Ли Цинчжао (XI–XII вв.) — столь нестандартное явление в поэтической культуре Китая, что прикоснуться к переводу ее произведений было далеко не просто. Во-первых, она не только заняла заметное место в российском китаеведении — в русской поэзии уже сформировался ее образ в сложении немалого количества переводов, сделанных прежде всего Михаилом Басмановым (но полного собрания переводов всех сохранившихся цы поэтессы до настоящего сборника в России не было). Во-вторых, оригиналы ее стихотворений необычны и многослойны, они на первый взгляд не кажутся сложными, и эта внешняя канва чаще всего и вдохновляла российских переводчиков. Но, сочтя, будто всё понял, вчитываешься дальше и чувствуешь, что барахтаешься лишь в поверхностном слое подстрочника и надо погрузиться глубже, а там начинает брезжить еще не один слой ментального (и музыкального) звучания.

В китайском литературоведении специфика поэзии Ли Цинчжао получила особое наименование «стиль Затворницы» (И-ань ти) — по общепринятому прозванию поэтессы, взявшей его из стихотворения Тао Юаньмина, который, покинув суетную службу и вернувшись в родной дом, «обрел покой в тесной каморке». Кстати, отшельнический псевдоним Ли Цинчжао (И-ань цзюйши) выстроен по модели, принятой у поэтов танской эпохи, но у тех он обычно указывал место отшельничества, тогда как у Ли Цинчжао — духовную суть отшельничества, и интерпретировать его можно примерно так: «Затворница покоя». Благородная сдержанность ее поэзии явилась выражением высокой аристократичности духа Ли Цинчжао. У нее было немало подражателей, но сама она оставалась в высшей степени индивидуальна, не подвергаясь ничьему влиянию.

Поэтесса считается лидером одной из двух основных художественных школ сунской поэзии в жанре цы, где поэтические тексты писались на распространенные мелодии и подчиненность музыкальной ритмике была одной из основных их характеристик. Название этой школы принято переводить как «изящная». В самом деле, изысканность языка — неоспоримый бренд представителей этого направления, как самой Ли Цинчжао, так и более поздних ее последователей — Фань Чэнда, Цзян Куя, Чжоу Ми, Цзян Цзе. Это отличает их от другой школы, для которой словесные изыски хоть и не были чужды (как и для китайской поэтической классики в целом), но на первый план выходило упорное самовыражение, фабульная действенность, движение образа, панорама. И тут возникает любопытный парадокс: главой этой школы, акцентирующей действие, был великий Су Ши, а одним из его учеников — отец нашей «изящной» поэтессы, приобщивший ее к поэзии и культуре.

«Изящный» — лишь одно из словарных значений термина, обозначающего художественное направление, возглавленное Ли Цинчжао. Этим словом передают также «намек», попытку обозначить некое явление, предмет, персону косвенно, не называя их прямо. То есть это эвфемизм, аллюзия. Я пока не решаюсь настаивать на таком переводе термина («школа аллюзий»), но учитывать созерцательный и эвфемистический оттенок поэзии Ли Цинчжао и ее последователей следует для более точного ее восприятия.

Поэтесса пишет о реальном мире, преимущественно избегая одномерных реальных образов, приземленных картин. В самом начальном, юном периоде творчества еще можно встретить упоение природной естественностью, полноту счастья от заревого светила, цветка за ушком, чтобы понравиться милому, от лотосов, оплетших челн на прогулке с возлюбленным… Но это не ее стиль, он тогда еще не выработался, а позже она уже никому ничего не открывает — лишь намекает в надежде на понимание. Понимания ей явно недоставало. Тонкая душевная организация была надломлена обрушившимися грозами, о которых она априори и не подозревала.

Историки литературы видят в творчестве Ли Цинчжао два периода, разделенных 1127 г., когда под натиском агрессивных чужеземцев пала родная страна, двор бежал на юг, начались политические конфликты, вечные скитания по постоялым дворам, умер любимый муж и поэтесса впала в горькое одиночество.

Но если отделить образ поэтессы от социального базиса, то и в самих стихотворениях, созданных уже за пределами юных выплесков, можно услышать разные интонации, очерчивающие душевные пространства, не всегда по времени совпадающие с мазками исторической и бытовой событийности. Это некие кластеры, замкнутые в рамках своего психологического настроя.

Да, юная беззаботность, полная девичьих игр на лужайке, тайных надежд и свиданий с возлюбленным (что осуждалось нормативным социумом, но разрешалось более либеральной семьей поэтессы), — это всеми признанный первый период. Девичество Ли Цинчжао, не стянутое петлей традиционной формулы «отсутствие талантов — добродетель женщины», прошло среди книг (в 4 года она уже овладела грамотой, с 6–7 лет читала стихи — основу китайской интеллектуальной культуры), живописных и каллиграфических свитков, поэтических состязаний.

Несомненно, это не могло не сформировать отношение к поэзии как к самодостаточному действу, а не только как к каналу трансляции мысли или даже чувства, т. е. как к средству, подспорью для чего-то более важного. Такой сакральный подход к поэзии сродни формуле Пушкина: цель поэзии — поэзия.

Стихотворения Ли Цинчжао плохо поддаются дословному переложению. Если из них убрать поэзию, они выходят за рамки литературы. Этот тезис, боюсь, встретит бурные возражения — и не столько тех, кому трудно рифмовать, сколько тех, кто начертанные слова уже считает свершившейся поэзией.

Что есть поэт? Человек, «говорящий стихами»? Отнюдь! Это особое метафизическое состояние, в которое душа погружается в миг, когда «требует поэта к священной жертве Аполлон». Поэт — не тот, кто распахивает окно, чтобы показать, что там за ним происходит: шумит ли листва, стучит ли дождь… Поэт покидает сей мир и взирает на него из иных пространств, воспринимая его совсем не так, как за мгновение до погружения в транс, он фиксирует не реальный облик мира, а метафизический, не привычные связи предметов, а невидимые глазу ощущения. Более реальные, глубинные, сущностные.

Поэзия Ли Цинчжао сфокусирована на Я. Не на самой себе как земном существе, а на Я, вышедшем за его пределы. Это не самомнение, это — самопознание.

«Кластеры» поэзии Ли Цинчжао после замужества (1101 г.) звучат гармоничной симфонией разных инструментов и мотивов. О браке поэтессы вообще можно вести особый разговор не только как о биографической компоненте, а и как о некоем психологическом камертоне, по которому настраивалась ее поэзия. У одного юного китайского исследователя я с любопытством увидел даже такое восторженное определение союза Ли Цинчжао с мужем, как… «ароматный кофе капучино». Соединение специфических компонентов их брака образовывало нечто необычное для этого китайского средневекового социального института, разрушало стандарты, формировало новую духовность. Это оказалось ей необходимо не только для жизни, но и для творчества (второй брак, возможно, вынужденный, никак не отразился в поэзии).

В произведениях, написанных после замужества, есть инвариант «девичьего» восторга, чуть более степенный, а порой переходящий в иную сторону — даже в легкую фривольность.

