I

Не уничтожив уже написанного, он начал историю заново, в несколько иной манере. Если прежний вариант начинался в откровенно документалистском стиле, а затем шла сознательная дегенерация или, по крайней мере, модуляция в нечто диссонансно-ирреальное, на сей раз он решил от начала и до самого конца рассказать свой сюжет традиционным, «реалистическим», не сознающим собственной ущербности способом. Будучи по призванию писателем, автор этих строк не был бы автором этих строк, если бы в один прекрасный день ему не пришла в голову мысль о том, что и его собственная жизнь может с изрядной долей вероятности быть не чем иным, как художественным вымыслом, фикцией, в которой он играет роль главного или второстепенного действующего лица. Случилось так, что в это самое время[37] он сидел в своем кабинете и пытался набросать первые несколько страниц очередного рассказа: общая идея этого текста уже несколько месяцев неотвязно его занимала, наряду с несколькими другими столь же общими идеями, но ряд конкретных элементов замысла, элементов, без которых дело вообще навряд ли сдвинется с мертвой точки, оставался неясным. Если подробней: повествовательную структуру можно представить состоящей из «базовой ситуации» (Шехерезада не хочет умирать), которая фокусируется и приобретает возможность драматического развития в «исходной ситуации» (Шехерезада развлекает и отвлекает Повелителя бесконечными рассказами), ряд обстоятельств которой значимы в первую очередь благодаря их связи с «базовой ситуацией». В случае с нашим автором на него снизошла как раз «исходная», сперва в виде зачаточного наброска в блокноте: D начинает подозревать, что его жизнь представляет собой не что иное, как роман, а сам он есть вымышленный персонаж, — затем мало-помалу подробная разработка замысла разрослась до нескольких страничек в рабочей тетради, в которой он более детально разрабатывал свои случайные озарения: поскольку D пишет своего рода художественный отчет о своем навязчивом состоянии, в этом отчете он уже безусловно ведет сугубо вымышленное существование, отражая тем самым свою собственную — как ему представляется — ситуацию. Более того, о Е, герое отчета D, говорится, что и он ведет точно такой же отчет, и отражение тем самым распространяется на оба онтологических направления, и так далее. Однако «базовая ситуация» — некое особое стечение обстоятельств, в которых должен оказаться D и которые должны придать его попыткам доказать, что он реален, особую драматичность, при том условии, конечно, что он вообще будет таковые предпринимать, — упрямо не давалась его воображению. Как обычно, вопрос сводился к двум основным «зацепкам»: каковы будут последствия, в том случае, если подозрения D — а в конечном счете и Е — получат подтверждение или, напротив, будут опровергнуты, и какой во всем этом интерес для читателя?

Нельзя же начинать рассказ такой отчаянной скучищей, сказал он сам себе, проглядев это длинное вступление. Здесь не только не пахнет «базовой ситуацией», но и сам стиль отмечен тяжеловесностью и этакой манерной старомодностью, похоже на английские переводы Томаса Манна, а так называемая «исходная» по меньшей мере спорна: выстроенная на одних сплошных экивоках и дурацкой игривости, от которой идет кругом голова, с привкусом модного нынче солипсизма, совершенно не оригинальная — одним словом, образчик стандартнейшей для двадцатого века прозы. Еще одна история о писателе, который пишет историю! Еще один regressus in infinitum! Кто не предпочтет подобной мутотени искусство, которое по крайней мере имитирует что-то, помимо собственных процессов жизнедеятельности? Которое не вопит на каждом шагу: «Не забывай, что я — обманка!»? Которое принимает собственную миметичность как должное, вместо того чтобы утверждать ее только для того, чтобы (кстати, не бог весть какая хитрость) опровергнуть — или наоборот? Хотя как расположенные, так и не расположенные к нему критики характеризовали его творчество как авангардное, в глубине души он не любил экспериментальной по своему характеру литературы, озабоченной самокопанием или открыто задвинутой на метафизике, вроде Сэмюэла Беккетта, Мариана Катлера или Хорхе Борхеса. Логистические фантазии Льюиса Кэрролла нравились ему меньше, чем простенькие авантюрные романы, умеренно сентиментальные любовные истории или даже маниакально обстоятельные образчики реализма, вроде толстовских опусов. Его любимыми современными писателями были Джон Апдайк, Жорж Сименон и Николь Рибу. По большому счету, он плевать хотел на театр абсурда, на «черный юмор», на аллегорию под любым соусом, на апокалиптические бредни, разодетые напоказ в безвкусную сюжетно-драматическую мишуру.

То же самое можно сказать и о его жене, и о взрослеющих понемногу дочерях-подростках, которые в этом смысле предпочитали всяческой литературе живую жизнь и если вообще читали художественную прозу, то исключительно для развлечения. Их любимые сюжеты (да и его, в конечном счете) начинались если и не с «однажды много лет назад», то по крайней мере с захватывающих обстоятельств, ясно очерченных действующих лиц, четко выстроенного действия. С отшвырнул в сторону тихо поскуливающую рукопись и нетерпеливо распахнул застекленные двери, которые вели из его обшитого дубовыми панелями кабинета на террасу. Остановившись у каменной балюстрады, чтобы раскурить выточенную из верескового корня трубку, он заметил сквозь лавандовый каскад глицинии, что гибкая Глория, Глория, чьи глаза были робкими, а грудь — воинственно пышной, в который раз разлеглась позагорать у него на лодочном причале.

Господи Боже мой, воскликнул он про себя. И вот ведь, что особенно противно: подозревать, что ты — вымышленный персонаж, — это одно дело, но что проза, в которую ты попал, — проза, которой ты, собственно, и являешься, — относится к наименее приятному для тебя разряду, это уже слишком. Его жена вошла в кабинет с чашкой кофе и яблочным пирожным, поставила чашку и блюдце у него под рукой на рабочем столе и вернулась в гостиную. Эд’ пелут’ кондо недоде; ньынг ньянг. Одним из проявлений шизофрении, это вам всякий скажет, является постепенный сдвиг интересов из области реального в область фантазии, данный процесс зачастую сцеплен с искаженным или фрагментарным восприятием действительности, тягой к абстрактно-формальным аспектам явлений, растущей озабоченностью и даже одержимостью, структурой, орнаментом, узором ради них самих — в особенности структурами барочного, то есть избыточно усложненного и детализированного характера — вплоть до (полного) исключения репрезентативного «содержания». Существуют и другие проявления. Есть и еще одна забавная деталь: художники и скульпторы зачастую создают на поздних, продвинутых стадиях психического заболевания произведения более сильные и интересные в сравнении с реалистическими опусами, исполненными в более ранний, «здоровый» период творчества. О том, устраивает ли самих художников подобная перспектива, ничего не сообщается.

В зашел к знакомому литератору, В***, который как раз приехал на отдых с миссис В и детишками на Восточное побережье Мэриленда. «Так ты говоришь, не хватает базовой ситуации. А тебе не приходило в голову, что именно это обстоятельство и может выступить в роли этой самой базовой ситуации? Мне приходит в голову, что если она есть, значит, ее нет. И наоборот. А при таком раскладе чего тебе по-настоящему недостает, так это хорошо проработанной исходной, толчковой ситуации, или завязки, для того, чтобы драматизировать авторскую или нарративную grundlage[38]. Нарративную что. Просто взять и написать: С начинает подозревать, что мир, в котором он живет, есть роман, а он сам — вымышленный персонаж, есть само по себе не что иное, как готовая завязка; далее необходимо задать ей поступательное движение, введя некий конфликт, а также комплекс осложнений, не дающих ему разрешиться прямо здесь и сейчас. Я бы также порекомендовал воздержаться от неприкрытого и нарочитого обсуждения самого процесса наррации. Via negativa[39], так же как и ее позитивная противоположность, являются, по сути, и нельзя об этом забывать, всего лишь противоположными полюсами одного и того же континуума. Завел шарманку. У него диссертация на эту тему.

Если уж мне суждено стать вымышленным персонажем, заявил себе G, то я хочу, чтоб это вышла, как говорится, история что надо, а не какой-нибудь там авангардный изыск. Я хочу, чтобы в моем сюжете кипели страсти и лилась кровь, хочу героев, которыми сам бы мог восхищаться, и героинь, которых мог бы любить, незабываемых речей, живописных персонажей второго плана, поэтического языка. Не важно, если фабула выйдет наивной и прямолинейной: плевать на современность! Надо же, каким реакционером оказался J. Как будет звучать подобная чушь через тридцать шесть лет после настоящего момента?[40] Как будто. Если бы он только мог провести К от начала и до самого конца своей истории, мрачно раздумывал я; если бы он только смог держать себя в руках до конца этого предложения; не сойти с ума; не покончить с собой и/или окружающими. Ну, и что тогда, мрачно раздумывал я. А ну, живо, еще одно предложение, еще одну историю. Шехерезада, единственная моя любовь! Все эти ночи ты держала в тайне от Повелителя, от моего соперника, главный секрет, что после дефлорации в нем больше нет необходимости, ты все равно покончишь с собой, как только тебе откажет твоя великолепная фантазия.

А почему бы ему не начать свою историю с самого начала, думал X, например, словами а почему бы ему не начать свою историю с самого начала, и так далее? Жена Y вошла в его кабинет в тот самый момент, когда он совсем уже собрался выплеснуть ребенка вместе с водой. «Ни на минуту не выплеснуть ребенка, в то время как выбрасывание в окружающую среду целых потоков использованной воды превратилось к настоящему моменту[41] едва ли не в основную жизненную цель всего цивилизованного человечества. Я безуспешно твердил об этом В***. С чего это ты так уверен, что все происходит не в кино и не на театральной сцене?»

А с того, ответил U, хотя ему определенно и довольно часто казалось, что он всего-навсего играет свою роль или роли, он и понятия не имеет, кто такой в действительности этот актер, который играет, в то время как даже самый твердолобый сторонник метода Станиславского, скорее всего, признает, если взяться за него всерьез, что даже в середине акта, на сцене, он в состоянии помнить о собственной внесценической идентичности. Я скажу больше, значительная часть так называемой «драмы» Т, фактически большая половина его жизни, прошла незамеченной, поскольку состояла исключительно из внутренних диалогов, из интроспекции, выразить которую визуальными сценическими средствами крайне трудно. К примеру, он никому не говорил о растущей уверенности в том, что он являет собой вымышленное действующее лицо, а поскольку он не был предрасположен к разговорам вслух с самим собой, «зритель», «посторонний наблюдатель» вполне мог составить о нем впечатление как о веселом, общительном и жизнерадостном человеке, нимало не подозревая, что, и так далее. Оно, конечно, можно легко себе представить, что вдобавок к выраженным словесными средствами чувствам и мыслям царя Эдипа на душе у него еще много всякого происходит; в головах и душах персонажей и актеров может разыгрываться любое количество невидимых миру драм, относительно которых аудитория будет пребывать в таком же неведении, как жена и друзья V относительно его растущей внутренней убежденности в том, что он — персонаж вымышленный. Однако по всему выходит, что средой его обитания и способом жизни является художественная проза — причем рассказанная либо от первого лица, либо от третьего, но традиционно всеведущего.

И почему это, с легким чувством раздражения удивлялся про себя L, люди, к примеру К или М, берутся писать такую чушь, тогда как жизнь так прекрасна, и так болезненно остра, и полна таким невероятным разнообразием людей, мест, ситуаций — и занятий, отличных от сознающей собственную ущербность и в конечном счете пустой интроспекции? И почему это, дивился N, и так далее, как М, так и О, и так далее, тогда как мир вот-вот взорвется? И почему это, и так далее, и так далее, и так далее, тогда как слово, которое было вначале, ныне, судя по всему, приближается к концу своего пути? Неужели меня несет вот так без остановки ad libitum и ad infinitum, дивился я, только для того, чтобы не допустить повествователя до пистолета? Что же это за история такая, где драма неизменно вынесена за скобки? Если утонет Синдбад, с жизнью расстанется Шехерезада; и вот загадка — чья же шея стоит у нее перед глазами?

Уничтожив написанное, как он хотел бы уничтожить незадавшиеся страницы своей собственной жизни, он начал историю заново, решив на этот раз воздержаться от неприкрытого и нарочитого обсуждения самого процесса наррации, а вместо этого самым что ни на есть непосредственным образом рассказать о перипетиях внутренней убежденности своего персонажа в том, что он есть вымышленный персонаж в художественном прозаическом тексте, организовать из них, если получится, драматически восходящий событийный ряд, в интересах будущего читателя, и довести его (ряд) до впечатляющей кульминации и, если выйдет, до развязки.

Было у него такое нехорошее ощущение, что то средство и тот жанр, в которых он работал, — единственные, к которым он чувствовал хоть какое-то призвание, — по сути, обречены, если и вовсе не мертвы уже давным-давно. Сама эта идея пришлась ему по душе. Одним из самых счастливых и преуспевших в жизни людей из всех, кого он знал, был кузнец старой закалки, который, и так далее. Ему пришло на память самое большое за всю историю парусное судно, Франция II, построенное в Бордо в 1911-м не только когда, но и в силу того, что эпоха парусного флота безвозвратно ушла. Другие подобного рода феномены, которые вдохновили и утешили его: огромная летающая лодка Геркулес, цеппелин Гинденбург, пушка под названием Царь-пушка и побивший в свое время все рекорды пик индекса Доу-Джонса в 381.17 пунктов, пришедшийся на 3 сентября 1929 года[42].

Было у него такое нехорошее ощущение, что то общество, в котором он продолжал существовать, — единственное, с которым он чувствовал хоть какую-то связь, — по сути, обречено, если не, и так далее. Он знал, вне всякого сомнения, что тело, в котором он обретается, — единственное, и так далее — по сути, и так далее. Сама идея, и так далее. Он уже на протяжении тридцати шести лет, без нескольких часов, был одним из трех миллиардов, плюс-минус пятьсот миллионов, обитателей нашей броуновской пылинки, и, будучи при этом белым мужского пола гражданином Соединенных Штатов Америки, имел в распоряжении еще тридцать шесть лет плюс несколько лишних часов для того, чтобы тем или иным способом решить, если, конечно, не врет статистика, а какого бы, спрашивается, ляда ей врать, или если ему внезапно не скостят срок.

Писал ли он ради своих читателей? Эта фраза приобрела доселе несвойственное ей метафизическое измерение. Неопределенность. Если его жизнь представляла собой художественное повествование, она состояла из трех основных элементов — того, кто, того, что, и того, кому рассказывают, — и каждый зависел от двух других, но по-разному. Его автор мог бы рассказать историю о каком-нибудь другом персонаже или какую-нибудь другую историю о том же самом персонаже, которому, к примеру, рассказывают, да и сам он мог бы сделать то же самое с самим собой как персонажем в роли автора; его «читатель» очень даже просто мог бы взять и почитать какую-нибудь другую историю, чего ему от души можно и посоветовать; однако его собственная «жизнь» целиком и полностью зависела от некой исходной, непреложно заданной в свое время вполне конкретным автором, а впоследствии точно так же будет зависеть от некой читательской заданности. Из данного соображения вытекает целый ряд других соображений, одни совсем уже скучные, а другие не совсем. Бессмысленно взывать к автору собственного текста, о котором, кстати сказать, ему даже и думать было противно. Только подумать, как он забавляется со своими персонажами и насколько он при этом доволен собой! Он и сам, бывало, грешил чем-то подобным, а потому терпеть этого не мог. Подумать только, какая гнусная ухмылка станет расцветать на его или на ее лице, по мере того как из-под его «пера» будут одно за другим выходить «слова», сквозь которые начнет непристойно просвечивать его, протагониста, несложившаяся внутренняя жизнь! Ах, как он ошибся в природе своего повествования; оно представлялось ему огромным, длиннее, чем у Пруста, длиннее, чем у любого немца, длиннее, чем «Тысяча и одна ночь» в десяти томах ин-кварто. Более того, ему казалось, что оно должно быть многословным и скучным реалистическим текстом в духе tranche-de-vie[43], не скрашенным даже весьма сомнительными прелестями «живописных сцен» из жизни дна, подробнейшими описаниями, разнообразием увлекательных персонажей и зарисовок, — короче говоря, скучнее некуда, что-то такое, чего он по собственной воле не стал бы не только писать, но и читать. Теперь он понял, что его автор вполне мог быть похож на него самого или на протагониста понемногу выползающей из-под его пера истории. Подобно ему и его упомянутому выше персонажу, его автор вполне мог оплакивать неуклонное обветшание гуманизма, сход на нет savoire-vivre[44], и так далее; восхищаться вышедшими из моды добродетелями вроде верности, храбрости, такта, сдержанности, дружеского расположения, самоконтроля, и так далее; предпочитать художественную литературу, коей свойственны захватывающие дух сюжеты, персонажи, в которых можно влюбиться, и они же самые, которых можно искренне возненавидеть, поступки и речи, которые могут глубоко тронуть душу, и так далее. Он тоже мог предпринять — или хотеть предпринять — последнюю отчаянную попытку избавиться от собственной выдуманной природы и достичь фактологической реальности, или уж по крайней мере переселиться в какой-нибудь более привлекательный текст, если даже ему не суждено стать в нем главным действующим лицом, все что угодно, только бы не оказаться, подобно автору этих строк, намертво привязанным к некоему более или менее безнадежному tour de force[45]. Для него попытка найти взаимопонимание с такого рода автором была столь же бессмысленна, как для одного из его собственных творений была бы, и так далее.

Но читатель! Если даже его автор был его единственным читателем, так же как и он сам был единственный читатель выползающей из-под его пера прозы, в виде выползающего в данный момент из-под его пера предложения, а его протагонист своей собственной, и так далее, его персонаж как читатель не был аналогичен его персонажу в качестве автора, и этот факт вполне можно было бы использовать в своих интересах. Полная неопределенность.

Едва лишь он собрался всерьез проанализировать подобную возможность, в коричневый кабинет без стука вошла одна из его любовниц, которых у него не было вовсе. «Любовная страсть, — заявила она, — которую лично я рассматриваю как один из факторов, не менее значимых для достойного прижизненного существования, нежели все перечисленные выше ценности, и которая, как я могу заключить из самого факта моего здесь присутствия, является весьма значимой и для тебя, не играет в твоей жизни роли, достаточно значимой для того, чтобы оправдать сам факт моего здесь присутствия. Фактически, она вообще не играет почти никакой роли в твоей преисполненной воображения и/или воображаемой жизни. Я говорю тебе все это вовсе не для того, чтобы задеть, ибо считаю тебя столь же способным на вышеупомянутое чувство, как и любой другой (воображаемый) наделенный богатым воображением, глубоко чувствующий мужчина в хорошей физической форме, находящийся с большей или меньшей степенью точности ровно в середине нашего с тобой жизненного пупособным на вышеупомянутое чувство, как и любой другой (воображаемый) наделенный богатым воображением, глубоко чувствующий мужчина в хорошей физической форме, находящийся с большей или меньшей степенью точности ровно в середине нашего с тобой жизненного пуокойного регистра чувств, свойственных семейной жизни, невзирая на тот факт, что наслаждаться оными тебе в равной степени мешает — если и не вовсе отравляет тебе их — твоя по сути своей романтическая, буйная, безответственная, смерти взыскующая фантазия. В. С. Притчетт, английский писатель и критик, весьма емко описал данную ситуацию в своем эссе, которое он вскорости напишет и опубликует, о Флобере, чье творчество, напишет он, представляет собой последовательность самых жгучих желаний и маниакально-навязчивых страстей, уходящих корнями в ужасные, сугубо чувственные, садистические импульсы. Каковые обращаются в нечто девственно-чистое и мистически насыщенное только для того, чтобы, насытясь, отупеть и забыть обо всем. После чего патологическая скука выводит нас к финальной жажде смерти и небытия — вот вам готовый романтический синдром. Если, справедливости ради, мы попытаемся хоть как-то дефинировать понятия ужасного и садистического, а также признаем, что насыщение и желание пострадать за других отчасти связаны между собой, то данное описание, несомненно, вполне применимо к одной из значимых сторон твоей личности и твоего творчества; и, несмотря на то что существуют, столь же несомненно, иные аспекты твоей личности и твоего творчества, порою даже диаметрально противоположные, суть проблемы все-таки состоит в том, что ты избрал для себя присущую семейной жизни меру радостей и ответственности — а по большому счету, откровенно буржуазный способ существования — пожертвовав ради этого насыщенной духом, но и более опасной атмосферой, присущей менее стабильному, но зато куда более яркому способу жизни. Подобный выбор весьма похвален в том случае, если ты мирянин, непрофессио¬нал, и даже сущностно важен, поскольку речь идет о сохранении социальных устоев и самой ткани общественного существования, без которых никакая культура была бы попросту невозможна. Но для художника, а тем более для писателя, материалом коему традиционно служат людские горести и страсти, он равнозначен смертному приговору. Ты его сделал, а потому — доброй ночи тебе, и прощай: быть может, навсегда».

Как только она ушла, он потянулся за коробочкой со снотворным, лежавшей про запас в ящике стола, и не стал его принимать только потому, что пытался одновременно дописать предложение — а предложение он при этом сам же трусливо растягивал и растягивал, жертвуя риторическим эффектом, поскольку понял, что, и так далее. Кроме того, торопливо добавил он, у него еще не было времени как следует описать свою гостью, на радость сытому и готовому, в пределах разумного, жертвовать собой читателю: она была очень даже хорошенькая, та, которую он так в конце концов и не стал описывать на радость, и так далее, поскольку и внешность ее, и характер отличались редкостным непостоянством. Ее вмешательство в творческий процесс вдохновило его на несколько фраз о том, в какой степени художественное творчество неизбежно делает его частную жизнь достоянием гласности, хотя в данном случае о каких бы то ни было посягательствах на нее можно было говорить лишь в ничтожно малой степени, в сравнении с тем, что обычно приносит с собой его профессия. Речь идет о том, что, хотя он и не брал персонажей и ситуации непосредственно из реальной жизни, и не позволял ничего подобного своему автору-протагонисту, любой более или менее внимательный читатель его oeuvre[46], его чего, вполне мог умозаключить, что автор этих текстов боится, к примеру, шизофрении, импотенции творческой или сексуальной, самоубийства — а проще говоря, боится и жить, и умереть тоже боится. Его художественная проза была весьма озабочена такого рода страхами, помимо всего прочего, чем она тоже была всерьез озабочена. Хот дог. Что же касается выползающего из-под его пера предложения, то ведь в конце концов он не был уж таким не могу каким шизофреником, и импотентом не был, ни в том, ни в другом смысле, и до сих пор не застрелился, — но вот беда, вечно приходится переживать за следующее предложение. Вечно приходится переживать за следующее предложение. В общем, спешно подвел он черту, подобное ограниченное саморазоблачение не представляет собой состава преступления, показывая в истинном или несвете настолько малую часть его личности, неразличимо крошечный отрезок его жизни — и даже такого рода обобщения, сделайся они достоянием гласности, никто не сочтет достойными внимания, разве только в смысле полного отсутствия чего-либо действительно достойного внимания. Ну что ж, продолжать-то будем.

Памятуя о том, что он не довел до конца высказанную ранее мысль о возможности получить из ситуации vis-a-vis с читателем некую выгоду (если честно, теперь он уже сознательно оттягивал необходимость вернуться к этой теме, предчувствуя, что она может стать кульминацией всего рассказа), он старательно разработал пару вспомогательных вопросов, прекрасно отдавая себе отчет в том, что испытывает, и даже исчерпывает, терпение, сколько его там ни осталось, читателей, сколько их там ни осталось, чьих бы то ни было старательно разработанных, но занимающих место и время вспомогательных вопросов. Является ли роман его жизни, к примеру, неким roman à clef [47]? К этому жанру он относился ничуть не менее презрительно, чем ко всем прочим вышеупомянутым; однако при том, что при составлении и написании вводной, организованной вокруг наречия «презрительно», конструкции ему казалось само собой разумеющимся, что лично в нем не «выведен» никто другой, как не является он и актером, играющим самого себя, к тому времени, как он добрался до основного предложения, ему пришлось признать, что ответа на этот вопрос попросту не существует, поскольку тот «настоящий» человек, которому он соответствовал бы в roman à clef, сам по себе не будет включен в roman à clef а персонажи подобных романов обычно и понятия не имеют о такого рода раздражающих соответствиях.

Равно не имеющим ответа был, к примеру, вопрос о том, когда «его» история (он воспринимал ее так для пущего удобства и утешения, хотя прекрасно понимал, что может и не являться в ней центральным действующим лицом; это может быть история его жены или одной из дочерей, его воображаемой любовницы или человека-который-как-то-раз-чистил-ему-дымоход) началась. Вполне вероятно, что с момента его рождения или даже на несколько поколений раньше: Bildungs-roman[48], Erziehungsroman[49], roman-fleuve[50]! Весьма вероятно, что именно в этот момент он окончательно уверился в собственной вымышленности: вот с этого и нужно бы начать, так же как он начал этот пассаж, выползающий в данный момент из-под его пера. Если дела обстоят именно так, то, выходит, ни годы детства, ни отрочества, ни юности не являются «реальными» в первичном смысле этого слова, но всего лишь «предысторией», состоящей из нескольких умело расположенных вводных измышлений, быть может, намеренно создающих превратное впечатление, или своего рода вставных новелл, быть может, неоправданных с точки зрения основных доминант его нынешних воспоминаний и размышлений. Бог, так сказать, упас своих читателей от тяжеловесных и надуманных экспозиций, каковые имеют обыкновение начинаться где-нибудь в сельской местности невдалеке от *** в июне *** года автору романа *** пришло в голову, что его собственная жизнь могла оказаться ***, в котором он сам мог играть роль главного или же второстепенного персонажа. В это самое время он находился в обшитом дубовыми панелями кабинете старого семейного летнего дома; сквозь лавандовый полог истерии он увидел, что его жена снова решила стать подлежащим в этом придаточном предложении, которое само по себе служит прямым дополнением к его собственному наблюдению. Она была очень даже хорошенькая, та, которую он не стал описывать, ибо придерживался раз и навсегда принятого правила: не тянуть персонажей из жизни в текст, как будто на виселицу. Н-да, так себе шутка. Отшвырнув свою докучную историю прочь, он нетерпеливо распахнул застекленные двери, ведущие из кабинета к почти отвесному спуску от достигнутых некогда высот к почти неизбежной депрессии.

