смерть, и тогда мы окажемся в опасности».

За этот свой единственный комментарий Елюй Багэ вошёл в историю как проигравший. Однако, поскольку Сяо Пайя поступил именно так, как тот сказал, ответственность лежит не на одном лишь Елюй Багэ. Киданьские войска поспешно начали переправу через реку, чтобы тоже, подобно солдатам Корё, отрезать себе пути к отступлению и сразиться с ними в «честной битве духа». Так началось великое сражение при Куджу, которое не могло окончиться иначе, кроме как полным уничтожением одной из сторон. Это было первое сражение в жизни Кан Гамчхана, которым он командовал лично, – оно же стало и последним. Поражение киданей должно было пошатнуть их гегемонию в степях и пустынях – это как если бы современные США потеряли контроль над Тихим океаном. Поражение же войск Корё имело бы куда более серьёзные последствия: оно бы означало немедленную гибель государства.

Битва при Куджу длилась бесконечно. В корейской истории едва ли найдётся второе столь же ожесточённое сражение. Стороны сражались три дня и три ночи, не делаяперерывов. Полевые бои в доиндустриальную эпоху длились не 2–3 часа, как это преподносится в кино или сериалах, а занимали обычно не менее семи часов. Однако на ночь делали перерыв. В условиях, когда главной силой был плотный строй, противники – официально или по негласному соглашению – определяли время и место для решающей схватки[197]. Выносливость людей и животных имеет свои пределы, им нужно и есть, и спать. Поэтому, если только это не внезапная атака, сражались в дневное время, а ночью отдыхали.

В битве при Куджу бой не прекращался ни на минуту. Это означает, что войска Корё успешно отбивали атаки киданей. Киданьская армия, подобно другим высокоразвитым кочевым народам, использовала тактику «роя» (англ. swarm): конные лучники обрушивали на вражеские ряды град стрел и копий, а затем отступали. Когда же в центре пехоты противника образовывалась брешь, они устремлялись туда, и исход битвы решался врукопашную с помощью ударов рубящего, режущего и колющего оружия – это была основная методика боя не только киданей, но и всех кочевых завоевателей. Для этого момента требовалось несколько комплектов доспехов. Когда воин и его конь облачались в самый тяжёлый комплект брони, они становились тяжелобронированной кавалерией, подобной европейским рыцарям. А самой мощной силой в этот момент была, разумеется, армия Упхисильгун.

На первом этапе битвы при Куджу ключевым вопросом было, выдержат ли пехотинцы войск Корё нетрадиционные «роевые» атаки и штурмы киданей. Войска Корё справились. «Роевые» атаки они отражали щитами, штурмы – при помощи «колесниц с мечами» комчха, а на стрелы киданей отвечали своими стрелами из луков и арбалетов. Вряд ли существовала армия, которая, противостоя элитным войскам киданей, сумела бы действовать так долго и организованно, ни разу не допустив образования бреши в своих рядах. Однако важен и ещё один аспект организации. Не существует человека, который может выдержать два дня и три ночи без отдыха. Пока передние ряды безостановочно ведут бой, бойцы также должны непрерывно сменять друг друга. Тот факт, что этот процесс был отлажен, означает отсутствие ошибок со стороны хотя бы одного из подразделений в ходе ротации. Не случайно главнокомандующий Кан Гамчхан и его заместитель, вице-главнокомандующий Кан Минчхом, оба были чиновниками, сдавшими государственные экзамены. Когда масштаб учений и боёв превышает десятки тысяч человек, командование уже не имеет ничего общего с удалью или физической силой. Оно становится полем применения административных способностей и математических расчётов.

В досовременных крупных войнах сражение представляло собой не столько убийство вражеских солдат, сколько процесс создания условий для их массового уничтожения. Стороны стремились создать конструкцию уничтожения противника, например, плотное окружение (котёл) или «молот и наковальню» («тактика клещей»)[198]. Военное сражение можно сравнить с рукопашной схваткой, в ходе этой схватки нужно повалить противника – и в этот самый момент осуществить окружение. В рукопашной борьбе схватка заканчивается, когда противник падает, – в военном же сражении с поверженным противником безжалостно расправляются, забивая насмерть. Это и есть окружение и уничтожение. Большинство воинов гибнет уже после того, как исход битвы решён, в ходе последующей расправы. Поскольку киданям не удалось «опрокинуть» войско Корё, битва превратилась в изматывающую войну на истощение, в противостояние силы духа. Кидани, казалось бы, были в невыгодном положении: их кони и верблюды были измотаны. Однако это несопоставимо с положением армии Корё. Если подсчитать соотношение, двое пехотинцев Корё сражались на истощение против одного вражеского солдата, трёх лошадей[199] и одного верблюда. Сложно сказать, сколько раз войско Корё оказывалось на грани катастрофы, когда его ряды расстраивались, но можно утверждать с уверенностью, что Сяо Пайя не сомневался в своей победе. Оставалось дождаться момента, когда силы корейцев окончательно иссякнут, – и тогда должна была начаться расправа. Но расправа пришла к самим киданям.

На третий день битвы появилось войско, которое кидани не видели ни разу с момента своего вторжения в Корё. Это было 10-тысячное соединение кавалерии в полных доспехах под руководством военного чиновника приграничных областей[200] Ким Джонхёна. Если подсчитать всех лошадей, задействованных в битве, получится как минимум 20 000. Учитывая сложные для разведения лошадей условия Корейского полуострова, похоже, корейцы задействовали буквально всех своих лошадей в одном этом сражении[201]. Но даже больше, чем лошади, заслуживают внимания тяжёлые стальные доспехи корейских всадников. В Корё не было такого количества железа. Ни до, ни после в истории Корё никогда не появлялось подобного тяжёлого железного снаряжения. Это связано с Маньчжурией. Кавалерия кэмамуса (кор. 개마무사, 鎋馬武士, «воины в доспехах на конях в броне») государства Когурё была возможна благодаря тому, что оно контролировало Маньчжурию: Маньчжурия – это регион, богатый железом. Кидани и чжурчжэни также смогли создать тяжелобронированную кавалерию лишь после того, как захватили Маньчжурию. Конечно, это не означает, что железо на Корейском полуострове истощилось «естественным образом». Однако производственные мощности определяются человеческим фактором. Подобно тому, как тропические леса имеют скудную продуктивность, из-за объективных технологических ограничений в доиндустриальное время Корейский полуостров не обладал потенциалом для выплавки железа в больших масштабах. Лично я склонен предполагать, что они экстренно переплавили сельскохозяйственные орудия[202]. В любом случае очевидно, что это было подразделение, собранное и вооружённое путём невероятного напряжения всех имевшихся сил.

История знает немало примеров, когда одержавшая победу сторона, не завершив разгром противника, впоследствии сама оказывалась поверженной тем же самым способом. В битве при Тхонджу армия Корё не сталкивалась с корпусом Упхисильгун, пока ряды корейской армии не были прорваны, – а до того она и не подозревала о его существовании. Если подразделение не появилось в течение двух дней и трёх ночей в таком ожесточённом сражении, как битва при Куджу, для противника естественно думать, что его не существует вовсе. Так оно и было – ровно до того момента, пока «железное войско» Корё не ринулось в атаку на киданей.

Первым делом новоприбывшая корейская армия ударила по корпусам Упхисильгун и Чхонун. Как пишут источники, корейцы «“сломали хребет” вражеской армии»: они разрушили линию снабжения, по которой в реальном времени доставлялись оружие и припасы с тыла на передовую при помощи верблюдов. В тылу киданей были стрелы, чтобы пополнять запасы воинов, но, что важнее всего, там были подготовлены ещё не надетые комплекты тяжёлых доспехов для сохранения сил людей и коней. Прежде чем бойцы армий Упхисильгун и Чхонун успели переодеться в доспехи, чтобы сражаться с корейцами в равных условиях, они были перебиты корейскими всадниками. Конечно, судьба генерала Яоняня и корпуса Пархэ также не стала исключением.

По окончании скоординированной атаки «железной гвардии» остальные части армии Корё сумели замкнуть кольцо окружения вокруг киданей, которые были к тому моменту уже совершенно деморализованы. Лично я не понимаю, почему существует так много споров о том, был ли выбранный момент атаки преднамеренным или, вопреки замыслу, запоздалым. Основные силы не смогли бы так стремительно перестроиться и создать кольцо окружения, если бы они не знали о времени запланированной атаки и не были готовы. Почти 200 000 плотно сгруппированных пехотинцев просто органически не могут действовать все как один, вплоть до рядового солдата, реагируя в точности одинаково на совершенно новую, непредвиденную ситуацию. Подобные дискуссии – это пустые споры, возникающие из-за отсутствия взаимного интереса между исторической и военной науками. «Железная гвардия» Ким Джонхёна прибыла к самому началу, или, по крайней мере, к середине битвы, и находилась в состоянии полной боевой готовности. Успех заключительной фазы битвы зависел от двух условий: полного понимания пехотой плана следующих действий и точной атаки кавалерии по приказу Кан Гамчхана.

Более 10 000 киданей сумели вырваться из окружения. Задача по их преследованию, окружению и последующему уничтожению была поручена заместителю командующего Кан Минчхому, который полностью с ней справился. Эта часть великого сражения при Куджу получила название Битвы на перевале Паннён (盤嶺). Кидани были окружены, и теперь их ждала только безжалостная расправа. Армия Корё уничтожила их. Были убиты все: армия Чхонун, корпус Пархэ и главнокомандующий Яонянь вместе со своими подчинёнными. Сяо Пайя чудом остался в живых и вернулся домой всего с несколькими тысячами уцелевших воинов[203].

Победа была безоговорочной. Военный потенциал киданей так и не восстановился до прежнего уровня. Корё выстояло, и война была окончена.

Чтобы изложить историю войн между Корё и киданями максимально сжато, я опустил немалую часть событий, личностей и сражений. Тема этой главы – исключительно рождение нации, а не полная история войны между Корё и киданями, для изложения которой потребовалось бы минимум десять томов. Но того, что я рассказал, более чем достаточно для меня и для читателя. Хёнджон выехал за пределы Кэгёна, чтобы встретить возвращающегося с победой Кан Гамчхана. Они встретились на станции Ёнпха (迎坡驛)[204] и в слезах обнялись – трогательная сцена, однако с исторической точки зрения более важными являются последующие дипломатические усилия Хёнджона.

У Хёнджона было три пути на выбор. Первый: официально провозгласить Корё империей. Поскольку они победили G1[205] своего времени, это было бы самым естественным действием. Второй: направиться ко двору китайской династии Сун, враждебной к киданям и дружественной к Корё, заплатить дань и стать вассалом. Хёнджон выбрал третий, кажущийся наименее целесообразным, вариант. Он направился ко двору киданьской империи Ляо. Ещё и извинения принёс. Для империи Сун, с ликованием воспринявшей разгром киданей, да и для самого государства Ляо это выглядело просто абсурдно. Здесь кроется один секрет.

Провозгласи Корё себя империей – и ему пришлось бы ввязаться в борьбу за имперское первенство с двумя другими императорскими державами. Это повлекло бы за собой и ожесточённую конкуренцию за привлечение вассальных государств посредством более роскошных, чем их дань, даров. Быть империей или же остаться королевством – вопрос, далёкий от насущных проблем, таких как качество жизни простого народа. История Восточной Азии – это кладбище развалившихся империй. Вместо того чтобы делать из Корё империю третьего сорта, уступающую Сун и Ляо, Хёнджон выбрал для своей страны путь первоклассного королевства. Истинный Сын Неба определялся тем, ко двору какого из двух императоров это первоклассное королевство направляло дань. С этого момента Корё становится регулятором, определяющим равновесие в Северо-Восточной Азии. Учитывая недавнее поражение киданей, баланс уже сместился в пользу Сун. Следовательно, Хёнджон без колебаний усилил позиции Ляо.

После Хёнджона Корё обладало даже большей властью, чем иное государство-империя. Однако, говоря по совести, метод, которым Корё подтверждало свою силу, по современным меркам был чрезвычайно скверным. Всякий раз, когда послы Корё отправлялись с данью в Сун и Ляо, они творили всевозможные бесчинства. Они намеренно устраивали беспорядки, провоцировали насилие, самовольно захватывали дань других стран – вели себя как мафия. Возвращались они только после того, как с удовлетворением убеждались, что две страны не могут принять никаких мер[206]. Подобные выходки дипломатов прекратились в эпоху династии Чосон, которая придавала большое значение церемониалу. Однако со времён правления Хёнджона статус Корё (а впоследствии и Чосона) как королевства первого разряда, которое континентальные державы считали наиболее важным, никогда не подвергался сомнению. После великой битвы при Куджу Корё какое-то время пользовалось правами империи, будучи свободным от имперских обязанностей. Оно наслаждалось преимуществом получения дани от соседних стран и племён, а правителя Корё называли в Китае «Сыном Неба к востоку от моря» (кор. 해동천자, 海東天子).

Позже, когда затяжная война между Корё и монголами завершилась капитуляцией Корё, то Корё капитулировало, строго говоря, не перед Монголией, а перед Хубилаем, который претендовал на место каана[207]. Если быть ещё более точным, можно сказать, что оно направило послов ко двору Хубилая, и этот визит стал основанием легитимности Хубилая как каана Монголии и императора Юань. То, что Корё смогло сохранить статус независимого государства, главным образом связано с его упорным сопротивлением, которое повысило цену капитуляции, но в основе этого также лежали вес и значимость самого Корё, ранее созданные Хёнджоном.

После окончания всех войн с киданями, ещё при жизни Хёнджона, стали звучать рассказы о том, что он является ниспосланным небом мудрым правителем. Даже династия Чосон высоко чтила его как выдающегося монарха в истории Корейского полуострова и проводила поминальные церемонии чеса в память о нём. Из различных записей в «Анналах династии Чосон» становится ясно, что к нему относились не просто как к хорошему правителю. Не только историографы сагван (кор. 사관, 史官 – «чиновники, записывавшие историю») Чосона, но и сами монархи сознавали, что Хёнджон был великим человеком, заново создавшим историю Корейского полуострова, и что сама история делится на до и после Хёнджона. Если Тангун является мифическим и символическим прародителем, то Хёнджон, по сути, был «Тангуном», который существовал в реальности.

Как ни странно, Хёнджон не слишком известен среди современных корейцев. Да и о Кан Гамчхане знают лишь как о великом человеке, одержавшем победу в крупной битве. Их популярность находится на ступень ниже «суперзвёзд» первого эшелона, таких как Седжон Великий, Ли Сунсин, Квангэтхо, Ыльчи Мундок и Чонджо. На это есть несколько причин.

Первая – это заблуждение, порождаемое вниманием к цифрам. Я знаю, вы скажете: «Разве найдётся народ, который не любит побеждать?», но корейцы просто одержимы победой: она для них – своего рода фетиш. Для корейцев также исключительно важен счёт. История о том, как 200 000 человек разгромили 100 000, – это не впечатляющий счёт.

Корейцы всегда сильно уступали в численности своим врагам, и из-за этой исторической памяти так привлекательны истории о том, как мы, минимальной весовой категории, побеждаем врага-тяжеловеса. Например, о том, как миллионная армия Суй вторглась в Когурё и потерпела неудачу. Тот факт, что 100-тысячная армия киданей, даже по самым скромным теоретическим подсчётам, включала в себя 300 000 лошадей и более 30 000 верблюдов, упускается из виду.

В третьем вторжении боевая мощь киданей, если пересчитать на китайскую пехоту, однозначно превышала 1 миллион человек, а если учитывать их реальную боеспособность, то можно оценить даже в более чем 2 миллиона. Более того, в отличие от армии Суй, которая вступала на Корейский полуостров измотанной до предела бесконечными пешими маршами, кидани перешли границу в состоянии полной боевой готовности. То, что наши войска численностью 200 000 человек, основную часть которых составляли пехотинцы, уничтожили их в полевом сражении, на самом деле является величайшим счётом в корейской истории.

Вторая причина заключается в том, что кидани не имеют значения в современности. В настоящее время не существует нации, которая использует название «кидани». Дауры, одно из национальных меньшинств Китайской Народной Республики, претендуют на то, что они являются прямыми потомками киданей, и высока вероятность, что так оно и есть на самом деле. Однако численность дауров составляет немногим более 100 000 человек. Теперь это люди, не имеющие никакого отношения к корейцам. Имджинская война, конец периода Чосон и вооружённая борьба за независимость в период японского колониального правления породили героев, любимых современными корейцами. То же самое касается и вторжений китайских империй Суй и Тан на Корейский полуостров. Китай и Япония – это соседи, которых корейцы, живущие в настоящем, не могут игнорировать, даже если попытаются, и соседство это весьма тягостное. С киданями дело обстоит иначе. По схожим причинам (поскольку вероятность того, что Монголия представляет для Кореи угрозу, крайне мала) корейцы не очень серьёзно относятся к истории противостояния монголам. Хотя их предкам пришлось ужасно страдать из-за монголов, у современных корейцев нет особых негативных чувств к их потомкам. Кажется, корейцы и монголы чем-то похожи по темпераменту: когда они встречаются, то прекрасно ладят.

Третья, то, что уже существует, обычно воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Современные люди не считают чем-то особенным электричество, водопровод и асфальтированные дороги. Корейцы живут в национальном государстве, которое существует для них как данность, и именно по этой причине они не фокусируют своё внимание на моменте возникновения корейской нации. Это похоже на то, как, глядя на сельский пейзаж с заливными полями, любуются «красотой природы», но на самом деле рисовые поля – это искусственные конструкции, созданные тяжёлым трудом множества людей в борьбе с природой.

Наконец, существует проблема того, что интеллектуальные круги современных восточноазиатских обществ интерпретируют свою историю с западной точки зрения. Национальное государство – это понятие, рождённое в современной Европе. Однако европейцы являются изобретателями концепции национального государства, а не самого национального государства или нации. Представление о том, что национальных государств не существовало до появления западной модели современности, является заблуждением, во-первых, западных людей, а во-вторых, незападных людей, неспособных вырваться из-под европейского влияния. Корейским интеллектуалам следует пересмотреть привычку подгонять свою историю под прокрустово ложе[208] иностранных стандартов.

В 1031 году, в возрасте 38 лет, Хёнджон тяжело заболел и слёг. После войны было бы трудно восстановить страну, даже если бы выдалось несколько урожайных лет подряд. Хёнджону же пришлось бороться с не прекращающейся более десяти лет засухой. Заболев, он уже не смог подняться и умер в следующем месяце. Предполагается, что причиной смерти стало переутомление. Умирая, Хёнджон позволил себе некоторое расточительство. Обитель Синхёльса, где он вырос, он расширил и превратил в храм Чингванса, расположенный в настоящее время в районе Ынпхёнгу города Сеула, и подарил его своему спасителю, монаху Чингвану. В наши дни храм Чингванса приобрёл международную известность благодаря храмовой кухне, которая вызвала ажиотаж среди богатых западных вегетарианцев. Если бы это были 1990-е годы, подобным модным трендом среди западных туристов наверняка стали бы японские храмы. Лет через 30 они, возможно, будут сходить с ума, обнаружив вегетарианское племя в джунглях Южной Америки. А может, к тому времени мода на вегетарианство уже сойдёт на нет. В этом же 1031 году скончались киданьский император Шэнцзун и Кан Гамчхан. Одна эпоха закончилась, и началась следующая.

Не только войны рождают нации. Однако если нация рождается на могилах своих и вражеских солдат, история нации становится эпитафией. Только те, кто выжил на поле боя, могут поставить могильный камень и высечь на нём свою историю. Позвольте мне прояснить последовательность: не нация высекает эпитафию – люди становятся нацией, совместно читая эту надгробную надпись и помня о ней. Нация строится на основе историй, которые рассказывают люди.

В школьные годы я подрабатывал чернорабочим на стройке. Чтобы построить здание выше трёх этажей, сначала необходимо возвести временную конструкцию под названием «строительные леса». Стальной каркас, являющийся «скелетом» здания, возводится с лесов, а опалубка для бетона, который станет «плотью» сооружения, также считается частью лесов. Работа на лесах была тяжёлой, но не требовала особой квалификации, поэтому студентов часто привлекали как дешёвую рабочую силу. Впоследствии леса и опалубка демонтируются. Физически они исчезают, но завершённое здание является зримым доказательством того, что они существовали. Очертания сооружения дают представление о размере и форме лесов.

Национальное государство – это здание, сформировавшееся внутри каркасной системы исторических нарративов. Какой бы сильной ни была генетическая идентичность корейцев, в конечном счёте существует лишь некоторая степень отличия от других этнических групп. Как с философской, так и с научной точки зрения не существует такой сущности, как единая нация. Нация – это песчаный замок, построенный в воображении, но национальное государство, начавшееся с песчаного замка, существует реально, а не в фантазиях. Нация, не будучи сама по себе реальной, делает реальным существование государства и населяющих его граждан. Леса – это каркас, который существовал в прошлом; нация – это вымысел, существующий в нынешней реальности.

Те, кто выжил в схватке с общим врагом, становятся общностью. История о том, как люди из Когурё, Пэкче, Силла и Пархэ сплотились и выступили против врага, чья чужеродность затмевала их различия между собой, обладает огромной жизненной силой. Жителей Корейского полуострова объединили общие страдания и общая память о победе. Должно быть, 200 000 человек, собравшиеся в Куджу, вернулись в свои родные края и рассказывали историю победы и преодоления – общую и одну на всех. Должно быть, героическая смерть Ян Гю и стойкость Ха Гонджина стали легендами. Должно быть, люди, слушая одну и ту же историю и одобрительно кивая, стали единым целым. Пройдя через чудовищные унижения и ужас, Хёнджон разделил участь своего народа. Когда мир был спасён благодаря тому, что военная знать на конях бросилась на выручку пехотинцам из простого народа, этот мир стал «нами». Теперь не могло быть и речи о возврате к прошлому. Корейская нация родилась.

Когда-то иероглифы 命 и 令 были одним знаком[210]. Присмотритесь: похоже на человека, который стоит на коленях под колоколом. Буквальное его значение – «приказ», но речь, конечно, не о поручении мамы, когда она велит ребёнку сбегать за тофу или бобами. В древности бронзовый колокол символизировал абсолютную власть. Звук колокола служил сигналом обращения к духам, а указ, который сопровождался ударом в колокол, был одновременно и духовным откровением, и высшим законом. Таким образом, 命 – это неотвратимый путь, предписанный Небом. Для человека это миссия (使命), а для государства – Небесный Мандат (天命, букв. «приказ Неба»), сила, легитимизирующая его существование.

Вообще говоря, нет никаких оснований для того, чтобы один человек обладал властью над другими. Поэтому государство и династия должны получить Небесный Мандат; вернее, они должны заявить о том, что получили его. Небо наделило правителя властью – поэтому он имеет право казнить людей или призывать их на войну. Правитель должен быть нравственным. Точнее, так: он может исполнять роль блюстителя общественного порядка, только если успешно притворяется нравственным. Рождение государства понимается как нечто предопределённое высшей силой. В европейских странах, столь далёких от Восточной Азии, государство и власть понимаются как творение единого Бога. Неважно, идёт ли речь о Мандате Неба или же о Божьей воле, причина существования государства трактуется одинаково. Хотя простые люди едва ли предаются философским размышлениям о том, что же делает легитимной власть в их стране.

Большинству живущих в мире людей свойственно обыденное сознание. В то время как философия ставит под сомнение смысл существования государственной власти, обыденному сознанию подобные вопросы неинтересны. «Раз есть государство – само собой, будет и государь», да и всё. «Новый правитель должен быть достойным человеком» – вот что заботит простых людей. Хорошую страну повседневное сознание представляет себе следующим образом:

Это государство, в котором люди как-то живут и зарабатывают себе на жизнь; которое прислушивается к голосу простого народа; и которое хотя бы умеет делать вид, что заботится о своих подданных, поскольку само провозгласило, что его главная ценность – это жизнь простых людей. Это государство несовершенно, но жизнь в нём приемлема и не ощущается несправедливой настолько, чтобы люди не смогли мириться с трудовой и воинской повинностями.

Была страна, которая определяла себя как «хорошая страна», и называлась она Чосон. Однако до современного этапа истории появление «хорошей страны» было крайне маловероятным. Здесь-то и начинаются сложности с интерпретацией понятия «Чосон».

Разбираться в том, как сформировался образ жизни чосонцев и каким образом он сохранился, может быть несколько утомительно, но только самую малость. Если вы потерпите буквально минут двадцать, перед вами откроется дорога, ведущая прямо к месту назначения под названием «Понять корейцев». Потому что корейцы – это, во-первых, прямые потомки чосонцев, а во-вторых, они и есть чосонцы, оказавшиеся в условиях «современного общества после второй промышленной революции». Последняя фраза могла прозвучать так, будто корейцы не являются современными людьми. Но я хочу сказать о том, что корейцы – современные люди именно по той причине, что они являются чосонцами.

Другое название титула китайского императора – это Сын Неба (天子). Сын Неба получает мандат на правление непосредственно от небесных сил, а правители соседних вассальных государств получают его косвенно через китайского императора. Можно сказать, что китайский императорский двор выполнял функции Штаб-квартиры ООН. Концепция садэ (кор. 사대, 事大, «служение старшему»), согласно которой корейские династии «служили» Китаю, может выглядеть унизительной в глазах современного человека из-за определяющего для конфуцианской цивилизации принципа вертикальной иерархии, но на самом деле ее соблюдение помогало выстроить дипломатические связи в регионе, возглавляемом Китаем, и стать членом международного сообщества. Подобным образом папа римский легитимизировал власть европейских монархов. Япония, являясь островным государством, оказалась дистанцирована от китайского императорского двора, поэтому, несмотря на формальное признание вассалитета по отношению к Китаю, Японии нужен был сакральный лидер на собственной территории. Им стал японский император. Правительство бакуфу[211] (幕府) утверждалось императором, чей статус был священен, что означало легитимизацию власти бакуфу в стране; также бакуфу посещали китайский двор, чтобы обеспечить Японии статус члена международного сообщества. Фигура императора стала ещё более священной после того, как реальная власть сосредоточилась в руках сёгунов. Такой же была и сущность китайского императора. Для правителей династий Корё и Чосон император в качестве Сына Неба был сакральной фигурой, а в качестве монарха соседнего государства – «противным старым хрычом».

Когда Нурхаци, основатель маньчжурской династии Цин, объявил войну китайской династии Мин, он издал манифест «Семь больших обид» (七大恨), пафос которого современному человеку будет трудно воспринять всерьёз – скорее, оно напомнит письмо подростка, который сбежал из дома, обидевшись на родителей. Охваченный обидой Нурхаци признаёт, что Китай династии Мин – это центр и вершина мироздания. Причина же объявления войны в том, что минцы несправедливо отнеслись к племенам чжурчжэней. Китаю следовало быть справедливым и добродетельным, поскольку династия была наделена властью по воле Неба, и она не справилась с этой миссией. Иными словами, в своём манифесте Нурхаци капризно жалуется на то, что династия Мин не смогла оправдать «небесное доверие». После победы в сражении у горы Сарху (薩爾滸) в 1619 году Нурхаци изменит своё отношение и будет относиться к Мин как родитель, отчитывающий провинившегося ребёнка, – поскольку уверует, что Мандат Неба перешёл к нему[212].

Небесный Мандат способен перемещаться. Просто он тяжеловат на подъём, но это не значит, что он не может подняться и переменить место. В ином случае династии Восточной Азии не были бы столь многочисленны. Мандат Неба как выбирает людей, так и оставляет их. Поэтому Сын Неба – получивший Мандат китайский император – не является совершенным существом. Он не может нести ответственность за всё. Если бы это было так, ваны Корё и Чосона были бы самыми беззаботными людьми на свете. Поскольку они являлись монархами независимого государства, у них был свой собственный народ, и поэтому они должны были получать отдельный Мандат на правление. Авторитет китайского императора был всего лишь формальностью, а правителям государств Корейского полуострова необходимо было собственное обоснование своей легитимности – и, конечно же, нужно было править прилежно и добродетельно, чтобы не лишиться Небесного Мандата.

Что такое «небо» (天) в словосочетании «Мандат Неба»? Это не голубое воздушное пространство, по которому плывут облака. В христианстве и исламе Бог персонифицирован, это «Он». Восточноазиатское Небо также как будто наделено личностными характеристиками: говорят, что «Небо разгневалось» на человека, «Небо было тронуто чьей-то искренностью». Однако если вникнуть глубже, эмоции Неба – это всего лишь фигуры речи. В Восточной Азии небо – это сама Вселенная. Нужно понимать, что понятие «Небо» в данном контексте является всеобъемлющим и включает в себя землю, воду, огонь, энергию. Слова «Небесный закон» (天理, «принцип Неба») и «Небесный путь» (天倫, «верный путь, ниспосланный Небом»), если выражаться современным языком, – это законы природы, принципы работы Вселенной.

Выражение, обозначающее людей, основавших Чосон, вкратце звучит как ёмаль сончхо синджин садэбу[213] (кор. 여말 선초 신진사대부, 麗末鮮初 新進士大夫 – «группа новых учёных-конфуцианцев периода конца Корё – начала Чосона»). Но дело не в названии (если только вы не готовитесь к экзамену по истории). Важно то, что по своей сути они были философами. Они слишком много учились, чтобы думать, что Небесный Мандат принадлежит им лишь благодаря удаче, сопутствовавшей им в решающих битвах, как это было, например, у Нурхаци.

Когда новая конфуцианская элита во главе с Чон Доджоном сменила королевскую фамилию с Ван на Ли и создала новую систему, это было революцией, а точнее, пользуясь терминологией того времени, – «революцией со сменой правящей династии» (кор. 역성혁명, 易姓革命). С помощью революции они были намерены построить хорошее государство. Сам по себе факт, что государство получилось весьма неплохим, мог быть следствием различных причин. Однако намерение во что бы то ни стало построить хорошее государство, убеждённость, что наша страна должна стать хорошей страной, – это явление морального порядка. Для философов, основавших Чосон, человеческая мораль была связана с принципами мироздания. Добро и зло не относительны, а абсолютны; они установлены изначально, и истина, что человек должен жить добродетельно, также предопределена с самого начала. Однако истина не терпит компромиссов. Допустим, следующее утверждение является истиной:

«Хорошее государство – это хорошо. Следовательно, создание хорошего государства также является благом».

Но истина сталкивается с другой истиной. Потому что следующее утверждение также является истинным:

Революция по своей природе является преступлением, поскольку представляет собой акт предательства Неба. Однако основать хорошее государство возможно только через революцию. Революция означает смену Небесного Мандата. Мандат – получают, а революцию – совершают. Получение Мандата происходит пассивно, а революция – это активное действие.

Революция оказывается в логической ловушке, поскольку её этическое превосходство над Небесным Мандатом оборачивается её собственной неэтичностью.

Свержение власти, предпринятое «ради себя» или «ради товарищей», может быть сменой правящей династии, но не истинной революцией. Решение свергнуть систему «ради всех членов общества» – вот что есть революция. Цель революции – в создании новой системы. Старый мир должен быть разрушен ради нового мира. Поэтому успешный мятеж сам по себе не является целью революции. Это – процесс ради цели под названием «хороший мир». Процесс необходимый, но в то же время неизбежно являющийся попранием законов Неба.

Небесный Мандат пока ещё принадлежал Корё. Большинство представителей новой конфуцианской элиты были назначены чиновниками династии Корё через сдачу государственных экзаменов кваго или по системе «теневого отбора» ымсо. Как чиновники-конфуцианцы они приносили клятву верности Корё. Им предстояло совершить двойное преступление, совершив революцию: предать и своего государя, и свою идентичность. Ниже приведено стихотворение, которое принято считать предсмертным стихотворением Чон Доджона, написанным непосредственно перед его убийством, однако с большей вероятностью оно было сочинено после того, как он заключил союз с Ли Сонге.

Осень 1383 года. Неудавшийся революционер, одетый крайне неопрятно, в одиночестве отправился в Тонбунмён (東北 面)[216], чтобы встретиться с военачальником, командовавшим сильнейшей в истории Корейского полуострова частной армией. Если эта встреча не увенчается успехом, он откажется от революции. Растоптанный подлым миром, он усвоил, что революция без физической силы – не более чем фантазия. Отправляясь к Ли Сонге, он с самого начала держал в голове идею военного переворота. Командующий войсками Тонбунмёна Ли Сонге был провинциальным военачальником, отстранённым от политической арены Кэгёна, бывшей столицы Корё. Несмотря на то что он несколько раз спасал страну, сражаясь с «красноголовыми разбойниками»[217] и японскими пиратами, его положение было довольно шатким. В таких обстоятельствах прибытие чиновника-интеллектуала, искушённого в делах столичной политики, стало приятным сюрпризом. Так встретились Ли Сонге и Чон Доджон: один стал отцом новой династии, другой – духовным фундаментом правящей элиты Корейского полуострова. Они сидели и пили вино, как вдруг Чон Доджон внезапно решил проверить Ли Сонге:

Ли Сонге так легко не поддался:

Чон Доджон отделался уклончивым ответом, чтобы выбраться из щекотливого положения:

На следующее утро после их застолья Ли Сонге прочитал стихотворение, которое Чон Доджон вырезал на стволе сосны, содрав с неё кору. Содержание было таким, что, прочитай чиновник его вслух в лицо военачальнику, его голова могла бы слететь с плеч от меча ёндугом[218] Ли Сонге.

Хотя он и старался говорить иносказательно, в конечном счёте смысл сводился к тому, что Ли Сонге суждено однажды довести революцию до конца и что шанс для революции не представится дважды. Стихотворение также включало предупреждение о том, что возможность ускользает прямо сейчас. Неудавшийся революционер и разочарованный военачальник заключили союз, воодушевлённые общей целью. Девять лет спустя, в 1392 году, они основали королевскую династию Чосон.

