Bryn Greenwood

NOBODY KNOWS YOU’RE HERE

Copyright © Bryn Greenwood, 2025

All rights reserved

© Bryn Greenwood, 2025

© Н. Беляева, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Август 2017 года

Голова болела, во рту пересохло, но спасибо хоть я проснулась не на сдувшемся матрасе на полу. С минуту казалось, что меня сейчас вырвет. Пока тошнота не прошла, я лежала неподвижно, зажмурившись от солнца. Мне не справиться с наступлением утра. Или дня. Или ночи. Мне не справиться с любым временем.

Накануне я отогнала машину к банку. Могла бы подождать, когда ее заберут за долги, но не выношу неожиданностей. Нечаянных новостей. Киноужасов. Вечеринок-сюрпризов. Что за радость, когда люди выскакивают из-за мебели и орут во все горло? Ничего смешного. Оставь я всё как есть, однажды утром проснулась бы, а моей машины нет как нет. Поэтому, не дожидаясь от банка письма с угрозами, я сделала то, что сотрудница клиентской службы назвала добровольной передачей имущества.

«Если вернете машину сами, это не слишком испортит вашу кредитную историю», – заверила она меня. Она лукавила, но я не стала уличать ее во лжи. В конце концов, не ее вина, что я потеряла работу и перестала выплачивать кредит за автомобиль.

В главном офисе банка я отдала ключи от машины и, попрощавшись с ней, на пяти разных автобусах добралась до квартиры, за которую задолжала за два месяца – владелец уже предъявил мне требование освободить помещение в трехдневный срок.

Последние несколько кварталов от автобусной остановки я прошла пешком, уставшая и истекающая потом, и возле дома обнаружила сидящего на крыльце Райли.

Он знал, как я ненавижу сюрпризы, и однако явился без предупреждения, чтобы забрать вещи, которые оставил в квартире, когда съехал. Райли выглядел слабее и бледнее обычного, вихры отросли. Как будто жизнь с родителями снова превратила его в подростка.

Напились мы вчера, что ли? Поэтому мне так погано? Неужели переспали? Я пошарила рукой возле матраса, нащупывая телефон, но вместо ковра наткнулась на деревянную поверхность. Тумбочка.

Я сплю. Или перенеслась во времени в тот период, когда еще не успела продать мебель в спальне. Комоды, тумбочка, кровать, матрасы – всё за триста долларов. Достаточно, чтобы оплатить телефон, автомобильную страховку и купить продукты еще на один месяц.

Поскольку путешествие во времени было маловероятным, я открыла глаза, чтобы выяснить, где я.

Симпатичная спальня: светлые обои на стенах, мебель темного дерева, тюлевые занавески на окнах. В последние две недели я писала всем подряд, интересуясь, не найдется ли у кого-нибудь дивана, где я могла бы притулиться, или угла, куда мне позволят бросить мой дырявый матрас, но оказалось, что друзей у меня нет. Одни только знакомые, которые говорили: «Рад бы помочь, но вряд ли мои соседи по квартире согласятся».

Так чей же это дом?

Я могла бы запаниковать, не зная, где нахожусь, но все вокруг расплывалось в тумане. За правым глазом пульсировала зверская боль, и, когда я села, снова накатила тошнота. В открытую дверь виднелась ванная. Свесив ноги с кровати, я встала на толстый узорчатый ковер, покрывающий паркет. Я спала в обуви на чьей-то кровати.

Зажимая ладонью рот, я прошаркала в выложенную желтой плиткой ванную с сантехникой персикового цвета. На обоях красовались тропические цветы с прячущимися тут и там розовощекими неразлучниками. Встав на колени перед унитазом, я мысленно составила опись того, что находилось в поле зрения. Потрескавшийся кафель на стене, раскрошившийся цемент между плитками на полу, протершийся до меди хром на ручке спуска. Все старое, но чистое. На бачке стоят в ряд полноразмерные бутылочки со средствами для душа. Значит, не отель.

В конце концов меня так и не вытошнило. Также я не вспомнила, где нахожусь. Вымыв руки, я попила из крана: меня мучила жажда. Потом снова направилась в комнату, чтобы взять телефон. Только вот моей сумки с мобильником и ноутбуком нигде не наблюдалось. Под гул головной боли я попыталась мыслить логически. Отсутствие сумки означало отсутствие телефона, а также бумажника, паспорта и денег, которых и так кот наплакал. Я села на край кровати, пытаясь припомнить, что случилось после появления Райли, но остаток того дня тоже тонул в тумане.

Когда ноющая головная боль стала стихать, растерянность превратилась в тревогу. Я проверила все выдвижные ящики в комнате, предположив, что сумка может быть в одном из них, но там лежала лишь чья-то одежда.

В комнате были еще две двери. За одной находился стенной шкаф, вторая не открывалась. Я подергала дверную ручку, сначала осторожно, потом сильнее, стараясь понять, как отсюда выйти. Наверняка я кручу ручку неправильно, поскольку плохо соображаю. Должно же быть безобидное объяснение, почему моей сумки здесь нет, а я заперта.

Я постучала в дверь и окликнула:

– Эй, кто-нибудь!

Мне не ответили.

Продолжая дергать ручку и давить плечом на дверь, я размышляла, насколько сильно надо толкнуть, чтобы вышибить ее. Такое показывают по телевизору, но это не дает ни малейшего представления, как нечто подобное проделать в реальной жизни. Кроме того, это… просто беспредел. Грохот. Агрессия. Вандализм.

Стало темнее. Значит, сейчас не утро, а вечер.

Я подошла к окну и раздвинула занавески. Комната находилась на втором этаже, окно смотрело в просторный, обнесенный забором двор. За ним, там, где я ожидала увидеть очертания небоскребов Канзас-Сити, были одни только деревья. Глядя на закат, я вдруг заметила на окне решетки. Черные железные решетки сверху донизу на обоих окнах. Окошко в ванной тоже оказалось зарешечено.

– Проголодалась? – раздался женский голос.

Я бросилась назад в комнату, но там никого не оказалось. Зато возле двери в стену обнаружился вмонтированный маленький металлический динамик.

– Талия? – спросила я. Имя без труда пришло на память.

– Да или нет? – спросила женщина.

Нет, у Талии британский акцент. А обладательница этого голоса кажется американкой.

– Да, проголодалась.

Если эта женщина принесет еду, ей придется открыть дверь. Я смогу увидеть обладательницу голоса, поговорить с ней, выяснить, где я.

– Сядь за стол лицом к двери и жди.

Приказ. Я заперта и получаю приказы. Значит, я здесь не на правах гостьи.

Как же я тут очутилась?

Наверняка не обошлось без Талии. После ухода Райли я отправилась в кофейню, потому что она ближе, чем библиотека, а день уже тогда был мучительно жарким. Примерно в течение часа я составляла рабочее резюме, затем ко мне подошел бариста и сказал: «Вайфай только для клиентов. Собираетесь что-нибудь заказывать?»

Я не собиралась. Слишком пристыженная, чтобы спорить, я извинилась и сбежала с виноватым лицом. На выходе я столкнулась с незнакомой женщиной и снова рассыпалась в извинениях. На улице я выругалась и заплакала, но бариста был ни при чем: бизнес вылетит в трубу, если позволять людям, у которых нет денег даже на кофе, занимать столик и пользоваться бесплатным вайфаем.

Шмыгая носом, я сидела на тротуаре со своим ноутбуком. Мне было очень стыдно, но я воровала вайфай через стену кофейни. Тут ко мне подошла женщина, на которую я натолкнулась.

– Как вы, милочка? – поинтересовалась она. – Я слышала, как бариста вас отшил. Ушлепок малолетний.

– Все в порядке, спасибо. Он не виноват.

– И все равно ушлепок. Вы никому не мешали. Кстати, меня зовут Талия.

Белая, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, с седой прядью в темных волосах. Комплект из кардигана и джемпера, несмотря на жару, а еще красная губная помада и обилие золота. Незнакомка протянула мне руку с наманикюренными ногтями, и я сочла себя обязанной пожать ее своей неопрятной лапкой почти бездомной девицы.

– А я Беатрис.

– Вы явно расстроены, Беатрис. Не хотите рассказать мне, что случилось?

Я сомневалась, хочу ли, но впервые за несколько недель не чувствовала себя невидимкой.

Что я рассказала Талии? Всё? Она купила мне кофе – большой пенистый глясе с шапкой из взбитых сливок, какого я не пила много месяцев, – и мы сидели в ее машине, пока я излагала свою слезливую историю.

– Не волнуйтесь, милочка. Сдается мне, у меня есть для вас работа, – улыбнулась Талия, и в конце длинного темного туннеля будто бы блеснул свет. Разве не любая работа начинается с предложения от незнакомого человека?

Часов в комнате не было, но, думаю, я просидела за столом минут десять, пока не услышала, как отпирается дверь. Появилась тележка вроде тех, на которых привозят еду в гостиничный номер. Ее катила незнакомая женщина: оливковая кожа, русые волосы, на вид слегка за сорок. Можно было бы назвать ее симпатичной, но лицо у нее казалось каким-то потасканным. Она была в джинсах, домашних тапках и в длинной серой кофте.

– Положи руки ладонями на стол, – приказала она.

Я повиновалась, и женщина, закрыв дверь, сняла с тележки поднос и поставила передо мной. Потом покатила тележку назад к двери.

– Где я?

– Здесь. Больше тебе знать не нужно. Будешь няней. Если станешь выполнять свою работу, все будет хорошо. Если не станешь, будет плохо. Поняла?

– Нет. Ничего не поняла.

– Ешь свой ужин.

Она выглядела недовольной, что меня разозлило. Это я заперта в комнате, так почему же раздражается она? Женщина опустила руку в карман кофты и покрутила что-то спрятанное внутри. Мобильник? У нее мой телефон?

– Я хочу получить свой телефон и уйти, – как можно тверже произнесла я, но до меня стало доходить, что, вероятно, это вовсе не простое недоразумение. Кажется, меня похитили.

– Мы больше чем в ста километрах от ближайшего жилья, и никто не знает, что ты здесь. Попробуешь сбежать – умрешь. Это для ясности. Они не любят проблем. Так что оставайся и работай, или тебя убьют.

– А кто это – Они?

– Опасные люди. Я работаю на Них. Теперь и ты тоже. У тебя есть несколько дней до приезда детей. Я буду приносить тебе еду. Ешь и отдыхай. Через пару дней я покажу тебе твою зону.

– Какую зону?

Я пыталась осознать сказанное: меня убьют, если я не стану подчиняться. Какие-то опасные люди. Они.

– Пока твоя зона – этот этаж. Здесь будешь жить ты, в соседних комнатах – дети, дальше по коридору класс и столовая, – объяснила женщина.

– Дети? Значит, их несколько?

– Столько, сколько Они присылают. Одежда в комоде предназначена для тебя. В ванной есть всё для душа. Если тебе что-то нужно – в пределах разумного, – скажи мне. Ясно?

– Я хочу поговорить с Талией, – заявила я.

Женщина рассмеялась.

– Это невозможно. Талия – вербовщица. Она ищет неудачников, которых Они могут использовать. Вот и нашла тебя. Свою работу Талия сделала, больше ты ее не увидишь.

– Можно мне… можно позвонить родным? Успокоить их, что со мной все в порядке. Чтобы они обо мне не волновались.

Она рассмеялась еще пуще, но прекратила, как только я встала из-за стола. Словно завернули кран с текущей водой.

– Сядь. – Женщина бросила мне предупреждающий взгляд.

Вставая, я не имела агрессивных намерений, но, раз уж мы разговариваем, хотела быть на равных. Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом я села.

– Хочешь папочке позвонить? – усмехнулась женщина. – Которому наплевать, что ты стала бездомной. Думаешь, он за тебя переживает?

Неужели я рассказала об этом Талии? Мысль о том, что я выложила подобные секреты чужому человеку, меня ужаснула. Настолько, что я не могла больше сидеть напротив этой женщины, глумящейся надо мной. Изнутри на двери замка не было – я заметила это, когда пыталась открыть ее, – а значит, она сейчас отперта. Что сделает эта курица, если я выйду?

Я встала и шагнула к выходу. Она вынула предмет, которым поигрывала в кармане, и направила его на меня. Это оказался не телефон, а электрошокер. Меня ударило в живот, будто ужалила электрическая пчела, и все тело свело судорогой. Пол устремился ко мне, и я грузно рухнула на ковер у кровати. Руки и ноги одеревенели, а жжение и онемелость распространились от живота в грудь.

Когда боль стихла, я осталась лежать на полу, хватая ртом воздух и плача. Женщина не двинулась со своего места у двери. Она смотрела на меня сверху вниз, сматывая провода электродов шокера.

Позади нее распахнулась дверь, и в комнату ступил мужчина. Он был высоким, могучего телосложения, в брюках карго, заправленных в сапоги военного образца, и синей атласной спортивной куртке.

– Говорил же тебе, что она будет брыкаться. Рыжие – они прыткие, – проворчал он, наклоняясь, чтобы посмотреть на меня.

Честно сказать, я не чувствовала особой прыти, валяясь на полу не в силах пошевелиться.

– А я тебе говорила, что приструню ее. Разве я не справилась?

– Ловко ты ее.

– Иди.

Мужчина пожал плечами и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Когда он отвел руку, пола куртки распахнулась и под мышкой обнаружилась кобура. Мой отец увлекался стрелковым оружием, и я росла в окружении пистолетов, но видеть ствол в ситуации, где я совершенно беспомощна, где мне уже угрожали смертью, было так страшно, как и не снилось. Я не могла унять дрожь, то ли от ужаса, то ли от последствий удара током.

– Лучше не зли меня, мелкая истеричка. Делай, что я говорю, и будешь в ажуре. Станешь артачиться, и Они пошлют тебя в место похуже. – Женщина открыла дверь, выкатила из комнаты пустую тележку и закрыла дверь.

Слезы иссякли, дрожь прошла, но я так и лежала на коврике, пока солнце не село, не оставив на небе даже слабого проблеска. В темноте я подползла к двери и подергала ручку. Заперто. Рядом с дверью, под динамиком, находился старый кнопочный выключатель, и, когда я щелкнула им, над столом зажглась подвесная лампа.

В полном отупении я села за стол и сняла крышку с подноса с ужином. Там оказались тарелка с сэндвичем, миска картофельного салата, миска винограда и тарелка с двумя шоколадными печеньями. Пустой пластиковый стакан лежал на боку между мисками. Я так проголодалась, что руки дрожали. За последние два дня я съела только злаковый батончик и сэндвич с арахисовым маслом и джемом. И выпила кофе, который купила мне Талия. Который я с такой благодарностью потягивала, сидя в ее машине.

По крайней мере, теперь я знала, как оказалась здесь. Талия явно что-то подсыпала мне в кофе – солидную дозу, чтобы выключить меня на целый день. Может быть, эта другая женщина тоже собирается накачать меня какой-то дурью. Я обошла комнату вокруг, пытаясь выяснить, есть ли надежда на побег, но дверь была закрыта, а окна забраны решетками. Единственный свет, кроме сверкания звезд, исходил из окон на нижнем этаже. В остальном снаружи было совершенно темно.

Поскольку путей побега не обнаружилось, я обыскала комнату в поисках предмета, который можно использовать как оружие. В ванной из всех необходимых принадлежностей отсутствовала только бритва. Под кроватью ничего не нашлось. В стенном шкафу хранились дополнительные одеяла и висела дюжина пластмассовых вешалок. Я прикинула, что, если прижмет, они могут стать средством защиты. Не обязательно для меня, но и для кого-то еще. Стул был крепкий, но пригодился бы для нападения лишь на неготового к неожиданностям человека, а мои тюремщики наверняка всегда настороже.

Путей побега нет, оружия нет, зато есть волчий голод.

Я наполнила пустой стакан из-под крана в ванной и приступила к ужину, который был лучше, чем в благотворительной столовой. Сэндвич с индейкой, латуком, помидором и майонезом на свежем хлебе я разобрала слой за слоем, а потом снова сложила. Пропитать сэндвич снотворным представлялось сложным, поэтому я первым делом принялась за него и быстро съела.

Картофельный салат выглядел домашним и еще не остыл, но если мне что-то подсыпали, то именно в него. Печенья были покупные, так что, скорее всего, не представляли угрозы. Что касалось винограда, то оставался вопрос, можно ли накачать его препаратами. Но я все равно съела виноград, поскольку в благотворительных столовых никогда не давали свежих фруктов.

Закончив есть, я стала ждать. Страх неожиданностей заставил меня лихорадочно перебирать в голове сценарии. Вернется ли женщина? Вернется ли мужчина с пистолетом? Размышляя об этом, я оттащила стул от стола и подперла спинкой ручку двери. Пусть они удерживают меня внутри, а я буду удерживать их снаружи.

Потом я проверила, есть ли в комнате камеры, поскольку казалось весьма вероятным, что люди, которые меня усыпили и похитили, будут следить за мной. Потратив до смешного много времени, вглядываясь в каждый винтик и проводя пальцами по каждому темному пятну на мебели, я сдалась. Если камеры тут и есть, их не видно.

В конце концов я сделала то, что делают даже в негостеприимных отелях: почистила зубы и приняла душ. Казалось, я не мылась больше двенадцати часов. Средства для душа выглядели дорогими, надписи на всех упаковках были на японском. Ну не в Японии же я; это явно отвлекающий маневр, чтобы сбить меня с толку. Рядом с шампунем и гелем для душа лежала коробка с тампонами и коробка с прокладками. На них этикетки были на английском, французском и арабском.

Кто-то очень тщательно подготовил комнату для меня, вплоть до одежды моего размера в ящиках. Два комплекта пижам, три футболки с длинными рукавами, две пары легинсов, пара эластичных брюк хаки плюс нижнее белье, бюстгальтеры и носки. На вид все новое, но со срезанными этикетками.

Раздевшись под лампой в ванной, я нашла на теле как минимум десяток синяков, длинную ссадину на спине, фиолетовый квадратик в районе таза и темные кольца вокруг запястий. Кроме ярко-красного следа от электрошокера на животе, имелись три круглых кровоподтека на правом бедре с небольшой корочкой посередине каждого. Значит, Талия опоила меня, а потом мне сделали инъекции? После этого меня, видимо, погрузили в машину и отвезли в дом в лесу, явно не заботясь о том, чтобы обращаться со мной осторожно. Мужчина с пистолетом?

Желая быть во всеоружии перед тем, что последует дальше, я выбрала вместо пижамы хаки и футболку. Даже натянула носки и туфли. Потом, полностью одетая, села на край чужой кровати, стараясь приготовиться к неизвестному. По привычке я попыталась нашарить в кармане телефон, но мобильник пропал, а у брюк даже не было карманов.

В углу возле двери стоял книжный шкаф. Половина книг – «литературные памятники», которые никогда не открывали, а остальное – бестселлеры в твердых обложках за последние лет пять, в основном детективы и триллеры. Я выбрала детектив без единого намека на место покупки: ни ценника, ни экслибриса, ни вложенного между страниц чека. Я прочитала несколько глав, пытаясь не уснуть, но то и дело клевала носом. От каких-то препаратов или от утомления – бог весть.

Бросив попытки вчитаться, я села, зевая и ожидая внезапного и злонамеренного появления загадочных субъектов, которых женщина называла «Они». Они привезли меня сюда. Они могут отослать меня в место похуже. Они могут меня убить.

В конце концов я изнурила себя беспокойством. Насколько я могла догадываться, было уже за полночь. Свет на первом этаже давно погас. Никто не приходил.

Я задремала, но вскоре резко проснулась, вся дрожа и щурясь от света. Встала выключить лампу и проверила запертую дверь, зная, что веду себя глупо. Потом сняла туфли, отогнула одеяло и забралась под него. Божественно. Мягкий матрас, хрустящее чистое белье, большие пухлые подушки. Целую минуту я взаправду чувствовала благодарность. Пока не вспомнила, что дверь заперта, а за окнами, покуда хватает глаз, раскинулся темный лес.

Когда, оставив машину возле банка, я добралась домой, Райли ждал меня на крыльце, сияя улыбкой, когда-то казавшейся мне милой. Нездешней. Теперь это была улыбка человека, задолжавшего мне за аренду тысячу долларов, которую он не собирался возвращать. И все равно я обрадовалась бывшему, даже обняла его, вот как мне было одиноко. Райли источал незнакомый запах стирального порошка, которым пользовались его родители.

Насколько я понимала, после окончания университета мы с ним сложили все яйца в одну корзину. Жили вместе, работали вместе и так далее. Но когда стартап провалился и мы оба потеряли работу, я поняла, что у Райли всегда есть запасная корзина. Та, в которой для меня места нет.

Мы вошли в квартиру, я показала ему, где свалены его вещи, – в кухонном уголке, пустовавшем с тех пор, как я продала стол и стулья. Остались только составленные друг на друга коробки и дорогой геймерский монитор.

– Странно, что ты не продала мой монитор, – удивился Райли. – По доброте душевной?

Если я относилась к кому-то по-доброму, Райли считал, что из меня вьют веревки, и называл меня Бемби. Имелось в виду: «Хватит быть безотказной и позволять людям использовать тебя». Но когда он сам меня использовал, это считалось в порядке вещей, тут моя «доброта душевная» не была помехой.

Это даже не он придумал про Бемби. Я совершила ошибку: рассказала ему, что отец стал называть меня так после того случая, когда я отдала свое новое пальто однокласснице, у которой не было никакой теплой одежды. «Ты растишь Бемби», – сказал тогда отец матери.

Теперь, с опозданием на несколько лет, я увидела, что из Райли растили такого же человека, как мой отец. Что там противоположно Бемби? Эгоист. Черствый поганец, всегда остающийся в выигрыше.

Мне не пришло в голову продать монитор Райли, потому что я действительно была доброй. По крайней мере, с виду – в душе-то я всегда находила, к чему придраться в людях. Кроме того, мне и хотелось быть доброй, поскольку в противном случае я и с виду была бы злюкой. То есть стала бы как мой отец.

Особенно раздражало то, что прозвище Бемби даже не подходило для оскорбления. Вряд ли отец или Райли вообще видели этот мультфильм. Им было невдомек, что Бемби – мальчик и в детстве его готовили к роли лесного принца. Оба просто имели в виду, что я слабая, хотя я никому не позволяла вытирать о себя ноги. Вот и помогать Райли носить вещи в машину не стала. Правда, стоять посреди кухни в бездействии, пока он бегает вверх-вниз по жаре, оказалось мучительно.

Когда осталась последняя коробка, я ожидала, что он возьмет ее и быстро уберется с глаз долой. Вместо этого мой бывший еще несколько минут топтался, с прищуром глядя в телефон.

– Слушай, ты переименовала вайфай? – спросил он.

– У меня больше нет вайфая.

У меня многого больше не было.

– То есть… – Кажется, он лишь сейчас заметил, как пусто в квартире, которую мы называли домом в течение двух лет. – Ты съезжаешь?

– На следующей неделе.

Если я не уеду сама, управление шерифа устроит мне вечеринку-сюрприз.

– А, ты расторгаешь договор аренды?

– Нет.

Был момент, когда я могла напуститься на него. Выместить обиду за долгие месяцы безысходности и тревоги, пока мой счет в банке таял, а счета множились. Однако нужные слова не приходили на ум, даже те, что я без конца прокручивала в голове, пока не отточила до бритвенной остроты.

– Ну, дай мне знать, куда переедешь, ладно? – обронил он.

– Хорошо.

Я не сказала: «В приют для бездомных, если повезет и для меня найдется место». Мое имя значилось в списке ожидания в трех разных приютах. Все они были переполнены. Когда я пожаловалась на это своей подруге Джине, та ответила: «Да все у тебя будет хорошо. Найдешь что-нибудь. Наладится». Но не предложила ночевать пока у нее на диване. То ли считала, что я преувеличиваю, то ли просто предпочла отвернуться и не замечать моего бедственного положения.

Я не боялась оказаться в приюте: в одном из них мне уже случалось жить. Я боялась оказаться на автобусной остановке. Или в парке на скамье. Или в картонной хибаре возле помойки.

Когда Райли уходил в первый раз, я, заливаясь слезами, сошла за ним по лестнице и проводила взглядом, пока он не сел в машину. На сей раз, как только он ступил на площадку, я захлопнула дверь и заперла ее. Я любила его, а ему просто было со мной удобно. Худо ли, когда кто-то покупает продукты, оплачивает половину счетов, убирает в квартире, да еще и не прочь заняться сексом. Ну чисто Бемби.

Теперь мне нужно было перенаправить энергию добра на себя. Подходя к кофейне, я надеялась на чудо. И тут появилась Талия с ласковыми словами. Талия с «мерседесом», где работает кондиционер. Талия с отравленным кофе.

Я выложила ей все то, что должна была сказать Райли. Потом то, что мешало мне спать по ночам. Что меня не принимают на низкооплачиваемую работу из-за высшего образования, поэтому мне не удалось устроиться ни в торговлю, ни в общепит. Что при попытке устроиться на более высокооплачиваемые места меня изнуряли многочисленными собеседованиями, но в итоге выбирали другого кандидата. Что те, кого я считала своими друзьями, пропали, когда я нуждалась в них больше всего.

Талия обнимала меня, ее золотые браслеты бренчали, соприкасаясь с моей спиной.