Он упорно цеплялся за свое повествование, но диспропорция между огромным количеством рассуждений и практически полным отсутствием действия, между рациональной и драматической его составляющими, вгоняла его в депрессию. Однажды он слышал критическое мнение о «Гамлете» как о простой последовательности монологов, кое-как скрепленных совершенно неправдоподобным сюжетом; он был живой свидетель итальянской оперы, в которой драматические сцены служили всего лишь необязательными вставками между ариями, чтобы зрители хотя бы время от времени могли передохнуть. Если он и вправду не воспринимал свою «настоящую» жизнь всерьез даже тогда, когда она в буквальном смысле слова брала его за горло, данный факт ничуть не помогал ему в понимании того, является ли данный факт причиной или следствием невыносимой занудливости написанной им истории или же он и то и другое разом.

Подытожив эти рассуждения, он подытожил эти рассуждения: сколько исписано страниц, а базовой ситуацией до сих пор даже и не пахнет, следовательно, с драматической точки зрения его история лишена всякого смысла. Если рассматривать отсутствие базовой ситуации или, если точнее, отчаяние протагониста по поводу этого отсутствия и его бесплодные попытки хоть как-то компенсировать недостачу, в качестве некой базовой ситуации — может, хоть в этом случае история жизни приобретет какой-то смысл? То есть «драматический» смысл, так ему казалось, хотя уловка эта носила характер настолько софистический, что была скорее способна вызвать раздражение, нежели увлечь.

Читатель! Ты, упрямый, ни на что не годный, шалеющий от печатного слова ублюдок, ты, ты, я к тебе обращаюсь, к кому же еще, — из самого нутра этой чудовищной прозы. Так, значит, ты дочитал меня досюда? Даже досюда? Ради какой такой неведомой мне радости? Какого черта, спрашивается, ты не пошел в кино, не врубил телевизор, не принялся глядеть в стену, не отправился перекинуться с приятелем в теннис, не начал бить клинья под некую особу, про которую ты подумал, как только я упомянул о забивании клиньев? Неужто ничто на свете не способно пресытить тебя, набить твое брюхо, вызвать в тебе отвращение? И как тебе не стыдно?

Оттарабанив сей barrage[51] сугубо риторических или уж до крайней мере безответных вопросов и обнаружив себя тем не менее посередке следующего предложения, он сделал вывод и заставил «героя» своей истории сделать вывод о том, что одно или более из числа нижеследующих условий верны: 1) его собственный автор и есть его единственный, не ведающий устали читатель; 2) в каком-то смысле он и есть свой собственный автор, рассказывающий самому себе свою историю, в каковом случае в каковом случае; и/или 3) его читатель не только не ведает усталости и стыда, он еще и садист, а сам он в этом случае страдает мазохизмом.

Но почему, как тебе кажется — тебе! тебе! — он дул и дул в одну и ту же дудку, безо всякого снисхождения отказываясь хоть чем-нибудь тебя занять и развлечь, как делал это неоднократно в минуты менее отчаянные, чем эта[52],—живостью ли языка, увлекательностью ситуации, незабываемым характером или образом? С чего бы это он настолько безжалостно и бесповоротно решился не завоевать тебя, но, напротив, оттолкнуть? Потому что твой собственный автор, благослови тебя Бог и черт тебя побери, его жизнь в твоих руках! Он пишет и читает сам себя; неужто ты всерьез считаешь, что он не знает, кто дарует его творениям жизнь или смерть? Или что они существуют иначе, как в то время и до той поры, покуда он или другие читают их слова? Старятся иначе, кроме как в то время, когда мы переворачиваем страницы? И что он может умереть до той поры, пока не станет окончательно тебе не нужен? Когда его собственный автор провернул свой фокус, время уже наверняка существовало; перо, подцепив за шкирку, должно было проволочь его слева направо сквозь эти слова, как это делает сейчас твой лишенный чувства сострадания глаз, и остановиться он мог на любом отдельно взятом слове. На этом. Или на этом. Но не остановился, и будет мучить до последнего издыхания, как восточный палач- виртуоз.

Но ты-то не обязан! — воскликнул он, обращаясь к тебе. Тщетно. Если бы он обратился к тебе с петицией, вместо того чтобы читать, не торопясь, особо удачные места, какие такие особо удачные, и проборматывать те, что с болью и кровью, ты бы, вне всякого сомнения, сделал нечто противоположное либо просто вырубил его, и все дела. Но поскольку он только и мечтает умереть, а без твоей помощи никак, ты его и принуждаешь, ты его и принуждаешь. Не будешь же ты отрицать, что прочел это предложение? А это? Что, не хочется заканчивать убийством, так, что ли? Как будто руки у тебя не по локоть в чернилах, как будто не висят на тебе гроздьями иные души! Как будто он узнает, что ты его убил! Валяй. Он же сам нарывается.

Тщетно. Не стал: груз его знания. То, что он продолжает, означает, что он продолжает, a forteriori и ты тоже. Самоубийство попросту невозможно: он не может убить себя без твоей помощи. Все эти петиции, о которых упоминалось выше, даже эта глупая мольба о смерти — не думаешь же ты, что он не понимает, какая это бессмысленная софистика, сам будучи автором и вложив такие же точно в уста тех, чьим автором он был? Читай ты его хоть медленно, хоть быстро, попеременно, непрерывно, повторно, задом наперед, вообще не читай, он этого даже и не заметит, он может только догадываться, что кто-то читает или сочиняет его предложения, вроде вот этого, потому что он сам читает или сочиняет предложения вроде вот этого; общий эффект состоит в том, что возникает общий эффект некой протяженности и внешне последовательного потока времени, хотя чем ближе к концу, тем страницы вроде бы пролетают быстрее.

К какому же он придет заключению? Он уже совсем собрался присобачить к концу своей истории, поскольку древняя как мир аналогия между Автором и Богом, романом и миром давно уже не выдерживает никакой критики и вряд ли можно ее употребить иначе как нарочито ложную, нижеследующие вещи: 1) художественная литература должна признать собственную ирреальность и метафорическую невалидность, или 2) прямо и открыто отрицать наличие подобной проблемы либо же отрицать собственную причастность к ней, или 3) установить некую иную, приемлемую систему отношений между самой собой, своим автором, своим читателем. Между тем, едва он успел закончить вышеизложенное, в кабинет вошла его реальная жена плюс вымышленные любовницы; «Уже за полночь, — с улыбкой сказала она, — и знаешь, что это значит?»

Хотя она вошла в его историю без стука в самый напряженный момент, он все равно не стал ее описывать, поскольку в тот самый момент, когда он вспомнил, что впервые увидел свет за тридцать шесть лет до наступившей ночи, он наконец увидел свет: что он по большому счету все-таки не может быть персонажем в художественном тексте, хотя бы по той простой причине, что подобный текст был бы слишком далек от того, что он считает художественной прозой. Прозой, которая состоит из таких монументальных творений человеческого духа, как «Морганфилд» Катлера, или «Сказки в сказках» Рибо, или его собственные шедевры; факты же — из таких, если угодно, прочтите перечисленное выше. Более того, он мог при помощи простейшего силлогизма доказать, что история его жизни есть повествование строго фактологическое: хотя нападки на зыбкую грань между искусством и жизнью, действительностью и грезой, были, несомненно, основным занятием как для него самого, так и для всей литературы его столетия, что, впрочем, можно с тем же успехом сказать и про век Шекспира и Сервантеса, тем не менее факт остается фактом: во всей известной ему литературной традиции ни один вымышленный персонаж еще не убедил себя, подобно ему самому, в том, что он всего лишь персонаж в художественном тексте. Что и требовалось доказать; а поскольку он был в этом совершенно убежден, то, следовательно, сама его убежденность оказалась ложной. «С днем рождения», — сказала ему жена, и так далее, и поцеловала его, и так далее, закрыв ему обзор, так что совершенно не видно конца предложения, которое он уже совсем было вознамерился закончить, игривым отрицанием собственного отрицания, что он, собственно говоря, в конце концов и сделал, как и его вымышленный персонаж, который тоже закончил свою подошедшую к концу историю, бесконечную, потому что закончить все равно туда-сюда, просто надел на ручку колпачок.

Менелай, он более или менее здесь. Муж прекрасноволосый? Кликов победных глашатай! Водитель народов. Зевеса любимец.

Вечный муж.

А, попался? Нет? Меняешь вид, стал волнами морскими, стал порывом ветра? Есть тут кто живой? Есть там кто живой?

Не важно; это не Менелаев голос; этот голос и есть Менелай, все, что от него осталось. Стоит вам меня включить, и я завожу свою историю, единственную мне известную, О Том, Как Менелай Обрел Бессмертие, впрочем, даже и этого я не знаю.

Держите себя в руках.

«Елена, — говорю я, — Елена за все в ответе. С того самого дня, как мы, влюбленные, заклали в Аргосе, пастбищами обильном, коня, и поклялись на его окровавленных членах защищать ее отныне и во веки веков, кто бы из нас ни сделался ее избранником, и до самой той ночи, когда мы корчились в деревянном конском брюхе, а она по очереди разыгрывала роли наших жен — во всем виновата Елена. Города возводятся и становятся прахом, тыща днищ на морском огромном, и каждый капитан убит или рогат — ее дела. В ней моя смерть и причина моего немного странного бессмертия, истоки всякой маски и смены состояний. По чьей, скажите, милости, Одиссей стал психом, Ахилл — женщиной? Кто обратил аргивян в лошадь, верного Синона — в предателя, вашего покорного из оленя в тюленя, Протея — во все, что только сеть на белом свете? Первопричина и маг магов: миссис М».

«Однажды ночью, лежа с ней в постели, я увидел во сне, что я опять сижу в конском брюхе и жду полуночи. Копье Лаокоона все еще сидело у нас в печенках, а Елена, с троянским своим хахалем в кильватере, звала своих ахейских возлюбленных, обращаясь к каждому голосом его жены. “Обними, поцелуй меня, Антикл, милый!” По сердцу, наискось, металлом — как Пандарова стрела когда-то в бок. Но тогда, в коне, покуда умница Одиссей зажимал нам рты, я грезил, что я дома, в постели, и нет еще Париса и войны, есть наша первая ночь, и она вот так же, воркуя, зовет меня. Ах, Антикл, не ты, не ты был обманут; твоя жена была от нас в тысячах лиг, долгие годы пути между вами; моя же — только руку протяни; но дальше, чем твоя. Теперь я думаю, в котором сне мне пригрезился сон, который из Менелаев никогда не просыпался и теперь видит оба».

«А когда я оказался на фаросском пляже, впустую проплавав семь лет после гибели Трои, и умолял Протея указать мне путь к дому, он предрек мне, что однажды я буду наконец сидеть в своем собственном доме, пить вино с сыновьями погибших товарищей и рассказывать им сказки про их канувших в лету отцов; женушка моя будет вязать у огня приданое дочке на свадьбу и прилежно подливать нам вина. Эта сцена воссияла в моем сердце, и ритм был — ритм вязальных спиц; египетские волны шипели на песке, как попавшая в очаг заболонь, и нильский ил вдруг сделался у меня на языке сладким, как вино. Но потом мне представляется, что я дома, в Спарте, говорю с сыном Нестора или Одиссея, Елена снова что-то подмешала нам в вино, я знаю почему, одну из притупляющих боль травок, которых она понавывезла из Африки, и моя история настолько захватывает меня, что вот он я, опять в пещере, на пару с Морским Старцем».

Можно с уверенностью сказать лишь одно: где-то Менелай потерял верный курс и кормчего, сбился с пути, чтоб никогда уже на него не вернуться, потерял себя, стал просто записью, записью о постепенной утрате контакта с действительностью. Он стал историей собственной жизни, которой заманивает теперь в ловушку неосторожных и неуверенных в себе.

«“Попался! — воскликнул я про себя, вообразив, что Телемака пробрало настоянное на травах винишко. — Ты угостил свой желудок моей трапезой, свои надежды — моими новостями об Одиссее, свои глаза моей женой, которая годится тебе в матери. Теперь и я угощусь твоим слегка подогретым вниманием и расскажу тебе историю о том, Как Менелай Впервые Завалил Елену На Восьмой Год После Войны. Что, пробрало, а? Задел я тебя за живое? Наверно, хочешь знать, как оно так вышло? Где, к Гадесу, мы в те дни обретались? Куда я плыл? На кого наложил лапу? На Протея? На Елену?”»

«“Телемак, сын Одиссея, — ответил парень, — приехал с обильной козами Итаки затем, чтобы узнать о судьбе своего отца, однако он согласен не вырывать полы плаща из рук хозяина и всю ночь внимать истории о том, Как Ты Потерял Кормщика, Странствовал Семь Лет, Пристал к Берегу на Фаросе, Подкараулил Эйдотею, Сцапал Протея, Узнал, Как Вернуться в Грецию, Отправившись Вверх по Нилу, и Овладел Своей Женой, красивейшей из всех женщин, которых я когда-либо видел, После Воздержания Длиною в Восемнадцать Лет”».

«“Семнадцать”».

Я все рассказываю так, как было. «“Слышишь этот перестук?”» — говорю я сам себе, спросил я Телемака.

«“Я слышу”», — ответил Писистрат.

«“Она вяжет! Елена Троянская готовится стать бабушкой! Империя рассыпалась во прах, целое поколение отправилось к праотцам, сотня царей рассталась ради нее с жизнью, а она сидит себе, не имущая сраму, как Пенелопа, и ни единой царапины на ней, — и вяжет!”»

«“Прошу прощения, — сказала Елена — если речь пойдет об этом, я иду спать, вдоль по коридору, вторая дверь налево. У дамы свои представления о гордости. До встречи, Телемак. Хорошего тебе застолья, доброго вина и сна, мой Менелай, любовь моя”».

«“Зевс иже еси на небеси! — говорю я воскликнул я. — Почему только я не убил тебя в доме у Деифоба, не предал мечу вместе с Троей?”»

«Елена обернулась к нам с улыбкой и прошептала: “Любовь”».

«“Что она имеет в виду, — спросил Писистрат Несторид, который прибыл вместе с Телемаком, днем, из песчаного Пилоса, — что ты ее любишь и ценишь, к примеру, выше чести, выше самоуважения; выше всех тех мужей и благородных целей, ради которых ты отправился на войну; выше Менелая?”»

«“А почему бы и нет?”»

«“Не означает ли это, что тройняшки-слоги ее имени разжигают в тебе противоречивые страсти? Что сердце твое бьется с твоим сердцем, покуда сам ты не начинаешь пылать, как угли Илиона?”»

«“Мудрый сын мудреца-отца! Ее улыбка засевает пашню моей памяти зубами Кастальского дракона; я становлюсь сонмищем воинов, и каждый бьется со всеми остальными; а выжившие опускаются пред нею на колени; быть может, гибнут лучшие из них. Если Эней, сын Афродиты, не смог ее убить, могу ли я, простой почти что смертный?”»

«“Все это очень интересно, — говорю я сам себе, сказал Телемак. — Хоть мы и пробыли весь день в дороге и очень устали, ничего мне сейчас не хочется больше, чем сидеть в полной темноте, совершенно неподвижно, а ты бы держал меня за край хитона и рассказывал о том, Как Твоя Достославная Жена Не Допускала Тебя До Своего Тела Полных Семь Послевоенных Лет, Но Допустила На Восьмой. Если я в нужный момент не вскрикну, пораженный до глубины души, или не проявлю другой соответствующей случаю реакции, то знай: я просто онемел от увлеченности сюжетом”».

«“Так тому и быть”,— сказал я», — говорю я. «По правде говоря, — объясняю я сам себе, — когда мы наконец-то прибыли обратно в Спарту, Елена подняла забытое вязанье и взялась за него, не спустив ни единой петли, как будто не было ее восемнадцать дней, а не лет, как будто она ездила в гости к сестре, а не рожала ублюдков своим троянским любовникам. Зато я пристрастился к терпкому вину сомнения: кто я такой, самый главный в мире дурак и рогоносец или счастливейший из смертных. А уж если в город приезжали вдруг старые боевые товарищи или их сыновья, обменяться байками про былые бои, я так им упивался, что не смог бы отличить Елены от Геллеспонта. Так случилось и в тот день, когда к нам прибыли сыновья Одиссея и Нестора. Я провожал дочку, отправлял ее на свадьбу, выходить за Ахиллова сына, и одновременно встречал дочь Алектора, приехавшую, чтобы выйти замуж за моего собственного сына; дворец был битком набит родней, вино текло ручьями, и я заливал им свои былые беды; когда я отправлялся в Трою, едва успев привыкнуть к статусу женатого мужчины, все они были младенцами; к тому времени, как я вернулся домой, это были взрослые мужчины и женщины, готовые обзавестись своими собственными семьями; что ж удивительного в том, что я так остро ощущал приближение старости, и груз несчастий, и жажду; куда девались все мои детишки? Лучшие годы жизни?»

«Когда нагрянули мальчики, я, само собой, принял их за каких-нибудь приятелей своих собственных детей, которые приехали на праздник; я приказал, чтобы им помогли помыться и умаститься с дороги, выдали им чистую одежду и налили вина. Мы с Матушкой всегда считали, что лучше держать дом открытым для всех дальних и ближних соседских ребятишек, чем не знать потом, в чьем доме искать своих собственных. Никто не сможет сказать, будто я не гостеприимен. Но, не стану скрывать, как только мне сказали, что они чужаки, что-то у меня внутри екнуло; красивые парни, сразу видно, что из лучших семей, в полном расцвете мужественной юношеской красоты, я сам был таким же двадцать лет назад, и Парис, когда он заглянул ко мне на огонек, а я предложил ему выпить и сказал: “Все мое — твое…”…»

Почему ее не называют Еленой Спартанской?

«Я показал им дом, все наши африканские побрякушки — уж тут-то челюсти у них поотвисли; потом мы пообедали и поиграли в отгадывание загадок. Несторова сына я узнал довольно скоро, вылитый отец, славный такой парень, но героя из него не выйдет, вы понимаете, о чем я говорю. Другой был тот еще мальчонка; что-то было в нем такое, чего сразу не ухватишь; в глаза не смотрит; за столом сидел, улыбался в тарелку; но умница, и недурен собой, когда-нибудь он еще перевернет этот мир вверх тормашками. За обедом я не спускал с него глаз и решил, что либо это мой племянник Орест, по-прежнему в бегах после убийства матери и ее козла-любовника, или же Одиссеев Телемак. Как в том, так и в другом случае радоваться было нечему; когда Протей рассказал мне, как Клитемнестра с Эгистом зарубили моего брата топором, в ту самую минуту, когда он ступил на родную микенскую землю, что вы думаете, Елена пролила по этому поводу хотя бы слезинку? “За что боролся, на то и напоролся, — сказала она, — нечего было путаться с этой сучкой Кассандрой”. Но когда мы заехали туда по дороге домой, и обнаружили, что и ее сестрица, и Эгист давно покоятся на кладбище, какой она подняла вой, подайте ей голову Ореста, причем немедленно! Помоги ему Зевс, если ему вдруг вздумается навестить своего дядю Менелая! С другой стороны, если мальчик Одиссеев и пошел в отца, мне придется крепко присматривать за свадебным серебром — да и за невестой».

«Только я успел разложить по порядку все эти незадачи, и вдруг, как назло, врывается мой старикашка придворный поэт, как всегда, в поисках подачки, и затягивает свой хит про гнев-богиня-воспой-Ахиллеса-Пелеева-сына, как раз то, чего мне в тот момент и не хватало; и прежде, чем я успел вытолкать его взашей, я уже ручьями лил слезы в чашу с вином и сожалел, что не умер наутро после первой брачной ночи. Следом ворвалась Гермиона, почти такая же хорошенькая, как ее мамаша, посмотреть, что это еще за чужестранцы; минута, и началось все то же: “Парис, позволь тебе представить Елену”,— но тут я собрался с духом, цыкнул на нее и выгнал вон. Но даже и тут меня осенило кошмарное предположение: а что, если у Париса был сын, о котором мы ничего не знали, который ускользнул из обложенной со всех сторон Трои, вроде как этот проныра Эней, вырос где-нибудь в укромном месте, а теперь приехал украсть мою дочь, как когда-то его папаша увел у меня жену! Еще один конь! Еще один Гектор! Еще один глоток вина».

«И стоило мне припасть к кубку, жадно, глоток за глотком, парень подмигнул, кивнул в сторону двери, сквозь которую я выставил Гермиону, и сказал: “Славное местечко, а, Несторид?” То есть, помимо всего прочего, Писистрат открылся и выбыл из игры. Что ж, самое лучшее — играть по прежним правилам. “Нет, ребята, никуда я вас не отпущу, — заявил я, — я не самый бедный грек в этом городе. Впрочем, Зевс судия, стоит ли то, что вы видели, того, что я на все это потратил. Восемь лет я слонялся по белу свету, брал что подвернется под руку и мечтал подохнуть. Все эти вещи, они с Кипра, из Финикии, Египта, Эфиопии, Сидонии, Эремби — даже из Ливии, где ягнята родятся с рогами”».

«“Так с рогами и родятся!”»

«Тут я исполнил свой обычный номер, стал рассказывать историю, где фигурировали все необходимые мне лица, и следил за реакцией, которое из имен вышибет из глаз таинственного гостя слезы. “Пока я пиратствовал на море, — вещал я, — сестра моей жены убила моего родного брата, на том основании, что сама десять лет кряду нарушала супружескую верность с Эгистом — он мне был кузен. Ее сынок Орест, да будут боги к нему благосклонны, прикончил их обоих; но стоит мне подумать об Агамемноне и обо всех прочих, кто сложил свою голову ради Елены, и я готов отдать две трети своего состояния только за то, чтоб они сейчас были живы”».

«Сквозь собственные слезы я принялся искать следы слез на глазах чужестранца, но только он и сказал: “Везет же Ахиллиду, ничего себе, оторвал он кусочек!”»

«“Но кого мне более прочих недостает, — продолжил я, — так это хитроумного Одиссея”».

«“Что такое?”»

«“Да-да, — не унимался я, — я говорю себе дальше, — Порой я задаюсь вопросом, что сталось с ним, и с доброй верной Пенелопой, и с маленьким Телемаком”».

«“Ты знаешь Телемака?” — спросил Телемак».

«“Когда-то видел, — ответил я. — Двадцать лет тому назад, ему тогда исполнился годик; я положил его в борозду перед плугом, чтобы отец решил — резать ему дальше или нет — и переодиссеил Одиссея. Более того, я решил, что если он вернется в Грецию живым, я подарю ему город, здесь, в Арголиде, чтобы он мог в нем править и оставить после смерти сыну. Мы с Одиссеем, да мы бы с ним таких тут дел наворотили! Жаль, что он так с тех пор и не объявился”».

«Мальчик должным образом замочил полу плаща, и я подумал: “Ну, Атрид, теперь держись, и повнимательней приглядывай вокруг”. И пока я раздумывал, что у него может быть на уме и как бы его от этого отвадить, вошла, как и двадцать лет назад, вся в служанках и вязальных спицах, Сама, и худшего момента она, естественно, придумать не смогла бы».

«“Что такое, Менелай, почему ты никогда не передашь мне, когда к нам вдруг заглянет наследный принц? Добрый день, Телемак”».

«О, боги, но как она была прекрасна! Принцы и принцики слетались в Спарту на умницу Гермиону как мошкара на клумбу с пеонами, но матушка ее была — распустившаяся роза, купина во цвету! Далеко за сорок, но ни одной морщинки, и стоило ей повести пару раз своими роскошными серыми глазами, и вы уже знали о любви и Трое больше, чем мог поведать мой придворный бард за целую ночь, гексаметр к гексаметру. Ее фигура — да ко всем чертям ее фигуру! Она подняла глаза, они глядели на нее во все глаза, я свои — закрыл, возникла обычная пауза; потом Телемак глотнул наконец воздуха и завопил: “Пи-ыи-систрат! Что ж это за страна, коль здесь жеребые кобылы ходят шибче молодых лошадок?”»

«Лицо Несторида цветом было словно пепел, словно жало копья; а вкус у меня во рту был еще приятнее обоих. Вот если бы и Телемак был настолько же сбит с толку! Но нет, он оглядел ее, как молодой Геракл дом Феспия, и сказал: “От Зевесова смеха не смог схорониться даже многоликий Одиссей. Как так вышло, что ты меня узнала?”»

«“Ты сын своего отца, — сказала Елена. — Как-то раз, ночью, в Трое, твой отец задал мне тот же самый вопрос. Он тогда переоделся нищим и, пользуясь вечерней мглой, проскользнул тихонько в город…”»

«“Зачем?” — заинтересовался Писистрат». «“Шпионить, шпионить”,— сказал Телемак».

«“Зачем же еще? — удивилась Елена. — Никто его не узнал, кроме меня; уж я-то его узнала бы в любом обличье, и тогда я сказала своим троянским друзьям: «Глядите, новый нищий в городе. Угадайте, кто это такой?» Но как я ни старалась, мне так и не удалось заставить Одиссея произнести: «Одиссей»”».

«“Простите великодушно, сударыня, — умоляющим тоном спросил Писистрат, который на войне лишился брата, — я никак не могу взять в толк, а для чего вы вообще старались привлечь к нему внимание, раз уж он находился на вражеской территории, да еще с таким опасным заданием?”»