Кто управлял Чосоном? Управлял ван. Однако ван был лишь номинальной фигурой и символом. Между первым правителем новой династии, Ли Сонге, и Чон Доджоном царило полное взаимопонимание. Вкладом Ли Сонге в революцию стали его популярность, военная сила и королевская родословная. Главными действующими лицами революции с самого начала были чиновники-интеллектуалы садэбу. После основания новой династии Чон Доджон всюду открыто хвастался:

«Это не император Гао-цзу использовал Чжан Ляна, а Чжан Лян использовал Гао-цзу».

Чжан Лян – это военный стратег и советник Лю Бана, ставшего основателем династии Хань под именем императора Гао-цзу. Само собой разумеется, что здесь Чжан Лян – это Чон Доджон, а Лю Бан – Ли Сонге. Смысл в том, что советник выбрал правителя и использовал его военную силу ради блага народа и страны. Слова Чон Доджона в восточноазиатской традиции были тождественны измене. Это был проступок такого уровня, за который полагались пытки и мучительная смерть, а если обошлось обычной казнью и просто аккуратно отрубили голову – так ещё и спасибо скажешь. К тому же Ли Сонге был человеком, который бесчисленное количество раз сталкивался с пренебрежительным отношением к себе в политических кругах как к «невежественному провинциальному солдафону». Лю Бан до того, как стать императором через семь лет после восстания, был деревенским пьяницей. Чжан Лян, напротив, был выходцем из знатной семьи, известной со времён периода Сражающихся царств, и входил в число величайших умов Китая с точки зрения знаний и общей культуры.

Слова Чон Доджона, интеллектуала, пришедшего в политику путём сдачи государственных экзаменов, были оскорбительны и могли глубоко задеть комплексы Ли Сонге. Упомянув Лю Бана и Чжан Ляна в рассказе о своих отношениях с Ли Сонге, он явно зашёл слишком далеко. Допустим, они были равными товарищами по революции, но с человеческой точки зрения это были слова, которые нельзя говорить даже друзьям. Однако Ли Сонге отмахивался от доносчиков, жаловавшихся на Чон Доджона, весело смеясь: «Так ведь он прав. Что тут не так?» – что показывает, каким простым и честным воином он был.

В каком смысле новообразованное государство Чосон было действительно страной Ли Сонге? Листая книги по истории государств Восточной Азии, можно обнаружить слово вантхо (кор. 왕토, 王土). Оно буквально означает «земля вана» и используется, когда речь идёт о государственной территории. Но ведь можно так и сказать, зачем же говорить вантхо? Идею вантхо на современном языке можно представить как концепцию общественной собственности на землю. В ней заложено представление о том, что земля дарована природой всем, поэтому все люди должны владеть ею сообща, разделив её. Так почему бы тогда не назвать это понятием контхо (кор. 공토, 公土 – «общественная земля»)? Нет. На недвижимость под названием «государственная территория» должна быть прикреплена бирка с именем конкретного владельца.

Человек не может жить без пространства, а пространство существовало во Вселенной с самого её зарождения. Давайте спокойно поразмышляем над ситуацией, в которой люди владеют недвижимостью и занимаются её куплей-продажей. Представим, что наше тело – это Земля, а затем вообразим, как муравей и блоха торгуются за право использовать пространство на левом локте. Или как муравей пытается укусить блоху, обвиняя её в том, что та вторглась в его частные владения. Какие мысли возникнут у вас, если вы увидите такое зрелище, разворачивающееся на вашем собственном теле? Вероятно, «стихийное бедствие» в виде щелчка ваших пальцев немедленно сметёт наглых насекомых. В этом и заключается суть словесной игры под названием «право собственности на недвижимость». Однако в определённые моменты такая игра в слова необходима. Вантхо – это слово, которое чётко указывает, кто является собственником государственной территории и самого государства.

Система Чосона в основе своей подобна другим досовременным государственным системам. Ван (король) является властелином. Однако Восточная Азия и Запад имеют некоторые фундаментальные различия: в то время как в христианском мире место человека определяет Бог, в конфуцианском мире правитель также принадлежит своему роду. Страна является собственностью королевского дома, а не личной собственностью правителя, как на Западе. Правитель наследует не страну, а место под названием «трон». Поэтому государства Восточной Азии, функционирующие по принципам конфуцианской политической философии, совершают специальные обряды в святилищах чонмё и саджик. Чонмё (кор. 종묘, 宗廟) – это святилище, где хранятся поминальные таблички с именами всех королей и королев династии. То есть род – это и есть государство. Саджик – это алтарь, где совершались жертвоприношения божествам почвы и злаков. В земледельческом государстве сельское хозяйство является основой экономики и управления. Это сама жизнь народа. Хотя упомянутые выше понятия кажутся разными, чонмё и саджик на самом деле означают одно и то же. Потому что все люди являются детьми правителя. Общим термином чонмё саджик называли в Чосоне само государство.

Страны Восточной Азии, принявшие конфуцианскую систему, в каком-то смысле могут показаться более прогрессивными, чем европейские феодальные государства. Забота о детях – это обязанность главы семьи, и в этом смысле дальневосточные конфуцианские правители кажутся более ориентированными на общественное благополучие, чем европейские монархи, считавшие страну своей личной собственностью. Однако то, как обращаются в семье с женой и детьми, зависит в итоге от воли хозяина дома. Авторитет главы семьи непререкаем, а обязанности его определены весьма расплывчато. В такой стране народ может лишь надеяться на то, что правитель окажется добрым отцом.

Чосон был другим. Он сделал шаг вперёд по сравнению с другими странами Восточной Азии того времени и создал систему, в которой чиновники садэбу контролировали правителя и бесконечно заставляли его работать. В Чосоне правитель был и общественным институтом, и политиком, и госслужащим. Чон Доджон даже пытался передать огромное состояние Ли Сонге в государственную казну. Это означало, что правитель должен жить без личного имущества, получая пропитание и кров во дворце, и заниматься только теми задачами, что представляют важность для государства. Главный дворец Чосона, Кёнбоккун, был спроектирован так, чтобы держать вана под удушающим контролем и наблюдением[220]. В Кёнбоккуне правитель не был тем, кто распоряжается и наслаждается своим дворцом, – он был частью конструкции, называемой дворцом.

Хотя Ли Сонге и Чон Доджон были очень дружны, перспектива лишиться имущества привела основателя династии в бешеную ярость. Предлагать ему оказаться в положении человека без гроша в кармане – не слишком ли это? Огромное состояние Ли Сонге стало казной нэтхангым (кор. 내탕금(內帑金) – своего рода фондом и личным счётом, который наследовали и использовали следующие короли. Нэтхангым был популярным кредитным окном для народа во время засух. При взятии в долг зерна из этого фонда проценты, которые нужно было вернуть сверх основного долга, были разумными, к тому же не было риска пострадать от эксплуатации или мошенничества, как это бывало в случае с займами у землевладельцев или ростовщиков. Король и был государством, а значит, не могло существовать долговых обязательств с процентами выше установленных государством законных ставок. Таким образом, даже личные финансы короля использовались как общественный ресурс.

Чосон был не страной, где король приватизировал государство, а страной, где садэбу национализировали короля. Однако если возвращаться к вопросу собственности, фактически государство было недвижимостью, зарегистрированной на имя короля. До знакомства с современной системой демократической республики другого выбора и не было. Пожалуй, не существует выражения, которое столь же лаконично и совершенно описывало бы демократическую систему, как использованное Авраамом Линкольном в Геттисбергской речи:

Гениальность этой формулировки в том, что она, будучи такой простой, при этом лишена как лжи, так и недомолвок. Систему Чосона также можно описать с помощью подобной конструкции. Сувереном в Чосоне был правитель, субъектом революции были садэбу, а целью революции была жизнь народа. Следовательно, если выразить суть государства Чосон одним точным предложением, оно будет следующим:

Южнокорейцы, пожалуй, единственная нация в мире, которая позволяет себе скандалить в госучреждениях и вести себя высокомерно по отношению к полиции. Подобное поведение, безусловно, невежливо, но основная причина, по которой люди в других странах ведут себя кротко перед полицией, – не какое-то исключительно хорошее воспитание и утончённость манер, а банальный страх. То же касается и госслужащих: если вызвать у кого-то из них раздражение, неизвестно, как надолго затянется обработка срочно необходимых документов. В Южной Корее всё иначе – здесь исполнители власти и бюрократы боятся граждан. Нет ничего страшнее для них, чем общественная жалоба минвон (кор. 민원). Жалобу необходимо урегулировать любыми способами, и заявитель должен остаться удовлетворённым.

Японской полиции разрешено при общении с гражданами использовать неформальные стили речи, подразумевающие отсутствие вежливых окончаний. Это не означает, что японские полицейские по определению грубияны. Просто, будучи людьми в униформе, они представляют чиновников (кор. 관, 官), стоящих выше гражданина. Но если бы подобное произошло в Корее, поднялся бы скандал:

Со времён династии Чосон корейцы осознавали, что цель бюрократии – служить инструментом в руках народа. К вану это относилось в не меньшей степени: в Чосоне монарха признавали лишь до тех пор, пока он был полезен. «Полезное» – это то, что реально существует и что можно использовать практически. Ярким примером того, как народ использовал короля в качестве госслужащего, является «барабан жалоб» Синмунго. Любой мог ударить в этот барабан, чтобы пожаловаться королю на несправедливость, с которой он столкнулся, или на тяготы своей жизни. Другими словами, дела требовали личного вмешательства самого короля. Были установлены строгие условия для удара в «барабан жалоб», однако это не помогало. Двор и ван тонули в потоке всевозможных мелких жалоб, но были вынуждены заниматься ими, чтобы просители остались довольны: такова была основополагающая идеология государства. Синмунго обрекал чиновников двора, и в особенности самого короля, на ежедневные муки.

«Барабан жалоб», этот источник хронического стресса для короля, неоднократно упразднялся и возрождался вновь – не так давно, уже в XXI веке, на сайте резиденции президента Чхонвадэ появилась страница Синмунго. Жители Чосона не то что не боялись правящей элиты, а при первой же возможности использовали её как «районный центр госуслуг». Перед Синмунго выстраивались длинные очереди, поэтому более популярной альтернативой был кёкчэн (кор. 격쟁, 擊錚), что буквально означает «удар по металлу»: простолюдины, ворвавшись во дворец или же встав на пути королевского кортежа, били в барабаны и в маленькие латунные гонги кквэнгвари, жалуясь на несправедливость и взывая о помощи. Кёкчэн не был музыкой и уж точно не был усладой для ушей. Это был звук, который действовал на нервы, так что вану оставалось, хочешь не хочешь, выслушать жалобу. Если удар в Синмунго – это просто надежда на то, что король услышит ваш голос, то кёкчэн был подобен угрожающему потрясанию кулака, заставляющему прислушаться к вашим словам. В общественных учреждениях Южной Кореи, таких как центры госуслуг, налоговые инспекции и полицейские участки, полным-полно граждан, которые вот так потрясают кулаками, требуя своего. «Кто ответственный? Выходи давай!» Ответственным в государстве Чосон был король, и его постоянно призывали к ответу.

Конечно, «удары в гонг», досаждавшие королю и мешавшие его работе, были незаконными. По-хорошему, за совершение тяжкого преступления полагалось избиение палкой, но обычно наказание было условным и сводилось к имитации нескольких лёгких ударов. В эпоху Чосон такое формальное наказание палкой было популярным зрелищем. Перед избиением мужчинам полагалось приспустить брюки, что давало возможность женщинам рассмотреть и оценить их ягодичные мышцы. Провинившимся женщинам не нужно было раздеваться, но их одежду обрызгивали водой, чтобы проступили очертания их ягодиц, что делало зрелище небезынтересным и для мужской половины зрителей. И только для вана, который обязан был разобраться с каждой жалобой, поданной с помощью «удара в гонг», в течение трёх дней (если не было уважительных причин для задержки), во всём этом не было ничего приятного.

В то время как при помощи кёкчэн стремились привлечь внимание вана шумом, существовали также и обращения санон (кор. 상언,上言), в котором претензии излагались пункт за пунктом в письменной форме. Если прошения сансо (кор. 상소,上疏), речь о которых пойдёт позднее, представляли собой выражение мнения или просьбы по общественным вопросам от официальных лиц (например, чиновников или ведомств), то санон были действием частных лиц, в основном ходатайствующих в защиту чести семьи или клана, наставников или товарищей по учёбе. Особый всплеск жалоб санон и ккёкчэн пришёлся на времена правления вана Чонджо, который на государственном уровне стремился к сбору общественного мнения и удовлетворению ходатайств. В одних только дневниковых записях вана Ильсоннок[221] упоминается 4304 случая санон и кёк-чэн. Став жертвой собственного подавленного гнева и заболев в старости недугом хвабён[222], он при этом страдал от проявлений этого заболевания у своих подданных. Нельзя с уверенностью утверждать, что нанимать короля в качестве палочки-выручалочки, решающей любую проблему, было всегда безопасно. Случалось, что король, бомбардируемый жалобами, терпел-терпел, а потом взрывался – именно в тот прекрасный день, когда на его пути оказались вы. Если вы попали под горячую руку, королю достаточно было сказать одно слово человеку рядом – и вам конец: «С этим негодяем не церемонься!» – и вот тогда наступал по-настоящему трагический день для ягодиц. Однако народ Чосона был готов быть скорее выпоротым, чем мириться с возмутительной несправедливостью.

Великий ван Седжон однажды возвращался домой после наблюдения за охотой[223], как вдруг путь его процессии преградила группа демонстрантов. Это была толпа слепых. Они голодали и требовали безотлагательной помощи. Им удалось получить 40 сок[224] риса, после чего они разошлись. Через три года Седжон вновь столкнулся с подобной ситуацией: на этот раз его окружили 26 слепых женщин. Похоже, Седжон приобрёл репутацию человека, великодушного к людям с ограниченными возможностями. Он действительно проявлял к ним особенно заботливое отношение. Однако Седжон не был таким уж милосердным человеком, каким его представляют себе современные корейцы. На самом деле он был выдающимся гением, но не обладал особенно добросердечным характером. Седжон, будучи «монархом государства, созданного для народа», просто стремился быть последовательным.

Тхэджон (Ли Банвон), отец Седжона, запомнился характером, полностью противоположным характеру своего сына: он практически истребил ключевых деятелей позднего Корё и раннего Чосона. Когда дело касалось власти, в нём не оставалось ни капли жалости. В корейском интернете его называют Kill Банвон. Но и такому безжалостному правителю случалось быть окружённым толпой из двадцати слепых и раздавать рис по мешку на человека – иначе было не выкрутиться.

Правление Тхэджона и Седжона относятся к раннему периоду Чосон. В эпоху Корё невозможно было даже представить, чтобы кто-то вставал на пути королевской процессии. Сделай так кто-то – наглеца казнили бы на месте. В Европе или Японии преградить дорогу власть имущим было безумным поступком, который нельзя вообразить даже в теории. В Европе люди, собиравшиеся на пути следования кареты короля или королевы, просто стояли, выкрикивая лозунги[225], или ловили брошенные им золотые монеты. Встать на пути – это нечто совершенно иного масштаба. С самого начала существования государства Чосон утверждение «Эта страна принадлежит народу» стало аксиомой для его жителей.

Вспоминается один случай, когда в 1996 году гражданин, избитый гангстерами из-за счёта за выпивку в ночном клубе Мокпхо, разместил объявление на пять колонок в местной газете. Он заявил, что не может мириться с тем, что законопослушного гражданина избили без причины, и объявил войну бандитам. Его объявление также было петицией, обращённой к президенту: «Мы верим, что президент встанет на сторону добропорядочных граждан и ликвидирует организованные преступные группировки». Иными словами, он призвал верховного правителя в союзники в своей борьбе. Новость попала в заголовки национальных СМИ и взорвала общественность. В тот момент, когда история дошла до президента Ким Ёнсама, участь преступных группировок в Мокпхо была предрешена. Генеральный комиссар Национального агентства полиции был отстранён президентом, начальник полиции Мокпхо – генеральным комиссаром, а преступная группировка Мокпхо была ликвидирована полицией города. Полицейские Мокпхо ещё и отчитались о принятых мерах перед тем гражданином и спросили, доволен ли он результатами их работы. Подобная «конвекция», когда недовольство одного гражданина поднимается на самый верх, а потом снова спускается в самый низ, – типично корейское явление.

Чосон благосклонно принимал эгоизм своего народа, что в итоге вело к поощрению склонности людей к эгоцентризму. Репутация Седжона как правителя, заботящегося о людях с ограниченными возможностями, привлекала к нему всё больше людей, нуждающихся в помощи. Потому что кореец в такие моменты рассуждает так: «Ты тут разве единственный инвалид? Я вообще-то тоже!» И он требовательно обращается к власть имущим: «Почему помогаешь только им? Помоги-ка и мне». Кореец убеждён, что государство существует именно для него. Поэтому если кто-то другой получил помощь, то он должен получить ещё больше. Конечно, логика тут хромает. Давайте подумаем. Допустим, король оказал милость соседу. Я, конечно, могу расстроиться, но никакого реального ущерба я не понёс. Однако кореец сочтёт такую ситуацию неправильной. Для него государство должно быть справедливым и беспристрастным, а определять, что справедливо, а что нет, будет он сам. Есть одна фраза, которую непременно произносят корейцы, когда их задерживают на месте преступления:

Поскольку и сейчас где-то в мире живут, скрываясь от правосудия и прекрасно себя чувствуя, крупные экономические преступники, укравшие огромные суммы, или серийные убийцы, любой арестованный кореец чувствует, что с ним обошлись несправедливо. На самом деле, если рассуждать логически, их негодование абсурдно. Я – это я, а другие – это «другие. Даже если есть какие-то удачливые мерзавцы хуже меня, сам факт моего проступка от этого не меняется. Но если происходит несправедливость по отношению ко «мне», для корейца это выглядит как отсутствие беспристрастности и как доказательство того, что со страной что-то не так.

Корейцы не выносят чужих привилегий, поэтому в южнокорейских фильмах и сериалах часто поднимается тема чеболей – чтобы подвергать их критике и общественному порицанию. Общеизвестный факт, что в семьях чеболей действительно немало скандальных фигур. На то он и привилегированный класс, чтобы в силу своих привилегий иметь множество возможностей совершать ошибки. Едва ли южнокорейские чеболи более нравственны или благоразумны, чем привилегированные классы в других странах. Но нет и никаких доказательств того, что они отличаются какой-то особой безнравственностью. Напротив, стоит их ошибке вскрыться, общественность и СМИ устраивают им общенациональный публичный суд, обрекая их на позор, который не сотрётся даже после их смерти. Британский философ Ален де Боттон сказал, что ему «жалко» бывшего вице-президента авиакомпании Korean Air Чо Хёна, печально известную в связи со «скандалом из-за солёных орешков», когда властность и высокомерное поведение госпожи Чо привело к возвращению самолёта в терминал и задержке рейса. Нет другой такой страны, где собственная политическая и экономическая элита выставляются в медиа столь последовательно в настолько негативном свете, как это происходит в Южной Корее. Если сравнить зарубежный медиаконтент с южнокорейским, то даже наркобароны из Латинской Америки изображаются как более сложные и менее однозначные личности.

В государстве Чосон олицетворением государства был ван, поэтому любой человек – не только простой народ, но и чиновники садэбу – мог требовать от монарха соблюдения своих прав. Однажды в период правления вана Чонджо влиятельный сановник Чхэ Джегон (蔡濟恭) проезжал через Западные ворота. В этот момент два студента-конфуцианца, куривших там табак, уставились на него, держа в зубах трубки и скрестив руки на груди в нарушение всех правил этикета, хотя он занимал третье по значимости место в государстве – пост левого министра. Секретарь Чхэ Джегона сделал им замечание, но их реакция оказалась не такой, как ожидалось:

Фразы «Да кто ты такой?», «Это что вообще такое?», «А почему я?» – эти и подобные выражения не сходят с языка корейца. Мир должен крутиться вокруг меня, так по какому праву кто-то смеет мне мешать? Ну, министр, ты так и будь себе министром. Какое тебе дело до того, что кто-то курит? Чхэ Джегон бросил обоих грубиянов в тюрьму, намереваясь продержать их там несколько дней. Однако глубокой ночью несколько десятков их товарищей по конфуцианской академии Сонгюнгван явились в тюрьму и устроили акцию протеста. Когда и это не возымело эффекта, студенты запустили кампанию по формированию общественного мнения, распространяя документ сабаль тхонмун[226] с осуждением действий Чхэ Джегона.

Цели основания государства Чосон – «право на жизнь и на пропитание» – и «право курить, не беспокоясь о чужом мнении» имеют общие черты. Хотя вопрос пропитания куда серьёзнее, с точки зрения удовлетворения желаний они одинаковы. Чхэ Джегон, порицаемый общественным мнением, теперь мог опереться только на короля. Для общения с Чонджо он, конечно же, тоже выбрал ультимативную форму, подобную раздражающему «удару в гонг»: Чхэ заявил вану, что, если тот не накажет нахалов, он уйдёт в отставку и вернётся в родной город. Чонджо оказался в ситуации, когда он не мог потерять компетентного министра, но и должен был считаться с настроениями конфуцианских интеллектуалов. Чонджо уладил инцидент мягкими мерами, ограничив для нескольких причастных право сдавать государственные экзамены.

Корейцы интуитивно стремятся к обществу, в котором можно использовать правительство как наёмного слугу. Я уверен, что травматичность периода японского колониального правления, как и гнев и раздражение, направленные на японское генерал-губернаторство, были не просто вопросом национальной гордости. Власть, которая подавляет, вызывает у корейцев отвращение на инстинктивном уровне. Правительство всегда должно быть готово к тому, что оно будет использовано ради индивидуальных нужд гражданина. Во времена Гражданского правительства Ким Ёнсама тот факт, что президента «призвали к ответу» по требованию одного гражданина, не мог никого удивить. Ключевым словом, характеризующим режим Пак Кынхе, который рухнул в результате «Революции свечей» и импичмента, было «отсутствие коммуникации» (кор. 불통). Это была та же линия поведения, что и односторонний подход Ли Мёнбака, символом которого стала «горная крепость Мёнбаксансон»[227]. С глубинным неприятием корейцами авторитарной власти неразрывно связана история успешной демократизации Южной Кореи.

Я не говорю, что ментальные установки корейцев, унаследованные от чосонцев, являются правильными. Я лишь имею в виду, что в итоге они оказались полезными. Поскольку корейцы всегда полны недовольства государством, государство изо дня в день борется за то, чтобы получить хотя бы минимальный «проходной балл». Водопроводная вода в Южной Корее чистая – потому что одного намёка на ржавчину будет достаточно, чтобы десятки жителей начали названивать в государственные учреждения и редакции СМИ, чтобы сообщить об этой вопиющей ситуации. Корейские госслужащие известны как самые приветливые в мире, а работают они быстро и чётко – потому что, если они выведут из себя граждан, им придётся несладко. В южнокорейском метро всегда комфортно: через устройства в вагонах в кабину машиниста бесконечно поступают экстренные вызовы о том, что в вагоне слишком холодно или жарко – летом из-за кондиционеров, зимой из-за обогревателей, и машинисту ничего не остаётся, как бесконечно извиняться и бесконечно исправлять ситуацию.

В то время как южнокорейским госслужащим и сотрудникам общественных учреждений докучаетжалобами население, крупные компании могут стать жертвами недовольства потребителей. Даже корпорации своей страны корейцы воспринимают как социальные объекты, имеющие обязательства перед народом. Поэтому сотрудники сервисных служб и кол-центров южнокорейских корпораций – самые вежливые в мире. Если в какой-либо модели отечественного автомобиля обнаруживается проблема, все корейцы приходят в ярость. Даже если они не являются владельцами данной модели, это не имеет значения: корейские компании в любом случае не должны поступать плохо по отношению к корейцам. Компания Hyundai Motor бесконечно выслушивала ругань о том, что она дискриминирует корейских потребителей, и в конце концов устроила даже шоу с лобовым столкновением автомобилей одной модели: один из них предназначался для внутреннего рынка, а другой – для экспорта. Причиной такого решения было прочно укоренившееся в обществе убеждение, что машины для внутреннего рынка сделаны хуже.

Мой отец часто звонил с жалобами в дочерние компании Samsung, и началось это после того, как Samsung стал подчёркивать в своей управленческой философии и рекламе, что они «занимают первое место в Республике Корея»: «Разве допустимо, чтобы обслуживание компании, которая претендует на звание № 1 в стране, было таким?» В Корее в тот момент, когда ты начинаешь представлять что-то или кого-то, ты неминуемо принимаешь на себя обязанность быть мишенью для упрёков. Это свойство корейцев позволило быстро развивать все отрасли. Как только одна причина для недовольства устраняется, они тут же переходят к следующей. В конечном счёте это недовольство направлено к одной конкретной цели, которую можно выразить вопросом:

Такие конгломераты, как Samsung, Hyundai, LG, SK, Hanwha, одновременно вызывают у южнокорейцев и ненависть, и гордость. Но даже достижение технологического лидерства не становится панацеей – ведь следом встают вопросы этики. 28 мая 2016 года на станции Куи второй линии сеульского метро 19-летний молодой человек, ремонтировавший раздвижные платформенные ворота, был сбит поездом и погиб. Когда в результате трагедии люди узнали об ужасных условиях труда сотрудников метрополитена, общественное недовольство, сменив фокус внимания, пустилось в новую гонку:

Отныне этичность обращения с молодыми временными работниками, не имеющими никаких гарантий, стала новой проблемой южнокорейского общества. Бесконечное недовольство корейцев похоже на упрямый тлеющий уголёк, который не гаснет, как бы вы ни пытались его потушить. Этот тлеющий уголёк дал то тепло, которое позволило Южной Корее достичь наибольших успехов в демократизации среди стран Азии. В XX веке, когда нищие корейцы приветствовали необходимость индустриализации, они хором скандировали лозунг: «Давайте жить хорошо!» Как только они наелись досыта, они тут же придумали новый повод для недовольства:

И следующим этапом после индустриализации стала демократизация. В Южной Корее государственным служащим не дают покоя жалобы граждан, а государственная власть подчинена общественному мнению. Оба этих явления имеют общую структуру, спускаясь от «правителя, который существует для обслуживания моих нужд» на вершине до меня самого, находящегося внизу.

Количество обвинений и доносов на 10 000 человек населения в Южной Корее более чем в 150 раз превышает японские показатели[228]. Конечно, важно учитывать и особенности японского законодательства и административной системы. Япония отклоняет большинство попыток жалоб и исков, как будто их и не было, – не все, но около двух третей. Даже если сравнить количество оставшихся неотклонённых обращений, Корея опережает Японию в 50 раз. Корейцы верят, что в случае малейшей несправедливости государство должно активно им помогать. Они судят о том, что правильно и что нет, опираясь на собственные стандарты, – поэтому, если их жалоба не была рассмотрена, это является беззаконием. Государство несправедливо к ним! Ведь они добропорядочные граждане, которые исправно платили налоги.

Республика Корея – страна протестов, а также страна одиночных пикетов. Перед корейскими судами, главными входами крупных компаний и площадью Кванхвамун то и дело можно увидеть людей, поднимающих шум, требуя восстановления справедливости. Подобные сцены также часто появляются в южнокорейских фильмах и сериалах. Причина столь шумного поведения проста: корейцы чувствуют, что имеют на него право. Среди корейцев нет дураков, которые верят, что вся Вселенная должна вращаться вокруг них, но по крайней мере государство должно быть на их стороне. Конечно, немало тех, кто действительно пострадал от несправедливости, – но трудно найти вторую такую страну, где на этом основании граждане будут угрожать властям. Корейцы привыкли сознательно считать бюрократов шайкой коррумпированных лентяев: это позволяет немедленно прийти в ярость, если с ними вдруг поступят несправедливо.

Протесты корейцев в основном принимают две формы. Одна – это ыпсо, жалобы простого народа, другая – сансо, петиции чиновников. Ыпсо (кор. 읍소, 泣訴, «слёзная просьба о помощи») означает действие, когда перед королём падают ниц, плачут и не отстают, умоляя разобраться с их проблемой. В корейском языке есть выражение «держаться за штанину»: если ухватиться за штанину власть имущего и не отпускать, тот будет вынужден исполнить желание просителя, иначе не выпутаться – разве что только поколотить или убить его. Это выражение могло появиться только в Корее. Если бы подобное случилось в Китае, Японии или Европе, рука, ухватившаяся за край одежды монарха, была бы тут же отрублена. Однако в Чосоне правитель был связан по рукам и ногам принципом, согласно которому он существует для народа. Поэтому вану оставалось только спасаться бегством от подобных слёзных просьб. Главы провинций и уездов, если их настигли с мольбой ыпсо местные жители, также были обязаны рассмотреть их вопрос. Конечно, недостойный или безразличный чиновник всё равно мог найти способ отмахнуться от плачущего просителя. Но сделать что-то всё равно нужно было, так что в этом смысле разницы не было.

В южнокорейских сериалах часто можно увидеть, как «слабый» герой становится на колени и умоляет «сильного», хватаясь за его ноги или край его одежды. Если иностранец впервые смотрит корейскую драму, у него может возникнуть ощущение, что «слабый» ведёт себя настолько подобострастно, что это кажется нереалистичным; или же, наоборот, что «сильный» в этой сцене неожиданно сталкивается с угрозой физического насилия. Однако истинный скрытый смысл – иной, и корейцы с ним внутренне согласны. Когда возникает такая ситуация, «сильный» бледнеет и мечется, загнанный в угол. Даже если «сильный» – злодей, он озирается по сторонам, чтобы понять мнение окружающих и оценить риски лично для себя. В Корее отшвырнуть умоляющего «слабого» – значит «быть нелюдем».

Назойливое приставание с просьбами – это вообще очень по-корейски. Если кореец чувствует, что ему необходимо обратиться с мольбой ыпсо, он предстанет в максимально жалком виде и покажет своё положение как совершенно отчаянное. Суть этого действия – не демонстрация покорности, а, напротив, атака. Это всё равно что сказать другому: «Посмотрим, окажешься ли ты бессердечным дьяволом, который проигнорирует меня, несмотря на всё это», – и вручить ему тикающую бомбу[229].

Другая форма выражения недовольства – это сансо (кор. 상소, 上疏, «подача прошения королю»). Ыпсо и сансо – два единокровных брата, два разных способа добиться того, чтобы восседающий высоко правитель спустился и оказался на уровне твоих глаз. Если ыпсо – это инстинктивное действие человека, умоляющего о спасении жизни, то сансо – это вызов, на который решаются осознанно ради установления справедливости. Жалоба ыпсо – личная, она кричит: «Пожалуйста, обрати на меня внимание!» Петиция сансо – публичная, она уверенно заявляет: «Вы неправы, а мои слова верны с точки зрения справедливости и интересов общества». Абсолютное большинство петиций сансо было составлено сановниками, но в принципе их мог написать кто угодно. Так что случалось, что и куртизанки направляли королю петиции с критикой государственного управления. Ниже приведены отрывки из петиции, отправленной королю Хёнджону, двадцать четвёртому правителю династии Чосон, пхеньянской куртизанкой Ким Чховоль (金初月) в возрасте 15 лет:

Забавно то, что сама Чховоль тоже любила развлечься, и в той же самой петиции было написано, что, когда нет клиентов, она пьёт вино и распевает песни в одиночестве. Хитроумный план. Её петиция представляет собой протест против того, чтобы король, в его-то положении, вёл жизнь, подобную «жизни падшей женщины вроде меня». Если бы Хёнджон наказал Чховоль, это действительно значило бы опуститься до того же уровня. В своей петиции Чховоль просит приговорить её за её дерзкий язык к казни через четвертование[230]. Четвертование – это наказание, к которому государь обычно приговаривал своих политических противников. Поэтому в тот момент, когда он исполнит эту «просьбу», он, выходит, станет политическим противником какой-то девчонки-кисэн. Существует версия, что петиция Чховоль была творческим вымыслом того времени, предназначенным для критики короля Хёнджона и его правительства. Но чтобы выдуманное содержание распространялось как правда, оно должно было восприниматься как нечто правдоподобное. Для куртизанки написание сансо было связано с рядом сложностей, и всё же это было в принципе осуществимо, что обеспечило её петиции широкую известность.

Сансо, будучи текстом, адресованным королю, направляется снизу вверх. Но имели место также и словесные баталии между относительно равными чиновниками и сановниками, в частности, заявление тханхэк (кор. 탄핵, 彈劾, «порицание оппонента»[231]), возвещающее о начале борьбы между политическими фракциями. Если тебя обвинили с помощью тханхэк, ты должен защищаться. Сторона, инициировавшая тханхэк, в идеале стремилась добиться отправки оппонента в ссылку или как минимум понизить его до формальной должности на периферии политической жизни. В противном случае им приходилось нести ответственность за несправедливый тханхэк и самим нести убытки. Для корейцев настолько важно отличить правду от лжи и различить добро и зло, что изменилось само значение выражения «завязывать спор» (кор. 시비를 걸다): если изначально оно имело нейтральный смысл «инициировать дискуссию с целью установления истины», сейчас оно стало ассоциироваться с действиями, умышленно провоцирующими ссору.