Свободный полет мысли и духа характерен для стихотворений, написанных тогда, когда муж был дома. Но того часто отвлекали разного рода деловые поездки, и отсутствие мужа сублимировалось в поэтических строках тоской по нему. Не только по отдельному человеку, но и по отдалившейся части самой себя.

Смерть мужа в 1129 г. стала для поэтессы психологической катастрофой. В творчество вошли не просто тоска, грусть, печаль, а трагедийность, даже название которой она подобрать не смогла.

Вот тогда-то Ли Цинчжао окончательно и стала Поэтом, восприняв поэзию как смысл жизни. Она почти не писала о себе как о творческой личности. Но там, где это очерчивается, видишь ее осознание собственной поэтической мощи, жажду не формального обозначения стиха, а созвучия с мировой душой:

Система образов — та структура, из которой выстроен «стиль Затворницы». Нового она не выдумывала — цветы, вино, приносящие (или не несущие) письмо гуси, штора окна, отгораживающая от мира, и т. д. Новой была интерпретация. Все образы поздней Ли Цинчжао замешаны на тоске, грусти, одиночестве и оформлены в лирической тональности. За грани лирики она не выходит даже в воспоминаниях об утраченной родине.

Конечно, где-то тоска прорывается в строки и в прямом, повествовательном контексте. Но она способна назвать ее, и не называя:

Или связывая с букетом образов:

Одиночество часто оформляется косвенно: на столе напротив поэтессы — одна свеча, один бокал.

Сиротливость ночи она не декорирует прилагательными, а лишь извлекает из словаря слово, которое обозначает узкую походную койку, а не супружескую постель под роскошным балдахином. Точно подобранная скупость слов совершенно неожиданно расширяет образ, наделяет его зримой фактурой.

Ситуация, которая, казалось, может стать банально-стандартной, в новом ракурсе окутывается психологической аурой:

Время действия чаще всего — ночь как освобождение от реальности, переход в иное пространство, возможность достичь мечты. Тут Ли Цинчжао не отходит от общей традиции сунской поэзии, которую именуют «поэзией ночи»: одно только это слово «ночь» встречается в ней более восьми тысяч раз, а ночное время косвенно обозначается еще и множественным упоминанием луны, теней цветов, постели, сна. Близкий к ночи «закат» — драматичней и негативней, он наполнен движением исчезающего времени, чувством ухода, разлуки, тяготами странствий. Как и ночь, этот образ не всегда передается непосредственно словами, а часто эвфемистически: солнце опускается по шторе. Закат у Ли Цинчжао — образ разлуки с мужем, он встречается и в ранней поэзии (муж вне дома), и чаще — в поздней.

Сон для Ли Цинчжао чаще всего благостен: «душа сна», покидающая тело, уносится туда, где в данный момент находится муж, и это виртуальное свидание (даже когда мужа уже не было в живых) облегчает страдания одинокой героини.

По стихотворениям Ли Цинчжао можно сделать вывод об ее обостренном ольфакторном[1] восприятии мира: строки полны ароматов, пересекающихся не только с природой, но и с чувствами героини. Через них выражаются жизненные ситуации поэтессы. Они грустны, и потому в стихотворениях курильница в спальне чаще остывшая, чем пылающая. Отгоревший фимиам угнетает душу.

О лирике Ли Цинчжао в целом можно сказать, что мира как такового в ее поэзии не существует, он слит с субъективным Я. Ветка корицы привлекла ее не своей обособленной красой, она стала частью ее души:

И в нашем сознании сама горечь прекрасных строф Ли Цинчжао сублимируется в ее утонченный образ.

Тысячи и тысячи китайских поэтов — и единицы из них женщины, еще меньше подлинно великих мастеров, таких как Ли Бо, Су Ши, Лу Ю, Синь Цицзи и других — и лишь одна женщина в этом ряду. Признанию Ли Цинчжао не смогли помешать ни гендерные стереотипы, ни сословные предубеждения, ни даже время. Неповторимость ее произведений не оспаривалась современниками, при том что самой Ли Цинчжао едва исполнилось 17 лет на момент написания одних из самых известных строк в поэтической истории Китая. Многие столетия безуспешного подражания и копирования ее стиля, написания многочисленных поэтических оммажей лишь укрепили ее статус неоспоримого новатора в поэзии. В конечном итоге, спустя четыре столетия после ее смерти, уже при династии Цин (1632–1912), ее имя стало частью литературного канона, поэтической триады «Три Ли»: Ли Бо, Ли Юй и Ли Цинчжао. А литературный псевдоним поэтессы — Отшельница И-ань — также стал частью общепринятого названия ее поэтического стиля.

Традиционно считается, что Ли Цинчжао родилась в 1084 г. в семье известного ученого Ли Гэфэя (ок. 1045 — 1106). Биография поэтессы не включена в официальную «Историю династии Сун», однако имя Ли Цинчжао упоминается в строках, посвященных ее отцу: «У Ли была дочь Цинчжао, знаменитая своей поэзией и прозаическими сочинениями. Она вышла замуж за сына Чжао Тинчжи по имени Минчэн. Взяла псевдоним Отшельница И-ань». Это практически единственные строки официальных документов о Ли Цинчжао, в то время как остальная часть сведений о ее жизни воссоздается на материале уцелевших стихотворений в жанре ши и цы, автобиографии, нескольких писем и обрывков фраз в заметках ее современников. Что же нам известно на сегодняшний день?

Отец поэтессы Ли Гэфэй был известным ученым и выдающимся литератором. Он стал воплощением идеального ученого-чиновника того времени, успешно совмещая работу на государственной должности с литературным творчеством. В «Истории династии Сун» отмечается, что еще в детстве Ли Гэфэй проявил свой блестящий ум и необычайный талант. Подробное изучение классических книг в юности помогло ему проявить свой литературный дар и широчайшую эрудицию: он написал поэтическое произведение длиной в сто тысяч иероглифов, в котором дал пояснения к сочинениям древних авторов и комментарии к классическим текстам. После успешной сдачи столичного экзамена он начинает свою карьеру в должности мелкого провинциального чиновника, занимающегося вопросами образования и сдачи экзаменов в одном из округов. Поскольку он зарекомендовал себя честным и неподкупным служащим в провинции, начальство переводит его в столицу, где его карьера стремительно идет вверх. Спустя лишь два года после перевода из провинции он занимает должность академика и управляющего Императорской академией, а вскоре и пост помощника министра в Министерстве церемоний. Свою работу на государственной службе он активно совмещает с литературным творчеством. Ли Гэфэй становится членом литературного кружка, возглавляемого великим сунским поэтом Су Ши. В его доме собираются выдающиеся поэты и литераторы того времени, среди которых особым почтением пользуются «Четверо ученых мужей у ворот Су»: Хуан Тинцзянь, Цинь Гуань, Чао Бучжи и Чжан Лэй. Современники неоднократно в своих произведениях восхищаются литературным талантом Ли Гэфэя. Но, к сожалению, до наших дней дошли только несколько его стихотворений и «Записки об известных садах Лояна».