– А как же ваши родные? – спросила она. – Они не могут ненадолго приютить вас? Пока вы снова не встанете на ноги.

Испытывая странное головокружение, видимо из-за того, что раскрыла все свои секреты, я включила ей запись с автоответчика – недавний выговор от отца: «Беатрис! Мне звонила Синтия и сказала, что волнуется за тебя. Что ты оставила у нее на телефоне сообщение, которое ее встревожило. Надеюсь, ты не просила у нее денег. Она тебе больше не мачеха, и не смей нагружать ее своими проблемами. Вместо того чтобы просить подаяния, тебе следует обивать пороги в поисках работы. Распечатай стопку резюме и методично обходи те организации, куда хочешь устроиться. Нечего ждать, когда тебе позвонят. Взрослая жизнь трудна. Ты должна нести ответственность за себя. И за образование хореографа. С тем же успехом ты могла бы освоить подводное корзиноплетение. Нужно было выбирать более практичную профессию, например учителя или маркетолога. К тому же ты позволяешь своему парню вытирать об тебя ноги. Сама виновата в своих проблемах. Принимай более разумные решения. Позже поговорим».

– Речь отъявленного засранца, – заключила Талия.

Меня при этом рассмешили два обстоятельства: во-первых, она назвала моего отца засранцем, а во-вторых, ее акцент казался все более фальшивым, чем дольше я ее слушала. Не прекращая смеяться, я зевнула.

– Вы согласны?

– Отъявленный засранец, – повторила я.

– Дайте мне ваш телефон. Я поставлю его на зарядку.

И я отдала ей мобильник, размякнув оттого, что кто-то, пусть даже незнакомка, обо мне заботится.

– Значит, в университете вы изучали танец? – спросила Талия.

– И современные языки.

– Ах, вы знаете языки?

– Испанский, французский, корейский и немецкий – в таком порядке по степени беглости речи.

Мне стало неловко, что я будто бы хвастаюсь, и я покраснела; голова кружилась. Мы ехали. Она везет меня домой? Не помню, чтобы она заводила машину, но мы ехали.

– Впечатляет. Большинство американцев говорят только по-английски. Вы, видимо, много путешествовали?

– Нет. Это дорого. Была только в Мексике и Канаде. А куда мы едем?

– В мой офис, поговорить о работе.

Я хотела спросить, далеко ли ее офис, но не смогла открыть глаз.

– Вот и умница. – Талия похлопала меня по ноге. – Поспите.

Когда я проснулась, стоял день. Я потянулась за телефоном, но рука скользнула по верху тумбочки и ничего не нашла. Мобильник у меня был с четырнадцати, почти десять лет подряд, и странно было оказаться вдруг без него. Все равно что проснуться с ластами вместо рук. Я села и попыталась рассуждать логически. У меня отобрали и телефон, и ноутбук, значит, я отрезана от общения с кем бы то ни было. Дверь на замке, окна за решеткой. Меня накормили. Слова женщины не вязались со здравым смыслом. Если я пленница, то почему камера такая уютная? Что Они собирались со мной делать? Кому надо похищать человека, чтобы нанять няню?

Я бросила попытки найти логику, вылезла из кровати и пошла в ванную. Звук смываемой в унитазе воды, видимо, оповестил мою тюремщицу, что я проснулась, поскольку она объявила завтрак, сказав в интерком:

– Сядь за стол.

Я прикинула, что произойдет, если я оставлю стул под дверной ручкой. Вероятно, явится бугай с пистолетом. Я убрала стул. Помня об электрошокере, села за стол и положила на него ладони. Установленный распорядок, даже такой извращенный, как этот, всегда придавал мне уверенности. Вошла та же женщина с тележкой, на сей раз одетая в красную кофту. Она вынула из кармана электрошокер.

– Усвоила вчерашний урок? – спросила она.

Я вздрогнула и на случай, если этого недостаточно для ответа, подтвердила:

– Да.

– Хорошо. Направишься ко мне или мне не будет видно твоих рук, и я шарахну тебя снова.

Спрятав электрошокер, она подняла крышку подноса со вчерашним ужином и нахмурилась:

– Что не так с картофельным салатом?

– Я подумала, – мне было стыдно вслух признаться в этом, – что вы туда что-то подсыпали.

Она фыркнула.

– Мне не нужно тебя усыплять. Идти тебе некуда. Где стаканчик?

– Оставила его себе, чтобы пить.

– Я буду каждый раз приносить новый. Его нужно возвращать с подносом.

Новое правило.

– Принести его? – Я оставила стаканчик на краю раковины.

– Нет. Положишь его на этот поднос, когда все съешь.

Она поменяла вчерашний поднос на новый и покатила тележку к двери одной рукой, держа вторую в кармане.

– Подождите, – окликнула я. – А что мне делать?

– Пока не приедут дети, ничего. Считай, что у тебя каникулы. Ешь, спи и читай. – Ее взгляд метнулся к роману на тумбочке.

– Спасибо. За завтрак.

Она закатила глаза и проворчала:

– Не старайся. Я знаю все фокусы. Сама их пробовала.

– Меня зовут Беатрис.

– Я знаю, как тебя зовут.

Видимо, у нее моя сумка с водительским удостоверением и паспортом.

– А вас как зовут?

– Тебе не нужно ни с кем обо мне говорить.

– Должна же я как-то вас называть.

Женщина раздраженно вздохнула, но ответила:

– Можешь звать меня Исабель.

Как только она ушла и заперла дверь, я сняла крышку с подноса. Завтрак состоял из яичницы-болтуньи и жареных колбасок, немного остывших, теплого черничного кекса и разделенного на дольки клементина в миске. Между тарелками лежал новый пластиковый стаканчик.

Ей не нужно меня усыплять, сказала она, хотя могла и солгать, но дверь запрета, а у охранника пистолет. Я поела и стала расхаживать по комнате, ища, за что уцепиться. Хоть какие-то детали, которые намекнут мне, где я нахожусь и кто такие Они. В кино обязательно находится зашифрованное сообщение, нацарапанное на каркасе кровати или под столом, либо секретные заметки, наспех сделанные в книгах. Я проверила всю мебель и пролистала книги, но ничего не обнаружила.

Потом прибыл обед, я вернула оба использованных стаканчика и получила новый. Узница с примерным поведением. Бемби.

– Чьи это книги? Те, что поновее. Ваши? – поинтересовалась я, когда Исабель меняла подносы.

Она не ответила.

– Куда отдавать белье в стирку? – попыталась я вывести ее на разговор.

– Тебе нужно что-то постирать прямо сейчас?

– Нет. Спрашиваю на будущее.

После ужина она принесла корзину – холщовый мешок на колесиках, – которую закатила в стенной шкаф, пока я сидела за столом, держа руки на виду.

– Когда приедут дети? – спросила я.

– Через несколько дней.

– Вы сказали, здесь есть классная комната. Можно ее посмотреть? Чему я должна буду учить?

– Можешь учить их хоть тарабарскому языку, мне без разницы, – бросила Исабель, но у дверей оглянулась на меня. – Пойдем.

Не вынимая одной руки из кармана, она придержала другой дверь, пропуская меня вперед. Едва ступив в коридор, я поняла, что никак не смогла бы вышибить дверь. Внутренняя ее часть была деревянной, но внешняя обшита металлом и запиралась на три железных засова, которые располагались поперек от края до края. Как в старой психиатрической лечебнице. Возможно, это она и есть.

Прямо напротив моей комнаты находились две жалюзийные двери.

– Это прачечная. – Потом Исабель указала в конец коридора: – Последняя дверь слева – классная комната.

Я двинулась по коридору, пытаясь ухватить взглядом как можно больше. Справа было еще три помещения с такими же прочными дверьми, как у меня. Слева, за прачечной, размещалась столовая. Внутри стоял стол с шестью стульями. В углу – большой шкаф с единственной дверцей и стеклянным оконцем. За столовой находился класс, примерно в два раза больше моей комнаты. Он напоминал учебное помещение начала двадцатого века: четыре парты и учительский стол из массивного темного дерева. Встроенные книжные шкафы занимали внутреннюю стену, позади учительского стола на меловой доске висела карта мира. Некоторые учебные материалы, включая ту же карту, явно устарели, но были и новые, например стопка сборников задач по математике, упакованных в прозрачную пленку.

На всех окнах стояли решетки.

– Как я понимаю, они хотят, чтобы папочка этого мальчишки был доволен. Будто бы ребенок ходит в частную школу или типа того, – сказала Исабель.

Я неплохо различаю акценты, но ее выговор не смогла распознать. Явно не нормативное произношение: в нем было намешано всего понемногу, но громче всего звучал цинизм.

– Еще кое-что тебе покажу. Чтобы удовлетворить твое любопытство. – Она жестом велела мне идти впереди нее, мимо столовой, потом мимо моей комнаты. Вернее, не моей, а той, в которой меня заточили.

В конце коридора, где должна была располагаться лестница, оказалась большая железная дверь с ригельным замком и электронной панелью. Я предположила, что снаружи запоров еще больше. В углу висела камера наблюдения, направленная на дверь и на часть коридора.

– Это единственный выход со второго этажа. Он всегда заперт, даже если я здесь. Сбежать ты не сможешь, так что даже не думай об этом. Если попытаешься дать деру или напасть на меня или если вообще будешь плохо себя вести, для тебя это добром не кончится.

– Меня убьют? – спросила я.

– Вот именно. Выполняй свою работу, и будешь цела.

Мудрые советы Исабель не сильно отличались от напутствий моего отца.

За следующие четыре дня я усвоила и другие правила, которым должна была следовать. Некоторые из них я постигала на горьком опыте, например, что делать, когда Исабель поднимается на этаж. Стук в дверь моей комнаты был всего лишь предупреждением, а не признаком вежливости. Услышав его, я должна была немедленно сесть за стол и ждать ее появления. Однажды я совершила ошибку: когда Исабель постучала, я чистила зубы и решила закончить процедуру, вместо того чтобы тотчас же, с полным ртом зубной пасты, бежать за стол, а потому, когда дверь открылась, я была на пути от ванной к столу и мгновенно получила удар током.

Если, находясь за пределами своей комнаты, я слышала, как открывается дверь с лестницы, я должна была выйти в коридор, чтобы Исабель меня видела. Она пригрозила, если я не стану подчиняться, отправить кого-нибудь «разобраться со мной». Мордоворота с пистолетом как пить дать. Однажды, выйдя из прачечной со стопкой чистого белья, как раз когда открывалась лестничная дверь, я чуть было не получила третий удар электрошокером. К счастью, я находилась достаточно далеко от Исабель, чтобы успеть бросить одежду и показать ей пустые руки, пока она не саданула в меня электричеством. Дважды испытав на себе действие зловещего оружия, я без ее поучений уяснила правила: не подходить близко и никогда ничего не держать в руках, если Исабель заходит на этаж.

Когда мне позволили свободно ходить по второму этажу – «моей зоне», – я прихватила из класса карандаш, прикинув, что он может стать оружием, но потом отказалась от этой мысли. Также представлялось большой натяжкой, что я буду, как каратист, рубить кого-то пластиковой вешалкой. В своей комнате я выбрала один из романов: не «Холодный дом», который пугающе соответствовал ситуации, а «Крошку Доррит» того же Чарльза Диккенса, и на заднем форзаце начала вести учет дням, начиная с даты, когда встретила Талию, – 25 августа 2017 года.

В день, который ознаменовал неделю моего пребывания в доме, я проснулась от жужжания газонокосилки. Мгновение все казалось вполне нормальным. Август в Канзасе. Жарко и солнечно. Я перевернусь на бок и разбужу Райли и, если он не засиделся допоздна за игрой, возможно, уговорю его пойти завтракать в кафе «У Кози». После еды мы можем посидеть у бассейна, пока не пройдет самый изнурительный зной и не выползут остальные обитатели жилого комплекса. Я любила так проводить субботнее утро.

Потом я вспомнила, где я. В доме с запорами на дверях. Со строгими правилами. Делай, что тебе говорят, или сыграешь в ящик. Возвращай всю посуду. Никаких карманов. Исабель забрала мою личную одежду в стирку, и, когда вернула ее, в карманах брюк, которые на самом деле принадлежали мне, был отрезан низ. Если цель была в том, чтобы внушить мне чувство беспомощности, это сработало только наполовину. Дырявые карманы каждый раз напоминали мне, что нужно найти помощь. Я должна сбежать.

Встав с постели, я перешла по коридору в столовую. Газон перед домом косила не Исабель и не великан-мордоворот, которого я видела лишь однажды, в первый вечер. Это был парень в бейсболке и клетчатой рубашке. Согласится ли он помочь мне? Когда он снова развернул машину к дому, я помахала ему. Он ответил тем же и продолжил работу.

Я вернулась в комнату, чтобы принять душ и одеться. Когда я была готова, газонокосилка переместилась на задний двор, как я и надеялась. Парень подстригал края огороженной лужайки, пробираясь под низко висящими ветвями двух больших елей. Когда он заглушил машину, чтобы удалить слабые ветки, я отперла оконный шпингалет и подняла нижнюю раму. Поскольку снаружи окна защищали решетки из кованого железа, вряд ли Они будут возражать против открытого окна.

– Бог в помощь! – крикнула я, выбрав это приветствие вместо «помогите». «Помощь» и «помогите» – однокоренные слова. – Я здесь, наверху! Здравствуйте!

Он повернулся и поднял голову. Увидев меня, снял бейсболку и улыбнулся. Светлые, подстриженные под бокс волосы примялись под кепкой. Я прикинула, что он примерно мой ровесник, максимум двадцать пять лет.

– Привет. Я Беатрис Медоуз. А кто вы?

– Салют, Беатрис. Я садовник.

Я не случайно назвала ему свое полное имя, а он явно не случайно вообще не назвал своего.

– Ты здесь живешь?

– Ага, над гаражом. – Он указал на юг, но я ничего не разглядела за деревьями. – Так что, не иначе будем видеться.

– Ты мне поможешь?

Он определенно хотел что-то сказать, но тут я услышала, как под моим окном открылась дверь.

– Уже заигрываешь с ней? – спросила Исабель.

– Просто болтаем, – ответил садовник.

– Твоя работа – стричь лужайку, а не болтать.

– Да брось, нельзя винить ее за то, что ей скучно, когда она заперта там, как Рапунцель.

Спина у меня похолодела, словно по ней пробежали пауки. Он знал, что я узница.

Через несколько минут Исабель сказала в интерком:

– Полагаю, ты готова завтракать.

– Косилка разбудила меня.

Ответа не последовало, но я пошла садиться за стол, поскольку обычно внезапное молчание означало, что она везет мой поднос.

Войдя в комнату, Исабель ничего не сказала, так что и я не раскрыла рта. Я уже знала, что она не любит, когда я ей улыбаюсь, или справляюсь, как у нее дела, или говорю «доброе утро». Фокусы – вот что она об этом думала, и отчасти была права, потому что попытки подружиться со своей тюремщицей не могут быть искренними. Проведя неделю в неволе, я выяснила, что стокгольмский синдром понимается совершенно неправильно. Он проявляется не в том, что ты начинаешь испытывать чувства к своему похитителю. Нет, ты начинаешь понимать: твое существование, выживание, счастье, безопасность, здоровье – абсолютно всё – зависит от того, насколько хорошо ты научился читать настроение человека, который держит тебя в плену. Я пыталась раскусить Исабель, изучить, что ее злит, как я могу если не расположить ее к себе, то хотя бы умерить враждебность. Я нуждалась в общении, а она была единственным человеком, с которым я контактировала.

– Его зовут Эйден. Он тебе не друг. И ничем не поможет. – Последнее слово прозвучало с презрением.

– Ладно. Спасибо за завтрак.

Это ей тоже не понравилось, однако я решила держаться вежливо, даже если она того не заслуживает. В душе я старалась быть столь же любезной, как с виду, но Исабель усложняла мне задачу. После ее ухода я сняла крышку с подноса. Яйца бенедикт, фруктовый салат и булочка с корицей. Без кофе. Я уже просила его и получила отказ, но в остальном еда была хорошей. Интересно, готовит ли Исабель на свой вкус или следует установленному меню. Но спрашивать я не собиралась. Как и садовник Эйден, Исабель не была мне другом. И не собиралась помогать мне.

Спустя два дня, едва я легла спать, снаружи донеслись шорох затормозившей машины и мужская перебранка. Вскочив, я побежала в столовую, чтобы выглянуть в окно на передний двор. На подъездной дороге был припаркован черный джип. У заднего борта стояли двое мужчин, один из них – мордоворот, которого я видела в первую ночь. Второй был коротышкой, а значит, это не Эйден, а кто-то еще. Он курил, пока бугай доставал из багажника большую спортивную сумку.

Через несколько минут после того, как оба вошли в дом, на лестнице раздались голоса. Я метнулась в свою комнату и закрыла дверь. В коридоре раздался голос Исабель:

– Он воняет мочой.

– У него теперь есть няня, так что это не твоя проблема. – Еще один мордоворот. Его акцент отдаленно напоминал бостонский. Про себя я назвала его Лазло.

– Нехилая берлога. Вот как я собираюсь выбиться в люди. Меньше разъездов, больше бизнеса, – с усмешкой произнес другой мужчина. В его выговоре слышалось что-то восточноевропейское, но давно потускневшее. Я решила назвать его Густавом.

– Этот дом – помойка. А для бизнеса у тебя мозгов не хватит, – отрезала Исабель.

Обычно она два раза быстро стучала в дверь, но сейчас по ней шарахнули с такой силой, что запоры задребезжали. Я оцепенела, боясь выходить. Здесь, в отличие от всех других мест, где я бывала, неожиданное не просто пугало, а внушало ужас. Мне был известен только порядок приема пищи, а об остальном я не имела представления.

– Выходи, Трикси! – крикнула Исабель.

Когда я выглянула за дверь, трое тюремщиков сгрудились вокруг спортивной сумки. Исабель была в своем обычном наряде, а бугаи в одинаковых спортивных костюмах «Адидас», словно принимали участие в мафиозных олимпийских играх. Густав был лишь немногим выше меня и так бесстыже ощупал мою фигуру глубоко посаженными глазами, что я посетовала про себя, почему не переодела пижаму.

Дело было не в том, что я не знала настоящих имен Лазло и Густава: я и не хотела их знать. Хотя Исабель била меня электрошокером, ее я не боялась, но эти двое внушали нешуточный страх. Под спортивными куртками я заметила очертания пистолетов.

– Отнеси это в соседнюю комнату. – Исабель указала пальцем, куда именно.

Лазло взял сумку и сделал, что было велено. Выйдя из комнаты, он остановился и посмотрел на меня.

– Беатрис, да? – спросил он, улыбаясь из-под густой щетины. – У нас не было возможности познакомиться, когда я тебя забирал. Меня…

– Закрой рот, – рявкнула на него Исабель. – У нее здесь другая работа.

Я старалась не думать о том, что это может быть за работа. Лазло еще какое-то время улыбался мне, словно мы мило перешучивались. Меня чуть не вырвало, когда я поняла, что он, скорее всего, заносил меня сюда без сознания. Затем, не говоря ни слова, он направился к лестнице, но Густав остался стоять, уставившись на меня, пока Исабель не шуганула его. Когда оба удалились, она сказала:

– Ну, вот твой ребенок. Судя по запаху, его нужно выкупать. Свежая одежда в его комнате.

– Мой ребенок? Что это… – Меня вдруг пронзило ужасное понимание того, что она имела в виду. – В сумке малыш? Они сунули ребенка в сумку? Он там…

Я хотела спросить, не задохнулся ли он там. Жив ли он. Но вместо этого рухнула на пол рядом с сумкой и дернула молнию, и оттуда ударил еще более густой запах рвоты и мочи. Внутри, свернувшись как цыпленок в яйце, лежал мальчик лет шести или семи. Влажные черные волосы прилипли ко лбу, на шее и вороте рубашки засохла кровь. Приложив руки к его щекам, я ощутила тепло. Задержав дыхание, я дождалась, пока ребенок начал делать вдохи и выдохи.

– Кто он? Откуда? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы Исабель не отмахнулась от меня, как от истерички.

– Не мое дело. И не твое. Хватит задавать вопросы, приступай к своим обязанностям.

Как только она ушла, я включила верхний свет и снова села на пол.

– Все хорошо, – произнесла я, пытаясь подбодрить хотя бы себя.

Глаза у мальчика под веками слегка двигались из стороны в сторону. Он только притворялся, будто спит.

– Привет. Меня зовут Беатрис. А тебя?

Он молчал, поэтому я повторила то же самое по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. Потом на русском и на китайском языках, хоть и не представляла, что буду делать, если он ответит: два последних языка я изучала всего по семестру.

Наконец мальчик открыл глаза и заморгал, ослепленный светом.

Я потянулась к нему, намереваясь взять за руку, но он свернулся еще крепче, как будто ожидал удара. Я отпрянула, а потом снова наклонилась к нему, уже с большей осторожностью. Когда мальчик немного расслабился, я медленно протянула ему руку. Он принял ее, и я помогла ему встать. Теперь он стоял передо мной, дрожа и чуть не плача.

– Прости. Я не… я не знаю, почему ты здесь. Я даже не знаю, почему я сама здесь. Но я тебя не обижу. Хочешь принять ванну? Можешь помыться и переодеться в чистое.

Я повторила это еще на нескольких языках. Он не отвечал, но и не сопротивлялся. Я проводила его в ванную, которая была оформлена как зеркальное отражение моей: голубая плитка, зеленая сантехника, клетчатые сине-зелено-золотые обои.

Когда ванна наполнилась, я задумалась, как подступиться к задаче. Я никогда не купала ребенка и вообще понятия не имела, как быть няней. Мальчик раскачивался на месте и, кажется, не собирался мне помогать. Для начала я сняла с него грязную одежду и проверила кожу там, где были пятна крови. Все его тело покрывали синяки и ссадины, включая два лиловых следа на бедре. Кое-где кровь пропитала одежду насквозь, но ран в тех местах не было. Эта кровь принадлежала другому человеку. На ногах у него были только носки. Я свалила грязные вещи на полу возле ванны и перенесла ребенка в горячую мыльную воду. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Все время, пока я его мыла, он сидел оцепенев и смотрел на меня.

Закончив процедуру, я завернула его в полотенце и усадила на край кровати. Как и было обещано, в ящиках комода лежала новая чистая одежда со срезанными этикетками. Я выбрала темно-синюю пижаму с динозаврами и вдела вялые руки ребенка в рукава, а ноги в штанины.

Потом я засунула окровавленную одежду в спортивную сумку. На дне лежала нарядная мальчиковая туфля, три гильзы от пули и пропитанная кровью мятая газета. Я вынула ее и развернула. Она называлась «Excélsior» и была отпечатана в Мехико. Слева вверху значилось: «Lunes, 4 de septiembre de 2017». По моим подсчетам, понедельник 4 сентября наступил бы завтра. Наверно, я пропустила день, когда меня похитили. Или два дня?

Как бы то ни было, газета вышла в Мехико и попала туда, где я находилась. Доказательство от похитителей, что заложник жив? Родители получили фотографию своего окровавленного и до смерти напуганного ребенка рядом со свежей газетой? Сумку с грязной одеждой я отнесла в прачечную, а газету и гильзы спрятала в глубине своего стенного шкафа. Я не знала, какую пользу эти улики могут мне принести, но решила сохранить подтверждения того, что пришлось пережить мальчику.

Исабель, судя по всему, не собиралась приносить еду, поэтому я взяла из своей комнаты стаканчик с водой и остатки булочки со своего подноса. Мальчик съел булочку в три укуса и осушил стаканчик. Под ногтями у него осталась засохшая кровь, которую мне не удалось отмыть.

– Tú vienes de México?[1] – попыталась я разговорить его.

Он помотал головой. Может, он говорил по-испански, а может, просто узнал слово «México».

Я догадывалась, что мне полагается сделать дальше: уложить его спать и запереть дверь на засов. Я должна была стать его тюремщицей, как Исабель была моей. Но я не смогла. Не выключая света, как я сама поступила в первую ночь, я уложила ребенка в постель. Потом легла рядом и натянула на себя край одеяла.

– Знаю, ты напуган, – проговорила я. – И очень тебе сочувствую. Нам надо просто подчиняться правилам, и все будет хорошо.

Затем я повторила это на испанском, французском, корейском и немецком. Мальчик не ответил, но позже, когда я уже думала, что он заснул, прошептал:

– Soy Nestor.

– Te llamas Nestor?

– Sí.

– Encantada, Nestor. Soy Beatrice.

– Encantado, señora[2].

Больше мы не разговаривали, но я заснула с облегчением от мысли, что смогу с ним общаться.

Я проснулась оттого, что надо мной стояла Исабель, держа руку в кармане. Нестор спал, положив голову мне на руку. Я подняла другую руку, зная, что не могу защитить себя, но желая защитить хотя бы его.

– Тебе не полагается быть здесь. Ты должна спать в своей комнате, а он в своей. Иначе снова будешь сидеть под замком, – заявила Исабель.

– Мальчик вчера был напуган. Я не хотела оставлять его одного.

– Ладно, няня, но отныне каждый спит в своей комнате, не то я тебя запру.

– Хорошо.

Каждый день новое правило.

– Завтрак в столовой.

В тот день началось наше существование в строгом режиме.