«“Несторид, — сказал я, — ты сын своего отца”. Но Телемак оборвал его, спросив, как он собирается получить ответ на свои вопросы, если прерывает рассказчика для того, чтобы их задать. Елена подарила его взглядом, достойным полусотни гексаметров, и сказала: ‘‘Когда мы с ним остались наедине у меня в опочивальне, я помогла ему умыться, умаститься и переодеться и пообещала, что никому не скажу о том, что он Одиссей, пока он не вернется в свой лагерь. И он за это выдал мне военные тайны ахейцев, все до одной. Ближе к утру он зарезал во сне сколько-то там троянцев, а потом я показала ему, как проще и безопаснее всего выбраться из города. Новоиспеченные вдовы были, конечно, очень недовольны, но кому до них было дело? Я к тому времени уже была сыта Троей по горло и страшно жалела, что вообще уехала из дому. У меня здесь был такой славный дворец, и дочка, и Менелай: чего еще желать женщине?”»

«Секунду поразмыслив, Телемак воскликнул: “О, благородное сердце в благородной груди! Подумать только: в то время, как вся Греция тебя проклинала, ты тайком работала на нас!”»

«Открыв глаза, я увидел, как Писистрат, зеркальная копия Старца Нестора, протирает глаза. “Я все-таки не понимаю, — сказал он, — с какой стати жена принца Париса — прошу прощения, сэр; я имею в виду фактическое положение вещей, на тот момент, конечно, — станет мыть, умащивать маслом и переодевать приблудного нищего в собственной опочивальне, да еще посреди ночи. И еще я никак не пойму, почему бы вам не ускользнуть к лорду Менелаю вместе с Одиссеем, раз уж вам этого так хотелось”».

«У него, мерзавца, нашлось бы и еще о чем спросить, но у Елены потемнели глаза и, прежде чем я успел проглотить свое вино, Телемак уже ответил: “И как бы она в таком случае смогла помогать аргивянам? Она могла бы тогда вообще не выезжать из Спарты!” Что же касается его самого, сказал он Елене, то никакая новость, если, конечно, не считать вестей о том, что его отец жив, не смогла бы восхитить его сильнее, чем информация о том, что с самого начала целью ее бегства с Парисом — в чем он теперь безусловно уверен — являлся шпионаж в пользу Греции, из самого сердца Трои; без такового шпионажа нас бы неминуемо разбили. Елена пересчитала петли и сказала: “Ты преувеличиваешь мои заслуги”.— “Нет, клянусь Зевсом!” — возгласил Телемак. “Оставить свой дом и семью, и жить десять лет с другим мужчиной, исключительно во благо собственному дому и своей семье…”»

«“Девять лет с Парисом, — проворковала Елена, — год с Деифобом. Деифоб, конечно, как человек был куда достойнее Париса, но и вполовину не такой красивый”».

«Тем благороднее поступок!» — воскликнул Телемак.

«“Благороднее, чем ты думаешь, — сказал я и налил еще, себе и Писистрату. — Моя жена чересчур благородна, чтобы говорить о самых благородных своих деяниях. Начнем с того, что когда я наконец вытащил ее из Трои и мы отправились домой, она так стыдилась всего, что сделала во имя для нашей победы, что мне пришлось семь лет убеждать ее в одном: она меня достойна…”»

«“Целую подол вашего платья!” — умилился Телемак и, действительно, поцеловал».

«Пойдем дальше, — сказал я, — главная неожиданность состоит в том, что все эти подвиги на благо родины она совершила, ни разу не ступив ногой на троянскую землю».

«“Ну, перестань”,— укоризненно посмотрела на меня Елена».

«“Простите, сэр…” — тут же вскинулся Писистрат».

«“Вино у вас под рукой, — я повысил голос. — Пейте на здоровье, мальчики; а я расскажу вам историю”».

«“Эго не то, чего хочет принц Телемак”,—сказала Елена».

«Я знаю, чего хочет принц Телемак».

«“Он ждет новостей об отце, — сказала она. — Если уж тебе так необходимо рассказывать в сей поздний час истории, расскажи историю о Протее на фаросском пляже и что он сказал тебе об Одиссее”».

«“Пожалуйста”,— сказал Писистрат».

«“Не торопитесь”,—сказал я», — говорю я. — «“Это одна и та же история”».

«“Тогда рассказывай с начала до конца, — сказала Елена. — Вот только вашу покорную прошу уволить”».

«“Не уходи!” — вскричал Телемак».

«“У дамы свои представления о гордости, — сказала Елена, — Я наполню ваши чаши, джентльмены, пожелаю вам спокойной ночи и удалюсь. Во вторую…”»

«Кто потушил свет?» — спросил Писистрат.

«Постой!» — закричал Телемак.

«Попался!» — крикнул я, поймав его за полу плаща. После обмена любезностями мы уселись и стали пить в свое удовольствие, в полной темноте, а я тем временем рассказывал историю про Менелая и его жену в бескрайнем море:

«“Семь лет,”» — говорю я, и так далее, — «“эта женщина не раздвигала ног, а северный ветер дул и дул беспрерывно, не давая нам возможности отправиться домой. На восьмой, на фаросском пляже, я с помощью Эйдотеи поймал ее папашу, Морского Старца, и все сделал так, как он велел: с тяжелым сердцем я вернулся обратно в Египет, принес гекатомбу, произнес положенные клятвы. И надо же, не успели мы добраться обратно до Фароса, ветер переменился! Ни Протея, ни Эйдотеи в пределах видимости, один лишь корабль, в котором я держал свою жену, готовый выйти в море. Они уже ставили парус; команда ставила весла в уключины; мне было подумалось, что они решили сбежать с Еленой вместе; мы обошли их с моря; что это они все ухмыляются? От радости, всего лишь от радости, им просто не хотелось терять ни минуты. Елена собственной персоной стояла возле мачты и протягивала ко мне руки! Одному Зевесу ведомо, как я перескочил с борта на борт, может быть, я все еще грезил на фаросском пляже, может быть, грежу до сих пор; однако перепрыгнул и вскарабкался на борг: «Ходу, парни! — заголосил я. — Рвите жопу, дело того стоит!» Флоп! Над головою распустился парус, крепкий бриз набил его с кормы, в сторону Спарты; чьи это руки — не Елены ли? — обвились вокруг меня; настала первая брачная ночь! Мы рванули к кормовому люку, плевать, кто что увидит и подумает; когда она сняла с себя одежду, все весла, как по команде, взмыли вверх; но по-прежнему скользили по торным тропам рыб морских. «Попалась!» — крикнул я, ослепленный ее красотой, но руки видели, держали, что же она, в конце концов, такое? Я повалил ее на палубу; только представьте, эти золотые члены не обвивали меня вот уже двадцать лет…”»

«“Двадцать?» «Зачти еще пару лет до войны. Ну, пусть девятнадцать"».

«“«Постой», — остановила меня Елена. — «Сначала расскажи мне, что тебе сказал Протей и как ты выполнил, как ты следовал его советам»”».

«“Наши весла рухнули в воду; наш выдох наполнил парус; мои слезы разбавили винноцветное море. Но делать было нечего, пришлось мне делать так, как сказано:

«“Делать было нечего, пришлось все делать так, как мне сказала Эйдотея,”» — говорю я сам себе, сказал я Телемаку, выдохнул я на ухо Елене.

«“Эйдотея?”»

«“Дочь Морского Старца, по крайней мере она мне так представилась, — сказал я. — Я взял с собой троих матросов, и мы закопались в песок на пляже; а она обернула нас шкурами молодых тюленей. «И постарайтесь даже носа не высовывать», — сказала нам Эйдотея. «Кто же станет ластиться к вонючей морской твари?» — спросил я. Она ответила: «Отец. Попробуйте амбросию, чтобы не так воняло; он раньше полудня тут не появится».

Она сунула нам под нос по щепотке и исчезла, как обычно, в набежавшей волне; прошло совсем немного времени, а мы уже были просто никакие; «А что, тюлени, они тоже люди, — согласились между собой мои матросы, — чем дольше лежишь тут на пляже, тем они на вид приятнее». Потом они устроились поудобнее и отправились блуждать по царству снов; я бы тоже последовал за ними, но когда она принялась раздавать амбросию, я, помимо благодарности, почувствовал здесь какой-то подвох. Пообщаешься с мое с Одиссеем, вообще перестанешь доверять кому бы то ни было. Я брал понюшку, а потом откладывал эту радость в сторону, пока не начинало вонять тюленем, потом еще одну понюшку, и так далее. И даже при таком осторожном обращении едва не потерял контакта с реальностью. Я что, опять в конском брюхе? Елена сидит на моем вдовом троне — или это мне приснилось?”»

«“«Проснись», — сказала придавленная к палубе Елена; я пришел в себя и понял, что плачу; «Я пришел в себя, и понял, что я на пляже острова Фарос. Настал безоблачный полдень, если только мне это не приснилось, целый гарем морских коров вынырнул из пучины, чтобы погреться-поваляться на бережку, женщина — она в любом обличье женщина. За ними выплыл и старик Протей, о вкусах не спорят, пересчитал их, и нас заодно с ними, возраст, он, конечно, и на зрении сказывается тоже; потом он растянулся у входа в пещеру — и, едва услышав первый храп, я прыгнул на него»”».

«“«Попался!» — крикнул я”,— крикнул я», — кричу я спросонок. «“«Товарищи мои, едва заслышав мой вопль, тоже проснулись и вцепились в старика; один ухватил его за бороду, другой за руки, а третий за длинные седые космы; мне достались ноги, и я держал их что есть мочи. Сперва он обернулся львом, сожрал бородового, какая незадача; потом змеем, укусил волосяного, которому теперь не за что было ухватиться»”».

«“Как, собственно, и ручному”,— заметил Писистрат, сей неусыпный критик, коему, а заодно и Телемаку, я объяснил, что в то время как ручник, который чуть позже стал лапником, подвергался несомненной опасности как подо львом, так и под змеем, а волосяной, он же гривный, был сверху и в относительной безопасности, первый ускользнул от первой благодаря посредничеству нижеследующего, бородового, счастливому в отношении нижеследующего, лапника; последний же пал жертвой последнего по причине выраженной наклонности последнего, несчастливой в отношении вышеследующего гривного, жалить все то, что окажется перед глазами — то есть, строго говоря, в предыдущих фазах, руколапника, однако, строго говоря, теперь, то есть позже, гривного-волосяного, благодаря, так сказать, круговому вращению змея вокруг своей собственной оси».

«“Ага, понятно”».

«“«Отчего так трудно было ухватить леопарда, в которого Протей превратился следом, когда остались только я и лишенный точки опоры на теле Протея ручник, то есть теперь снова лапник, только на сей раз его не прикрыли ни бородовой, ни волосяной, а потому его мигом и схрумкали, какая незадача. До меня бы тоже добрались, леопарды народ гибкий, но, плотно пообедав моими товарищами, он теперь превратился в вепря…»”»

«“«Ага»”».

«“«Который, как ни вертись он волчком, так и не смог достать до своего хвоста, в который я вцепился мертвой хваткой»”».

«“«А не в задние ноги? Я думала, ты был заднелап…»”»

«“Я как раз собирался спросить об этом же са…”»

«“Протей во льва, ноги в задние лапы, — ответил я, — ответил я. — Лев в змея, лапы в хвост. Змей в леопарда, хвост разом в хвост и в задние лапы; на свое счастье, я перешел с хвоста на хвост”».

«“Леопард в кабана?”»

«“Длинный хвост в короткий, слишком короткий, чтобы он достал меня клыками. Вот тут-то и начались проблемы”». (»)

«Я ответил им: “Зверюга есть зверюга, — ответил я ей. — Если тебе удалось ухватиться как следует, главное — не разжимать рук…”»

«“А действительно попотеть мне пришлось, когда Морской Старец обратился в соленую воду. Попробуй удержать в объятьях океан! Я старался как мог, тискал лужу на песке, но значительная часть воды тут же впиталась, еще того большая убежала к морю, а в море я увидел тебя, ты вышла искупаться, нечего сказать, нашла время, и ничуть не догадывалась при этом…”»

«“Это я рассказываю Елене, покуда мы, сцепившись на кормовом люке в любовном объятии, мчимся по волнам на север. «Мне нужно было искупаться», — сказала она; «А мне выпить, — сказал я, — ибо, насколько знаю, ты можешь вся, с ног до головы, быть сейчас в Протее, в грязном морском старикашке. Даже когда моя лужа превратилась в толстое, обильное листвой дерево, мне все-таки было не по себе; кто сказал, что он не может превратиться в две разные вещи одновременно? И буду я лежать, несчастный древофил, час за часом, а у меня над головой, в развесистых, как рога, ветвях, будет куковать кукушка…»”»

Вот в чем всегда была моя проблема: слишком богатое для настоящего героя воображение. «“«Вот в чем всегда была моя проблема: слишком много времени, и в голову лезут мысли. Мое время смертно, а у Протея — бес-; что, если он подревесничает тут годок-другой, пока я сам не отцеплюсь? И что я на самом деле сжимаю в объятьях? Если однажды Протей был Морским Старцем, а теперь стал деревом, тогда Протей и не был ни тем, ни другим, а был он исключительно Протеем; в объятьях я сжимал некую грезу. Но если настоящему Морскому Старцу пришла на смену настоящая вода, и так далее, тогда эта греза — Протей. И Менелай! Потому что и я ведь менялся по ходу этого долгого н жаркого дня: менял свое мнение, местоположение, незаметно старел. Как добиться того, чтобы «старый» (то есть, молодой) Менелай снова стал самим собой? Эйдотея забыла мне сказать об этом! Откуда мне знать, что нимфа не была в действительности Протеем в очередном своем обличии, а ее совет — уловкой, чтобы связать меня на веки вечные, пока он сам станет тешиться с Еленой?»”»

«“А что это все-таки был за совет, точь-в-точь?”»

«“Писистрат, это ты? Именно этот вопрос и задала мне Елена, точь-в-точь: «А что это все-таки был за совет, точь-в-точь?» И: «Как ты ее заставил обманывать собственного отца?» — «Всему свое место», — сказал я», — сказал я. «“Твой вопрос — точь-в-точь вопрос Протея; так я ему и ответил, когда он спросил, отвечу, когда ты спросишь”».

«“«Не просто уследить за этакой историей», — заявила моя припалубленная супруга». Одиссеид и Несторид согласились». Согласился я. Но возможен ли странствующий герой, который просто прошелся бы коротенькой прямой дистанцией, начал бы свою историю с ее началом и закончил бы в конце? «“«Еще труднее было удержать Протея. Я, должно быть, задремал, задумавшись, погрузившись в разрешение неразрешимых проблем, и увидел себя все в том же старом сне, в конском брюхе или в супружеской спальне, а когда проснулся — руки мои обнимали пустоту. Дело шло к вечеру. Я был выжат до последней капли. Я цеплялся за». («») «За?» — «Ничто. Ты снова была на корабле, день догорал, я слышал гогот моряков, клекот морских птиц, солнце, ухмыляясь, село в винноцветное море, а я все цеплялся и говорил: и вслух, и сам себе: «Дурак ты, Менелай, ты — смертный, обнимающий бессмертное. Люди смеются, боги насмешничают, он же химера, рогатая чайка. Во что он там вцепился? Почему не хочет отпустить? Какую злую шутку ты с ним сыграла, Эйдотея, с чужаком в твоей родной стране?» Я мог бы отпустить, разжать руки, но проклятая моя фантазия шепнула мне на ухо: «Протей превратился в воздух. Или, вот еще…”»”»

Держись, Менелай.

«“«Я еще долго так стоял, изображая сведенными судорогой руками омикрон. Пришел прилив и залепил мне водорослями ноги; рыбешки целовали меня в пятки; крачки обосрали меня с головы до ног; весь в пене и в ракушках, обделанный, блохастый, я мог и вправду быть тем самым, что теперь, в последнем свете сумерек, увидел у себя в объятьях, морским стариком, таким же, только цветом потемнее»”».

«“«“Ты поймал меня, Атрид», — сказал он, если только не я сам себе это сказал»”».

«(«((«Меня тоже».))»)»

«“«“И не отпущу, — сказал я, — пока нс получу того, что мне нужно». — Он спросил меня, что, собственно, мне нужно», — как и Елена», — как и Телемак. «“«Сам(а) знаешь, зачем я буду говорить»”», — ответил я им всем. «“Затем он предложил мне отпустить его, а он мне все расскажет, а я — рассказать мне все как есть, и тогда я его отпущу. «Глупый смертный! — сказал он, вот такая у них манера выражаться. — С чего ты взял, что ты — Менелай, который держит Морского Старца? Почему бы Протею не обернуться Менелаем, или даже Менелаем, который держит Протея? А ну-ка пусти…”»”» Никогда в жизни. «“«“Мы, ясновидящие, видим будущее и прошедшее, но не видим того, что посередке. Я знаю, кем ты был и кем будешь; но как ты здесь-то оказался? Который это бог стал обучать смертных боголовству”»”».

«“«“Это долгая история”,— честно предупредил его я»”».

«“Не понимаю, зачем нужно было ему ее рассказывать, — проклюнулся Писистрат, — Если ясновидящий видит прошлое и будущее, значит, он видит и настоящее, каковое само по себе лишено протяженности, и так далее. Или же, если его ясновидение носит относительный характер, погружаясь во тьму с приближением к Теперь от далекого и прозрачного Прежде и такого же далекого и ясно видимого После, даже и в этом случае ему не было необходимости что бы то ни было у тебя вызнавать”.— “Да или ты?” — “Ну, скажем, сегодня он видит вчера и завтра; следовательно, вчера он видел сегодня, поскольку для него оно было завтра. Знать прошлое — то же самое, что знать все то, что ты когда-то знал, знать будущее — знать то, что ты когда-нибудь узнаешь. Но в случае с ясновидящими, то, что ты когда-то знал, включает в себя твое тогдашнее будущее, то есть нынешнее настоящее; а то, что ты узнаешь, — твое тогдашнее прошлое, то есть то же самое настоящее. Из всего вышеизложенного вытекает, как будущее из прошлого, один простой вывод: от того, кому ведомы грядущее и прошедшее, укрыться не может ничто, в том числе и настоящее. Нет, это не ты обманул Протея, а Протей — тебя”».

Я рассказываю все, как оно было на самом деле. «Мы еще долго сидели в темной и сонной зале: Менелай с полой плаща в руках, бессонный Несторид и, может быть, Телемак. Когда повеса Орион задрал свою ногу над Лакедемоном, я отставил церемонии и кубок и сказал: «Я рассказываю все, как оно было на самом деле. Я долго размышлял над тем, кто кого одурачил, чьи новости и для кого были на самом деле новости; не отпуская Елену, по-прежнему прижав ее к смолистой решетке кормового люка, я сказал: «Когда хитроумный Протей поклялся, что готов меня слушать сколь угодно долго, я с тяжелым сердцем крикнул: “Когда я доберусь до цели, сквозь все покровы истории? И сколько покрывал мне придется откинуть, чтобы найти наконец Елену обнаженную?”»

«“«“Я знаю, что мы сделаем, — сказал Протей. — Ты расскажешь мне то, что я хочу знать; потом я скажу, что тебе делать». Ничего не оставалось делать, кроме как пересказать историю про меня и про скользкую Эйдотею:

«“«“Троя лежала в руинах; Приамовы камни были все еще горячими на ощупь; добычу сволокли на берег, чтобы разделить по справедливости; троянские дамы голосили, сбившись в кучу, когда они смотрели в нашу сторону, их пробирало дрожью, они ждали: вот-вот их загонят на корабли и повезут в никуда по слезно-соленому морю.

«“«“«А гекатомбу Афине!» — крикнул нам вслед Одиссей”»”».

«“«“«Подложи на банки в шлюпке по троянской шлюшке — все помягче ехать!» — откликнулся Агамемнон, а сам тащил куда-то бледную Кассандру…”»”»

«“«Сука! Сука!»”»

«“«“За длинные черные волосы. Чтобы предотвратить мятеж, я крикнул в ответ, что они могут забрать половину причитающегося мне добра, если обязуются доставить остальное в Грецию, дабы по-царски наградить мою верную дружину. Что касается меня, то все мои наложницы и сокровища ждали меня внизу, и топали от нетерпения ножкой. Один только старый мудрый Нестор отправился вместе со мной, поскольку исполнял обязанности Генерального Инспектора по Трофеям и как таковой успел загрузиться прежде прочих; последнее, что я увидел на берегу: многомудрый Одиссей скребет в затылке, Агамемнон в промежности; потом Троя утонула в пурпурном восточном небе; с потрясающим равнины криком — что умею, то умею — я нырнул в трюм, чтобы восстановить себя в супружеских правах”»”».

«“«“Назовите это, если вам угодно, слабостью; в отличие от большинства мужчин я не нахожу ровным счетом никакого удовольствия в том, чтобы властвовать над женщиной. Эпический пыл Елены сжег дотла Трою и отправил в Гадес десять тысяч бойцов; я бы должен был проткнуть ее как телку и поджарить на ее же собственном троянском очаге. Но не сделал этого, а час, чтобы срезать рога одним ударом закаленного местью меча, безвозвратно ушел. И я подумал, что, конечно, задам ей должную взбучку, а потом возьму то, что досталось мне такой ужасающе дорогой ценой, быть может, унизив ее, но не слишком, в пределах разумного. Когда я увидел ее — она сидела скрестив ноги на корме и чистила длинные ногти шпилькой для волос, надувая губки на каждую трещинку, на каждый заусенец, — я проявил терпение и решил принять взамен ее смерти скромную дозу прочувствованных пресмыканий. Более того, если бы она бросилась к моим ногам, поцеловала край моей одежды, я бы приказал ей лечь навзничь и отымел скорее как любовник, нежели как завоеватель; вполне вероятно также, что я — при том условии, что она изъявит готовность старательно и регулярно меня ублажать, — подам апелляцию о ее частичной — со временем — реабилитации и восстановлении в доме Атридов. Итак, я приготовился смирить поток ее самоуничижения — она же в ответ на это перестала чистить ногти и принялась барабанить ими по коленке”»”».

«“«“«Пускай твои покаянные слезы промочат скрозь моих сандалий кожу, — сказал я, откашлявшись, — а вслед за тем, как я вложил в ножны клинок святого мщенья, так ты прими в свои ножны клинок моей любви»”»”».

«“«“«Да я же только-только ступила на борт, — ответила она. — Даже вещи не успела распаковать»”»”».

«“«“С рычанием я взлетел вверх по трапу, пронесся от кормы до носа, снес по дороге грот в крутой бейдевинд, сшиб ухмылочку с рожи кормщика и твердой рукой направил наш корабль чрез пастбища кальмаров и каракатиц. Тысячу лиг спустя, когда луна сменила фазу, я взял себя в руки, удостоверился, что с ее троянскими сундуками все в порядке, поклялся сам себе, что на сей раз не дам шлюхе спуска, и, ворвавшись к ней в каюту в начале второй ночной вахты, прямо с порога заявил, что я ее прощаю. «О том, что подлежит молчанию, отныне да не будет сказано ни слова, — возгласил я. — Я пришел, чтобы даровать тебе то, о чем ни один другой муж в моем положении не стал бы даже помышлять: мое по-царски щедрое прощение». И, несколько секунд спустя, добавил, тоном ниже: «Раздевайся и прими его, ради всего святого! Вопрос стоит в повестке дня, но вечно он стоять не будет». Она, однако, была в своем репертуаре; она зевнула и ответила: «Уже так поздно. Я устала»”»”».

«“«“«Я двадцать раз взлетел и съехал вниз по мачте, я съездил кормщика кормилом, я потерял из виду Нестора, я метал громы и молнии над влажно-чешуйчатой вотчиною Посейдона. На следующий раз, придя в себя, я всю ночь тайком простоял у ее ложа, пока она пробиралась сквозь сны от заката к рассвету, и приветствовал ее первый утренний взгляд следующим текстом: “Муж, женою рожденный, несовершенен. На три тысячи двести восемьдесят седьмую ночь твоей парисской интрижки, когда я лежал в симоизской грязи, чтобы вытянуть яд от раны, что нанес мне остроглазый Пандар, мне приснилось, что я — прекрасный Парис, сорванный рукою Афродиты с зеленого луга и опущенный ею же прямиком между ног Елены. И мы свершили сладкий грех супружеской измены; я проснулся весь мокрый, и плакал…”»”»”»

«“«“Здесь мне пришлось прервать поток своих фантазий, дабы прикрыть рукой глаза, а затем остановить потоки крови из прямых, как стрела, царапин, оставленных ее ногтями на моей щеке. Затем, догадываясь, что еще чуть-чуть, и стервозные нотки в ее голосе окрепнут, и тогда мне ее уже не заткнуть, я перекрыл ее крики своим, привычно зычным: «Тогда приди в мою постель как равная, не проклинающей, не проклятой!»”»”»

Я до сих пор уверен, что одержал в тот день победу, но когда я совсем уже было собрался воспользоваться ее плодами, смятенная Елена покачала головой и объявила: «На мне лежит проклятие».

«“«“Я сыпал проклятьями с гакаборта, тревожа ристалища Тритона; я скормил кормщика рыбам, я бился головой о мачту и о прочих, кто попался под руку; и накликал Борей, который отнес нас от Лаконской Малей — и до самого Египта. Команда начала показывать норов; когда шторм выдохся и мне надоело стегать себя фалом, я улучил момент — где-то на траверзе обильной гадами Ливии — скинул с плеч плащ, постучался в дверь ее каюты и, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, сказал: «Прошу прощения». И следом, твердо: «Ты здесь?»”»”»

«“«“«Мучаюсь морской болезнью, — отозвалась она. — Просто выворачивает наизнанку». На мой справедливый вопрос, почему она отплатила мне за то, что я не убил ее в Трое такой твердокаменной монетой, она ответила…”»”»

«“«“Постой, дай, попробую угадать”,— перебил меня Протей»”».

«“«Что я тебе сказала в Трое, — сказала прижатая к палубе Елена, — то же скажу и теперь»”».