В современной Южной Корее отношения между гражданами и политиками гораздо ближе, чем те, что были в прошлом между подданными и государем. В офисы членов Национального собрания Республики Корея каждый день без конца поступают звонки с осуждением: «Что вы вообще делаете в парламенте, если ничего не можете и только транжирите наши налоги?» Всякий раз, когда возникает необходимость, южнокорейцы выбирают между ыпсо и сансо или донимают власть, смешивая оба. Одно из самых любимых выражений у корейцев – «бесправные простые люди» (кор. 힘없는 서민). Они никогда не забывают ввернуть его в свои логические построения – настолько это удобный и мощный инструмент:

Для корейцев, с их обострённым самолюбием и духом соперничества, совершенно неприемлемо, чтобы их считали слабыми. Причина, по которой они так любят прибегать к выражению «бесправные простые люди», заключается в том, что таким образом они, вообще-то говоря, нападают. Если тщательно разобрать содержание подобной «атаки» по пунктам, обнаружится, что, хотя там есть и справедливые слова, многое тем не менее является надуманным. Но картина будет иной, если собрать аргументы воедино и воспринимать их целиком. Условия, в которых народ считает естественным «атаковать» власть, в итоге значительно повышают общее качество жизни.

В Корее есть поговорка: «Воля народа (кор. 민심, 民心) – это воля Небес (кор. 천심, 天心)». На первый взгляд эта фраза может показаться моральным императивом: «К чаяниям народа должно относиться с тем же почтением, что и к законам Неба». Звучит разумно, но стоит немного подумать, и становится ясно, что этот тезис лишён логики. Когда маленький ребёнок разрушает муравейник, никого не волнует мнение муравьёв. То, что происходит в мире, не зависит от того, насколько усердно муравьи трудились. Точно так же нет правила, обязывающего государство безоговорочно предоставлять гражданам всё, чего они требуют. Однако в Южной Корее установка «мнение народа – это воля Неба» работает как закон физики.

Среди всех новых независимых государств, в большом количестве появившихся после окончания Второй мировой войны, и особенно среди стран, переживших колониальный период, ни одна не развивалась столь же стремительно, как Республика Корея. Для корейцев восстановление независимости – это не просто освобождение своей страны от контроля иностранных держав. Это радость от возвращения себе инструмента, который можно ругать и эксплуатировать. Власть не священна: она существует лишь для того, чтобы ею пользовались. Государственная власть, экономическая структура и общественный порядок имеют ценность лишь тогда, когда они приносят пользу. Поэтому корейцы не отличаются особой лояльностью к власть имущим. Если те справляются хорошо – они «мудрые правители» и «благородные мужи», если плохо – тираны и коррумпированные чиновники.

Рупором правительства эпохи Чосон была газета Чобо (кор. 조보, 朝報), выходившая ежедневно. С небольшой задержкой она регулярно доставлялась главам провинций и уездов. Чобо сыграла большую роль в том, что адмирал Ли Сунсин стал народной звездой – благодаря частным издателям, печатавшим и распространявшим газету даже во время войны. Несмотря на запрет, связанный с возможностью раскрытия государственных секретов противнику, подвиги Ли Сунсина последовательно освещались в новостях. Чосонцы не скупились на уважение к чиновникам, которые хорошо работали. К эпохе правления вана Чунджона даже торговцам, низшему классу из четырёх сословий (сановники, крестьяне, ремесленники, торговцы), было доступно содержание Чобо. Хотя, должно быть, было много простых крестьян, которые жили, глядя только на землю и небо, при этом немалая часть народа оценивала, хорошо ли власти справляются со своими делами или нет. Обсуждение решений национальных лидеров было любимой закуской к выпивке уже в эпоху Чосон.

Ван Сонджо был харизматичным лидером, беспощадным политиком «железа и крови»… до тех пор, пока не вспыхнула Имджинская война. В начале Имджинской войны, когда правительственные войска терпели одно поражение за другим, мир увидел во всей неприглядности его слабость, которую он до того так тщательно скрывал. Сонджо бросил Ханян и бежал в Пхеньян, затем оставил и Пхеньян и даже пытался найти убежище в приграничных районах китайской империи Мин. В паланкин Сонджо, который бежал, не став защищать свой народ, летели камни. Дворец Кёнбоккун полностью сгорел. Учитывая все обстоятельства, вероятность того, что его сожгли разгневанные люди, выше, чем вероятность поджога японской армией. В Пхеньяне Сонджо столкнулся с агрессивным вопросом от одного старика: «Вы собираетесь оставить и Пхеньянскую крепость так же, как бросили Ханян?»

Болезненные комплексы вана Сонджо, проявлявшиеся в его отношении к Ли Сунсину, необъяснимы без учёта общественного мнения. Сонджо, в отличие от прославленного адмирала, оценивался народом Чосона крайне сурово. То же самое касалось и сыновей вана Имхэ и Сунхва[232]. Но не принца Кванхэгуна: вместо своего отца, вана Сонджо, Кванхэгун возглавил временное правительство и руководил движением народного ополчения Ыйбён. Он получил прозвище «лучшего наследного принца в истории Чосона». Лишь благодаря ему от династии Чосон не отвернулся народ. Народ, который был близок к массовому протесту против королевской семьи, стал поддерживать и защищать внезапно появившегося героя войны – Кванхэгуна.

После Имджинской войны Сонджо начал активно проводить политику, направленную на перераспределение богатств и улучшение жизни народа. Это было обусловлено не его характером или политической философией, а скорее желанием заработать очки и завоевать одобрение народа. В Чосоне воля народа была важнее воли короля, а общественное мнение – важнее королевского указа. Когда Кванхэгун взошёл на трон как 15-й ван Чосона, вся страна ликовала и праздновала. Что бы там ни было, казалось немыслимым, чтобы он правил плохо. Но «никогда не говори никогда»: Кванхэгун стал тираном.

Безрассудные проекты Кванхэгуна по строительству дворцов, коррупция и торговля должностями ввергли народ Чосона в нищету. В настоящее время Кванхэгун пользуется гораздо большей популярностью, чем в то время, когда он был свергнут. Эта популярность связана, во-первых, с Тэдонбоп – Законом о едином налоге (кор. 대동법, 大同法). Говоря упрощённо, суть законопроекта можно свести к справедливому налогообложению, когда состоятельные платят соразмерно своему богатству, а неимущие – соразмерно своей бедности. Кроме того, закон включал меры по отмене податей коннап из местных продуктов и заменял все налоговые повинности единым рисовым налогом[233]. В сознании людей этот мудрый закон символически связан с образом вана Кванхэгуна. Во-вторых, Кванхэгун был свергнут – а людям свойственно испытывать сочувствие и романтические чувства по отношению к мечте, которой не дали сбыться. В-третьих, ван Инджо, занявший место Кванхэгуна, во время корейско-маньчжурской войны 1636–1637 годов встал на колени перед Хун Тайцзи, императором Цин[234], и капитулировал. Эта сцена стимулирует воображение, заставляя с досадой вопрошать: «А что, если бы на его месте был Кванхэгун?»

В сухом остатке истина довольно сурова: Кванхэгун систематически эксплуатировал народ. К концу правления Кванхэгуна народ по всей стране чувствовал такое отчаяние, что казалось, будто страна вот-вот падёт. При этом среди назначенных в регионы начальников уездов было много тех, кто противостоял Кванхэгуну и защищал жизнь простых людей. В некоторых регионах Кванхэгун взимал налоги и подати в размере, до ста раз превышающем обычный. Если глава уезда, видя это, молча подчинялся, он расписывался в собственной профнепригодности в качестве управленца. Появились провинциальные начальники, которые чувствовали, что их миссия – помогать людям. Проблема была в том, что Кванхэгун, чтобы заработать на продаже должностей, быстро сменял региональных начальников, таких как хёнгам (глава уезда) и гунсу (губернатор округа). Для простых людей это означало риск потерять хорошего начальника, с которым им так повезло.

У народа родилась идея: вана же волнуют только деньги – так дадим ему то, чего он так жаждет, а себе сохраним толкового главу уезда. Так распространилась практика «выкупа» у Кванхэгуна провинциальных начальников. Кванхэгуну было достаточно, чтобы в казну поступали деньги, поэтому он всячески приветствовал такой «шопинг» народа. В конце концов установились и рыночные цены на начальников разных уровней: хёнгам (кор. 현감, 县监), начальник уезда низшего ранга, обходился жителям в 300 сок риса, в то время как цена мокса (кор. 목사, 牧使), отвечающего за гораздо большую территорию, составляла 1000 сок риса.

Закон о едином зерновом налоге снижал налоговое бремя народа – это означало, что возможности Кванхэгуна для вымогательства денег также уменьшались. Хотя законопроект был принят при Кванхэгуне, сам он до самого конца относился к нему весьма прохладно. Настоящим отцом Закона о едином налоге является не Кванхэгун, а Ли Воник (李元翼), известный под прозвищем Ори чонсын – «верховный министр[235] Ори». Вот почему он был самым популярным у народа министром чонсын за всю эпоху Чосон. Преодолевая противодействие Кванхэгуна, Ли Воник ускорил введение Закона о едином налоге.

Когда Кванхэгун был свергнут в результате «переворота Инджо»[236] (仁祖反正) и отправился в ссылку, даже маленькие дети окружали кортеж низложенного монарха и пели насмешливые песни. За Кванхэгуном закрепилось провище тонаби (кор. 돈아비 – «мужчина, помешанный на деньгах»), и дети распевали ему вслед: «Тонаби, тонаби, и куда ты теперь держишь путь, оставив все свои богатства?» Высмеивая его, народ в то же время с сожалением вспоминал о былых временах, когда отважный Кванхэгун возглавлял Временное правительство.

В сравнении с ним Инджо, который нанёс огромное унижение корейской истории поражением и капитуляцией, является, напротив, одним из наименее популярных монархов у современных корейцев. Однако во времена правления Инджо отнюдь не был непопулярным. С самого дня восшествия на престол он принялся наказывать коррумпированных чиновников, угнетавших народ, и с твёрдой решимостью продвигал Закон о едином налоге. Был ли Инджо действительно успешным правителем в экономической политике – это сложный вопрос. Но верно, по крайней мере, то, что он живо откликался на глас народа. Инджо, как ни крути, был отвратительным человеком, но его личные пороки не оказывали прямого влияния на жизнь народа. Поражение в войне – это результат, не зависящий от воли правителя, в то время как внутренняя политика является сферой его волевых действий. Корейцы тонко чувствуют это различие.

Самым противоречивым президентом в южнокорейской истории является, несомненно, Пак Чонхи. Он предстаёт либо в образе возвышенного героя, поднявшего южнокорейскую промышленность, либо в обличье жестокого диктатора и воплощения Зла. Однако для избирателей 1960-х годов, которые избрали его дважды, он был просто полезной фигурой для индустриализации. На первых президентских выборах Пак Чонхи его противник, Юн Босон, прицепился к его прошлому в Трудовой партии Южной Кореи. Когда клеймо «коммуняки» не сработало, в ходе второй избирательной кампании противники раскопали и пустили в ход его прошлое офицера Маньчжурской императорской армии, находившейся в подчинении у Японии. Однако и на этот раз они не смогли предотвратить избрания Пак Чонхи. У корейцев 1960-х годов были свежи воспоминания об унижениях периода японского колониального правления и крови, пролитой в войне с северокорейскими коммунистами. Излишне говорить, что они больше уважали деятелей движения за независимость, чем выходцев из Маньчжурской армии. Но они посчитали, что для превращения всей нации в воинов индустриализации лучше всего подойдёт офицер, у кого в прошлом было и членство в компартии, и служба в японской армии. Став новобранцами индустриализации, южнокорейцы с готовностью выстроились перед своим инструктором Пак Чонхи.

Когда срок годности Пак Чонхи истёк, внимание корейцев устремилось к Ким Дэджуну. Ким Дэджун был крутым новым продуктом, оснащённым функциями американской рыночной экономики и демократии. Ни один кореец не верит в то, что на третьих выборах, где соперником действующего президента был Ким Дэджун, Пак Чонхи победил честно. Диктатура Пак Чонхи 1970-х годов, начавшаяся с фальсификации выборов, вызвала массовые протесты[237], а её итогом стало 26 октября 1979 года, когда президента убил Ким Джэгю. Возникшая затем новая военная хунта Чон Духвана жестоко подавила демократическое восстание в Кванджу в мае 1980 года. Однако новой диктатуре, отмеченной этим первородным грехом, удалось продержаться всего семь лет. В 1980-х годах Республика Корея стала страной с самым многочисленным средним классом в мире. Корейцы, конечно, не любили Чон Духвана, но не считали его совсем уж бесполезным. И всё же, достигнув статуса среднего класса, они стали задаваться тем самым вопросом: «Ну и что с того, что мы теперь хорошо живём?» Ответом стала Июньская революция 1987 года, завершившая создание полноценной демократической системы.

У корейцев отсутствует такое понятие, как лояльность властям. Согласно опросам Gallup Korea, самый высокий рейтинг поддержки президента Ким Ёнcама составлял 83%. Однако после того, как он не смог предотвратить Азиатский финансовый кризис (IMF), его рейтинг рухнул до 6%. Самый низкий рейтинг Ким Дэджуна был немного лучше – 24%. Рейтинг поддержки Но Мухёна в конце его срока разбился вдребезги и составил всего 12% под лозунгом «Во всём виноват Но Мухён!». Если кто-то упал, поскользнувшись на дороге, в этом тоже был виноват Но Мухён. Рейтинг Пак Кынхе достиг поистине эпичной отметки в 4% после того, как разразился скандал о злоупотреблении властью. Знаете, у меня давно живут три кота: один думает, что он лев, второй совершенно неадекватен, а третий тупой, как дерево. Так вот: даже если бы президентами стали эти увальни, их рейтинг поддержки наверняка превысил бы 4%.

После смещения с поста президента в результате импичмента сохранялась видимость того, что Пак Кынхе имеет прочную базу поддержки в лице пожилых сторонников и участников «демонстраций с национальными флагами». Однако даже большинство из них были против «президента Пак Кынхе». Их поддержка скорее напоминала щемящую тоску, с какой вспоминаешь о любви, что осталась в прошлом. Интернет-сообщество MLBPARK, неофициально называемое Эмпак, было самой мощной группой сторонников администрации Мун Джэина. Однако к следующим выборам оно уже превратилось в главное сообщество его хейтеров. Было крайне увлекательно наблюдать за тем, как они, с подозрением восприняв сближение Муна с КНДР и КНР, гневно заявляют, что он, очевидно, «красный». В Южной Корее «красный», как и «прояпонский коллаборационист», является в чистом виде оскорблением. Когда кого-то обзывают «сукиным сыном», никто ведь не подразумевает всерьёз, что возможно скрещение человека и собаки. Вот так и слова о том, что Мун Джэин – «красный», на самом деле означают, что он потерпел неудачу в жилищной политике.

Корейцы крайне требовательны к качеству – как вещей, так и людей, и чем большей властью наделён объект, тем более придирчиво они относятся к его «дефектам». Если режим, с которым они когда-то провели страстный медовый месяц, впоследствии окажется бесполезным, его будут ненавидеть с не меньшей страстью. Республика Корея – единственная страна, которой удалось, запрыгнув в последний вагон, втиснуться между давно существующими великими державами. И наоборот, если взглянуть с другой стороны: Республика Корея, добившаяся успеха чрезмерно быстро, – это страна, которой не удалось стать неблагополучным государством-изгоем, хотя у неё после обретения независимости были для этого все необходимые инструменты: нищета, раскол, коррупция и диктатура. Если сравнить граждан с потребителями, то южнокорейцы – это те самые проблемные клиенты, всегда готовые устроить скандал. Современные японцы, в ком оставило свой след феодальное и фашистское прошлое, на инстинктивном уровне испытывают дискомфорт от подобных проявлений корейцев. Напротив, корейцы не согласны уважать порядок просто на том основании, что так заведено. В монархии порядок олицетворяет собой монарх. Если правитель приносит пользу, то и порядок полезен, а если нет – что ж, их нужно улучшить или вовсе заменить.

В случае засухи к обязанностям корейского вана добавлялся обряд вызывания дождя. Если дождь так и не пошёл после совершения ритуала, правителю полагалось винить в том себя и ограничивать себя в еде. Едва ли кто-либо из монархов или министров Чосона искренне верил, что подобными действиями можно повлиять на погоду. Молебен короля о дожде был символом государственности – представлением, призванным показать, что государство существует, что оно здесь. На деле же практическая работа вана Чосона представляла собой бесконечную череду совещаний и ожидающих подписания документов. Скучная и полная забот рутина.

Корейцы не довольствуются просто тем, что власть полезна: они удовлетворены только тогда, когда те, кто у власти, страдают, чтобы доказать свою полезность. Есть одно характерное выражение, которое то и дело можно услышать от корейцев, – «хёльсе» (кор. 혈세, 血稅, «налог кровью»), смысл которого можно объяснить так: если люди, получающие зарплату из налогов граждан, хоть немного ленятся, это равносильно тому, что кровь налогоплательщиков утекает как вода в песок. Поскольку чиновники, полиция и прочие государственные структуры не могут функционировать как совершенный механизм, можно считать, что корейцы живут, истекая кровью. Поэтому те, кто ест и живёт за счёт кровных денег простых людей, должны проливать кровавые слёзы, – и тогда это будет справедливо. Подобные представления об обязанностях власть имущих и ответственных лиц уходят корнями в особенности монархии в Чосоне.

Согласно детально прописанному распорядку дня, король Чосона ложится спать в 11 часов вечера и спит шесть часов. После подъёма в течение часа он выражает почтение старшим по возрасту особам королевской семьи и принимает подобное приветствие от младших родственников. Цель этих церемоний – ежедневно подтверждать конфуцианские ценности, будучи правителем конфуцианского государства. За этим следовали утренние занятия и утренняя работа. После обеда его также ждут занятия и дела. С пяти часов вечера ван проверял ночную смену дворцовой охраны. Это может показаться несущественным, но ночное дежурство охраны необходимо на случай возникновения чрезвычайной ситуации в стране или угрозы покушения. Любой, кто служил в армии, хорошо знает, насколько важны ночная служба и секретные пароль и отзыв. Двор всегда должен быть в состоянии боевой готовности, поэтому эта проверка была обязанностью вана как главы дворца и главнокомандующего войсками. После ужина снова занятия, далее вечерний ритуал выражения почтения, затем нужно прочитать поступившие за день петиции и жалобы, и только после этого можно было лечь спать. Это – идеальный распорядок дня, реальность же была ещё более сложной и утомительной.

Чтобы ван лёг спать вовремя, ему должны были доставлять только такое количество документов, которое можно легко прочитать. Кроме того, содержание должно было быть достаточно простым, чтобы он мог найти решение проблемы прямо во время чтения и успеть поспать хотя бы шесть часов. Конечно, столь идиллическое развитие событий было большой редкостью – если бы содержание петиций было таким, от которого можно уснуть в хорошем настроении, не было бы и повода обращаться к государю. Жалобы всех недовольных чосонцев стекались к королю. Расправиться с этой работой ещё не означало броситься с чистой совестью в объятия Морфея: его поджидали королева и наложницы, мечтающие о беременности.

Время так называемых «занятий» было временем обучения только в период, когда ван был наследным принцем или если он был ещё юным монархом. Если ван был уже полноценным политиком, то «занятия» представляли собой лекции по конфуцианской классике, называвшиеся кёнён (кор. 경연, 經筵). Кёнён – это дискуссии с министрами по поводу толкования конфуцианских трактатов. Фактически это были дебаты о реальной политике под предлогом обсуждения классики, и вану приходилось прилагать все силы, чтобы одержать верх над сановниками и привлечь их на свою сторону. Монархи Чосона не жили долго, а при жизни не могли похвастаться крепким здоровьем. «Анналы династии Чосон» изобилуют свидетельствами о симптомах болезней и стресса у монархов. Те же из королей, кому удалось дожить до преклонных лет, нередко становились крайне сварливыми в старости.

По словам южнокорейцев, правоохранительные органы их страны неизменно защищают преступников и преследуют невиновных добропорядочных граждан. В итоге каким-то неведомым образом Республика Корея занимает в настоящее время первое место по уровню безопасности среди ведущих стран мира. На втором месте с минимальным отрывом расположилась Япония. Однако количество полицейских на душу населения в Южной Корее составляет лишь половину от японского показателя[238]. Количество прокуроров и судей также поразительно мало. Что это значит? Корейцы как никто в мире умеют выжимать все соки из госслужащих. Полицейские, появляющиеся в южнокорейских фильмах и сериалах, все как на подбор – агрессивные грубияны, пропитанные усталостью и раздражением. За границей это, наверное, воспринимается как клише южнокорейской киноиндустрии, но, если пойти в полицейский участок в Южной Корее, вы действительно увидите там мужчин, которые выглядят точь-в-точь как в кино (то есть так, словно через несколько дней умрут от переработок) и бормочут под нос ругательства в адрес преступников, обычных граждан и правительства.

Покупая товары, южнокорейцы не читают инструкцию, если только это не какое-нибудь особенно сложное новейшее устройство. Во-первых, они склонны переоценивать себя: нет такого корейца, который бы считал себя хуже какого-то там дурака, написавшего инструкцию. Во-вторых, если товар качественный, не должно возникать неудобств при интуитивном использовании без инструкции. Нет никаких оснований так считать, просто так должно быть. Это стремительно улучшает дизайн и повышает качество южнокорейской продукции. Корейцы верят, что всё, чем они пользуются, должно быть идеальным. В то же время они сами используются другими корейцами. В капиталистическом обществе нужно производить, чтобы потреблять, а в республике нужно исполнять обязанности, чтобы пользоваться правами. Интернет должен быть настроен максимум спустя сутки после переезда, а курьер обязан доставить заказанные товары к порогу квартиры строго на следующий день после подтверждения заказа. Сам гражданин тоже имеет профессию, задача которой – обеспечивать удовлетворение других, а значит, он так же страдает от напряжения, переработок и жёсткой конкуренции.

Если цель существования государства заключается в счастье его граждан, то государство под названием Республика Корея постоянно терпит неудачи в её достижении. Однако корейцы и не стремятся к какому-то простому счастью. Корейцы скорее захотят стать несчастными богачами, чем удовлетворятся счастьем человека из среднего класса. То же самое и на национальном уровне: для корейца предпочтительнее жить в преуспевающей стране, которая может гордиться своими достижениями, даже если это равносильно жизни в вечном стрессе. Республика Корея добилась как материального успеха (в результате индустриализации), так и институционального (в итоге демократизации), поэтому может считаться успешной.

Каждый кореец знает, что ван Тхэджон (Ли Банвон), пятый сын основателя династии Ли Сонге, стал диктатором, убив Чон Доджона и его сторонников. Однако то, что он был диктатором по меркам современной Южной Кореи, часто упускается из виду. Тхэджон был вынужден мириться с гораздо более неудобной жизнью и большим объёмом обязанностей, чем не только современные ему иностранные монархи, но и современные диктаторы. Он преуспел в том, чтобы стать монархом, и заложил основу для того, чтобы власть вана могла конкурировать с властью чиновников. Но в конечном счёте он не сумел вырваться за рамки системы, созданной Чон Доджоном, в которой он был ваном. Тхэджон унаследовал и сохранил практически весь проект Чосона, архитектором которого был Чон Доджон. Объявление Чон Доджона предателем было исключительно формальностью, на практике же он на протяжении всей династии Чосон почитался как прародитель конфуцианских учёных-чиновников садэбу. Сила может убить философа, но не может победить философию. Монарх Чосона, этой «страны ванов», фактически был почётным узником, запертым в «стране конфуцианских учёных». В то же время и сами чиновники-интеллектуалы садэбу были обречены стать заложниками моральных принципов, которые они сами же для себя и установили.

В юности Чон Доджон (Самбон), тайно получил одну книгу от своего старшего товарища и соратника Чон Монджу (известен также под псевдонимом Пхоын). То была опасная, крамольная книга, автор которой смел утверждать, что смысл существования государства состоит в том, чтобы улучшать жизнь народа. С этого тайного чтения трактата Мэнцзы берёт своё начало создание государства Чосон.

Современным корейцам известна фраза из шести иероглифов, использующаяся для отсылки к конфуцианским классикам: «Конфуций сказал, Мэн-цзы сказал»[239]. Однако в течение тысячи лет после Сюнь-цзы сутью конфуцианства было: «Конфуций сказал, Сюнь-цзы сказал». Чтобы противостоять буддизму, который доминировал в Восточной Азии, и вернуть себе гегемонию в регионе, конфуцианство отказалось от Сюнь-цзы и возродило Мэн-цзы. Это было сделано для противодействия буддийскому учению с его догматом о том, что «все существа обладают природой Будды (возможностью стать Буддой)». По мысли Мэн-цзы, все люди рождаются изначально нравственными. Чтобы вытеснить буддизм, конфуцианству нужно было что-то противопоставить его привлекательным элементам. Чтобы переубедить последователей буддизма, не было смысла заявлять: «Не существует никакой природы Будды» – куда эффективнее было предложить заменить «природу Будды» понятием нравственности. Изложу это кратко своими словами:

«Четыре начала» (кор. 사단, 四端)[240], о которых писал Мэнцзы, на современный язык можно перевести как «способность к эмпатии». Человек и правда рождается со способностью к эмпатии, так значит ли это, что учение Мэн-цзы было верным? Однако современная наука выяснила, что и психопатия – патологическое отсутствие эмпатии – является наследственным заболеванием. Выходит, зло тоже может быть врождённым. Так что теория Сюнь-цзы о том, что человек рождается диким варваром, который нуждается в цивилизующем влиянии, не то чтобы совсем лишена оснований. Кто ближе к истине – нам не важно. Важны позиции обоих мыслителей.

В философии Сюнь-цзы государство – это учитель и наставник, который делает человека из несовершенного от природы варвара. Правителя и чиновников можно назвать руководителями этого цивилизующего процесса. Для Мэн-цзы народ – это уже достаточно совершенные или же способные самостоятельно совершенствоваться люди. Поэтому долг государства и монарха – не в том, чтобы вести народ за собой: они должны быть помощниками и управленцами, которые облегчают народу жизнь. В философии Мэн-цзы авторитет государства резко падает. Для него государство – это всего лишь функциональный институт.

Мэн-цзы изменил значение концепции минбон (кор. 민본, 民本 – «народ есть основа государства»). В восточноазиатской традиции, за исключением философии Мэн-цзы, это понятие никогда не имело значения возвеличивания простого народа. Оно означало, что если простые люди будут жить хорошо, они будут исправно платить налоги, станут физически сильнее и будут рожать детей, приумножая население. Только так можно обеспечить средства и ресурсы для ведения войн. Концепция минбон была «долгосрочным и мудрым способом использования народа в качестве инструмента для успешного правления монарха».

Мэн-цзы трактует идею минбон иначе. По его мнению, государство и правитель должны делать всё возможное для народа просто потому, что это правильно. Конечно, философского обоснования для этого нет, поэтому Мэн-цзы одновременно то успокаивает Хуэй-вана из династии Лян[241] – то угрожает ему: «Если народу будет хорошо, то и вам будет хорошо, а если народ будет страдать, то и вам придётся несладко». Угроза, прямо скажем, звучит довольно по-детски. Так дальневосточная философия попросту уходит от аргументации. Однако очевидно, что для Мэн-цзы народ – не инструмент, а цель.

Чон Доджон, прочитав труд Мэн-цзы, заболел его идеями. Корё того времени было подобно аду на земле. Корейцам приходилось вести войны, чтобы противостоять давлению монголов, и они постоянно страдали от грабительских набегов японских пиратов. Участники вспыхнувшего в Китае восстания «красных повязок» также нападали на Корё и на некоторое время даже захватили столицу Кэгён. Но даже в этой кризисной ситуации, когда существованию страны угрожали внешние силы, более серьёзной проблемой были внутренние противоречия. Поляризация корейского общества достигла своего предела. Народ, низведённый до рабского состояния, стонал под гнётом горстки привилегированных аристократов. Сегодня этот привилегированный класс появляется в учебниках под названиями квонмун сега или квонмун седжок[242] (эти слова приходится зубрить, готовясь к экзаменационным тестам по истории). Во главе этих влиятельных кланов стоял Ли Иним, который в конце эпохи Корё захватил контроль над государственной политикой.

Чон Доджон стал борцом благодаря Мэнцзы, но начальный период борьбы этого великого революционера был временем позёрства. Чон Доджон упивался собственным образом героя, жертвующего собой ради реформ и народа. Конечно, нельзя отрицать, что это была самоотверженность, продиктованная ощущением своей миссии и чувством справедливости, но она была эгоцентрична по своей сути. Он мечтал стать образцовым сановником, который ради народа готов, рискуя жизнью, сказать правду в глаза королю. Главным героем этой мечты был он сам – Чон Доджон. Чон Доджон был человеком крайне тщеславным, от чего иной раз передёргивало даже его жену. Муж, который ходит вразвалку, выпятив живот, раздувшийся от недостатка движения, и трещит о спасении мира, при этом не принося в семью денег, – вполне можно понять раздражение этой женщины.

После неоднократных избиений, устроенных Ли Инимом, Чон Доджон был сослан в Наджу в провинции Чолла-Намдо. Даже после освобождения из ссылки все инициативы Чон Доджона снова были растоптаны Ли Инимом – словно он был его персональной грушей для битья. Однако после ссылки в Наджу Чон Доджон изменился. Теперь для него не было ничего, чего он не смог бы сделать ради мира, где как можно больше людей живут в сытости и благополучии. Тут, правда, неизбежно возникают вопросы. Современные корейцы, живя в демократической стране, восхищаются концепцией минбон, которая была идеологией основателей Чосона. «Государство для народа» – что может быть прекраснее? Но герои этой истории решились на революцию ещё во времена Корё. Что вообще такое, в сущности, этот народ, ради которого новое поколение конфуцианских учёных рисковало жизнью? Для элит досовременной эпохи «качество жизни народа» никогда не было настолько важным, чтобы, ставя на кон свою жизнь, совершать революцию. Пусть даже династия Корё и положила начало формированию нации, её общественный строй мало чем выделялся на фоне других стран. Народ существовал для государства, а представление о том, что государство, напротив, является инструментом народа, в то время ещё и в голову никому не приходило.

После возникновения полноценного государства население всегда было его собственностью. Налоги (деньгами или зерном) были, если называть вещи своими именами, эксплуатацией. Корё не считало за полноправных граждан тех, кто не был прикреплён к земле. В эпоху Корё это неполноправное сословие называли янсучхок (кор. 양수척, 楊水尺)[243], где первый иероглиф – это «ива», а второй – «вода»: у них не было определённого места жительства, поэтому они «колыхались на ветру, подобно ветру, и текли, как вода». Хотя они и относились к низшему классу чхонмин (кор. 천민 – «подлый люд»), их жизнь была весьма вольготной. Государству были безразличны эти «бродяги». Поскольку они не были привязаны к земле и из них нельзя было выбить налоги, они не представляли экономической ценности. Янсучхок были подобны растениям и животным, обитающим на Корейском полуострове. Словом янмин (кор. 양민, 良民 – «хорошие простолюдины») называли тех, кто обрабатывает землю и поставляет государству продукты и товары местного производства. Наполнение этого термина в Корё отличалось от значения в эпоху династии Чосон: оно означало не то, что человек был добрым или трудолюбивым, а то, что он был «высококачественным» (кор. 양질, 良质, янджиль) с точки зрения полезности для правящего класса – наподобие говядины высшего сорта.

Янмины были полезны и для новых конфуцианских учёных синджин садэбу. Они были выходцами из состоятельных семей, которые могли позволить себе роскошь изучать неоконфуцианство, оплатив дорогостоящее обучение. Были среди них и отпрыски влиятельных аристократических кланов квонмун сега. Трудно поверить в то, что в конце эпохи Корё вдруг родилось целое поколение людей, обладающих обострённой способностью к эмпатии. И всё же, как это ни удивительно, новые учёные садэбу сочувствовали страданиям народа. В этом заключается величие философии и сила идеологии. Чосон было идеологическим государством. Смею утверждать, что среди государств, оставивших свой след в истории вплоть до настоящего времени, система, наиболее похожая на Чосон, – это Советский Союз (СССР).

У Ли Инима было множество возможностей безжалостно убить новых конфуцианских учёных, включая Чон Доджона, но он этого не сделал. Ли Иним не был предателем Родины. Он любил Корё – среду, в которой он обладал богатством и высочайшим статусом, – так же сильно, как любил себя самого. Будучи развращённым роскошью, но умным человеком, он рассудил, что для будущего страны лучше сохранить жизни молодым садэбу, обладающим интеллектом и верящим в свою миссию. Ли Иним не мог даже представить, что парадигма садэбу полностью изменится. В ответ на его «милость» он был в итоге осуждён и казнён Чон Доджоном и его соратниками.

Основание Чосона стало революцией, в результате которой Корейский полуостров перешёл из мира божественного в мир человеческого. Монарх и государство были священны. Основатели Трёх государств были рождены необыкновенным образом. Чумон, основатель Когурё, по легенде, имел небесное происхождение, а основатели Силла родились из яйца или золотого ларца. Семья Ван Гона, основавшего Корё, разбогатела на морской торговле, и эта ассоциация с морем породила легенду о том, что они являются потомками Белого дракона Западного моря. Современные корейцы знают его храмовое имя Тхэджо («великий предок»), но в эпоху Корё его долгое время называли Ёнджо («предок-дракон»). Вплоть до падения династии Корё существовало поверье, что у прямых потомков королевской семьи под мышками есть чешуя дракона.

Завеса тумана сакральности скрывала суровую правду: правду о том, что монарх и государство не были предопределены судьбой. Революция – это дело рук человеческих, и отныне государственная система является во всех отношениях человеческой. Становится трудно покорно склонять голову просто потому, что эта система существует. Вопрос «Как служить верой и правдой великому государству и священному монарху?» меняется на следующий: «Как создать новую, более совершенную систему?»