Каждое утро Исабель будила меня через интерком. Не имея часов, я знала только, что наступило утро. Завтрак прибывал в кухонном лифте-подъемнике, встроенном в деревянный шкаф в столовой. Нестор, если его попросить, мог умыться и одеться самостоятельно, а после завтрака мы шли в класс.

В течение дня я изо всех сил старалась его отвлечь. Мы рисовали, играли с единственной имевшейся у нас колодой карт в «Старую деву» или «Рыбалку». Говорили в основном по-испански, но мальчик оставался замкнутым. Стоило ли удивляться: его похитили. Я была в постоянном напряжении, ожидая, что в любой миг явятся мордовороты, снова засунут Нестора в сумку и увезут. Для похищенного ребенка, рассуждала я, это будет счастливый исход: его родители заплатят выкуп, и он вернется домой. Но я не знала, что стало бы счастливым исходом для похищенной няни.

Днем мы занимались тем, что Нестор называл calistenia[3]. Чаще всего это означало йогу или танцы. В классе мы обнаружили старый переносной проигрыватель и несколько десятков пластинок, включая альбом «Битлз» и комплект из трех дисков под названием «Danza Folklorica de la Pampa Uruguaya»[4]. Под них мы танцевали милонгу и бачату. Даже без музыки я могла повторить свой первый танцевальный номер, который исполнила в старшей школе под песню «Свободные девчонки»[5], выучив движения по видео на «Ютубе». Танцуя, мы ощущали нечто вроде счастья, которое, впрочем, никогда не длилось долго.

В другое время calistenia означала упражнения, которые мы разучили по книге, изданной для армиии США в 1954 году. Бывало, что вместо этого мы бегали туда-сюда по коридору, пока Исабель не начинала орать в интерком. Она могла раздражаться сколько ей угодно, но нам требовалась физическая активность, а на улицу нас не пускали. Особенно когда через несколько недель дни стали короче и нам с Нестором нужно было достаточно утомиться к вечеру, чтобы заснуть. Но даже в этом случае сон не был гарантирован, поскольку нам обоим снились кошмары.

Нестор постоянно просыпался с криком «Auxilio!»[6]. Впервые услышав, как он зовет на помощь, я выскочила из кровати и побежала по коридору, решив, что с мальчиком что-то случилось. Он сидел в постели, бледный и дрожащий. Ему требовалась не помощь, а утешение.

– Хочешь рассказать мне, что произошло? – спросила я, но только через несколько ночей он решился открыться.

– Их расстреляли. Убили. – По-испански он использовал слово asesinaron, которое имеет оттенок «по заказу или по политическим мотивам».

– Кого?

Он помотал головой.

– Кого убили? – попыталась узнать я.

Его водителя и двух охранников – вот чья кровь впиталась в одежду Нестора. Троих мужчин застрелили прямо у него на глазах; они погибли, защищая его. Потом Нестора усыпили и сунули в сумку. Этот кошмар и будил его по ночам: стрельба, кровь, сумка. Я утешала мальчика как могла, одновременно понимая, что способна защитить его не лучше, чем двое специально обученных охранников.

Постепенно, по кусочкам, кошмар за кошмаром, я узнала, как Нестор оказался здесь. Я заключила, что он из состоятельной семьи – кто же будет похищать сына бедняков? Он учился в частной школе в Каракасе, и его отец работал на венесуэльское правительство. Это все, что знал Нестор: Papá работает на правительство. Я, насколько было возможно, восполняла пробелы в истории, но не могла понять, почему похищение тянется так долго. Почему за Нестора до сих пор не заплатили выкуп?

Однажды ночью в октябре, когда Исабель разбудила меня, я, кажется, получила ответ.

– Подними мальчишку и одень в костюм, – велела она через интерком.

– Зачем? – Сердце яростно заколотилось: я не была готова к новым событиям.

– Тебя это не касается.

Мне хотелось закричать: «Как же не касается, когда это моя жизнь? Я ведь тоже здесь!» – но я не произнесла ни слова.

«Закрой рот и делай, что тебе говорят», – твердил мой отец. Взрослым он внушал то же самое в более дипломатичных выражениях, но я была ребенком, и со мной он не церемонился. Как и Исабель. В некотором смысле к этой ситуации меня готовили с самого детства. Я умела молчать и подчиняться правилам, но боялась неизвестного. Перемена в нашем с Нестором режиме могла означать что угодно. Но я на сто процентов была уверена, что эта неизвестность не сулит ничего хорошего.

Одевшись и успокоившись, я пошла к Нестору в комнату и разбудила его.

– Уже утро? – спросил он.

– Нет, но Исабель велела нам одеться. Наверно, мы куда-нибудь поедем. – Я говорила «нам» и «мы», чтобы не слишком пугать подопечного, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Будь моя воля, я поехала бы с ним куда угодно.

Темно-синий костюм покроем напоминал школьную форму. Он висел в шкафу в комнате Нестора со времени его приезда, но мальчик никогда его не надевал: костюм был великоват. Когда Нестор оделся, я протерла ему лицо мокрой салфеткой, причесала и надела галстук. Как только мы подошли к двери лестницы, Исабель открыла ее.

Впервые ступив на площадку, я увидела, для чего предназначалась камера слежения в коридоре. На стене с внешней стороны был установлен небольшой черно-белый монитор, чтобы Исабель могла видеть нас, прежде чем откроет дверь.

Когда мы спускались по ступенькам, Нестор заплакал. Мне тоже хотелось плакать, поскольку я не знала, к чему готовиться. Лестница вела в длинное, выложенное плиткой фойе, где нас ждали мордовороты. Нестор вцепился мне в руку и попытался спрятаться за меня, а я не знала, чего боюсь больше: веселой улыбки Лазло или акульих глаз Густава.

Исабель привела нас в сдержанно оформленную столовую с пустыми буфетами, длинным столом и стульями с высокими спинками. Как только мы вошли, она закрыла тяжелую раздвижную дверь. На мгновение мы оказались отделены от мордоворотов. На одном конце стола стоял ноутбук, и Исабель усадила перед ним Нестора. Сама она села на стул справа от него, а я без приказа села слева, чуть в стороне.

– Тебя не должны ни видеть, ни слышать, – рявкнула мне Исабель. – Ты меня хорошо поняла?

Я кивнула. Она нажала несколько клавиш на ноутбуке, и на экране появился одетый в костюм мужчина с темными волосами, седеющими на висках. В правом верхнем углу находился серый квадрат с силуэтом человека.

– Как обещали, – произнес неизвестный голос позади пустого квадрата.

– Нестор! Hijo![7] – воскликнул мужчина в костюме.

– Papá! – Нестор, который только что успокоился, снова заплакал.

– Como estas? Estas bien? Estas a salvo? – Отец Нестора тоже боролся со слезами.

– Sí, Papá.

– Tú ves bien. Te ves saludable. Tú estás comiendo bien?

– Sí, Papá. Y…[8] Я говорю по-английски с Беа…

Исабель нажала на кнопку выключения звука и покачала головой. Нестор нервно сглотнул.

– Tutora[9]. Твоей учительницей, – шепнула я. Испанское слово «няня» выпало у меня из головы.

Когда Исабель выключила звук, отец Нестора нахмурился. Я кивнула мальчику, чтобы он продолжал.

– Я… Я учу английский с твоей… моей учительницей.

– Это хорошо. Молодец, что усердно занимаешься. – Отец Нестора без труда перешел на английский. – Какая она, твоя учительница?

– Она добрая. У меня уютная комната. У нас есть книги.

– Что ты ел сегодня на завтрак?

– Мы не едим завтрак todavia[10].

– Y para cena anoche?[11]

Он хочет определить, в какой временной зоне мы находимся? Я-то точно хочу.

– Курица с картошкой и овощами, – сказал Нестор. Он все еще не отводил глаз от Исабель. Боялся.

– Bueno. Muy saludable. Estoy tan orgulloso de ti.

– Papá, cuando…

– Satisfecho, señor ministro?[12] – спросил неизвестный голос.

Господин министр?

– Да, но прошу вас, трубопровод не…

– Давайте обсудим это без посторонних.

– Te amo, Nestor, – произнес министр. – No será mucho más. Pronto, mi hijo. Prometo.

– Te amo, Papá, – сквозь слезы проговорил Нестор. – Amo Mamá y Sophia y Tío Ronaldo.

– Por favor…[13] – Не знаю, о чем я хотела умолять, но экран уже потух: обладатель неизвестного голоса прервал связь.

Исабель захлопнула ноутбук, а Нестор зарыдал. Теперь, когда мне не нужно было прятаться, я пересадила его к себе на колени, и он прижал голову к моей груди.

– Я велела тебе держать рот на замке. Только попробуй еще раз такое отмочить, – пригрозила Исабель.

Не вынимая одной руки из кармана, другой она постучала мне по лбу, словно в дверь.

– Не думай, – добавила она, – что я не шарахну тебя током, потому что ты держишь Нестора на руках. Теперь марш наверх.

– Он же ребенок. Неужели вы не видите, что он напуган?

– Мне плевать. – Она недовольно поджала губы, но прочитать выражение ее глаз было труднее. Сочувствует ли она Нестору?

– Пожалуйста, дайте нам перекусить. Хотя бы теплого молока.

Она злобно зыркнула на меня, но пожала плечами и сказала:

– Ладно. Пришлю что-нибудь.

Как только мы вошли в дверь второго этажа, Исабель захлопнула ее и заперла. Я отвела Нестора в его комнату и помогла снять костюм. Когда мальчик переоделся в пижаму, я притянула его к себе и утешительно похлопала по спине. Он доверчиво прильнул ко мне, и это напугало меня не меньше неизвестности. Я была здесь для него единственным близким человеком.

– Хочу к маме, – пробормотал он, переходя на испанский. – Когда я увижу маму?

– Не знаю. Хотела бы я знать.

Словно из самой глубины груди у него вырвалось рыдание. Мне была знакома тоска мальчика.

– Mamá.

– Я тоже потеряла маму, когда была немногим старше тебя, – сказала я. Я не могла его утешить, но хотела показать, что он не один.

Мальчик, притихнув, слушал.

– Мне пришлось жить с чужими людьми. Так что я понимаю, как страшно быть в незнакомом месте с теми, кого ты не знаешь.

– Но тебе удалось снова увидеть маму?

Я так громко сглотнула, что он наверняка услышал. Я выбрала неправильные слова? Или такое иносказание не используется в испанском? Нет, просто Нестор был еще маленьким и не понимал: фраза «потерял кого-то» означает, что человек умер. Я не могла сказать ребенку правду. Это было ни к чему.

– Да! Конечно, – солгала я, но горло перехватили слезы. – И ты тоже вернешься домой к своей семье. И снова увидишь маму.

Вообще говоря, я действительно снова увидела маму. После того как меня отдали в службу опеки, мама металась между приютом и больницей, пока местный хоспис не согласился принять ее. Дважды приемная мать возила меня повидаться с ней: один раз в парке возле приюта, другой – в хосписе. Следующую встречу пришлось перенести, потому что состоялся суд по поводу одного из других приемных детей. А до новой встречи мама не дожила. В этом никто не был виноват, но Нестору я такое рассказать не могла. Ему нужна была упрямая надежда, а не скорбь, которая впиталась в меня, как сигаретный дым в волосы.

Шум подъемника в столовой избавил меня от необходимости подбирать слова. Исабель не сразу прислала еду, потому что грела молоко, чтобы подать его с покупным печеньем. Может, она и не настолько бессердечна, как кажется. За столом мы с Нестором молчали, и, когда ребенок закончил есть, я отвела его в комнату и уложила в постель. Будь моя воля, я осталась бы с ним, но не осмелилась рисковать и давать Исабель повод для гнева.

Вернувшись к себе в комнату, я взяла экземпляр «Крошки Доррит», в котором вела календарь, и сделала несколько новых заметок на полях страниц. Раньше я уже записала все, что поведал мне Нестор, – где он жил, имена его родителей, – но сейчас присовокупила обращение «господин министр» к его отцу. Значит ли это, что он министр правительства Венесуэлы? Он сказал «трубопровод не…». Что «не»? Венесуэла добывает нефть, так что, возможно, речь идет о нефтяном трубопроводе. Может, выкуп как-то связан с этим? Я всегда думала, что выкуп платят деньгами, но, если кто-то похищает сына могущественного и влиятельного человека, полагаю, выкупом может стать использование этого могущества и влияния для собственной выгоды. Тогда история получится долгая, и заложника будут держать длительное время, периодически предоставляя доказательства его жизни. Видимо, министру станут устраивать разговор с сыном каждый раз, когда он должен что-то для Них сделать. В качестве награды или мотивации.

«Pronto», – сказал отец Нестора. Скоро. Ребенок находился в доме уже два месяца, так что же означает «скоро»? Когда его вернут домой? И что после этого случится со мной?

Через несколько дней после первого звонка нас отвели днем в гостиную на первом этаже, чтобы сфотографировать Нестора в костюме. На минуту Исабель приколола ему на пиджак какую-то нашивку, и на снимке его наряд выглядел как школьная форма.

Фотографии, как я предполагала, предназначались для семьи Нестора, чтобы поддерживать легенду, будто мальчик учится в школе-интернате, а не взят в заложники. Узнай кто-нибудь правду, его отец наверняка лишится своего поста, а вместе с ним и власти. А тогда какая участь ждет Нестора? Трудно представить, каково это – когда у тебя похитили сына и принуждают играть роль довольного отца. Прикрывать людей, которые тебя шантажируют. В каком бы аду я ни жила, судьба, по крайней мере, уберегла меня от такого несчастья.

Отец Нестора продолжал твердить: «Скоро». То же самое обещание он дал, когда ему устроили разговор с сыном в ноябре. На третий раз, в декабре, я перестала верить в «скоро», и мир омрачился еще больше. На следующее утро я, не обращая внимания на сигналы кухонного подъемника, стояла у окна в своей комнате и смотрела на тонкий слой снега, покрывший задний двор. Я находилась в плену с лета, а уже пришла зима.

Я думала об Аманде, однокласснице, у которой не было пальто. На переменках она стояла у стены школы, дрожа от холода. Я знала, что она из бедной семьи. У нее вечно не было денег на экскурсии, а пахло от нее сигаретами и грязным бельем. И все же мне казалось, что пальто есть у всех. Даже у бедняков.

– Ты замерзла? Где твое пальто? – спросила я Аманду.

– После школы иду в элитный бутик, чтобы купить его.

– Вот как. Я не знала.

– Ну и дура, – бросила она, раздраженная моей неосведомленностью. – Кроме того, лучше мерзнуть, чем одеваться в ширпотреб, как ты.

Вообще-то мое пальто было из хорошего магазина в торговом центре, но я уразумела суть оскорбления и в долгу не осталась: толкнула Аманду в сугроб, пока учительница не видела. Оказалось, однако, что учительница как раз все видела, и меня на день отстранили от занятий. Маме пришлось отпроситься с работы и приехать в школу забирать меня.

В свое оправдание я рассказала, что Аманда издевалась над моей одеждой и надо мной самой.

– А ты не подумала, почему у нее нет пальто? – спросила мама.

– Нет.

– Потому что оно стоит денег, а ее семья, вероятно, не может себе позволить такие покупки.

Я была потрясена. Мы жили небогато, но у меня имелось все необходимое и бо́льшая часть желаемого. Вот какая счастливая была у меня жизнь в семь лет. Даже катастрофа одиннадцатого сентября, случившаяся той осенью, донеслась до меня лишь невнятным гулом: горящие здания в далеком городе. Родители никогда не разговаривали об этом при мне.

– Девочка, у которой нет пальто, сказала обидные слова, и потому ты толкнула ее? – спросила мама.

– Да. – Я уже не была столь уверена, что меня обидели, и столь горда, что защитила себя.

– Мне стыдно, что ты такая бесчувственная.

Я запомнила эти слова как первый строгий выговор, который услышала от матери. Всю дорогу домой я плакала. Через день, когда мне разрешили пойти школу, мать положила в бумажный подарочный пакет мое прошлогоднее пальто и велела отдать Аманде. Одеваясь, чтобы выйти на перемену, я вынула выстиранное пальто из пакета и увидела лоснящиеся на локтях рукава и распускающуюся нитку на правом кармане. Какое-то чудовище, гибрид стыда и гордости, укусило меня настолько крепко, что я, кажется, так и не оправилась от того случая. Я положила свое новое пальто в пакет и отдала его Аманде.

Когда родители узнали об этом, мама хотела купить мне другое пальто, но отец запретил ей.

– Ты воспитываешь из нее размазню, – сказал он.

– Она толкнула одноклассницу в сугроб. Это не повод для гордости.

– Это та девочка так говорит. Насколько я знаю, она лжет. Раз Беатрис нравится быть дурочкой и раздавать свои вещи, пусть носит старое пальто. Думай, что делаешь. Ты растишь Бемби. Простофилю.

Это был не первый и не последний их спор о моем воспитании.

К весне старое пальто стало мне тесно в плечах, а правый карман окончательно отвалился. Что касается Аманды, то мы не дружили до этого происшествия и не подружились после него.

На следующий год мне купили новое пальто, но я знала, что каждый раз, глядя на меня, отец видит нелепую жалостливую мямлю, на шее у которой катаются все, кому не лень. А еще через год я не получила нового пальто. Теперь уже у меня не было денег на экскурсии, и пахло от меня нестираным бельем.

Как быстро все меняется. Как быстро можно переселиться из надежного дома среднего класса в приют для бездомных. В один год ты оказываешь благотворительность, а на следующий сама получаешь ее. Помня об этом, я помнила также и о том, чему меня научила мама после случая с пальто: «Мы не выбираем ситуации, в которые попадаем, но как на них реагировать – исключительно наш выбор».

Оказавшись запертой в чужом доме, я никак не могла повлиять на ситуацию, но могла самостоятельно решить, как с ней справляться.

Единственное расписание, которое Исабель навязала нам, – время приема пищи. Мы ели, когда она считала нужным и то, что она приготовит. Иногда она подслушивала нас через интерком и поднималась на этаж несколько раз за неделю – в основном для того, чтобы дать нам указание помыться или убрать беспорядок, но временами она рыскала по комнатам, как будто без того не знала, что там находится. В первый раз она нашла и забрала из моего стенного шкафа гильзы и газету. На «Крошку Доррит», стоявшую на полке между «Большими надеждами» и «Оливером Твистом», Исабель ни разу не взглянула.

Также она не проявляла ни малейшего интереса к обучению Нестора. Она не шутила, когда сказала, что я могу преподавать ему хоть тарабарский язык, ей без разницы. Если бы я не учила его ничему, меня бы никто не заставлял.

Утром после декабрьского разговора с министром я бросила притворяться, будто игра в «Рыбалку» является уроком. Я пропустила завтрак и написала на доске английские слова. Разместила их в три колонки. В первой было: «мой, твой, его, ее, их, наш». В средней – «мать, отец, брат, сестра, друг, сосед». В третьей – «счастливый, грустный, красивый, противный, высокий, низкий, добрый, жестокий». Закончив завтрак, Нестор пришел в класс и удивленно уставился на доску.

– Qué es esto?[14] – спросил он.

– Пора тебе пойти в школу.

Я немедленно пожалела, что выразилась именно так, потому что в детстве походы в школу заставляли меня сильно нервничать. Но Нестор ничуть не расстроился. Глаза у него загорелись, и он поспешил сесть за парту. Когда я положила перед ним карандаш и чистый лист бумаги, он начал списывать слова с доски.

– Сначала запиши перевод каждого слова на испанский. Потом составь предложения, используя слова из всех трех колонок, – дала я ему задание.

Это упражнение заняло половину утра: после того как мой воспитанник написал по предложению из каждого ряда слов, мы их перемешали, чтобы он попрактиковался заменять существительные, притяжательные местоимения и прилагательные. Я волновалась, что задание получилось слишком легкое, но Нестор ни на минуту не заскучал. Обучение давало ему возможность отвлечься, в которой он нуждался. После английского мы изучали испанскую лексику и грамматику. Языки казались самыми важными предметами, кроме того, я лучше всего умела преподавать их, но после обеда пришлось ступить на более тонкий лед. Разорвав полиэтиленовую обертку, я вынула из стопки первый математический задачник. Нестору было семь лет, так что из арифметических действий он учился только сложению и вычитанию, но ему нравилось решать задачки.

С того дня мы делали уроки каждое утро. Как только я чувствовала упадок духа, тут же напоминала себе, что я единственный здесь человек, который заботится о Несторе. Если я не стану заниматься с ним, как ему учиться? Я не знала, сколько мальчика будут держать в этом доме, но представляла его в восемь, потом в десять, а то и в двенадцать почти неграмотным и не знающим мира. Моя важная роль придавала мне решимости.

Я учила Нестора всему на свете, что только приходило мне в голову. Когда позволил его запас английских слов, я добавила к нашим урокам географию и естествознание. Он изучал позы йоги и названия растений. Мы чертили планы нынешнего дома и тех, где жили раньше. Он даже научился стирать белье. Когда, по моим расчетам, приблизилось Рождество, мы читали вместе «Рождественскую песнь» Диккенса – своего рода зимние каникулы.

Как только Нестор одолел первый задачник, мы принялись за второй. Я завидовала длительному процессу заучивания таблицы умножения. К зиме я начала надеяться, что теперь, когда у меня нет мобильного телефона, мозг образует новые нейронные связи и станет более продуктивным. Вместо того чтобы играть в глупые видеоигры или истерически скролить чужие страницы в соцсетях, я буду больше читать, думать, учиться. У меня был целый набор пластинок 1960-х годов от Военного института иностранных языков, чтобы совершенствовать знание русского языка. Записи устарели, но по ним я могла, по крайней мере, выучить основы.

Несмотря на мои благие намерения, зима прошла совсем не так. По вечерам, уложив Нестора спать, я обычно включала на переносном проигрывателе русскоязычную запись и слушала ее, раскладывая снова и снова пасьянс «Солитер». Бессмысленно убивала время, пока не сморит сон. Отвлекалась как угодно, только бы не думать о своем положении.

В течение дня я все-таки читала: в одиночестве я без зазрения совести часами била баклуши, но испытывала чувство вины, лоботрясничая на глазах у Нестора, пока он делал уроки. Я начала осваивать литературную классику, занимавшую много места на полках в классе. Никогда в жизни я не писала в книгах, но, уже исчирикав «Крошку Доррит», принялась делать пометки в других книгах в процессе чтения: подчеркивать фрагменты и набрасывать вопросы. В конце концов, если мне суждено умереть, это будет единственное, что от меня останется и позволит однажды выяснить, что со мной стряслось.

Потом наконец пришла весна. Засияло солнце, растаял снег, снова зазеленела трава. Когда я открывала окно в своей комнате, воздух был еще прохладный, но пахло нарождающейся жизнью. В апреле, когда Исабель вызвала Нестора поговорить с отцом, я попыталась поторговаться с ней.

– Может, теперь, когда потеплело, нам разрешат выйти на задний двор?

– Нет, – буркнула она и закрыла передо мной дверь столовой. Иногда мне разрешали присутствовать при разговоре Нестора, иногда нет. Тогда я ждала в фойе, где Густав и Лазло грызлись, как осточертевшие друг другу супруги. В отличие от Исабель, в доме они не жили, но, когда Нестору звонил отец, всегда приезжали.

– Я не сказал, что она должна принести мне кофе. Я сказал, что было бы неплохо, – бубнил Густав.

– Почти полночь. Зачем тебе вообще пить кофе? – спросил Лазло.

– Потому что я хочу.

– Нахлебаешься и будешь до утра играть в свои тупые видеоигры.

– А что еще мне делать? Я просто хочу кофе.

Горло мне защекотал ползучий усик канзасской любезности, который чуть не заставил меня предложить: «Я могу сварить тебе кофе». Это была плохая идея по двум причинам: я подозревала, что моя услужливость разозлит Исабель, а также будет способствовать наведению мостов между мной и мордоворотами, чего мне не хотелось. Поэтому я промолчала.

Дверь столовой открылась. Нестор после разговора с отцом выглядел неплохо. Он явно плакал, но не сильно. Мальчик сразу же бросился ко мне, желая поскорее удалиться от Исабель и компьютера.

– Можем мы договориться, чтобы завтра нас выпустили гулять во двор? – спросила я у Исабель.

– Нет.

Она не удостоила нас больше ни словом, и я покорно повела Нестора наверх, но в душе у меня нарастала ярость. Мы провели взаперти всю зиму. Согласно моему календарю, начинался девятый месяц нашей неволи.

С Эйденом я не разговаривала с того дня, как познакомилась с ним, но часто использовала его как магический шар для предсказаний. Увидев парня из окна, я пыталась догадаться по его поведению, каким будет день. Если я махала ему и он отвечал тем же, день предстоял хороший. Временами он махал первым, что давало мне необъяснимую надежду на будущее. Несколько раз садовник в качестве приветствия прикоснулся к своей бейсболке, и это обычно означало, что дела идут неважно. Порой он не обращал на меня внимания, поскольку не видел меня, сосредоточенно толкая снегоочиститель или тачку. Случалось, Эйден замечал, что я ему машу, но предпочитал не отвечать, благодаря чему становилось ясно: Исабель пребывает в дурном настроении и денек выдастся непростой. А однажды он как ошпаренный выбежал на улицу, показывая дому средний палец. То был страшный день, прошедший в попытках представить, что вынудило садовника поссориться с нашей тюремщицей, и подготовиться к тому, чем это может аукнуться для нас, обитателей второго этажа.