Ведутся споры относительно личности матери Ли Цинчжао. В «Истории династии Сун» упомянута жена Ли Гэфэя, урожденная Ван, чей литературный талант также был высоко оценен ее современниками. Кроме выдающихся заслуг самого Ли Гэфэя, высокопоставленное положение его семьи определялось также и социальным происхождением жены: госпожа Ван была внучкой главного министра при правлении императора Жэнь-цзуна (1022–1063). Однако современные исследователи полагают, что она является не матерью, а мачехой Ли Цинчжао: Ли Гэфэй женился на ней, когда девочке было уже восемь лет. Матерью поэтессы принято считать первую жену Ли Гэфэя, также урожденную Ван, которая была дочерью премьер-министра при дворе императора Шэнь-цзуна (1067–1085). Согласно сохранившимся источникам, она умерла очень молодой, практически сразу после рождения дочери.

Вне зависимости от того, кто именно из них был матерью Ли Цинчжао, можно с уверенностью сказать, что это была образованная аристократка, выросшая в семье, где литература была одним из основных занятий в повседневной жизни. Кроме того, по свидетельству современников, госпожа Ван сама обладала прекрасными способностями к изящному слову. Несомненным является также и то, что будущей великой поэтессе с самого детства прививались все те умения и навыки, которыми должна была обладать молодая аристократка в средневековом китайском обществе. Она не только обучалась обязательным для женщины того времени видам деятельности (правилам поведения в обществе, умению поддержать светскую беседу, игре на музыкальных инструментах, пению, вышиванию и т. д.), но и изучала классические книги, философию, каллиграфию, живопись и поэтические произведения предшественников и современников. Кроме того, ее учили всем тонкостям искусства написания поэзии в разных жанрах.

Место рождения Ли Цинчжао точно неизвестно, но традиционно считается, что она родилась и первые годы своей жизни провела в местности под названием Миншуй (территория современного г. Цзинань), родном городе ее отца. Это место издавна известно своими великолепными горными пейзажами, озерами и многочисленными артезианскими источниками, один из которых был назван императором Цяньлуном (1711–1799) «лучшим в Поднебесной». Красота этих мест неоднократно воспевалась китайскими поэтами и писателями, в том числе и самой Ли Цинчжао в ее ранних стихотворениях.

Хотя спорным остается вопрос, кто именно из родителей оказал определяющее влияние на будущую поэтессу, большинство исследователей склоняется к тому, что отец был наставником Ли Цинчжао и всячески способствовал развитию литературного таланта дочери, предоставляя ей свободу мысли и самовыражения. Более того, юная поэтесса воспитывалась в необычной для женщины того времени атмосфере: ее склонность к поэзии поощрял не только отец, но и его друзья, позволявшие ей участвовать вместе с ними в своеобразных поэтических состязаниях и даже критиковать их.

До наших дней дошла история об одном таком поэтическом состязании между семнадцатилетней Ли Цинчжао и выдающимся поэтом Чжан Лэем, одним из четырех знаменитых «ученых мужей», которому в то время было уже 47 лет. Известно, что отец поэтессы в своем доме в столице часто устраивал приемы для своих товарищей по литературному кружку, позволяя дочери состязаться с ними в написании стихов. Чжан Лэй был близким другом ее отца и неоднократно бывал у него дома. Поводом для написания стихотворения в жанре ши послужила надпись на скале в месте слияния реки Сянцзян и горного ручья Уси. Сама скала знаменита тем, что многие танские и сунские поэты оставляли на ней свои стихотворения. Одно из них вдохновило Чжан Лэя написать о событиях, случившихся более чем за 300 лет до него — восстановлении императорской власти после восстания Ань Лушаня. В стихотворении он восхваляет стойкость одного из генералов и его верность императору, а всю вину за восстание и хаос в стране возлагает на любимую императорскую наложницу — знаменитую красавицу Ян Гуйфэй. Такая интерпретация событий была популярна среди поэтов и писателей того времени. Чжан Лэй использует ее для того, чтобы показать, что такие верные чиновники, как он и его учитель Су Ши, несправедливо обвинены и отстранены от должностей завистниками и карьеристами при дворе сунского императора.

В ответ на это произведение Ли Цинчжао пишет два стихотворения в жанре ши, используя рифмы Чжан Лэя и заданную им тему. Простыми словами она детально анализирует исторические события, произошедшие при династии Тан, и рассматривает их под иным углом. С одной стороны, поэтесса возлагает вину за восстание и гибель миллионов людей непосредственно на императора Сюань-цзуна, пренебрегшего своими обязанностями как правителя, а с другой стороны, не освобождает от ответственности продажных чиновников и родственников императорской наложницы Ян Гуйфэй. По мнению Ли Цинчжао, отход императора от государственных дел, всё большее внимание к роскоши, веселью и ублажению наложниц, а также отстранение от власти способных чиновников и генералов не могли не сказаться на развитии политической ситуации в стране. Поэтесса также не обходит вниманием наложницу Ян Гуйфэй, назначение ее родственников на ключевые посты в государстве и щедрые подарки им со стороны императора:

Эти два стихотворения Ли Цинчжао были высоко оценены друзьями ее отца, которые восхищались не только ее талантом, глубокими знаниями исторических фактов и критической оценкой тогдашней политической ситуации, но и смелостью в выражении мыслей. По свидетельству современников, после этого случая известный поэт Чао Бучжи, еще один из «четырех ученых мужей», стал обращаться к поэтессе «шидафу» (т. е. ученый-чиновник) — титулом, который давался только мужчинам-ученым, занимающим пост чиновника и отличающимся выдающимися способностями.

Несомненно, подобные действия выходили за рамки конфуцианского кодекса поведения и установленных обществом норм. Прежде всего, для молодой девушки того времени было неприличным само участие в подобных поэтических состязаниях со старшим и более титулованным поэтом-мужчиной. Жизнь женщины в средневековом Китае была ограничена женской половиной дома и занятиями, предписанными ей патриархальным обществом. Если женщины писали поэтические произведения, то даже выбор тем был лимитирован. Подходящими считались темы тоски в разлуке с любимым, тема брошенной и позабытой жены, описание пейзажа за окном, смена времен года, скорбь по уходящей молодости и т. д. Также абсолютно недопустимой была открытая критика старшего по возрасту и тем более мужчины, не говоря уже о выражении несогласия с действиями императора.

Однако наибольших успехов Ли Цинчжао добилась в другом поэтическом жанре — жанре цы. Он зародился в Китае в конце VI в., окончательно сложился в конце правления династии Тан (618–907) и достиг своего наивысшего расцвета при жизни поэтессы. Цы представляют собой стихотворения, которые создавались на определенную мелодию и изначально предназначались для песенного исполнения.