«Погоди Менелай, погоди еще немного, не спеши», — советую я.

Я уже не тот, что был когда-то.

«“«“Получивши эдакое благословение, я ударился в пиратство и прочие простые княжеские радости. На семь лет северный ветер будто гвоздями приколотил нас к Африке, а Елена все это время держала дверцу любви на запоре. Мы не придерживались каких-то строгих маршрутов, но время от времени и нам случалось ужинать при царских дворах, мы грабили купцов и любовались видами, и наращивали груз ракушек на изящных наших обводах. Матросы нашли себе жен в своей же собственной среде — без женщин жить нельзя на свете, не так ли? — заводили интрижки с попутными овцами, впадали в страстный грех с уключинами и шлагтовами. Моложе никто из нас не стал. На восьмое лето нас забросило на Фарос, разбогатевших джентльменов удачи, наклонных к склокам, странных. Чего и сколько нужно человеку? Мы начали голодать. Вчера я отправился дальше по пляжу, в поисках рыбного места, и в голове у меня гудел северный ветер; я сидел на карачках возле тростником заросшей дюны и, вынув нож, размышлял над тем, по чему сподручней будет полоснуть: по запекшемуся горлу или по аналогично запекшейся на угольях треске. И вдруг, прямо передо мной, в прибойную волну бьет баклан! Рука с ножом застывает у горла; из пены морской выступает сама Красота; я долго смотрю на гладкие члены, на не по-людски округлую грудь, на безупречную линию бедер. А где же у этого парня член? Я, пожалуй, возьму его писарем; вот только кто лишил его писала? Как единственный на всю округу царь и шкипер я решил, что имею на него все права прямо здесь и сейчас, как вдруг до меня дошло, что это женщина”»”».

«“«“Память легко слабеет, но умирает с трудом. Из немеющих ее объятий я высвободил образ невесты, моей невесты. Правда, волосы у той отливали золотом, а у этой, что стояла предо мной, — зеленью, и там, где у той были пальцы на ногах, у этой были плавники; но грудей было столько же, и расположены примерно так же, а конгруэнтность очертаний срама — какое невероятное совпадение! То была Елена, которой захотелось поплескаться в волнах, или Афродита в образе Елены. Я дернулся, скрипнул зубами и, вспомнив, для чего на свете мужчины, поклялся взять ее прямо здесь и сейчас, без церемоний и петиций, а потом вскрыть себе горло. Я знал, что жена у меня за ответом в карман не полезет, а потому не дай мне Бог поскользнуться или запнуться по дороге; я прибег к хитрости, чтобы овладеть ею, не потеряв при этом ни лица, ни яйца, и выругался про себя, что не додумался до этого еще несколько лет назад: я притворюсь Зевсом, принявшим обличье Менелая. Задрав хитон, я ринулся вперед, предводимый вновь вступившим в силу мужским достоинством. «Елены муж собрался мною овладеть, — спросила меня моя жертва, — иль Бог решил принять его светловолосый облик? Леди желает знать, кто ее откупорил. Меня зовут», — продолжила она, а я уже не смог”»”».

«“«“«Эйдотея — так меня зовут, — продолжила она, — я дочь Протея, в чьих руках соленых находятся ключи от ветра и жены. Ты цели не достигнешь до тех пор, пока не сладишь с папой. Моя же роль в приостановленном твоем рассказе — всего лишь дать тебе совет, вернее семь советов. Не спрашивай меня, зачем и почему. И отпусти, пожалуйста, рукав. Но прежде чем я продолжу», — продолжила она”»”», — а я уже не могу.

«“«“«Но прежде, чем я продолжу, — продолжила она, — расскажи мне, что было при взятии Трои, что произошло между тобой и Еленой, покуда город доживал свои последние минуты…»”»”»

«Ну же. “Ну же. «Ну же. “Ну же. «Ну же, — настаивала Эйдотея. — Мы стенали и ворчали в деревянном конском брюхе…. Почему ты плачешь?»”»”»

«“«“«В конском брюхе»”»”,— со стоном говорю я, — “«“мы ворчали до полуночи, и Лаокооново копье по-прежнему сидело у нас в печенках…”»” — “«“Погоди немного”,— сказала Елена; “Будет”,— сказал Протей; “Продолжай”,— сказала его чешуеногая дочка”»”. Сами видите, ребята, в каком я оказался силке! Пойманный в сети противоречивых желаний непонятливой Красоты, скользкой Формы и темногубой Истины; руки дрожат, на коленях мозоли от непокрытого хотя бы рваною циновкой кормового люка и от водорослей пополам с песком на полу Протеевой пещеры, я пытался удержать в руках слоистую пирамиду смысла, вслушиваясь в то, как Елена слушает, как Протей слушает, как Эйдотея слушает меня; в каждом критике критик, и все сидят в моих слабеющих объятиях…”»

«“Тебе не приходило в голову, — предположил Писистрат, — что ты мог бы убить в этой истории разом всех зайцев, использовав следующий ход: Эйдотее, предположим, ты сказал: «Покажи мне, как заставить твоего отца показать мне будущее!»; Протею, исходя из соображений стратегических, ты мог бы, вероятно, заявить что-нибудь вроде: «Я упросил твою дочь, как Одиссей упросил Навсикаю: “Научи меня, о, прекрасная дама, как добиться почетной и желанной мне помощи с ветром от твоего многоуважаемого повелителя”»; Елене-на-корме, допустим, ты говоришь следующее: «А потом я Протею так и выложил: «А потом я спросил твою дочку: “Помоги мне узнать у твоего бессмертного отца, как спасти вожделенную мою Елену»”». Нам же ты можешь без страха и сомнения открыть истину: «Я сказал Эйдотее: “Научи, как одурачить твоего старика!”»”»

«Но туг я спросил себя, — напомнил я сам себе — Кто такой Писистрат, чтобы доверить ему истину в ее чистом виде?» — «А Одиссей и вправду сказал эти самые слова Навсикае? — спросил я у него. — И почему Телемак не ухватился тут же за эту новость? И откуда ты вообще знаешь о прекрасной Навсикае, если Протей на фаросском пляже еще не успел мне о ней рассказать? Тебе не приходило в голову, что, если исходить из этого и из множества других несоответствий, может случиться так, что я рассказываю тебя?» — как рассказываю себя самого», — о ком бы ни шла в данном случае речь. «Менелай! Протей! Елена! Откуда нам знать, а вдруг мы всего лишь фигурки, искусно вплетенные Пенелопой в ткань отцовского савана, который она при свете ткет, во тьме же снова распускает?» Вот эдак огрызнувшись на засранца, я снова ухватил клубок моей запутавшейся (повествовательной) ткани:

«“«Что тут, собственно, происходит?» — поинтересовалась Елена”».

«“«“Атрид! — возгласил многоликий Протей, — Уж не думаешь ли ты, что я не слышу, о чем тебя спросит через несколько недель жена, когда ты уже успеешь вернуться из Египта, подставишь парус попутному ветру и прижмешь ее к палубе со свежей байкой на устах о том, как вы, ваше величество, поймали искренне вашего на пляже! И ты поосторожнее веди себя с дочкой вчера, я тебя предупреждаю! Мы, ясновидящие…”»”»

«“«“«Мой следующий совет, — присоветовала мне Эйдотея, — тебе нужно будет воспользоваться нечеловеческой формой. Затюлень себя и запечатай». Да, кстати, как так получается, — спросил я у Протея. — Ты спрашиваешь, о чем ты спрашиваешь у меня голосом Менелая, и моими же собственными устами, как будто я сам себя об этом спрашиваю?» Ибо так оно с того момента и пошло: я изрекал его речи, даже и сейчас вы слышите, как я их изрекаю». «Ну, да и бог с ним!”» — «Это кто сейчас сказал: «Ну, да и бог с ним!»? — спросил Писистрат. — Твоя жена? Эйдотея? Ловкий на каверзы Протей? Голос был твой; а чьи слова?» — «Не важно, бог с ним». — «А может быть, могло ли так случиться, что Протей преобразился из зеленого древа вовсе не в воздух, а в стоящего на фаросском пляже Менелая, а следом — в Менелая, который держит в объятиях Морского Старца? И не может ли случиться так, что все повествователи, которым ты даешь напрокат свой голос…”» — «Не важно, бог с ним», — говорю я.

Что за важность. «“«“«Расставшись наконец-то с конским брюхом, — обратился я к чешуйчато-прохладной Эйдотее, — мы очутились в пропитанном дурманом сна сердце Трои. Каждый занялся своим, заранее спланированным делом: одни вскрывали глотки часовым, другие отворяли ворота, третьи заставляли троянцев испить до конца горькую чашу смерти и зажигали от сигнального огня смоляные факелы, чтобы спалить город. Я же направился прямым ходом в опочивальню Елены, вместе с Одиссеем, который как назло напомнил мне о том, как она любит предаваться любви при свете ночника»”»”».

«“Откуда…”»

«“Я узнал, которая из комнат — ее? Да потому что во всей Трое горели только два огня: один сигнальный, зажженный на могиле Ахилла Синоном, верным перебежчиком, а другой едва мерцал из спальни в верхнем этаже, в доме Деифоба. Взяв курс на первый, Агамемнон вывел флот к самой Трое, я же летел на огонь супружеской измены, все ярче распаляя у себя в груди зажженный от него факел мщения”».

«“«“«Почему…»”»”»

«“«“«Одиссей составил мне компанию? Слава Зевсу, что составил! Потому что, прерванный на самом пике страсти, Деифоб впал в такую ярость, что сражался за десятерых»”»”».

«“«И не только сражался…»”»

«“«Но я был ему под стать, я был ему под стать, — настаивал я, — и все это время только и думал о том, как бы улучить минутку и погрузить мой меч в Елену, которая, во всей своей убийственной красе, съежилась, прикрывшись простыней, за широким ложем, с кинжалом в руке. Мы долго бились…»”»

«“«“Не слишком ли много вопросов задает моя дочь», — озаботился Протей…”»”»

«“А вдруг, — полюбопытствовал Писистрат, от имени которого я дал себе обет принести в жертву критической музе вола, — Эйдотея — это и есть Протей, только замаскированный, который приплыл на фаросский пляж для того, чтобы, следуя невнятной для смертных логике, организовать свою собственную поимку? И откуда у любовников в постели ни с того ни с сего взялось оружие? Я имею в виду…”»

«“«Кинжал, — сказала Елена, — всегда лежал у меня под подушкой; а Деифоб никогда не снимал в постели перевязи с мечом. Но вот насчет съежилась — это неправда; просто простынка все время с меня сползала, а под ней, сам понимаешь…»”»

«“«“«“Сними ее!” — крикнул быстрый умом Одиссей. Я еще долго не мог понять, что у него на уме, поскольку рубился в капусту с Деифобом. Наконец, быстрым, почти неуловимым движением мой друг сам ее обнажил — наполовину. Наши мечи застыли над головами; словно примедуженные, мы целую секунду стояли, не трогаясь с места. Потом, в один и тот же миг, мы с Деифобом кинулись к нашей жене, Одиссей метнулся в сторону, из положения сидя, у ног Елены, куда он стянул простыню, кинжал Елены опустился, и душа ее последнего любовника с легким писком отлетела прочь, дабы воссоединиться с ей подобными»”»”».

«“Ее последнего любовника! — воскликнул Писистрат. — Ты хочешь сказать…”»

«“«Совершенно верно, — сказала Елена. — Я сама его убила, мужа, лучшего, чем многие иные»”».

«“«“«А потом Одиссей…» — начала Эйдотея”»”».

«“«“«А потом Одиссей испарился, и я остался один на один с Еленой топлесс. Мой меч по-прежнему торчал вперед, готовый искромсать ее, склонившуюся над Деифобом. Когда он закончил наконец отход в мир иной, она поднялась и одной рукой (другая поддерживала простыню вокруг талии) приподняла грудь, навстречу моему мечу»”»”».

«“«Я тебя умоляю», — умоляющим тоном сказала Елена”».

«“Которая Елена?” — воскликнул Деифоб».

«Я заколебался… “Прошла минута… «“Моя жена несмело улыбнулась… «Меч мой опустился. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого фонтана красоты; и вцепился в сей фонтан, дабы не дать ей смыться. «А ты похудел, Менелай», — сказала она. — «Готовься к смерти», — дал я ей последний совет. Она тихим движением понурила голову…»”»”»

«“Разве, сэр, вы могли это видеть, ведь ваши глаза были…”»

«“«“«Мой следующий совет», — сказала Эйдотея”»”», — в очередной раз прервав Писистрата…”»

Передышка.

«“«“«Я прикоснулся лезвием к божественной груди, между собственными пальцами, и провел под всеми парусами перед внутренним взором, перед слабеющим пламенем ярости, флотилию свершенных ею смертных преступлений. Возьмись всего лишь перечислить, перед тем как проткну ее мечом, имена кораблей и капитанов, которые она отправила ко дну, ее жизнь затянулась бы вплоть до менопаузы; а потому я не стал тратить времени на околичности; и прежде чем убить ее задал один-единственный вопрос: «С последним своим вздохом скажи мне: “Почему?”»”»”»

«“(«) («((«Что?»))») (»)»

«“«“«“Почему?» — повторил я», — повторил я», — повторил я», — повторил я», — повторил я», — повторяю я. — «“«“«И женщина, со смущенной, как у невесты улыбкой и тихим воркующим голосом ответила: «Что почему?”»”»”»

«“«“«Быстрее, чем Афина припечатала воинственной медью сицилийского выскочку Энкелада, Посейдон — нисиросского бунтовщика Полибата, я запечатал свои открывшиеся было глаза; надежнее, чем змей морской Лаокоона, чем Геракл Антея, я прижал к себе и к острию меча Елену, которой — пока за окном гибла Троя — я всю ночь напролет пересказывал, от коня к коню, всю нашу долгую историю, чтобы прийти в конце концов — так же как сам я вечером пришел — к зенице и единственному средоточию всего и вся…». (»((»(((»))))))

«“«“«“От Зевса и от Леды, — начал я, так, как будто не был Менелаем, а Елена Еленой, — яйцерожденная Елена была прекраснейшей женщиной на земле, и все мужи ее вожделели. Когда Тиндарей объявил, что она может выбрать себе в мужья кого сама захочет, на всем полуострове не осталось ни одного неженатого принца, который не счел бы прямым своим долгом разбить лагерь прямо у ее крыльца. Одиссей там был, и могучий Аякс, афинянин Менесфей, отважный Диомед; мужи, великие оружием своим, или храбростью, умом, мошной или славой; достойные прекраснейшей женщины на свете. Один лишь Менелай даже и не пытался за ней ухаживать, хотя его брат Агамемнон, уже к тому времени женатый на ее роковой сестре, из чисто дипломатических соображений посватался от его имени. Умом ему было не равняться с Одиссеем, яростью — с Ахиллом, мускулатурой — с любым из Аяксов; Менелай ничем особенным не выделялся, если не считать того упорства, с котором он, несмотря ни на что, цеплялся за мечту обнять в конце концов Елену. Он знал, кто такие его соперники — гораздый на хитрости Одиссей, большой во всех отношениях Большой Аякс, и так далее. А он кто такой? Тот, чей взгляд, во время свадебного пира Агамемнона и Клитемнестры, запечатлел светлый образ Елены, невестиной дружки, чтобы никогда с ним более не расставаться? Пока все прочие трудили языки и ноги, он трудил голову, играл в принца-мыслителя, пытался от нечего делать совладать с одной норовистой истиной: те, кто был доступен твердой хватке его воображения, — то есть, по сути говоря, все, кроме Менелая, — казались ему в конечном счете персонажами вымышленными, и только он один, недоступный, был окончательно реален”»”»”».

«“«“«“Представьте себе его чувства, когда однажды, ранним весенним утром, до него дошла весть о том, что осажденная всеми принцами и умасленная всеми елеями Елена выбрала — его! Несмотря на яркий утренний свет, он все еще спал и видел во сне, как обычно, ее безупречные формы; глашатай брата вошел, без единого слова возложил ему на голову венчальный венок Елены и двинулся в обратный путь. Менелай все никак не мог открыть глаза, он цеплялся за свой сон — который между тем впервые так и норовил от него ускользнуть. Напуганный, он проснулся и обнаружил на своем челе верховую корону любви”»”»”».

«“Ого!”»

«“«“«“В ужасе он окликнул посланника: «Менелай? Менелай? Но почему из всех принцев именно Менелай?» И человек ответил: «Не спрашивай меня»”»”»”».

«“«“«“Теперь представьте себе его чувства при дворе Тиндарея, когда жертвенный конь был уже расчленен и готов для принесения клятвы, а все, кто были лучше его и проиграли, ворчали по углам, — и когда он обратился с тем же вопросом к Агамемнону, чтобы получить тот же самый ответ. Ушлый Одиссей заставил-таки женихов принести клятву; они стояли плечом к плечу среди разъятой на части жертвы, а Менелай играл роль благодарного победителя, скромного человека, державшего победу на выборах, и, покуда их благодарил, не переставая думал про себя: А сможет ли он с таким же успехом сыграть роль любовника? Кто был тот, что сомневался? А кто спрашивает?”»”»”»

«“«“«“Теперь вообразите его чувства в первую ночь, когда и празднество, и жертва остались позади, певцы отпели свой эпиталамий и он оказался лицом к лицу со своей грезой, но только во плоти! Похожая на сон, она без единого слова обручилась с ним, без единого слова вышла за него замуж; теперь, не говоря ни слова, она повела его в опочивальню, скинула златотканое покрывало и осталась стоять перед ним — еще ослепительнее, совсем золотая. Чтобы не умереть на месте от ее красоты, он закрыл глаза; чтобы не умереть от того, что он не с ней, он ее обнял. Представьте себе его чувства!”»”»”»

«“У меня два вопроса”,—влез настырный Писистрат…»

«“Один! Один! — «“«“В опочивальне стояло роскошное ложе; едва не потеряв сознания, он медленно опустил ее на простыни, а в горле у него сам собой хрустнул вопрос: «Почему?»”»”»”».

«“«“«Почему?» — спросила Эйдотея”»"».

«“«“Почему почему?” — эхом откликнулся Протей»”».

«“Мои вопросы, — занудствовал Писистрат, — имеют отношение прежде всего к манерной риторичности вашего рассказа и к смещению повествовательной точки зрения”».

«“«“Наплюй на этого придурка!” — приказал с фаросского пляжа Протей»”».

«“А откуда Протей…” — «Ясновидящий». — «Точно». — «Мнения, высказанные в изложенных выше речах, не обязательно совпадают с точкой зрения рассказчика».

«“«“«“«Почему ты вышла за меня замуж?» — спросил у жены Менелай”,— сказал я жене. — «Уменьями — не равняться же мне с Диомедом, искусностью с Тевкром, и так далее?» Она положила его правую руку себе на левую грудь»”»”»».

«“«“«“«Почему именно я?» — воскликнул он снова. — «Беспощадностью не мне равняться с Ахиллом, и так далее!» — Жест, которым она прижала к себе его вторую руку, расплавил бы камень”»”».

«“«“«“«Говори!» — приказал ей он. Она прошептала: «Любовь»”»”»”».

«“«“«“Невообразимо! Что за термин! Он с трудом удержал рвотный спазм. Как может Елена любить человека, которому не равняться в благости с Филоктетом, и так далее, и которого она, ко всему прочему, и видела-то до свадьбы всего один-единственный раз и с которым до самой этой минуты не успела ни словечком перемолвиться? Но больше она ничего не сказала; чем больше он на нее давил, тем холоднее она становилась, она, только что являвшая собой воплощение страстного пыла — до того, как он задал ей свой вопрос. И он не стал лезть дальше, он проявил терпение, однако любопытство не давало ему покоя; как он мог познать ее и не знать, как познание стало возможным?”»”»”»

«“«“Давай-ка ближе к делу!”»”»

«“«“«Не спеши!»”»”»

«“«“«“Он крепко держал ее в объятиях; волей-неволей она привлекла его к себе; до сей поры я чувствую ее, как тогда, Менелая не стало, и с тех пор он так и не воскрес. И — в его раскрасневшееся ухо — она шепнула: «Почему я вышла за тебя, которому не что-то там с кем-то, и так далее?»”»”»”»

«“«Именно это я и хотел узнать»”».

«“«“«“«Говори!» — выкрикнул Елене Менелай в супружеской постели», — я напомнил Елене в ее троянской спальне», — я исповедался Эйдотее на пляже», — я заявил Протею у входа в пещеру», — я удостоил Елену признанием на корабельной палубе», — сказал я наконец Писистрату в моей спартанской гостиной», — говорю я, кем бы и где бы я ни был. И Елена мне ответила:

«“«“«“«Любовь!»”»”»”»

«“«“«“Он уступил, он уступил, как будто это был приказ. Она провела его еще раз в Элизиум, чтоб он увял навечно между невянущими асфоделями; его неуемное любопытство одно осталось начеку; когда он пришел в себя, оно по-прежнему тихо, но внятно, вопрошало: «Почему?»”»”»”»

И разве я не взывал с тех пор ежечасно: «Ведь я же спрашивал у Писистрата (с Телемаком), “Не кричал ли я распростертой на палубе Елене, «Поверьте, я на этом самом месте спрашивал Протея, “Неужто ты не задавал вопроса самой Эйдотее, кричал я на нее или нет, «Глаза мои не видели, но меч — наизготовку, когда я допытывался у освещенной пламенем Трои Елены, “Не кажется ли вам, что Менелай и его невеста в один голос крикнули: Любовь/”?»!”?»!”?»!”?»

«“«“«“Так прошла ночь, прошли дни и ночи: секс, перемежаемый загадками. Она сожгла его дотла, он играл роль мужа, покуда окончательно не изнемог, и только голос его повторял идиотский вопрос: «Почему?»”»”»”»

«“«“«Что за вопрос?»”»”»

«“«“«А ответ?»”»”»

«“«“«“И так семь лет, или около того, не слишком частые беседы, что-то с этим браком не заладилось. Он мог удержать Елену; как удержать Менелая? Любить легко; но быть любимым, как если бы ты был реален, за счет всех прочих: ужасная тайна! Невыносимая ответственность! Для нее слово Менелай означало нечто вполне узнаваемое, как для него — Елена. И как же с этим быть? У них родился ребенок…”»”»”»

«“«Прошу прощения, — перебила его, четверть века спустя, Елена, с решетки кормового люка. — Отец всех смертных Зевс зачал во мне Гермиону, приняв твое обличье. Такой уж он у нас, и все об этом знают; и нечего тут дуться, претендовать на что-то…»”»

«“Я попросил у нее прощенья, и настойчиво, прямо как в Трое, продолжал гнуть свою линию: «“«“Ее зачал не Зевс в образе Менелая, и не Менелай в облике Зевса; это был Менелай в образе Менелая, маска, за которой все меньше и меньше остается, что маскировать. Он играл роль мужа, отца, повелителя, гостеприимца, и хватка его все слабела; он мог представить любимым кого угодно, о вкусах не спорят, но только не собственное тайное я. За чашею вина он тайком выспрашивал гостей дома: «Как ты считаешь, почему она вышла за меня, коему обилием коней никак не сравниться с Диомедом, и так далее?» Никто не мог ему ответить. И вот настала ночь, когда сомнение не пустило его к ней в постель. Еще одна…”»”»”»

Передышка. Прошу прощения.

«“«“«“Естественно, она его спросила: и так далее. Если бы только она заявила ему: «Менелай, я вышла за тебя по той простой причине, что из всех моих знакомых позолоченных шутов ты менее всех способен отвлечь меня от моих любовников, коих нескончаемая, наступающая друг другу на пятки череда проходит меж моих колен с тех самых пор, как мы впервые встретились». Разве не сделался бы чище воздух Лакедемона! Одержимый позором и яростью, он бы спалил постель — с нею заодно! Или если бы она сказала: «Менелай, ты славный человек; ты мне нравишься, и я просто не смогла бы жить ни с кем другим. Чего женщина ищет в муже: хозяина дома, рачительного и не скупого, собеседника, способного тебя понять и подходящего отца своим детям, от кого бы ни были они зачаты, — короче говоря, помесь брата, любящего папочки, приятеля. Чего ей совершенно не хочется видеть, так это сходства с любовниками, ночью они восхитительны, днем — невыносимы: я имею в виду безудержную власть желания, непредсказуемость, резкость, повышенную эмоциональность, причем чувства могут быть самые разные. Чего-чего, а этого ты, слава богу, лишен напрочь». Разве это не мобилизовало бы его, не поддержало в нем силы! Но «Любовь!». Что делать человеку в подобной ситуации?”»”»”»

«“(«((“(((«“Хм-м…”»)))”))»)”»

«“«“«“Он спросил у принца Париса…” — “Ты что, серьезно!”» — «Клянусь Зевсом!”» — «Клянусь Зевсом!”» — «Ты что, серьезно!”» — «Ты не шутишь?”» — «Клянусь Зевсом», — говорю я сам себе, сказал я всем, за исключением пришпиленной острием меча Елены: “Да, я так и сделал”»”»”».

«“«“«“Клянусь Зевсом, — сказал я пришпиленной острием меча Елене, — он так и сделал. Он знал, конечно, что у мерзавца и руки и глаза просто места себе не находят — стоит только Елене; он был не слепой; уже восемь дней длился праздник, устроенный в честь него, приехавшего незваным, и все это время он ел глазами хозяйку, пил из ее кубка, писал на столешнице послания, пальцем в пролитых лужицах вина. На девятый день она попросила Менелая прогнать его прочь. Но тот признался», — я признался», — я признался», — я признался», — и так далее — «что при всех прочих, мерзавец ему симпатичен…”»”»”»

«“Зевсе милосердный!”»

«“«“«“Молодой, богатый, красивый, как бог. Сын царя Приама; чаровник, нахал, затейник…”»”»”»

«“«Лучше не напоминай о нем!»”»