В то утро, когда Исабель отказала нам в прогулке, я не стала ждать предзнаменований от Эйдена, иначе потеряла бы запал. Но представься случай высказать свои мысли прямо в лицо Исабель, я бы определенно струсила.

Вместо этого я отослала вниз тарелки после завтрака вместе с запиской: «Нестору восемь лет, и ему нужны солнечный свет и свежий воздух. Пожалуйста, разрешите нам выйти на прогулку». Я не стала складывать лист бумаги и положила его поверх посуды, чтобы наша тюремщица не могла его не заметить.

Она не ответила, поэтому на следующий день я написала снова: «Если суть в том, чтобы Нестор оставался здоровым, разве вас не беспокоит, что его развитие тормозится из-за постоянного нахождения в доме?»

И опять ответа не было.

Я подождала три дня, убедилась, что Эйден помахал мне рукой, и осмелилась написать еще одну записку, уже не столь кроткую, как предыдущие: «Даже к собакам относятся лучше: их не заставляют жить в конуре, никогда не видя солнца».

Через несколько минут после того, как записка опустилась в подъемнике на кухню, интерком щелкнул.

– Я не читаю твои гребаные записки, – прорычала Исабель.

– Читаете, иначе не знали бы, что я их посылаю. – Это был мой самый дерзкий ответ с тех пор, как она пригрозила мне электрошокером, когда я держала на коленях Нестора. Живот так свело, что я опасалась, как бы завтрак не полез наружу.

– Я сказала «нет». И не собираюсь пререкаться по этому поводу.

– Не понимаю, в чем проблема. Задний двор обнесен забором. На воротах висячий замок. Мне это видно из окна моей комнаты.

Щелк. Интерком отключился.

Я достаточно смотрела в окно на задний двор, чтобы разглядеть его в подробностях. Забор высотой метра два с половиной был из кованого железа и с такими узкими секциями, что туда пролезла бы только моя рука. Единственные ворота отпирались лишь в тех случаях, когда Эйден завозил во двор газонокосилку. Чего боялась Исабель? Правда, во дворе росли две большие ели; одна из них стояла довольно близко к забору, и ее при желании можно было использовать как лестницу. Но я уже знала, что за оградой находится лишь дикий лес. Попытайся я вскарабкаться на дерево и сбежать, Исабель могла просто выйти и выстрелить в меня электрошокером.

Меня одновременно терзали гнев и отчаяние. Я почти признала поражение, поскольку, попроси я витамины, Исабель бы их прислала, как присылала ибупрофен, когда у меня были болезненные менструации. Но я заботилась о Несторе, который каждый день наблюдал из окна второго этажа восьмое лето своей жизни и безнадежно упускал его.

На следующий день записка была короткой: «Даже убийц в тюрьме водят на прогулки».

Может, я чересчур драматизировала, но конца нашему заключению не предвиделось, и мне надоело притворяться, что это в порядке вещей.

На следующее утро, прислав нам завтрак, Исабель сказала:

– Ешьте и через полчаса подходите к двери.

Я расслышала гнев в ее голосе и заключила, что она намеревается проучить меня за дерзкую записку. Иногда она заставляла меня в качестве наказания делать уборку. Или ограничивала нас в еде: если мы сильно шумели, нас лишали десерта. Порой, когда Исабель считала, что я задаю слишком много вопросов, она присылала ужин только Нестору. Какой будет кара за упрек, что безнравственно держать ребенка под замком без доступа к свежему воздуху?

Часов у нас не было, а потому со стороны Исабель глупо было рассчитывать, что мы знаем, когда пройдет полчаса, но позже она обратилась к нам снова:

– Подойдите к двери. Оба.

Мы повиновались и вместе с ней спустились в главное фойе. Свернув направо, она повела нас к гостиной, в том же направлении была входная дверь. Слева, за столовой, фойе разделялось на два коридора, один из которых приводил к заднему выходу.

– Наслаждайтесь, – проговорила Исабель, как только мы ступили во двор, и заперла за нами дверь.

Мы с Нестором переглянулись и уставились на двор. Это наказание?

Если Исабель думала, что нам не понравится прохлада, так это потому, что она не сидела безвылазно девять месяцев в доме. Температура была градусов десять, а мы были одеты легко, но это нас ничуть не смущало. Наконец-то мы на прогулке!

В тот первый день мы только и делали, что бегали туда-сюда, гонялись друг за другом, скакали и радостно кричали. От холода носы у нас покраснели, зато над головами сияло солнце. В воздухе пахло свежей зеленью, трава радовала упругостью. Между нами и остальным миром был глухой забор, но нахождение вне дома казалось свободой.

Теперь я поняла, почему нас все время запирали наверху: на окнах первого этажа не было решеток. Это наблюдение натолкнуло меня на размышления над открывшимися возможностями. Я пыталась как можно лучше осмотреть дом снаружи, не привлекая внимания, ведь Исабель наверняка следила за нами через просвет между занавесками.

Мы с Нестором зачем-то собирали еловые шишки, как вдруг я подняла глаза и увидела, что кто-то сидит на корточках снаружи от забора возле угла дома. Это был садовник, прикреплявший шланг к крану. Он был в синих джинсах, фланелевой рубашке, ботинках и, как и раньше, в бейсболке.

– Привет! – окликнула его я, поскольку пребывание на улице снова вселило в меня надежду. – Я Беатрис. Помнишь меня?

Он улыбнулся и кивнул. Я подбежала к забору, но Нестор остался на месте. Мы оба боялись охранников, и, насколько нам было известно, Эйден входил в их число, хотя выглядел до абсурда симпатичным. Вблизи я разглядела, что он неоправданно хорош собой. Зачем человеку, который стрижет лужайку, быть таким красавчиком? Почему он здесь, а не в голливудском кино?

– Я Эйден, – представился он, когда я добежала до забора.

Видимо, Исабель разрешила ему назвать свое имя. Как бы то ни было, он явно не знал, как реагировать, когда я просунула руку через забор. Я сделала это неосознанно, поскольку отец научил меня, что так здороваются взрослые. Мгновение поколебавшись, Эйден пожал мне руку. За последние девять месяцев я прикасалась только к Нестору и по удивленному выражению лица Эйдена догадалась, что для него физический контакт тоже был редкостью. Наши руки были одинаково холодными: его грубая от работы, моя нежная от японского лосьона. Он держал меня за руку, пока я не отступила назад. Когда моя рука выскальзывала из его ладони, он на миг сжал кончики моих пальцев, словно пытался удержать меня.

– Ничего такой двор, опрятный. Полагаю, это все благодаря тебе, – сказала я, разглядев у парня в глазах грусть, как у щенка в рекламе Общества защиты животных. – Нестор, хочешь поздороваться с Эйденом?

Мальчик помотал головой. Эту глупую мысль я почерпнула в детективах, которые раньше все время смотрела: что, произнося наши имена, я смогу убедить Исабель, а теперь и Эйдена в том, что мы с Нестором тоже люди. Если бы они прониклись к нам сочувствием, то помогли бы нам. Впрочем, с Исабель прием не сработал: после стольких месяцев она по-прежнему звала меня Трикси или няней, а Нестора называла не иначе как мальчишкой.

– Приятно, наверно, весь день трудиться на свежем воздухе, – заметила я.

– Только не зимой. – Эйден засмеялся, показывая аккуратные белые зубы и ямочки на щеках. Если кому-то удавалось сфотографировать меня смеющейся, я обычно выглядела как тролль со срезанным подбородком, но садовник, как ни странно, казался еще более привлекательным, когда улыбался.

– А ты… давно ты работаешь здесь?

Он перестал улыбаться и отвернулся от меня.

– И где вообще это «здесь»? Не знаешь, сколько мы тут пробудем?

– Ей не понравится, что ты задаешь вопросы, – пробормотал Эйден.

Я это уже знала, но надеялась, что он к моему любопытству относится иначе.

Садовник снова присел на корточки, чтобы прикрутить шланг, и включил кран.

– Мы еще увидим тебя? – Может, ему и не нравятся вопросы, но я не собиралась сдаваться.

– Не иначе. Бритни сказала, в хорошую погоду вас будут выводить на прогулку.

Я чуть было не ляпнула: «Кто это, Бритни?», но воздержалась от очередного вопроса, а потом поняла, что парень, видимо, имеет в виду Исабель. Какое же имя настоящее, Бритни или Исабель? Если садовник знал, что мы выйдем на улицу, не намеренно ли он пришел с нами повидаться? Я собиралась задать еще один вопрос, но Эйден уже огибал угол дома, таща за собой шланг. Нашим тюремщиком он не был, но и на роль спасителя тоже не годился.

Август 2018 года

В конце концов Исабель отказалась от мысли выводить нас во двор в качестве наказания и позволила гулять днем, когда потеплело. Иногда мы занимались на траве калистеникой или йогой, но частенько, как и в первый день, предавались беззаботной беготне. Мы нашли применение еловым шишкам, придумав новую игру: гибрид бочче[15] и ярмарочной забавы «Накинь кольцо».

Однажды, выйдя во двор, мы обнаружили в траве новенький футбольный мяч. Нестор так обрадовался, что, объясняя мне правила игры, не сдержался и стал изображать свои любимые ситуации из матчей. Я при этом в основном орала дурным голосом «Го-о-о-о-о-о-о-ол!», а он бегал вокруг и выбрасывал кулаки в воздух.

Я попыталась поблагодарить Исабель за мяч, но она отрезала:

– По-твоему, я похожа на Санта-Клауса?

Было сомнительно, что доброе дело совершили мордовороты, а значит, оставался только Эйден.

Через несколько дней, когда мы с Нестором валялись, отдыхая, в траве, позади нас открылась дверь дома. Я решила, что это вышла Исабель, но, перекатившись на бок, чтобы посмотреть, увидела на узкой террасе Эйдена. Он выглядел приветливым, но неуверенным: сочетание, которое мешало мне понять, как вести себя с ним.

– Эй, можно поиграть с вами в соккер? – спросил он.

– Fútbol, – поправил его Нестор, вскакивая на ноги. Он мучился теми же сомнениями, что и я. Приемлемо ли грубить тем, кто держит тебя в заложниках? Не опасно ли это?

Чтобы облегчить воспитаннику задачу, я встала и пнула мяч Эйдену. Он отбил его, более умело, чем я, и, после очередного моего броска, передал Нестору. Эйден ловко владел мячом, и только на время футбола Нестор соглашался принять его в нашу компанию.

Когда Эйден спросил, что это за игра с еловыми шишками – он видел, как мы их бросаем, – Нестор огрызнулся на него. Позже, сидя на моей кровати, мальчик объяснил:

– Он подарил мне мяч, поэтому в футбол с нами пусть играет.

Нестор посещал мою комнату не каждый вечер, но достаточно часто, чтобы это стало обыкновением. Переодевшись в пижаму, мальчик садился в изножье моей кровати и рассказывал о своей семье. Иногда мы обсуждали происходящее вокруг нас. Для заложников не существовало инструкций, но мне казалось важным говорить о его положении. Положение у нас, в общем-то, было одинаковое, но я предпочитала сосредотачиваться на чувствах ребенка.

– Ты знаешь, что такое союзник?

– Это как Америка и Англия во Второй мировой войне, – ответил он.

Конечно, он знал. Одним из первых текстов, которые Нестор самостоятельно прочитал на английском, была книга для юношества о войне, изданная в 1950-х годах. Не знаю, насколько исторически точной она была, поскольку, как по мне, представляла сплошную военную пропаганду, но Нестору понравилось.

– Совершенно верно! Мы здесь одни, а значит, нам нужен союзник. Тот, кому мы нравимся и кто может нам помочь. Взгляни на Эйдена с этой точки зрения.

– Он нам поможет? – нахмурился Нестор.

– Пока не знаю. Но чтобы это выяснить, надо с ним подружиться.

Летние дни шли своим чередом, и мы оба вовсю старались не потерять бдительность в отношении Эйдена. Он был молод и, хотя на вопросы отвечать отказывался, много смеялся и шутил с нами. Подобно нам, он не был полностью свободен, поскольку подчинялся Исабель. Много дней тем летом он играл с нами, но так же часто Исабель открывала заднюю дверь и ворчала: «Займись делом», и садовнику приходилось приступать к своим прямым обязанностям.

Работа Эйдена предполагала наличие пикапа, что отличало его от нас. Он водил старый синий «форд» со ржавыми колесными нишами. Также ему требовался мобильник. Однажды, когда мы играли в футбол, садовник демонстрировал нам удар ножницами, и трубка выпала у него из кармана. Он поспешно сунул ее назад, но мы с Нестором переглянулись, отмечая наличие телефона – пуповины, соединяющей с внешним миром. С тех пор Эйден, вероятно, оставлял мобильник в машине, поскольку больше мы телефон не видели.

Мы с Нестором торчали во дворе столько, сколько позволяла Исабель. Я даже не волновалась о том, что могу обгореть на солнце. Иногда, вместо того чтобы попроситься в дом хлебнуть воды, мы уговаривали Эйдена позволить нам попить из шланга. Он просовывал нам шланг через забор и смеялся над тем, как мы хлебаем тепловатую воду с привкусом резины.

Думаю, Исабель стала относиться к лету как к своего рода каникулам. Ни беготни в коридоре над головой, ни прыжков на месте, ни записок в подъемнике. Ни, кстати, обеда, который надо было готовить и отправлять наверх: все лето днем мы перебивались сэндвичами и картофельными чипсами, временами с десертом в виде фруктового салата или мини-моркови.

Где-то в июне, мы точно не знали, в какой день, Нестору исполнилось восемь лет. Мой двадцать четвертый день рождения в апреле прошел незамеченным, но Нестора мне хотелось чем-нибудь порадовать.

– Никаких праздников, – отрезала Исабель, когда я попросила ее об этом.

Желая ясно дать понять, что послаблений не будет, на той неделе она не пекла кексов на десерт, как делала обыкновенно, и вообще старалась нас не баловать, чтобы мы ошибочно не истолковали поблажку как торжество в честь Нестора. Несмотря на запрет дней рождения, те летние месяцы были лучшими за все время нашего пребывания в доме. Это, однако, должно было закончиться, и в конце сентября, по моим расчетам, резко похолодало. Беготня по двору уже не согревала нас.

Однажды Эйден подстригал кусты, окружавшие заднюю ограду, и я подошла и прижалась лицом к решетке.

– Мы когда-нибудь уедем отсюда? – произнесла я, зная, что спрашивать об этом бесполезно.

– Я всего лишь садовник. Меня в дела не посвящают.

– Но ты ведь работаешь на Них, правда?

Эйден молча уставился на меня. Все лето я притворялась, будто он не входит в число тех, кто держит нас с Нестором в неволе.

– Да, – неохотно подтвердил он.

– Ты можешь уехать. – Это был не вопрос, но раньше я никогда не осмеливалась говорить с Эйденом напрямую.

– Нет, не могу.

Мы помолчали; я смотрела на него, а он опустил глаза на садовые ножницы, которые держал в руке. У меня стали неметь щеки, прижатые к прутьям решетки.

– Не знала, что ты тоже пленник. – Это прозвучало злобно, словно моя любезность истощилась. Я и чувствовала злость, торча за забором, в то время как Эйден стоял снаружи с ключами от пикапа в одном кармане и мобильником в другом.

– Все не так-то просто. Люди вроде нас с Бритни не пленники, но и не свободны. Нам не позволят уйти. – Он бросил беспокойный взгляд на дом, словно боялся, что его застанут за опасным разговором.

– Почему ты зовешь ее Бритни? – спросила я.

– Это ее имя.

– Мне она представилась как Исабель.

– Иногда так бывает. – Он пожал плечами.

– Ты не очень хорошо ее знаешь, да?

– С тобой я разговаривал больше, чем с ней. Но она здесь главная. Может сказать Им, что я не справляюсь со своей работой. Тогда у меня будут проблемы.

Нестор, стоявший в нескольких шагах позади меня, спросил:

– Как тебя зовут на самом деле?

Не отвечая, Эйден поднял ножницы и снова стал подстригать кусты. Я с облегчением вздохнула, потому что не хотела, чтобы Нестор слышал, как я говорю о наших похитителях.

– Время вышло! – крикнула Исабель с порога задней двери. Не подслушивала ли она нас?

Нестор побежал через двор, чтобы забрать футбольный мяч. Эйдену он не доверял, но терять мяч не хотел.

Следующие несколько дней выдались холодными и дождливыми. Потом подморозило и пошел снег. Я дерзнула поинтересоваться у Исабель, нельзя ли нам обзавестись пальто и перчатками, чтобы играть во дворе. Ответ был «нет», причем такое «нет», которое не располагало к дискуссиям. Такое «нет», которое значило: если я не выброшу эту мысль из головы, меня отправят чистить плитку в ванной или оставят без ужина.

Через несколько дней посреди ночи она велела мне одеть Нестора для разговора с отцом. Такое случалось десятки раз, и мы уже не беспокоились по этому поводу. Когда мальчика привезли, костюм был ему велик, к маю сидел на нем идеально, а теперь стал тесен, потому что ребенок вырос. Я гордилась этим. Ведь я заботилась о своем подопечном, как только могла.

Однако в ту ночь Исабель не позволила мне сопровождать Нестора на первый этаж и сама повела его, оставив меня одну. Я, дрожа, сидела в коридоре, страх неизвестности захлестывал меня. Что означает эта перемена? Нестора увозят? Исабель обнаружила мой самодельный календарь и пометки в «Крошке Доррит»? А может, я слишком много сказала Эйдену или он мне?

Когда через какое-то время Исабель привела Нестора назад, он молчал и почти не шевелился, как в день своего появления здесь. Мне удалось отвести мальчика в его комнату и переодеть, но он мне не помогал.

– Qué pasó[16], Нестор? – спросила я, но он не ответил.

Я вернулась в свою комнату, хотя заснуть не смогла. Поворочавшись с боку на бок, я решила навестить Нестора; он лежал в кровати, и свет из коридора отражался в его открытых глазах. Я не хотела, чтобы меня застигли за нарушением правил, поэтому, вместо того чтобы остаться с ребенком, отвела его к себе и уложила в свою постель. Таким образом, когда утром явится Исабель, я буду на месте.

Когда я снова спросила мальчика, что случилось во время разговора с отцом, он задрожал.

– Ellos me mostraron un video[17], – сказал он.

– Какое видео?

– Cuando… cuando me tomaron[18].

Они не только похитили Нестора, но и сняли это, чтобы позже показать ему самое страшное событие в его жизни. Чтобы напомнить об ужасах того дня. Чтобы заставить его отца подчиняться Им.

В ту зиму я балансировала на грани депрессии. Каждое утро просыпалась с мыслью о том, что нахожусь в этом доме больше года. Скучает ли кто-нибудь по мне? Интересно ли кому-нибудь, куда я пропала? Ищут ли меня? Нестор, по крайней мере, знал, что родители его любят. Я же была одна. Мне казалось, я уже справилась с тоской, но я ошибалась.

Я не солгала Нестору, сравнив его похищение со своим удочерением, потому что тогда это ощущалось именно как похищение. Чужие люди приходили и уводили меня, плачущую, из больничной палаты матери. Отвозили меня в дом, где воняло лизолом и где я делила комнату с тремя незнакомыми девочками, тоже удочеренными. Мое имущество, уже тогда умещавшееся в пластиковой коробке и мешке для мусора, так и осталось в приюте.

В ванной приемного дома лежал коричневый коврик, на синих стенах висели панно с вышитыми крестиком цитатами из Библии. Две двухъярусные койки и два комода. Каждая девочка имела спальное место и три выдвижных ящика. Нам разрешалось брать в кровать по одной плюшевой игрушке.

Гарберы не были плохими людьми. Они нас не обижали, как случалось, по словам моих новообретенных сестер, в других приемных семьях, но они и не стали нам близкими людьми. У них были двое своих отпрысков и комната, полная сменяющих друг друга разбитых сердец. Дети, чьи родители умерли, как вскоре умерла моя мама. Дети, чьи родители нарушили закон. Дети, чьи родители их бросили, как поступил мой отец, хотя тогда я так не думала. Он просто развелся с матерью, переехал в Калифорнию и женился снова. Мне никогда не приходило в голову, что он за мной приедет, и на самом деле это было на пользу, поскольку он и не приехал.

Гарберы нас кормили, водили в школу и заботились о том, чтобы мы были относительно ухоженными и сносно одетыми. «Будь доволен тем, что имеешь, и не капризничай» – таков был девиз миссис Гарбер. Если тебе не нравились запеченные сырные буррито, до следующего приема пищи ничего другого есть не давали.

Если приемный ребенок плохо себя вел, его отправляли куда-то в другое место. Те, кто вел себя хорошо и выполнял свои обязанности, могли остаться. «Научись ладить с людьми, чтобы наладилась жизнь», – повторяла миссис Гарбер. Среди прочих у них жила девочка, чья судьба сложилась хуже, чем у нас всех. Поскольку она постоянно пряталась в нашей комнате и много плакала, я выполняла за нее все обязанности, чтобы ей не влетело. Когда меня за этим поймали, ее отослали в другую семью, а мне прочитали лекцию. Приемным детям не позволялось тосковать. Если ты не выпрыгивала из кровати и не принималась немедленно трудиться, Гарберы считали, что ты ленишься. Если ты вдруг расстраивалась или злилась, к тебе относились неласково.

Обычно в доме жили четыре приемные девочки, пустая кровать вскоре легко занималась очередной сироткой. Девочки сменяли друг друга так часто, что к тому времени, когда я ушла от Гарберов, я пробыла там дольше всех. Характеристика, которую дала приемная мать, гласила: «Милая девочка. Тихая». Прочитав эту рекомендацию, я впервые почувствовала себя невидимкой. По выходным, когда не надо было идти в школу, я иногда за весь день не говорила ни слова. Я была призраком, который мыл посуду, выносил мусор и читал библиотечные книги.

Я прожила у Гарберов год и три месяца, а потом однажды мой куратор из службы опеки привела в дом странную женщину, которая забрала меня. Это была не очередная приемная мать, а моя новая мачеха Синтия.

– Ее отец очень занят на работе, а мне не понравилось, что девочке придется лететь в самолете одной, – объяснила она. По пути в Сан-Диего она сказала мне то же самое: что приехала, потому что у отца много работы. Она уже тогда обманывала себя в отношении того, что за человек мой отец. Потребовалось семь лет и диагностированный рак, чтобы она перестала питать иллюзии на его счет.

Короче говоря, я знала, как чувствует себя ребенок, которого отрывают от матери, но не была готова к тому, чтобы заменить своему воспитаннику родителей. Скажешь или сделаешь что-то не так – и невольно заставишь Нестора страдать еще больше. Бывали дни, когда мне хотелось лежать в кровати и плакать, но я не могла этого себе позволить из-за ребенка. Он не был мне сыном, но я несла за него ответственность и обязана была каждое утро вставать и ради него делать довольное лицо.

Если бы дело касалось только меня, вероятно, я бы не нацеливалась сбежать. «Милая девочка. Тихая». У Гарберов я подчинялась правилам, и то же самое я делала тут, в доме посреди леса. Однако теперь я была не одна и начала волноваться, что Нестор никогда не вернется домой, что Они будут вечно удерживать мальчика, чтобы манипулировать его отцом. Тогда я начала ломать голову, как нам покинуть это место. Первой мне на ум пришла мысль найти заболевание, которое нельзя вылечить в доме. Одной женщине в Германии удалось сбежать из подземелья, где держал ее отец, потому что один из ее детей заболел.

Загвоздка была в том, что нужно было найти такую хворь, которую можно убедительно симулировать. Пока Нестор корпел над картой мира, запоминая страны и столицы, я штудировала изданный в шестидесятых годах справочник по оказанию первой помощи, пытаясь подобрать что-нибудь подходящее: аппендицит, кисту яичников, ангину. Чем дальше я читала, тем больше сомневалась, что смогу убедить Исабель. Она была слишком подозрительной, чтобы верить мне на слово в чем бы то ни было.

И вот однажды утром в октябре Нестор проснулся с опухшей левой щекой, и, заглянув ему в рот, на одном из зубов я увидела темную полость. Когда я сказала об этом Исабель, она прислала обезболивающие и антибиотики. Лекарства вроде бы помогли, но, как только курс препаратов закончился, щека снова опухла.

Затем отек увеличился, и у Нестора поднялась температура.

Я попросила Исабель посмотреть на его зуб, но она отказалась. Она стояла в дверях комнаты мальчика и наблюдала за нами с подозрением, словно мы каким-то образом симулировали флюс и лихорадку. Руку она не вынимала из кармана, как будто ждала, что мы вот-вот набросимся на нее.

– Наверно, надо вырвать зуб, – сказала она.

– Вы умеете рвать зубы?

Исабель не ответила. Раз она решила удалить зуб, это предстояло сделать мне.

– Его нужно отвести к стоматологу.

– Посмотрим, – протянула Исабель и отправилась к двери на лестницу.

С ужином она прислала еще обезболивающие, которые не возымели действия, разве только позволили Нестору заснуть.