В европейских исторических фильмах часто показывают, как государь фехтует со своими придворными сановниками или кладёт руку им на плечо, что повергает корейцев в шок. Это связано с тем, что в сознании корейцев образ прошлого отождествляется с эпохой Чосон. На самом деле Корё было похоже на Европу. Ваны Корё вполне могли посостязаться со своими приближёнными. Раз уж королевская власть дарована божественной силой (неважно, единым Богом или Белым драконом) – авторитет монарха не мог пошатнуться, даже если он вёл себя с подданными без церемоний. Однако если люди сами поставили человека королём, это уже совсем другая история. Раз государство – это что-то, созданное людьми, то и порядок поддерживается человеческими усилиями: нужно служить королю так, как предписывает его статус. Вот почему церемониал, окружавший вана Чосона, – этот продукт конфуцианского договора – кажется удушающе строгим. Выглядя консервативным, он на самом деле является результатом революции, стремящейся к прогрессу. Из-за того, что конфуцианство – это прагматичный консеквенциализм, распространено ошибочное мнение, что оно лишено воображения. Знаменитый отрывок из главной книги конфуцианства Лунь юй ясно показывает, что порядок – это не данность, а результат труда, который выполняется и поддерживается людьми.

Даже если по природе своей монарх добродушен и непритязателен, он должен вести себя авторитарно, а сановники должны относиться к нему так, как подобает относиться к государю, и исполнять свои служебные обязанности. Отец должен быть суровым, даже если он и не гневается, а сын должен беспрекословно подчиняться, даже если знает, что прав он, а отец ошибается. То же самое, разумеется, касается и отношений между учителем и учеником. Поскольку общество является результатом договорённостей между людьми, его члены должны постоянно предоставлять доказательства того, что они соблюдают эти договорённости. Эти доказательства и есть этикет. Одним лишь благонамеренным образом мыслей ничего не докажешь – отныне стали необходимы сложные и повторяющиеся ритуалы. Причина, по которой конфуцианство придавало такое значение вертикальной иерархии, очень проста: вертикальные отношения, связывающие короля с только что родившимся простолюдином или представителем низшего сословия – даже с младенцем! – были удобны для поддержания порядка.

В книге Лунь юй есть выражение гуай ли луань шэнь (怪力亂神 – «сверхъестественное, сила, хаос/смута, духи»). Оно обозначает то, чем не следует интересоваться конфуцианцам и что они должны игнорировать: это таинственные явления, сверхчеловеческие способности, труднообъяснимые события и божественные существа. Конфуцианство, таким образом, можно определить как мировоззрение, сознательно стремящееся сохранять безразличие по отношению к явлениям, выходящим за пределы человеческого понимания. Мистицизм и сакральность не могут быть основой управления. Идеология Чосона была крайне материалистической. В корейском языке есть пословица: «Доброта сердца рождается в амбаре с зерном (то есть в сытости)». Она означает, что вести себя как воспитанный и добродетельный человек можно только при отсутствии забот о выживани. Сохранить в себе человечность, голодая, способен разве что тот, кто достиг религиозного просветления. Такой человек является святым. Чосон уважал святых, но не признавал их – Чосон признавал «благородных мужей».

Святой (кор. 성인, 圣人) и «благородный муж» (кор. 군자, 君子) – это разные понятия. Святой – это великий человек, который не теряет мудрости и нравственности ни при каких обстоятельствах. «Благородный муж» – это образованный человек, умеющий вести себя максимально достойно и сообразно обстоятельствам. Чосон мечтал о стране «благородных мужей». Поскольку это было государство прагматизма и здравого смысла, его обязанностью было обеспечить людям достойный уровень жизни, тем самым предоставляя им возможность стать «благородными мужами». А уж задача стать культурным человеком в этих условиях находилась в сфере личной ответственности каждого. Чосон был материалистической и при этом самой конфуцианской страной. В основе своей конфуцианство и не выходит за рамки материализма. Чосон, сделавший акцент на практичном человеческом разуме, не стал останавливаться на утверждении о том, что порядок является целью: порядок должен быть инструментом для достижения цели, состоящей в том, чтобы как можно больше людей были сыты.

Раз порядок является инструментом, то и учёные садэбу – ключевой класс, поддерживающий этот порядок, – также неизбежно становятся инструментом. Здесь я осмелюсь дать обобщённую характеристику садэбу в одной фразе:

Отцы-основатели Чосона, уходя, завещали следующим поколениям садэбу жить, будучи инструментом для улучшения жизни простых людей. Это было духовным стержнем новых конфуцианских учёных, стоявших у истоков революции. Чон Доджон опубликовал множество трудов, но самым важным текстом для философии основания Чосона является Тапчонбо (кор. 답전보, 答田父)[244]. Это короткое эссе об одном эпизоде из его жизни в ссылке в Наджу. Однажды Чон Доджон наблюдал за бедным стариком, работавшим в поле, и заговорил с ним. С изумлением он обнаружил, что знания старика о политической ситуации и широта его кругозора превосходят его собственные. Он был настолько впечатлён красноречием старика, что в итоге признал своё полное поражение. Осознав, что старик – необыкновенная личность, Чон Доджон почтительно поклонился и попросил у него наставлений. Однако старик ответил, что он всего лишь крестьянин, занятый заботами о пропитании, и попросил не мешать ему работать. Казалось бы, очень простая история.

У Чон Доджона не было произведений, не имевших политической цели. Через «Ответ почтенному земледельцу» Чон Доджон идёт дальше Мэн-цзы с его наивной верой в то, что люди добры по своей природе. Государственные экзамены кваго и бюрократическая система – это великие изобретения. Сама по себе система экзаменов на чин была воплощением справедливости: она отбирала для административной работы тех, кто хорошо учился, а значит, их компетентность должна была способствовать эффективности управления и улучшению жизни народа – звучит логично и убедительно. Однако народ, с которым столкнулся Чон Доджон, был не просто добрым, но и интеллектуально превосходил садэбу. Так он убедился, что одного лишь доказательства интеллектуального уровня недостаточно для того, чтобы иметь право называться элитой.

Чон Доджон поначалу вёл себя крайне незрело и самонадеянно: как только он прибыл в Наджу, он сразу же созвал народ и принялся читать им нотации. В Кэгёне он попытался бросить вызов могущественному Ли Иниму, в чьих руках была сконцентрирована реальная власть. Да, он потерпел поражение и был отправлен в ссылку, однако достойным политическим противником в его представлении мог быть лишь тот, кто, обладая богатством и влиянием, фактически владел всем Корейским полуостровом. Поэтому, когда Чон Доджон прибыл в Наджу, на местных жителей он смотрел свысока – как на тех, кем ему предстояло править. Однако в глазах жителей Наджу Чон Доджон был просто бесполезной обузой, к тому же ещё и не закрывающей рта.

Вскоре Чон Доджон оказался в положении, когда ему пришлось просить у людей еду и учиться земледелию. Впрочем, в этом положении он был с самого начала, но просто того не осознавал. Видимо, человек должен пройти через физические страдания, чтобы понять что-то не просто головой, но и сердцем. В Наджу он принял тот факт, что он не главный герой, а инструмент для народа. Наджу стало местом, где зародилась революция. Чон Доджон делил скудную пищу не только с простолюдинами, но и с людьми низшего сословия, такими как, например, скрывающиеся от преследования беглецы. Это было равноправное дружеское общение. На собственном опыте он убедился, что садэбу – это всего лишь те, кому повезло родиться у богатых родителей и получить привилегию доступа к образованию, и что интеллект человека и его совесть – это, по сути, одно и то же.

Сколько ни тверди о том, что Чосон – это государство, построенное на принципах морали, это никак не отменяло того факта, что класс садэбу пропускал процедуру получения согласия народа. Это был односторонний элитаризм: «Мы знаем, что революция – это хорошо, поэтому вам просто нужно верить и следовать за нами».

Программное произведение одного из гениев Чосона Чон Ягёна (известного под псевдонимом Тасан)[245] называется «Наставления об управлении народом» (кор. 목민심서, 牧民心書), где в слове «народ» использован тот же иероглиф 牧 (кор. 목), что и в словах «пасти скот», «животноводство», «кочевники». То есть народ – это объект, который ведут за собой, как скот. Иерархия между са (кор. 사, 士 – «учёный муж») и мин (кор. 민, 民 – «народ»)[246] была чёткой и имела силу. И раз основой для такой власти садэбу не могли быть интеллектуальные знания – значит, оставалась только нравственность.

Учёный-чиновник должен быть более высоконравственен, чем простолюдин. Поэтому недостаточно только родиться с доброй душой – нужно ежедневно стремиться к высшей добродетельности. Эту задачу Чон Доджон и его соратники оставили последующим поколениям садэбу. Учёные Чосон, даже обладавшие глубокими академическими знаниями, неизменно внушали себе одни и те же банальные наставления. Они жили, повторяя, как заклинания, такие очевидно хорошие слова, как «верность», «сыновняя почтительность», «благопристойность», «скромность», и чеканили фразы, которые сегодня встретишь разве что в учебниках для начальной школы – вроде «единство государя, наставника и отца»[247] или «изучать и вовремя применять (изученное) на практике»[248]. В прошлом иероглиф ток (кор. 독, 讀 – «чтение книги») относился к зачитыванию вслух. Иероглиф сон (кор. 송, 誦 – «заучивать наизусть») также означал «громко декламировать то, что выучил». С самого утра садэбу с утра читали и заучивали конфуцианские каноны так, чтобы было слышно слугам или прохожим за окном. Этим они, с одной стороны, демонстрировали свою полезность, с другой – выражали готовность находиться под наблюдением граждан.

Кёнгук тэджон (кор. 경국대전, 經國大典 – «Великий кодекс управления государством»), служивший конституцией Чосона, – это официальный документ, который приобрёл завершённый вид после того, как Чон Доджон дополнил его уложением Чосон кёнгукчон (кор. 조선경국전, 朝鮮經國典 – «Кодекс управления государством Чосон»). В Чосон кёнгукчон и Кёнгук тэджон указано жалованье госслужащих. Чон Доджон и его соратники по революции установили чрезмерно скромное жалованье. Это было ошибкой. Деятельность политика требует финансирования, и если он хочет работать добросовестно, уже не может быть и речи ни о каком другом дополнительном заработке. Однако я уверен, что это была намеренная ошибка. Если ты не демонстрируешь – хотя бы внешне – бескорыстность своих намерений, заявляя: «Я буду служить государству даже за эти гроши», ты не можешь претендовать на право управлять народом. Это была практически та же идея, что и запрет Платоном частной собственности для класса стражей в идеальном государстве. Правда, в идеальном государстве Платона стражи воспитывают детей сообща, но восточноазиатское конфуцианство с его культом кровного родства такого допустить не могло.

Садэбу, занимавшие государственные посты, должны были иметь репутацию честных и неподкупных чиновников – чхонбэнни (кор. 청백리, 淸白吏 – «чистые и светлые»). Однако размер оплаты их труда порождал коррупцию: большинство чиновников, так сказать, «в меру подрабатывали». Здесь принципиально важно это «в меру»: «благородному» коррупционеру следовало сдерживать себя и не проявлять излишней жадности. Так у корейцев выработалось особое чувство незримой «грани дозволенного» даже в вопросах коррупции. Пересечение этой границы влечёт за собой общественное осуждение и риск импичмента и изгнания. При таком подходе любой чиновник сойдёт за неподкупного чхонбэнни – при условии, что он приносит пользу народу. Знаменитый верховный министр начала эпохи Чосон Хван Хи (黃喜), вопреки народным преданиям, дошедшим и до наших времён, жил в богатстве благодаря своим коррупционным деяниям, но, будучи чрезвычайно компетентным, стал главным героем мифа о чхонбэнни. На самом деле чхонбэнни – это просто такой чиновник, с которым лучше, чем без него, то есть человек, являющийся полезным инструментом. Я ни в коем случае не оправдываю коррупцию. Я лишь говорю о том, что философское обоснование власти – это невероятно сложная задача.

Столетиями процветавшая среди чиновничества «умеренная» коррупция поначалу может показаться признаком глубокой отсталости Чосона. Меж тем административная система Чосона была, напротив, крайне современной, что и заставляет судить о прошлом по современным стандартам. Тот факт, что коррупция часто дозволялась, но при этом определялась именно как коррупция, как раз показывает продвинутость Чосона. В современных Чосону Японии и Европе действия правящего класса по эксплуатации народа назывались не коррупцией, а правом. Конечно, в Чосоне тоже хватало мздоимцев и корыстных чиновников, но противовесом им были многочисленные садэбу, которые ощущали себя инструментами – и поэтому государственная система смогла просуществовать более 500 лет.

Основатели Чосона, так скрупулёзно разрабатывавшие проект государственного строительства, проявили поразительное равнодушие к уголовному праву. Сфера права была им настолько безразлична, что они просто заимствовали правовую систему Минской империи – «Законы великой династии Мин» (大明律). Наказания кодекса Мин отличались чрезвычайной жестокостью: например, линчи (казнь путём отрезания от тела небольших кусочков плоти в течение долгого времени) или сварение заживо в кипятке. В Чосоне эти наказания сохранялись формально, но на практике их применение смягчали в угоду здравому смыслу. Я убеждён, что это было сознательное безразличие. В философии Мэн-цзы идеальное общество – это то, где люди живут так благополучно, что у них нет необходимости совершать преступления, а потому и нет нужды заботиться о наказаниях. Если бы основатели с усердием конструировали карательное законодательство, это противоречило бы концепции минбон и было бы ближе к противоположной ей доктрине легизма – однако духовным фундаментом создания Чосона был Мэн-цзы, а не Сюнь-цзы[249].

Корейские учёные-чиновники садэбу, по сути, относились к сословию пхёнмин, то есть к простолюдинам. Янбаны – это простолюдины, которые повысили своё положение, сдав государственные экзамены кваго. Статус янбана выше, чем у простолюдина, однако этот статус нужно было заслужить учёбой и усердием. Если на протяжении четырёх поколений никто в роду не мог сдать экзамены, происходило понижение обратно до статуса пхёнмин. Поэтому, если задаться вопросом, было ли общество Чосона сословным, ответ будет и да, и нет. Разумеется, в итоге оно стало обществом с жёсткой сословной системой. Даже для того, чтобы сдать не полноценный экзамен для отбора чиновников, а предварительные экзамены на звание сэнвон или чинса[250], – нужно было много учиться, что требовало свободы от необходимости зарабатывать на жизнь. Поэтому выходцы из известных семей янбанов, уже обеспечивших себе богатство и статус, имели абсолютное преимущество.

Сдать экзамены второй ступени сокква (кор. 소과, 小科) и тэкква (кор. 대과, 大科) и получить высокую должность было невероятно трудно – всё равно что достать звезду с неба. Термин янбан – это объединённое название для гражданских чиновников мунбан, сдавших экзамен мункква, и военных управленцев мубан, сдавших экзамен мукква на военный чин. Чтобы стать высокопоставленным сановником, участвующим в управлении страной, непременно нужно было успешно пройти гражданский экзамен. Впрочем, сдача военных экзаменов, также дававших статус янбана, была не менее сложной. Общеизвестный факт: Ли Сунсин, величайший военачальник в корейской истории, в возрасте 28 лет на своём первом военном экзамене упал с лошади, сломал ногу и провалил экзамен. Ли Сунсин, женившись в 20 лет на госпоже Пан, дочери из семьи военного, вознамерился сдать военный экзамен и с 22 лет принялся оттачивать военное мастерство. После десяти лет усилий он, наконец, в возрасте 32 лет, успешно прошёл испытание. Если учитывать среднюю продолжительность жизни тогда и сейчас, это равносильно сдаче экзамена в возрасте около 45 лет. Уровень требований на военных экзаменах эпохи Чосон был абсурдно высоким – чтение их описаний иной раз может вызвать смех: там были даже элементы вроде стойки на руках на скачущей лошади, так что неудивительно, что Ли Сунсин упал.

Экзаменационные испытания в современной Корее являются продолжением системы кваго династии Чосон, и чем сложнее экзамен, тем ближе он к экзаменам кваго. Долгое время аналогом последней ступени испытаний кваго – «большого экзамена» тэкква – был квалификационный экзамен для юристов, желающих получить профессию судьи, прокурора или адвоката (упразднён в 2017 году). Однако осталось много экзаменов, на которые ложится тень кваго, таких как вступительные испытания в Сеульском национальном университете или на медицинских факультетах, а также государственные экзамены на административную или дипломатическую службу. В Корее хорошая академическая подготовка – хакполь (кор. 학벌) – обеспечивает весьма неплохой статус, подобно статусу сэнвон или чинса, сдавших кваго первой ступени в Чосоне: какой-нибудь Ким сэнвон или Пак чинса[251], может, и не был важной шишкой, но односельчане безоговорочно считали его человеком интеллигентным.

В Корее умение хорошо учиться, особенно готовиться к экзаменам, является качеством, обладающим особой ценностью. К отличникам относятся по-особому. В детстве мне было очень странно слышать, как взрослые хвалят хороших учеников, называя их «добрыми» (кор. 착하다). Едва ли тот школьник учился ради белых медведей, страдающих от изменения климата, или ради детей Африки, умирающих от голода. Скорее всего, он просто был от природы способным к учёбе ребёнком или же, если и прилагал усилия, делал это ради себя самого. Разве между способностью к обучению и нравственностью есть какая-либо связь? Представление о «добром ребёнке, который хорошо учится» есть не что иное, как неизгладимый след эпохи садэбу.

Садэбу – это не просто «учёные мужи»: важно, что учатся они не для себя, а ради других людей. Современные версии сэнвон и чинса также движимы чувством долга, обусловленным собственной «учёностью». Апрельская революция, свергнувшая Ли Сынмана, была революцией студентов. Силами, возглавлявшими борьбу за демократизацию в 1980-х годах, были студенты крупных университетов. Их толкало не чьё-то принуждение, а чувство личной ответственности: они ощущали, что интеллектуальная элита не имеет права закрывать глаза на творящуюся несправедливость. И тот факт, что «поколение-86»[252], при всей своей схожести с чосонскими садэбу, под влиянием марксизма считало Чосон отсталым феодальным обществом и не принимало его всерьёз, представляет собой занятный парадокс.

Пренебрежительное отношение к садэбу и Чосону свойственно не только «поколению-86» – оба явления принято воспринимать как затхлые пережитки, запертые в стенах душного конфуцианского догматизма. В действительности же всё было совсем иначе. После основания Чосона власть оказалась в руках у конфуцианских учёных из региона Йоннам. Это были технократы Чосона. Йоннам (провинция Кёнсандо) – это регион, причудливым образом собравший все виды рельефа. Он стал своеобразной лабораторией, где можно было оценить возможности для рисоводства на разных высотах и в различных климатических условиях. Технологии, позволяющие повысить продовольственную обеспеченность населения Корейского полуострова, были крайне важны для карьеры садэбу.

Выходит, что, вопреки заблуждениям современных людей, садэбу Чосона, возможно, были ближе к технарям, чем к гуманитариям? Не обязательно. В рамках конфуцианства невозможно разделить гуманитарные и технические науки. Как и заучивание наизусть «Малого учения» Чжу Си ещё в раннем детстве и самосовершенствование через бесконечное перечитывание его до самой смерти, так и успешное производство риса на террасных полях – всё это в равной степени является занятиями садэбу. Нравственное самовоспитание – это духовная подготовка к служению людям в качестве садэбу, и в этом смысле оно, как и технология, улучшает качество жизни народа.

Корейские историки XX века из-за комплекса неполноценности, вызванного тем, что конфуцианство проиграло западным практическим технологиям, изобрели не существовавшее ранее слово сирхак (кор. 실학 – «реальные науки»)[253], искусственно отделив «устаревшее конфуцианство» от «прагматичных наук». Затем они стали утверждать, что «и у нас были сторонники реальных наук», выискивая среди конфуцианцев тех, кто, казалось, подходил под это определение, и наклеивая на них ярлык «сирхакистов» – учёных-прагматиков. В конце концов, они возвели существование течения сирхак и его последователей в ранг официальной доктрины и включили это в учебники. Под самим термином сирхак, вообще говоря, настойчиво подразумевается, что традиционное конфуцианство представляло собой хохак – «иллюзорную науку»[254], витающую в облаках. Однако сами так называемые сирхакисты считали себя конфуцианцами, стремившимися к практической пользе. Сказать по правде, конфуцианство никогда не было чем-то иным, кроме как «реальным учением».

Существует легенда о том, как Исаак Ньютон, отец современной физики, открыл закон всемирного тяготения, когда ему на голову упало яблоко. На самом деле оно упало рядом с ним (если бы оно больно стукнуло учёного по голове – надо полагать, ему было бы не до озарений). Ньютон стал отцом физики, потому что размышлял только о научных законах. Что же касается корейского учёного садэбу, он никогда бы не позволил себе сбежать в мир науки, оторванный от сиюминутной реальности. Садэбу, вероятно, думал бы о двух вещах. Во-первых: что, если из-за падающих яблок пострадает старик или ребёнок? Во-вторых, если яблоки будут массово падать и гнить, крестьяне понесут убытки, цены на фрукты вырастут, а ведь это, с точки зрения ценовой политики, навредит всем? И вот он уже сосредоточенно продумывает план, который позволит снизить высоту яблони, сохранив при этом урожайность. У него попросту нет времени размышлять о законе всемирного тяготения. Точно так же и студент физического факультета Сеульского национального университета в 1980-х годах вместо изучения физики бросал на улицах коктейли Молотова.

Учение Чосона было слишком практичным и как раз поэтому потерпело поражение перед западной современностью. Неважно, называете ли вы это учение конфуцианством, неоконфуцианством или чжусианством, – важно то, что оно было инструментом для обеспечения благосостояния народа. На Западе же целью занятия наукой является сама наука. Западные учёные глубоко погружались в изучение теоретических принципов, которые, казалось, не имеют связи с насущной реальностью. Развивавшиеся таким образом философия, наука, математика и экономика не могут подготовить к засухе этого года или предугадать войну в следующем. Однако пугающе мощным оказывается впоследствии эффект разделения труда: когда различные отрасли науки, достигнув высокого уровня развития, начинают влиять друг на друга, сила государства или цивилизации растёт взрывными темпами. И всё же упрекать садэбу на том основании, что они не смогли предсказать ослепительное будущее, где будут хозяйничать железные военные корабли, новые пушки и большие деньги, – совершенно несправедливое дело.

В основе большинства этических норм, созданных человеком, лежит принцип взаимовыгодной сделки. Религиозная этика обычно не торопится с выплатой причитающегося вознаграждения, откладывая её до загробной жизни. Христианство в зависимости от набранных за жизнь очков обещает рай или ад. Буддизм немного сложнее: накопление хорошей кармы улучшает результат реинкарнации, а достижение просветления ведёт к нирване. На популярном уровне буддизм также активно использует концепции рая и ада. Напротив, материалистическое мировоззрение конфуцианства не признаёт вознаграждения в загробной жизни: человек должен получить его, пока жив. Богатство, знатность и слава могут быть результатом усердия, но никак не нравственного образа жизни. Наградой, которую чиновники-интеллектуалы получают за проявление своих лучших качеств, является почёт.

Истинными ценностями, к которым должны были стремиться садэбу эпохи Чосон, были не богатство и слава, а честь и доброе имя. Народ Чосона хорошо это понимал. В разгар правления Кванхэгуна для уездных начальников становилось большой радостью, когда народ «выкупал» их у правительства: это было доказательством того, что они выдающиеся чиновники, которых важно удержать любой ценой. Вот оно, истинное признание! Летописи Чосона и народные предания изобилуют рассказами о том, как народ вознаграждал полюбившихся провинциальных начальников. Обычным делом было попытаться остановить чиновника, когда он, по окончании срока своей службы, покидал вверенный ему уезд:

Вой по всей деревне стоял такой, будто небо рухнуло на землю. На этом они не останавливались и ещё очень долго преследовали чиновника, уезжающего по новому назначению в другой город или в столицу. Одни бурно провожали его, другие же висли на его повозке, умоляя остановиться. Люди не были дурачками, не сознающими, что глава уезда – это чиновник, назначенный по указу вана, и что он должен уехать по истечении срока полномочий. Если бы они этого не понимали, то просто окружили бы его или перекрыли выезд из деревни. Их истинной целью было поднять шум, достойный того, чтобы стать новостью. Чтобы доклад об этом дошёл до двора, необходимо было привлечь достаточное внимание, поэтому они специально бежали следом за уезжающим чиновником. Нужен был определённый резонанс, чтобы о событии доложили другие чиновники и оно стало объективным фактом. Конечно, до конца они не доходили – достаточно было подарить дорогому их сердцу начальнику хорошую запись в послужном списке и добрую славу, которые помогут в будущем продвижении по службе. Что может быть приятнее, чем удостоиться таких почестей на прощание?

Конечно, никто не обещал народу, что им будут попадаться только хорошие провинциальные начальники. В мире куда больше бесчестных людей. Сцена, в которой с возгласом «Тайный ревизор здесь!»[255] появляется толпа тайных инспекторов и наказывает коррумпированных и некомпетентных чиновников, погрязших в алчности и пороке, была одной из романтических фантазий провинциальных жителей эпохи Чосон.

Традиция осыпать садэбу почестями в награду за их добросовестную работу, сохраняется и в современности. В настоящее время института садэбу не существует, но есть люди, чьи личные качества соответствуют этому определению. Ан Джонсам (安鍾三, 1903–1977), который во время Корейской войны занимал должность начальника полицейского участка в городе Куре в провинции Чолла-Намдо, был известен под литературным псевдонимом Хосан (湖山). Примечательно, что это прозвище было дано ему местными жителями. Ан Джонсам получил приказ казнить 480 членов Лиги Бодо[256], содержавшихся в камере предварительного заключения[257]. После мучительных раздумий Ан Джонсам освободил их всех.

После того как северокорейская армия, занимавшая Куре, отступила, Ан Джонсам сдержал своё обещание вернуться: он отказался от повышения и приехал в Куре. Спустя три месяца он был повышен до полковника полиции, и перед отъездом жители подарили ему ширму из десяти створок и стихотворение, воспевающее его подвиг: 恩深洞庭湖 Добродетель ваша бездонна, как озеро Тонджонхо, 德高方丈山 а слава ваша вознеслась выше горы Панджансан.

Садэбу – существа противоречивые. Этика конфуцианских учёных эпохи Чосон была создана для того, чтобы сделать чиновников полезными для народа. Однако по-настоящему честного садэбу ждёт логическая ловушка: в идеале он должен отрешиться не только от богатства и положения, но даже от такой награды, как почёт, а значит, он не должен идти на государственную службу. Поговорим об этом противоречии на примере одной семьи. Ли Мунгон, садэбу XVI века, был отправлен в ссылку после того, как его семья потерпела поражение в борьбе придворных группировок. После этого положение его семьи неуклонно ухудшалось. Его личная жизнь тоже была несчастливой: он потерял пятерых из шести сыновей ещё детьми. Единственный оставшийся сын имел проблемы с психическим и физическим здоровьем, но всё же смог подарить Ли Мунгону (ему тогда было уже 58 лет) внука. Внук Ли Субон стал единственной надеждой семьи.

Ли Мунгон надеялся, что Субон сдаст экзамены на чин и восстановит разрушенную репутацию знатной семьи. Но одних сданных экзаменов деду было недостаточно – он хотел воспитать внука идеальным корейским садэбу. Если выражаться мягко, это было строгим воспитанием, если же говорить прямо – навязчивой манией: в течение шестнадцати лет он наставлял мальчика во всём, от собственно учёбы до самых разных сфер жизни, и вёл при этом дневник «Записки о воспитании ребёнка» (кор. 양아록, 養兒錄). В Корее есть поговорка: «Учиться пить нужно у взрослых». Ли Мунгон лишил Субона игр и беззаботного детства и научил пить алкоголь в 11 лет. В результате Ли Субон, как и следовало ожидать, стал бунтующим подростком, страдающим алкогольной зависимостью. В финале «Записок» их автор с грустью признаёт, что как воспитатель он потерпел неудачу. Но в конечном счёте его воспитание принесло плоды.

После смерти деда Ли Субон вырос и стал идеальным «учёным мужем». Он настолько глубоко усвоил этические принципы садэбу, что отказался становиться чиновником и сосредоточился только на самосовершенствовании. Но мир не оставил его в покое. Когда началась Имджинская война, Ли Субон, «естественно», собрал народное ополчение для защиты страны и народа. Как командир отряда Ыйбён он рисковал жизнью и совершал подвиги. Правительство высоко оценило его заслуги и предложило ему официальную должность, но Ли Субон, как истинный садэбу, отказался. Вот так, благодаря воспитанию деда, внук вырос совсем не таким, каким его хотел видеть дед. Удивительно, но в воспитании детей Ли Субон, похоже, был куда менее строгим, чем Ли Мунгон: его сын пошёл на государственную службу и смог восстановить положение семьи, наверное, потому что он не был идеальным садэбу.

Ли Субон – личность исключительная. Однако ближе к закату государства Чосон таких Ли Субонов будет появляться всё больше и больше. На экзаменах кваго в конце эпохи Чосон царил полнейший хаос. Государственная система позднего Чосона, пришедшая в упадок в результате клановой политики седо чончхи[260], практически утратила административные ресурсы, а те немногие, что оставались, не использовались должным образом. В ходе проведения экзаменов то и дело происходили утечки заданий, подмена работ, сдача экзаменов за другого. Экзаменуемые в открытую списывали и даже, бывало, дрались за лучшие места. Наблюдатели видели это, но не принимали никаких мер. Если у человека были деньги или знатное происхождение, он мог сколько угодно жульничать и при этом успешно сдать кваго. Даже богатство было необязательно, если были сила и здоровье: главное – пробиться вперёд без очереди, оттеснив конкурентов[261], а деньги, взятые в долг для найма того, кто профессионально сдаст экзамен за тебя, можно вернуть и позже, когда станешь чиновником и обогатишься на взятках.

По мере того, как всё больше деградировала система государственных экзаменов, народ проникался уважением к садэбу, которые проваливались на экзаменах и в отчаянии возвращались домой, – потому что это было доказательством того, что они не участвовали в махинациях. С не меньшим почтением относились и к тем садэбу, кто ради сохранения своего достоинства вообще не участвовал в экзаменах. Тогда как же «истинный» садэбу мог защитить свои ценности? Конец эпохи Чосон был временем народных восстаний. Жестокая эксплуатация со стороны коррумпированных чиновников и помещиков, а также бездействие правительства превратили жизнь народа в ад. То тут, то там вспыхивали восстания крестьян, вооружённых бамбуковыми копьями и сельскохозяйственными орудиями. Восстания либо подавлялись правительственными войсками, либо мятежники расходились сами после достижения компромисса с властями. На закате эпохи Чосон двор, чтобы справляться с учащающимися народными волнениями, даже создал отдельную временную должность – анхэкса (кор. 안핵사, 按覈使 – «чрезвычайный ревизор, направленный по факту возмущения»).

Анхэкса должен был продемонстрировать, что притеснявшие народ помещики и глава уезда наказаны, и, успокоив разгневанных крестьян, уговорить их разойтись по домам. Однако народное восстание – это всё же бунт: каким бы оправданным он ни был, по сути, это мятеж против правительства и монарха, и этого факта не отменить. Поэтому по меньшей мере один-два человека должны были быть казнены. И тогда народ шёл к проживавшему поблизости садэбу. «Помогите нам!» – умоляли люди. Садэбу, жившие в уединении вдали от двора, сохраняя своё достоинство, с готовностью предоставляли им своё имя и становились номинальными зачинщиками народного восстания. Вот для чего они с детства заучивали наизусть «Четверокнижие» и «Пятикнижие»: чтобы сложить голову на плахе вместо нищего народа. Пусть двор и знатные семьи прогнили насквозь, но ценности садэбу никогда не менялись. А суть этих ценностей заключалась в следующем: если предоставляется возможность принести себя в жертву ради блага большинства, нужно не уклоняться и выполнить свою миссию – пусть даже это будет в первый и последний раз.

В том, как садэбу привержены конфуцианству во всех сферах жизни, есть что-то анахроническое. Чосон был обществом, которое открыто дискриминировало женщин. Если говорить точнее, Чосон чётко разделял гендерные роли. Женщина не могла участвовать в жизни своего мужа за пределами дома, а мужчине было столь же трудно вмешиваться в домашние дела, за которые отвечала хозяйка. Другими словами, дома жена занимала главенствующее положение. Поскольку местом, где супруги встречались лицом к лицу, в основном был дом, в бытовых делах власть находилась в руках у женщины. Японцы и сейчас говорят: «Корейские женщины своенравны». Однако конфуцианство, возникшее в Китае, гласит, что муж является главным по отношению к жене. Корейские садэбу делали всё, чтобы соблюдать архаичные ритуалы и правила приличия. Канадский миссионер Джеймс Гейл, посетивший Корею в конце правления династии Чосон, писал следующее[262].

«Янбан обычно называет свою жену этой[263] или словом кю[264], никогда не забывая подчеркнуть, как мала та часть их просторного дома, где проживает супруга. Однако, по правде говоря, эта маленькая женщина, заточённая во внутренних покоях, отнюдь не была столь незначительным существом, каким он её представлял. Напротив, хозяйка дома была и капитаном, и штурманом, на ней было всё хозяйство, и на самом деле надо ещё поискать мужчину, который бы находился под каблуком в большей степени, чем этот самый господин».

Корейские чиновники, как и простолюдины, боялись мать больше, чем отца. В семье власть жены была гораздо сильнее, чем на Западе в ту же эпоху. Однако садэбу, скованные нормами конфуцианского этикета, были вынуждены неустанно и нарочито демонстрировать приверженность официальной государственной идеологии. Даже опаздывая по делам, они не могли бежать на виду у народа и должны были идти величаво и с достоинством. Также они не могли прикасаться голыми руками к деньгам – этому символу презренных человеческих желаний. Янбаны, чьи возможности были весьма ограничены, во многих ситуациях были беспомощными существами:

«Если бы мне нужно было выбрать одно из распространённых выражений корейского языка, которое в наибольшей степени отражает жизнь и характер корейского янбана, я бы выбрал мотхэ (“не могу”) или халь су опсо (“это невозможно сделать”)».