«“«“«Однажды ночью Елена рано отошла ко сну, к себе в опочивальню, вторая дверь налево, и так далее, а мужчины остались пить вдвоем. Менелай долго следил за тем, как Парис следит за тем, как уходит его жена, а потом внезапно задал свой коронный вопрос: как так вышло, что некто, коему не это и не то ни с тем и не с этим, все ж таки то да се, и что мог означать ответ его жены. «Настоящая тайна», — согласился Парис; — «И что ты говоришь, она всякий раз тебе отвечает?» — и Менелай указал на искомое слово, на неотвязную свою судьбу, написанное как бы невзначай Парисом за обедом на столе, в лужице красного сардонического”»”»”».

«“«“«“«“Вопроси оракула, — присоветовал Парис. — Есть один, довольно сносный, в Дельфах. — “Я уезжаю на Крит, — сказал Елене Менелай за завтраком. — Дедушка умер. Катрей. Присмотри тут за хозяйством»”»”»”».

«“«“«“«Любовь!» — взмолилась она, распахнув на себе одежды. Менелай заткнул себе глаза и уши, и погнал коней на север”»”»”».

«“На север? Он же собирался на Крит…» — «В Дельфы, в Дельфы, — «“ «“где он спросил оракула: «Почему, и так далее?» — и получил в ответ: «Другой под стать ей стать не смог бы»”»”»”».

«“«“«“«“То есть!» — вскричал Менелай», — и я то же самое», — и так далее. — «“«Под стать? Под стать ей? Как любовник? Защитник? Муж? Не могли бы вы выражаться яснее? Кто я такой?»”»”»”»

«“«“«“Задавать вопросы больше смысла не было, и он карьером понесся назад в Лакедемон. Он снова обнимет ту, что выбрала его, пугающую, невероятную, стиснет так, что у нее перехватит дыхание, и больше не отпустит, и посрать на понимание; это будет настоящая брачная ночь, без отдыха и срока; их сказка начнется сначала. «Менелай вернулся!» Его крик огласил опустевшие залы”»”»”».

«“«“«“Одиссея перехитрили, с Ахилла сняли женское белье, Агамемнона призвали на действительную военную — и каждый сказал ему: «Отпусти ее с миром».

И Менелай в ответ: «Не могу». Что он чувствовал? Эпическую нерешительность. И дело было не в том, что она бросила его ради Париса. Война не любовь. Десять лет он играл роль разъяренного изменой супруга, бешеной мидией вцепившись в западную куртину Приамова града, оглашая боевым кличем поле Ареса. Плевать, что она прогуливается по сторожевым башенкам рука об руку со своим троянским кобелем, начхать, что каждое лето пузо у нее надувалось новым ублюдком. Когда-то любопытство было главной его страстью, теперь поулеглось и любопытство. Когда наконец, на девятый год войны, он встретился лицом к лицу с Парисом в поединке, он задал свой вопрос исключительно ради формы. «Я не спрашиваю, почему она уехала с тобой, — он попридержал удар, — Но вот, что ты мне скажешь, когда я тебя проткну: не говорила ли тебе Елена, пока вы с ней обжимались и кувыркались в постели, как так вышло, что прежде прочих она все-таки выбрала меня?» Парис ухмыльнулся и прошептал сквозь предсмертные судороги: «Любовь». Афродита похитила его от самых врат смерти; и по-дурацки ухмыльнувшийся Пандар уязвил Менелая стрелой в бок ничуть не более точно и больно, чем это старое слово. Бой вспыхнул с новой силой”»”»’’».

«“«“«“Настала вороная ночь; Парис погиб, и Елена пришла потешаться под конское брюхо с новым своим приятелем, Деифобом. Натешившись вволю игрой в миссис Такой-то Греческий Герой и Этакий-то Царь, она наконец сказала своим собственным голосом: «Ты здесь, Менелай? Тогда, будь добр, послушай: в ту ночь, когда ты меня бросил, я бросила тебя, ушла под парусом прочь вместе с Парисом и с твоей казной. На первой же стоянке я стала гаванью его страстей; мы воздвигали храмы Афродите-Соединительнице. Я была княгиней вожделения, он — князем; от Греции до Египта, от Египта до Трои мы стирали любовью на нет гребные скамьи корабля. При помощи отваров и заклятий я девять лет не давала огню его страсти увять, заставила всю Трою и всех, кто ее осаждал, пылать моим телом. Педерасту Ахиллу грезилось, как он проткнет меня — но не мечом; не успел остыть Парис, горячий Деифоб уже занял на мне его место: тот самый, что и сейчас, возбужденный вашей деревянной придумкой, кроет твою Елену, пока она с тобой беседует. К кому бы это — совсем недавно — бегал в Трою проныра-Одиссей, и все то время, покуда обрабатывал меня, нашептывал мне на ухо самые грязные греческие непристойности — ах, я так устала от троянской речи! Еще, божественный Деифоб, еще! Ах!»”»”»”»

«“«“«“Вне себя от ярости, Менелай готов был надорвать и конскую утробу, и свою собственную, если бы предусмотрительный Одиссей не заткнул его, не запечатал словами: «Эта шлюха уже сыграла роль Клитемнестры и моей Пенелопы; теперь играет Елену». И они сидели тихо, в убийственном молчании, пока богам, улыбчиво-благосклонным к Трое, не надоела эта игра и любовники не вернулись в свою опочивальню. Тогда Одиссей отнял руку у Менелая ото рта и сказал: «Она должна умереть». Менелай сплюнул. «Вспори ее сам», — не унимался итакиец, — играть — так играть до конца»”»”»”».

«“«“«“Конь смерти засрал город греками; Менелай скрипнул зубами, вынул меч, передумал. Сыграв с начала до конца его неблагодарную роль, я хочу услышать одно-единственное слово, прежде чем перережу твое безупречное горло. Что имел в виду не ведающий лжи оракул? Почему ты сама знаешь что само собою разумеется кого и так далее?”»”»”»

«“«“«И сиплым шепотом ответила моя жена: «Ты знаешь, почему?”»”»”»

«“«“«Я с хрустом кинул меч в ножны, она подхватила халатик, я поволок ее на корабль сквозь пламя и проклятья, она свела колени, и вот я рыдаю на фаросском пляже, мне жаль, что я не умер, как, ты сказала, тебя зовут?»”»”»

«“«“И сказала Эйдотея: «Эйдотея». Я замялся, я закашлялся; «Я не мужчина, — промолвил я в конце концов, — когда-то я им был». — «Рекомендую замаскироваться, — сказала она. — Если же личина твоя слишком воняет, рекомендую амбросию. Мой шестой совет: амбросией не злоупотреблять; мой седьмой…» — Я так яростно плел свой рассказ, что запутался; где я был? То же самое и с маскарадом: когда настанет нужная минута, смело сбрасывай с себя все маски — и вперед…» Если схватить ее папашу, пояснила она, он станет сперва превращаться в животных, потом в растения и в винноцветное море, потом вообще не скажу во что. Если отпущу хоть на минуту, останусь здесь навечно; в противном случае он превратится вновь в Протея и расскажет мне все то, о чем я так страстно желаю услышать”»”».

«“«“«Держись, — сказала она, — это самое главное». Я спросил, чем обязан ее семикратной помощи и подсказке; она лишь улыбнулась мне в ответ — ненавижу эту женскую манеру — и ушлепала прочь вдоль прибойной волны. И вот сегодня, благодаря подаренным ею тюленьим шкурам и дезодоранту, я к тебе и подобрался на расстояние прыжка. Тут ты и попался. Впрочем, ты, должно быть, и без меня все это знаешь”»”».

«“«И сказал Протей моим голосом: «Что я знаю, чего не знаю, не твоего ума дело. А теперь отпусти меня, смертный, и я скажу, что стоит между тобой и тем, чего ты страстно жаждешь». Вот такая у него манера выражаться. Я не отпустил; он взбеленился: у меня, мол, есть одно-единственное достоинство, то же самое, что у кусачей черепахи, которой уже и башку отрубили, а она челюстей все равно не разожмет. В качестве предисловия к моему собственному уроку, он помучил меня свежими новостями с родины; как Агамемнону, Идеменею, Диомеду и прочим наставили рога поганые пацифисты и выскочки; как Клитемнестра облагодетельствовала моего брата не только рогами, но и топором? как неверная Пенелопа, прослышав о том, что Одиссей целый год спал с Киркой, а потом еще семь — с Калипсо, обесчестила его, отдавшись по очереди всем ста восьми женихам, девяти домашним прислужникам, Фе- мию-сказителю и козопасу Меланфию…»”»

«“Что такое? — вскричал Писистрат. — Телемак клянется, что они не слышали ни слова об отце, с тех пор, как он покинул Трою!» — «У пророков вечно путается в голове прошлое и будущее», — ответил я: «Не исключено, что миссис Одиссей нарезает круг за кругом именно сейчас, пока сынишка в отъезде. Но сдается мне, он знает, какую путаную пряжу прядет его мамаша; иначе бы он не сидел сейчас молча, а обозвал бы и меня, и Протея лжецами — или рванул бы на Итаку». Вот тут-то он и попался, некто: а дальше. — «А дальше, — «“А дальше», — сказал я Протею: «Почему я никак не могу выбраться с этого пляжа, и лечь на обратный курс, домой? Я устал держать в объятиях Зевс знает что; мидии на моих ногах обросли потомством; и разум мой, и руки онемели; наши бороды срослись и спутались; и речи твои, скользкие как рыбы, текут из моих уст, голосом Менелая. Зачем я сцепился с тобой? Что заставляет ветер дуть только с севера и обращает мою жену в ледышку?”»”»

«“«Протей ответил: «Ты задаешь слишком много вопросов. Не Афина преследует тебя, но Афродита. Оставь Елену здесь, со мной; возвращайся к устью великой реки Египет. И там, где от источников лесных в далеких и ужасных джунглях с водой пришедший плодородный ил заквашивает море, как вино, на радость вашим греческим поэтам, — такая уж у него манера выражаться, — устрой ты Афродите гекатомбу; проси прощенья у любви за недостаток веры. Елена выбрала тебя без всякого резона, ведь нет причин для истинной любви; вопросов больше ей не задавай, но обними, и ты увидишь, как тут же переменится погода. Пусти»”».

«“«Я попытался; это было не просто; он плыл и таял, маленьким этаким Нилом слез — моих слез. Потом прямо под берегом вынырнула Эйдотея, если только это была не ты…» — Напалубная Елена. — «Не он ли превращался в Эйдотею? А в Елену? Может быть, мне просто еще раз наставили рога, старая соль на привычные раны? Вспомнив свой жестокий урок, я задраил глаза, рот, ум; стиснул зубы и кормило, и пошел вверх по Нилу. Река переменилась до неузнаваемости; богине извращенно-полиморфной, как породившая ее морская путина, или как старый трюкач Морской Старец, Менелай принес в жертву двух телок-близняшек: Любопытство, Здравый Смысл. Я больше не спрашиваю, почему ты выбрала меня, которому не равняться клыками с Идоменеем, и так далее; если ты станешь уверять меня, что исключительно любовь ко мне толкнула тебя в объятия Париса и обрушила мир нам на голову, я даже бровью не поведу; «Ну, в общем, н-да, конечно», — только я на это и скажу. Я не спрашиваю, почему переменился ветер, твое мнение, я сам, почему я околачиваюсь здесь наподобие, по воле и ради моего рассказа. Крепи мой конец, подымай мою мачту, вези меня куда глядят твои глаза. Я верю — всему на свете. Я не понимаю — ничего. Я люблю тебя”».

«“Упрямая Елена прорычала: «Любовь!» — Потом добавила, когда мы хором простонали: «Любовь к другому превращает человека в Эхо, но убивает — любовь к тебе. Эндемион! Семела! Ио! Адонис! Гиацинт! Любовь толкает

Одиссея в море; бедную Каллисто любили, и она превратилась в путеводное для мореходов созвездие. Ты любишь меня, чтобы наказать за мою любовь к тебе?»”» «“«Такого глубокого смыслами греческого я не слыхал со времен Дельф», — восхитился я. — «Но разве я тебя о чем-то спрашивал?»”»

«“«Что ж, я подвергну эту твою истинную любовь истинному же испытанию», — сказала Елена. Она понемногу привела меня в чувство: при помощи холодной воды и пряностей из ее нильских запасов. «Я уверена в том, что ты вполне уверен в том, — уверенным тоном сказала она, — что мы были в Трое»”».

«“Ее лекарства оказались настолько чудодейственными, что буквально через пару минут я уже сумел восстановить дыхание и покаялся в том, что — да, уверен”».

«“Она сурово кивнула. «И ты подозреваешь, что я была тебе неверна?»”»

«“«Со всей присущей мне искренностью могу тебя уверить, — сказал я, — что ни разу подобная ложь с грязью на подметках сандалий не пятнала мраморных порогов моего воображения»”».

«“«Ни с Парисом? И ни с кем другим?»”»

«“«Ты взрываешь правду из меня как Одиссей Астианака у Андромахи»”».

«“«Иначе говоря, ты считаешь себя рогоносцем»”».

«“Я покраснел. — «Строить недостойные догадки не подобает мужу, умудренному и временем, и опытом. Тем не менее, я готов признать, что, когда как-то раз, осенним вечером, ближе к концу войны, я мерз в Троянском рву и наблюдал, как ты прогуливаешься с Парисом вдоль по крепостной стене, и возле каждой груди у тебя по темноволосому младенцу, а живот набух еще одним, упомянутый тобою термин промелькнул единожды у бастионов моей мысли, подобно летучей мыши в сизых илионских сумерках. Но может быть, мое суждение было неадекватным, ибо хитрая рана, которую нанес мне покойник Пандар, отравляла мой организм и мой разум…»”»

«“Елена осушила поцелуем мои давшие было течь глаза и сказала: «Муж мой, ни разу в жизни я не бывала в Трое»”».

«“Более того, — добавила она примерно через час, когда боцману уже почти удалось подавить вспыхнувшие на корабле беспорядки и рассадить команду обратно по гребным скамьям, — ни разу в жизни я не отдавалась ни единому мужчине, кроме тебя”».

«И ответил измотанный за ночь сын Одиссеев: “Твой рассказ заставил нас всю ночь не сомкнуть наших глаз, Менелай, и радость придет с ним на измученную женихами Итаку. Время ехать. Проснись, Писистрат. Наше почтение Гермионе, тысяча поклонов ее волшебнице-матери”».

«“А мое передай, — ответил я, — твоей матери, целомудреннейшей из матерей, музе и великой искуснице в науке плетения всяческих тканей и уз — к коей я и отправляю тебя, дабы ты пересказал ей историю моей кругосветки. Яблочко, скажем так, падает недалеко от яблоньки, и она, как и ты, не сочтет ее ни излишне простой, ни излишне краткой, хоть мы и добрались до развязки всего-то навсего за одну ночь. В ее собственной, я в том не сомневаюсь, ничуть не меньше узелков и хитросплетений — однако же в сравнении с историей твоего отца бледнеют обе; какие только чудеса и великолепные случайности не помешали ему вовремя доплыть домой! В сравнении с тем, что он расскажет в свою первую ночь на Итаке, этот рассказ — что Малый Аякс пред Большим”».

«Промолвив так, я одарил их и отправил восвояси, в Нестором обильный Пилос и к свиньями богатым пажитям, любезным сердцу Одиссея; а сам вернулся туда, где обмануть меня никто не сможет, в свое повествовательское кресло. Там я застал восставшую ото сна Елену, в утреннем пеньюаре, — она с довольным, я бы даже сказал — отчасти пресыщенным — видом томила на свежих угольях две чаши вина с травами. Я чмокнул ее в ушко; она проворковала: “Не надо”. Я наклонился, чтобы ее обнять; “Ты сейчас разольешь вино”. Я надавил, подтолкнул ее обратно, к спальне. “Пусти меня, любовь моя”. Да ни за что на свете, так я ей и сказал; она вздохнула и улыбнулась, женщина, я не так понял, это просто подарок, забава, хобби, игрушечная лошадка, я закрыл глаза, ну, началось: “Менелай, держись”.— “Все, — я сказал, — мне ясно теперь, как день”».

Прозревший Менелай держал лишь самого себя, отчаянно и одиноко. Никто не может дважды войти в один и тот же Нил. Когда я понял, что в какой-то момент, там, на пляже, Протей стал Менелаем, который держит Морского Старца, Менелай исчез. Потом я понял, что и Протея как такового более существовать не может, поскольку теперь он с равной же долей вероятности является и попыткой Менелая удержать его, и повествованием об этой безнадежной попытке, и голосом, который ее пересказывает. Умер Аякс; Агамемнон; все мои друзья — и только я не могу умереть, мне повезло меньше всех; скелет Менелая давно обглодали черви, но голос его все плетет и плетет небылицы, несмотря ни на что, сам себе. Это не мой голос, я и есть этот голос, меня больше нет, все изменилось, переменилось, перепеременилось, ушло. И голос тоже, даже и он подвержен изменениям, он грубеет, теряет магнетизм, становится скрипучим, несвязным, пустым.

Ни разочарования, ни страха я не испытываю. Менелай затерялся на фаросском пляже; его больше нет, и так, возможно, даже лучше для него, как для рассказчика его увлекательной повести. Ибо, когда исчезнет голос, он и станет — повестью, историей его жизни,

которой все равно без него не обойтись, когда бы, как и кем она ни была пересказана. А затем, когда, как то и должно всякой повести, всякому повествователю и всякому предмету повествования, история о Менелае тоже уйдет в песок, через десять или через десять тысяч лет, я все-таки ее переживу, я, в последнем ужасающем обличии Протея, в нелепом Элизиуме того, кто под стать Красоте: как абсурдная, неизбывная возможность любви.

Когда взошла заря, сосцов

Елены несравненной багрянее,

каковые, если честно, болтались бурдюкообразно у нее в межножье и цветом были пегие, как и вся ее кожа, на коей пишу,

Покончил счеты с жизнью. До точки дописал шедевр. И канул во глубины.

Воззвал к бессмертной музе:

И умереть. И, наконец, уйти. Стезею мертвых, дабы проросла трава

Сквозь ребра, но не раньше чем передние слова запишет, вдохновленные осадком, остатками на самом донце музы, которую, коль будет на то воля Зевса, он все-таки еще разок попользует, прежде чем запечатать ее с богом и отправить восвояси по воле волн, сосуд безнадежной надежды. Последней Песенкой Пивца.

Я начал с середины — где, кстати, и закончу, поскольку до сей поры у моей арестованной истории, к сожалению, нет никакого dénouement[53]. Бог знает, сколько времени я обходился без письменных материалов, пока не настало сегодняшнее утро, не говоря уже о том, сколько времени вообще я провел, предательски оставленный на этой Зевсом забытой скале, в самой середине Нигде. Именно здесь я и начал, в самой середине Нигде, когда меня обманом выманили на берег, с девятью амфорами микенского красного, и оставили на произвол собственных моих придумок. За прошедшие с тех примерно полдюжины лет я успел добраться до последней из них, употребив предварительно всех ее сестер по означенному выше тройному назначению; одну за другой я ставил перед собой, взламывал печать, выпивал их, родимых, до последней капли и, воспаленный их благим огнем, не только делал каждую наперсницей моей единственной и одинокой страсти, но каждой воздавал сполна за все, что она дала мне, — воздавал искусством. Они питали меня и вдохновляли; я по самое горлышко наполнял их собой, своей страстью, а затем отправлял в плаванье, в сторону большого мира, груженных плодами нашей буйной совместной фантазии. Их имена доныне звучат мне, как песни былых времен: Эвтерпа! Полигимния! Я помню стройную шейку Терпсихоры, бесподобные плечи Урании; во сне я слышу иногда, как под порывы влажного западного ветра поет Мельпомена, и по мере того, как близился к концу наш роман, ее голос делался все ниже и глубже; я снова трогаю точеные ушки Эрато, слишком хрупкие для смертной глины, вылепленные — не иначе! — руками самой Афродиты! Я улыбаюсь суровой основательности Клио, которая могла вместить больше вина, чем какая-либо из ее сестер, оставаясь при этом совершенно трезвой; я качаю головой, вспоминая о неожиданной страстности стильной Талии, как она льнула ко мне, даже будучи разбитой яростными любовными ударами. Славные создания. Я часто думаю о том, куда их занесли неверные течения жизни, и — погибли они, не выдержав столкновения с миром и временем, или какой-то новый бессердечный хозяин поставил их к себе на полку. Какие любовники утоляют ныне жажду, прильнув к их трепетным устам? Несут ли они до сих пор в своих телах вложенный мною груз, или он выброшен за борт и пропал бесследно, или же кто-то все-таки вызволил его на Божий свет?

Предвкушением Каллиопы, последней, я утешал себя в том, что вынужден был от них отречься. Невыносимое состояние для истинно влюбленного — всегда иметь перед собой объект своего томления — нагую, уравновешенную, тихую — и не позволить своим запекшимся чувствам иного утоления, нежели созерцание ее, прекрасной! Именно такой жестокий режим я себе и прописал — но тщетно, тщетно, я же не каменный, а она стояла предо мной, в край исполненная spirítus, обильная тем, чего я вожделел, слегка вспотевшая там, где солнышко лизнуло ей бок, и, как и ее сестры, божественно доступная! И вот, каюсь, настала ночь, когда нужда пересилила; я нарушил данный самому себе обет и взломал ее печать; засим последовали иные ночи (таких немного выдавалось за сезон, но, Зевс благословенный, и более того благословенный Аполлон, сколько пронеслось надо мной пустых сезонов!), когда, несмотря на все решительные самому себе запреты и проклиная собственное безволие даже в тот момент, когда силой ее опрокидывал, я мог облегчить собственное бремя за счет ее ароматного бремени. Но взять ее всю, целиком, я не решался, как не решался и отказать себе в ее богатстве, которого так страстно жаждал и которое она с готовностью бы мне уступила. До самой прошлой ночи! До нынешнего утра! Потому что за весь этот унылый и бесконечно долгий срок, которому теперь пришло время быть выставленным напоказ, мне просто не на чем было писать, не было подходящего материала, чтоб нанести на него тот труд, на который — я в том поклялся — она должна меня вдохновить и которым, в последнем акте нашей любви и моей бренной жизни, я ее нагружу.

Каллиопа, приди, остуди мою жажду; час разоблачения настал!

Чернила каракатицы, ее неясно-темный плащ; кровь сердца моего; и вдохновения вино густое; пусть знаками они покроют шкуру Елены быстроногой и расскажут: о бедах, коими Елены этой тезка в иные времена, покинув ложе Менелая светлокудрого и растворив колени для Париса, и так далее.

Давным-давно, дома, в годы ученичества, моя основная беда состояла в том, что я никогда не мог на голубом глазу произнести «Дочь Зевса, яйцерожденная Клитемнестра» и прочее в этом же роде, да и вообще в достаточной степени серьезно относиться к претензиям так называемой реальности. Я был совсем сопляк, и в голове у меня свистели сквозняки, но я все равно был не в состоянии скорчить должной постной мины в то время, как Агамемнон впаривал нам про Долг Чести, про Ответственность перед Нашими Союзниками, и все такое. Но я не собираюсь втирать очки самому себе: если я никогда не принимал всерьез мира и его занудливых забот, то потому лишь, что никогда не мог принять всерьез себя самого; а этого я сделать не мог по одной простой причине, которую для себя открыл в самом нежном возрасте, — по причине того, что жизнь — штука страшная. Любовь Меропы, Еленино блядство, вопли Менелая, Агамемнон, готовый ради сводки метеобюро нашинковать собственную дочку, — все большие и смертные страсти мужчин и женщин, волков, лягушек, соловьев; все эти дела насчет лови момент, хватай обеими руками и так далее — должно быть, они до смерти напугали меня прямо с самого начала. Пока все прочие ребята игрались с копьями, я учился играть на лире. Я не был самым записным уродом в Арголиде; у меня был бойкий ум, и слухом боги меня тоже не обидели, а еще я умел развлечь женщину. Еще бы по малой толике всех этих достоинств (и кучу смелости в придачу, и родиться поудачнее, в плане благородного семейства), и из меня мог бы выйти второй Парис; красивые девчонки западают вовсе не на записных щеголей, вроде Менелая, и даже не на отпетых хулиганов, наподобие Агамемнона: оборотистые парнишки, такие как Парис, почти по-женски изящные, с порочным взглядом, и медоточивым языком, и ловкими пальцами, именно они заставляют девичьи сердца трепетать и нанизывают первые цветы девичества как птенчиков на вертел. Афродита своих любимчиков заботами не оставляет. Пусть тот возьмет свою Елену; а этот в восемнадцать лет примузицировал к себе пастушечку Меропу, самую ладную и чистую сердцем из всех, кто только заставлял козопаса переквалифицироваться в менестреля.

Простая пастушеская жизнь и неизменная аудитория: сорок коз и нимфа, с глазами как у лани; для них я пел песни, вынужденно оригинальные и по форме, и по содержанию, поскольку к общему запасу доступа не имел. Невинный, я пел о невинности, хоть мне и казалось, что я пою о любви и о славе. Меропа ставила подойник наземь, откидывала волосы, улыбалась и слушала. В тональности, которую, как мне казалось, я придумал первым, я спел ей клятву: я покрою свое имя славой в большом и широком мире.