Вернув тарелки с нетронутой мальчиком едой, я присовокупила записку: «Флюс увеличился, дыхание гнилостное. Если ничего не сделать, инфекция может распространиться в мозг, и ребенок умрет. Если не верите, погуглите случай Диамонте Драйвера»[19].

Хоть я и надеялась получить таким образом шанс связаться с внешним миром, меня всерьез волновало, что, подобно Диамонте, Нестор может умереть от абсцесса. Я даже не возражала, чтобы Исабель наказала меня, пусть только предпримет что-нибудь для спасения ребенка.

В тот вечер ответ не пришел, но на следующее утро я проснулась от гула вертолета. Это разъяснило некоторые вопросы, которые у меня были, но породило новые. Не таким ли образом меня доставили сюда? На кого зарегистрирован вертолет? В отличие от машины, вертолету требуется лицензированный пилот, а не два примитивных мордоворота. Пилот тоже работает на Них?

Человек, вышедший из кабины, не походил на мордоворота, и под курткой у него был медицинский костюм. Эйден помог Лазло выгрузить два больших медицинских чемодана и занес их в дом. Я оделась, приготовившись, когда Исабель позовет, отвести Нестора на первый этаж. Написала маленькую записку, хотя спрятать ее было трудно. Поскольку карманов в одежде не было, я зажала листок между указательным и средним пальцами, стараясь не выронить. Я сделала послание как можно короче, но сложила в форме лебедя, чтобы оно не выглядело как ненужный клочок бумаги. Как передать записку врачу, я не знала.

В гостиной стоматолог разложил инструменты вокруг большого кресла, опертого в наклоненном виде о козлы для пилки дров. Нестор, накачанный обезболивающим, откинулся назад, глаза у него быстро бегали, пока врач работал с нарывом во рту.

– Я назначу фторсодержащие препараты, но ему следует лучше чистить зубы и пользоваться зубной нитью, – сказал мне доктор, поставив еще две небольшие пломбы и сделав чистку полости рта.

– Хорошо. – Видимо, я плохо следила за гигиеной Нестора. У меня не было опыта работы няней.

После того как он закончил и я помогла мальчику добраться до дивана, врач спросил меня:

– А давно вы сами посещали стоматолога?

– Несколько лет назад.

Я не проверяла зубы с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать и отец вычеркнул меня из своей страховки. Стартап, над которым я работала, не предоставлял соцпакета.

– Садитесь. – Врач похлопал по креслу.

Я взглянула на Исабель, ожидая ее возражений, но она кивнула.

Я так волновалась, как передать доктору записку, и вот он усаживает меня перед собой и моя рука находится в нескольких сантиметрах от кармана медицинского костюма. Когда врач наклонился ко мне, чтобы заглянуть в рот, оставалось только вытолкнуть записку большим пальцем, сунув его между указательным и средним, и опустить листок в карман доктора. Пока он чистил мне зубы, мой маленький лебедь пустился в полет прямо под носом у Исабель. Из-за прилива адреналина я даже не чувствовала манипуляций стоматолога.

– Вам я тоже назначу фторсодержащие препараты, но нужно лучше работать нитью. – После этого врач покопался в своем сундучке и вынул полиэтиленовый пакетик с зубными щетками, пастой и флоссами. – Есть кто-нибудь еще?

– Эйден, – ответила Исабель.

Садовник, видимо, топтался в коридоре вместе с мордоворотами, потому что, как только прозвучало его имя, ступил в гостиную. Тогда Исабель повернулась ко мне:

– Наверх.

Когда Эйден проходил мимо меня, чтобы занять мое место в кресле, мне показалось, что он собирается заговорить со мной. Но он только едва слышно произнес мое имя. На мгновение наши глаза встретились, и я вспыхнула, еще даже не понимая почему. Оказавшись вблизи, его грустные глаза взглянули на меня с затаенной нежностью, и он не отводил взгляда достаточно долго, чтобы создать интимность в этот случайный момент, в присутствии Нестора, врача и Исабель. Моя тюремщица нарочито кашлянула, и Эйден покосился на нее. Потом мы разошлись в разные стороны, и я попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

С пакетом туалетных принадлежностей в руке я отвела Нестора наверх и уложила в постель. Потом вернулась в свою комнату и предалась надежде. Слушая, как взлетает вертолет, я представляла, как в ближайшее время здесь приземлятся полицейские. Воображала, как меня спасут, и всё благодаря записке, переданной стоматологу во время визита. Так я мечтала, пока садилось солнце.

Вскоре после этого Исабель позвала меня вниз. Ковровая дорожка в фойе была скатана. На длинном плиточном полу стояло ведро со шваброй, лежали тряпка и зубная щетка, еще в пластиковой пленке от стоматолога.

Исабель сунула руку в карман – не в тот, где лежал электрошокер, а в другой. Когда она раскрыла ладонь, в ней оказался мой маленький лебедь. Я оцепенело наблюдала, как большим и указательным пальцами она разворачивает его и записка с моей просьбой о помощи медленно падает на пол.

– Думала, ты очень умная, да? Он даже не стал читать ее, потому что ему заплатили достаточно, чтобы он этого не делал. Никто из тех, кто приезжает сюда, тебе не поможет. Все, кто появляются здесь, работают на Них. Теперь ты понимаешь?

– Да. – Теперь я действительно все поняла, и это меня убило.

– Раздевайся.

Голова у меня была опущена, но, услышав это, я удивленно вскинула ее.

– Что смотришь? Снимай одежду.

Меня затрясло. Я не могла сдержать дрожь. Исабель вынула из другого кармана электрошокер.

– У тебя есть выбор: сделать, что я говорю, или получить удар током и все равно сделать, что я говорю.

Исабель не шутила. Пока я раздевалась, она вынула пачку сигарет и закурила. Хотя дрожь не унималась, я даже не пыталась прикрыться, когда осталась голой. Исабель оглядела меня, оценивая с неизвестной мне целью, потом указала на ведро.

– Теперь скреби пол.

И я стала скрести. Нагая, стоя на четвереньках, я надраивала пол зубной щеткой от передней двери до задней, а Исабель тем временем сидела на стуле и курила. Когда одна сигарета догорала, она бросала ее на пол, и я собирала тряпкой пепел, пока она зажигала другую. Моего маленького лебедя постигла та же судьба: он был сожжен дотла, и пепел утонул в ведре с грязной водой. К тому времени, как я добралась до задней двери, колени у меня покрылись синяками, кончики пальцев сморщились и меня трясло от холода. Тогда Исабель развернула меня и велела повторить процесс в обратном направлении. Как только она решала, что пришло время, я должна была нести ведро в кухню и менять воду. Потом она заставляла меня начать сначала.

В танцах мне нравилось, что одно и то же движение повторяется снова и снова и скоро мышцы выполняют его автоматически. Это утомительно и порой болезненно, но в конце тренировок получается нечто мощное и красивое. Нечто многозначительное. Чистя пол таким образом, тоже повторяешь одни и те же движения, пока все тело не начинает ныть, но ничего не создаешь. В этом нет никакой красоты, и через несколько часов колени деревенеют, руки опухают, спину ломит, плечи горят, а если ты плачешь, кто-нибудь вынимает электрошокер и, как раньше делал твой отец, грозит: «Хватит ныть, или я устрою так, что заплачешь по-настоящему».

Не знаю, сколько времени прошло. Достаточно много, и я уже давно надеялась, что Исабель вот-вот наскучит пытка, но ей никак не надоедало. Она продолжала курить и наблюдать, как я ползаю на карачках, пока я снова не добралась до входной двери. Там я остановилась в ожидании приказаний. Она наклонилась надо мной – так близко она еще не подходила ко мне, сигарета изящно качалась у нее между пальцев. Я затаила дыхание, собираясь с силами перед тем, что последует дальше. Через мгновение Исабель бросила сигарету в ведро.

– Даже не помышляй снова выкинуть что-либо подобное. Твоя жизнь для Них не стоит и гроша, так что не вздумай навлекать на Них проблемы. – Я ожидала, что она спросит, поняла ли я, но она не спросила. – Теперь тащи свою задницу наверх.

На дрожащих ногах я поковыляла к подножию лестницы, где была свалена одежда. Когда Исабель снова подошла ко мне, я была почти одета.

В темноте своей комнаты я рухнула на ковер и заплакала, как в тот день, когда меня похитили и в первый раз ударили током. То, что меня поймали, что моя записка оказалась смятой в руке Исабель, нанесло мне сокрушительный удар. Он оставил рану, через которую утекла вся моя надежда. Почти вся моя надежда. Выплакавшись, я открыла ящик тумбочки и достала еловую шишку, которую хранила там.

В конце лета мы попросили разрешения принести в нашу зону еловые шишки.

– Зачем? – спросила Исабель.

– Чтобы они напоминали нам о прогулках, пока мы будем в доме.

– Да вы просто помешаны на этих прогулках. – Она закатила глаза.

– Шишки вкусно пахнут, – сказал Нестор с улыбкой, которую я узнала. Он улыбался так, когда старался быть вежливым с Исабель и мордоворотами. Эта маска скрывала его истинные чувства, а именно страх. Представьте, каково приучиться так лукавить к восьми годам.

Каждому из нас позволили взять по одной-единственной шишке. Нестор хранил свою на подоконнике, где мог видеть ее с кровати. Я прятала шишку в ящике тумбочки, чтобы каждое утро можно было открыть его и глубоко вдохнуть запах свободы.

В ту ночь я держала шишку в руках, прокручивая в голове то, на что могла влиять, в отличие от стоматологов, бумажных лебедей и Исабель. Синяки на коленях расцвели пурпурным цветом, и я вернулась мыслями к поискам возможностей сбежать. Как же это сделать?

Круговая подъездная дорожка перед домом находилась к востоку, а дорога, которая вела к ней, шла с севера. С той стороны прибывали мордовороты на своем джипе. Если удастся сбежать отсюда, нужно будет незаметно двигаться по той дороге.

Но сначала надо найти способ выбраться из дома. Задний двор вовсе не представлял собой надежную крепость, сколько я ни убеждала Исабель, что бежать оттуда невозможно. Правда, мне недоставало проворства, как в те времена, когда я лазила по деревьям, но я ничуть не сомневалась, что сумею залезть на ель и перемахнуть через забор.

Я гадала, приходят ли Нестору в голову такие же мысли, поскольку по молчаливому соглашению ни один из нас никогда даже не пытался вскарабкаться на дерево. Хотя этот маленький секрет мы держали при себе.

После жестокого разочарования с передачей записки стоматологу и последовавшего наказания ноябрь стал особенно гнетущим. Нестор растерял былой энтузиазм и порой сидел за столом, бессмысленно глядя в книгу и не переворачивая страниц. Его маленькое грустное лицо убедило меня обратиться к Исабель через интерком. Столовая была единственным местом, где находилась кнопка вызова, и я не осмеливалась злоупотреблять этой привилегией. В противном случае мне грозило новое наказание.

– Я бы хотела кое о чем поговорить, – сказала я, когда она ответила на звонок.

– Сколько продлится этот разговор?

– Не знаю. Я помню, что вы запретили дни рождения, но можем мы устроить празднование Рождества?

Нестор сидел за столом, ожидая, когда я накрою на стол к обеду, но при этих словах оживился.

– Нет. Никаких дней рождения. Никакого Рождества.

– Нестор – ребенок, и он застрял здесь вдали от своей семьи. Пожалуйста, позвольте нам как-нибудь отметить праздник! – Я всегда смелее разговаривала с Исабель через интерком, чем лицом к лицу, но знала, что она может устроить мне свидание с ведром и шваброй, если я буду давить на нее. Что ж, по крайней мере, во второй раз это не станет неожиданностью.

Этажом ниже, в кухне, она поворчала и сказала:

– Я поднимусь.

Она говорила мне, что я могу звонить, если что-то понадобится – в пределах разумного, – но узнать, что разумно, а что нет, можно было только обратившись к ней.

Пока мы с Нестором обедали, она стояла в дверях со скрещенными руками.

– Елки не будет. Слишком много грязи, – произнесла она, прежде чем я упомянула об этом. Какая несправедливость, ведь на втором этаже убирала не она, а я.

– Можно нам сделать украшения из цветного картона?

– Полагаю, для этого вам понадобятся ножницы.

– Безопасные ножницы. – Мне позволялось пользоваться ими, чтобы стричь Нестора под наблюдением Исабель.

– Посмотрим.

– А как насчет игрушек? У него их совсем нет. У нас есть только колода карт.

Я промолчала о том, что детство Нестора зависело от ее решений. Он уже потерял год в этом ужасном доме.

– Каких еще игрушек?

– Не знаю. Может, посмотрим в интернете?

– Нет.

– Тогда вы сами можете посмотреть в интернете и выбрать что-нибудь для него. А может, устроить рождественский ужин? Скромный, чтобы для вас не было дополнительной работы. Я готова помочь готовить.

– А что плохого в моей стряпне? – возмутилась Исабель, расправляя руки. В ее цинизме наметилась крошечная трещина, напоминавшая обиду.

– Ничего плохого. Вы очень хорошо готовите, но разве в детстве у вас дома не было праздничных блюд? Моя мама всегда готовила на рождественское утро датское кольцо. И сахарное печенье. А на обед у нас был большой окорок и…

– Посмотрим. – Это казалось обнадеживающим началом переговоров. Если я проявлю осторожность и не разозлю Исабель, возможно, мне удастся ее уломать. Но прежде, чем я успела предпринять попытку, у нее зазвонил телефон, и она вышла в коридор, чтобы ответить.

Мы с Нестором закончили обед, а когда Исабель снова появилась, уже пришли в класс заниматься. Губы у нее были раздраженно сжаты, рука в кармане.

– Отведи мальчишку в его комнату, – приказала она.

Я повиновалась. Она ждала меня в коридоре. Когда я вышла из комнаты и закрыла дверь, она задвинула засов.

Мы вернулись в столовую, и она приказала:

– Жди здесь.

Из-за внезапной перемены распорядка дня обед у меня в животе перевернулся.

Когда она ушла, я выглянула в переднее окно и увидела, как прибыли мордовороты.

Они поднялись на второй этаж, Исабель явно злилась, а у Лазло в руках опять была спортивная сумка. Я закрыла рукой рот, чтобы не закричать, но думать могла только о том, что было в предыдущей сумке. Неужели и в этой тоже ребенок?

– Не смотри на меня так, – буркнул Лазло Исабель. – Нам позвонили в то же время, что и тебе. Мы приехали прямо из аэропорта.

Я никогда не слышала, чтобы раньше они упоминали аэропорт, но это было логично. Вряд ли мордовороты везли Нестора на машине от самого Каракаса в этот холодный северный край, где бы он ни находился, а вертолеты наверняка так далеко не летают.

– А меня наконец с ней познакомят? – поинтересовался Густав, уставившись на меня.

– Нет, – отрезала Исабель.

– Это Беатрис, – сообщил Лазло. – Она из Канзаса.

Исабель провела нас по коридору в комнату за спальней Нестора. Лазло шагал следом со спортивной сумкой. Я шла за ним, глядя на его ношу. Густав топал позади меня и воспользовался этим, чтобы ущипнуть меня за зад. Я чуть не выпрыгнула из кожи, и непроизвольный звук, вырвавшийся у меня, был чем-то средним между криком ужаса и визгом. Достаточно громким, чтобы Исабель остановилась и недовольно оглянулась на нас. Не знаю, что я сделала бы в реальной жизни, если бы незнакомец вот так меня ущипнул. Однако в той ситуации, видя очертания пистолета под курткой у Густава, я ничего не осмелилась предпринять.

– И что ты с ней сделала, Бритни? Она какая-то припадочная, – оскалился он.

– Оставь ее. И прекрати вести себя как кобель.

На мгновение я испытала облегчение, пока Исабель не зыркнула на меня, держа руку в кармане.

– А ты перестань вести себя как цаца.

И она снова пошла по коридору, а мы следом за ней. В третьей спальне Лазло поставил сумку на пол и наклонился, чтобы открыть ее.

– Ты свое дело сделал. Пора на выход. – Исабель оттолкнула его руку.

Я еще не видела, чтобы кто-то из них прикасался к другим.

Лазло мгновение поколебался и вышел из комнаты. Я хотела, чтобы он поскорее убрался и можно было открыть сумку.

– Наслаждайся своим новым проектом, – сказала Исабель.

– Нормальные люди не суют детей в сумки. – Когда я закончила фразу, она уже ушла.

Лежащая внутри девочка была совсем маленькой, годика два, с кудрявыми темными волосами и неправдоподобно длинными ресницами. Она была в грязном розовом комбинезончике и казалась мертвой. Я не могла даже уловить ее дыхание. Уже плача, я собралась с силами и проверила пульс у нее на шее.

Жива. Она была жива, но пострадала еще сильнее, чем Нестор. Неужели они вообще не приняли во внимание, что она совсем крошка?

Как и Нестор, она описалась, и комбинезон весь промок. Поскольку малышка была без сознания, я обтерла ее теплой влажной салфеткой. Чистой одежды для нее не подготовили, поэтому я натянула на нее свою футболку и отнесла к себе в комнату. На бедрах у девочки виднелись следы от уколов. Такие же, как и у Нестора. Подгузника на ней не было, но я уложила ее в кровать, на всякий случай подсунув свернутое полотенце. Когда я вышла в коридор, чтобы бросить ее комбинезон в стирку, Нестор окликнул меня:

– Беатрис, это ты? Что случилось?

– Все в порядке. У нас появился новый друг.

Я отперла его дверь, и пустота на лице мальчика сменилась любопытством, что хоть как-то утешало.

Второй этаж был и его зоной, поэтому я отвела Нестора посмотреть на спящую малышку. Я снова проверила у нее пульс. Она была жива, но я боялась, что однажды Лазло доставит в спортивной сумке труп. Мысли об этом так растревожили меня, что я не смогла оставить девочку одну. Нестор чуть не плакал. Я не знала, о чем он думал, глядя на крошку, которую привезли в нашу тюрьму, но явно ничего хорошего.

– Семнадцать минус четыре равно?.. – спросила я.

– Тринадцать.

– Правильно. Семнадцать умножить на четыре?

– М-м… Шестьдесят четыре.

– Почти. Иди принеси задачник, и мы проведем урок здесь.

Остаток дня мы с Нестором сидели за столом в моей комнате и занимались математикой. Девочка проспала до вечера, но вскоре после ужина проснулась. Увидев, что она в незнакомой обстановке и с чужими людьми, она испугалась и принялась громко плакать, пока ее не вырвало.

– Не! Не! Не! – рыдала она, пока я, подавляя рвотный рефлекс, вытирала с ее груди водянистую желтую кашицу. «Не» явно означало «нет». Я догадалась об этом, поскольку девочка шлепала меня по рукам, пытаясь прогнать. Она забилась в угол между моей кроватью и стеллажом, а я перебирала все известные мне языки, из которых знала хотя бы несколько слов. Девочка не ответила ни на один из них.

Слова «Bubo» я не знала, но по тому, как она его произнесла дрогнувшим тоненьким голоском, я догадалась, что это значит «мамочка». Я гадала, где ее мама, но мне невольно вспомнилось, что стало с людьми, сопровождавшими Нестора, когда его похитили. Была ли мама малышки с ней?

Я отослала Нестора в его комнату, чтобы он не видел отчаяния девочки, но знала, что он слышит ее рыдания через стену между нашими спальнями. В конце концов она довела себя до изнеможения. Когда я взяла ее на руки и положила на кровать, она затихла там со стеклянными от утомления глазами и только шептала «Bubo, Bubo, Bubo», пока я тоже не заплакала.

Чего бы ни требовали правила, в ту ночь я оставила девочку у себя, и, когда утром проснулась, ее маленькая ручка стискивала мою рубашку. Она не хотела меня отпускать. Раз ее Bubo рядом не было, я стала ее Bubo. В классной комнате она сидела у меня на коленях, крепко вцепившись мне в рубашку, а мы с Нестором пытались выведать ее имя.

Когда он присел перед ней и сказал:

– Я Нестор. А как тебя зовут? – она лишь внимательно на него смотрела. Мы еще несколько раз повторили наши имена, показывая: Нестор, Беатрис, Нестор, Беатрис, – но, когда указывали на нее, она молчала.

После обеда, от которого она отказалась, Нестор перечислял нам американские штаты и их столицы. Когда он дошел до Миннесоты, она отпустила меня и указала сначала на него, потом на меня, потом на себя.

– Миннесота? – спросила я.

Нестор проговорил по слогам:

– Мин-не-со-та. Сент-Пол, Миннесота.

– Мину, – произнесла девочка.

– Мину? – уточнила я, указывая на нас всех по очереди: – Нестор. Беатрис. Мину?

– Мину.

Было это ее имя или нет, мы звали ее так, и она откликалась. В тот же день я начала учить ее английскому. Тем же словам, с которых начала бы с любым маленьким ребенком: молоко, ванна, горшочек, кровать, спать.

Назавтра Исабель отправила нам завтрак и обед рано утром, потом села в серый седан и уехала. Мы остались в доме одни, надежно запертые на втором этаже.

Разбудив Нестора, я посадила Мину в ванну в ее желто-синей ванной комнате с велосипедами на обоях, чтобы искупать как полагается и помыть ей волосы. Я жалела, что у меня нет для нее резиновых уточек или других игрушек, но пришлось удовольствоваться сочинением незамысловатой песенки с ее именем: «А ну, искупаем мы Мину. А ну, водичкой мы польем Мину. А ну, помоем ножки мы Мину. А ну, помоем ручки мы Мину. А ну, помоем пальчики Мину». И далее в таком духе. Другие слова были ей непонятны, но она повторяла свое имя каждый раз, когда я его пела.

Выпрямившись, чтобы взять полотенце, я бросила взгляд на окошко над изножьем ванны. Как и на окне в моей ванной, как и на всех окнах второго этажа, на нем были решетки. Но, в отличие от остальных окон, на этом были заметны головки шурупов. Повсюду в других помещениях они были утоплены в рамы или спилены, но здесь явно виднелись плоские шляпки шурупов, с помощью которых решетка была прикручена к оконной раме. Всего восемь штук, все с тонким слоем краски. Они более новые? Или их просто забыли закрасить?

Мозг немедленно начал оценивать возможность побега. Можно ли использовать край ложки как инструмент? Столовые приборы у меня были только в течение дня. Получится ли открутить шурупы и снять решетку днем, а сбежать ночью? Что делать с Нестором и Мину? Мне придется пуститься в бега одной и привести помощь. По словам Исабель, вокруг ничего нет, кроме леса, и мы больше чем в ста километрах от цивилизации, но я молодая и здоровая. Физически я была в хорошей форме и могла идти пешком, вероятно, довольно долго.

До возвращения Исабель я не успела продумать все возможности, а она, вернувшись, прислала нам полную корзину новой, но без этикеток одежды для Мину. Разбирая ее для стирки, я поддалась искушению прочитать что-то в выборе Исабель. Пижамы с единорогами. Розовая кофта с перламутровыми пуговицами. Как она выбирала покупки – недолго думая, просто хватая одежду нужного размера? Или размышляла над каждой вещью, прикидывая, как маленькая девочка будет в ней выглядеть?

Одежда, которую она приобрела для Нестора несколько месяцев назад, выглядела довольно расхожей, на любого мальчика, а не лично на него. Вещи, которые она покупала для меня, были такими же, какие она надела бы сама, носи она такой размер.

Одежда для Мину казалась подобранной специально для малышки.

– Они сказали вам, как зовут девочку? – спросила я, не желая делиться с ней тем, что мы с Нестором выяснили.

– Нет. И спрашивать бессмысленно.

– То есть Они время от времени подкидывают вам ребенка и ничего не говорят? – поднажала я, любопытствуя, смогу ли заставить ее выплеснуть раздражение.

– Не знаю. Я здесь ровно на три недели дольше тебя.

– Вы раньше этим не занимались?

– Этим? Нет.

– А как тогда вы начали на Них работать? – Я попыталась произнести это как ни в чем не бывало, словно интересовалась карьерными перспективами.

– Зря стараешься.

– Но вы…

– Хватит вопросов, – отрезала Исабель. – Чем больше знаешь, тем меньше вероятность, что рано или поздно ты вернешься домой.

– Думаете, есть шанс, что меня отпустят?

– Может быть.

Я хотела спросить, почему не уезжает она сама. Интересно, как она ответит: так же, как Эйден, или снова ткнет в меня электрошокером. Или напомнит, что мне некуда возвращаться. Где мой дом? Ищет ли меня кто-нибудь? Новости до меня не доходили, так что мне неоткуда было узнать, заметил ли кто-нибудь мое исчезновение.

Зря я задумалась об этом, потому что мне захотелось плакать.

Однако, купая перед сном Мину, я осмотрела шурупы, которыми была привинчена к окну решетка. Мне нужны были подходящие инструменты и счастливый случай.

Одним из преимуществ отсутствия телефонов и компьютеров было то, что нас легко веселили самые простые вещи. Загадки, рисунки, забавное раскрашивание лиц, прятки – хотя Исабель запретила эту игру, после того как Нестор притаился в шахте лифта-подъемника и напугал ее до смерти. Какое-то время я надеялась, что через него можно сбежать, но Исабель отпирала нижнюю дверцу, только когда пользовалась ею.