Для садэбу соблюдение ритуалов было чем-то вроде длительной подготовки к исполнению своего предназначения в нужный момент. Когда пришёл новый мир, в котором чиновники такого типа более не приносили пользы, Чосон пал.

«Спокойствие и безмятежность, которые исходят от корейского интеллектуала, – одна из загадок Востока. Он может быть обременён тысячей долгов, ему могут угрожать голодные волки, которые так и норовят воспользоваться уязвимостью его глинобитной хижины, однако он остаётся невозмутимым. В умении сохранять спокойствие – качестве, лежащем в основе всех остальных его характеристик, – он непревзойдённый мастер».

«Его невозмутимость, его самообладание, его умеренность, его доброта, его образованность, его благородство и его абсолютная бесполезность – или, точнее, неприспособленность к миру, в котором он живёт».

Садэбу не могут быть полностью освобождены от ответственности за гибель государства. Винить мир, который сломался и отныне не принимал их, – не оправдание, ведь именно они изначально были теми, кто обещал оберегать и восстанавливать этот мир. В конце концов, Чосон был страной, которой управляли они. И в то же время современные корейцы не могут отрицать, что они являются потомками тех, кто выжил, используя благородство садэбу всякий раз, когда это было необходимо.

В сентябре 1391 года в самом центре Кэгёна, столицы Корё, бушевало пламя. Огонь сжёг кадастровые документы, принадлежавшие могущественным аристократическим кланам со всей страны. Строго говоря, эти документы гарантировали не право собственности на землю, а право взимания поземельного налога, но, поскольку представители знати лично не работали на полях, для них право собственности и право сбора ренты означали одно и то же. Чон Доджон и его соратник-революционер Чо Джун успешно провели земельную реформу. Здесь я не собираюсь подробно объяснять значение и различия таких систем землепользования, как система колодезных полей (кор. 정전제, 井田制), наделение землёй по числу душ (кор. 계민수전, 計民授田) или закон о ранговых наделах (кор. 과전법,科田法)[265]. Главная тема этой книги – корейцы, а не общественные институты.

Эпоха Чосон началась в 1392 году, вскоре после земельной реформы, проводившейся посреди огня. Провозгласить о начале новой династии можно было, лишь продемонстрировав народу результаты реформы земельных отношений. Слово «реформа» звучит слишком мягко. Пылал пожар настоящей революции: на пепле сожжённых земельных документов крестьяне начали получать наделы земли в соответствии с числом членов их семей.

Вся земля фактически являлась общественным достоянием, а теоретически – собственностью монарха[266], поэтому, строго говоря, она выдавалась в бессрочную аренду, но на практике это означало владение землёй. Большинство крестьян стали собственниками земли, обрабатывавшими свои наделы и кормившимися с них. До этого крестьяне Корё, трудившиеся в поте лица, подвергались эксплуатации со стороны привилегированного класса, который забирал более 50%, а в худших случаях – более 80% их урожая. Теперь же достаточно было уплатить лишь 10%. Налог в 10% воспринимался как разумная плата за поддержание правопорядка и оборону. Основатель Чосона Ли Сонге был полководцем, не раз отражавшим вторжения внешних врагов, так что, если учитывать его компетентность как защитника, эта налоговая ставка была очень низкой.

Народ наконец-то смог вздохнуть с облегчением и есть настоящий белый рис. Возникла даже народная легенда о том, что слово ибап (кор. 이밥 – «сваренный неклейкий рис») означает «рис, который мы начали есть благодаря Ли[267] Сонге». В прошлом рисовое зерно саль (кор. 쌀) называли ипссаль (кор. 입쌀), отсюда название сваренного на пару риса иппап (кор. 입밥), которое в итоге, вероятно, и трансформировалось в ибап. Но потрясение от революции было столь мощным, что породило народную этимологию слова. Правящий класс также находился в состоянии шока. Государственные учреждения и дворцы обнищали. Во времена правления Тхэджона королевский дворец Чосона даже не мог позволить себе прокормить одного слона, подаренного Японией. Королевская семья и знать жили богаче и роскошнее простого народа, но, если сравнить с образом жизни правящего класса в других странах, – они жили скромно, как аскетичные монахи.

Король и садэбу ограничивали свои желания ради желаний народа. Для простых людей, составлявших основную часть населения, первостепенной задачей было пропитание. Чтобы избежать проблем с продовольствием, необходимо было обеспечить безопасную среду. Главной угрозой безопасности была война. Чосон решал угрозу со стороны Китая через отношения в формате садэ (кор. 사대, 事大 – «служение старшему») с империей Мин. Хотя разнообразные подковёрные игры в попытках отстоять свои интересы прекращались, официально Чосон всячески демонстрировал покорность, обеспечивая таким образом безопасность. Империя Мин, в свою очередь, относилась к Чосону как к государству высшего ранга среди вассальных государств, признавая его второй наиболее цивилизованной страной в мире после себя. Корейцы и китайцы также совместно противостояли угрозе варварских нашествий с севера: империя Мин противостояла силам Северной Юань – вытесненным в степи наследникам Монгольской империи, а Чосон взял на себя чжурчжэней.

Позже, когда Северная Юань утратила свою мощь, ситуация несколько изменилась. Когда монголы стали пастухами, воинами стали чжурчжэни. Традиционно считалось, что, чем западнее жили чжурчжэни, тем выше был их уровень культуры, поскольку они были ближе как к кочевой цивилизации степи, так и к китайской земледельческой цивилизации. Конечно, «меньшим из зол» они могли показаться разве что на фоне восточных чжурчжэней, которые презирались даже другими чжурчжэньскими племенами, а уж жители Корейского полуострова и Китая относились к ним как к животным в человеческом облике. По мере их экспансии западные чжурчжэни, близкие к Китаю, оказались под контролем империи Мин, а восточные чжурчжэни стали сферой контроля Чосона. Здесь следует обратить внимание на слово «контроль». Богатая империя Мин предпочитала использовать свои ресурсы, чтобы при помощи кнута и пряника разделять могущественные чжурчжэньские племена. В отличие от Китая, Чосон при любой возможности угнетал и истреблял чжурчжэней. Он был к ним беспощаден. Это особенно странно, если учесть, что основатель государства Ли Сонге всю жизнь поддерживал тесные отношения с чжурчжэнями. Это показывает, что в задаче создания «безопасного мира» на Корейском полуострове не было места компромиссам.

В конце эпохи Корё, когда формировались и начинали действовать основатели династии Чосон, японские пираты представляли собой серьёзную угрозу, нависшую зловещей тенью над Корейским полуостровом. Важнейшим опорным пунктом для японцев, совершавших набеги на полуостров, был остров Цусима. На следующий год после успешного переворота Ли Сонге военные, основавшие Чосон, атаковали Цусиму и сожгли 300 пиратских кораблей. После основания династии было предпринято ещё две военные экспедиции на остров. После того как Чосон полностью разгромил Цусиму, японские пираты переключились на юг Китая, что стало для империи Мин настоящим бедствием. По сути, корейцы не уничтожили пиратов, а просто передали их, словно мяч в футболе, своему союзнику, но для Чосона этот результат был весьма удовлетворительным. К официальному японскому правительству (не к пиратам) Чосон регулярно направлял посольства, поддерживая неплохие отношения.

Итак, благодаря усилиям, о которых рассказано выше, проблемы с Китаем, Японией, пиратами и «северными варварами» были решены. Люди, основавшие Чосон, были одержимы созданием идеальных условий для продолжения «эпохи Великого Спокойствия», но в то время они не могли представить себе никаких иных внешних угроз, о которых следовало бы беспокоиться. Это похоже на то, как империя Цин не смогла предвидеть Опиумные войны. Второй аспект безопасности – это внутренний правопорядок. К вопросу правопорядка подходили с точки зрения здравого смысла. Придерживались мнения, что если у людей решены проблемы с пропитанием, они не станут сознательно идти на риск и совершать преступления[268]. Следовательно, оставалось решить продовольственную проблему. Результат – корейцы питались хорошо.

Одним из прозвищ Чосона было Тэсиккук (кор. 대식국, 大食國 – «страна, где много едят»). Как корейские, так и японские источники времён Имджинской войны свидетельствуют, что жители Чосона потребляли в три раза больше еды, чем японцы. Из-за этого в начале войны как чосонские, так и японские войска проваливали разведку: определение численности вражеских сил по объёму потребления провизии было основным методом стратегического планирования в Восточной Азии. Иностранные союзные войска тоже были удивлены – Ли Жусун (李如松), китайский полководец династии Мин, искренне недоумевал, как может функционировать государство, когда люди едят так много. Впрочем, Ли Жусун не имел представления о том, насколько скромно жили монарх и правящий класс Чосона.

Если говорить о количестве пищи, которое потребляло население Чосона, привлекает внимание одна интересная деталь. По единогласным свидетельствам иностранцев, жители Чосона исправно принимали пищу трижды в день. Сами же чосонцы считали, что едят два раза – они не учитывали «перекус», который иностранцам казался полноценным обедом.

Во времена короля Ёнджо учёный Хон Дэён (洪大容), посетив китайскую империю Цин, обнаружил две особенности. Во-первых, увидев китайцев с волосами, заплетёнными в косы по маньчжурскому обычаю, он убедился, что цивилизация в Китае исчезла, и теперь центром мировой цивилизации является Чосон. (Как удобно, когда есть за что себя похвалить!)

Во-вторых, он заметил, что китайские миски для риса размером с чайную чашку. Это может показаться преувеличением, но это правда. В Чосоне «чайной чашкой» (кор. 찻잔) называлась простая керамическая пиала – универсальная посуда, которая могла использоваться в том числе и для чая. Жители современной Восточной Азии склонны считать, что много едят западные люди. Однако же как раз западные путешественники, посещавшие Чосон, приходили в изумление от количества поедаемой местными пищи.

«В обильном потреблении пищи здесь нет различий между сановником и простолюдином. <..> Многие легко съедают двойную, а то и тройную порцию. <..> Когда подают большие персики, даже самый воздержанный человек съедает штук десять, а нередко встречаются и те, кто съедает до 30, 40, 50 штук. <..> Корейские матери, похлопывая ребёнка по животу рукой, продолжают набивать его рисом до тех пор, пока он не наполнится до предела».

– епископ Антуан Давелюи

«В своём умении много есть корейцы не имели себе равных. <..> Немыслимо большое количество риса исчезало в мгновение ока вместе с горстью красного перца».

– Эрнст фон Гессе-Вартег

«Нередко можно увидеть, как кореец ест за троих и даже четверых <..>. Нет ничего необычного в картине, когда за один присест уплетают от двадцати до двадцати пяти персиков или небольших дынь».

– Изабелла Бёрд Бишоп

«Наступил вечер, и в мою честь устроили пир. Маленькие круглые тарелки, которыми был уставлен стол, ломились от еды, которой хватило бы и на десятерых».

– Джордж Клейтон Фоук

«Корейцы – страшные обжоры, обладающие весёлым нравом».

– Хендрик Хаммель

«На застольях корейцы едят так много, что порой не веришь собственным глазам».

– Лилиас Хортон Андервуд

«Для меня накрыли два стола и подали четырнадцать различных блюд: рыбу, мясной суп, яйца, рыбу с красным перцем, пельмени из мяса, проса и гороха, вяленую говядину, каштаны, рис, мёд, ламинарию и осьминога, красиво нарезанного кусочками в виде цветов».

К. Н. из княжеского рода Дадешкелиани

Иностранцы, которые с изумлением описывали объёмы поглощаемой корейцами пищи, скорее всего, в основном сталкивались с такими ситуациями, как торжества или приёмы, где еда была в изобилии. В частности, угощение, поданное Дадешкелиани как дипломату, или, как говорили тогда, «посланнику» (кор. 사신), было роскошным и аристократичным. Но то, что корейцы обладали незаурядными способностями в искусстве обжорства, – несомненно: если не есть много в обычные дни, то и по особым случаям столько не съешь. Так что жители Чосона старались не дать прийти в норму своим растянутым желудкам.

Все останки и мумии эпохи Чосон свидетельствуют о недоедании. Однако это именно недостаточное питание по современным стандартам, а не голод в прямом смысле слова. Несмотря на удовлетворительное телосложение, выявляется дефицит по множеству параметров. Жители Чосона ели досыта, но питались почти исключительно злаками и клетчаткой, что нельзя назвать сбалансированным питанием. Иностранцы утверждали, что корейцы едят больше мяса, чем соседние народы, но одно дело – сколько мяса они могли съесть за раз, когда оно им досталось, и совсем другое – как часто такая возможность выпадала. Если стоит задача восполнять самое важное питательное вещество – белок – за счёт риса и других злаков, решение будет простым: есть как можно больше. Эта необходимость обжираться рисом вывела мастерство корейцев в приготовлении риса на уровень искусства. Китайский учёный Чжан Ин (張英) был глубоко впечатлён:

«Жители Чосона прекрасно готовят рис. Рисовые зёрна блестящие, мягкие, ароматные. В котле рис проваривается равномерно и приобретает идеальную текстуру».

Корейцы упускают из виду тот факт, что они – нация воинов, и так же плохо осознают, что являются потомками революции. Они склонны с сомнением спрашивать, что же оставила им в наследство эпоха Чосон, и думать, что Чосон и современная Корея разделены пропастью. Однако наследие Чон Доджона материально и имеет вещественные доказательства: он подарил корейцам их внешность и зубы.

В досовременном государстве всё, что оставалось благодаря самоограничению правящего класса, шло на улучшение питания простых людей. Повторяя приведённое ранее выражение, корейцы – «самые высокие монголоиды». Это обусловлено генетически, и всё же без должного питания не будут развиваться даже заложенные природой черты. Недавние генетические исследования показали, что гены народов Восточной Азии – Кореи, Китая и Японии – настолько схожи, что их можно назвать единой нацией[269]. При отсутствии значимых биологических различий с китайцами и японцами корейцы демонстрируют выраженные внешние отличия. Внешность жителей Корейского полуострова произвела глубокое впечатление на западных путешественников, посещавших Азию.

Есть два неприятных момента. Первый – это взгляд западных людей Нового времени: они без всяких сомнений предполагают, что стандартом привлекательной внешности является белая («кавказская») раса. Трудно понять, являются ли заявления в духе «они похожи на белых» или «вероятно, это помесь европеоидной и монголоидной рас» комплиментами – или же демонстрацией собственного превосходства. Вторая вещь, которая меня смущает, – это моё собственное изложение. Весьма непросто корейскому писателю перечислять свидетельства о том, что корейцы привлекательнее своих соседей. Я отнюдь не стремлюсь апеллировать к ура-патриотизму или культивировать национальную гордость. Но, как бы ни было неловко, не получится говорить о сути эпохи Чосон, игнорируя объективно существующие записи и статистические данные.

Есть пример ещё более показательный, чем корейцы. Маори и самоанцы – народы, подарившие миру немало звёзд мирового спорта благодаря свойственному им крепкому телосложению и силе, – относятся к полинезийской расе. Их прародиной является Тайвань, где они появились ещё до прихода туда китайских переселенцев, и они генетически схожи с гораздо более мелкими тайваньскими аборигенами. Однако на островах Тихого океана, куда они переселились после ухода с Тайваня, их рацион в течение продолжительного времени был высокобелковым: основу его составляли крупные птицы (которые в итоге были ими истреблены) и моллюски (морские ушки). Подобная диета длительностью в несколько тысячелетий создала группу народов с самой высокой выносливостью в мире. Войны между их племенами приводили к каннибализму, когда победители поедали побеждённых, – предполагается, что это явление было следствием исчезновения источников белка в природе. Вероятно, их тела стали слишком крупными, чтобы изменить рацион, отказавшись от поедания себе подобных. Сейчас, когда говядина, баранина и консервированное мясо (Spam), пришедшие из внешнего мира, поддерживают их телосложение, необходимость в каннибализме отпала.

Люди – это биологические существа, поэтому утверждение о том, что народ, который долгое время хорошо питается, становится крупнее, является простой и не подлежащей сомнению истиной. В рассказах о различиях во внешности корейцев и японцев всегда фигурирует «Указ о запрете мяса» японского императора Тэмму, который находился под глубоким влиянием буддизма Махаяны. С 675 года в Японии было запрещено употребление мяса[272], и долгое время это оставалось глубоко укоренившейся традицией. Если они не ели мяса более тысячи лет, это не могло не сказаться на их телосложении. Однако было бы абсурдом заявлять, что все различия между современными корейцами и японцами созданы указом императора Тэмму.

Император Тэмму принял буддизм в том виде, в каком он изначально проник с Корейского полуострова в период Трёх государств. Вероятнее всего, жители Трёх государств, за исключением когурёсцев, также были склонны избегать употребления мяса. Что касается Корё, которое было буддийским государством, то в китайских исторических источниках сохранились точные записи о том, что корёсцы даже не знали, как должным образом забивать и готовить скот – настолько непопулярной была мясная пища. Чосонцы, напротив, питали к ней слабость, но они баловали себя мясом не потому, что это было распространено, – скорее следует считать, что эта тяга проистекала из сожаления о его хронической нехватке. Стремление получить белок через яйца и рыбу роднит жителей Чосона с японцами. Когда нестерпимо хотелось именно мяса, они могли поесть его под предлогом укрепления здоровья или лечения болезней. Заявлять, что столь незначительные отличия привели к такой разнице в телосложении между корейцами и японцами, как сейчас, будет большим преувеличением. Если посмотреть на единодушные свидетельства о том, что физические данные чосонцев отличались не только от японцев, но и от китайцев (у которых не было никаких запретов на мясо), становится ясно, что различия в телосложении определялись именно особенностями чосонцев, а не японцев.

Маори и самоанцам потребовалось целых 4000 лет, чтобы стать такими крупными, как сейчас. Корейцы же, заметно уступая Японии по площади пригодных для сельского хозяйства равнин и их продуктивности, достигли поразительного результата всего за 500 лет. Их секрет обескураживающе прост и очевиден: они ели в среднем в три раза больше, чем японцы. Конечно, высокая производительность Японии позволила ей стать многонаселённой страной. Пока голод не переходит некую грань, люди рожают детей и долго живут, воспитывая их до взрослого возраста. Если рассматривать численность населения как богатство, то правящей элите легко построить богатую страну. Разница между династией Чосон и японским сёгунатом заключалась в том, пользуется ли власть народом – или же используется им. Представители правящего класса Чосона должны были нести ответственность за качество жизни своих современников из простого народа. Они жили, попавшись в ловушку, расставленную Чон Доджоном и его соратниками.

Чосонцы и корейцы не всегда были крупнее японцев. Корейцы были ниже японцев более 80 лет. Из-за экспроприации риса в период японского колониального правления[273] они стали ниже японцев, а после освобождения прошли через войну и крайнюю нищету. Средний рост южнокорейцев восстановился и вновь превзошёл японский лишь к 1990-м годам. Иными словами, был восстановлен рост, достигнутый при династии Чосон: хотя корейцы на время теряли своё крупное телосложение, эпоха Чосон успела вписать высокий рост в их генетический код. Условия в Корее также не были благоприятными. В 1980–90-х годах Япония была второй самой богатой страной в мире, а японцы – народом, тратившим больше всего денег в мире. Таким образом, можно сказать, что внешность корейцев XXI века – это результат усилий многих поколений чиновников садэбу, живших в далёком прошлом. Такова сила и преемственность истории.

Проблема пропитания – это самое главное, но не единственное человеческое желание. Когда вопросы еды и жилья решены, люди начинают мечтать об успехе в обществе. Человек – животное сравнивающее. Он хочет быть выше других. И нет нации, которая превосходила бы корейцев в этой сфере. «Учёные мужи» эпохи Чосон стремились стать чиновниками. Янмины (простолюдины) с горящими глазами искали возможность стать землевладельцами или янбанами. А неполноправные чхонмины, если им предоставлялся шанс подняться до статуса янминов, старались его не упустить.

Чосон был сословным обществом, но границы сословий были довольно подвижными. Сословный статус был, по сути, титулом, которого можно было достичь благодаря личному успеху. Случалось, даже из числа рабов ноби выходили высокопоставленные чиновники, хоть это и было редкостью, а крестьяне, которым стало трудно прокормиться из-за засух и стихийных бедствий, иногда добровольно шли на заключение договора о статусе ноби, чтобы выжить[274]. Положение ноби не было тождественно положению рабов в Европе, это принципиально иное понятие. Существовали и зажиточные ноби, и даже ноби, владевшие другими рабами, не был редкостью и самовыкуп на свободу. Если же жизнь в статусе ноби становилась нестерпимой и не было других вариантов, оставался простой выход – бежать под покровом ночи. Правда, это означало риск начинать жизнь с чистого листа в незнакомой местности. Наблюдались и любопытные обратные явления: представители сословной группы пэкчон, чьё ремесло (забой скота) считалось низким, не знали нужды ни в деньгах, ни в еде. И, в то время как некоторые пэкчоны стремились стать крестьянами, чтобы «отмыть» свой статус и заслужить уважение в обществе, находились и крестьяне, которые хотели стать пэкчонами ради жизни в достатке.

Южнокорейский медиаконтент изображает Чосон как общество, застрявшее в догмах сословной иерархии. Это происходит потому, что, с точки зрения современного человека, сословная система Чосона кажется несправедливой, вызывая негодование у современных создателей контента и их аудитории. Неравенство приводит корейцев в настоящую ярость. Однако упускается из виду тот факт, что сама эта установка – восприятие равенства как должного – родом из Чосона. Чосон с его идеей о том, что все должны быть сыты, имел коммунистические черты, но в отношении человеческого стремления к успеху был чрезвычайно капиталистическим.

В Корее равенство – это равные возможности для всех мчаться к вершине. Под вершиной подразумеваются, скажем, во власти – должности чонсына (верховного министра) или пхансо (главы одного из правительственных ведомств), в богатстве – положение крупного землевладельца, в географии – Сеул. Так или иначе, корейцы точно преуспели в том, чтобы все стали янбанами. Воспользовавшись ослаблением сословной системы в поздний период Чосона, они покупали, продавали и «очищали» семейные родословные. А после того, как по Корейскому полуострову пронеслась вихрем, сметая всё и оставляя после себя хаос, Корейская война, исчезла даже необходимость в деньгах для «отмывания» статуса – достаточно стало просто настойчиво утверждать, что ты потомок янбанов. Когда среди корейцев заходит разговор о предках, они шутят: «Вообще-то все мы тут из простонародья». И посреди взрывов смеха каждый из них про себя добавляет: «Ну, вообще-то, кроме меня». Если на протяжении сотен лет уважаемым статусом был статус янбана, то лишь его достижение способно принести успокоение.

Звучат и критические голоса в адрес этого всеобщего превращения в янбанов. Согласно логике критиков, вместо того чтобы отрицать и преодолевать досовременную сословную систему, корейцы Нового и Новейшего времён, наоборот, продолжили мыслить и действовать внутри её рамок. На самом же деле всё очень просто. Суть чосонцев/корейцев заключается в убеждении, что нечто хорошее нужно сперва заполучить, а уж потом разбираться и оценивать. Даже если вы стали образцовым носителем передовых взглядов, яростно отвергающим сословную систему, вы только выиграете, если будете отвергать её «вопреки своему благородному происхождению». Корейцы не желают подачек, которые позволят им не помереть с голоду, прозябая на дне. То, что приводит корейцев в наибольшую ярость, – это «выбивание лестницы» из-под ног. Не имеет значения, разобьются ли они насмерть, упав с лестницы во время подъёма, – лестница должна быть. Южнокорейские левые и прогрессивные партии, как водится, забывают об этом факте, тем самым ставя себя в невыгодное положение. Корейцы – это животные, которыми движут предельно прагматичные желания, и они хотят для себя «джунглей, с которыми они смогут согласиться».

В Южной Корее есть персонаж-маскот по имени Пхенсу. Пхенсу – пингвин, и японцы подозревают, что он скопирован с японского персонажа-талисмана – медведя по имени Кумамон (яп. くまモン). По умолчанию милые маскоты с их утрированными пропорциями в любом случае выглядят примерно одинаково, будь то Пхенсу или Кумамон. Если уж придираться к Пхенсу, то придётся выдвигать обвинения в плагиате почти ко всем маскотам в мире. То, что японцы прицепились к Пхенсу, вызывает недоумение: он и Кумамон не просто разные – они различаются кардинально.

Кумамон – это маскот, созданный на основе образа медведя в рамках пиар-кампании местных органов власти префектуры Кумамото на острове Кюсю. Кумамон или стоит где-нибудь в максимально неожиданном месте, или внезапно появляется, делает нечто несуразное и исчезает. Иногда он доставляет людям хлопоты, и, будь он человеком, на него бы ругались, но ему как бессловесному животному это легко сходит с лап. Кумамон – это, скорее, природный объект, нежели личность. Поэтому Кумамон никогда не покинет префектуру Кумамото – ведь он является её частью.

В противоположность ему Пхенсу, чтобы добиться успеха, рискуя жизнью (!), переплыл море и добрался до Кореи. Оставшись здесь, он иногда скучает по своему родному Южному полюсу, подобно тому как в песнях в жанре трот эпохи индустриализации лирический герой приезжает в столицу ради личного успеха, но тоскует по родному дому и матери. Стать звездой в Южной Корее для Пхенсу – всего лишь средство. Причина, по которой Пхенсу хочет стать звездой K-pop, не в каких-то там философских размышлениях, а в том, что сейчас во всем мире популярна корейская волна и он хочет на ней прокатиться. Его истинная цель – попасть в чарты Billboard в Нью-Йорке и жить на широкую ногу. Японцы скрежещут зубами, лишь заслышав голос играющего Пхенсу актёра, – так сильно ненавидят они этот сгусток амбиций и патологической жажды внимания.

Актёр, который исполняет роль Пхенсу, очень талантлив в развлекательных шоу, но, независимо от этого, сам персонаж Пхенсу – любитель, который умеренно хорошо танцует и поёт, и он далёк от того, чтобы стать профессиональным артистом. Это наглый выскочка, который ведёт себя не в меру активно. Поэтому его не любят японцы, а у корейцев он вызывает умиление. Конечно, не все корейцы любят Пхенсу. Среди корейцев тоже есть люди, чувствительные к исходящему от других резкому запаху амбиций, и у них Пхенсу вызывает настоящее отвращение. Если бы взрослый вёл себя как Пхенсу, его бы точно побили, но так как его ментальный возраст – где-то на уровне ученика начальной школы, это прощается. В Корее все кто ни попадя мечтают стать президентом или звездой халлю, а родители восхищаются грандиозными мечтами детей. Считается, что правильная последовательность такова: сначала надо проявить свои желания, а образование ребёнок успеет получить и позже. Песня This is Pengsoo (펭수로 하겠습니다), которую Пхенсу выпустил вместе со «взрослыми» музыкантами Tiger JK, Bizzy и BIBI, – это нечто совершенно вопиющее:

Это песня, в которой взрослые поддерживают ребёнка, который не может адекватно оценить свои способности и ведёт себя дерзко. Пхенсу, который ради повышения своего статуса идёт на риск и лезет вперёд всех, а иногда перегибает палку и, споткнувшись и потерпев неудачу, падает духом, является своеобразным рупором социальных амбиций корейцев. Этот образ не имеет ничего общего с «консервативным и покорным традиционным дальневосточным аграрным обществом», созданным по прихоти воображения западных учёных, столь невежественных в вопросах истории Восточной Азии и особенно Кореи. Впрочем, если они не знают истории, у них нет и возможности правильно объяснить современные явления. В Корее есть поговорка: «Лошадь отправь на Чеджудо, человека – в Сеул». Вот Пхенсу и приехал в Сеул. Если ему удастся прорваться в Billboard, Нью-Йорк станет для него новым Сеулом.

Разберём на примере пекарен. В Японии, если пекарня успешна, она становится неотъемлемым элементом района, а если добивается ещё большего успеха – превращается в местную достопримечательность, популярную как у местных, так и у туристов. Обычно это предел успеха для японского заведения. Однако корейские амбиции на этом не кончаются. Нужно открывать второй, третий филиал, продавать франшизу и становиться сетью. Погоня за успехом прекращается только тогда, когда ты покроешь заведениями всю страну и построишь головной офис в Сеуле. В этом смысле пекарня Сонсимдан, которая не выходит за пределы своего родного города Тэджона, является для Южной Кореи весьма уникальным случаем. Связано это с тем, что семья основателей относится к типу людей, склонных к самоограничению и умеренности в своих желаниях. Будучи очень религиозными католиками, они жертвуют остающийся хлеб сиротам и старикам, а если его не хватает, пекут новый специально для помощи нуждающимся.

Если ты стал победителем в Сеуле, но у тебя ещё остались силы, пора выходить на мировую арену. Символом международного успеха являются Соединённые Штаты – потому что для современных южнокорейцев США заменили собой Китай прошлого в роли главной империи мира. Конечно, «мировая столица» может и меняться. То, что кондитерский бренд Paris Baguette («Парижский багет») от компании SPC Group пробился именно на французский рынок, весьма символично: как минимум для «Парижского багета» столица империи – это «Париж». Забег K-pop-айдолов, само собой, заканчивается лишь тогда, когда они становятся звёздами в США для американцев. Поэтому корейцы любят BTS. В этот момент для корейцев важнее не то, соответствуют ли танцы и музыка BTS их вкусам, а сам факт того, что они дошли до финиша в этой гонке. Это бесконечно длинный и мучительный марафон, большинство участников которого будут отсеяны, не дойдя до финала, но корейские стажёры продюсерских центров K-pop, понимая это лучше кого бы то ни было, всё равно штурмуют дорогу к славе.

Напряжённая конкуренция и стремление забираться выше и выше – важные черты, определяющие корейцев. Важный факт, обычно неизвестный иностранцам: с самого начала, когда ведущие корейские конгломераты ещё имели вид торговых лавок в нищей стране, перед ними стояли две цели. Первая – победить Японию. Поскольку Япония нанесла чувствительный удар по самолюбию корейцев за 36 лет колониального правления и стала к тому же высокоразвитой экономической державой, она, как психологически, так и материально, предоставила мощный импульс в качестве модели догоняющего развития.

Вторая – стать лучшими в мире. Южнокорейские корпорации не сбавляют темп даже после достижения уровня компаний развитых государств, поэтому скорость развития корейской промышленности продолжает удивлять зарубежные страны. Личное самолюбие отдельных людей, рождающее в них жажду быть первыми в своей стране, и национальная гордость, требующая признания южнокорейской продукции на мировом уровне, – это два крыла одной птицы под названием «кореец». Корейцы не умеют отдыхать ни духом, ни телом, они перелётные птицы, ежеминутно преодолевающие турбулентность, где сталкиваются и перемешиваются комплекс неполноценности и чувство собственного превосходства. Страдание, физическое и душевное, – их самый близкий друг, и оно же их извечный враг.

Чосон полон противоречий: препятствовать желаниям большинства нельзя – и при этом этика чиновников садэбу предписывала им ограничивать свои желания. Поскольку это конфуцианское государство, законы и этикет были установлены в соответствии с принципами вертикальной иерархии. Идеологическим государствам, таким как Чосон или Советский Союз, свойственна унификация ценностей. Из-за этого корейцы склонны ошибочно полагать, что все люди в Чосоне жили в душной тесноте конфуцианских догм. Однако в реальности пленниками официальной идеологии были те, кто нёс ответственность за социальную структуру: садэбу и члены королевской семьи. Они должны были платить цену за свой статус, тогда как желания простого народа, включая самые откровенные, находили всеобщее понимание. Чосон являлся страной, где были широко распространены ритуализированные действия для осуществления желаний.

Апогеем подобных практик было квабу поссам (кор. 과부 보쌈, «похищение вдовы»). Согласно словарному определению, квабу поссам – это ужасное преступление, когда шайка негодяев похищает вдову, принуждает её к интимной связи и завладевает ею. Эта провокационная тема нередко становится материалом для фильмов и романов, и многие корейцы относятся к ней крайне серьёзно. Однако стоит задуматься, почему нет такого выражения, как «похищение девственницы»? Почему речь именно о «вдове»? В эпоху Чосона, вероятно, были и полноценные преступники, похищавшие вдов «по-настоящему». Но если обобщить типичные случаи квабу поссам, то они выглядели так.

Развод – это расставание по взаимному согласию обеих сторон. В случае же смерти супруга (кор. 사별, 死別 – «расставание из-за смерти») согласия нет. Оставшейся вдове надо бы начать новые отношения, получить предложение руки и сердца и, наконец, снова выйти замуж, но проблема в том, что она должна «принципиально» хранить верность[275]. Поэтому жених в заранее оговорённые день и время «вторгался» в дом вдовы и похищал её. Брачные условия и приданое уже были заранее обговорены. Если бы вдова покорно шла за ним, это не считалось бы похищением, поэтому жениху не оставалось ничего, кроме как завернуть её в одеяло и, взвалив на плечи, унести. Вдова кричит: «Спасите!» – и тогда появляются стоявшие наготове деревенские парни с дубинками в руках, крича: «Ловите негодяя!», «А ну стой!» – и пускаются в погоню за похитителем. При этом они не должны бежать слишком быстро, чтобы не догнать преступника. Жених, «ускользнув» от преследователей, относит вдову в условленное место – «комнату для новобрачных». Обычно это деревенская мельница или павильон для хранения поминальных табличек где-нибудь на склоне горы. Жених проводит с ней первую брачную ночь, а затем его арестовывают, поскольку, само собой, деревенские парни, которые его упустили, «по закону и справедливости» донесли на него.