Традиционно принято делить все цы поэтессы на два периода: ранний и поздний. Но выделение того или иного периода довольно произвольно, поскольку поэтесса сама не датирует свои произведения. Ранние произведения Ли Цинчжао в жанре цы не столь радикальны, как ши, и написаны скорее в традиционном стиле с использованием классических образов и тем: «девичьи волнения перед замужеством», «тоска разлуки с любимым», «мимолетность прекрасного», «скоротечность жизни». Эти маленькие шедевры созданы с использованием большого количества аллюзий и скрытых цитат, представляя собой постоянные отсылки к известным и малоизвестным текстам и личностям прошлого. Такой стиль письма являлся в то время признаком совершенства и эрудиции поэта, а читатель, который не мог распознать все аллюзии и цитаты, считался недостаточно образованным. Хорошим примером цы этого периода можно назвать стихотворение на мелодию «Накрашу алые губы», в котором описывается радость и веселье молодой девушки в родительском доме:

Хотя замужество поэтессы традиционно рассматривается как определяющий момент ее творчества, о нем известно не так уж много, и можно только догадываться о его непосредственном влиянии на тематику цы и используемые в них приемы. Все сведения о замужней жизни поэтессы и о годах после смерти ее мужа, Чжао Минчэна, мы получаем из ее автобиографии под названием «Послесловие к запискам о надписях на бронзе и камнях», датируемой приблизительно 1135 г. Вплоть до XVII в. этот текст был единственной женской автобиографией в Китае. «Послесловие» было написано Ли Цинчжао в виде посмертного комментария к работе мужа, посвятившего всю свою жизнь коллекционированию древностей. Это уникальное произведение соединяет в себе два жанра — эпитафию на смерть мужа и автобиографию поэтессы. В текст великолепно вплетено описание своего социального происхождения, биографические данные, а также чувства и переживания после кардинальных перемен, изменивших жизнь как самой поэтессы, так и страны в целом.

Из автобиографии мы узнаём, что в возрасте 18 лет Ли Цинчжао вышла замуж за Чжао Минчэна, который был старше ее всего на три года. Он — младший из трех сыновей помощника министра в Министерстве чинов Чжао Тинчжи (1040–1107). Характеризуя семьи, Ли Цинчжао пишет: «Обе наши семьи — и Чжао, и Ли — были бедны, просты в общении и вели скромную жизнь». Действительно, на первый взгляд, семья Чжао Минчэна была очень похожа на семью самой поэтессы. Его отец также являлся ученым-чиновником, прошедшим путь от мелкого провинциального служащего до высокого поста в столице. Мать, урожденная Го, также происходила из семьи ученых и литераторов. Чжао Минчэн, как и Ли Цинчжао, вырос в семье высокообразованных, начитанных и обладающих разносторонними знаниями людей, где занятия литературой очень ценились и поощрялись. Но на этом сходство между семьями заканчивалось. Отец поэтессы Ли Гэфэй и ее свекор Чжао Тинчжи принадлежали к разным партиям и были политическими противниками: первый — последователь Су Ши и ярый приверженец старой партии, в то время как второй — член новой партии и ярый противник Су Ши. Менее чем через год после свадьбы свекор Ли Цинчжао становится вице-премьер-министром, и ее отец попадает в список «лишних чиновников», которых высылают из столицы. Через два года отца поэтессы отправляют в ссылку в отдаленную южную провинцию Гуанси.

Несмотря на высокое положение отца и свекра при императорском дворе, молодая семья испытывала большую нехватку денег в первые годы брака. Чжао Минчэн был студентом университета и в финансовом плане полностью зависел от отца. В «Послесловии» Ли Цинчжао вспоминает, что когда муж дважды в месяц получал отпуск, чтобы навестить семью, «он отдавал в залог всю свою одежду и получал за нее 500 монет, затем шел к храму Сянгосы и на рынке покупал домой тексты надписей со стел и фрукты» для родителей. Финансовое положение почти не изменилось и спустя два года, когда Чжао Минчэн окончил университет и поступил на службу: «Мы всё так же питались неочищенным рисом и носили одежду из грубого полотна, испытывая во всем крайнюю нужду». Однако, хотя их постоянно одолевали денежные трудности и политические распри, они «были беззаботны и счастливы, живя простой жизнью». В это время Чжао Минчэн начал активно «собирать со всей Поднебесной древние тексты, написанные иероглифами в разных стилях». Ли Цинчжао разделяет страсть мужа, всячески помогая ему пополнять и каталогизировать коллекцию. Она в основном формируется при непосредственной помощи родственников и старых друзей, которые благодаря ее свекру получили должности в различных отделах императорской библиотеки. Как отмечает поэтесса, они «часто приносили нам пропавшие стихотворения и утраченные исторические записи… Его светлость по мере своих сил делал с них копии, постепенно находя в этом занятии всё больше удовольствия, так что, в конце концов, просто не мог остановиться. Позже, если он видел прекрасный образец книги или картину прославленного автора прошлого или современности, или же необыкновенный предмет эпохи Трех династий, он просто снова снимал одежду и продавал ее».

Этим периодом времени датируются несколько стихотворений в жанре цы, в которых Ли Цинчжао открыто говорит о своих любовных чувствах. Бросая вызов традиции сдержанного изображения чувств, поэтесса начинает разрабатывать эту тему, вводя эротическую символику, открывая новое отношение к любви. Некоторые комментаторы считают спорным авторство этих цы, поскольку, по их мнению, образованная аристократка не могла так открыто и искренне выражать свои интимные чувства. Так, например, в цы на мелодию «Некрасивая служанка» она пишет:

Современные исследователи указывают на легкомысленный и фривольный характер описания, подчеркивая, что в стихотворении выражены отнюдь не женские чувства. Стилистика и тематика этого цы не соответствует их представлению о том, как могла и должна была писать аристократка во времена правления династии Сун. Подобная интерпретация связана с представлением о жесткой регламентированности патриархального китайского семейного уклада. Для средневекового китайского общества было оскорбительно, когда женщина из высшего общества, воспитанная в хорошей семье с патриархальными устоями, выставляет напоказ свои чувства к любимому человеку и ведет себя, как очаровательная кокетка. Такое поведение было допустимо только в «веселых кварталах», но не в доме аристократа-чиновника. Примечательно, что в то время в Китае тексты с откровенными эротическими сценами не рассматривались как нечто аморальное, но открыто выражаемое любовное чувство считалось порочным и развратным. Источник подобного восприятия следует искать в системе китайского домостроя, когда супругам «запрещалось проявлять свою близость на людях», «прикасаться друг к другу, брать друг друга за руки, садиться рядом в присутственных местах, обращаться друг к другу по имени».