«Наверное, многие хотят того же», — шептала мне моя медоголовая. Но даже если бы она доказала мне, что на каждом зеленом пригорке в Греции есть свое стадо пегих коз и свой одержимый славой струнодер, меня бы это не обескуражило. Мои мечты, как и моя возлюбленная, покоились легко и вместе с тем устойчиво на простом трехногом табурете: во-первых, пусть даже я сам смеялся над ними и над неотесанным деревенским олухом, в чьей башке они зародились, они меня питали жизнью; мир был широк, как пелось в моих песнях, и города его полным-полны изысканного люда; я был безвестный деревенский виршеплет, ни знаний, ни манер, я поздно открыл в себе голос, я понятия не имел о моде, я еще не притерся ни к миру, ни к собственной шкуре — и все-таки единственное, что поддерживало меня, так это моя, безумная мечта завоевать вселенную. Моя страна была прекрасна, и пастушеская жизнь, которой жили все мои товарищи, была исполнена радостей; но если бы я не представлял себе, как однажды моя музыка вознесет меня, подобно Ориону, к звездам, честное слово, я легко променял бы эту жизнь на один-единственный бросок вниз головою в море. Ни одна другая судьба даже и близко не могла равняться с этой; я был красноречив оттого, что другого выхода для меня попросту не существовало; то, что для других могло быть глубинным велением сердца, для меня являлось единственным необходимым и достаточным условием существования. Во-вторых, как бы неотесан я ни был и сколь ни мало сведущ в людях, я не встречал человека, чья фантазия заводила бы его в такие пугающие дали, как моя заводила меня. Особенно тогда, когда я пас их в одиночестве, моих коз и мою фантазию, и всякая мирская малость вдруг оборачивалась ко мне неверной и коварной стороной: заросший оливами склон принимался гудеть, и не от пчел, но преисполнившись некой неясной и таинственной угрозой; по видимости мирные козы были, конечно же, в курсе; асфодели перемигивались и кивали друг другу у меня за спиной; гора принимала подозрительно мрачный вид; даже солнечный свет шел рябью; мои руки и ноги делались как чужие. Даже Меропа, когда подобные состояния духа овладевали мной, казалась чужой и страшной, как сфинкс: ее совершенное тело, биение жизни в нем, его дыхание повергали меня в смятение: уши! пальцы ног! Что за существо таится за этими покровами, которое не есть я, но уверяет в том, что оно меня любит? Мое же собственное тело — пещерный людоед, который проглотил меня когда-то, при рождении, целиком, и мучится с тех пор несварением; а может быть, Меропа могла видеть то, чего не видел я: кто говорит с ней изнутри, из сжатых судорогой внутренностей каннибала? Когда мы с ней, взявши пример с наших коз, изобрели любовь — когда возились в холодной воде ручьев, изобретая свои полсотни тропинок к наслаждению, и по каждой, как нам тогда казалось, до нас никто не ходил, — некий Я, отличный от того, который купался в безоблачном счастье, стоял в стороне, как пастух над козами, сжавший губы, внимательный, или падал в обморок, не выдержав тотальной чужеродности бытия.

Но третьей подпоркою мечты была мне все-таки Меропа, куда более реальная, чем я сам, хоть и сотканная двоекратно из моих же собственных грез: обжигающе острый факт ее существования, неопровержимый и вместе с тем невероятный, доказывал, когда все мои прочие козыри бывали биты, что боги избрали меня для судьбы недюжинной, необычайной. То, что дух, настолько свежий и свободный (поверьте на слово, объяснять в деталях не могу за недостатком места), да еще и заключенный в теле, способном украсить собой любое царское ложе, дарит не только слух, но и сердце, и прочие лакомые части — по сути антисолипсисту, который почитает реальным мир, реальными — все составляющие мир предметы, за исключением самого себя… Сев на меня верхом, в зарослях дикого розмарина — и раскатились бисеринки пота по шелковистой коже, как побочное следствие нашей игры, и ее золотистые волосы надо мной, как шатер, — Меропа говорила: «Я тебя люблю»; и в то время, как одно из моих я тут же продолжало фразу: «Следовательно, я существую», другое погружалось в раздумия о том, кто она такая: нимфа, которую отправили искупать вину за то, что отказала Зевсу, или обычная девушка с врожденным дефектом, отсутствием здравого смысла; третье же торжествовало: «Значит, нет ничего невозможного!» и вприпрыжку, счастливое, бежало покорять Парнас, так же просто, как только что вскарабкалось на крутую горку любовного наслаждения.

Если бы я только знал, каким густым покровом скалолазов закутана та, первая гора, и сколько среди них людей куда более опытных и ученых, чем я, что некоторых готовили к этому восхождению с самого раннего детства, и теперь они знают наизусть каждый утес, каждую расселину, а в памяти хранят предания прежних скалолазов… Но я понятия об этом не имел; вот если только тот, особенный жанр моих фантазий, где живописались все возможные трудности и разочарования, а я плевал на них на всех с высокой горки. Как деревенский юноша, не представляющий себе истинных масштабов города, искренне уверен в том, что в первый же раз, когда он ступит на городские тротуары, он непременно встретит на улице того единственного из десятков и сотен тысяч здешнего жителя, с которым случайно знаком, и противу всяких законов вероятности именно так и происходит, — точно так же и я пригнал в базарный день в Микены своих коз, чтобы продать их с аукциона, и, не смущаясь тем, что в каждом местном кабачке уже музицировал какой-нибудь профессионал, подпер плечом Львиные ворота, взял в руки лиру и запел веселую пастушескую песенку, вполне уверенный, что сама царица услышит ее и тут же кого-нибудь за мной пришлет.

В этой песне, более или менее импровизированной, рассказывалось о молодом человеке, который представляется, в первом куплете, свежеприбывшим в город провинциалом, первым парнем из малонаселенного полесья: он поет о том, какой он замечательный кавалер, прекрасная партия для самой царицы. Во втором куплете к нему обращается женщина, старшая, чем он, годами, которая говорит, что пусть по видимости она самая настоящая шлюха, на самом деле она переодетая царица; она приводит очарованного певца в затхлый номер в каком-то портовом бардаке, который, как она уверяет, есть крыло королевского дворца, только сейчас крыло перестраивают, по ее личному распоряжению, так, чтобы оно ничем не отличалось от самого настоящего публичного дома: здешние шлюшки и проблядушки, объясняет она, суть увлекшиеся маскарадом придворные дамы, а коты и прочая шушера — их переодетые благородные возлюбленные. Что, нашему менестрелю маскарад показался слегка избыточным? Он не должен забывать о том, что причуды царственных особ сродни причудам божества, они обильны и непредсказуемы по наполнению своему и по своим последствиям. А хочется ей, открывается она провинциалу в третьем куплете, чтобы он лег с ней как с обычной уличной женщиной, ибо такая уж наиновейшая мода теперь в ходу между самых изысканных дам: свой первый в этом роде опыт она решила проделать именно с ним, поскольку, пусть даже низменное происхождение написано у него на лице, он показался ей натурой более утонченной по сравнению с прочим быдлом; а для того, чтобы все было взаправду, он должен будет заплатить за ее любовь весьма высокую цену, которую она спешит оговорить заранее. Парень смеется, он согласен, он только хочет — со всем уважением — указать ей, что назначенная цена выдает в ней полное невежество в профессиональной проституции; если ей угодно добиться полного жизнеподобия, она должна принять плату совсем незначительную, которую он тут же называет. Не скрывая некоторого разочарования, дама неохотно соглашается, но оставляет за собой право получить доплату, если ее любовное искусство превысит ожидания клиента. В пятом и шестом куплетах они берутся за дело, и способы их соития описаны в пусть непристойных, но с музыкальной точки зрения восхитительных каденциях; в седьмом женщина требует и оговоренной, и дополнительной платы, но поэт в самой вежливой форме ей отказывает; ее царственное великолепие не скрыть никаким маскарадом. Откуда он знает? Все дело в том, уверяет он, что он вовсе не пейзанский хлыщ, за которого себя выдавал; он принц в изгнании и бежит от гнева могущественного царя, чья супруга была его любовницей, покуда их страсть не открылась. Умоляя изумленную и не склонную верить словам даму не выдавать его столь умело замаскировавшейся местной знати, он обещает взамен никому не рассказывать о том, как уложил в постель Ее Величество. Я выволок своего героя из борделя под медоточивые раздумия о том, кем была его партнерша: королева, переодетая проституткой, или проститутка, переодетая королевой, переодетой в свою очередь, и так далее; и тут меня схватили два вооруженных стражника и приволокли, в свою очередь, в комнату на втором этаже близлежащей таверны. Дом был убог; комната роскошна; у окна, выходящего как раз на Львиные ворота, сидела царственная дама, окруженная сонмом служанок.

Что там насчет этого певца, полюбопытствовала она: он на самом деле был принц в штатском или все-таки простой деревенский пройдоха? Меня била дрожь, но я успел разглядеть необычайно ясные глаза на остро очерченном лице. Чтобы не было видно, как трясутся мои руки, я ударил по струнам, пробежался по взъерошенной памяти в поисках подходящей рифмы, набрал в грудь воздуха и спел в ответ:

«Только не спрашивайте меня, к какого рода королеве обращаться за ответом, — поспешно добавил я, — не слишком долго пробыл я в городе, чтобы успеть понять разницу».

Служанки в ужасе прижали ладошки ко рту; дама сверкнула глазами, то ли в гневе, то ли оценив тонкость хода, я так и не понял. «Проследи, чтобы он прошел эту школу», — приказала она стоявшему в другом конце комнаты пухлому господину, судя по виду, евнуху. И тут же на ее лице появилась гримаска раздражения, она велела нам уйти и обернулась к окну, так, словно ждала продолжения концерта.

Но история не ждет, срежем лишние углы: то была Клитемнестра, собственной персоной, имевшая обыкновение отдыхать в этой комнате после того, как пройдется для собственного удовольствия по праздничному базару. Ее евнух — Главный, как выяснилось, Придворный Певец — дал мне золотую монету и велел доложиться ему через дворцовую кухню, когда я в следующий раз буду в городе, на случай, если Ее Величеству захочется еще разок меня послушать. И несмотря на реальность златовласого чуда, которое лежало у меня на груди, когда на следующий день я рассказывал о своих приключениях, я все-таки был удивлен тому, что мечты имеют свойство сбываться.

«Царь и царица, они на самом деле есть! — дивился я. — И они хотят, чтобы я для них пел!»

Пробежавшись пальчиками по моему предплечью, Меропа сказала: «Потому что ты самый лучший». Мне нужно почаще бывать в городе, согласились мы оба, может быть, даже переехать туда насовсем; с другой стороны, было бы ошибкой отказываться от моего крестьянского происхождения и диалекта, как поступают некоторые: по крайней мере в поэзии (где обитали единственные знакомые нам короли и придворные), подобные претензии всегда кончаются полным фиаско. Слава и общение с умными людьми, несомненно, в какой-то степени меня изменят, но ради них я не должен меняться по существу: Меропа придерживалась мнения, что слишком рьяная погоня за светским лоском приводит к аффектации. Это с одной стороны. С другой, казалось мне, искусственно поддерживаемое состояние первобытной невинности дает в итоге не более чем словесные выверты и прочего рода чудачества.

«Мы станем часто сюда наезжать, — говорил я ей, — чтобы не забывать, кто мы такие».

Она погладила мои пальцы, в те дни еще не затвердевшие от струн. «А царица — она очень красивая?»

Я обещал в следующий раз непременно приглядеться повнимательней. Вскоре мы сказали нашим козам последнее прости и переехали в Микены. Меропа была напугана гомоном и грохотом, обилием людей и повозок и пришла в ужас от того, какие здесь у всех дурные манеры; но я объяснил ей, что в этом и состоит часть прелести огней большого города, и она успокоилась. Каждый день, с утра до вечера, в нашей маленькой чумазой комнатенке я упражнялся в своем искусстве, которому в былые времена предавался только там и тогда, где и когда меня посетит вдохновение; что ни вечер, я отмечался на царской кухне, где околачивалась еще примерно дюжина других фигляров и певцов, которым тоже подфартило. Мне было не по себе в их обществе, и я держался наособицу, но с тем большим изумлением я слушал, как цинично они проходились по тем самым людям, которым льстили в своих стишках, и с тревогой наблюдал за той ленивой виртуозностью, с которой они исполняли друг перед другом свои номера, просто для забавы, в ожидании зова наверх. У меня и половины их искусства не было, ни пятой части свойственного им остроумия! Однако те песенки, которые я слагал на свой, деревенский лад — о деревенской мыши и мыши городской, о войне между муравьями и мышами, — встречали довольно-таки теплый прием; особенно после того, как я открыл в себе дар неявно высмеивать в подобных причудливых образах некоторые заметные при дворе фигуры — тех, кто, подобно самому царю, был совершенно глух к иронии, — и я видел, как глаза Клитемнестры вспыхивали поверх кубка с вином, как бы говоря: «Выставляй их ослами, коль скоро тебе это нравится, только не думай, что ты сможешь одурачить меня!», и монетка-другая непременно находила дорогу в мою сторону. Как лестно было безвестному деревенскому пареньку слышать похвалы своим песням из уст самой царицы и — предсказания большого будущего. Когда я возвращался домой, а случалось и так, что возвращался я уже засветло, я рассказывал моей сонной возлюбленной обо всем, что видел и сделал за день, а потом была любовь, если только прошедший день не выматывал меня напрочь, а порой, к сожалению, случалось и так. Свою первую золотую монету я отнес к золотых дел мастеру и заказал из нее колечко, подарок для подаренной мне богами; вот только я ошибся с размером, и Меропа, боясь, что она его потеряет, упросила меня носить кольцо вместо нее.

Когда-то, много лет назад, я рассказывал сюжеты просто так, чередуя изложение идей и драматизацию событий, давал характеры и отношения в развитии, накладывал слой за слоем ярких деталей и риторических красот, и так далее. Я давно уже не тот дилетант, который подпирал плечом Львиные ворота; я знаю, что к чему в моем хозяйстве. Но, боюсь, мы слишком далеко ушли от подобной роскоши, Елена и я; мне нужно выбраться к здесь и сейчас; истинная драма, для вашего покорного слуги, состоит в том, сможет ли он вообще осилить всю эту историю — пусть это не самый захватывающий в мире сюжет, но такие уж у нас дела. Моя история стара как мир, по крайней мере в данной ее части; таких в любой библиотеке пруд пруди; я стану бросать вам кости, чтобы вы нарастили на них мясо или чтобы было, чем поковырять в зубах, — воля ваша.

Я собирался написать Анонимиаду в девяти частях, соответственно (так, чтобы дать вам возможность толкнуть соседа локтем в бок и сделать подобающее наблюдение) числу амфор и, аналогично, числу муз; или же в семи частях, плюс заглавная и хвостовая части: годы моего одинокого островного житья в контексте причин и следствий. Пролог должен был задать, и, надеюсь, задал, исходный яркий образ, а также общую нарративную интонацию и точку зрения: певец, выброшенный волею судеб на некую скалу в Эгейском море, начинает свою историю, попутно следуют самохарактеристика повествователя и намеки на те обстоятельства, которые привели его к нынешнему плачевному состоянию. В частях с Первой по Четвертую эти обстоятельства должны были быть детально изложены, с Пятой по Седьмую: стадии его жизни на острове, vis-a-vis со своим поэтическим искусством — невинная словоохотливость, немое молчание, немногословное владение собой и темой, соответственно, — и, таким образом, настоящее время повествования должно было понемногу подверстаться к настоящему времени повествователя. Эпилог — нечто вроде послания, адресованного тому человеку, который, может быть, однажды, несмотря на все препоны, прочитает мой текст. Но хоть вам и предстоит прочесть ряд расположенных по порядку глав, создавались они совсем в другой последовательности: написав заглавную часть, я начал опасаться, что, несмотря на все мои расчеты, мне может не хватить места для того, чтобы успеть рассказать всю эту историю; а поскольку вся она более или менее вращается вокруг Четвертой Части (заглавная часть и три главы до Четвертой, три главы и Хвостовая Часть после), я поделил шкуру Елены надвое, дабы соблюсти должные повествовательные пропорции; затем, вместо того чтобы развивать заявленную в заглавной части экспозицию, я толкнулся от сделанной чуть раньше ремарки, начал с середины и написал Части Пятую, Шестую и Седьмую. Затем остановился в начале Хвостовой, которую оставлю чистой и запишу на ней свои последние слова, а сам вернулся к сочинению Частей Первой, Второй и Третьей, а также основополагающей Четвертой Части. Но, к сожалению, мне все-таки приходится жертвовать формой ради сути, и чаще, нежели я предполагал; по крайней мере время от времени мне придется рассказывать, а не показывать происходящее; если вы никак не можете обойтись без диалога и без метаний туда-сюда по сцене, шли бы вы лучше в театр.

Итак: в конце Первой Части имелось в виду рассказать о том, как наш менестрель, под чутким руководством евнуха, становится все более и более профессиональным художником, пока не превращается в любимого артиста Клитемнестры. Типический абзац гласит: Мы прекрасно друг друга понимали, Царица и я, в особенности начиная с того момента, когда вскрылась афера Париса и Агамемнон взялся призывать на действительную военную службу всех бывших дружков своей очаровательной свояченицы. Клитемнестру ничуть не впечатлило все это бряцанье оружием и болтовня насчет Национальной гордости — как, собственно, и меня — а на сестричку ей и вовсе было наплевать. Она всегда была в доме Тиндарея гадки утенком, наша Клити, и второй наградой для агонистов из дома Атреева; она знала, что Агамемнон завидует брату и что, пока он станет мстить за поруганную честь семьи, длинная череда троянских пленниц увидит много большее число Семейных Бриллиантов, нежели она успела увидеть за всю свою здешнюю жизнь. Жизнь в Микенах заставила ее нарастить защитные покровы, но она, как ни крути, до сих пор была шикарной женщиной; удивительно, как это она не наставила мужу рогов еще задолго до войны…

Помимо функций чисто экспозиционных, этот и подобные ему пассажи создают впечатление растущей осведомленности и заинтересованности нашего менестреля в делах двора. Его соответствующий профессиональный рост, за счет былого наивного и свежего пыла, должен быть подан в драматической корреляции с постепенным угасанием его мужской состоятельности в отношениях с Меропой (предсказанным чуть ранее в ряде символически значимых деталей, вроде промашки с колечком или того обстоятельства, что Главный Придворный Певец — евнух), хотя возможен и противоположный вариант. Меропа по-прежнему гордится успехами своего любовника, но заявляет ему в горячей и очень трогательной речи, что простая пастушеская жизнь нравилась ей гораздо больше, как, собственно и те песни, которые когда-то он пел на горных пастбищах и которые теперь вызывают в нем разве что ощущение некоторого внутреннего неудобства. Певец и сам размышляет над тем, к добру ли приведут известные перемены в его жизни и творчестве: все дело в следующем — он говорит с ней об этом, когда они как-то раз выбираются за город, чтобы навестить свое стадо, — он выбрался из деревни, но так и не сумел, несмотря на весь свой успех, стать частью придворного круга, и вот теперь он всюду чужой. Раньше он пел о козлах и о козочках так, словно они были — Дафнис и Хлоя; теперь он поет о галантных придворных любовниках как о самцах и самках. Ему сдается, что в последнее время часть его песен в каком-то отношении можно свести к простым формальным трюкам, в других преобладают вычурность и заумь; корме того, рост придворного статуса в нынешних Микенах влечет за собой все большие и большие сложности: с одной стороны, Агамемнон, ссылаясь на национальные интересы, требует антитроянских песен, с другой — Клитемнестре нужны убийственные анти— «Илиады», чтобы дать пищу растущему в ней чувству обиды. До сих пор ему удавалось поддерживать некое шаткое равновесие, к примеру, за счет ирои-комического изображения собственной неразрешимой дилеммы — но старого евнуха совсем замучил артрит, и наш рассказчик не исключает возможности, что, несмотря на молодость, он сам окажется в числе реальных претендентов на замещение вакантной должности Главного Придворного Певца: как только у него на голове окажется этот лавровый венок, проблема кви про кво может стать более чем остро. Но, невзирая на все эти соображения (заключает он), невозможно разыгрывать утраченную невинность, или, другими словами говоря, вернуться по собственным следам можно только в одном-единственном случае — если ты сперва опишешь полный круг. Меропа ничего ему на это не отвечает; менестрель пытается развлечь ее своим новым сочинением, но ни ее, ни коз (которые в былые времена собирались в кружок, как только он брал в руки лиру) ему увлечь не удается. Оставшаяся часть поездки проходит из рук вон.

Часть Вторая открывается опять в Микенах, где все кипит приготовлениями к войне. Наш менестрель, в головокружительном тропе, который, как он предсказывает, барды последующих времен будут заимствовать у него столь же часто и беззастенчиво, как и способ выстраивать композицию от середины, сравнивает сцену с пчелиным ульем; а затем обращается к самой войне:

Война, война! Одно дело упражняться в цинизме насчет причин твоих и следствий — они суть полный идиотизм, вне зависимости от того, что в итоге станет истинной наградой победителю, Елена или Геллеспонт, — я тоже был патриот, но это не мешало мне быть мирным человеком: я искренне и глубоко люблю мою Арголиду, но Троя — тоже, должно быть, весьма неплохое местечко, а троянские женщины ничуть не менее достойны песен в свою честь, чем наши. Пусть войны и воители идут прямым путем в Гадес: иллюзий в отношении этой экспедиции у меня не было ровным счетом никаких.

Но мне хотелось не отстать от жизни! Может статься, какой-нибудь ваш мазилка или там ковыряльщик по мрамору и в состоянии засунуть задницу в пещеру, как сивилла, один на один с музой, и творить всю жизнь свою нетленку; даже сводный хор имени Эрато, если уж им так нравится распевать день-деньской двенадцатистрочники о лобике Порфирии и о пупочке Алтеи, могут позабыть об ойкумене за порогом собственных спален. Но ваш певец, который вознамерился творить и заселять людьми целые миры, на мой взгляд, просто обязан хотя бы чуть-чуть разобраться в той вселенной, в которой оказался сам: нравится она ему или нет. Мне кажется, я с самого начала понял, что мне суждено стать авторам эпического текста: что годы, проведенные мной в Микенах и здесь (т. е. здесь, на этом острове, на котором мы в данный момент и находимся), за изготовлением изысканных лирических стихотворений, сатир и прочего в том же духе, были в своем роде годы ученичества, я ходил в подмастерьях любви, превосходил науку флирта и готовился стать настоящим мужем и мастером, и овладеть широкобедрой Каллиопой, как Зевс овладел Алкменой, и зачать Геракла художественной литературы. «Наипервейшим фактом нашего поколения» называл Агамемнон войну в своих речах перед будущими рекрутами; и как же я стану говорить к грядущим векам от имени современности, если упущу из виду сей факт?

Он добавляет: Позже мне пришлось признать, что я не принадлежу ни к поколению Агамемнона, Одиссея и прочих иже с ними великих забияк (если начистоту, я был слишком молод, чтобы идти на фронт), ни к тому поколению, где обретались Телемах и Орест, их бледные тени. Постепенно я понял: говорить о современности — наука гораздо менее хитрая, чем говорить о том, что вне времени; мою несвязанность ни с одним из поколений я научился ценить как пропуск за пределы истории, как белый билет от рекрутских наборов времени. Но я умолял царя взять меня с собой и был ужасно расстроен, когда он мне отказал. Тщетно Клитемнестра доказывала мне (в особенности после того, как из Авлиды до нас дошла новость: они зарезали Ифигению), что моя проницательность стоит у ее мужа, как рыбья кость в горле, что я неугоден, ибо не желаю воспевать волчьи, на крови замешанные ценности его своры; более всего, наряду с вынужденной необходимостью остаться дома меня угнетала одна вещь, о которой я никак не мог ей сказать: Агамемнон втайне вступил со мной в сделку… его раздумья над условиями этой договоренности и, в итоге, согласие составляют основное содержание финальной части эпизода — или главы, как я называю разделы моего неверсифицированного текста. Обратите внимание на то, что в этом экскурсе ни разу не упомянута Меропа: таким образом развивается и заостряется тема (до сей поры не разработанная в литературе), которая была впервые затронута в Части Первой; стремление художника к освоению как можно более полного спектра жизненного опыта. Он чувствует, что, оставив за спиной природную невинность, он должен обрести нечто ей противоположное; хотя его концепция «опыта» в данном случае выстраивается в тематическом поле пути и битвы, и в определенном смысле саму метафору, на которой базируется его композиционный план, вряд ли можно провести по ведомству невинности. А по правде говоря, пропасть между ним и его юной возлюбленной ночь от ночи становится все шире. Меропа несчастлива среди придворных и музыкантов, которые только и говорят что о микенских интригах и о лидийских мальчиках; а менестрелю так же скучно среди любой другой публики, теперь, когда его призвание переросло в одержимость, — хотя и он готов признать: их придворные приятели по большей части зануды и фаты, искренности и дружелюбия в них и вполовину нет против козьего стада. «Сделка», о которой он упоминает, заключена непосредственно перед отъездом царя в Авлиду: Агамемнон вызывает юношу к себе и безо всяких преамбул предлагает ему титул Исполняющего Обязанности Главного Придворного Певца, с повышением до Главного Придворного Певца сразу по возвращении флота из-под Трои. Молодой человек поражен до глубины души, впервые после редкого везения у Львиных ворот он понимает, насколько отчаянными и, в общем-то, безнадежными были его мечты, которые ни с того ни с сего вдруг начинают сбываться:

«Я… я согласен (я вложил в его уста сей исполненный благодарности крик и стал первым в мире писателем, который начал воспроизводить бессчетные запинки реальной человеческой речи, заикания и бесконечные поиски подходящего слова. Впрочем, концепция соотнесенности литературного текста с «жизненной правдой» в целом есть одна из главных инноваций данного прозаического опуса, по жанру определенного мною как «роман»)!» — а Царь тем временем просит взамен «об одной маленькой услуге». И пока менестрель возражает в гексаметрах, что он служит музыке и только ей, а музыка никому неподвластна, сердце у него разрывается на части от зловещего предчувствия: в конце концов ему придется отказаться от титула:

Он же к нему прикипел, как обычно к нежданному счастью.

Тьфу ты, отвечает ему Агамемнон: хотя лично он считает прямой обязанностью каждого художника не оставаться в стороне от главнейших событий современности, он слишком занят и у него просто не доходят до них руки, тем более у него все равно нет слуха. Все, что ему нужно в обмен на предложенный титул, так это чтобы менестрель потихоньку приглядывал за действиями Клитемнестры, в особенности же за всем, что касается вопросов секса и супружеской измены, а по его возвращении доложил ему о всех имевших место фактах неверности.