Теперь пришла пора блеснуть актёрскими способностями и уездному начальнику. Он просто в ярости. Как можно было обесчестить эту несчастную и добродетельную женщину, что тосковала по безвременно ушедшему мужу и поклялась хранить ему верность всю жизнь?! Жениха, приведённого к главе уезда, бьют палками. Почему-то именно сегодня, как назло, стражники совсем без сил, бьют очень слабо и всего несколько раз, а затем в изнеможении отступают. В душе уездный начальник хотел бы прикончить подлеца прямо на месте. Но если он так поступит, что станет с бедной вдовой, которая уже нарушила свою клятву верности? Чиновника переполняет гнев, который он не в силах сдержать, но ничего не поделаешь, иного выхода нет: придётся приказать преступнику до конца жизни нести ответственность за судьбу вдовы и заботиться о ней со всей искренностью. Так, с соблюдением правил и идеологических принципов, завершается «похищение вдовы».

В Корее под «гибкостью» понимают умение, формально соблюдая правила, через чёрный вход добиваться того, что не разрешено, а то, что и так должно произойти, устроить в лучшем виде. Это не означает, что слово «гибкость» употребляется в хорошем смысле. Оно используется, подобно заклинанию, для оправдания коррупционных связей, пронизывающих южнокорейское общество. В тени слова «гибкость» совершается множество действий с использованием лазеек в законах. Я не поддерживаю и не выступаю против подобной «гибкости» – я лишь рассказываю об этой корейской способности. На первый взгляд это может показаться странным: если проблема в этическом принципе, запрещающем вдове выходить замуж, то почему бы просто не изменить этот принцип? Почему бы не пересмотреть законы, чтобы простые люди, не являющиеся янбанами, могли быть относительно свободны от конфуцианских приличий? Но если так поступить, будут искажены два великих принципа: во-первых, установка, гласящая, что янбан – это лишь временный статус, полученный через государственные экзамены, а по происхождению он простолюдин (янмин); во-вторых, идеал основателей Чосона, мечтавших о стране, где весь народ станет «благородными мужами».

После революции в Чосоне жители Корейского полуострова полюбили состояние обладания логичными и возвышенными идеалами. Это не значит, что они имеют врождённую склонность к философии – как я уже говорил ранее, корейцы не большие любители философствований. Это означает, что им по душе «государство, существование которого является философски обоснованным». Это связано с тем, что основание Чосона – событие, значительно повысившее качество жизни жителей Корейского полуострова, – было революцией, имевшей философское обоснование в виде неоконфуцианства. Идея и опыт – разные вещи. Однако идея рождается из опыта и подкрепляется им.

Процесс превращения Корё в Чосон был также процессом замещения сакральности логической последовательностью. В сфере сакрального нет возвышенных идеалов – есть лишь возвышенные существа, вроде потомков Белого Дракона. Напротив, в Чосоне государство, даже не будучи идеальным (таких государств не бывает), либо должно постоянно стремиться к идеалу минбон, либо, на худой конец, хотя бы отдавать себе отчёт в том, что народное благоденствие – это именно тот идеал, к которому оно обязано стремиться. Однако если народ вынужден обходить идеалистичные принципы, чтобы просто выжить, ситуация немного усложняется. Кому-то хочется повторно выйти замуж, кому-то, чтобы не умереть с голоду, необходимо продать хотя бы немного овощей на нелегальном частном рынке, кому-то в этом году непременно нужно каким-то образом избежать трудовой повинности. Это стремление по возможности жить по-человечески – тоже минбон. Если идеалистическая концепция минбон превалирует над реальным народным благополучием, теряется сама её суть. В тот самый момент, когда сталкиваются минбон абстрактный и реальный – как в случае с «похищением вдов», – начинает копошиться, пробуждаясь, существо по имени «гибкость».

Чосон был страной, где принципы и гибкость были единым целым, как две стороны одной монеты. Для янбанов развод был почти невозможен: требовалось пройти проверку государственных органов и даже получить одобрение короля. Однако простолюдинам развестись было несложно. Мужчине и женщине достаточно было сесть друг напротив друга, озвучить причину развода и достичь взаимного согласия – и на этом всё. Если разговаривать было некомфортно, нужно было отрезать полы своих чогори[276] и обменяться ими, и развод считался состоявшимся. Предъявив полу одежды бывшей жены или бывшего мужа в качестве доказательства развода, можно было затем создать новую семью. Овдоветь и хранить верность покойному супругу до самой смерти, чтобы заслужить «стелу верной жены», – это касалось только вдов садэбу. Свобода сексуальной морали корейцев очень удивляла западных людей, выросших в консервативных христианских обществах. Вот что писал Сэвидж Лэндор:

Правда, дело несколько усложняется, если один из супругов отказывается от развода. В этом случае не остаётся ничего иного, кроме как взывать к силе государства. Петиция XIX века под названием «Прошение несчастной женщины, поданное начальнику уезда», показывает, насколько свободны были женщины Чосона в открытом проявлении своих желаний:

В этой петиции, которая, как это было принято у чосонцев, заканчивается угрозой, стоит обратить внимание на выражение «жена должна следовать за мужем» (кор. 여필종부, 女必從夫). Для этой «несчастной женщины», которая не могла больше мириться с отсутствием интимной близости с мужем, изначальный смысл этой формулы меняется: это уже не про обязанность повиноваться супругу, а про то, что именно мужчина должен быть активным на физическом уровне, чтобы сексуальные отношения состоялись. Этот документ показывает, что садэбу и простолюдины по-разному использовали один и тот же конфуцианский язык.

Современные корейцы живут в самую консервативную в сексуальном плане эпоху в истории Корейского полуострова. Возможно, это результат того, что все стали янбанами и теперь пытаются следовать их этическим нормам? Или это влияние японского колониального правления? Или, может, из-за лишённой воображения сексуальной морали, навязанной военной диктатурой XX века? Вероятно, всё вместе. Корейцы используют слово «конфуцианство» как синоним чего-то консервативного. Однако, по крайней мере на Корейском полуострове, конфуцианство было инструментом, помогавшим удовлетворить желания большей части членов общества.

Люди не были полностью свободны в осуществлении своих желаний. Да, они были подданными Чосона, что позволяло им предъявлять к власти самые капризные требования, – и тем не менее существовали границы, выходить за которые было недозволительно. Как и подобает идеологическому государству, Чосон стремился к вертикальной структуре и единообразию общества. Архитекторы Чосона хотели унифицировать всю страну на основе единых принципов. Для садэбу не обязательно было стремиться к глубине научных изысканий, соответствующей статусу учёных. «Дискуссия о четырёх началах и семи чувствах» (кор. 사칠논변, 四七 論辯), которую вели Ли Хван (Тхвеге) и Ки Дэсын, представляла собой изощрённую философскую полемику, но дальше этого садэбу Чосона не пошли. Они не чувствовали необходимости ни подниматься выше имеющегося уровня, ни углубляться в другие сферы знания. Учёности садэбу было достаточно, чтобы иметь чувство собственного достоинства и сознавать свою миссию. В то же время простой народ также должен был обладать определённой степенью образованности.

В Чосоне существовал, говоря современным языком, «единый государственный учебник». Это была книга Сохак (кор. 소학, 小學 – «Малая наука»). Несмотря на различия в степени учёности и воспитании, садэбу и простых людей объединяла эта книга: на страницах учебника Сохак, который изначально был учебным пособием для детей младше десяти лет, происходило пересечение этих двух множеств. Даже если простолюдин не читал и не заучивал Сохак, он знал, о чём там говорится. Чосон достиг высокой степени централизации власти, а Сохак был фундаментом духовной централизации. Главная этическая категория, которую подчёркивает «Малая наука», – это сыновняя почтительность хё (кор. 효, 孝). А ключевым положением является лозунг «Государь, учитель и отец – одно целое» о том, что благодеяния, совершаемые для нас родителями, учителями и государем, равнозначны.

Чтобы поддерживать общественный порядок, необходимо, чтобы народ согласился с этим порядком. Правление государя, работа чиновников и наставления учителей сами по себе не плохи. Но почему, родившись в Чосоне, нужно непременно служить династии Ли и почему нельзя взять и стать свободным человеком? Должно быть основание, с которым все согласны. Только почитая родителей, можно служить и государю, которому служат родители. Повторюсь, нет философского обоснования того, что конфуцианский порядок обязательно правилен. Но порядок сам по себе – вещь неплохая. В основе чосонского порядка – сыновняя почтительность хё. Хё – это обязанность отплатить за любовь, которую дали родители.

Можно представить Чосон как одну огромную семью, где есть свои обязанности и у родителей. Государь должен любить своих подданных, как детей, а садэбу должны беречь народ, как младших братьев. Государь – это глава семьи, а народ – его дети. Разбойники – это дети, сбежавшие из дома, а рабы ноби – «дети» детей. Когда Кванхэгун был свергнут в результате переворота Инджо, предлогом к перевороту было то, что Кванхэгун «сверг мать и убил младшего брата» (кор. 폐모살제, 廢 母殺弟)[279]. Организаторы переворота не могли свергнуть короля просто за то, что он разорил народ. Плохой глава семьи всё равно остаётся главой семьи. Согласно моральному кодексу Чосона, даже если отец разоряет семейное хозяйство и, напиваясь, избивает жену и детей, его нельзя было выгнать или убить. Этика Чосона была семейной этикой. Только если глава семьи совершал пхэрюн (кор.패륜, 悖倫 – «преступление против морали») и тем самым терял право быть членом семьи, его можно было изгнать.

Чосон – это страна послеродового ухода, а Республика Корея – первая страна, которая создала целую индустрию специализированных центров послеродового восстановления. В южнокорейском общественном транспорте больше всего заботятся о беременных женщинах. Корейцы не оставляют в покое женщин в пред- и послеродовой период. Стоит беременной женщине попытаться что-то сделать, как все вокруг поднимают шум, говоря: «Мы сами всё сделаем, а ты сиди спокойно». Даже придирчивая свекровь перестаёт обращать внимание на собственного сына, когда узнаёт о беременности невестки. Именно поэтому в глазах корейцев самой крутой киногероиней является не Рипли, сражающаяся с инопланетными существами в «Чужом», и не Лара Крофт из «Лара Крофт: Расхитительница гробниц». Настоящий «шок и трепет»[280] для них – шериф Мардж Гандерсон из «Фарго», которая на последних месяцах беременности, с единственным пистолетом на поясе, выслеживает и обезвреживает опасных преступников.

Тот факт, что центры послеродового восстановления являются корейским изобретением, удивляет даже самих корейцев, поэтому в народе ходят различные теории. Ярким примером является распространённое мнение, что у кореянок узкий таз, а у корейских младенцев большая голова, что делает роды особенно тяжёлыми. Если следовать этой логике, выходит, что женщинам Юго-Восточной Азии, чьё телосложение ещё более миниатюрно, должны оказывать неотложную помощь сразу после родов, возвращая их с того света. Даже после родов у скота или домашних питомцев корейцы говорят: «Ты хорошо потрудилась!», «Ты молодец!», угощают их питательной едой и окружают заботой. Центры послеродового восстановления – это чисто корейский феномен, возникший на стыке неоконфуцианства эпохи Чосон и современного капитализма.

В Корее высший нравственный авторитет – это не лидер нации и не спасшие людей народные герои, а родители, пережившие потерю ребёнка. Перед ними любой склоняет голову в почтительном молчании. Материнская и отцовская любовь – абсолютная ценность. Перед родителями, потерявшими детей из-за событий, вызванных социальной несправедливостью, или крупномасштабных общественных трагедий, корейцы испытывают чувство вины просто потому, что являются частью этого общества, и стараются не совершать ошибок, словно ступая по тонкому льду. Даже если в словах родителей погибших есть логические ошибки или неверные факты, люди предпочитают по возможности промолчать. Дико требовать от тех, кто переживает самое большое горе в мире, беспристрастного и строго достоверного изложения событий. Подчас это мешает оперативному урегулированию проблемы и подогревает шумиху вокруг происшествия – и всё же, если смотреть на общество в целом, эта привычка сопереживать горю другого человека имеет больше достоинств, чем недостатков, поскольку она глубоко человечна по своей сути. Однако, как у любого лекарства или лечения, у сыновней почтительности есть и побочные эффекты. Большинство корейцев живут, чувствуя вину перед собственными родителями. Как нет идеальных людей, так нет и идеально почтительных сыновей и дочерей, поэтому вечный долг перед родительской заботой превращает их всех в неплательщиков с плохой кредитной историей.

Наверное, самым ярким примером, доказывающим, что Чосон был страной, существующей ради потребностей народа, является корейский алфавит – хангыль. Хангыль (Хунмин чоным[281]) – одна из немногих в мире письменностей, искусственно созданных государственным лидером. Особая заслуга великого вана Седжона заключается в том, что он не только принял решение об изобретении собственного алфавита, но и непосредственно участвовал в его разработке, создав в итоге лучшую письменность в истории. Однако здесь я не собираюсь восхвалять гениальность короля Седжона, о которой все прекрасно знают. В этой книге для нас важнее то, как объяснил сам Седжон официальную цель создания хангыля. Предисловия к Хунмин чоным в редакциях Хэребон и Онхэбон[282], написанные на ханмуне[283], чётко раскрывают это намерение:

Объявляя о создании письменности для народа, ван Седжон рекомендует людям активно использовать эту новую письменность[285] как удобный инструмент. Хангыль уникален не только как система знаков, но и по своему замыслу создания. В политическом смысле корейский алфавит можно назвать самым коммунистическим среди всех систем письменности. В то же время он является максимально капиталистическим в предписании использовать его в своё удовольствие для собственных индивидуальных целей. Однако если кратко определить сущность хангыля, то это – еда. В том, что он поддерживает желания народа, хангыль является продолжением идеи «обильного питания» (кор. 대식, 大食). Тело корейца и его письменность – проявления одной и той же идеологии.

Распространённое мнение о том, что учёные-чиновники Чосона презрительно называли хангыль онмун[286] и относились к нему пренебрежительно, является всего лишь мифом. Садэбу действительно презирали тех, кто знал только онмун, поскольку это означало, что человек не учился. Однако они никогда не презирали сам онмун. Иероглиф он (諺) в слове онмун изначально означает пословицу или народную сказку. Таким образом, онмун означает народную письменность, то есть «письменность для повседневного использования». Некоторые сановники действительно выражали протест в процессе создания Седжоном Хунмин чоным. Дошло до того, что Седжон, разгневавшись, даже посадил одного высокопоставленного чиновника в тюрьму. Однако после официального обнародования Хунмин чоным садэбу не ставили под сомнение практическую ценность хангыля. Напротив, они гордились тем, что у страны есть собственная национальная письменность (кор. 국문, 國文). Садэбу как раз пользовались корейским алфавитом чаще, чем простой народ. В переписке с женщинами семьи, в особенности с жёнами, хангыль был незаменим. Благодаря этому до нас дошли письма садэбу с их неловкими признаниями в любви, а также их «объяснительные», написанные после получения выговора от разгневанной супруги.

Я не утверждаю, что Чосон был раем на земле – как бы там ни было, он оставался всего лишь государством, существующим в реальном мире. Хотя садэбу и «национализировали» монарха, они не могли предотвратить появление таких развращённых диктаторов, как Ёнсангун. В СССР, к слову, тоже были диктаторы. Идеал неизбежно вступает в конфликт с реальностью. Насколько обе страны были прогрессивны – настолько же чёткими были границы, за которыми прогресс в них останавливался и обращался вспять. В конечном счёте прогресс и его ограниченность – это две стороны одной монеты, что покатилась с того места, где идеал столкнулся с реальностью. У монеты с широкой лицевой стороной столь же широка и сторона обратная. Прогресс достигается в той мере, в какой идеалу удалось преодолеть реальность; там же, где он уступил реальности, будут множиться противоречия. Теперь пришла пора поговорить о падении Чосона.

К концу эпохи Чосон страна настолько ослабла, что это нередко становится предметом шуток среди современных корейцев. Простой народ и садэбу пребывали в бездействии и апатии, в то время как ван и бюрократы попросту забросили государство, всё больше приходящее в упадок. Армия существовала лишь на бумаге, а по сути её всё равно что не было. Многие общественные объекты пребывали в запустении. Не стала исключением и каменная статуя хэтхэ[287] у ворот Кванхвамун, охранявшего дворец. Дети беспрепятственно играли, стараясь попасть камнями в глаза хэтхэ. Внутренне Чосон уже был разрушен. Мечты о возрождении под именем Корейской империи[288] оказались тщетными, и, став военным трофеем Японии в результате Русско-японской войны, Чосон прекратил своё существование.

Пожалуй, нет людей, которые воспринимали бы эпоху Чосон, особенно её заключительный период, столь же негативно, как современные корейцы. Чосон пал под воздействием внешних сил, что обрекло следующие поколения на унизительную жизнь под империалистическим колониальным правлением. Более того, страна был аннексирована соседом, которого на протяжении большей части истории считали уступающим Корейскому полуострову по уровню цивилизованности. Чосон пал, но Республика Корея, его историческая преемница, стала чрезвычайно успешным по международным стандартам государством. Вполне естественно, что корейцы склонны на интуитивном уровне относиться к Чосону с пренебрежением.

Формулировка «государство, которое в итоге пало» таит в себе ловушку. Государство потерпело крах, и поэтому нужно найти причину его падения, а собрать доказательства, которые настолько горьки, что крах кажется закономерным, легко. Это приводит к усилению ненависти к Чосону вследствие когнитивного искажения, известного как предвзятость подтверждения. Если немного подумать, выражение «в итоге» – всего лишь слова. С момента создания системы Республики Корея прошло менее века, а история США насчитывает всего около 250 лет. До того как наступил этот «итог», прошли сотни лет жизни. Для какого-нибудь крестьянина, жившего в 150-й или 400-й год со дня основания Чосона, Чосон не был системой, потерпевшей крах.

В Южной Корее существует тенденция к эмоциональному осмыслению причин упадка Чосона через призму гуманитарного воображения. Характерным примером является предположение о психологических последствиях, вызванных Имджинской войной и вторжением маньчжуров в 1636–1637 годах. А именно: во время обеих войн власти не смогли достойно защитить народ. Один раз ван и вовсе пошёл на унизительный ритуал капитуляции перед монархом вражеской страны на собственной земле. В результате правящий класс Чосона, представленный мужчинами, потерял лицо в глазах тех, кем они правили. Это привело к тому, что они стали продвигать этику безоговорочного подчинения, основанную на вертикальной иерархии и дискриминации по половому признаку, и Чосон, потеряв динамизм, постепенно пришёл в упадок. Звучит свежо и складно, но не более того.

Имджинская война нанесла серьёзный материальный ущерб, но духовного отчаяния она не вызвала: если захватчики изгнаны за пределы страны, то неважно, как именно, – это победа. Напротив, маньчжурское вторжение стало главным образом психологическим потрясением. Чосон залатал эту рану показным превосходством. Маньчжуры целиком проглотили Китай, но не смогли завоевать Чосон. Для жителей Чосона существовали лишь две цивилизованные страны – их собственная и китайская империя Мин, и получалось, что Чосон вышел победителем в борьбе за выживание между ними. Более того, раз уцелевшие китайцы покорились империи Цин и заплетали косы[289], они были не лучше варваров. Этимология корейского выражения ттеном (кор. 떼놈), уничижительного обозначения китайцев, связана со словом твеном (кор. 되놈), которое, в свою очередь, произошло от тоином (кор. 도이놈), где тои означало чжурчжэней (маньчжуров). Смысл выражения в том, что китайцы опустились до состояния варваров. Чтобы исцелить травму поражения, корейцы решили стать цивилизованным народом, с достоинством существующим между твеном (маньчжурами) и вэном[290] (японцами).

Во время маньчжурского вторжения большая часть населения Чосона находилась на юге Корейского полуострова. Жители южных областей даже не видели войск империи Цин, да и на севере те, кто жил в стороне от путей, по которым цинская армия наступала и отступала, не пострадали от войны. Маньчжуры увели с собой множество пленных, и тем пришлось очень непросто на чужбине, но позже большинству из них удалось вернуться обратно. Естественно, их семьям пришлось выплатить большой выкуп, вследствие чего Чосон был вынужден смириться с односторонним торговым дефицитом. Средства, утекавшие из казны Чосона, в полном объёме шли на финансирование войны маньчжуров с Китаем. Ущерб был велик, но поправим со временем: это был разовый платёж, а не рассрочка на столетия вперёд.

Вторжение маньчжуров также вызвало ряд социальных проблем. К женщинам из знатных семей, вернувшимся из цинского плена, мужья и свёкры больше не могли относиться с прежним уважением. Воины Цин их не пощадили, так что, как тогда говорили, эти женщины «потеряли свою честь». Какое-то время эта проблема будоражила Чосон. Дискриминация тех, кто не сделал ничего плохого, – это проблема социальной справедливости. Однако, как ни горько говорить об этом тем, кто, пострадав от неё, прожил несчастливую жизнь, эта проблема исчезает сама собой вместе с их смертью.

Казалось бы, нелепо выставлять напоказ собственное превосходство, потерпев военное поражение. Корейцы действительно вели себя очень нескромно, но эта нескромность не была совсем уж безосновательной. Победа в войне важнее всего, и всё же не все поражения одинаковы. В том, чтобы сражаться до конца, даже проигрывая, есть сила и глубокий смысл. Венецианская республика прославилась тем, что в борьбе с любой крупной державой она действовала с умом и упорством, всегда защищая свои интересы. Но когда вторглась новая армия Наполеона Бонапарта, даже Венеция рассудила, что сопротивление бессмысленно. Республика сдалась, не выпустив ни одной пули. После этого Венеция потеряла своё положение и влияние, восстановить которые уже не удалось. Некоторые говорят, что причиной упадка Венеции, которая когда-то господствовала в Средиземноморье, стал перенос центра мировой торговли из Средиземного моря в Атлантический океан. Это так. Однако упадок Венеции оказался более серьёзным, чем можно было ожидать. Средиземное море, даже в XIX веке, не говоря уже о сегодняшнем дне, – это море, в котором сталкивается множество экономических интересов. Даже небольшое Чёрное море, прячущееся на восточных задворках Средиземноморья, является жизненной артерией и средоточием интересов, и в борьбе за него соседние государства готовы биться насмерть.

Вероятно, среди всех войн, которые Корейский полуостров вёл против внешних врагов, не было войны, в которой всё настолько пошло не по плану, как во время вторжения маньчжуров в 1636 году. Вплоть до того, как корейцы начали оборону в крепости Намхансансон, цинские войска действовали слишком хорошо, а армия Чосона – слишком плохо. Трусливые и некомпетентные придворные интриганы также нанесли большой урон. Оборона крепости Намхансансон завершилась провалом. Однако защитники крепости сражались изо всех сил, и цинские войска опасались, что на выручку Намхансансону придёт собравшееся местное ополчение, а участники армии Ыйбён развернут партизанскую войну. Поэтому, удовлетворившись капитуляцией вана, они быстро покинули Корейский полуостров. Цинская армия не могла отрубить голову Инджо: пока в живых остаётся хотя бы один член королевской семьи, можно возвести на трон нового короля, а для Цин это значило бы надолго увязнуть на Корейском полуострове. После завоевания Китая империя Цин гарантировала Чосону статус второго государства в мире – подобно тому, как это делала династия Мин. Конечно, договор, согласно которому корейские монархии рассматривались как вассал первого ранга, был давней традицией империй, объединивших Центральную равнину. Однако нельзя с уверенностью утверждать, что Чосон был бы удостоен такого уважения без отчаянной обороны крепости Намхансансон. Маньчжуры были глубоко впечатлены тем, как метко стреляют из мушкетов воины Чосона, поэтому они захотели, чтобы корейские стрелки присоединились к ним в карательной экспедиции против русских. Русские войска, потерпевшие поражение от объединённых сил Чосона и Цин, запомнили корейцев как «людей, которые хорошо стреляют из ружей и у которых большие головы».

Уважение к тем, кто умеет сражаться, – это чувство, свойственное всем без исключения культурам. Поскольку Чосон был аннексирован Японией без сопротивления, Корея не получила никакого международного уважения даже после освобождения. Если бы участники вооружённой борьбы за независимость, сражавшиеся вместе с американскими и китайскими войсками, возглавили, как это планировалось, взятие Сеула, всё было бы иначе. Борцы за независимость даже прошли парашютную подготовку под руководством американцев, чтобы именно корейцы собственными руками вернули себе Сеул. Среди тех десантников был и доктор Ю Ильхан, который позже прославился как управляющий крупной фармацевтической компанией «Юхан Янхэн». Но независимость принесли две атомные бомбы, неожиданно сброшенные на Хиросиму и Нагасаки: она стала не завоеванием, а подарком. Никто не относится с особым почтением к стране, которой подарили её независимость.

Первым событием в XX веке, благодаря которому Республику Корея начали уважать, стала вьетнамская война. В той войне правда была на стороне Северного Вьетнама, врага союзных сил США и Южной Кореи, но, вне зависимости от этого, южнокорейские солдаты сражались храбрее американцев. Американские военные традиционно славятся своей дисциплиной и отвагой, но только при условии, что они уверены в своей правоте. Без моральной мотивации американские солдаты превращаются в толпу, лишённую порядка. Вьетнамская война превратила множество американских ветеранов, которые так и не смогли принять эту войну, в наркоманов и бездомных. В то же время южнокорейская армия приняла вызов ожесточённой борьбы, чтобы доказать ценность существования самой Республики Корея как государства. Впервые в истории США прониклись уважением к «умеющей сражаться» Корее.

Имджинская война и вторжение маньчжуров не стали началом краха государственной системы. Даже две эти войны, вместе взятые, не могли и близко сравниться со страшным бедствием – Великим голодом Кёнсин. Кёнсин (庚辛) – это общее название годов Кёнсуль и Синхэ, объединяющее 1670 и 1671 годы. В те времена основные цивилизации мира страдали от голода и болезней из-за наступления Малого ледникового периода. Но не было места столь же ужасного, как Корейский полуостров. Суровая природа Корейского полуострова обнажила свои безжалостные клыки. С начала 1670 года из-за снижения солнечной активности и уменьшения количества углекислого газа в атмосфере в Чосоне наблюдались аномальные погодные явления. Солнце выглядело странно, звёзды тоже изменились и были видны даже днём. В небе пролетали кометы, а на землю падали метеориты. По всей стране сообщали о сильных землетрясениях. Так началась самая страшная катастрофа в истории Корейского полуострова.

Град и иней уничтожали посевы. Отсутствие дождей приводило к засухам; дожди как будто ждали, пока зерно не высохнет, а затем обрушивались разом, вызывая повсюду наводнения, которые смывали дома и людей. Нашествия саранчи сменялись беспощадными тайфунами. Летом выпадали иней и снег. От голода и испытания холодом падал иммунитет, и всю страну охватили эпидемии. Домашний скот также страдал от инфекционных заболеваний. Со всей страны в столицу поступали доклады о массовом падеже крупного рогатого скота, необходимого для сельского хозяйства. Среди погибших сельскохозяйственных культур был и хлопок – сырьё для ваты. И без того страдавшие от холода корейцы, оказавшись без ваты, мёрзли ещё больше. Зима с 1670 на 1671 год была рекордно холодной. Участились случаи, когда люди уходили в горы или в поля в поисках пропитания и не возвращались, замёрзнув насмерть.

С начала 1671 года народ начал массово умирать от эпидемий, холода и голода. К несчастью, погодные аномалии и стихийные бедствия продолжались и в этом году. Жители Чосона убивали или бросали семьи, в худших случаях доходило и до людоедства внутри семей. В основном жертвами становились маленькие дети. Семейная этика Чосона деградировала не из-за войн с внешними захватчиками, а из-за Великого голода Кёнсин. В Чосоне расхищение гробниц всегда было культурным табу. Но в это время раскапывание могил стало повсеместным явлением: это делалось, чтобы снять с умерших погребальные одежды и надеть их на себя, спасаясь от холода. К этому времени на Корейском полуострове расплодились всевозможные вредители, которые пожирали не только рис, но и ячмень, просо, сорго, чумизу и редкую в Чосоне пшеницу. К тому же засохли листья и корни диких растений, которые составляли основу корейских панчханов.

Умирали не только простые люди – гибли и садэбу. Даже высокопоставленные сановники (чиновники ранга пхансо, аналогичного современным министрам, и выше) гибли от болезней и голода. Падали замертво стражники, охранявшие вана. Умерли даже члены семьи и родственники и близкие Хёнджона, восемнадцатого правителя Чосона. Отсюда мы узнаём поразительный факт: господствующий (в экономическом и политическом плане) класс Чосона не накапливал богатств. В ранний и средний период Чосона, когда денежная экономика была не развита, функцию наличных выполняло зерно, а самым надёжным средством расчёта был рис. Аристократия жила, не делая сбережений.

Это простая арифметика. Если часть весьма ограниченного количества зерна изымается и накапливается зажиточным классом, общий оборот зерна на рынке уменьшается. Тогда, естественно, цены на зерно растут и увеличивается число голодающих людей. До Великого голода правящему классу Чосона удавалось сдерживать эгоистичный инстинкт накопления богатства. Однако нет ничего страшнее опыта: после голода Кёнсин они начали накапливать зерно для себя и своих семей на случай непредвиденных обстоятельств. Само собой, каждый раз, когда наступала засуха, стало процветать ростовщичество, когда богатые ссуживали зерно голодающим людям, взимая проценты сверх основного долга. В эпоху Чосона у частных лиц не было возможности хранить своё зерно в идеальных условиях, как на современных зерновых складах. Не было соответствующей инфраструктуры и систем хранения. Запасы зерна постоянно убывали из-за крыс, насекомых, влажности летом, сухости зимой и весной. Ростовщичество же защищает от убытков – ведь объём выданного зерна точно фиксируется в долговой расписке. Когда правящий класс начинает рассматривать зерно как объект инвестиций, простым людям становится трудно его потреблять. В долгосрочной перспективе увеличивается число голодающих и, разумеется, усиливается поляризация общества.

Спустя 24 года после Великого голода Кёнсин настало время его «младшего брата» – Великого голода Ыльбён (объединённое название годов Ыльхэ и Пёнджа, то есть 1695–1696 годы; голод завершился к 1699 году – году Кимю). После двух периодов голода в Чосоне начал распространяться метод иан (кор. 이앙, 移秧). Суть его заключается в том, что рисовую рассаду сначала выращивают отдельно, а затем, когда она немного подрастёт, пересаживают на заливное поле. В противоположность этому метод прямого посева чикпха (кор. 직파, 直播) ничем не отличается от бронзового века: это естественный способ, при котором семена риса сеют на поле и ждут, пока они вырастут. Производительность метода иан была несравнимо выше, чем у безрассадного способа посева. Отцы-основатели Чосона хорошо сознавали, насколько эффективна технология иан, а потому запретили её. Если достаточное количество продовольствия можно производить малыми силами, ценность рабочей силы падает. В результате качество жизни работников снижается. Если правящий класс, используя рабов, будет собирать большие урожаи риса при помощи метода иан, основная часть населения – самостоятельные крестьяне-землевладельцы – не смогут конкурировать на зерновом рынке с продукцией крупных поместий.

После периодов голода метод иан занял прочные позиции на рисовых полях по всей стране. Познав голод, землевладельцы стали стремиться производить как можно больше риса, отложив прочие соображения. Число рабов резко сократилось[291]. Причина была и в том, что из-за заметного снижения численности населения рабочая сила подорожала, но это – явление временное. Население непременно восстанавливается. Хозяин должен кормить рабов, но, если вновь настанет голодное время, может возникнуть ситуация, когда хозяин и раб будут конкурировать за скудные запасы продовольствия. Когда в помутнении рассудка начинают поедать собственных детей, отношения хозяина и подчинённого вряд ли будут иметь какую-либо силу.

Помещики начали отдавать предпочтение способу, гораздо более удобному, чем управление крупными имениями. Сначала они забирали землю у должников, которые из-за финансовых трудностей не могли расплатиться с ростовщиками. Должник становился крестьянином-арендатором, работающим на полях, которые когда-то принадлежали ему самому. Землевладельцу оставалось лишь собирать арендную плату с крестьян, которые трудились в поте лица ради собственного выживания. Засухи и прочие стихийные бедствия были исключительно их личными проблемами. Неурожай? – хорошо, можно конфисковать взятую в залог землю; урожай? – ещё лучше, будет больше дохода. Очень удобно: никакой ответственности, всё на аутсорсе, ноль факторов риска.

Чосон с момента основания целенаправленно подавлял торговлю и ремёсла. Иерархия, выраженная в формуле са, нон, кон, сан (кор. '사농공상, 士農工商 – «учёные, крестьяне, ремесленники, торговцы»), предписывала почитать чиновников и крестьян, а к ремесленникам и торговцам относиться презрительно. Иероглиф сан, обозначающий торговца на последнем месте в этой иерархии, стал источником происхождения оскорбительных слов санном (кор. 상놈) и ссанном (кор. 쌍놈), указывающих на низкое происхождение человека[292]. Чтобы качество жизни большинства населения улучшалось, на Корейском полуострове нужно было выращивать как можно больше риса и других злаков, а затем напрямую направлять зерно на внутреннее потребление. Развитие же торговли приводит к росту цен, и цены на зерно не исключение. Поэтому в период Эдо, отмеченный развитием торгового капитала в Японии, средний рост японцев уменьшился. Не то чтобы Чосон не достиг уровня периода Эдо – он сознательно отказался от его принципов.

Для поддержания объёмов снабжения предпочтительнее, чтобы зерно полностью потреблялось внутри страны, без утечки за границу. Ярким примером реализации данного подхода является чай. Аристократы эпохи Корё ценили чай даже больше, чем алкогольные напитки. Однако у чая есть две проблемы. Первая: чай, этот верный помощник худеющих, абсолютно бесполезен для тех, кому набор веса бы не помешал, – и при этом он отнимает пахотные земли и рабочую силу, которые могли бы использоваться для выращивания других продуктов. Во-вторых, хотя на Корейском полуострове есть возможность выращивать чай, из-за ограничений природной среды невозможно производить его в достаточном количестве. Поэтому распространение культуры чаепития привело бы к необходимости импортировать чайные листья из Китая. В традиционных рисоводческих культурах всё богатство начинается с риса, и в конечном счёте происходит его перераспределение. Ради роскоши привилегированного меньшинства большинство вынуждено меньше есть.