После ссылки отца жизнь Ли Цинчжао и ее мужа резко изменилась. По указу императора приверженцев старой партии должны были выслать из столицы, а их сыновья лишались возможности занимать государственные должности. Некоторые исследователи полагают, что Ли Цинчжао была выслана из столицы вместе с отцом и, соответственно, разлучена с мужем, поскольку изданный указ запрещал браки между представителями противоборствующих партий. Однако политический климат в столице быстро менялся. В 1105 г. Чжао Тинчжи становится премьер-министром, а год спустя император возвращает отца поэтессы из ссылки и восстанавливает его в должности. Однако радость семьи длится недолго: вскоре Ли Гэфэй умирает, а Чжао Тинчжи обвиняют во взяточничестве и он теряет высокую должность при дворе. Решение императора стало роковым для Чжао Тинчжи и его семьи: на пятый день он умирает, а спустя три дня после его смерти все его родственники арестованы и заключены в тюрьму. После проведения расследования, которое не обнаружило фактов взяточничества, император дарует им свободу и позволяет вернуться в родовое поместье в Цинчжоу, но при этом посмертно лишает Чжао Тинчжи всех титулов.

С этого момента начинается период, который Ли Цинчжао описывает как «десять лет уединенной жизни в родных краях». По законам того времени после смерти отца сыновья должны были покинуть службу и в течение трех лет не могли занимать какие-либо государственные посты. Однако из-за указа императора Чжао Минчэн не мог вернуться на службу вплоть до 1121 г. Несмотря на все лишения и невзгоды, постигшие ее семью, Ли Цинчжао в «Послесловии» характеризует это время как наиболее счастливое, поскольку в этот период она занималась творчеством и пополнением семейной коллекции книг и старинных предметов.

Поэтесса лишь мельком указывает на материальные проблемы («хотя временами одолевали печали, и мы находились в тяжелом финансовом положении…»), сосредоточивая всё внимание на описании коллекции книг, составлении каталога и беззаботном времяпрепровождении с мужем («мы состязались друг с другом в этой игре… Я бы с радостью жила вечно в такой атмосфере!»). Несмотря на это, исследователи считают, что в этот период времени Ли Цинчжао часто оставалась одна, поскольку Чжао Минчэн уезжал в поисках древностей в отдаленные провинции. Многие цы, датируемые этим периодом, полны грусти, описаний одиночества и тоски в разлуке. Наиболее известным из них является цы на мелодию «Опьянена тенями цветов»:

До наших дней сохранилась история создания этого цы и реакция современников поэтессы на него: «После того как Ли Цинчжао написала это цы, она отправила его своему мужу Чжао Минчэну. Чжао, прочитав его, не мог не восхититься и также захотел написать несколько равных этому по красоте. Он вежливо отклонил прием гостей, заперся в библиотеке, и спустя три дня 50 стихотворений было готово. Стихотворение Ли Цинчжао он поместил среди своих и попросил своего друга Лу Дэфу оценить их. Дэфу, прочитав, сказал: “Всего лишь три строки превосходны!”. И это были последние три строки из цы И-ань».

Ко времени жизни поэтессы в Цинчжоу также относится ее теоретический трактат «Рассуждения о цы», являющийся первым в истории Китая теоретическим исследованием этого жанра. Хотя и до этого было сделано несколько попыток дать критическую оценку некоторым произведениям в жанре цы, эти работы считаются лишь изложением субъективной точки зрения одних поэтов о произведениях других и не рассматриваются в качестве систематизированного подхода к изуч ению жанра в целом. Ли Цинчжао же сразу заявляет о своем трактате как о серьезном поэтологическом исследовании, выделяя его из ряда таких незначительных предисловий и послесловий, а также общелитературных рассуждений своих предшественников и современников, сосредоточиваясь на главном для своего творчества жанре — жанре цы.

Отличительной особенностью «Рассуждений о цы» является то, что Ли Цинчжао не только впервые в истории китайской литературы указывает на особый жанровый статус цы («Считаю цы самостоятельным жанром»), но и кратко описывает историю возникновения жанра, делая особый акцент на роли музыки в его становлении и выделяя те формальные признаки, которые отличают его от других поэтических жанров, например жанра ши.

«Рассуждения о цы» становятся для Ли Цинчжао своеобразной платформой, с которой она подвергает жесткой критике 16 знаменитых сунских поэтов, подчеркивая, что шестеро из них вообще «не заслуживают того, чтобы их называли выдающимися поэтами». Поэтесса указывает несколько причин, почему ее современники не смогли реализовать себя как поэты в жанре цы. Первая причина заключается в том, что цы является самостоятельным и уникальным жанром, не похожим ни на какой другой, и именно это не могут осознать и принять сунские поэты, либо подстраиваясь под «классическую солидность», либо напрочь отказываясь от модуса повествовательности. Другие относятся к написанию цы как к развлечению или же пытаются применить принципы стихосложения, используемые для других поэтических жанров, и прежде всего для ши. Так, по мнению Ли Цинчжао, огромным недостатком трех великих сунских поэтов Янь Шу, Оуян Сю и Су Ши является то, что они игнорируют музыкальную составляющую цы: «Все их стихотворения не более чем ши, написанные строками разной длины». Вторая причина, по которой она обрушивается с критикой на поэтов-современников, заключается в том, что доминантная музыкальная основа жанра цы — гармоничное сочетание музыки и слов — остается вне поля зрения практически всех сунских поэтов: «Мало тех, кто действительно понимает это». Среди небольшого числа истинных знатоков и ценителей жанра цы Ли Цинчжао выделяет только четырех поэтов: Янь Цзидао, Хэ Чжу, Хуан Тинцзяня и Цинь Гуаня.

Современники Ли Цинчжао и комментаторы последующих эпох относились к ее трактату крайне негативно. Такая реакция была вызвана тем, что поэтесса позволила себе подвергнуть критике творчество великих поэтов. Так, известный сунский ученый и известный писатель Ху Цзы (1110–1170) писал: «И-ань по очереди критикует цы различных поэтов. Все избранные ею поэты имеют недостатки, нет ни одного, кто бы избежал этой участи. Ее оценка несправедлива, и я ей не доверяю. Вероятно, причиной стало ее желание заявить, что она является мастером цы, и это желание оказалось сильнее, чем стихотворения известных поэтов».

Позднее критики были еще более резки в своих оценках, но уже по другому поводу. С их точки зрения, Ли Цинчжао непозволительно нарушила конфуцианское представление о том, какой должна быть женщина. Так, один из комментаторов XVIII в. писал: «И-ань самоуверенна в своем таланте, поэтому смотрит на всех свысока, ее слова не заслуживают права на существование. Это первая женщина, которая позволила себе высказаться во весь голос, и нелепость этого не заслуживает обсуждения; она высокомерна, что совершенно недопустимо».