По-видимому, мои переговоры по поводу Рождества не увенчались успехом, а на дворе уже стоял ноябрь. Исабель с ворчанием принесла нам новые игральные карты, цветные карандаши, бумагу, пластиковые игрушки для ванной, несколько настольных игр – «Змеи и лестницы», «Спаси пингвина». Я испытывала вину за то, что больше не учила ничему детей, но из-за сильной психической травмы любимым занятием Мину было сидеть у меня на коленях и сосать палец. Поэтому я радовалась всему, что помогало нам скоротать время. Даже Мину смеялась, когда пластиковым молоточком выбивала куски льда в игре.

Я так отчаянно нуждалась в том, чтобы отвлечься и получить информацию, что решилась на хитрость. Подняла крышку туалетного бачка и сломала пластиковую цепь, которая регулировала поплавок. Потом бросила обрывок туалетной бумаги в сток и направилась в столовую звонить Исабель.

– Извините, что беспокою, но у меня в туалете не смывается вода, – пожаловалась я.

– Засор? Ты забила унитаз? – Голос у нее звучал злобно и с подозрением, это был ее обычный настрой.

– Нет, но я жму на спуск, а вода не смывается.

Длинный раздраженный вздох.

– Я пришлю Эйдена попозже.

– Спасибо. – Благодарить Исабель всегда было опасно. Простое проявление вежливости ее напрягало. Возможно, это напоминало ей об ответственности за удержание меня против воли.

Через какое-то время явился Эйден. Дети спали, а я была в классной комнате. Направляясь к своей комнате, я услышала, как за дверью на лестницу Исабель проворчала:

– Код от двери тебе не нужен.

– Я думал, тебе так будет проще: не надо бегать каждый раз, когда я прихожу ремонтировать что-нибудь, – ответил он.

– Беспокойся о себе. – Какая же она была колючая!

Я ожидала, что она войдет вместе с Эйденом, но, когда дверь закрылась, он оказался в нашем коридоре один с ящиком для инструментов в руках. Я пыталась не смотреть на ящик, но в голове неотвязно крутилась мысль, есть ли там отвертки и как бы добыть одну из них.

В отличие от Исабель, постоянно держащей руку в кармане с электрошокером, Эйден направился в ванную так, будто мое присутствие его вообще не волновало. Но он был моложе ее и сильнее меня: широкие плечи, мускулистые руки. Моя мачеха называла таких «дюжий детина».

– Значит, не смывается, – протянул Эйден.

– Не-а. Жму на кнопку, и ничего.

Поставив ящик с инструментами на пол, он оседлал унитаз и положил руки на крышку бачка, будто хотел ее снять, но не стал.

– Как поживаешь, Беатрис? – Он посмотрел на меня дружелюбно, но я не знала, что ответить.

– Да так, ничего.

– Вся в заботах?

– Почитываю кое-что. Учу Нестора делению в столбик. Пытаюсь привить Мину правила поведения за столом. – Когда основное было перечислено, я засомневалась, хватит ли у меня смелости сказать что-нибудь менее нейтральное. И все же рискнула: – С тоской гляжу в окно, мечтаю о свободе.

Он неловко, даже немного смущенно засмеялся. Я подумала, не подслушивает ли нас Исабель через интерком.

– Знаю, это хреново, но есть вещи и похуже.

– Исабель так и говорит мне, когда хочет припугнуть.

– Да, взаперти невесело. Я через это прошел.

Наконец-то я определила его акцент, от которого осталось только озвончение глухих согласных в некоторых словах и тенденция заменять межзубные звуки альвеолярными. Парень был из Луизианы.

– Значит, тебя… – Я понизила голос. – Тебя тоже похитили?

– Да, так это и происходит. Тебе хватает книг?

– А что, у тебя тоже есть?

– Конечно, могу одолжить. Что тебе нравится? – спросил он.

– Я всеядна.

Он сдвинул крышку бачка, но не снял ее. Я заподозрила, что он, как и я, соскучился по разговорам со взрослыми людьми, помимо Исабель. Мне почему-то казалось, что с ним она не любезнее, чем со мной. Или я ошибалась: не исключено, что они были друзья не разлей вода и он передавал ей все мои слова. Тогда я увидела свое наказание в виде надраивания пола в другом свете. Не получила ли я дополнительные унижения за болтовню с Эйденом? За тот неожиданный жаркий взгляд, который он бросил мне в день приезда стоматолога? Может, между Исабель и садовником что-то было?

– А чем ты занимаешься, кроме ремонта и стрижки лужайки? – поинтересовалась я.

– Ну, пытаюсь читать, но в старом доме до черта работы вроде вот такой, и это кроме двора, стрижки кустов да кормления карпов Бритни.

– Она держит карпов?

– Да. Ты можешь увидеть пруд в окно, он окружен подъездной дорогой. В хорошую погоду – только я тебе ничего не говорил – она любит сидеть там по утрам и пить кофе. Зато ухаживать за прудом – это не по ней. Так что чищу его я. А на зиму переношу рыб в аквариум в гараже. Иногда, когда она думает, что я не замечу, приходит их навестить.

– Трудно представить, что у нее могут быть питомцы, тем более рыбы. Она даже не позволяет нам отмечать дни рождения и Рождество.

– Ну не знаю, питомцы не питомцы, но это геморрой. Потом еще нужно чистить водосточные желоба, красить наличники, латать крышу, убирать снег, разравнивать дорогу, начищать все до блеска. Приходится чинить каждую мелочь, которая сломается, или поправлять то, что ей не нравится. Скрипучие двери. Перегоревшие лампочки. Перед твоим приездом она заставила меня законопатить все щели в ванных и поставить новые сливные механизмы в унитазах.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – Я попыталась произнести вопрос в шутливой манере, но, возможно, для него было очевидно, что я намеренно повредила унитаз.

– Ничуть, но меня слегка удивило, что смыв так быстро сломался.

– Может, я с излишним усердием жала на кнопку.

Эйден засмеялся и снял крышку. Поставив ее себе на колени, он заглянул в бачок.

– Цепь порвалась. Дешевый пластик.

Он вытащил цепочку сливного клапана, обнаружив сломанное звено. Моя простая проблема имела простое решение. Он соединил два конца цепи хомутиком и отхватил длинный конец кусачками. Они появились из ящика для инструментов и вернулись назад прежде, чем я успела рассмотреть, что еще там есть.

Приладив крышку бачка на место, Эйден замялся.

– При другом раскладе я бы смыл воду, чтобы убедиться, что клапан работает, но, как только я это сделаю, она придет за мной. Давай сначала посмотрим твои книги. Я гляну, что меня интересует, а ты скажешь, чего бы тебе хотелось.

Мы вышли в комнату и встали перед книжным шкафом. Я все время пыталась придумать способ увести Эйдена подальше от ящика с инструментами, но он поставил его у двери, на виду. Я показала ему полдюжины книг, понравившихся мне больше всего, и он записал их названия в маленький блокнот, который вынул из нагрудного кармана. Также он выбрал несколько книг, которые не читал. Я чувствовала, как мы оба тянем время, чтобы подольше побыть вместе. Моей целью было размягчить Эйдена, сделать его своим союзником, призвать на помощь все свое очарование, чтобы использовать садовника в своих интересах. А какая цель была у него?

– Как ты научился чинить разные вещи? – спросила я, когда беседа о книгах начала затухать.

– Кое-что узнал от своего отца, но многое подхватил у других ребят за долгие годы. К тому же, если я чего не знаю, могу посмотреть на «Ютубе».

Я понимала, что он не хвастается, но выглядело это почти похвальбой: смотри, у меня есть доступ в интернет.

– Значит, Они похищают и рукастых мужчин тоже, а не только нянь?

– Не совсем. Скорее, начинаешь с одного, а потом учишься другому.

– И с чего ты начал?

Слабая непринужденная улыбка, игравшая у него на губах с момента появления на этаже, мгновенно увяла; губы плотно сжались, глаза потухли.

– Ладно, иди проверь слив. Надо убедиться, что он работает, – проговорил он.

Он подошел к двери и подождал, пока я смою воду. Разумеется, все работало. Когда я вернулась в комнату, Эйден со своим ящиком уже исчез.

Мои поиски, чем бы отвлечься, оказались излишними, поскольку через несколько недель прибыл очередной новичок. Когда мы с Нестором и Мину обедали, перед домом приземлился вертолет, и оттуда выпрыгнули два человека. Так же как я сразу определила, что стоматолог не входит в отряд мордоворотов, теперь я немедленно увидела, что эти двое как раз входят. Я назвала их Наполеоном и Тоддом. Первого потому, что он был коротышкой и походил на корсиканца. У другого было совершенно стертое, незапоминающееся лицо, идеальное для преступника[20]. Они поднырнули под крутящиеся лопасти винта и с трудом вытащили из салона вертолета сумку. Она была больше и тяжелее, чем прежние, и бандиты несли ее вместе, держа за края, так что она больше напоминала мешок для трупа. Тот, кто находился внутри, сопротивлялся, пока им не пришлось бросить ношу.

– Думаю, вам лучше разойтись по комнатам, – сказала я детям.

– Но я еще не доел. – Нестор подошел к окну, чтобы посмотреть, из-за чего сыр-бор.

Во дворе Тодд пинал сумку, пока она не перестала шевелиться. Мальчик взглянул на меня и снова уставился в окно на сумку и двух стоящих над ней мужчин.

– Доешь в своей комнате.

Пока Нестор собирал остатки обеда, я взяла на руки Мину. Заперев мальчика в комнате, я понесла Мину в ее спальню, но малышка пронзительно кричала и хваталась за меня, так что пришлось отцеплять ее пальцы от моей руки.

– Извини, солнышко, это ненадолго. Для тебя там опасно. Тебе нужно быть в своей комнате, когда они к нам поднимутся.

То же самое я всегда говорила Нестору. Никогда не попадайся на глаза мордоворотам, если это возможно. Двигайся медленно и не приближайся к Исабель. Следи за рукой, которую она держит в кармане.

Услышав, как мордовороты, матерясь и топая, поднимаются по лестнице, я от страха оттолкнула Мину от двери, не рассчитав силу.

Она покачнулась и чуть не упала, но удержалась на ногах.

– Бити! – закричала девочка (так она меня называла) и ринулась к двери, которую я закрывала. Мне удалось запереть засов прежде, чем распахнулась лестничная дверь. За спиной у меня Мину колотила в дверь маленькими кулачками.

Исабель привела мордоворотов в коридор нашего этажа, где Наполеон бросил свой конец сумки и немедленно усвистал вниз по лестнице. Наверно, это был его Ватерлоо. Тодд тоже разжал руку и снова пнул сумку. Из нее послышался вопль боли.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, – взмолилась я достаточно громко, и Тодд взглянул на меня. Без всякого сочувствия, просто обратив внимание, что я подала голос.

– Открой, – велела мне Исабель, поскольку расстегивать молнии на сумках явно было моей обязанностью.

– Я открываю. Не шевелитесь, пожалуйста. – Я положила руку на сумку туда, где, как мне казалось, находилось плечо пленника, и он успокоился.

Расстегивая молнию, я бы не удивилась, если бы оттуда выпрыгнуло дикое животное.

Однако внутри лежал мальчик-подросток; он вырвался из сумки и, шатаясь, встал на ноги. Босой, в тренировочных штанах и рубашке с пуговицами на воротнике. Спутанные черные волосы всклокочены. Увидев Исабель, он кинулся на нее, хотя руки у него были связаны спереди. Я потянулась к пленнику, намереваясь его остановить, но было уже поздно.

Так же хладнокровно, как проделывала это со мной, Исабель вынула электрошокер и ударила парнишку током. Он застонал и рухнул на пол неуклюжей кучей дергающихся конечностей, как получивший дозу транквилизатора жираф в передаче о живой природе.

– Это было необязательно, – сказала я Исабель, когда Тодд ушел.

– Хочешь составить ему компанию?

Я не ответила, поскольку мне не улыбалось снова испытать на себе действие электрошокера.

Весь день парнишка лежал в коридоре возле моей комнаты. Я сидела рядом с ним и читала, временами поглядывая на него, чтобы убедиться, что он дышит. Мне было очень жаль держать Нестора и Мину взаперти, но я не была уверена, что новый мальчик будет вести себя смирно, когда очнется. Он проснулся с ругательствами на устах, по крайней мере для меня его слова прозвучали как брань. А еще его речь напоминала арабский язык, которого я не знала.

– Ты в безопасности, – сказала я, хотя вообще-то это была неправда. По крайней мере, я не собиралась его пинать и бить электрошокером, так что со мной он был чуть в большей безопасности. – Меня зовут Беатрис. Я здесь няня, но меня тоже держат в плену. Мы все тут заложники. Ты не пострадаешь, если…

– Плавали – знаем, – произнес он вдруг на почти идеальном английском.

– Тебя уже похищали?

– Не пытайся меня запугать.

– Меня не нужно бояться. Я тебя не обижу. Скоро будет ужин, а до того можешь посмотреть свою комнату, отдохнуть или принять душ.

От него немилосердно воняло, будто недельным потом.

– Мою комнату? – Он недоверчиво прищурился, затем поднял руки, чтобы напомнить мне, что они связаны.

Я бы предложила помощь, но я ему не доверяла, и это было взаимно. Когда он встал на ноги, я отвела его в столовую, откуда позвонила Исабель.

– Мне нужно что-то острое, разрезать стяжку у его на руках. Пришлите хотя бы кухонные ножницы, я сразу отправлю их назад.

– Ты еще поблагодаришь меня за то, что я этого не сделаю, – сухо ответила Исабель. Она думала, парень набросится на меня, если дать ему в руки оружие. Может, и так, но мне в это мало верилось. – Я пришлю Эйдена.

Пока мы ждали, я провела парня по этажу. Вот прачечная, вот моя комната, вот непроницаемая дверь на лестницу. Столовая, класс и, в самом конце, его комната и ванная, выложенная розовой и серой плиткой, с сантехникой бордового цвета и серебристыми арлекинами на обоях.

Ухмылка не сходила с лица паренька, но он взял шампунь с крышки унитазного бачка и, кажется, одобрил его. Точно так же он изучил комнату, проверил матрас, совершенно новый, как и у меня в комнате в день моего прибытия. Мальчуган был младше, чем показалось мне на первый взгляд: почти одного роста со мной, щуплый, костлявые запястья торчат из рукавов.

– Как я уже говорила, я Беатрис. А тебя как зовут?

– Эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Можешь звать меня «ваше высочество».

Я засмеялась, поскольку ситуация выглядела весьма комичной. Мало мне тех безумств, которые уже случились, теперь я должна заботиться о саудовском принце?

В коридоре открылась дверь на лестницу, и я услышала шаги Эйдена.

– Привет, – сказал он, когда я вышла из комнаты. – Говорят, я должен что-то разрезать.

Тон у него был не грубым, но сдержанным. Мы сблизились, почти подружились, пока я не задала неудачный вопрос. Теперь мы вернулись к прежнему статусу: заложница и молодой тюремщик.

– Подойдите сюда, ваше высочество, – позвала я.

Эйден посмотрел на меня, как на чокнутую, но я не отреагировала.

Садик ответил длинной раздраженной тирадой на арабском.

– Вы хотите освободить руки или нет?

Он вышел из комнаты и опасливо приблизился. Эйден что-то ему сказал, из чего я уловила только последние слоги: «моо-ха-ду-бун». Что это значило, я не знала, но язык определенно был арабский, потому что эмир оторопел.

Я бросила Эйдену взгляд, означающий «что это было?», но он не удостоил меня вниманием. Юнец протянул ему руки, и Эйден разрезал стяжку перочинным ножом.

– Ты говоришь по-арабски? – спросила я у садовника.

– Немного. – Он сунул стяжку и нож в карман и направился к двери на лестницу.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед.

Он обернулся и коротко кивнул, но не остановился.

Позади меня новичок уже вернулся к себе в комнату. Я пошла за ним и сказала:

– Я позову вас на ужин, ваше высочество. Если захотите принять душ, полотенца в стенном шкафу. Я могу одолжить вам пижаму и постирать вашу одежду.

Когда Исабель прислала ужин, я пошла к принцу и сообщила ему об этом. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и ничего не ответил. Я растерялась, не зная, что делать, поскольку не умела общаться с подростками.

Ждать его мы не стали, но, когда уже заканчивали трапезу, он явился в столовую и огляделся вокруг. Увидев тарелку с нетронутой едой на конце стола, он взял ее и удалился в свою комнату. После того как я отправила вниз на кухню грязную посуду, Исабель сообщила в интерком:

– Нет одной тарелки и набора столовых приборов.

– Извините. Новенький еще не поел.

Она недовольно вздохнула, но ничего не сказала. Непонятно, почему она все еще беспокоилась о столовых приборах: я уже знала, что они не помогут отвернуть шурупы в окне ванной комнаты Мину.

Края ножей для масла и ложек были слишком толстыми и не проходили в прорези на головках шурупов, а вилок нам никогда не давали. Может, это просто нарушало заведенный распорядок? Моя мать считала необходимым вымыть посуду, прежде чем лечь спать. Она верила, что грязные тарелки, оставленные на ночь, – это не по фэншую. Возможно, Исабель тоже волновалась о своем ци.

Через некоторое время я зашла в комнату эмира. Пустая тарелка стояла на столе, и я ее забрала.

На следующее утро я пригласила его на завтрак, который он проигнорировал. Затем я позвала его в класс, но он лишь презрительно фыркнул в ответ. В обед подросток повторил свой путь за едой. Стоя в дверях с тарелкой в руках, он спросил:

– Почему ты не приносишь мне пищу?

– Можете приходить за ней или есть вместе с нами, ваше высочество. А когда поедите, посуду нужно возвращать сюда.

Он пропустил мои слова мимо ушей, и мне пришлось снова забирать тарелку и приборы, чтобы не злить Исабель.

За ужином повторилось то же самое, и я поняла, как мне повезло, что первым здесь появился Нестор. Было неразумно сердиться на юнца, которого взяли в заложники, но я все же сердилась. В комнате эмира тарелки по-прежнему стояли на столе, а сам он лежал на кровати.

– Пожалуйста, приноси посуду назад в столовую. Ее нужно возвращать на кухню, – попросила я как можно вежливее. Существовали правила, и я была бы рада объяснить их эмиру.

Он не удостоил меня вниманием.

– Если не будешь возвращать посуду, женщина, которая шарахнула тебя током, поднимется сюда.

Он нахмурился, скорее всего не поняв слова «шарахнуть».

Я сыграла пантомиму, будто тыкаю в него электрошокером, и увидела в его глазах понимание.

– Так что, пожалуйста, отнеси пустые тарелки в столовую.

– Ты уже здесь. Почему бы тебе их не забрать?

Я поразмыслила над вопросом, пытаясь отодвинуть в сторону ключевую причину нежелания выполнять эту обязанность. В конце концов я пришла к тому, что я точно такая же пленница, и ответила:

– Потому что я тебе не служанка.

Ушла в столовую и стала ждать. Парень не явился, но позвонила Исабель и спросила:

– Где тарелки?

– Он еще их не вернул.

– Да твою же мать. Ну ты и размазня.

А я как раз чувствовала себя не тряпкой, а ябедой, но я ведь пробовала по-хорошему. Пыталась объяснить ему последствия. Едва услышав, как открывается дверь на этаж, я пожалела, что позволила раздражению пересилить побуждение защитить ребенка, пусть даже строптивого.

Старательно держа руки на виду, я вышла в коридор. Исабель приближалась. Через руку у нее была перекинута одежда, пальцами она держала спортивные шлепанцы.

– Все хорошо, – сказала я. – Мы обо всем договорились. Не нужно ничего делать. Я справлюсь. Пожалуйста, не трогайте его.

Она проплыла мимо, словно меня не существовало, вошла в комнату новичка и закрыла дверь. Через минуту дверь распахнулась, и вышел парень с грязной посудой в руках. Исабель заглянула в столовую и сердито зыркнула на нас обоих.

– Отныне будешь есть в столовой вместе со всеми. Таковы правила. Если не хочешь им следовать, я отошлю тебя назад.

Парень поморгал и кивнул, потом вернулся к себе.

– Если ты не сумеешь его приструнить, он не сможет здесь остаться, – пробурчала Исабель мне.

Это напомнило мне, как в первый вечер она сказала Лазло, что «приструнила» меня. Теперь каким-то образом мне вменялось в обязанность приструнить эмира. Хотя мысль о том, чтобы избавиться от него, была заманчивой, мне не понравилось, что его «отошлют назад». Он сказал, что его уже держали в заложниках. Не бывал ли он в «месте похуже», которым Исабель любила угрожать мне?

– Он еще только привыкает. Мы пока притираемся друг к другу.

– Эйден хочет принести тебе почитать книги. Не подпускай его слишком близко.

– Да, хорошо. Спасибо, – поблагодарила я, скрывая удивление. Во время последней встречи садовник держался отстраненно, но не забыл про книги.

Единственным предупреждением о том, что он пришел, был звук отпираемой двери на лестницу.

– Приятного общения, книголюбы, – произнесла Исабель с фальшивым радушием.

Через мгновение Эйден стоял у моей двери со стопкой книг в руках. Он был чисто выбрит и свежо пах гелем для душа, но, возможно, он всегда приводил себя в порядок в конце дня. Прежде я видела его только за работой.

– Можно взглянуть на книги? – спросила я. Эйден, конечно, не Исабель, но я на горьком опыте научилась всегда спрашивать разрешения.

– Да, конечно.

Он сложил книги на стол, и я стала смотреть, что он принес. Свежие триллеры, пара толстенных романов в жанре фэнтези и научпоп о мумиях. Парень взял последнюю книгу, придвинувшись так близко, что наши руки соприкоснулись.

– Вот эта типа стремная, но интересная. Оказывается, мумии были не только у египтян, а полно у кого. У инков, у болотных людей. А некоторые буддийские монахи мумифицировали себя еще при жизни.

– Действительно интересно. Извини, если в прошлый раз чем-то тебя обидела, но я не знаю…

– Погоди. – Эйден подошел к интеркому и, достав из кармана отвертку, быстро снял крышку динамика. Из другого кармана он вынул смятый обрывок чего-то вроде алюминиевой фольги, обернул ею динамик и снова прикрепил крышку. Отвертка вынырнула у него из кармана и вернулась обратно так же быстро, как в прошлый раз нож. – Она, видишь ли, иногда шпионит за тобой, и от этого… динамик слегка гудит. А так ты будешь знать, что тебя подслушивают.

– Большое спасибо. – Интересно, а в его комнате есть интерком? Его Исабель тоже подслушивает? – Я удивляюсь, что здесь больше нет камер, кроме той, что в коридоре. Или я в упор их не замечаю, или они очень хорошо спрятаны.

– Может, камеры еще есть, хотя черт знает, может, и нет. Вообще-то, если за тобой следит камера, то запись кто-то должен смотреть. К тому же если все записывается, то это доказательство преступления. Так что не стоит риска и прочих проблем, если только Они не планируют срубить за видео денег или получить какую-то другую выгоду.

Я хотела спросить, какую выгоду он имеет в виду, как вдруг вспомнила про запись похищения Нестора: видео, которое Они использовали, чтобы напугать Нестора и манипулировать его отцом. У меня было еще много вопросов, но я боялась, что Эйден уйдет, поэтому снова занялась книгами. На некоторых остались липкие следы от этикеток, отклеенных, чтобы скрыть, откуда их привезли.

– Ну так вот, ты меня тогда не обидела, – продолжил Эйден. – Но есть вещи, о которых лучше не говорить.

– Как скажешь. – Я была не согласна, но не собиралась с ним спорить.

– Ну ладно. Я дочитал книгу, которую взял у тебя.

– Которую?

– «Фиеста». Ты ее читала?

– В колледже.

– Я не такой умный, но должен спросить: а что, этот самый Хемингуэй ненавидит женщин? Создается такое впечатление.

– Но не главную героиню. Как там ее зовут? Леди какая-то. Я давненько читала, – призналась я.

– Леди Бретт.

– Мне не кажется, что он ненавидит леди Бретт, но действительно многие полагают, что он считал всех женщин стервами.

Эйден еще мгновение постоял у стола, потом пересек комнату и сел на ковер. Так и начались заседания нашего книжного клуба.

Поскольку правила гласили, что эмир должен есть вместе с нами, если вообще хочет есть, я позволила ему пропустить завтрак. Он сам так решил. Во время обеда я подошла к его комнате и сказала:

– Если хочешь есть, нужно прийти в столовую. Прямо сейчас.

Я его не ждала, но, когда дошла до столовой, эмир уже брел позади меня, шаркая шлепанцами. Он сердито скользнул на свое место и быстро начал есть. Парень был голоден, но стремился поскорее уйти.

– Давайте все по очереди представимся. Как ты уже знаешь, меня зовут Беатрис. Я няня. Или учительница. Зависит от того, в чем тебе нужна помощь: вытереть нос или решить задачу по математике.

– Меня зовут Нестор. Я из Венесуэлы, – нетерпеливо выпалил мой первый подопечный, едва дождавшись очереди. Потом, слегка смутившись, добавил: – Мне восемь лет. Приятно познакомиться.

– Пузики-тузики-коржики-моржики, – произнесла Мину и восторженно расхохоталась. Она любила рифмовать всякую чепуху.

– Как тебя зовут? – подсказала я ей.

– Минутка-утка.

– А сколько тебе лет?

Девочка подняла два пальца и выкрикнула:

– Три!