Что за нелепая комиссия (восклицает, обращаясь к читателю, менестрель, хотя и не разъясняет при этом, которая, собственно, комиссия имеется в виду)! Мы с Царем никогда не доверялись друг другу; может статься, он просто хотел утешить меня за то, что я пропущу большой троянский праздник (если смотреть на вещи его глазами), и сделать так, чтобы я почувствовал себя важной фигурой на внутреннем фронте. Существовала, однако, вероятность того, что он действительно счел себя умником оттого, что предусмотрительно оставил в тылу соглядатая, доглядывать за ростом рогов на его царственном лбу, и злила меня даже не столько общая бесхитростность плана — я знал, что он не Одиссей, — сколько полная уверенность в том, что с моей стороны ему опасаться нечего! Как будто я был — мой золоченый предшественник, или какой-нибудь педик из моих микенских коллег (уж этих-то в нашем ремесле всегда хватало), или же совершеннейшая дурнушка Клитемнестра никогда не проявляла ко мне ни даже малейшего внимания! А я между тем был лирический поэт, поверенный в делах самой Афродиты, Главный Придворный Певец моей Королевы!

Дальнейшего развития этот внезапно наметившийся сюжет пока не получает; и еще одно немаловажное обстоятельство: нежелание нашего поэта идти на компромисс с профессиональной совестью выражается посредством озабоченности, что, мол, об этом подумает Меропа. С другой стороны, размышляет он, эта сделка не имеет никакого отношения к искусству; он будет сочинять все то же самое, что и сочинял бы, с лаврами или без лавров, а песни родятся и живут вне зависимости от личных качеств поэта. В отдаленной перспективе Главное Придворное Певчество и все тому подобное лишены всякого смысла; именно поэтому они настолько значимы с точки зрения перспектив ближайших. Волею муз, его слава останется жить в веках; сам он столько никак не проживет, и почему тогда не пользоваться теми благами, которые сулит сиюминутная удача. Он принимает пост на условиях, выдвинутых Агамемноном.

Часть Третья, соответственно, трактует о том, как юная чета перебралась на новую квартиру, непосредственно во дворце, к жизни более богатой, но менее счастливой. Раздражение от того, насколько предсказуема ее реакция, помешало менестрелю рассказать своей подруге об условиях его назначения на должность Исполняющего Обязанности Главного Придворного Певца; его отныне-почти-постоянное присутствие при

Все без толку, так тоже ничего не выйдет, мы уже на полпути, конец уже маячит в обозримом настоящем; я никогда не доберусь до нынешнего своего положения; Часть Третья, Часть Третья, мой крест, мой стержень, я вырезаю тебя прочь; ______________; именно здесь, в сердцевине, которой не судьба быть заполненной, обычная лакуна.

Самая главная беда с нами, менестрелями, состоит в том, что, по большому счету, мы любим свою работу сильнее, чем своих женщин. И даже сильнее, чем любим самих себя, иначе я бы давно повесился, вместо того чтобы настаивать, назойливо и нелепо, на собственном существовании и царапать в безымянной немоте эти бессмысленные заметки… к Анонимиаде, которую вослед за сим, поиграв с Третьей Частью в Ифигению, я смогу переписывать набело, прямо до тех пор, пока не кончится моя шкура. Если твоя несчастливость и гнусность толкает тебя не к действию, а к искусству, это может спасти тебе жизнь и здравость рассудка; в то же время от этого ты можешь стать еще более несчастливым и гнусным.

Идиотское поручение, которое дал мне Агамемнон, не было, если вы помните, моей единственной заботой в предыдущей, пустой главе; помимо этого я совершенствовал свое искусство, методом проб и ошибок, и тяжкого труда, гораздо чаще возвращаясь к сделанному ранее, чем в той, другой моей работе. Я устроил тотальную поверку нашему родному языку, тем эффектам, которых добивались в нем поэты старые и новые, и тем способам, которыми я мог обернуть их находки к максимальной собственной пользе. Я внимательнейшим образом присматривался к модным течениям в искусстве и в искусстве мысли и прикидывал, как лучше воспользоваться ими, не подпав при том под их влияние. А еще я присматривался к себе, по крайней мере в том, что имело касательство к музам: кто тот человек, который говорит сквозь нотный стан моей музыки, как узник сквозь тюремную решетку; что он там так отчаянно пытается выкрикнуть, пусть даже это будет всего лишь его собственное имя; и как я могу устроить ему побег или, по крайней мере, помочь избавиться от оков. Короче говоря, я натаскивал себя, как гончую собаку, во всех науках, без которых человеку никогда не стать мастером в искусстве поэзии — во всех, за исключением одной, за исключением большого и широкого мира, знания о котором я по-прежнему получал по большей части через вторые руки, как в комиссионном магазине. Увы: поскольку там, где быстрые ручьи Фантазии не закованы дамбами Жизненного Опыта, они бегут слишком легко и свободно и при каждом удобном случае пускаются в разлив, покуда Благоразумие и даже Здравый Смысл не тонут в них окончательно.

Вот потому-то, когда мне стало ясно, что Клитемнестра и в самом деле замыслила интрижку — и не с кем иным, как с двоюродным братом Агамемнона, и руководствуясь при этом отнюдь не любовной страстью, что было бы совсем не в ее духе, но решимостью отомстить за смерть Ифигении на алтаре в Авлиде, — и что моя былая непредусмотрительность поставила под угрозу мою же собственную жизнь, мой титул и мою Меропу, я умудрился убедить себя не только в том, что Царица в конечном счете с благодарностью воспримет мое чистосердечное раскаяние и готовность обо всем ей рассказать, но и в том, что Меропа в последовавшие затем несколько недель откровенно заигрывала с пошляком и грубияном Эгистом только для того, чтобы подразнить меня, совсем о ней позабывшего, и подстегнуть мою ушедшую в иные русла страсть. Более тертый тип сразу сделал бы из полиса ноги: я настырно цеплялся за свое.

И сочинял! Какая злая ирония: страдание неизменно делало мою лиру более красноречивой; а оды о любовных муках, которые я теперь исполнял еженощно, могли не только разжечь страсть в Клитемнестре и вдохновить Эгиста на подвиги, но также и вовлечь Меропу в совершенно неуместные игры и тем приблизить мое собственное падение! Он был никак не Агамемнон, этот сын Фиеста, да и умом не вышел под стать нашей Царице, но он был отнюдь не дурак; он с ходу оценил ситуацию, и не важно, планировался ли его визит в Микены как невинная дружеская поездка или у него уже заранее был какой- то план действий, он быстро понял что к чему и остался погостить. Остроумен, да, Зевсе всеблагий, я бывал остроумен, но только ревность обостряет еще и зрение; я едва ли не сразу разобрался в его мотивах, он так часто заговаривал об Ифигении, и обливал грязью Елену, и отпускал шуточки в сторону Меропы, и осуждал войну, и как бы в шутку принимался рассуждать о том, какая это будет сила, если его собственный город и город Клитемнестры объединятся под единым руководством — и все это время старательно выказывал, как он прислушивается к суждениям Царицы, и восхвалял ее искусство управления государством, спрашивал ее совета в разного рода административных вопросах… и громко причмокивал губами всякий раз, когда Меропа, которую он, едва ее увидев, тут же затребовал себе в личные виночерпии, обходила стол с полной амфорой.

Мне тоже он старательно льстил, я видел это невооруженным глазом, делал комплименты моему таланту, повторял восхищенные отзывы Клитемнестры, завидовал, что я отхватил себе такой лакомый кусочек, как Меропа. Он, коварный, притворялся, что действительно верит в меня как в действующего жиголо Клитемнестры, и, подмигнув, спрашивал, какова она в постели, чем вызывает с моей стороны самые горячие возражения: да нет, я еще ни разу не уложил ее в койку; он тут же шел на попятный и соглашался, что если мужчина спит с такой женщиной, как Меропа, на прочих ему смотреть уже некогда и незачем — и тем пробуждал во мне колкие сквознячки вины за небрежение своими обязанностями в этой жизненной сфере. Со временем он стал гораздо смелее чувствовать себя за столом, он возглашал во всеуслышанье, что за всю свою жизнь он отымел пять сотен женщин, и приглашал Клитемнестру стать пятьсот первой, хотя бы только для того, чтобы уесть Агамемнона, которого он искренне ненавидел, а Меропу — пятьсот второй, после чего он совратит всех остальных женщин, сколько их найдется во дворце. От меня, для пущего спокойствия, — со смехом говорил он, — ему придется отделаться, или позолотить, как это делают с некоторыми другими певцами; почему бы мне не отправиться куда- нибудь подальше, пошататься по свету, попробовать заморскую кухню и заморских девчонок, выступить в кулачных боях, заделать полдюжины ублюдков? Мне, с точки зрения профессионального роста, это принесло бы неоценимую пользу! А тем временем они с Царицей наставят Агамемнону густые и развесистые рога, из чистой любви к искусству, соединят два царства, а потом, если все сложится удачно, угостят муженька топориком и выстроят свой союз уже не на постоянной основе: Клитемнестра будет командовать всем этим курятником, а он оттянется от души во всех кабаках и на всех Меропах соединенного царства.

Все это говорилось в порядке как бы дружеской как бы шутки; Клитемнестра усмехается в сторону, Меропа бранит его за наглость. Но я видел, как вспыхивали у Царицы глаза, и вовсе не от моих аккордов; а позже Меропа говорила мне: «По крайней мере, с ним можно хоть о чем-то поговорить, кроме политики и музыки». Я и сам смеялся над его сальностями, как бы ни задевала меня новая роль Меропы и то явное удовольствие, которое она от этой роли получала: мерзавец был востер, и хотя мне искренне претила сама возможность представить его себе верхом на Царице — даже и не говоря о моей недоудовлетворенной голубке, — как он взгромоздит на нее свое брюхо, похохатывая сквозь густые баки, мне импонировала его дерзость с женщинами, его ненасытная жажда брать от жизни все до последней капли: полная противоположность моему не слишком удачному душевному складу. Увы мне, увы, вот здесь-то я и погиб: по большому счету мне нравился этот негодяй, так же как нравилась Клитемнестра и даже Агамемнон; как нравилась Меропа — и это чувство не имело ничего общего с любовью или желанием; веселый, бойкий на язык чертененок снова проснулся в ней и расцвел, разбуженный Эгистом, в первый раз после того, как мы ушли от наших коз, — и очаровал видавший виды микенский двор. Более всего меня выбивала из колеи их энергия, невероятное количество энергии, которая буквально ключом била в них всех и в каждом в отдельности: мародеры, клятвопреступники, гонители поэтов — восхитительные, внушающие ужас! Глядя в глаза Клитемнестры, я едва ли не физически слышал, как она стонет от наслаждения под этим жирным узурпатором, как бы она ни презирала его тягу к пошлой роскоши, как бы ни была увлечена своими тайными планами; я мог себе представить, как она опустит топор на голову Агамемнона, как станет смеяться вместе с Эгистом над запачканными кровью руками, как повалит его на себя бок о бок с окровавленным трупом — и улыбнется, когда в момент наивысшего наслаждения ударит его кинжалом! Я слышал и его, как он смеется над ее коварством, покуда жизнь вытекает из него, клокоча, на ее вожделенное тело: блядски славный трюк, Клити, девочка моя дорогая, а теперь вперед, ты одна осталась у власти! И в Меропе, в моей такой тихой, такой послушной, в моей сладкой: в этой новой ее царственной улыбке, в том, как она перехватывает и кусает руку ущипнувшего ее Эгиста — начала проглядывать новая женщина, и паре Лединых птенчиков до этой женщины было как до луны. Нет, нет, мне такие не нужны, и жизнь такая тоже не нужна — но презирал за это я исключительно самого себя, не мир.

Шли недели; Клитемнестра ни звуком не обмолвилась о моей gaffe[54]; Меропа попеременно делалась со мной то чрезмерно молчаливой, то невыносимо капризной, то до странности пылкой. Я начал придумывать себе, что они обе уже успели лечь под Эгиста; в самом деле, откуда мне знать — думал я в самые мрачные свои минуты — может быть, за моей спиной они уже давно дают направо и налево любому мужику во дворце, от министра торговли до конюха, и смеются надо мной вместе со всем остальным городом. Тем временем козломордый Эгист продолжал вовсю расхваливать мой талант (и, надо отдать ему должное, со знанием дела, даже при всей его грубости; у него был хороший слух, и он был знаком с каждым менестрелем во всех ближних и дальних греческих городах), хотя и шпынял меня при этом за общую неловкость, манеры и за отсутствие жизненного опыта. В Греции, из конца в конец, вам было не сыскать человека с подобным нюхом на чужие слабости: он мог вполне серьезно, в паузе между шутками, заметить, что, будь я хоть немного искушен в делах мира сего, я действительно мог бы стать крупнейшим поэтом эпохи; но если мои представления о жизни так и будут ограничены зваными обедами у Клитемнестры, а представления о любви — милостями Меропы, сколь бы неординарными они нам ни казались, то хочу я того или нет, но мой талант завянет в завязи, в то время как прочие мои коллеги расцветут и удивят мир плодами своего творчества. Вот, к примеру, Афины, говаривал он, прекрасный, в сущности, город; и тем не менее о человеке, который всю свою жизнь прожил, не выходя за его стены, не скажут, что он побывал в Афинах, но — что он так нигде и не побывал. Источником каждой сложенной мною песни является винный сосуд моего жизненного опыта, и если его время от времени не наполнять заново, то рано или поздно я осушу его до самого дна…

«Да, кстати, о вине, — добавил он однажды вечером, — два корабля нашей подружки Клити отправляются завтра в торговый тур по городам побережья, с грузом вина; и я тоже решил прокатиться с ними за границу. Десять портов, по три борделя в каждом, домой через два месяца. Не хочешь составить мне компанию?»

При одной только мысли о его отъезде сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди: я посмотрел на Меропу, которая стояла тут же, с амфорой в руке, и встретил прохладно-улыбчивый взгляд в мою сторону, она была в курсе. Эгист оценил выражение моего лица и расхохотался.

«Она никуда от тебя не денется, менестрель! А каким ты будешь любовником, когда вернешься обратно!»

Клитемнестра тоже, в свою очередь, приподняла бровь и улыбнулась. При прочих равных, я, наверное, счел перспективу подобной поездки весьма привлекательной, поскольку я и впрямь еще нигде не бывал; но сейчас мне хотелось только, чтобы уехал Эгист. Но эти улыбки — одна, улыбка моей царицы, другая, улыбка царицы моего сердца, которую я с таким опозданием взялся снова возводить на трон, — лишили меня всякого мужества. Я, пожалуй, подумаю до завтра, промямлил я, если, конечно, Царица прямо здесь и сейчас не порекомендует мне тот или иной выбор.

«А что, по-моему, идея хороша, — мигом среагировала Клитемнестра и добавила, с чисто Эгистовой насмешливой интонацией: — без вас двоих во дворце будет куда спокойнее, и мы с Меропой сможем хоть немного выспаться». Меня задела и эта панибратская нотка, и намек — как ты его ни толкуй — на то, что им обеим кто-то мешал спать. Царица спросила, что думает по этому поводу Меропа.

«Он сам говорил, что менестрель должен повидать мир», — ответила моя милая. Что мелькнуло в ее взгляде, спокойном и ровном, когда она обернулась ко мне: злость или грусть? «Так езжай и смотри. Мне все равно».

Пророческие слова! Какая в них насмешка над сиреной по имени Жизненный Опыт, чью песню я так старательно пестовал, куда старательней, чем песню собственного сердца! Чтобы довести насмешку над моей треклятой глупостью до логического предела, Эгист изменил стратегию и фактически спровоцировал меня на то, чтоб я поверил в иной, куда более горький смысл ее слов, каковые слова я вертел на языке в течение долгих и горестных лет вынужденного одиночества.

«Ты смотри, — с усмешкой сказал он мне, — а вдруг я задумал сыграть с тобой какую-нибудь злую шутку! Может, я спихну тебя как-нибудь ночью за борт или высажу на необитаемом острове, а сам приберу к рукам твою Меропу! Откуда тебе знать, Менестрель, может быть, она спит и видит, как бы ей от тебя отделаться; и вся эта идея с поездкой могла прийти в голову именно ей…»

Я вяло взбрыкнул в ответ: этот меч, мол, есть меч обоюдоострый. Моя проклятая, моя уязвленная фантазия принялась выдумывать причины, по которым нужно ехать, несмотря ни на что: в Микенах я теперь как на горячих угольях, морское путешествие может хотя бы немного остудить эту сковороду; Агамемнон вряд ли станет винить меня в недостойном поведении жены, если я буду вынужден уехать из города по ее же собственному приказу; может быть, и при других дворах есть потребность в Главных Менестрелях; я заслужу там безупречную, ничем не запятнанную славу, а потом пошлю словечко Меропе, чтобы ехала ко мне. И уж во всяком случае она будет вне пределов досягаемости от этой свиньи, когда мы оба уйдем в море; мое отсутствие — что в том такого уж невероятного? — всколыхнет в ее сердце былые струны; а когда я вернусь, непременно сыщется способ для нас обоих убраться куда подальше от Микен, и т. д. А тем временем… меня передернуло дрожью… мир, огромный и широкий мир! Дыхание мое пресеклось, глаза заволокло слезами; мы рассмеялись оба, Эгист и я, и по шутливому приказу Клитемнестры выпили того, что налила нам улыбчивая Меропа.

А на следующий день мы подняли парус, и смеялись, и пили вино, и мчались по винноцветному морю к нашей первой якорной стоянке: цветущему острову, обильному козами, забранному в каменную раму прибрежных утесов. Эгист не переставал эдак по-дружески издеваться надо мной и тогда, когда мы сгрузили на берег девять больших амфор: местные красотки, заявил он, суть существа очень пугливые, но любопытные, и если к берегу пристанет корабль, они обязательно прибегут посмотреть на чужаков издалека, из лесу; проворные, как нимфы, они ткут прекрасные ковры с изысканными рисунками и меняют их на вино, поскольку виноград на острове не растет; но уж такие они робкие, что даже близко не подойдут, пока чужаки не снимутся с якоря: и вот тогда они выбираются из своих убежищ и уносят амфоры, оставив взамен достойное количество собственной продукции. Если найдется человек, достаточно сообразительный, чтобы поймать одну из них, пленница с готовностью купит себе свободу и заплатит любовью; но ловить их — все равно, что ловить радугу или плеск морской волны. Предложение у него было такое: спрятаться на пляже, окружив себя со всех сторон амфорами с вином, команде дать приказ отойти от берега, как только девчонки подойдут, поймать себе по одной и насладиться выкупом. А еще того лучше, я мог бы успокоить и привлечь их музыкой, которой, как ему говорили, в здешних местах отродясь не слышали.

«Если, конечно, ты не боишься, что я нарочно все это выдумал, чтобы тебя обмануть, — с усмешкой добавил он. — Эким идиотом ты будешь выглядеть, если схватишь за руку старенького винного торговца или останешься, как дурак, изнывать от нетерпения и страсти, пока я подниму парус и отправлюсь назад в Микены!»

Он спровоцировал меня поверить в собственную честность; спровоцировал на то, чтоб я поддался этой роскошной и нелепой грезе. Ах, он играл на мне, как мастер-кифаред играет на своем инструменте, с беззаботной легкостью, с безупречным искусством.

«Весь наш сраный мир — одна сплошная провокация! — сказал он, взяв меня под локоть, когда мы устанавливали амфоры в кружок; он рисковал профессионально. — Те осторожные ребята, которые никогда не идут на риск, в дураках не остаются, но зато и жизнь им не в кайф!» Подумать только, говорил он, насколько мала вероятность того, что все им сказанное окажется правдой; только представить, насколько унизительнее будет оказаться жертвой даже не столько обмана, сколько моей же собственной невероятной доверчивости; насколько более горьким сделается мое одиночество от сознания того, что они втроем с Меропой и Клитемнестрой не только блудят, где и как только могут, по всему дворцу, но и потешаются над моей простотой, как они, собственно, и делали все это время — до спазмов, до боли в боках. «А с другой стороны, — яростно выкрикнул он и сжал мне плечо, — представь, какого наслаждения ты сам себя лишишь, если все, что я тебе наговорил, окажется правдой, а ты поосторожничаешь и не поверишь! Юные красавицы, Менестрель, робкие, под стать тебе, и сладкие, как юношеский сон! Разве не за этим мы сюда приехали? Дюжина за дюжиной Мероп, только успевай хватать! О, боги, каким прекрасным станет мир, если только ты осмелишься наложить на него руку! И что за славный нынче день!»

По крайней мере, в последнем его замечании усомниться было трудно: еще ни разу в жизни я не видел такого роскошного утра, великолепного пляжа, изумительного моря! Голова моя раскалывалась от нерешительности; заскорузлые матросы скалились у шлюпки, оперевшись на весла. Жизнь была как океан и билась изобилием возможностей: чрезмерные риски! чрезмерные радости! Я стоял, ошеломленный, не способный сделать выбор; Эгист выхватил у меня лиру и с размаху шваркнул по спине — я растянулся между амфор, а он прыгнул в лодку. Я остался лежать где упал, in medias res[55], и плакал от облегчения, что падение мое наконец-то свершилось; моряки с хриплым хохотом налегли на весла, и сам этот гогот звучал мне как музыка.

Я долго пролежал на пляже, и даже уснул, и мне приснился сон, куда более реальный, чем тот подростковый зуд, благодаря которому я оказался высаженным на берег. Моя неповторимая музыка привлекла на берег юных островитянок: Мероп с лукавыми глазами и точеными фигурками; я ухватил первое же подвернувшееся под руку запястье; ее сестры сбежали. Онемевшая или же слишком напуганная, чтобы говорить, пленница вложила всю свою мольбу в один-единственный взгляд. Она была славная, стройная, хрупкая и (прощайте, развратные сны) настоящая: человеческое существо, плоть, наделенная даром чувства, она была так же реальна, как я, и, насколько я понял, так же одинока. Взаправдашний частный сюжет привел ее к данной точке в пространстве и времени точно так же, как привел меня; она, вполне вероятно, тоже стала жертвой недоброго, обманчивого мира, невинный ягненок, безнадежно увязший в самообмане. Может статься, у нее был любовник или она о любовнике мечтала; может быть, она любит петь и лечить израненную душу душистым бальзамом искусства. Она была в моей власти; я ее отпустил; еще секунду она просто стояла рядом, потирая занемевшее запястье. Я принес свои извинения: я ее напугал; одиночество, знаете ли, сказал я ей, рождает странные фантазии. Вне всякого сомнения, смысл сказанного остался для нее невнятен; вне всякого сомнения, она ждала, что ее изнасилуют, раз уж она оказалась настолько беспечна, что дала себя поймать; впрочем, может быть, она хотела, чтобы ею овладели, и нарочно замешкалась, что я понимаю в подобного рода вещах? Я бы ничуть не удивился, если бы на ее лице появилась усмешка — мужик я или не мужик, если даже завалить ее не в силах; может быть, именно так и нужно поступить, может быть, еще не поздно; я протянул к ней руку, она с улыбкой взяла ее и поцеловала, я проснулся и обнаружил себя все в той же самой плачевной ситуации.

В последующие дни я придумал несколько окончаний к этому сну: она убегает, со смехом или с гиканьем; я бросаюсь за ней следом или остаюсь на месте, успеваю догнать ее или не успеваю, или же она возвращается сама. Больше всего мне нравился тот вариант, в котором мы с ней становились друзьями: нежными любовниками, изобретательными и страстными. Я звал ее по имени того медово-сладкого тела, о котором она мне напомнила; она меня — моим собственным именем, тем самым шелковисто-свежим голосом, который когда-то шептал его мне на ухо. Я даже пытался представить себе, что ее охватывает безумная страсть, какую в песнях женщины испытывают к своим возлюбленным, — но при мысли о том, что я могу вызывать у женщин подобного рода эмоции, на моем лице сама собой проявлялась усмешка. Нет, я предпочитаю пасторальный роман, сдобренный бурными всплесками страсти, эта разновидность мне знакома; обожание мне ни к чему. Мы поженимся, наплодим сыновей и дочек; почему я, спрашивается, не сделал того же с Меропой? Мы даже будем с ней верны друг Другу, небывалый случай, пример для подражания на весь этот насквозь неверный мир…

Здесь я со стоном гнал грезу прочь, и не потому, что моя эфирная возлюбленная в действительности не существовала (как не существовало на этом острове — я постепенно обследовал его из конца в конец — иных форм жизни, за исключением птиц и диких коз), но именно потому, что я на самом деле держал ее в объятиях, а потом упустил. Я представлял себе Меропу в загорелых лапах Эгиста, и вне зависимости от того, смеялась она при этом над обстоятельствами моей островной ссылки или нет, сама эта картина, против всякого моего ожидания, не доводила меня до безумия или до полного отчаяния; я испытывал всего лишь раскаяние в том, что я был не в достаточной мере Эгист, чтобы сохранить ее для себя. Как он сам, как Агамемнон, как Ифигения — насколько я знал эту барышню, — я получил именно то, чего от природы заслуживал.