После возвращения на службу в 1121 г. Чжао Минчэн уезжает в Лайчжоу, куда он назначен начальником области. Почти год спустя Ли Цинчжао присоединяется к нему, но несмотря на то что поэтесса находится рядом с мужем, она чувствует себя одинокой вдали от семьи и друзей, оставшихся в Цинчжоу. В предисловии к одному из своих стихотворений она пишет: «В год синьчоу под девизом правления Сюаньхэ в 10 день 8 месяца (т. е. 23 сентября 1121 г. — А. Д.) я приехала в Лайчжоу. В одиночестве сижу в комнате, в которой не вижу ничего из того, к чему я привыкла за свою жизнь». Исследователи считают, что еще в Цинчжоу между супругами наметилось охлаждение в отношениях, на что указывает и сама Ли Цинчжао в «Послесловии»: «Не было уже той легкости и радости, что наполняли нас в прежние времена. Мы стремились найти то, что соответствовало бы нашим желаниям, но, наоборот, пришли лишь к унынию. Для меня это было невыносимо…»

В некоторых цы Ли Цинчжао, датируемых этим временем, появляется мотив брошенной жены и аллюзии на ситуации, когда мужчина оставляет жену и находит себе новую возлюбленную. Тоска в разлуке неоднократно становится причиной не только душевных страданий, но и физических изменений героини. Так, например, в цы на мелодию «Вспоминаю, как играла на флейте, стоя на башне Феникса» поэтесса в последних трех строках первой строфы пишет:

Ли Цинчжао не говорит прямо, что стало причиной ее худобы, вместо этого предлагая два отрицательных ответа и предоставляя читателю возможность самому найти подходящий ответ: ведь она похудела не из-за того, что топит свою печаль в вине, и не из-за грусти, которую с собой приносит начало осени. Причина душевных и физических страданий обнаруживается во второй строфе:

Использование в следующих двух строках аллюзий на два хорошо известных сюжета (Думаю о человеке из Улина, который далеко; Туман запер Цинскую башню) традиционно рассматривается как прямое указание на то, что Чжао Минчэн увлечен другой женщиной вдали от дома и забыл о том, что жена ждет его в одиночестве в башне. Несмотря на отсутствие каких-либо документальных доказательств, эти строки позволяют исследователям уверенно говорить, что в то время произошел разрыв в отношениях между супругами. Некоторые считают, что причиной послужило настойчивое внимание Чжао Минчэна к куртизанке, другие полагают, что он был увлечен одной из своих наложниц.

Однако не следует забывать о реалиях того времени, сильно отличающихся от реалий XXI в. и их восприятия. Во-первых, неотъемлемой частью жизни чиновника при династии Сун были высокообразованные проститутки, чье содержание оплачивало правительство. Именно они должны были сопровождать чиновника, назначенного на новый пост в провинции, в то время как жена и дети традиционно оставались на неопределенное время в родовом поместье. Поэтому трудно представить, что Чжао Минчэн воспротивился бы установленному порядку назначения на новую должность. Во-вторых, в то время наличие одной или нескольких наложниц было общепринятой практикой среди аристократии. Тем более что у Чжао Минчэна было для этого законное основание: у него с Ли Цинчжао не было детей и, соответственно, законных наследников. Поэтому, несмотря на все существующие комментарии и современные интерпретации, ни в одном произведении Ли Цинчжао мы не найдем каких-то обвинений в адрес мужа или указаний на него как на причину ее несчастий. Причины ее страданий более глобальны и приходят извне: смерть родных и близких, утрата дома, падение династии, потеря дорогих сердцу вещей…

Осенью 1126 г. чжурчжэньская армия государства Цзинь начала наступление на империю Сун одновременно с запада и востока и вскоре захватила столицу Бяньцзин. Ли Цинчжао в «Послесловии» подробно описывает сложившуюся ситуацию: «Мы услышали, что армия царства Цзинь ворвалась в столицу. Мы растерянно посмотрели вокруг на полные коробки и ящики книг, мы любили нашу коллекцию и уже горевали по ней, понимая, что, вполне вероятно, очень скоро нам придется со всем этим расстаться». Что вскоре и случилось. Летом 1127 г. умирает мать Чжао Минчэна, и он отправляется на юг на ее похороны. Ли Цинчжао остается в поместье и отбирает самые ценные предметы коллекции. Затем она грузит их на 15 повозок, а оставшуюся часть коллекции запирает в десяти комнатах поместья «в надежде погрузить их на лодку и увезти весной следующего года». Однако этому не суждено было случиться: вражеские войска атаковали Цинчжоу, и поместье было сожжено дотла.

Наступает переломный этап как в судьбе страны, так и в жизни Ли Цинчжао. Династия Северная Сун прекращает свое существование, император вместе со своей семьей и двором (общей численностью более трех тысяч человек) взят в плен и отправлен в столицу чжурчжэней. Одному из сыновей императора удается бежать на юг, где он основывает новую династию Южная Сун и переносит столицу в город Линьань. Чжао Минчэн получает высокую должность при новом императорском дворе: он назначен на должность начальника города Цзянькан (современный Нанкин), большого и стратегически важного места. Год спустя Ли Цинчжао, преодолев более 600 км, добирается до Цзянькана вместе с частью коллекции, которую ей удалость вывезти из поместья.

Находясь на юге, поэтесса остро чувствует тоску по родным местам. Ее тонкое восприятие окружающего мира и умение оценить политическую ситуацию подсказывают ей, что она больше никогда не вернется на север, на свою родину. Цы Ли Цинчжао на мелодию «Собираю шелковицу. Измененная версия» считается выдающимся произведением, в котором создан один из наиболее ярких образов душевной тоски по родине:

Для Ли Цинчжао весь окружающий мир вдали от родного края предстает совершенно чужим и наполненным незнакомыми звуками: монотонный стук капель дождя и треск рвущихся банановых листьев. В этом образе печальных воспоминаний о недавнем прошлом отразилось чувство безутешной тоски по родине, которую она никогда не увидит. Повторы строк усиливают зрительный и звуковой эффект, придают изображению особую выразительность.

Срок пребывания Чжао Минчэна на посту начальника Цзянькана был недолог. Весной 1129 г. император освобождает его от занимаемой должности. В «Послесловии» Ли Цинчжао не указывает причину опалы, отмечая лишь, что они с мужем покинули город, «собираясь выбрать место, чтобы поселиться на берегу реки Ганьцзян». Однако до наших дней сохранился авторитетный и надежный источник, на который ссылаются исследователи при описании событий начала династии Южная Сун — «Хронологические записи важнейших событий годов правления под девизом Цзяньянь», составленные Ли Синьчуанем. В частности, в нем описаны события 25 февраля 1129 г., которые и послужили причиной для отставки Чжао Минчэна. Один из чиновников по имени Ли Мо, узнав о намечающемся вооруженном восстании среди императорских стражников, сообщил о нем начальнику города, Чжао Минчэну, однако тот проигнорировал эту информацию. Тогда Ли Мо по собственной инициативе отправил охранников заблокировать все въезды в город. Именно это решение спасло город от захвата, а также помогло разъединить и усмирить несколько групп мятежников. Когда же Ли Мо пришел на следующее утро к Чжао Минчэну, оказалось, что тот вместе с двумя подчиненными спустился на веревке по городской стене и сбежал из города. Подчиненных понизили в должности. Однако о наказании Чжао Минчэна ничего не сказано. Современные исследователи полагают, что император проявил к нему снисхождение и решил просто уволить его с должности за невыполнение служебного долга и побег, поскольку посчитал приемлемым его решение покинуть город из-за недостатка ресурсов для подавления восстания.