Чосон был обществом, которое поощряло употребление алкоголя вместо чая. В процессе приготовления очищенного рисового вина чхонджу и дистиллированного напитка соджу, которые пили богатые люди, заодно производилось так называемое «мутное вино» тхакчу (также известное как макколи), которое пили простолюдины. Лучше пусть все вместе будут наслаждаться алкоголем, чем только избранные побалуют себя кофеином – такова была идеология Чосона. Поминальный обряд чхаре (кор. 차례, 茶禮), который изначально, как следует из названия, был церемонией подношения чая (кор. 차, 茶 – чха) предкам, но позже на жертвенном столе место чая заняло вино. Корейский поминальный стол, ломящийся от еды и алкоголя, сегодня стал главным источником мучений для невесток[293], но изначально он был символом бережливости и стремления делиться. Бережливость проявлялась в том, что использовали вино вместо чая, а готовность делиться – в обилии еды: стол накрывали щедро, чтобы под предлогом поминального обряда угостить бедных соседей.

Корея, пожалуй, одна из самых терпимых к алкоголю стран в мире. Повсюду на улицах Южной Кореи можно увидеть множество баров и людей, страдающих алкогольной зависимостью. К пьянству относятся настолько снисходительно, что правонарушения, совершённые в состоянии опьянения, рассматриваются судом как смягчающее обстоятельство. Нельзя забывать, что корейская культура употребления алкоголя берёт начало в идее о «равенстве в том, что попадает в рот». В Корее даже президент или глава чеболя, входящий в список богатейших людей мира, перед камерами будет пить дешёвое разбавленное соджу и есть растворимую лапшу. Они достаточно благоразумны, чтобы не выставлять напоказ дорогие коллекционные вина из своих погребов. Конечно, корейские обыватели, если они не идиоты, всё понимают. По правде говоря, не столь важно, что ест и пьёт привилегированный класс в обычной жизни. Чего корейцы не могут простить, так это проявления расслабленности, которая приводит к ошибке – публичному отрицанию принципа «равенства ртов».

Корейская культура пития – это результат стремления Чосона к «равенству ртов», однако Чосону не удалось до конца сохранить систему, поддерживавшую это равенство. Поляризация, вызванная голодом, превратила тех, кто обладал излишками, одновременно в продавцов и потребителей товаров. Вскоре начала оживляться торговля. Чосон во многом утратил свой изначальный «коммунистический» облик. Чтобы подавить развитие капитала, нужно понимать его природу. Отцы-основатели Чосона, вопреки распространённому заблуждению, отнюдь не были невеждами в экономике, напротив, они были экспертами в этой науке. В современной Южной Корее есть те, кто пытается доказать, что в Чосоне имелись предпосылки для развития капитализма. С другой стороны, много и тех, кого по причине своей неприязни к Чосону возмутит одно лишь упоминание о присущих Чосону капиталистических тенденциях. Истина лежит в стороне от этого перетягивания каната. В Чосоне действительно существовала капиталистическая экономика, однако причина этого в том, что Чосон не смог предотвратить развития капитала.

Я не критикую капитализм. Напротив, я ему весьма благодарен. Но это исключительно потому, что я живу в капиталистическом обществе после Второй промышленной революции, производительные силы которого практически безграничны. Иностранное сырьё, материалы, комплектующие и оборудование бесконечным потоком поступают на южнокорейские заводы для дальнейшей обработки. Произведённые таким образом товары бесперебойно отправляются на экспорт. Аграрная экономика, предшествовавшая Второй промышленной революции, имела вполне определённые пределы производства экономических благ. Чосон должен был прокормить население свыше десяти миллионов человек при низкой урожайности зерновых. Сама по себе капиталистическая экономика не является проблемой. Проблема в том, что она не подходила Чосону. К концу эпохи Чосон поляризация зашла так далеко, что появились крупные купцы косан (кор. 거상,巨商), соответствующие нынешним чеболям. Незадолго до падения Чосона леди Изабелла Бёрд Бишоп написала следующее:

Другим виновником гибели Чосона стала политика тханпхёнчхэк[294]. Основу политической жизни Чосона составляла борьба придворных фракционных группировок. Можно рассматривать фракции как политические силы, допустимо называть их и политическими партиями. У меня нет намерения рассказывать здесь долгую историю фракционной борьбы. Достаточно будет ограничиться её общими характеристиками. В неоконфуцианстве существует понятие тхон (кор. 통, 通 – «проходить через что-то»), означающее «постигать универсальный принцип». Высшая оценка, которую получали экзаменационные работы на государственных экзаменах в Чосоне, была тэтхон (кор. 대통, 大通 – «великое постижение»). В конфуцианском мировоззрении истина и ложь чётко разделены. Истина одна – но что происходит, если фракций две или более? Нельзя просто сказать: «Похоже, мы и вы стремимся к разному». Если взгляды расходятся, выходит, что одна сторона «постигла принцип», а другая – на ложном пути. Поэтому фракции относились друг к другу следующим образом:

Правящие силы Чосона можно разделить на две части: монарх и сановники. Если же разделить на три, картина будет такой: монарх, правящая фракция («партия власти») и фракция, стремящаяся к власти («оппозиция»). Всю жизнь эта тройка пристально следит друг за другом, использует друг друга, сталкивается в словесных баталиях и ведёт подковёрную борьбу, пытаясь вычислить настроение противника. Авторитет государевой власти тем не менее оставался незыблемым, поэтому смена правящей и оппозиционной партий происходила лишь с одобрения вана. Событие, при котором расстановка правящих сил менялась, называлось хвангук (кор. 환국, 換局 – «смена власти»). Хвангук начинался с внезапной вспышки гнева или многозначительного замечания короля, взаимных обвинений чиновников, коллективных петиций, которые в нужный момент подавались ко двору одновременно, как по команде. Чаще всего имела место комбинация всех только что перечисленных элементов.

Полемика этих интеллектуалов, с детства изучавших конфуцианскую классику и выросших на ней, закономерно представляла собой битву скрупулёзно выстроенных логических аргументов. Как и во всяком логическом диспуте, оппоненты постепенно скатывались до отчаянного – так, будто то был вопрос жизни и смерти – отстаивания своей правоты по каждому пустяку. Выражаясь грубо, дискуссия мельчала и превращалась в оторванное от реальности умствование. Наиболее ярким примером, пожалуй, может служить известный диспут Есон нонджэн (кор. 예송논쟁, 禮訟論爭 – «спор об этикете»). Этот спор начался с того, какой траурный наряд должна была носить королева Чаннёль-ванху после того, как скончался её пасынок, ван Хёджон[296]. Тот факт, что столь длительное противостояние в борьбе за власть строилось вокруг такой темы, в некотором роде впечатляет. Естественно, что многим этот спор о трауре кажется смехотворным. В то же время есть и те, кто рассуждает о его истинном значении. Тип траурного наряда и продолжительность его ношения связаны с вопросом легитимности короля. Если обратиться к философским основам, этот спор представлял собой противостояние концепции дуализма универсального этического принципа ли и материальной субстанции ци[297] (в корейском произношении – ки), с одной стороны, и идеи единства ли и ци, с другой. Впрочем, у этой книги нет цели выяснить, был ли вопрос о трауре ничтожным или же исполненным глубокого смысла.

Истинное значение спора о трауре заключается в том, что это был спор. Противоборство фракционных группировок – это своего рода гражданская война, в которой оружием становятся слова и тексты и в которой не участвует простой народ. Обычная гражданская война высасывает ресурсы – финансовые, трудовые и человеческие – из народа. Политическую борьбу в Чосоне вели, не переходя черту, за которой она бы могла помешать жизни простых людей (хотя, надо сказать, среди победителей и появлялись те, кто эксплуатировал народ). То же самое можно сказать и о тех моментах, когда применялось насилие. Даже когда политики, потерпев поражение от своих соперников, становились жертвами жестоких репрессий сахва (кор. 사화, 士禍 – «гнев, постигший учёного мужа»), народ это никак не затрагивало.

Даже Тхэджон и Седжо, которые узурпировали власть с помощью убийств и коварных нападений, всячески избегали того, чтобы переворот причинил вред народу. «Усмирение смуты в год Кею» (кор. 계유정난, 癸酉靖難)[298] было сговором честолюбцев, не имеющим никаких оправданий. Седжо, несомненно, был злодеем, но лишь в рамках правящего класса. Будучи ваном, он носил лохмотья, чтобы экономить казённые средства, и каждодневно бился над решением проблем простых людей, засиживаясь допоздна. Независимо от вопроса о том, какое влияние правление Седжо оказало на Чосон[299], его собственное желание стать правителем, который служит народу, было искренним. Его бережливость и преданность своему делу – это такой же исторический факт, как и его эгоцентричная жестокость.

Пока существует возможность хвангук, то есть смены власти, политические силы, будь то правящие или оппозиционные, будут заинтересованы в том, чтобы сохранять определённый уровень нравственности. В случае политического поражения серьёзная коррупция возвращается бумерангом в виде обвинения в тяжком преступлении. Никто в этой жизни не застрахован от того, что из-за петиций или доносов не начнётся хвангук, так что расслабляться нельзя. Тому, кто одержал победу в политической борьбе, следовало на всякий случай готовиться ко времени, когда его противники вернутся ко двору из ссылки и родных мест. Вот почему, говоря об эпохе Чосон в целом, представляется важным не столько конкретное содержание политической борьбы фракционных группировок, сколько само её существование.

Политика, основанная на фракционной борьбе, была дискредитирована японскими империалистами, захватившими Чосон, и в освободившейся от колониального гнёта Республике Корея она не нашла признания. В эпоху, когда великие державы развивали материальную цивилизацию, отращивая когти, словно хищные звери, вести философские споры о том, что есть истина… что ж, немудрено, что страна потерпела крах. Я не собираюсь выступать с критикой – ведь даже ваны Чосона думали так же. Для двадцать первого правителя Ёнджо борьба между фракциями казалась оторванной от реальности растратой государственных ресурсов. Призывая положить конец идеологическим распрям и, сплотившись вокруг фигуры монарха, сосредоточиться на реализации практических государственных интересов, он продвигал политику «равноудалённости» тханпхёнчхэк. Политику примирения начал ван Ёнджо, а его внук Чонджо её завершил. Пока правили эти два вана, всё было прекрасно. Сумасшедшая харизма Ёнджо и гениальный ум Чонджо упаковали политику тханпхёнчхэк в красивую обёртку. Устранение пороков фракционной политической системы казалось благом. Однако со смертью Чонджо пришло куда большее зло.

В отсутствие сильного монарха и фракционной борьбы началась «однопартийная диктатура» фракции Норон (кор. 노론, 老論 – «фракция стариков»). Позже, когда клан андонских Кимов одержал окончательную победу во внутриполитической борьбе, начался период седо чончхи (кор. 세도 정치 – «политика влиятельных кланов»). Это имеет много общего с процессом в северокорейской Трудовой партии Кореи, где фракция Ким Ир Сена уничтожила «яньаньскую», «советскую» и «южную»[300] фракции, и, наконец, уничтожила даже своих товарищей из «капсанской группы», захватив страну. Сейчас КНДР – это страна «Пэктусанской родословной», то есть рода Ким Ир Сена – Ким Чен Ира – Ким Чен Ына. Седо чончхи также закончилась тем, что государство было приватизировано потомками определённого семейного клана. Товарищи и семья – это разные вещи. Политические группы провозглашают громкие лозунги о национальных интересах и социальной справедливости, даже если на самом деле преследуют собственные цели. Семья же не чувствует в этом необходимости. В тот момент, когда при дворе установилась гегемония одного могущественного клана, Чосон уже получил свидетельство о смерти. Конфуцианское государство Чосон пало потому, что перестало быть конфуцианским.

Ущерб от политики клана андонских Кимов был даже серьёзнее, чем вред, нанесённый влиянием квонмун седжок – нескольких десятков знатных семей во главе с Ли Инимом в конце династии Корё. По крайней мере, Ли Иним был достаточно совестлив для того, чтобы думать о том, что ждёт Корё после его собственной смерти. Он не забывал и об основных функциях государства. Семьи, находившиеся у власти в эпоху седо чончхи, никогда не замахивались на такое. Они были сосредоточены исключительно на том, чтобы наслаждаться богатством и славой. Седо чончхи – это не «политика»: было бы уместнее говорить о «господстве» или «паразитизме» семейных кланов. Отец вана Коджона Хынсон-тэвонгун[301], придя к власти, положил конец гегемонии семей, но время было уже упущено: политическая система фракций и дебатов исчезла без следа. Тэвонгун занимался политическим террором, используя подконтрольные ему структуры. На место знатных родов просто пришла королевская семья. Единственное отличие заключалось в том, что Тэвонгун, будучи членом этой семьи, всё же ощущал ответственность за будущее государства. Приход к власти королевы Мёнсон из клана Мин позволил её клану беззастенчиво пользоваться всеми привилегиями своего положения.

Есть пример, одновременно показывающий последствия Великого голода и политики «равноудалённости», – это проблема нехватки дров в поздний период Чосона. Память о тех, кто замёрз насмерть, вызвала болезненную привязанность корейцев к тёплому полу. Они будут спокойны только тогда, когда пол раскалён так, будто цель – поджарить тех, кто на нём спит. Поэтому система отопления ондоль распространилась по всей стране. Корейцы и сейчас обогревают пол в жилых помещениях – все квартиры и дома в Корее оснащены системой подогрева полов. Когда в массовый обиход вошли кровати, корейцы ловко вышли из положения: теперь они стелют поверх матраса электрический ковёр и спят на нём. Привычка согреваться от поверхности пола, а не от воздуха, глубоко укоренилась в корейской культуре повседневности.

Ондоль, безусловно, стал уникальной культурной особенностью корейской нации, однако он был всего лишь одним и далеко не единственным способом обогрева. После Великого голода он стал «почти единственным». Сначала исчезли дома в два этажа и выше, где систему ондоль применить было невозможно. Ондоль, имеющий очень низкую тепловую эффективность, требовал огромного количества дров[302]. Леса Чосона были уничтожены, став жертвой системы ондоль. В конце периода Чосон Корейский полуостров символизировали два цвета: белый и бурый. Белый – это цвет ханбоков. Бурый – это лысые горы с обнажившейся землёй. Исчезновение деревьев в горах увеличило ущерб от наводнений и оползней. Тигры, лишившиеся среды обитания, стали чаще нападать на людей в поисках пищи.

До использования ископаемого топлива, такого как уголь и нефть, нехватка дров, связанная с ростом населения и увеличением потребления энергии, была проблемой не только для Чосона. Крупные развитые страны, такие как Китай, Франция и Англия, осуществляли национальные программы по посадке деревьев. Чосон не был исключением. Ван Чонджо за шесть лет с 1789 по 1795 год посадил по всей стране 12 009 712 деревьев. Даже сегодня немногим странам по силам подобный масштаб лесовосстановительных мероприятий. В период правления Чонджо у Чосона был административный потенциал стать частью развитого мира. Однако к концу периода Чосона, истощённого правлением могущественных кланов, когда не прошло ещё и ста лет со времён Чонджо, количество деревьев, высаживаемых по стране в рамках лесовосстановительных работ, снизилось до всего лишь нескольких десятков тысяч. Ван Коджон в рамках одной лесовосстановительной кампании посадил лишь чуть более 70 000 деревьев. Для сравнения: только в ходе одного проекта озеленения в районе крепости Хвасон в Сувоне в период правления Чонджо было высажено 450 000 деревьев. Это даёт представление о том, насколько ослабла страна. Менее чем за сто лет Чосону удалось в совершенстве подготовиться к тому, чтобы стать колонией великих держав.

Ещё один аспект, объясняющий процесс упадка Чосона, – это институт рабов ноби. Говоря об ограничениях Чосона, невозможно избежать разговора о рабстве. У рабовладельческой системы Чосона долгая история, её формы варьировались от эпохи к эпохе, как и доля ноби в населении. Реальное положения рабов в Чосоне не было столь ужасным, как это может представляться современным корейцам. Ноби были ближе к «янминам, заключившим пожизненный договор», чем к западным рабам. Конечно, по современным меркам это был договор с крайне несправедливыми условиями. И государственные рабы конноби (кор. 공노비, 公奴婢), и частные саноби (кор. 사노비, 私奴婢) в большинстве своём были вего ноби (кор. 외거노비, 外居奴婢) – то есть жили отдельно от своих владельцев[303]. Их экономическая жизнь была схожа с жизнью самозанятых, которые арендуют помещение для ведения бизнеса. Им лишь нужно было платить определённый оброк, и обычно они заводили семьи и даже умудрялись скопить какое-то состояние. Сохранились документы, свидетельствующие, что ноби передавали своё имущество детям по наследству. Среди казённых рабов существовала категория напконноби (кор. 납공노비, 納貢奴婢) – те, чьим владельцем было государство. Они были обязаны платить подать напкон (кор. 납공, 納貢 – «выплата государству натурального налога»), но в общем-то только это и было их единственной повинностью[304].

В исторических источниках описано множество случаев, когда хозяева, злоупотребляя своей властью, пытались отнять имущество у ноби. Однако отобрать более 1/3 имущества было практически невозможно по закону. Формально потомки хозяина владели потомками ноби, и существуют записи о том, как обнищавшие потомки янбанов, которым стало трудно сводить концы с концами, находили «рабов», которые числились таковыми лишь на бумаге, и пытались вымогать у них имущество, но получали отпор. Бывало и так, что ноби отдавали свои накопления добровольно: заплатив таким образом выкуп сокчон (кор. 속전, 贖錢) за свободу, ноби становился простолюдином.

Одним из исторических документов, наглядно иллюстрирующих сложность системы рабства в Чосоне, является «Дневник поездки на север» (кор. 부북일기, 赴北日記), повествующий о путешествии двух военных чиновников, отца и сына, к месту их службы на границе, а также об их жизни там. Автор дневника без стеснения рассказывает о своей интимной жизни – мягко говоря, свободной, а если говорить прямо, попросту распущенной. Он вступал в связь с женщинами-рабынями всякий раз, как возникало желание, и даже если отнестись к этому как можно более снисходительно, трудно не заметить, что рабыни воспринимались им просто как игрушки для сексуальных утех. Однако всё было иначе, когда он встретил кванно (кор. 관노, 官奴 – «ноби, относящийся к государственному объекту»), ответственного за местные государственные учреждения. Сверив свои родословные, военный чиновник и кванно обнаружили, что приходятся друг другу родственниками. Вероятно, это была побочная ветвь рода, возникшая из-за того, что предок чиновника обрюхатил свою рабыню. На этой встрече кванно, обрадованный встрече с родственником, щедро угощал группу чиновника и его спутников, а тот был крайне признателен. Как ни крути, то были отношения хозяина, полновластного в своём доме, и гостя, живущего по его правилам. В этом конкретном случае рабский статус кванно был чистой условностью. То есть, в зависимости от типа ноби, реальное качество их жизни и социальный статус могли кардинально различаться.

В Китае и Японии того же периода не было столь чётко регламентированной системы рабства, как в Корее, потому что не было необходимости его регламентировать. Законы дискриминировали ноби по сравнению со свободными гражданами, и многие из них находились вне правового поля. Но верно будет и обратное: сама эта дискриминация была узаконена потому, что существовали юридические нормы, которые официально признавали и защищали ноби. Китайские генерал-губернаторы цзедуши могли распоряжаться людьми в своих регионах по своему усмотрению, а помещики Китая обладали абсолютной властью над арендаторами и слугами. Поскольку они никак не были защищены законом, их можно было убить без последствий. В Японии слуги кенин были собственностью хозяев: право распоряжаться их жизнью и смертью полностью принадлежало хозяевам. Во времена династий Мин и Цин в Китае повсеместно существовали крупные рынки торговли людьми. В Южной Корее принято сравнивать цену рабов со стоимостью лошадей или коров, чтобы показать, насколько возмутительной была система рабовладения в Чосоне. Однако, во-первых, в цену ноби также входил своего рода залог за бессрочный контракт, а во-вторых, в Китае, при прочих равных, рабы всё равно стоили дешевле. Торговля людьми в Китае продолжается до сих пор. Сюжет китайского киношедевра «Возвращение в прах» (2022) начинается с того, что главный герой покупает на брачном рынке женщину с инвалидностью всего за 200 юаней (30–40 тысяч корейских вон)[305].

Я не защищаю институт ноби. В системе рабства Чосона был совершенно чудовищный аспект: право собственности на ноби переходило по наследству от хозяина к его детям. Дети рабов становились собственностью хозяина, и после его смерти они наследовались его потомками вместе с другим имуществом. То же самое и с принципом ильчхон чикчхон (кор. 일천즉천, 賤則賤 – «если один из сословия чхонмин, значит, и ребёнку быть чхонмином»): если кто-то из родителей был ноби, детям передавался этот статус. Парадоксально, но эти варварские проявления, совершенно неприемлемые для современных людей, были своего рода «цивилизованным варварством», сохранившимся именно в силу того, что Чосон был идеологическим государством, построенным на конфуцианской морали[306]. В конфуцианском мировоззрении родители и дети не являются отдельными личностями. Дети подобны ветвям или листьям, выросшим из дерева, которым являются родители, а далёкие предки – это что-то вроде корней. Не суть важно, называете ли вы это дерево родом или кровной линией, но как лист является частью дерева, так и ребёнок является частью родителей.

Отношения между ноби и хозяином подобны отношениям между народом и правителем. Порядок в Чосоне представлял собой структуру, в которой сталкивались, идя навстречу друг другу, два понятия: с одной стороны, он требовал соблюдения вертикальной иерархии, основанной на принципе верности чхун (кор. 충, 忠) – эта идея исходила сверху и, спускаясь вниз, была обязательной для всех нижестоящих; в то же время, снизу вверх общество было пронизано принципом сыновней почтительности хё. Ноби не были исключением. Чтобы консолидировать общество на основе единой и последовательной идеологии, была необходима этическая норма, предписывающая ноби служить хозяину с искренней преданностью, подобно тому, как служат родителям и государю. Я не собираюсь ни высоко оценивать идеологические элементы института рабства в Чосоне, ни гневно осуждать их. Система ноби не может иметь одну однозначную характеристику – «хорошая» или «плохая». Её следует оценивать по-разному в зависимости от эпохи. Истинная проблема системы ноби заключается в том, что она менялась слишком медленно.

Положение корейских ноби было значительно лучше, чем положение европейских крепостных крестьян, не говоря уж о рабах. Однако по мере того, как внешний мир быстро развивался, Чосон естественным образом всё больше отставал. Чосон не был застывшим обществом – было бы странным предполагать, что в нём не происходило собственного внутреннего развития. В 1745 году Чосон официально установил размер выкупа, за который рабу гарантировалась свобода без каких-либо условий, – достаточно было выплатить установленную сумму[307]. Велись общественные дискуссии о полном упразднении самого термина ноби. Наконец, в 1801 году вдовствующая королева Чонсун, фактически правившая государством в тот момент[308], публично сожгла документы о ноби и отпустила на свободу ноби, принадлежавших центральному правительству. Это стало декларацией о том, что рабовладельческая система является пережитком. С этого момента процесс освобождения государственных и частных рабов охватил всю страну. Хотя королева Чонсун была в политическом смысле крайне консервативной фигурой, она признавала, что институт ноби является абсолютным злом.

Официально система рабства в Чосоне была отменена в 1884 году в результате мятежа года Капсин[309]. Те, кто чётко разграничивает Чосон и западную модель современности, могут легко впасть в заблуждение, решив, что до переворота года Капсин, преследовавшего цели вестернизации, система ноби была незыблемой. Между тем ещё до мятежа года Капсин Чосон уже встал на путь упразднения рабства. Это похоже на то, как современная Республика Корея официально не отменила смертную казнь, но де-факто является страной, отменившей её. Проблемой, однако, была скорость. Великобритания отменила работорговлю в 1807 году – позже, чем королева Чонсун приняла решение об освобождении государственных ноби. Но акт о полной отмене рабства как такового был принят в 1833 году – раньше, чем в Чосоне. Прошли десятилетия, и когда британцы посещали Корейский полуостров в конце эпохи Чосон, их потрясло, что здесь есть рабы. Положение корейских ноби вызывало глубокое сочувствие у западных гостей. На пути развития института прав человека Чосон мгновенно оказался далеко позади остальных. Система рабства Чосона – это двоечник, вечно отстающий по предмету «права человека».

Система наказаний Чосона тоже была отстающей ученицей. Когда основанный в XIV веке Чосон заимствовал уголовный кодекс династии Мин и начал применять его по-своему, смягчая наказания, пенитенциарная система Чосона была весьма гуманной. Казни в Китае были куда более жестоким и эффектным зрелищем. Японские же наказания несколько отличались от китайских тем, что в них проявлялась устойчивая тяга к садизму. Если же сравнить это с тем, что творилось в Европе тех лет, то уголовные наказания в Китае и Японии покажутся чуть ли не актом милосердия. Если бы отцы-основатели Чосона стали свидетелями казней в Европе, то вскрикнули бы, что «нет варваров хуже этих». Возможно, причиной мягкости наказаний на Корейском полуострове были природные и геополитические факторы, в силу которых правящему классу не следовало «переходить черту», поскольку это было чревато чрезмерным озлоблением народа. Гостям из китайской империи Сун наказания в государстве Корё казались удивительным зрелищем – так мало в них было жестокости.

Проблема системы наказаний в Чосоне заключалась в том, что на протяжении сотен лет в ней не происходило фундаментальных изменений. Когда Ким Оккюн, главный герой переворота года Капсин, был казнён как предатель, японские деятели реставрации Мэйдзи пришли в ярость не только потому, что он поддерживал модернизацию Японии. Они также посчитали казнь чрезвычайно варварской. В конфуцианстве, когда человек умирает, из его хонбэк (кор. 혼백, 魂魄)[310] – того, что сейчас назвали бы «душой и сознанием» – быстро улетучивается более лёгкая по своей природе сущность хон, а сущность пэк остаётся в теле, постепенно угасая. Поскольку полное исчезновение человека занимает значительное время, практиковалась посмертная казнь (кор. 부관참시, 剖棺斬屍): из могилы доставали гроб, а затем обезглавливали и расчленяли труп. Это символический акт «умерщвления» ещё сохраняющейся человеческой сущности. Вне конфуцианских представлений это просто надругательство над трупом, но в рамках конфуцианства – это казнь. Ким Оккюна убил Хон Джону в Китае, а затем в Чосоне его тело подверглось экзекуции медленного расчленения. Вид отрубленной и выставленной напоказ головы и разбросанных частей тела шокировал японских общественных деятелей. «Варварский» характер наказаний Чосона также вызвал резкую критику гостей из западных стран, потрясённых увиденным. Незаметно для корейцев ситуация с правами человека в Чосоне, называющем себя «государством для народа», сильно отстала от международных стандартов.

В основателях Чосона с их убеждённостью в том, что они построили практически идеальное государство, трудно не заметить признаки нарциссизма. Садэбу Чосона до самого момента гибели страны жили с представлением, что живут в самой цивилизованной стране мира. Седжон Великий, один из ванов раннего Чосона, открыто проявлял свою гордость за создание наиболее совершенной письменности, ссылаясь в Хунмин чоным на принципы инь и ян. Синджин садэбу, новая конфуцианская элита, воспринимала основание Чосона не просто как смену фамилии правящего дома в результате революции, но как начало новой эпохи. Для них смена Корё на Чосон была тождественна историческому прогрессу. Они отвергали прогнившее Корё, но при этом им не хватало воображения допустить, что однажды и Чосон может оказаться в столь же критическом состоянии безнадёжно больного. Если прибегнуть к терминологии Гегеля[311], они верили, что сами являются главными героями, завершившими «конец истории» – последний этап исторического развития, после которого возможности для дальнейшего прогресса исчерпаны. Воистину грандиозные устремления, но результаты оказались провальными. Их преданность идее заслуживает уважения, но ошибка есть ошибка. В результате, чем ближе Чосон был к своему концу, тем больше он напоминал феномен исламской цивилизации, которая, уверовав, что цепь божественных пророчеств в истории человечества завершилась на пророке Мухаммеде, переживала долгий период застоя в отсутствие эволюции сознания.

С точки зрения истории цивилизаций падение Чосона было предопределено. Если смотреть шире, мы обнаружим проблемы куда более фундаментальные, чем Великий голод года Кёнсин или политика «равноудалённости». В эпоху Чосон производительность сельского хозяйства Корейского полуострова достигла предела и уже не могла обеспечить нужды растущего населения, что обрекало страну на разрушение изнутри.

Любой, кто изучал историю Римской империи или хотя бы немного ею интересовался, непременно встретит выражение «хлеба и зрелищ». Не вникая в контекст, мы привыкли использовать эту фразу как классический символ политики оглупления народа: это удобно и для того, кто объясняет, и для того, кто слушает. Смысл фразы заключается в следующем: обеспечь народ бесплатным либо дешёвым хлебом, а также возбуждающими зрелищами вроде боёв в Колизее – и для ропота не останется причин. Однако эти слова также означают, что римляне не сидели сложа руки, когда хлеба начинало не хватать. Римские граждане неизменно поднимали бунты всякий раз, когда цена на пшеницу взлетала. Разрушительная сила их восстаний превосходила всякое воображение, ведь участвовавшие в них мужчины в своё время отслужили в сильнейшей пехоте мира. Стабильная цена на пшеницу была вопросом жизни и смерти не только для простых граждан, но и для политиков.

Римляне отнюдь не были глупы, а правящие классы никогда не считали народ безобидным. Окажись мы на месте древних римлян – даже с нашим нынешним уровнем образования – мы не смогли бы избежать политики «хлеба и зрелищ». Сенатор ты или простой гражданин – разницы нет. Жители Апеннинского полуострова, как и предки корейцев, выбрали земледелие в суровой гористой местности. Конечно, земли Италии куда плодороднее корейских, однако по меркам Европы и Средиземноморья они средненькие. Сельскохозяйственный потенциал Апеннинского полуострова имел чёткие пределы. Уже в дохристианскую эру собственного итальянского зерна не хватало, чтобы прокормить население Рима. Рим зависел от импорта продовольствия: если бы он не ввозил огромное количество пшеницы из других регионов (в частности, из Египта), множество римлян умерло бы от голода.

Цивилизация, которая, подобно Риму, достигла предела своих возможностей, оказывается перед серьёзнейшим вызовом. Если только всё её население не состоит из ярых пацифистов, готовых, предавшись коллективной медитации, умереть с голоду и превратиться в прах, она должна безостановочно продолжать экспансию вовне. В случае успеха она станет империей, в случае неудачи – исчезнет, оставив после себя лишь несколько строк в истории. Рим, как всем известно, преуспел. Чтобы печь хлеб из импортируемой пшеницы, Риму нужно было захватить контроль над Средиземноморьем и разрушить Карфаген. Но население Рима продолжало расти, и он был вынужден продолжать завоевания и постоянно защищать свои границы. Поэтому Риму было суждено стать империей, где верховный главнокомандующий (лат. imperator)[312] является императором.

Верховным правителям Рима необходимо было так или иначе «разобраться» с Египтом, производителем пшеницы: либо стать любовником египетской царицы Клеопатры, как это сделал Цезарь, либо превратить Египет в личные владения императора, как поступил Октавиан Август. Цезарь – это фигура, превратившая Рим из республики в империю, и от его имени произошли титулы «кайзер», «царь» и другие обозначения носителей имперской власти. Цезарь был гениальной личностью, но было бы ошибкой считать, что Римская империя была создана им единолично – ибо он и сам был творением Рима. Если быть более точным, Цезарь был существом, рождённым из исторического противоречия, навязанного римлянам природной средой Апеннинского полуострова.

Римские граждане, потомки земледельцев, были вынуждены долго служить в армии. Срок военной службы поглощал всё то время жизни, которое человек мог бы потратить на труд. Даже если после демобилизации римлянам удавалось приобрести клочок земли и как-то выращивать пшеницу и овощи, их продукт не мог конкурировать с дешёвым зерном, хлынувшим на рынок из колоний и крупных поместий. Чтобы, с одной стороны, компенсировать гражданам потери от военной службы, а с другой – успокоить избирателей, обладающих правом голоса, у империи не было иного выхода, кроме как предложить им «хлеба и зрелищ». Простым гражданам, в свою очередь, только этим и оставалось довольствоваться.

По оценкам западных учёных, Рим, став империей, отсрочил своё падение на 400 лет. Высказывается также суровое мнение, что это было не более чем искусственным продлением жизни цивилизации, достигшей предела развития. Но 400 лет – это слишком большой срок, чтобы назвать это искусственным продлением. Нельзя игнорировать и тот факт, что эти сотни лет «продления жизни» создали нынешнюю европейскую цивилизацию, которая, в свою очередь, оказала огромное влияние на историю человечества. Таким образом, эпоху Римской империи можно назвать колоссальным успехом.

Возможности прокормить население Корейского полуострова за счёт рисоводства также имели очевидные ограничения в силу природных условий. Цивилизации Корейского полуострова пришлось сделать другой выбор. Им стала внутренняя революция. Основание династии Чосон стало драматическим «разворотом налево», предпринятым для продления жизни цивилизации, достигшей своего предела. Цивилизации Рима и Корейского полуострова имели разное окружение. Рядом с Кореей находится Китай, который в десятки раз превосходит её по численности населения, производственным мощностям и территории. Для государства Корё экспансия, подобная римской, изначально была невозможна. При этом большинство противников, с которыми столкнулся Рим после объединения Апеннинского полуострова, находились на более низком уровне развития цивилизации и были, по римским меркам, «варварами». Хотя был и опасный соперник – Карфаген, его военная сила даже в период наивысшего расцвета была сравнима с римской. Римская сухопутная армия всегда была сильнейшей в Средиземноморье. Пусть она и получила сокрушительный удар[313] от карфагенского полководца Ганнибала, не где-нибудь, а прямо на Апеннинском полуострове, что поставило существование Рима под угрозу, но, к счастью для Рима, римлянин Сципион, этот выдающийся «ученик» Ганнибала, одержал победу над «учителем» в битве при Заме, после чего Рим стал гегемоном Средиземноморья.