И в самом деле, как только я освоился на острове и откупорил первую из моих посудин, мне в голову начала закрадываться мысль — и далеко не всегда я при этом лукавил: а что, если обманщики сыграли злую шутку за свой собственный счет? Стояла благоуханнейшая ночь; под бриллиантово-звездным небом покоилось теплое море; родники угощали меня свежей водой, деревья — дикими плодами, дикорастущая лоза — вполне приличным виноградом; я мог научиться бить рыбу острогой, ловить силками птиц, доить коз. Моя лира была безнадежно разбита, но при мне остались мой голос, моя былая аудитория из косматых горных коз и морских птиц — и моя фантазия, для того, чтобы восполнить все, что у меня отняли. А нужна мне была вся вселенная; пусть настоящий мир валится в тартарары и рассыпается на куски, горит и истекает кровью; пусть Агамемнон рушит города и насилует вдов убитых им бойцов; пусть Менелай оглашает поля воинственными криками, а Елена ложится под каждого встречного и поперечного; пусть девушки стареют, князья богатеют, поэты становятся знаменитыми — воображение будет мне и царством, и любовницей, а в приданое с собой принесет:

язык! Отрешенный от одного из возможных миров злою волей Агамемнона, от другого — в силу собственной глупости, я создам здесь свои собственные Микены, стану в них единственным и полноправным обитателем и стану петь для собственного удовольствия с их высоких золотых башен — ту единственную песнь, которую знаю.

Видали мы подобных храбрецов; сегодня тогдашний порыв способен вызвать у меня разве что улыбку, но годы и годы он удерживал меня от последнего прыжка со скалы, и пусть настроения мои менялись, как меняется лик моря, я многое успел довести до конца. Мне приходило в голову, что меня вот-вот спасут, и я жег на вершинах гор сигнальные костры, на каждой горе по костру; потом мне приходило в голову, что я застрял здесь надолго, в приступе строительного ража я воздвиг себе дом, я научился ставить силки и ловить рыбу, я выращивал фрукты и ягоды, я створоживал сыр из козьего молока, а из козьих шкур шил себе одежду — и наполнял амфору за амфорой перебродившим настоем фантазии. Затем приходили приступы отчаяния, разочарования и жалости к себе; задыхаясь, я корчился на тюфяке, как будто меня держали за руки, и никак не мог собраться с духом пойти и зашвырнуть себя с обрыва в море. Что толку от очередного гексаметра, очередного стона по заходящему солнцу и плача по розовоперстой заре! Но солнце садилось и опять занималась заря; ветер дул с запада и переходил на юг; я приводил себя в порядок, мылся и расправлял плечи, а потом со вздохом смешивал очередную порцию чернил, в которую вскорости и нырял с головой.

Именно это изобретение меня и спасло, к добру ли, к худу, не важно. Прежде, как и все известные мне поэты, я привык сочинять в стихах и доверять весь корпус текстов исключительно памяти, вместе с обычным поэтическим репертуаром. Но все эти песни, не исключая и моих собственных, микенских, отдавались на мой одинокий слух такой пустотой, что вскоре я просто выбросил их все из головы и забыл. Что интересу в супружеских изменах Зевса и в мести разгневанной Геры — человеку на голой скале посреди бескрайнего моря? Мои прежние грезы не имели никакого касательства к нынешнему положению вещей, о котором я столько всякого нашел сказать, что память попросту за мной не успевала. К тому же и отсутствие какой бы то ни было аудитории кроме асфоделей, коз и крачек, также сыграло свою роль — в накатывавших на меня время от времени приступах отчаяния: человек, он даже и для собственного удовольствия поет лучше, если может вообразить потенциального слушателя. Итак, со временем я нашел решение для обеих проблем. Художник до мозга костей, я с детства имел обыкновение выписывать струей узоры и разные хитрые символы, когда выходил помочиться на пляж. Из этого источника, совсем как из ленивого перестука Пегасовых копыт по склону горы Геликон, родился новый поток вдохновения: используя дубленые козьи шкуры вместо песка, чаячье перо в качестве инструмента, а смесь из вина, крови и чернил каракатицы в качестве посредующей инстанции, я разработал систему кодированных значков для передачи умственных и сердечных излияний. Рисуя цепочку за цепочкой подобных знаков, я мог таким образом сохранять и воспроизводить мою историю, что сама необходимость заучивать ее на память совершенно отпала. У меня появилась возможность сочинять быстрее и больше; я стал по большей части заменять стих на запись прямой, неметрической речи, а когда боги ниспослали мне следующую гениальную идею, а именно — отсылать мои произведения в сторону большого мира, в пустых амфорах из-под вина, они высвободили из моей доселе запертой дамбами души Девкалионов потоп литературы.

В течение последовавших восьми кувшино-лет, за вычетом упомянутых выше неблагоприятных для творчества сезонов, я процветал в одиночестве своем и засевал морские воды продуктами оного, для которых нашел подходящее имя: художественная литература. По сути дела, я совершил следующее открытие: если представить себе, что произошли события, которых не было на самом деле, и что жили на свете люди, которых в действительности никто и никогда не видел, можно восстановить ту славную картину истинной реальности, которую обычно затмевает и оттесняет на задний план мутный поток повседневных событий, — дело пошло еще легче, когда я научился отказываться от мифа и строить мои фабрикации на основе реальных событий и лиц: Менелай, Елена, Троянская война. Появилось: как будто жил такой-то менестрель и такая-то пастушка, и так далее; мне кажется, на этом как будто можно выстроить целую философскую систему.

Два сосуда я наполнил вариациями на традиционные поэтические темы, переиначив их на свой новый лад и приняв за основу нынешние мои обстоятельства. Третью нагрузил воображаемыми версиями, отчасти сатирическими, «наипервейшего факта нашего поколения», того, что происходило в Микенах и в Трое. И к войне, и к заговору Клитемнестры я придумывал самые разные развязки: победы троянцев, победы аргивян, возвращения благие и преисполненные трудностей, сочетания событий, случайных и закономерных, трагические и комические. Я написал версию, в которой Агамемнон убивает брата, женится на Елене и, вместо того чтобы вернуться в Микены, возвращается в Лакедемон; потом другую, где он сам становится жертвой Клитемнестры, которая параллельно организует убийства всех остальных предводителей ахейского войска и таким образом становится императрицей как Эллады, так и бывших троянских владений, с Парисом в качестве принца-консорта и с Еленой в качестве кухарки — пока их всех не убивает молодой Орест, который затем делит трон с Меропой: он с детства был в нее влюблен, несмотря на разницу в происхождении и статусе. Этот вариант мне нравился больше прочих, не столь правдоподобных — вроде того, где Агамемнон, разъяренный рогоносец, вырезает весь Клитемнестрин курятник, за исключением Меропы, которая затем отвергает все его авансы, за что ее и высаживают на верную смерть на тот же самый остров, который, в чем все, естественно, уверены, давно уже стал мне могилой. Мы встречаемся; она признается в том, что играла с Эгистом только для того, чтобы спасти мою жизнь; я — в том, что испугался ее любви и красоты и потому позволил себе от нее отдалиться. Мы падаем друг к другу в объятия, отчаянно и радостно, как тогда, на розмариновом склоне… Но над подобными фантазиями я мог разве что улыбнуться, поскольку мир мог предлагать мне, счастливому первооткрывателю радостей письма, хоть целые Микены, а в ответ — в ответ я пожал бы плечами. Однажды ночью мне почудилось, что я и впрямь услышал над водой знакомый голос, совсем как Меропин, и этот голос звал меня по имени, так, как только она меня называла, — я даже не поднял головы, я спешил закончить очередную главу, пока горит в очаге пламя. Если бы Меропа — да что там, сама Елена Троянская — в те дни оказалась вдруг на моем острове, я бы содрал с нее кожу (сразу, как только отымел ее во все дыры) и на этом изысканнейшем из пергаментов нацарапал краткую историю нашей любви.

К седьмому кувшину, после многословных романов о поисках истинной веры, скабрезных новеллистических циклов, стихотворных драм, комедий нравов и прочего, прочего, прочего, мне понемногу стало недоставать материала и мира — хотя на амбиции я по-прежнему не жаловался, ибо меня по-прежнему восхищала мысль о том, как мои амфоры держат путь к берегам большого мира, как бог знает кто их находит, спасает из морской пучины: затем, со временем, ученые дешифруют их содержимое, и оно составит — на века — золотой фонд мировой литературы. И даже тогда, когда во власти дурного расположения духа я представлял себе, как мои opera[56] тонут, так и не будучи найдены (насколько я мог судить, шансов на то, чтобы пройти прилегающий к острову буквально со всех сторон пояс рифов, у глиняных амфор было всего ничего), или же найдены, но не расшифрованы, или расшифрованы, но никому до них нет дела, я мог утешиться хотя бы тем, что по крайней мере Зевс или Посейдон прочтут сей дневник моей души и сердца. Далее, далее: если даже сами Олимпийцы окажутся не более чем поэтическим вымыслом досужих менестрелей (лично я несколько раз менял свою точку зрения на их природу), я тем не менее мог утешать себя мыслью о том, что где-то вне меня дрейфует мой запертый шифрами дух, более реальный, чем боги, и его значение столь же объективно и так же трудно поддается дешифровке, как значение звездных констелляций.

Таким образом я нашел в себе силы наполнить еще две амфоры: седьмую объемными произведениями в прозе, по типу реалистическими, романтическими и фантастическими, восьмую — историей моего собственного духа в комическом модусе, картинками его побед, поражений, озарений, приступов слепоты, и так далее, и тому подобное, причем я постарался придать моим сюжетам оттенок некой отстраненности, дабы они могли рождать резонанс и чувство сопричастности в душах других людей; я не Нарцисс. Но если я потерял счет времени, время продолжало поверять меня собой: я сделался медлительней и старше, более осторожным, но менее открытым; с ростом мастерства падал интерес к предмету, мой прежний пыл казался мне теперь пустым, как те сосуды, которые он собой заполнил. Существуют ли на свете вещи, которые поэт мог бы сказать впервые, или способы по-новому сказать старое? Мысли о литературе, не исключая и моего собственного творчества, вызывали во мне все меньше и меньше восторга; «бессмертие» пусть даже благороднейших — известных мне — творений человеческого духа казалось предметом нестоящим. Участь Эгиста, купающегося в разврате как свинья в грязи, казалась мне столь же завидной и столь же ничтожной, как участь поэта, который создал роскошнейшие строки и купается в признании грядущих поколений. Так же как когда-то я сгорал от любопытства, желая узнать, каково быть Парисом или Ахиллом, и — который из придуманных мною финалов Троянской войны окажется истинным, а затем научился не давать себе труда об этом думать, так и сейчас меня перестало донимать любопытство относительно собственной персоны: что со мной будет дальше, отыщет ли кто-то когда-то меня или мои писания. Последние капли интереса к этой теме я осушил вместе с закисшими подонками Талии, моей восьмой по счету музы и любовницы. В приступе отвращения к самому себе я разбил ее вдребезги; ее груз пришлось добавить к грузу Клио, и пока я смотрел, как эта статная дама идет ко дну под тяготой двойного груза, моя душа легла на параллельный курс и опустилась в бездонную пучину скуки.

Солипсисту лучше жить в мире с самим собой, тогда для него все сложится удачнее, чем для меня в последние годы. Бывали времена, когда я мечтал вернуться в мир; бывало и такое, что я разбрасывал и затаптывал свои сигнальные костры, чтобы меня, ни дай бог, не отвлекли от работы; теперь я попросту сидел на пляже, высохший на солнце, просоленный насквозь: эксперт по выживанию в экстремальных условиях, но безо всякой воли к жизни. Собственное имя утратило для меня всякий смысл, и я его забыл; если бы «Меропа» позвала меня еще раз, я бы не понял, к кому она обращается. Однажды я видел, как мимо берега прошел корабль, как две капли воды похожий на корабль Агамемнона, и на таком расстоянии, что я вполне мог бы до него докричаться; я не стал ни кричать, ни прятаться. Если бы Царь сошел ко мне на берег, я даже не повернул бы ему навстречу головы. Единственная оставшаяся амфора стояла неоткупоренной. Сколько мне было лет — тридцать? Три тысячи тридцать? Мне даже и думать об этом было лень.

Потом, как-то раз, около полудня, может быть, через несколько лет, а может быть, в тот же самый день, в поле моего зрения попал другой предмет. Он был цвета обожженной глины и подпрыгивал на волнах: амфора, обросшая ракушками и тиной от долгого путешествия по волнам. Я бесстрастно смотрел, как течение и ветер несут ее к берегу, этаким призраком из времен ушедших; и не пошевелился, чтобы спасти ее даже тогда, когда прибой разбил ее о камни почти у самых моих ног. Из-под обломков море вымыло записанный чернилами пергамент и оставило его лежать на кромке пляжа — откуда я, преисполнившись в конце концов любопытства, его и забрал. Рукопись оказалась поврежденной, местами соленая вода и вовсе смыла все значки до единого; я то ли не смог ее расшифровать, то ли расшифровал местами, но не признал за свою собственную, хотя, если рассудить здраво, она вполне могла таковой оказаться.

Не важно: явился новый смысл, из лакун в не меньшей степени, чем из текста, смысл, который сперва пробудил во мне эхо прежней заинтересованности, а под конец решимость, пусть холодную, как морская пучина, но зато и не менее глубокую; я почитал себя единственным томящимся взаперти духом, и только тем был жив, что отправлял свои послания в пустоту, до востребования; теперь я представил себе, что в мире есть кто-то, во всем подобный мне. В самом деле, мир мог быть усыпан одинокими островами с заброшенными на них людскими душами, которым волей-неволей пришлось стать поэтами, а море — битком набито плавающей по воле волн литературой! С другой стороны, как минимум одно из моих посланий могло пробиться сквозь скалы и морские валы: документ, который я держу в руках, мог быть не зашифрованным зовом о помощи, но ответом, от мира или от такой же, как и я, заброшенной в безвестности чернильной души: что помощь уже в пути; что помощи не будет, никому и никогда, но некто неизвестный оценил мои сигналы SOS как не лишенные художественных достоинств; что я должен забыть о горестном своем положении, которое входит в число обыденных рисков моей профессии, и вместо этого воспевать цветы и коз, радости островной жизни, или же людские нравы на обширных берегах этого величайшего из островов, большого мира.

Я никогда не упускал из виду возможности, что эти не поддающиеся расшифровке шифры я написал когда- то собственной рукой; что море оплодотворило меня как будто бы моим же собственным семенем. И все равно, принцип остается прежним: что таким образом ко мне обращается Другой, даже если этим чужаком было мое былое Я; неважно, означал данный факт сеанс связи с миром или не означал, он дал мне вдохновение вновь обратиться к миру. В ту ночь я взломал заскорузлую от времени печать Каллиопы, и если до времени я продолжал воздерживаться от того, чтобы как следует вкусить от ее питательных соков, моя абстиненция была продиктована благоразумием и стратегическими соображениями, а вовсе не безразличием.

Короче говоря, я разглядел на горизонте возможность взяться за новую работу, в надежде превзойти все написанное мною до этой поры, и уж во всяком случае подвести подо всем этим достойную черту: окончательное исполнение и оправдание моих трудов и дней. Строить планы мне пришлось с куда большей против прежнего предусмотрительностью: и дело не только в том, что питать вдохновение и вносить в соки души должную долю дрожжей мне придется за счет одной-единственной амфоры; кроме того, я с немалой горечью обнаружил, что на острове осталась всего одна коза, всего одна шкура, всего один пергамент. То была довольно старая коза, единственный осколок от когда-то многочисленного стада, которое, в приступах прежнего моего энтузиазма, я беззаботнейшим образом истреблял, почитая его бесконечным, и только потом додумался до необходимости экономить, обеспечивать воспроизводство, пока, в период позднего уныния и тоски, наука разведения коз тоже не отправилась за борт, вместе со всем остальным. То, что она осталась без самца, а я, соответственно, без писчих материалов, теперь приводило меня в ужас, поскольку задуманный мною труд не был краток; я бы и сам ее оплодотворил, если бы ханжа и расистка Природа не позаботилась о полной бесперспективности межвидового скрещиванья. Но уже я был мастер находить компромисс с обстоятельствами: прекрасно, сказал я себе некоторое время спустя, значит, дело сделают трое выживших: единственная старая коза, единственный старый кувшин и единственный старый менестрель, мы выплеснемся до последней капли в единственной новой песне, и на этом наши песенки спеты!

Сперва, конечно, козу следовало поймать; а в живых она — именно она — осталась отнюдь не случайно. И я с головой ушел в конструирование капканов, ловчих ям и лабиринтов, в то же время закладывая у себя в голове структуру моего будущего шедевра. Довольно долгое время обоим удавалось от меня ускользать, и только время от времени я ловил на горизонте их смутные, беглые образы. Я назвал козу Елена, настолько — эпически! — желанной красавицей она казалась мне в моей нужде, и столько сил и хитросплетений пришлось потратить на то, чтоб до нее добраться, впрочем, ее тезка на самом-то деле всегда была гораздо более легко доступной: Артемида соответствовала бы ее холодной и быстрой манере ускользать из виду; Ифигения — моим довольно мрачным планам на ее счет, обеспечить себе ценой ее жизни путешествие моей мечты. Трагедия и сатира, будучи и та и другая на моем для-внутреннего-пользования лексиконе производными от козы, рогами росли на голове Елены, по обе стороны; я понял, что мой новый труд станет комбинацией из них обеих, хотя доселе я и держал их, так сказать, в разных амфорах. Ибо когда я окинул внутренним взором нравы Микен, Лакедемона и Трои и происшедшие там события, обстоятельства моей собственной жизни и те достоинства и недостатки, которые они позволили мне открыть в человеческой природе, я увидел слишком много такого, что вызывало сострадание и ужас, чтобы просто надо всем этим посмеяться; и все же в величайшем из героев, в самой кошмарной катастрофе и в гнуснейшем человеческом деянии было, так или иначе, слишком много комического, чтобы всерьез позволить себе примерить трагическую мину или взобраться на эпические ходули. Мой текст не должен был превратиться и в орфическое восхваление непостижимых тайн; время научило меня с уважением относиться к человеческой проницательности и гибкости мысли (не в последнюю очередь — к моей собственной), и с большим подозрением — ко всякого рода трансцендентным сущностям; так что автор мистических гимнов из меня наверняка не получится. Равно я не хотел писать и обыкновенного трактата или, к примеру, логически безупречно выверенного наставления; я слишком остро чувствовал ту великую тьму, что окружает наши крохотные, затерянные в пространстве огоньки, как море — мой уединенный берег. Причудливейшая фантазия, корневые, вглубь уходящие факты, чистая, без смысла и цели поющая музыка — сами по себе ничего не стоили; соединить их все и подняться над каждым в отдельности, в тексте не патетически серьезном, но и не цветущем идиотской ухмылкой, но полном интриги, страстей и настроений, болезненно-веселых озарений, мудром и улыбчивом над ужасами нашей жизни, — такова была моя амбициозная, холодно обдуманная цель.

И достать весь этот текст из одного кувшина, а потом затолкать обратно, на одной-единственной козьей шкуре! Каждая деталь должна обрести свое уникальное место, если я хотел достичь эпической полноты и лирической насыщенности, молодой энергии и той сдержанности, которая приходит только с опытом. Превратности жизни рождают хитрое искусство: я провел не один месяц, сочиняя и отвергая возможные формы, темы, точки зрения и прочее, а сам тем временем ставил одну за другой ловушки на Елену и пел заранее заготовленные приманочные песни — ни то ни другое не дало результата. Она танцевала и блеяла в неизменной недосягаемости, порой так далеко, что я путал ее с присевшими передохнуть чайками и с отблесками солнечного света на скалах; порой так близко, что я видел, как блестят ее черные глаза, и мог наизусть повторить розово-серую картографию пятен у нее на вымени. Время от времени она пропадала на несколько дней; я представлял себе, что ее уже сожрали птицы, что она упала вниз, на рифы, и превратилась в рыбий корм или просто лежит где-то там, куда я не смогу залезть, и мной овладевало такое горькое уныние, какого я не знал даже в самые отчаянные времена. Моя «Анонимиада», думал я в такие дни (итак, я начал думать о ней как о лишенной субъекта повествования, а значит, и имени), тоже, вероятно, неосуществима, или, что еще хуже, просто мне не по таланту. Может статься, с горечью говорил я себе, ее уже написали, и даже неоднократно; насколько я могу предположить, морские воды сплошь забиты подобного рода шедеврами, которые создают помехи судоходству и засоряют литторали большого и широкого мира.

Я мог и сам уже ее написать; зашвырнул ее куда подальше, выкинул из головы, а потом подобрал, когда ее, обошедшую по кругу все стороны света или один только мой остров, вынесло назад. Я заслужил освобождения от себя самого: посредством острой сердечной недостаточности, Зевесова перуна, голоса с небес. За отсутствием таковых я погрузился бы в полную немоту, как если бы, отказавшись когда-то от песен в угоду простой человеческой речи, я собирался теперь отделаться от языка вообще и плыть безголосым по течению времени, как амфора, замкнув в себе способность понимать и видеть. Такого рода анестезия оказалась лучшим доктором, постепенно излечив меня от жалости к себе. А тем временем далекий зов Елены выводил меня из ступора; я опять выходил на охоту, сосредоточенный, собранный — но все более и более отстраненный от ее финальной цели.

Только поэтому в один прекрасный вечер я, может быть, и набрел на первую непреложную истину относительно моего будущего труда: он будет написан с единственной валидной для меня теперь точки зрения, первое лицо единственного числа, и полная анонимность. В ту же самую минуту Анонимиада стала единственным возможным именем для моего шедевра. В ту же самую минуту, распевая от восторга во весь голос, возглашая решение, я свалился в одну из выкопанных для Елены ям. С присущим ее виду любопытством, она тут же побежала вспять по тропке, по которой я ее преследовал, чтобы выяснить, отчего это я столь внезапно прекратил погоню. И, словно для того, чтобы окончательно убедиться в том, что я попался, а то и расшибся насмерть, заглянула через край ко мне в яму. Но я цвел улыбкой и вертел на пальце Меропино колечко; как только она подошла к самому краю, я схватил ее за бабку и стащил вниз. Неизменно состоявший при мне осколок покойной Талии прекратил мучения животной жизни, и ее последний крик взлетел к глухим небесам как радостная песнь победы.

Покуда элементы со стихиями доводили до ума шкуру Елены, я намеревался вволю угоститься ее бренной плотью и упиться всласть застоявшейся в ожидании Каллиопой. И в самом деле, в течение нескольких дней после охотничьей удачи я утолил всякое бывшее во мне чувство голода и всякую жажду, я объелся и совершенно упился, как вы можете судить по заглавной части данного сочинения. Но только все было не так, как в былые, щенячьи дни. Каллиопа скисла от моего бесполезного семени, а мясо Елены от долгих месяцев преследования сделалось настолько жестким, что с тем же успехом я мог зажарить себе на ужин руку, которая пишет эти строки. Если бы время для сомнений не прошло — и если бы я не вычистил и вылечил себя, солнцем, солью и одиночеством, ото всего на свете, кроме разве что самых отдаленных воспоминаний о нежности, — я, может быть, и вовсе не стал бы ее обдирать и есть ее мясо; имя я тоже ей придумал не самое подходящее. Может быть, мы бы стали с ней друзьями, раз уж она смогла преодолеть свой страх; мне было бы с кем поговорить, когда Каллиопа отойдет с миром, было бы с кем встретить непременный постскриптум к моей Анонимиаде, постскриптум, который приближается все быстрее и который описанию не подлежит.

Для которой, как я и предупреждал, никакой dénouement невозможен, разве только обрыв на полуслове или ироническая кода. Но — вот я и доскрябал до самого хвоста Елены; я выплеснул Каллиопу в песок. Я хотел возвысить робинзонаду до поэтического шедевра; вместо этого, как я теперь понимаю, я даром истратил свои последние ресурсы, сведя шедевр к хронике несчастий бедняги менестреля. И даже в этом случае многое осталось недосказанным, а многое, должно быть, сказано впустую.

Не важно. Текст, хвала Аполлону, дописан; остается только запечатать Каллиопу и отправить ее в свободное плаванье. Я уже давно перестал беспокоиться о том, найдут его когда-нибудь и расшифруют или же он окончит дни в китовом брюхе. Я не сомневаюсь в том, что до той поры, как глаз переводчика взглянет на эту рукопись, мои собственные глаза давно уже станут прахом, как и глаза Клитемнестры, Эгиста, Агамемнона… и Меропы, если так тебя звали, если я не выдумал тебя заодно с собой самим. Теперь я бы поладил с тобой, сладкая моя, ты, к кому и этот, и все мои предыдущие тексты суть одно, довольно странное, с «продолжением-в-следующем-выпуске» любовное письмо. Как бы я хотел, чтобы ты была здесь. Вода прекрасна; в перерывах между главами этого моего сочинения я выучился плавать, и если однажды ночью твой голос позовет меня, поманит новым именем, я доверюсь ей, я буду плыть и отдыхать попеременно, и лягу в дрейф, как все мои амфоры, чтобы добраться до тебя или пойти ко дну.

Ну вот, моя история тронулась в путь. Мне нравится представлять, как ее несет по волнам, из века в век, покуда на земле поколение за поколением сражается, поет, и любит, и сходит на нет. Сейчас она, возможно, трется боком о микенские причалы, откуда я отправился в свое роковое путешествие. А вот сейчас проходит на волосок от мужчины — или от женщины, — чья душа, как никакая другая душа на свете, могла бы понять и насладиться ее медовым вкусом; но они слишком заняты, чтобы протянуть к ней руку, а она сама этого сделать не в состоянии. Она тихо дрейфует, мимо Геркулесовых столпов, через Великий Океан, ее задевают большие и малые рыбы, она плывет под странными созвездиями и перекатывается, перекатывается на волнах. Города и статуи рушатся, боги приходят и уходят, новые миры и языки выплывают на авансцену, а старые уходят навсегда. Потом и она должна будет уйти, дорогой всех расшифрованных и нерасшифрованных текстов: мужчин и женщин, небес и звезд.

Запомнит кто-нибудь хотя бы имя ее? Кто-нибудь? Не важно. Сегодня, приблизительно в районе полудня, между ночью ушедшей и той долгой ночью, которая придет на смену изнурительно долгому дню, на пустынном чистом берегу, безымянный менестрель

Все это

Написал.