После отставки Чжао Минчэна супруги отправились на юг вдоль реки Янцзы. Именно эти места напомнили Ли Цинчжао об исторических событиях, произошедших здесь более 13 столетий назад, и вдохновили ее на написание ши «Река У». Это стихотворение является самым цитируемым ши поэтессы и на протяжении многих веков рассматривается в качестве образца выражения патриотических чувств:

Традиционно считается, что в нем Ли Цинчжао открыто критикует действия сунского императора и его приближенных. Поэтесса сравнивает их с храбрым генералом Сян Юем времен династии Хань, и это сравнение явно не в их пользу: в отличие от них генерал предпочел покончить жизнь самоубийством, когда враги настигли его, а не пытаться бежать или сдаться им в плен. Сунский же император, его двор и армия не только перешли реку и устремились в бегстве на юг, бросив северные земли и своих подданных на растерзание врагов, но и не стремились вести активные военные действия по отвоеванию земель. В качестве основной причины подобного поведения императора и его генералов часто называется страх, поскольку в случае победы им пришлось бы отказаться от власти в пользу плененного чжурчжэнями императора и его приближенных.

Гнев императора на Чжао Минчэна был недолгим, и уже в начале лета 1129 г. он получает приказ явиться на высочайшую аудиенцию и назначение на пост начальника Хучжоу. Однако этим планам не суждено было сбыться, поскольку по пути в ставку императора Чжао Минчэн заболел малярией. В «Послесловии» Ли Цинчжао пишет, что в середине августа «пришло письмо с известием о том, что его светлость прикован к постели. Я испугалась, и меня охватило смятение <…> болезнь могла прогрессировать. Поэтому я отвязала лодку и пошла вниз по течению, пройдя 300 ли (т. е. около 165 км. — А. Д.) за сутки. <…> Я плакала от горя и была совершенно растеряна, так что даже не осмеливалась спросить его о том, что делать после его смерти». 3 сентября 1129 г. он умер, так и не оставив никаких указаний ни жене, ни наложницам.

Последующие несколько лет после смерти Чжао Минчэна поэтесса находится в постоянных переездах, следуя за императорским двором, который двигался всё дальше на юг, спасаясь бегством от вражеской армии: «Было невозможно двигаться вверх по реке Янцзы, так как силы неприятеля нельзя было сосчитать». Почти вся коллекция, с таким трудом собранная ею с мужем, была потеряна, украдена или намеренно оставлена во время этих переездов: «Я дорожу и берегу, как зеницу ока, оставшиеся одну-две поврежденные и неполные книги и три посредственных образца каллиграфии — как же это должно быть глупо!»

Хотя есть многочисленные пробелы в биографии Ли Цинчжао, различные версии относительно личности ее матери, места рождения, датировки стихотворений и т. д., наибольшие споры в течение почти девяти столетий вызывает лишь одно событие: в 1132 г. в Ханчжоу Ли Цинчжао повторно выходит замуж. Все сведения об этом несчастливом и непродолжительном замужестве, продлившемся всего 100 дней, содержатся в благодарственном письме поэтессы высокопоставленному чиновнику и дальнему родственнику Ци Чунли. Ее вторым мужем стал мелкий чиновник Чжан Жучжоу. Остаются неизвестными как обстоятельства их встречи, так и причины, заставившие ее повторно связать себя узами брака. Ли Цинчжао признается, что сначала была очарована этим человеком: «Я поверила его прекрасным словам, звучавшим будто игра на свирели; я была покорена витиеватыми речами, похожими на роскошную парчу». Но уже вскоре мнение о нем резко меняется, и она называет его «торгашом с заурядными способностями» и «жестоким и беспощадным человеком». Поэтесса не только подчеркивает, что этот брак был совершён против ее воли («Я была силой привезена в его дом»), но и говорит об истинной причине, побудившей Чжана Жучжоу жениться на ней: «Всё, к чему он стремился, это лишь улучшить свое положение, с самого начала твердо решив меня убить и просто поджидая благоприятной ситуации. <…> Постепенно дошло до того, что он уже больше не сдерживал свою зверскую жестокость, и каждый день я страдала от его побоев».

Поскольку «на помощь извне рассчитывать не приходилось», Ли Цинчжао начинает действовать самостоятельно. В октябре 1132 г. она доносит властям на мужа, выдвигая в его адрес несколько серьезных обвинений: подделка документов, незаконное завышение количества закупок для армии и незаконная конфискация имущества. После тщательной проверки он был признан властями виновным и отправлен на каторгу. Несмотря на то что сведения, предоставленные Ли Цинчжао, были достоверными, по законам того времени ее также должны были приговорить к двум годам каторги. Но благодаря своевременной помощи Ци Чунли она провела в заключении всего девять дней и затем была отпущена на свободу. Также в результате его заступничества Ли Цинчжао сохранила свой титул и имущество, которое не было конфисковано, как того требовал закон.

В течение следующих двух лет после развода поэтесса живет в Ханчжоу, посвящая себя творчеству, редактируя и готовя к публикации работу своего первого мужа Чжао Минчэна. Она также готовит к изданию собрание собственных сочинений, которое, по свидетельствам ее современников, насчитывало шесть томов цы и семь томов прозаических произведений. Однако недолгое политическое затишье заканчивается с очередным наступлением вражеских войск. Вот как Ли Цинчжао описывает хаос, царивший на дорогах в то время: «Люди шли с востока на запад, с юга на север; те, кто жили в горах, раздумывали о том, как попасть в город, а те, кто жили в городах, думали, как уйти в горы и укрыться в лесах. Дороги были перегружены, люди шли беспрерывным потоком, все были лишены крова». В конце 1134 г. она вместе с другими беженцами добирается до города Цзиньхуа. Нестабильное положение сохраняется до начала 1135 г., когда вражеские войска отступают на север и угроза захвата южных территорий сходит на нет. Здесь Ли Цинчжао создает одно из самых известных своих стихотворений — цы на мелодию «Весна в Улине»:

В этом цы иероглиф «тоска» лишен конкретики, вбирая в себя обозначения всех душевных горестей. В ее образе «тяжелой лодки тоски» — интимно-личностное переживание, в котором слились воедино тоска по умершему мужу и боль утраты, воспоминания о прежних счастливых днях и печаль по уходящей весне, тоска по родине и чувство одиночества. В отличие от стихотворений предшественников, в ее цы тоска «материализована»: она настолько тяжела, что лодка не может не то что плыть, даже сдвинуться с места с таким грузом.

В конце 1135 г. Ли Цинчжао возвращается в Ханчжоу и возобновляет общение с семьей своего первого мужа. Ее вновь принимают при дворе, сохраняя за ней титул вдовы Чжао Минчэна. В это время она пишет несколько поздравительных ши в честь императора и императрицы, а также сочиняет стихотворения по просьбе придворных дам.