Похоже, я угадала ее приблизительный возраст, основываясь на поведении и росте.

Настала очередь новичка. Я уставилась на него, и он не смог меня проигнорировать.

– Я эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Можете звать меня «ваше высочество», – пробурчал он и отправил в рот очередную ложку с пастой.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался Нестор, с подозрением разглядывая нового соседа.

– Почти четырнадцать.

Значит, всего тринадцать.

Нестор повернулся ко мне и спросил:

– Сколько эмир пробудет здесь?

– Эмир – мой титул. Зовут меня Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд.

– Сколько Садик пробудет здесь? – исправил свою ошибку Нестор, определяя таким образом, как мы будем называть новенького мальчика.

– Не знаю. Я ведь не знаю даже, сколько сама здесь пробуду. – Я не стала упоминать о том, что и срок пребывания Нестора нам неизвестен, поскольку он и так достаточно об этом волновался. Видимо, мальчик задал вопрос, пытаясь выяснить, когда сможет вернуться домой.

Я беспокоилась, как бы появление Садика не нарушило равновесия в нашей маленькой компании. Представившись друг другу, мы почти не разговаривали. Садик был в том же жалком положении, что и мы, но его равнодушие почему-то заставляло меня чувствовать свою уязвимость. Я заметила, что с Нестором происходит то же самое. То, как Садик вошел в наше пространство, с показным безразличием к ситуации, обострило наши собственные страхи. Он обладал бравадой, которой у нас не было. Мне хотелось сказать Нестору, что Садик не такой бесстрашный, каким кажется. Ведь Исабель не пришлось бить его током второй раз, чтобы призвать к порядку: хватило и угрозы.

Когда я составляла тарелки в подъемник, Мину повернулась к Садику и потребовала:

– Сделай лошадку. – Поскольку он не ответил, она повторила свое требование.

– Что это значит? – спросил паренек.

– Она хочет, чтобы ты покатал ее на спине, – объяснил Нестор.

Обычно она просила Нестора поиграть с ней в лошадку.

– С чего бы?

– С того, что ей всего три года, – ответила я. – Покатай ее.

– Я иду в свою комнату.

– Лошадку!

– Помнишь про «пожалуйста»? Надо быть вежливой. Говори «пожалуйста», – напомнил девочке Нестор, так точно имитируя мой тон, что мне стало неловко. Может, я и правда веду себя как размазня.

– Лошадку, пожалуйста! – крикнула Мину. Если честно, она говорила едва ли не с угрозой, но маленькие дети не умеют управлять эмоциями. Учитывая, что пережила малышка, мы с Нестором в основном потакали ей.

Садик вышел из столовой, Мину поковыляла за ним, все громче требуя, чтобы ее покатали, пока я не услышала из коридора приглушенный сердитый плач. Мы с Нестором вышли посмотреть, что случилось, и обнаружили, что Садик стоит возле своей комнаты.

– Она вопит за дверью. Заставьте ее замолчать.

– У тебя есть возможность заставить ее замолчать. Покатай ее на спине, – посоветовала я.

– Нет. – Садик зашел в комнату, взял девочку на руки – к моему удивлению, довольно осторожно, – выставил в коридор и захлопнул дверь.

– Пойдем, Минутка-утка, я тебя покатаю, – сказал Нестор.

Все еще плача, она подошла к мальчику и протянула руки. Потом были обычные полчаса, когда они галопом скакали туда-сюда по коридору, пока Мину не сморил сон, а Нестор не засел за географию и математику. Знания по обоим предметам мы использовали, чтобы рисовать карты различных мест. Задание было призвано научить Нестора понятиям широты и долготы, а также ориентированию по компасу. Это также давало мне законный повод изучать погодные графики и климатические таблицы из «Британской энциклопедии», чтобы постараться вычислить, где мы.

Судя по погоде и продолжительности дня, мы находились где-то севернее тридцать девятой параллели, но это была только догадка. Исабель ясно дала понять, что часов на нашем этаже мы не дождемся. С часами дело обстояло так же, как с беконом: проси сколько душе угодно, все равно не получишь.

Однако я рискнула еще раз напомнить о праздновании Рождества, хотя имелась серьезная вероятность разозлить нашу тюремщицу.

– Рождество? – переспросила она скорее в недоумении, чем с раздражением.

– Просто маленький праздник. Новые игрушки и книги. Может быть, особое угощение на ужин. Что-нибудь…

– Тебе ведь известно, что Рождество уже прошло, да?

– Не понимаю, какое это имеет значение. – Меня потрясло, что я, оказывается, настолько ошиблась в подсчете дней и пропустила Рождество.

– Не понимаешь?

– У нас нет ни часов, ни календаря. Вы можете сказать мне, что Рождество на следующей неделе, и я вам поверю.

– Так вот, Рождество не на следующей неделе, а у меня сейчас полно проблем, – заявила Исабель с такой странной извиняющейся интонацией, что я заколебалась. Но потом вспомнила, что ее слабость – мое преимущество.

– Если устроить Рождество, проблем будет меньше. У меня двое новых детей, и мне нужно как-то научить их ладить друг с другом и чувствовать себя… если не как дома, то хотя бы не такими несчастными. Это моя работа, и у меня ничего не получится, если вы мне не поможете.

– Посмотрим. – Похоже, ее уязвил мой намек, что ей тоже следует выполнить свою работу.

Мы кое-как справлялись, пытаясь привыкнуть к присутствию Садика, который ел с нами только потому, что ему не оставили выбора. Я напомнила Исабель, что он мусульманин и не употребляет свинину, но наше меню ничуть не изменилось.

– Так пусть не ест, – фыркнула она.

Садика это волновало меньше, чем меня. В некоторые дни он отказывался от основного блюда, если оно включало свинину, но в другие дни ел все, что предлагали. Чаще всего он уминал обед за обе щеки, словно боялся, что больше кормить не будут.

Каждый раз после обеда я приглашала его прийти в класс, но он не приходил.

Однажды он мне ответил:

– Мне не нужны уроки.

– Ты уверен? Чем тебе помешают новые знания?

– Чему меня может научить девчонка? Я уже знаю и твой язык, и свой. А ты не говоришь по-арабски.

– Нет, но зато говорю по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. И изучаю русский. Ты уже знаешь все эти языки?

– Плевать мне на них.

– Сколько будет сорок семь умножить на тринадцать?

– Для арифметики я использую калькулятор в телефоне.

– И в каком же? – спросила я так же ядовито, как и он.

Он пожал плечами и потащился в свою комнату, где проводил дни, уставившись в потолок. Он мог притворяться, что положение заложника ему нипочем, но я на собственном опыте знала, что при этом чувствуешь себя в ментальной трясине.

В другой день Садик пришел в класс, чтобы взять колоду игральных карт с моего стола.

– Я их забираю.

– Вот видишь, тебе не помешает усовершенствовать твой английский, – поддела я.

– У меня идеальный английский. Что я сказал неправильно?

– Если хочешь взять карты, следовало сказать: «Извините, можно мне одолжить колоду на время?»

Садик стоял с картами в руках, ощетинившись и, вероятно, прикидывая, какую неучтивость он может себе позволить, чтобы я не позвала Исабель. Мне не нравилось использовать нашу мучительницу как грубую силу, но единственный способ повлиять на Садика, которым я располагала, – это возможность запереть парня в его комнате, чего я делать не хотела.

– Можно мне одолжить на время эту колоду? – произнес он наконец. – Пожалуйста.

– Конечно, можно. Только верни.

Он направился к двери.

– Правильный ответ: «Спасибо».

– Спасибо, – проворчал он.

Как бы я ни хотела, чтобы он пришел в класс или почитал книгу, я терпеливо приняла новый этап адаптации подростка. Лежать в кровати и швырять карты в ящик тумбочки куда лучше, чем лежать в кровати и притворяться, будто ты где-то в другом месте. Это хороший знак, сказала я себе. С Садиком все будет в порядке. Со всеми нами все будет в порядке.

Январь 2019 года

На следующий день вместе с ужином в подъемнике прибыл рождественский каталог. Я не видела таких с детства, когда мы обычно получали «Книгу желаний» от магазина «Сирс». Этот был заказан через маркетплейс. Прежде чем отправить его нам, Исабель оторвала угол задней обложки, где, видимо, был напечатан почтовый адрес.

Пока я накрывала на стол, каталог отложила в сторону. Садик немедленно начал загребать еду. Как только закончит, сразу же улизнет в свою комнату, а то там по нему скучает потолок.

– Смотри, – сказала я, показывая журнал.

– Что это? – спросил он.

– Каталог. Я думала, ты захочешь выбрать себе рождественский подарок.

– Рождество? – Нестор был очень разочарован, когда в прошлый раз из разговора с Исабель на эту тему ничего не вышло.

– Я мусульманин, – возразил Садик.

– Необязательно называть подарок рождественским.

– И я не ребенок. Мне игрушки без надобности.

– Хорошо, но ты можешь выбрать такую штуку, которая поможет тебе коротать время. Вместо того чтобы лежать в кровати и пялиться в потолок.

– В предыдущем месте делать было больше нечего.

– Тебя держали где-то еще? – поинтересовался Нестор.

– Да. А с тобой это впервые?

Тот кивнул. Думаю, Садик хотел произвести на мальчика впечатление, но Нестор загрустил.

Поскольку Садик не заинтересовался, я передала каталог Нестору. Может, господин Почти Четырнадцать и не хотел никаких игрушек, но Нестор мгновенно нашел страницы с «Лего» и машинками на дистанционном управлении. Этот дом совсем не был приспособлен для детей, но, наблюдая, как Нестор и Мину весь вечер разглядывают каталог, я почувствовала себя немного лучше. Хоть что-то приятное напоминало мне о детстве.

Увидев список рождественских подарков, Исабель выругалась:

– Да вы никак сбрендили!

– Нет. Сумму вы мне не назвали, но, раз организовали перелет стоматолога на вертолете, почему же не можете купить детям игрушки?

– Три разных набора «Лего»? И машинки с дистанционным управлением?

– Они же дети. Им надо во что-то играть. Особенно учитывая, что мы не сможем выйти на улицу еще месяца четыре.

– Кто тебе сказал, что ты вообще когда-нибудь выйдешь на улицу после фортеля со стоматологом?

Минуту я помолчала, пытаясь выбрать, за что стоит побороться, и решила, что всему свое время. Одному богу известно, что случится до лета. Имеет значение только сегодня. Протянуть нынешний день, потом завтрашний. О лете будем волноваться позже.

– Какое сегодня число? – спросила я. – На самом деле.

– Пятое января.

– Ну, почти Рождество. По крайней мере, близко. – Мне не хотелось упрашивать, но в голосе невольно мелькнула мольба.

Исабель закатила глаза, однако не отказала, поэтому я поскорее продолжила, как будто она уже согласилась:

– Сколько времени понадобится, чтобы все заказать и получить? Я хочу сделать обратный отсчет, чтобы детям было чего ждать.

И мне тоже.

– Я не сказала, что куплю все по списку. – Исабель просмотрела список дальше, где я вписала кукол и трехколесный велосипед для Мину. А ниже книги и новые рубашки, которые предлагала подарить Эйдену. – А это что за бред? «Навороченные кастрюли и сковородки для Исабель»?

– Ну, я ведь не могу покупать вам подарки. Придется вам приобрести их себе самой. – Я надеялась, что перспектива получить презент сделает ее более сговорчивой.

– Господи боже мой, – вздохнула она, но унесла список с собой.

На следующий день Исабель назвала мне дату: Рождество состоится через десять дней.

На школьной доске я написала «15 декабря» и «10 дней до Рождества». Существовала, конечно, возможность, что Исабель пойдет на попятный, потому что считает мою затею чепухой, но не исключалось, что от скуки она могла и побаловать нас. Эта женщина целую ночь наблюдала, как я в чем мать родила скребу пол. Наверняка ей смертельно скучно.

Я не знала, в какую сторону повернется дело, пока на следующей неделе Исабель не вызвала меня на первый этаж одну. На том месте в столовой, где обычно стоял ноутбук, лежала гора подарков. Все, что я просила, и кое-что еще, включая две тяжелые коробки со сковородами и кастрюлями «Ле крузе».

– Если тебе нужна праздничная упаковка, заворачивай сама, – пробурчала Исабель.

Я действительно хотела завернуть подарки, ведь затея с праздником позволяла мне притворяться, будто мы находимся в обычном доме, а не в ужасном месте, где запирают детей. На столе лежали оберточная бумага и банты из ленточек, а под ними новые игрушки.

Утром в день фальшивого Рождества Эйден принес коробки с подарками наверх и разложил у стены под нашей самодельной елкой из цветного картона.

– Поужинаешь с нами? – спросила я.

– Да, она сказала, я могу остаться. Думаю, ей неловко за то, что в Рождество я ужинал один.

– В настоящее Рождество?

– Да. Она не любит праздников.

После того как последние коробки были расставлены, Эйден обошел классную комнату, разглядывая карты Нестора и рисунки Мину, а я спустилась на первый этаж помочь с приготовлением праздничного ужина.

– С новой посудой готовить будет проще, – заметила Исабель.

– Но подарки ведь еще не открывали.

– Этот ритуал важен только для детей.

Я пожала плечами и продолжила чистить картошку очень тупым овощным ножом. Хорошо хоть она признала, что детям важны праздники и вообще что заложники наверху – дети.

Несмотря на бухтение Исабель, мы приготовили настоящий рождественский ужин: томленая говядина с овощами, картошка, два салата, булочки, кекс и сахарное печенье. Хотя столовая на первом этаже была просторнее, праздновали мы наверху.

Когда сели за стол, атмосфера показалась почти семейной. Исабель ворчала, но, думаю, втайне была рада наблюдать, как все уплетают ее стряпню, и слушать похвалы. Садик сидел насупленный, но Эйден налил ему немного вина, и паренек слегка захмелел. Нестор и Мину вели себя как все дети в Рождество: то и дело бегали в соседнюю комнату смотреть на коробки с подарками.

Электрошокер лежал у Исабель в кармане, но она пила вино и вела светскую беседу. Когда пришло время открывать подарки, она развернула блестящий набор кастрюль в красной эмали и некоторое время выглядела искренне счастливой.

– Всегда хотела быть шеф-поваром, – обмолвилась она.

– Серьезно? – удивился Эйден.

– Ничего не вышло, но здесь моя мечта отчасти сбылась. Если я стану подавать вам на завтрак овсянку, знайте, что мне надоело готовить.

– Фу. – В приюте это было мое самое нелюбимое блюдо.

– Моя мать всегда варила ее мне на завтрак, так что считайте, что вам повезло.

– Ой, только не овсянку, пожалуйста! – взмолился Нестор.

– Договорились.

Прежде чем я догадалась о его намерении, мальчик вдруг обнял Исабель. Ей удалось сдержать желание отпрянуть, но я прочитала у нее на лице потрясение. Нестор усовершенствовал свою маску приветливого заложника, и объятие выглядело искренним. Мальчику повезло, что она не шарахнула его током.

Остаток дня потонул в хаосе новых развлечений. Когда Садик стал с неприкрытой завистью наблюдать, как Нестор бегает по коридору за машинкой с дистанционным управлением, я вручила и ему коробки с подарками: серией графических романов, новой колодой карт, мини-игрой «Коготь» с пластиковыми динозаврами внутри и собственной управляемой машинкой. Подобно Исабель, Садик тщетно пытался скрыть свою первую реакцию, но через десять минут он уже вовсю гонял по коридору машинку, и я заметила, как в какой-то момент он перестал притворяться и начал веселиться. Пареньку ведь было всего тринадцать лет.

К тому времени Исабель уже ушла вниз, потому что «кто-то должен навести порядок после этой оргии», но, возможно, ей просто не терпелось выставить новые кастрюли на плиту и полюбоваться ими. Эйден собрал трехколесный велосипед для Мину, и она без устали нареза́ла круги по классу, пока не заснула на полу, стискивая плюшевого единорога, подаренного ей Исабель. Эйден отнес девочку в ее комнату, чтобы уложить спать. Ему, казалось, нравится играть роль старшего брата, и мне даже пришло в голову, что у него могут быть младшие родичи.

Оставшись на недолгое время одна в классе, я вернулась в реальность. Ящик с инструментами, который Эйден принес, чтобы собрать велосипед, стоял открытым возле учительского стола. Времени на раздумья не было, и я подняла верхний лоток и увидела как раз то, что нужно: короткую отвертку, почти закопанную под другими инструментами. У нее была выщербленная красная рукоятка из твердого пластика. Я как можно быстрее и тише выудила инструмент и поставила на место верхний лоток. На мой взгляд, ящик выглядел так же, как Эйден его оставил.

Теперь возник вопрос, куда спрятать отвертку. Если он заподозрит, что я украла инструмент, обыскать ящики стола труда не составит. Спрятать его в своей комнате я бы не успела. Карманов у меня не было, а скрывать украденный инструмент под одеждой я опасалась. Сердце быстро заколотилось, ладони начали потеть. Требовалось спрятать отвертку немедленно, причем в таком месте, где ее нелегко будет найти. Чувствуя приближающуюся панику, я сняла с полки огромный старый словарь с потрескавшимся корешком, сунула отвертку в заднюю часть полки и снова задвинула фолиант. Выглядело прилично. Пытаясь успокоиться, я подошла к двери класса и притворилась, будто наблюдаю, как мальчики гоняют машинки.

– А где же омела? Разве это не обязательное украшение на Рождество? – спросил Эйден, подходя ко мне. Он смотрел вверх, словно ожидал увидеть ветку омелы над головой.

Сердце у меня и так билось слишком быстро, и я даже опасалась потерять сознание. Пришлось отводить глаза. Я уже достаточно смотрела на садовника и знала, что он возмутительно привлекателен: ямочки на щеках, мужественный подбородок, большие карие глаза. Даже если бы он не был слишком хорош для меня, мы находились в чрезвычайных обстоятельствах. Я растерялась. Мне хотелось сказать: «Пожалуйста, перестань пожирать меня глазами». Но вместо этого я стала оглядываться вокруг, словно тоже искала омелу.

– Думаю, она там же, где наша живая елка, – ответила я наконец.

Когда машинки снова пронеслись мимо двери класса, Эйден засмеялся и пальцами поднял мне подбородок, как в кино. Наклонившись, он поцеловал меня; губы у него были теплые, со вкусом вина и сахарного печенья. На мгновение я ощутила себя нормальным человеком в нормальных обстоятельствах и ответила на поцелуй. Другая рука парня легла мне на талию и скользнула по пояснице, отчего меня охватили на удивление сильные эмоции. Оставалось только радоваться, что я не спрятала отвертку под одеждой.

Эйден первым вспомнил, что мы не нормальные люди в нормальных обстоятельствах. Вспыхнув, он отступил назад и пробормотал:

– Значит, омела снаружи, в лесу?

– В лесу.

Мы рассмеялись; оба были смущены, но, похоже, по разным причинам. Я не знала, как понять его порыв. Я опасалась малоприятных поползновений от Густава, а диковатые попытки Лазло завязать дружбу в основном игнорировала. С Эйденом выходило совершенно иначе: он не был мордоворотом, но был связан с мордоворотами.

– У меня есть кое-что… подарок для тебя, – произнес он, и это оказался не намек на секс, а настоящий подарок, обернутый в красивую бумагу и перевязанный лентой. Эйден принес его вместе с остальными и припрятал в книжном шкафу. Вернее, не припрятал, а положил на полку по соседству с той, куда я сунула отвертку, – это открытие напомнило мне, что надо быть внимательной: порой не замечаешь того, что лежит у тебя прямо перед носом.

По форме упаковки я поняла, что внутри книга. Учитывая, что мы постоянно обменивались книгами, было непонятно, зачем он озаботился обернуть томик бумагой и рисковал навлечь гнев Исабель, втайне вручая мне подарок. Когда я протянула руку, Эйден заколебался, придвинул подарок к себе и спросил:

– Не хочешь открыть его в своей комнате?

Я думала, он имеет в виду – позже, когда останусь одна, но садовник подхватил ящик с инструментами и направился прочь из класса. По пути в мою комнату он шутил с мальчиками и огибал машинки. Я лихорадочно стремилась увести Эйдена из класса, подальше от спрятанной отвертки, и только теперь, идя за ним по коридору, задалась вопросом, что он замыслил, направляясь в мою спальню.

Возможно, парень всего лишь хотел остаться со мной наедине, а поскольку он положил в динамик кусок фольги, интерком действительно издавал красноречивый слабый гул, когда Исабель подключалась к нему. Это был наш с ним секрет, который создавал впечатление, будто Эйден в каком-то смысле на моей стороне.

Садовник поставил ящик на стол и плотно закрыл дверь. Интерком молчал, но мы слышали, как в коридоре смеялись мальчишки. Я села на край кровати и стала разворачивать подарок, желая разделаться с этим как можно быстрее.

Пока я разрывала бумагу, Эйден не смотрел на меня, но, как только вынула книгу из обертки, приблизился и сел на ковер. Когда мы обсуждали прочитанное, он тоже обычно устраивался на ковре, но после поцелуя у меня возникла мысль, не намеревается ли он перебраться на мою кровать.

Книга была в твердой обложке и совершенно новая, в отличие от остальных, которые он приносил мне. «Отель “Нью-Гэмпшир”» Джона Ирвинга.

– Классная книга, – кивнула я. – Спасибо.

– Ты ее читала?

– Да, когда была подростком.

– Вот черт, я не хотел дарить тебе то, что ты уже читала.

– Это неважно. С удовольствием перечитаю.

Я пролистала книгу, демонстрируя интерес, потому что для него это, кажется, было важно. Книга отличалась от других еще и тем, что Эйден подписал ее для меня: «Беатрис, которая напоминает мне о том, что я не такой хороший человек, каким мне хочется быть, и которая похожа на солнце посреди зимы. Продолжай и дальше “проходить мимо открытых окон”[21]. Бернест».

– Я не считаю тебя плохим человеком, – возразила я.

– Хотел бы я быть лучше. Но не могу. Иначе не помогал бы Им.

Его слова навеяли на меня грусть. Я отчаянно стремилась привлечь садовника на свою сторону, причем по-настоящему, чтобы он помог мне сбежать, а не просто похимичил с интеркомом в моей комнате. Но суть была в том, что Эйден, хоть и не похищал меня, активно участвовал в удержании меня в качестве заложницы. И уравновесить эти две чаши было невозможно.

– А почему Бернест? – спросила я, сделав ударение на первый слог.

Он поправил меня, поставив ударение на второй.

– Это мое настоящее имя.

– То есть как Эрнест, но с «б» в начале? Никогда раньше не слышала такого.

– Бернест – имя более энергичное, – сказал он почти самому себе.

– Это Они нарекли тебя Эйденом или ты сам переименовался?

– Они. Бернестом звали моего деда. В детстве я ненавидел это имя, но теперь…

Я ждала подробностей, чтобы понять, каково это – получить другое имя от чужих людей, но он молчал.

– А почему мне не дали кличку? – поинтересовалась я.

– Тебя мало кто видит. Ты здесь надежно упрятана.

– Любопытно, не потому ли Исабель назвала мне свое настоящее имя? Она ведь тоже здесь упрятана. Ее же и правда так зовут, верно?

– Не знаю. Может, потому и я написал тебе свое настоящее имя. Потому что мы здесь. Далеко не худший вариант.

– Это как посмотреть. – В моем понимании хорошим вариантом было возвращение домой. – К тому я не считаю себя таким уж солнцем.

– Не скажи, – возразил он. – Благодаря тебе жизнь становится ярче. Ты не мрачная и не надломленная, как все мы.

– Просто ты не замечаешь во мне мрачности и надломленности.

– Поверь мне, солнышко, замечаю. Короче, я читал эту книгу давным-давно, и она внушила мне надежду, что однажды все наладится.

– Да, «Отель “Нью-Гэмпшир”» может обнадежить. При всех печальных событиях, которые происходят с семьей Берри, им удается преодолеть невзгоды.

– Тем, кто выживает.

– Беатрис! Можно нам еще печенья? – крикнул из коридора Нестор.

– Да, можете съесть все, что осталось, только не кричите, пожалуйста. Мину спит.

Эйден улыбнулся мне. Не фальшивой голливудской улыбкой, а искренней и потому более опасной.

– Чему ты улыбаешься? – спросила я.

– Детям с тобой повезло.

– Но повезло бы больше, будь они дома со своими семьями.

– Я имею в виду, что с тобой им легче. – Эйден опустился на колено и придвинулся ко мне, так что оказался прямо передо мной. Он собирается снова меня поцеловать? – Представь, что все это время дети были бы на попечении Бритни.

– Или Лазло и Густав «позаботились» бы о них. – Я изобразила воздушные кавычки, потому что мордовороты умели о ком-то «позаботиться» только в одном смысле.

Эйден засмеялся:

– А кто такие Лазло и Густав?

– Я дала эти имена мордоворотам.

– Каким мордоворотам?

– Чувакам с пистолетами и в дурацких спортивных костюмах, как у бандитов из Восточной Европы.

Все еще смеясь, он наклонился и положил руку мне на колено. Да, он собирался меня поцеловать, если я ему позволю.

– А, перевозчики. Хочешь знать их настоящие клички?

– Нет, – покачала я головой. – Лучше буду и дальше звать их Лазло и Густав.