Рим также пытался совершить внутреннюю революцию ради выживания – ею стали реформы братьев Гракхов, народных трибунов. В то время Рим страдал от поляризации общества. Когда развитие экономики достигает своего предела, появляется чрезвычайно богатое меньшинство. Это происходит потому, что средний класс разоряется, а удачливые нувориши высасывают из него все соки и богатеют за его счёт. Богатые скупали за бесценок земли обнищавших фермеров, разорённых долгой военной службой или засухой, и создавали крупные поместья, известные как латифундии. Мелкие землевладельцы становились низкооплачиваемыми рабочими, вынужденными трудиться коллективно на этих латифундиях, поскольку их урожай не мог конкурировать на рынке с продукцией крупных хозяйств, произведённой с меньшими затратами. Они постепенно превращались в рабочих, трудящихся за гроши. Рабочих становилось всё больше, а зарплаты падали, так что прокормиться самостоятельно становилось невозможно. В конце концов граждане доходили до того, что продавали себя в рабство. Формировался порочный круг: латифундии, использовавшие рабский труд, всё больше расширялись.

Братья Гракхи попытались покончить с поляризацией и осуществить перераспределение богатств. Однако оба брата стали жертвами подлости и жестокости власть имущих, судьба их оборвалась трагически, а реформы провалились[314]. В то время как для Рима империализм стал выходом после провала внутренней революции, для Корейского полуострова революция, положившая начало эпохе Чосон, с самого начала была единственно возможным вариантом. К концу эпохи Корё ситуация с землёй мало чем отличалась от римских латифундий. Земли Ли Инима были настолько огромны, что их границами служили горные хребты и реки. Множество простых людей превращались из мелких землевладельцев в арендаторов, а из арендаторов – в рабов. Поскольку существовал только один путь – революция, Чон Доджон решил начать всё заново, чтобы непременно добиться успеха: неудача означала бы гибель цивилизации. Чтобы основать новую династию, он отправился к Ли Сонге. Чон Доджон, как и Цезарь, тоже был существом, рождённым из исторического противоречия, в его случае – навязанного жителям Корейского полуострова его природными условиями.

Когда Западная Римская империя пала, римская армия в итоге была разгромлена варварами. Однако если мы будем списывать со счетов легионеров Римской империи, оценивая их только по финальному результату, итальянские историки, полагаю, лишь насмешливо фыркнут в ответ. Короткий меч гладиус, стандартное оружие римской пехоты, является кандидатом на звание оружия, убившего наибольшее количество людей в истории человечества наряду с автоматом Калашникова.

Если мы признаём четыре столетия Рима, то и пять столетий Чосона, предотвратившие гибель цивилизации, должны быть признаны таким же образом. Финальная сцена, в которой Чосон терпит поражение от техники и военной мощи Запада и становится колонией Японии, которая веками считалась варварской страной рангом ниже, не может быть критерием для оценки всей истории государства.

Чосон умер. Республика Корея – это дом, построенный на могиле Чосона. Как и нынешняя Республика Корея, Чосон тоже когда-то был новым миром, «хорошим и современным». В корейском языке есть слово кориччак (кор. 고리짝), означающее допотопные времена. Первыми это слово начали использовать жители Чосона. Этимология слова восходит к выражению корёёссыль ччок (кор. 고려였을 적 – «во времена Корё»). Подобно тому, как современные люди, говоря о прошлом в сравнении с настоящим, используют выражения «доиндустриальная эпоха» или «феодальная эпоха», чосонцы тоже отделяли эпоху Чосон от кориччак. Могила под названием Чосон – это более прочный фундамент, чем можно подумать.

Корею основали не на грязи. Хотя Чосон был создан ради продления жизни цивилизации в условиях объективных ограничений, ему удалось сохранить национальную идентичность вплоть до наступления эпохи второй промышленной революции, сделавшей возможным гигантский рост производства. Чосон потерпел неудачу, но его история не сводится лишь к неудаче. Он передал корейцам в наследство революционный дух и своенравный характер. Из останков чосонцев были рождены корейцы.

Строго говоря, корейцы появились на свет 15 августа 1945 года, когда капитулировала Японская империя. Фактически же датой их рождения можно считать 27 июля 1953 года, когда было достигнуто перемирие в Корейской войне. С этого дня те, кто когда-то были чосонцами, разделились на жителей Республики Корея (Южная Корея) и Корейской Народно-Демократической Республики (Северная Корея). Южнокорейцы, оказавшиеся гражданами самого бедного в мире государства, поднялись из руин, оставленных войной.

На закате эпохи Чосон и во времена японского колониального правления Корейский полуостров находился в состоянии, когда его производственный потенциал, будучи ограниченным природными условиями, стремительно истощался. Неудивительно, что после обретения независимости корейцы, прежде чем развивать другие отрасли промышленности, в первую очередь озаботились производством минеральных удобрений. Просто чтобы выжить, им приходилось проявлять чудеса выносливости и трудолюбия. Чтобы строить дома, они должны были добывать самый твёрдый в мире гранит и перевозить его по горным склонам к месту строительства. Нужно было искать древесину в горах, практически лишённых растительности, и собирать солому для крыш. То, как они умудрялись получать рис с полей, плодородие которых было истощено веками непрерывного земледелия, было упрямством, попирающим всякий здравый смысл. Если же рис экспроприировали, они, чтобы не умереть с голоду, выращивали ячмень, который быстро давал урожай весной.

Следует также учитывать, что нищета наступила уже после того, как корейцы стали крупнее благодаря революции Чон Доджона. Чтобы поддерживать свои выросшие тела, корейцы ели всё, что только можно было употреблять в пищу. Какие бы лишения ни выпадали на их долю, они считали счастьем просто оставаться в живых. Испытания, через которые пришлось пройти старшему поколению – истории о них любому корейцу доводилось слышать не раз, – столь тяжелы, что поколению нынешнему даже сложно это представить. Они голодали, даже если неустанно и усердно трудились. Но им удалось выжить. Для корейца жизнь – бесконечное усилие. Усилие – это лучший друг корейского народа, это его враг, это он сам. Закономерно, что Республика Корея занимает первое место среди стран ОЭСР по среднегодовому количеству рабочих часов на одного работника.

В аграрном обществе[315], где производственные силы ограничены тем, что позволяет природная среда данной территории, все корейцы трудились так самоотверженно, что в любой другой стране они непременно стали бы богачами. Даже с наступлением эры второй промышленной революции, где производственные мощности практически безграничны, корейцы не смогли изжить свою привычку работать и конкурировать до тех пор, пока не рухнут без сил. Они должны утереть нос друзьям и соседям; должны воспитать детей лучше, чем другие; должны проявить сыновнюю почтительность, став такими сыновьями и дочерьми, за которых родителям не придётся краснеть от стыда; должны победить Японию, которой нет прощения; должны получить признание США; должны разобраться со своим никчёмным правительством. Они ощущают превосходство над теми, кому повезло меньше, чем им, и страдают от комплекса неполноценности из-за тех, кто преуспел больше них, а затем корят себя за лень и работают ещё усерднее. Для корейца не существует такого понятия, как время для отдыха. Даже если отдыхает его тело, его разум продолжает работать. В результате Республика Корея стала развитой страной с самым высоким уровнем самоубийств и самым низким индексом счастья.

Южную Корею часто называют «Сеульской республикой». Исторически Корее была свойственна сильная централизованная власть, что сохраняется и по сей день. Чем сильнее влияние центра на периферию и чем ближе периферия к центру, тем важнее становится роль центра. Однако не Корея придумала централизацию – изобретателем централизованной власти, бюрократического аппарата и системы государственных экзаменов был Китай.

Централизованная власть и унифицированное административное управление были впервые учреждены Ли Сы, советником Цинь Шихуанди. Результатом этого стала система округов и уездов цзюньсяньчжи (кит. 郡縣制). Это унифицированная административная система, где под центральным правительством – «центром мира» – выстраиваются крупные города и далее округа, области, уезды и деревни. Люди, управляющие каждой административной единицей, являются государственными служащими, назначенными правительством. Западная бюрократическая система и централизация, впервые опробованные Наполеоном, также имеют китайские корни. Ли Сы применил систему округов и уездов на всей территории империи. Результаты оказались плачевными. Не всегда гениальные изобретения находят признание современников. Отчасти это было так из-за тиранического правления Цинь Шихуанди, но существовали и фундаментальные ограничения.

Китай – большая страна с огромным населением. Административных возможностей и инфраструктуры древнего государства не хватало, чтобы унифицировать управление на уровне каждого уголка провинций и каждого отдельного человека. Чтобы скрепить Поднебесную воедино, на низовом уровне применялась стратегия «маркетинга страха» – суровые наказания и жёсткий контроль. Результатом стали вспыхнувшие повсюду восстания. Самыми известными лидерами повстанцев были Сян Юй и Лю Бан. Как все мы знаем, победителем стал Лю Бан, основавший династию Хань. Китайцы, стонавшие под гнётом тирана Цинь Шихуанди, отказались от всего, что было связано с ним. Сян Юй вместе со своим советником Фань Цзэном пытались «восстановить» Поднебесную, вернувшись от системы округов и уездов к старой феодальной системе. Учёный Ли Ицзи, второй по важности после Чжан Ляна член штаба Лю Бана, также мечтал о старом добром феодальном рае.

Один лишь Чжан Лян придерживался иных воззрений. Ещё до того, как сокрушить Сян Юя, он считал, что возврат к феодальной системе навсегда невозможен, и ясно осознавал, что колесо истории уже покатилось в сторону централизации. После объединения Поднебесной своим господином Лю Баном он реорганизовал империю по системе округов и уделов/царств цзюньгочжи (кит. 郡國制), которая сочетала в себе элементы прежней административной структуры и феодальной системы. Центр страны и прилегающие к нему территории, до которых доставала власть администрации, управлялись напрямую с помощью унифицированного аппарата управления, а остальные были отданы под власть удельных князей согласно существовавшей прежде феодальной системе. Подразумевалось, что «по мере укрепления центральной власти» уделы и феоды будут конфисковываться. Безжалостные чистки Лю Бана[316] были, по сути, частью грандиозного замысла Чжан Ляна. Тот факт, что система округов и уездов династии Цинь была преобразована в компромиссную систему округов и уделов династии Хань, весьма показателен. Китай был слишком огромной, сложной и густонаселённой страной, чтобы управлять народом с помощью единой централизованной администрации.

«Записи о Трёх царствах» (Саньгочжи) начинаются с падения династии Хань из-за восстания Жёлтых повязок. Главные герои летописи, формально являвшиеся чиновниками, назначенными центром, на деле были прочно обосновавшимися на местах полевыми командирами. Вряд ли найдётся читатель, который, знакомясь с «Записями о Трёх царствах», воспринимает их как «коллег-чиновников на службе одного государства». Каждый из них представлял собой самостоятельную силу. Абсолютная централизация и контроль над народом были давней мечтой Китая. Современный Китай, стремясь достичь этой цели, идёт на ряд отчаянных и неоправданных мер, но в древние времена это было невозможно. Цзедуши, так называемые высокопоставленные чиновники династии Тан, получали от центра полномочия по поддержанию порядка, обороны и власти на местах[317]. Фактически они были правителями удельных княжеств. Династия Тан пала из-за сепаратизма и мятежей цзедуши. По сути своей они ничем не отличались от военачальников конца эпохи Цин или периода Китайской республики.

Разногласия между цзедуши и центральной властью возникали не только в эпоху Тан, но и при последующих сменявших друг друга династиях. Объединённая империя Сун, основанная после долгого периода раздробленности, стала не просто самой централизованной в китайской истории на тот момент, но и одним из наиболее централизованных государств в мировой истории. Однако сильная центральная власть имеет свою цену. Качество жизни людей в эпоху Сун резко возросло, но в той же мере ослабла и обороноспособность. Система организации войск с упором на центральную армию делала процесс противодействия внешним угрозам на границах и местах медленным и неповоротливым. Ослабление личной власти и военной мощи цзедуши лишило их возможности немедленно дать решительный отпор.

Империя Сун пришла к самому рациональному выводу: если мобилизация военной силы неэффективна и дорога, то дешевле просто платить дань иностранным государствам. Рассматривать выбор Сун как слабость богатого, но невоинственного государства – это неверный подход. Войны никогда не бывают свободны от экономической составляющей. Наряду с этим существуют и политические причины. Правитель своей территории будет сражаться изо всех сил и захватывать новые земли ради своего собственного богатства и власти. Напротив, чиновник, назначенный и направленный на место в рамках строгой бюрократической системы, скорее будет стараться избегать ошибок, вредных для своей карьеры, чем брать на себя «неограниченную ответственность». Прохождение аттестации для продвижения по службе и составление осторожных отчётов становится важнее, чем отчаянная борьба до последнего. Для цзедуши до династии Сун территория, которой он управлял, была его собственностью. Для губернатора эпохи Сун административный район, куда он был назначен, был просто землёй государства. Его дом и семья находятся на родине; его будущее зависит от того, достигнет ли он успеха в социальной жизни и политической борьбе в Кайфэне – столице империи.

В Китае есть старая поговорка: «Поднебесная велика, а император далеко». В наше время она звучит так: «Поднебесная велика, а партия (коммунистическая) далека». В Республике Корея центр не «далеко» – напротив, это страна с самой короткой в мире дистанцией между центром и периферией, и это имеет глубокие исторические корни. Власть административного центра сильна лишь тогда, когда она достигает каждого уголка провинций, – только так утверждается её авторитет. Территория и население Корейского полуострова как раз таковы, что центральное правительство может – стоит ему лишь захотеть и постараться – дотянуться даже до самых глухих окраин. История сильной централизованной власти в Корее началась с того момента, когда Кванджон, четвёртый правитель династии Корё, уничтожил местные могущественные кланы, утопив их в крови. В Корее решить подобную задачу было гораздо легче, чем в Китае. В то время как в Китае противостояние даже одному цзедуши порой означало поставить на кон судьбу целой династии, на Корейском полуострове, территория которого неизмеримо меньше, а более 70% её составляют горы, местные силы не обладали должным количеством производственных ресурсов и людей, чтобы противостоять центру. Линию Кванджона продолжил ван Сонджон: выдвинутый им министр Чхве Сынно проводил политику «почитания конфуцианства и подавления буддизма». При этом важно отметить, что Сонджон никогда не относился к буддизму с презрением. Каждое из учений для него обладало своей ценностью: культурную сторону можно было доверить буддизму, а в управлении государством и административной системе надлежало следовать конфуцианским нормам. Для Сонджона конфуцианство не было ни наукой, ни верой – оно было унифицированной системой административной власти. Корея стремилась перенять из Китая всё лучшее: от структуры центрального правительства[318] до системы государственных экзаменов, а также методов расчёта сельскохозяйственных налогов, – и ей действительно удалось заимствовать почти всё, весьма успешно адаптировав это к местным условиям. Республика Корея входит в число стран с наиболее развитой системой централизованной власти и бюрократическим аппаратом, которые являются неотъемлемыми атрибутами успешного современного государства. И среди причин нельзя не отметить наличие богатого исторического опыта.

Новые цивилизационные эксперименты рождаются из изобилия. Подобно Месопотамии или долине Инда, берега рек Хуанхэ и Янцзы также были средой, подходящей для того, чтобы стать лабораторией цивилизации. Корейскому же полуострову с его суровыми природными условиями оставалось следующее: импорт успешных экспериментов с последующей их локализацией и усовершенствованием. По меньшей мере для того, чтобы не быть уничтоженными вторжениями китайских империй, нужно было изо всех сил подражать преимуществам Китая и становиться сильнее. Если воспользоваться классификацией Славоя Жижека, корейцы, презирая Реальность (Reality) отдельных китайцев и называя их уничижительными словами ттеном или вансобан[319], в то же время с почтением относились к так называемому Реальному (The Real) – идее Срединного государства.

Инстинкт выживания корейцев имеет двойственную природу. С одной стороны, они должны преуспеть и заткнуть всех за пояс, с другой – они смогут жить спокойно, только став сильной нацией, которую не завоевать. Однако, чтобы достичь успеха в Южной Корее, нужно растоптать других корейцев и идти по их головам. Чем успешнее я, тем, выходит, менее успешны мои соотечественники. Чтобы Корея превзошла иностранные государства, все должны быть на высоте, но это противоречит мечте корейца, который жаждет стать единственным объектом всеобщей зависти. Кореец – это белка в колесе противоречий. На индивидуальном уровне корейцы жадно перенимали культурные достижения Срединного государства, чтобы победить во внутренней конкуренции. В то же время, будучи членами группы, они были вынуждены подражать соседу и догонять его, просто чтобы защитить страну и нацию от его имперских амбиций.

В настоящее время «Срединным государством» мира стали США. Я готов поручиться, что нет другого народа, который бы одновременно любил и ненавидел эту страну так же страстно, как южнокорейцы, и желал бы её превзойти. До 1990-х или даже до 2000-х годов южнокорейские модники вдохновенно копировали американцев, чтобы продемонстрировать свой хороший вкус – более утончённый, чем у соотечественников. В конце 1990-х сеульский район Апкуджондон был полон корейцев, которые во всём, от манеры речи и одежды до увлечений, вели себя как псевдоамериканцы. Корейские эстрадные песни были не чем иным, как духовным рабством, жалкой имитацией американской поп-музыки. Однако внутри этого пассивного подражания разгорался яростный дух соперничества: догнать США, получить признание даже в Штатах и, в конце концов, превзойти их.

Независимо от того, является ли «центром мира» Китай или Америка, цель корейцев – стать лучшими в мире – остаётся неизменной. Стажёры продюсерских центров K-pop добровольно соглашаются на крайне изматывающие тренировки: они искренне считают, что ради мирового признания нужно пройти через нечеловеческие испытания. Неудивительно, что качество хореографии и песен, а также сценическое поведение артистов K-pop соответствует высочайшим мировым стандартам. Сохранилось видео, где лидер корейской группы Big Bang Квон Джиён отчитывает Кан Дэсона до их официального дебюта:

Если человек вдруг забывает заученное или засыпает – это основание подозревать, что не в порядке его психическое состояние. Кан Дэсон репетировал движение, весьма вредное для коленных суставов. Но это же не вопрос жизни и смерти, а – подумаешь! – всего лишь срок службы сустава. Нашёл что беречь! Непростительная изнеженность. Представители смежных профессий, таких как композиторы и клипмейкеры, придерживаются похожей «спортивной» позиции: движимые смесью любви и ненависти, они ожесточённо подражают «центру мира» и, достигнув его уровня, затем превращают своё мастерство в безупречно слаженную систему и эффектно его презентуют. Пак Чханук – один из режиссёров, представлявших Южную Корею на Каннском фестивале, – на вопрос о причинах успеха корейского кинематографа ответил так:

Это вечное недовольство пронизывает все сферы – от искусства до разных отраслей промышленности. Иностранцы склонны считать, что популярность корейской культуры – это результат государственного управления и систематической поддержки со стороны правительства. Подобное мнение трудно назвать обоснованным. Феномен «корейской войны» (халлю) обусловлен исключительно корейской спецификой, и было бы хорошо, если бы политики, присваивающие себе чужие заслуги, хотя бы не мешали.

Эта модель, в которой Корея становится местом завершения удачных экспериментов – в прошлом китайских, ныне американских, – уходит корнями в историю. Корейские интернет-пользователи в шутку называют США Чхонджогук (кор. 천조국, 天祖國 – «Государство Небесной династии»)[320]. Чхончжо означает династию Сына Неба, китайского императора. Прозвище сорок пятого президента США Дональда Трампа в Южной Корее – Тхыхвансан (кор. 트황상, 皇上)[321]. Интеллектуалы Чосона называли свою страну Соджунхва (кор. 소중화, 小中華 – «Малый Китай»). Это означало, что, уступая Китаю в размерах, Чосон является более чистым и совершенным воплощением сути Срединного государства. На протяжении своей истории корейцы осваивали эту стратегию: начиная с подражания «центру цивилизации», они выдавали собственные версии и, наконец, сами становились лидерами в той или иной области. С момента освобождения от японского колониального господства в 1945 году Республика Корея ставила своей целью стать признанной в мире развитой страной. Корейцы не выносят, когда они хуже других. Достичь лучших в мире результатов – это и стратегия выживания, и социальная справедливость.

В своей следующей работе, связанной с этой, я собираюсь проследить историю Кореи, начиная с крестьянского движения Тонхак[322] и заканчивая XXI веком. Если основные темы этой книги – «выживание», «война» и «революция», то в следующей работе в центре моего внимания будут «индустриализация», «демократизация» и «развитие». На данный момент я готов говорить только о рождении корейцев, но даже в этом разговоре нельзя просто пройти мимо Тонхак.

Если бы нужно было описать Тонхак одним иероглифом – подобно тому, как иероглиф тхон (кор. 통, 通 – «проходить сквозь», «постигать») выражает суть неоконфуцианства Чосона, – то это был бы иероглиф чоп (кор. 접, 接 – «встреча», «соединение», «сближение»). Самой маленькой организационной единицей последователей учения Тонхак называлась чоп, а его руководитель – чопчу (кор. 접주, 接主). В мире тхон существует незыблемый принцип, а также определённые люди, которым предписано постичь этот принцип через учёбу и самосовершенствование, – и это, конечно же, садэбу. В эпоху позднего Чосона, когда страна прогнила до основания, обнищавший народ уже не мог признать наличие связи тхон между «учёными мужами» и Небесным принципом. Ценность чоп противоположна тхон. Чоп – это солидарность, сочувствие и сотрудничество людей, подвергающихся несправедливой эксплуатации. Тхон вертикален: принцип Неба нисходит к учёным-чиновникам, а они, в свою очередь, управляют народом. Чоп горизонтален. Что же нужно было сделать последователю учения Тонхак для того, чтобы постичь истину Неба?

Ничего не требовалось делать. Ключевая идея Тонхак – это иннэчхон (кор. 인내천, 人乃天): человек и есть Небо, он и есть принцип. Каждый человек ценен просто потому, что он человек, и с момента рождения он является не средством, а целью[323]. Идея иннэчхон революционна тем, что стёрла традиционное разделение на ин (кор. 인, 人 – «человек») и мин (кор. 민, 民 – «народ»). В Восточной Азии ин – это правящее меньшинство, в то время как мин – управляемое большинство. Традиционный восточноазиатский термин кугин (кор. 국인, 國人 – «государственный человек») означал тех, кто входил в правительство страны и обладал правом принятия решений. В идеологии Тонхак все люди равны, и каждый одновременно и правит, и находится под управлением. Это перекликается с понятием избирательного права в современной демократии. В ходе восстания Тонхак, когда повстанцы одержали победу в сражении с правительственными войсками[324] и захватили Чолладо, в каждом уезде были созданы чипкансо (кор. 집강소, 執綱所 – «управления по поддержанию порядка»), заменившие органы государственной власти квана (кор. 관아,官衙). Чипкансо были органами самоуправления, которые последователи учения создали ещё до начала восстания.

Чон Доджон возвёл в ранг истины тезис о том, что ин (чиновники) должны существовать ради мин (народа). Он перевернул отношения между ин и мин. Когда настал мир, где ин утратили свою ценность, а мин стали жертвами их алчности, Тонхак объединил ин и мин в одно целое. Мечтой Чон Доджона была страна для народа, то есть для большинства, а идеологи Тонхак мечтали о стране для людей, то есть для всех. Тонхак – это революция после революции. Выводы, к которым пришли последователи «Восточного учения», – это прекрасная башня, шпиль которой устремлён в небо. Однако судьба государства и народа, оказавшихся под угрозой в стремительно меняющемся мире, заставили Тонхак прийти к чрезмерно поспешному заключению. Вместо разработки прочного философского фундамента учение наспех заткнуло дыры религиозной верой. Изучая Тонхак, поражаешься изяществу и грандиозности этого учения, – а затем удивляешься вновь, обнаружив, что оно не имеет никакого логического обоснования.

В истории современной западной философии прослеживается определённая последовательность. Мартин Лютер изменил понимание веры в христианстве[325], Рене Декарт усомнился в существовании Бога[326], Барух Спиноза переосмыслил саму природу Бога. Для Канта и Гегеля Бог был своего рода теорией. У Шопенгауэра и Ницше человек становится независимой личностью, рождается экзистенциализм, ищущий ответы на вопрос, как личности следует распоряжаться своей судьбой[327]. Из этих мыслителей именно Спиноза заложил философский фундамент для политической системы, называемой демократической республикой[328].

Тонхак заполнил теоретический вакуум откровениями, религиозным опытом, суевериями и заклинаниями – если использовать жестокую аналогию, это было похоже на интеллектуальное перекредитование. Армия Тонхак исчерпала свои силы в битве у перевала Угымчхи в Конджу в провинции Чхунчхон-Намдо, где были зверски убиты 10 000 повстанцев. Крестьяне шли в атаку под огнём пушек императорской армии[329], скандируя заклинание Кун, кун, ыль, ыль (кор. 궁궁을을, 弓弓乙乙 – «Лук, лук, птица, птица»). Они верили, что эта магическая формула остановит пули, но, к сожалению, пули не были последователями учения Тонхак, и чуда не произошло. Позже, после окончания Русско-японской войны, Корейская империя стала добычей Японии.

Уместно восклицать: «Наше – бесценно!»[331], когда речь идёт о продукции сельского хозяйства. Однако если те же слова становятся концепцией для спасения нации и народа, то это не более чем магическое заклинание. Тонгук – «Восточное государство» – было давним неофициальным названием страны на Корейском полуострове. Само название Тонхак – «Восточное учение» – подразумевало нечто «наше», противопоставленное Западу. Сокрушительный провал восстания под знаменем Тонхак преподнёс урок: ради тех же целей вообще-то можно привлечь и западную мысль в качестве наёмника.

Подавленная внешней силой духовная энергия не исчезает так просто. Тот факт, что в колониальный период корейцы сумели организовать Движение Первого марта, взяв за основу западные демократические идеи, не находит объяснения без учёта энергии, унаследованной от восстания Тонхак. Временное правительство Республики Корея, учреждённое на основе Первомартовской декларации 1919 года, провозгласило демократическую республику. Вводная часть преамбулы к Конституции – «Мы, корейский народ, с нашей богатой историей и славными традициями, учредили Республику Корея в результате Движения Первого марта» – отнюдь не является преувеличением.

Участие в Первомартовском движении корейцев со всей страны обеспечило логическое обоснование того, что Временное правительство, Республика Корея и система демократической республики были созданы на основе консенсуса большинства[332]. Очевидно, что легитимность первой конституции Республики Корея базируется на Первомартовской декларации.

В лагере корейских прогрессистов бытует невежественный взгляд на историю: будто бы демократия, этот готовый продукт с Запада, свалилась с неба. Согласно этой логике, корейцы, не успев понять и прочувствовать демократию, вдруг получили конституцию демократической республики. Причина, по которой Южная Корея стала демократической республикой не только де-юре, но и де-факто, – это Апрельская революция 1960 года, свергнувшая Ли Сынмана, и борьба за демократию в 1980-х годах против военной хунты Чон Духвана. Однако, поскольку эту историю в основном рассказывают представители «поколения-86», именно 1980-е годы становятся решающими. Страна окончательно сформировалась как демократическая республика благодаря июньскому протестному движению 1987 года, положившему конец военной диктатуре. Фильм «1987», рассказывающий о событиях, предшествовавших Июньскому восстанию, является в каком-то смысле мифом основания государства для «поколения-86».

У «поколения индустриализации» миф об основании государства иной: в их версии они сами были строителями новой Кореи, превратившими её в страну, где можно достойно жить. Впрочем, нельзя не отметить эгоцентризм их мышления: их «экономическое чудо» было бы невозможно без тяжелейшего труда поколения их родителей, крестьян-землевладельцев. Между прочим, слово ккондэ[333], которое изначально было диалектизмом, означающим «куколку насекомых», было популярным выражением ещё у «поколения индустриализации» – так они уничижительно называли поколение своих родителей. Крестьяне, которые обрекли себя на крайне изнурительный труд ради того, чтобы вырастить и обучить своих детей, казались невежественными и жалкими молодому «поколению индустриализации», получившему современное образование. Позже им предстояло осознать, что их собственные дети выросли такими же неблагодарными, какими были они сами, – и лишь тогда они плакали, вспоминая мать, которой стоило огромного труда растить детей. Если разобраться, «поколение Движения Первого марта» тоже без уважения относилось к «поколению Тонхак», так что, видимо, эгоцентричное мышление – это хроническая болезнь человечества.

Для обоснования мифа о демократизации часто используется аргумент, что Южная Корея не сама писала свою конституцию. Речь о том, что она, по сути, скопировала Конституцию Веймарской республики в Германии без развития собственной политической философии, и это действительно так. Но, собственно, непонятно, почему заимствование – это плохо. Важно то, что на выбор в пользу установления демократической республики повлияла логика собственной истории. Нет нужды строить кузницу, чтобы затем «естественным путём» прийти к строительству современного завода.

Конституции большинства республик в современном мире основаны на Конституции Веймарской республики. Если создать мировую карту конституций, веймарская традиция охватит большую часть мира. Конституции Франции и Италии тоже копировали веймарскую. Конституции этих двух стран были приняты позже, чем первая конституция Кореи, и имеют даже больше общего с «оригиналом» – основным законом Веймарской республики. Позволив себе небольшое преувеличение, можно смело утверждать, что практически все конституции мира списаны с веймарской, за исключением слишком уж оригинальных примеров, вроде конституций Китая или КНДР.

Конституция Республики Корея обладала могущественной силой. Неоконфуцианство эпохи Чосон сделало корейцев нацией, которая стремится к универсальным ценностям, выраженным в языке. Система права, зафиксированного в письменном виде, в Корее одержала победу над властью, опиравшейся на военную силу. Идейным обоснованием Апрельской революции были конституционные ценности. Сила, которая свергла Ли Сынмана, исходила из Конституции. Конституция никогда не была просто «декорацией», как выражаются некоторые прогрессивные интеллектуалы. Генералы, отказавшиеся выполнять приказ Ли Сынмана о введении военного положения и открытии огня, рисковали жизнью, ведомые чувством долга и убеждённостью, что военные должны защищать конституционные ценности. Государством для них был не Ли Сынман, а Конституция и народ.

В повседневной жизни корейцы вспыльчивы и импульсивны, но, когда они сплачиваются ради великого дела, они становятся нацией Логоса (Logos). Июньское восстание стало событием, которое вновь подтвердило принципы «Республика Корея является демократической республикой» и «вся власть в государстве исходит от народа». В то же время КНДР, имеющая иную институциональную основу, пришла к наследственной диктатуре одного рода. История Кореи никогда не прерывалась: если где-то и был разрыв, то не в Южной Корее, а в Северной.

Нынешний успех Республики Корея тесно связан с периодами Корё, Чосон и японского колониального правления. Политическая мысль Кореи – от концепции минбон Чон Доджона, рождённой из учения Мэн-цзы, к сменившей её идее иннэчхон и до современной демократии западного образца – сохраняет непрерывную историческую преемственность. Тот факт, что Южная Корея зарекомендовала себя как самая успешная демократическая страна во всей Азии, является тому веским доказательством. Полагать, что этот беспрецедентный прорыв был достигнут исключительно благодаря усилиям корейцев в XX веке, было бы крайне нескромно со стороны современных людей. Корея изначально имела наиболее благоприятные условия в Азии для построения демократии силами народа. Парадоксальным образом политика «поколения-86» имеет националистический характер и в то же время относится к истории нации как к чему-то несущественному.

Я не утверждаю, что наследие Мэн-цзы и понятие минбон, учение Тонхак, Первомартовское движение продолжали существовать и непосредственно участвовали в демократизации Кореи в XX веке. Все они умерли, одно за другим. Южнокорейцы любят повторять фразу: «Демократия – это дерево, которое растёт, питаясь кровью», гордясь тем, что живут в стране, которой удалось добиться демократии усилиями общества. В этих словах кроется законная гордость людей, сполна заплативших за свой успех. Конечно, произнося одну и ту же фразу, консерватор, вероятно, будет думать о крови, пролитой южнокорейской армией во время Корейской войны, в то время как прогрессист будет вспоминать жертвы борцов за демократию. Но разница только в этом. Да, южнокорейская демократия росла, питаясь кровью, но корни она пустила на могилах неоконфуцианства и движения Тонхак.

Среди множества смертей есть такие, что служат питательной средой для ростков новой жизни. Для корейцев плодородной почвой стали смерти их предков. В мире немало стран, которым, несмотря на стремления граждан, не удалось перейти к демократии. Мне искренне жаль это говорить, но им придётся труднее, чем Южной Корее, потому что их история отличается от корейской. Сплочённость, навязанная жителям Корейского полуострова его географическими условиями, является, если вдуматься, феноменальной. История Кореи – это история сплочения современников, но и во временном измерении предки и потомки также оказались накрепко связаны. Это и благословение, и проклятие. Зачем Тангун основал страну в таком месте и зачем предки оставили нам в наследство эту страну, обрекая нас на страдания? Однако корейцы – это также одна из немногих наций, которые испытывают искреннее благоговение перед тяготами труда своих предков. Для жителей Кореи отношения между предками и потомками также проникнуты двойственным чувством любви-ненависти. Корейцы не были созданы в одночасье.