Практически не сохранилось никаких сведений о последних годах жизни Ли Цинчжао. Из обрывков писем и высказываний ее современников можно понять, что она продолжала заниматься творчеством, сочиняя цы и редактируя работу Чжао Минчэна «Записки о надписях на бронзе и камнях», представив ее императорскому двору в 1151 г. Последними годами жизни также датируется самое почитаемое и самое цитируемое стихотворение Ли Цинчжао — цы на мелодию «Звук за звуком. Медленно»:

Еще при жизни поэтессы это цы воспринималось как выдающееся и не имеющее себе равных. Причиной этому послужил использованный Ли Цинчжао прием удвоения в первых трех строках: она употребляет семь пар одинаковых иероглифов, не просто создавая эстетически значимый зрительный и звуковой эффект, но и привносит с каждой новой строкой разнообразие художественных смыслов. Кроме того, еще две пары одинаковых иероглифов используются в конце стихотворения. Восхищение у исследователей вызывает не столько парное использование иероглифов, сколько количество этих пар, их семантические сочетания, оттенки и звуковая гармония. Критики и комментаторы до сих пор восхищаются виртуозностью и поэтическим мастерством поэтессы, признавая, что, создав уникальный шедевр, Ли Цинчжао «на многие годы установила недостижимый стандарт». Этот прием неоднократно пытались повторить последующие поэты, но никто из них не преуспел в этом.

Последнее упоминание о Ли Цинчжао датируется 1155 г., когда поэтесса сделала щедрое предложение стать наставницей талантливой десятилетней девочки. Она считала, что могла бы передать ей свои огромные знания и научить ее всем тонкостям поэтического искусства. Но Ли Цинчжао было отказано со словами: «Занятие литературой — это не женское дело».

Неизвестна ни дата, ни место смерти Ли Цинчжао. Большинство исследователей склоняются к тому, что она умерла приблизительно в 1156 г. в возрасте 73 лет.

Парадоксальным является то, что при жизни и несколько лет после своей смерти Ли Цинчжао была известна современникам прежде всего своими стихотворениями в жанре ши и прозаическими произведениями. Однако уже более восьми столетий она считается непревзойденным мастером в жанре цы. Даже непримиримые критики и оппоненты Ли Цинчжао признавали ее уникальный поэтический талант и называли ее «патриархом цы», ставя в один ряд с великими поэтами: «Она не только была на голову выше женщин, но и превосходила поэтов-мужчин».

Гипертрофированное восприятие запахов.

Уехавшему мужу или возлюбленному женщина вышивает письмо парчовой нитью. В системе поэтической образности возлюбленным их переносят гуси.

Горные острова в мифическом Восточном море, где обитают блаженные святые.

Цзянькан: старое название Нанкина; Молин: холм около этого города.

Фигурные фонари новогоднего праздника.

Популярная песня на тему о разлуке. Западная застава находится далеко на западе (пров. Ганьсу).

«Человек из Улина»: двойная метафора «райского уголка», который он покинул, и возлюбленного.

Кукушка провожает уходящую весну.

Переведено вместе с Н. Боревской, которая благотворно прикоснулась не только к этому стихотворению, за что переводчик несказанно ей благодарен.

В то время чай прессовали, и перед заваркой плитку необходимо было растолочь в ступе; в тексте оригинала чай обозначен эвфемизмами «лазурное облако», «весна».

В оригинале букв. — «Властелин весны», дух, но здесь это эвфемистическое обращение к мужу.

В один из праздников ранней весны запрещалось разводить огонь и разогревать пищу.

Красивая местность близ города Цзиньхуа, где они когда-то бывали с мужем.

Трудно удержаться, чтобы не привести поэтичный, музыкально созвучный оригиналу английский перевод, сделанный Чжао Яньчунем:

Полнолуние под Новый год по традиционному календарю.

Струнный музыкальный инструмент.

Праздник ранней весны, после уже упоминавшихся дней холодной пищи.

Жаровня с фимиамами.

Распространенная девичья забава: угадать название задуманного растения.

Сунская армия отступила перед захватчиками на юг, оставив на севере родные земли поэтессы.

Живший в г. Янчжоу поэт VI в. Хэ Сюнь, воспевавший сливу.

Четыре персонажа древней истории, известные своей красотой.

Великие поэты Цюй Юань (IV–III вв. до н. э.) и Тао Юань мин (IV–V вв.).

Аллюзия к легендам о разлуке и утрате любви.

Две общепринятые аллюзии к Тао Юаньмину и Цюй Юаню.

День жертвоприношений в реке для отвращения несчастий, отмечается в 3-й день 3-го лунного месяца.

В оригинале есть авторское примечание: «Вечером пишу сестрам из подворья в Чанлэ».

Популярная песня на тему о разлуке.

Город Дунлай, как и Чанлэ, — в провинции Шаньдун. Пэнлай — гористые острова блаженных в мифическом Восточном море.

Образная система стихотворения основана на легенде о Волопасе и Ткачихе — разлученных влюбленных, превращенных в звезды и встречающихся лишь раз в году на мосту из сорочьих хвостов.

Осенний праздник в 9-й день 9-го лунного месяца, когда близкие собираются, выходят на природу, любуются хризантемами.

Стихи поэта Ван Цаня (II–III вв.) были полны скорби.

Панегирик кассии — коричному дереву (гуйхуа). Отверженный — поэт Цюй Юань.

Комментаторы теряются в догадках, какой цветок воспевается в этом стихотворении.

Любимая наложница императора Сюань-цзуна (VIII в.).

Чиновник рубежа III–IV вв., отличавшийся красотой и изяществом.

Это панегирик кассии. В переводе М. Басманова стихотворение ошибочно озаглавлено «Хризантема».

Древние красавицы любили украшать щеки изображениями цветов и птиц.

По поверью, носорожий рог в спальне согревает.

Это название древнего княжества на территории пров. Хунань и Хубэй в поэзии является либо топонимом, либо метафорой («дали дальние»).

Осенний праздник.

Молодое вино.

Мифическое древо, из-за которого восходит солнце.

Знаки высокого военного и чиновного статуса.

Метафора дальнего пути. Ханьдань — древний город на территории пров. Хэнань.

В поэзии рыбы и перелетные птицы — метафоры письма от возлюбленного или к нему.

Башню, сооруженную в V в. в г. Цзиньхуа, прославил поэт Шэнь Юэ (V–VI вв.) в стихотворении «Восемь песнопений».

Военачальник III в. до н. э., возглавивший разгром империи Цинь; потерпев впоследствии поражение, отказался спасаться и покончил с собой на берегу реки Уцзян (пров. Гуйчжоу).

Интеллектуальная игра в кругу поэтов — импровизировать стихи на заданную рифму.

Имеется в виду древний праведник Янь Цзылин, отвергший служение власти и ушедший рыбачить на реку Фучунь, пров. Чжэцзян. Его душевная чистота противопоставляется корыстолюбивому миру. Устойчивое словосочетание «дяотай» (рыболовные мостки) в исторических и поэтических текстах ассоциируется с именем этого отшельника.