– Отличные имена. Я так понимаю, Лазло – это высокий?

– Конечно.

– Вот видишь? Ты делаешь жизнь веселее.

Теперь поцелуй длился дольше, чем под «омелой Шрёдингера», и я не возражала, но Эйден опять отстранился в нерешительности.

– Не был уверен, что ты не против, – объяснил он.

Я замялась с ответом: вроде бы мое отношение было очевидным, но я не могла напрямую это признать, поскольку не знала, какими будут последствия. Вряд ли Эйден стал бы принуждать меня, если бы я воспротивилась, но отказ мог положить конец моим попыткам заполучить парня в союзники. Сейчас он, может, и не полностью на моей стороне, но я надеялась это изменить.

И потому кивнула.

Видимо, я была права начет того, о чем думал Эйден, лежа у меня на ковре во время обсуждения книг. Он прижался губами к моей шее, потихоньку опрокидывая меня на кровать, пока мы не легли рядом. Когда его рука сделала первую вылазку по моему бедру, я собралась с силами и пробормотала:

– Лучше не надо. Дверь изнутри не запирается, к тому же у меня нет противозачаточных.

– Да я бы и не стал. Даже если бы ты согласилась. Ведь ты здесь не по своей воле. Я просто хотел тебя поцеловать.

– Ладно.

– Это одна из вещей, которые я не уяснил в «Фиесте». Допустим, Джейк импотент, но я не понимаю, почему из-за этого он не может любить леди Бретт. Есть другие способы близости, кроме секса. Достаточно поцеловаться. Ничего сложного. К тому же Джейк мог позаботиться о ней, дать ей желаемое, если ты понимаешь, о чем я.

– Да, я понимаю, о чем ты.

– Я тоже могу позаботиться о тебе без всякого прочего.

– Быстро ты перепрыгнул от желания меня поцеловать до такого предложения, – заметила я и обрадовалась, когда он засмеялся: у меня не было желания заходить дальше поцелуев, но и обижать Эйдена не хотелось.

Если его первый поцелуй был голливудским, то остальные получились настолько нежными, что мне стало страшно. Такие поцелуи захлестывают эндорфинами, мир уплывает куда-то, и глупое сердце остается безоружным перед опасностью. От таких поцелуев теряешь голову. Я определенно собиралась остановиться, но не желала раскрывать свои карты. Если это игра, мне не улыбалось проиграть прежде, чем я узнаю правила.

Дважды я почувствовала дрожь в ладонях Эйдена. Нервозность или что-то другое? Я вспомнила, как он удивился в тот день, когда я пожала ему руку.

Дети обычно обнимали меня без спросу, и я не возражала, потому что они нуждались в ласке. Подозреваю, что к Эйдену здесь вообще никто никогда не прикасался. Может быть, вот он, мой шанс?

Когда на улице стемнело, интерком щелкнул.

– Эйден, тебе пора спуститься, – сказала Исабель. – Захвати мусор.

– Да, мэм.

– Не мэмкай мне. – Щелк. Исабель любила, чтобы за ней осталось последнее слово, к тому же она дала понять, что знает о визите Эйдена в мою комнату.

Позже, ощущая на бедре призрачный отпечаток его теплой ладони, я вдруг подумала, что может найтись и другая причина, почему Они не присвоили мне фальшивого имени. Когда похищают ребенка, его называют по-другому, чтобы никто наверняка не смог выяснить, кто он. Если набрать в интернет-поисковике «Бернест + пропавший ребенок», полагаю, результаты укажут на Эйдена.

Мне не потрудились дать кличку, потому что никто меня не хватился. Похищенного ребенка разыскивают отчаявшиеся родители и ретивые правоохранители. Моя же судьба не интересовала никого.

Теперь, когда зима вступила в свои права, за ночь на внутренней стороне окна нарастала наледь, а в украшенных орнаментом медных батареях что-то лязгало, словно там поселились призраки. А мы на втором этаже день изо дня переживали целый спектр эмоций.

Настроение у Мину резко переключалось, как по щелчку, с радостного смеха на гневный крик. Со мной творилось то же самое, хотя я пыталась сдерживаться. Впрочем, удавалось не всегда.

Мальчики стали заклятыми друзьями и закадычными врагами: один день ссорятся и дерутся, другой заговорщически шепчутся и хихикают. Только мы сами были друг у друга, и этого оказывалось достаточно в одно время и слишком много в другое.

Садик оставался безразличным к урокам, но его угрюмость сгладилась. Ел он вместе с нами и попеременно с Нестором катал на спине Мину. Регулярно принимал душ и чистил зубы, что было прогрессом по сравнению с первыми неделями. Он сидел с нами в классе и читал комиксы, и Эйден, приходя на заседания нашего книжного клуба, приносил юному эмиру новые.

Иногда, если интерком молчал, после обсуждения книги Эйден закрывал дверь моей комнаты, и мы целовались.

Это напоминало старшую школу. Всегда был риск, что нас застукают, и опасность обостряла чувства. Ему даже не обязательно было целовать меня, чтобы мое сердце понеслось вскачь. Сидя на ковре, опершись спиной на кровать, он протягивал руку и пробегал пальцами от моего запястья до локтевой ямки.

– Наклонись, – просил он потом, жадно буравя меня взглядом, словно вампир. Когда я наклонялась, он целовал мне шею, горло, углубление за мочкой. Если я слишком долго не отвечала, Эйден брал мою руку и прижимал ладонь к своему свежевыбритому затылку. Во время обсуждения книг одна лишняя пуговица у него всегда была расстегнута, так мне было удобнее сунуть пальцы под рубашку, чтобы прикоснуться к его груди, поросшей такими же светлыми, как на голове, волосами.

В этом смысле мы тоже походили на старшеклассников. Каждый предмет одежды создавал препятствие. Он мог коснуться моей груди через бюстгальтер, но не снимал его с меня. Лишь один раз, из желания проверить теорию препятствий, я не надела лифчик. В тот вечер Эйден касался моих голых грудей и даже задрал на мне футболку, чтобы поцеловать их, но остальные препятствия остались неприкосновенными. На следующем книжном клубе я уже снова была в бюстгальтере.

Иногда я подумывала зайти настолько далеко, насколько он позволит, но откуда мне было знать, чем спровоцированы чувства, которые я испытываю: обаянием Эйдена или ситуацией. В тот первый день, когда я с ним заговорила, Исабель спросила: «Уже заигрываешь с ней?» «Уже» – будто она ожидала, что садовник станет со мной флиртовать, но не так скоро. А если это часть его работы? Может, ему поручено совратить меня. Сделать покорной.

Так или иначе, в самый длинный и самый темный период зимы для меня что-то изменилось. Я чувствовала себя лучше, чем год назад, что вообще-то было бессмыслицей, ведь мое положение осталось прежним. А Исабель, в чьей жизни тоже не предвиделось перемен, выглядела подавленной, словно я переложила свою тоску на нее.

Теперь, войдя в колею, я не возражала против работы. Знай я, что способна исполнять роль няни, я бы выбрала такую профессию осознанно. Учить Нестора и Мину было по большей части интересно и увлекательно. Наблюдая, как дети узнают новое и начинают оперяться, я гордилась тем, что приложила к этому руку. Ведь на примере Садика я видела, как ребенок, которого держат в заложниках жестокие люди, закрывается и становится озлобленным.

В предыдущий год я не знала, сколько сумею протянуть, но теперь мне казалось, что я могу выжить и в таких условиях. Я замечала это и в Несторе. Он по-прежнему хотел вернуться домой, но после разговоров с отцом грустил меньше.

Присутствие Садика и Мину ему помогало: теперь эмоции мальчика не замыкались на мне. Он меньше говорил о доме и больше о лете, об играх на заднем дворе. Мне пришлось убрать футбольный мяч, чтобы они с Садиком не гоняли его по коридору и не делали в стенах новых дыр, которые Эйдену приходилось латать.

Однажды днем – по моим подсчетам, стоял конец марта – Исабель позвонила по интеркому в класс.

– Запри мальчишек в их комнатах и приведи вниз девочку. – Ее отказ называть детей по именам решительно меня раздражал. Ко мне она тоже не обращалась по имени: кличка Трикси служила скорее знаком пренебрежения.

– Вы слышали? – сказала я мальчикам. – Идите в свои комнаты и закройте двери.

Нестор и Садик переглянулись: молчаливое общение заговорщиков.

Я повела Мину к двери. Чтобы не нести малышку на руках и она набралась смелости самостоятельно спуститься по лестнице, держа меня за руку, я подбадривала воспитанницу: молодец, хорошая, храбрая девочка.

Исабель заперла за нами дверь, и я повернула к столовой, ожидая, что предстоит запись очередного видеосообщения. В отличие от Нестора и Садика, Мину не общалась напрямую с родителями, для них записывали видео. Я всегда тщательно пряталась от камеры, но то и дело обращалась к девочке, задавала вопросы, чтобы Мину говорила, а не просто елозила на месте.

Она делала успехи в английском, и я надеялась, что семья малышки владеет этим языком, потому что свой родной язык, каким бы он ни был, Мину уже совершенно забыла. С этим я ничего не могла поделать.

В столовой оказалось пусто: ни ноутбука на столе, ни сластей, которыми обычно угощала девочку Исабель, желая изобразить заботу. Похоже, наша тюремщица была не в себе, поскольку, как правило, демонстрировала идеальную организованность и никогда не звала нас на первый этаж, пока все не приготовит.

– Исабель! – окликнула я, понимая, что нарушаю неписаный закон, называя ее имя.

– Закрой рот и иди сюда, – гаркнул из гостиной Густав.

Выводя Мину из столовой, я встретила Исабель в фойе. Случайно я взглянула ей прямо в лицо и вдруг увидела ее по-новому. Вид у нее был по-настоящему несчастным. Выходит, и у нее есть душа. Ни слова не говоря, Исабель повернулась, и мы с Мину проследовали за ней в гостиную, где Лазло и Густав развалились, как пара бездомных котов, на старинной, обитой бархатом мебели.

– Отведите ее в машину. Не в моем доме, – нетвердым голосом произнесла Исабель.

– А это твой дом? – издевательски переспросил Густав.

– Это мне приходится здесь жить.

– Думаешь, столько хватит? – Лазло показал ей шприц с закрытой колпачком иглой. Цилиндр выглядел совершенно полным.

– Этого слишком много, – вмешалась я, хотя меня никто не спрашивал. За себя я не всегда могла постоять, но дети – другое дело. – Она совсем малышка. Посмотрите на нее. Вы можете ее убить.

Густав засмеялся.

– Заткнись, – рявкнула Исабель, – и отведи ее в машину.

– Мы ехаем, Бити? Мы на улицу? – спросила меня девочка.

Лазло, казалось, удивился, что она понимает по-английски.

Исабель кивнула мне, и я почувствовала крупицу надежды. Я никогда еще не выходила на передний двор, не обнесенный забором, и рассчитывала увидеть новые подробности, которые помогут мне выяснить, где мы находимся и как отсюда сбежать.

– Да, милая. Мы идем на улицу. – Я сжала руку Мину и повела девочку к входной двери.

Мордовороты поплелись за нами, и один из них пискнул ключом сигнализации, чтобы отпереть машину.

Когда мы пересекали подъездную дорожку, Мину скакала рядом со мной, но чем ближе мы подходили к джипу, тем более подозрительным все это выглядело. Мне еще не случалось отправлять похищенного ребенка домой, но я ожидала, что это будет как-то иначе. Лазло и Густав хрустели позади нас гравием.

– Нет, не на сиденье. Назад, – бросил Лазло, когда я потянулась к ручке дверцы. Он открыл заднюю дверцу машины.

Я приготовилась увидеть спортивную сумку, но там лежал синий брезент. Я резко остановилась и сделала несколько шагов назад, таща за собой Мину. От мысли о том, что малышку сунут в сумку, мне становилось дурно, но синий брезент разбудил страх, который я не могла выразить словами.

– Может, тогда Трикси и сделает укол? – ухмыльнулся Густав.

– Я же сказала: слишком много.

– В том-то и суть.

До меня не сразу дошло, что это значит. Мину не едет домой.

– Что происходит? – спросила я.

– Видать, папочка оказался несговорчивым, так что он не получит свою дочурку.

– Полегче, – буркнул Лазло.

– Идиоты. – Исабель наблюдала за нами с крыльца. – Пусть один займется девчонкой, а другой хватает эту размазню, пока она не наделала глупостей.

Она говорила обо мне. Это я размазня, которая вот-вот наделает глупостей. Я обхватила Мину за плечи, зная, что не смогу ее защитить: Исабель вооружена электрошокером, Густав пистолетом, Лазло шприцем. Они собираются убить девочку. Если я посажу Мину на этот скользкий пластиковый брезент, то стану свидетельницей ее смерти.

За неповиновением всегда следовало наказание, но я просто не могла выполнить приказ, тело не слушалось. Меня так трясло, что дрожь передалась Мину. Она ведь была совсем малышкой. Я наклонилась к ней и прошептала:

– Беги, Мину. Беги как можно быстрее. Беги в лес и спрячься там. Это игра в прятки.

Она отошла от меня на несколько шагов и поскакала.

– Беги! – крикнула я. – Беги!

– Тупая стерва. – Густав обогнул Лазло и ударил меня в челюсть с такой силой, что в глазах потемнело от боли. Я упала навзничь на гравий, и свет окончательно померк.

Когда я очнулась, где-то вдалеке раздавался голос Исабель:

– Лови девчонку, идиот.

– Пошла ты, – рявкнул Густав. – Не собираюсь я за ней гоняться.

Я не знала, бежит ли еще Мину. Шагов девочки слышно не было.

Теперь между ней и смертью стояла только я. Когда я попыталась повернуться на бок, челюсть и затылок запульсировали болью. Мне удалось встать на четвереньки, хотя голова ужасно кружилась. Густав вынул пистолет из кобуры, висевшей у него под мышкой, и я протянула руку, намереваясь схватить его за запястье, но он ударил меня рукояткой пистолета прямо в лоб. Потом кто-то толкнул меня сзади.

Я упала ничком и, прежде чем успела снова подняться, услышала выстрел.

У меня вырвался крик. Без слов: просто вопль.

Шаги по гравию – широкие шаги – и еще один выстрел.

– Черт, вот дерьмо, – выругался Лазло.

– Сука, грохнуть бы тебя на хрен. – Густав наступил мне на плечо.

– Мину, – выдохнула я. Во рту у меня были гравий и кровь: похоже, прикусила язык.

– Убери эту грязь, идиот. Ты совсем дебил? Неужели думал, что шмакодявка и правда сбежит? Ты такой же истерик, как эта мамзель. – Исабель оттолкнула Густава и сама придавила меня ногой. – А ты живо в дом. Я с тобой позже разберусь.

Если я встану, то увижу Мину. Мне представилось, как она спит, закутавшись в одеяло. Только сейчас она не спала. Она была мертва. Я не пошевелилась.

– Мину, – повторяла я, – Мину, Мину, Мину. – Так же отчаянно, как в первый день она звала свою Bubo, теперь я звала свою воспитанницу.

В какой-то миг я услышала голос Эйдена:

– Твою мать! Что случилось? Что они с ней сделали? – Потом тише: – О господи.

– Наконец-то явился, – пробурчала Исабель. – Помоги мне отвести ее наверх.

Должно быть, именно Эйден перевернул меня и приложил что-то к моему лбу, чтобы остановить кровь, потому что рука была нежной.

Вместе с Исабель они поставили меня на ноги, но я не открывала глаз. Боялась увидеть, что Они сделали с Мину. Что я позволила Им сделать с Мину. Когда меня, поддерживая с обеих сторон, волокли к дому, Исабель сказала:

– Ну ты и дура.

После того как за мной заперли дверь второго этажа, из класса вышли мальчики с бледным и потрясенным видом. Я не заперла их в комнатах, и после нашего с Мину ухода оба побежали к окну, выходящему на передний двор, и всё видели. Я сняла с головы импровизированную повязку – фланелевую рубашку Эйдена, – и некоторое время мы с мальчиками смотрели друг на друга с разных концов коридора.

– Они убили ее? Она умерла? – Голос Нестора дрожал от слез.

Садик промолчал.

– Идите в свои комнаты. – Челюсть так болела, что мне пришлось придерживать ее рукой и говорить сквозь зубы.

– Нас тоже убьют?

– Нет, – сказала я, хотя теперь понимала, что ответ может быть и другой: не исключено, что убьют нас всех. – Пожалуйста, идите к себе.

На сей раз они послушались, и я заперла за ними двери. Когда я подошла закрыть дверь Садика, он признался:

– Там, где меня держали до этого, кормили собачьей едой, но такого никогда не было.

Бравада впервые сползла с него, и в глазах стоял настоящий страх.

Войдя в свою комнату, я закрыла дверь и опустилась на кровать, пытаясь не шевелить головой, потому что при любом движении боль от челюсти отстреливала в шею. Снаружи медленно просочилась темнота. Я ждала, что начну плакать: как только пройдет шок, появятся слезы, – но глаза оставались сухими. Я чувствовала лишь опустошение и задавалась вопросом, не испытывает ли Исабель того же. Не пустота ли позволяет ей существовать. Выдолбленное изнутри чудовище, называющее убитого ребенка грязью, которую надо убрать.

Я тоже знала, что такое грязь, и умела управляться с оружием. Отец считал, что есть вещи, которые должен знать каждый: как поменять масло в машине, как стрелять из пистолета. Когда мы жили неподалеку от Сан-Диего, практически в деревне, отец построил на склоне холма собственное стрельбище. Там я научилась стрелять, и мой сводный брат Оуэн тоже. Отец был очень строг насчет обращения с оружием. Всегда относись к пистолету так, будто он заряжен. Стволы и патроны надо хранить отдельно. Целься, только если собираешься выстрелить. Пистолет не игрушка, с ним не шутят.

Из-за этого Оуэну однажды крепко досталось. Он хвастался стрельбищем, пальбой из пистолета, и двое школьных друзей назвали его вруном. Тогда Оуэн позвал их в гости. Когда Синтия вернулась с работы, трое мальчишек на заднем дворе стреляли по мишеням: не всерьез, просто баловались.

Потом домой пришел отец, и я, ожидая канонады совсем другого рода, спряталась в своей комнате, но он вытащил меня оттуда.

– Она тут ни при чем, – сказала Синтия. Оба были в рабочей одежде: отец в костюме, мачеха в платье в горошек и темно-синем блейзере.

– Плевать. Она должна это видеть. Пусть посмотрит.

Тем, что мне надо было видеть, оказались четыре арбуза, выстроившиеся вдоль забора стрельбища, каждый размером с голову. Отец купил их по дороге домой. Он выстроил нас – Оуэна, его друзей и меня – в своем кабинете, сфотографировал каждого и распечатал лица в натуральную величину.

После этого он выгнал нас на стрельбище и заставил приклеить наши портреты к арбузам, а потом стрелять в своих двойников. Я стреляла, как учили: приняла правильную позу, дождалась, пока руки не перестанут дрожать, прицелилась в мишень и нажала на спусковой крючок. Помню, как пуля пробила дыру в фотографии моего смущенного лица. Помню звук: влажный взрыв, вызванный проходящей насквозь пулей. Отец, широко улыбаясь, повел нас осматривать арбузы.

– Вот почему мы не балуемся с пистолетами: это не игрушки, – сказал он, подталкивая лоснящейся модельной туфлей остатки разбитого арбуза к Оуэну. – Представь, что это твоя голова. Или голова твоей матери. Вообрази, как мозги и кровь текут из черепа.

Я представила это так ясно, что меня вырвало, и школьный обед забрызгал арбуз и отцовские туфли.

– Господи, Беатрис. Не будь такой неженкой, – проворчал отец.

Я как раз вспоминала тот случай, когда заработал интерком.

– Ужин в столовой, – сказала Исабель.

Ребенка убили, и ужин слегка запоздал.

Я пошла в столовую и открыла дверцы кухонного подъемника. Но, вместо того чтобы достать поднос с едой, крикнула в шахту:

– Зачем они убили ее?

– В отличие от тебя, я не идиотка, поэтому не спросила.

– Вы знали, что ее хотят убить.

Интерком у меня за спиной загудел, и Исабель сказала:

– Это ты виновата, что ее застрелили. Неужели ты думала, что пуля лучше инъекции?

Как будто я прикидывала, какая смерть лучше. Я пыталась спасти Мину жизнь.

– Чего требовали от ее отца? – спросила я.

– Хватит вопросов! Ответов нет! Ты слышишь меня?

Я никогда не слышала в голосе Исабель такой безысходности. Она словно кричала в бездну. Без всякой надежды. Интересно, плакала ли она, оставшись одна. Если она вообще способна плакать.

– Слышу. Что мне сказать мальчикам?

– Ничего.

– Как ничего? Они же видели, как Мину…

– Сама виновата. Надо было запереть их по комнатам.

– Я им не тюремщица. Это ваша работа.

– Так ты собираешься кормить детей или будешь морить их голодом? – поинтересовалась Исабель. Словно это я бездушное чудовище.

Еда как наказание. Еда как извинение. Еда как награда.

В тот вечер у нас было и то, и другое, и третье. Сухие куриные грудки с разваренной брокколи и перемасленным картофельным пюре, а еще куски шоколадного торта со слоем крема вдвое толще обычного. Знала ли Исабель утром, когда готовила торт, что Мину никогда его не попробует?

Вместе с ужином она также прислала пакет со льдом. Я перемещала его между челюстью и лбом. Что будет делать Исабель, если у меня сломана челюсть? Болело так жестоко, что, даже если удавалось засунуть в рот пищу, разжевать не получалось. Пока мальчики возили свою еду по тарелкам, я едва могла смотреть на них. Я обманывала себя, воображая, что могу хоть как-то защитить детей. Даже себя не сумела защитить. Я так гордилась Мину: она учила английский, стала более уверенной в себе. А потом я отвела малышку прямо на казнь.

– Тебе лучше, Беатрис? – прошептал Нестор.

Я смыла с лица кровь, но челюсть распухла и расцвела фиолетовым.

– Справлюсь.

– А что будет с нами?

– Пиф-паф, – вполголоса произнес Садик, глядя в тарелку с тортом.

– Никаких пиф-паф, – возразила я.

– Мой папа говорит, я скоро поеду домой. Это правда?

– Думаю, да. – Мне бы очень хотелось, чтобы так и вышло, но Señor Ministro говорил «скоро» слишком долго.

– Пиф-паф, – повторил Садик.

Исабель пригрозила разобраться со мной позже, но наказание, вероятно, выражалось в том, что она меня игнорировала. Дверь на лестницу оставалась закрытой, и в течение многих дней мы не слышали снизу ни слова; только грохот подъемного механизма возвещал о прибытии еды и о том, что тарелки уехали обратно на кухню. Я перестала подниматься по утрам, но не потому, что мне стало все равно: просто не могла больше притворяться, будто надеюсь на благополучный исход. Будто хорошо справляюсь с работой: нянчиться с козырями для торга, которых в любой день могут физически устранить.

При каждом приеме пищи Нестор приносил мне очередную порцию, но почти всегда ему приходилось забирать еду нетронутой: от боли в челюсти и скорби в сердце кусок в рот не лез. Несколько раз я волочила ноги в классную комнату и заставала мальчиков у окна, выходящего на передний двор. Оставалось только гадать, позволит ли им Исабель выходить на улицу, когда потеплеет, или будет наказывать за мою тщетную попытку спасти Мину.

Исабель прислала Эйдена навестить меня.

– Уходи, – сказала я. – Мне не нужны книги.

– Мне очень жаль. – Он говорил извиняющимся тоном, но от этого я только злилась. Когда он сел рядом и положил мне на спину руку, я ее оттолкнула.

– Они ребенка убили, но тебе жаль.

– Нельзя так дальше лежать, Беатрис.

– Почему, Бернест? Почему нельзя? Мордовороты и меня тоже застрелят? Ну и хорошо.

– Не хочу, чтобы ты умерла.

– Ты уже видел такое, верно? Видел, как Они убивают детей?

– Давай не будем об этом говорить.

– Да, давай не будем говорить, – согласилась я.

Он оставил новую стопку книг и ушел.

Через несколько дней заявилась Исабель.

– Хватит дурить. – Она включила верхний свет и бросила мне на кровать листок бумаги.

Я развернула его и прочитала:

Я заплакала, потому что Нестор заслуживал лучшего. Мне было все равно, выживу ли я, лишь бы он смог вернуться домой.

– Проклятье. Выключи водокачку, – проворчала Исабель.

Я еще немного поплакала, демонстрируя ей, что она не властна над моими чувствами.

Она схватила меня за подбородок, повернула мое лицо к себе, потом в сторону и убрала руку.

– Так, челюсть у тебя не сломана. Надо есть.

– Не хочу.

– Хватит скулить, пора приниматься за работу.

– Моя работа – заботиться о предметах торговли?

– Торговаться будет не о чем, если мы не сохраним им жизнь. Вот в чем цель.

– Да, до тех пор, пока они годятся для торга, – возразила я. – А если нет, их пристрелят.

– Вини только себя. Это из-за тебя ее застрелили. И пацаны это видели тоже из-за тебя. Я велела отправить их по комнатам, прежде чем ты приведешь ее вниз, но ты не удосужилась запереть двери, мисс Я-не-буду-их-тюремщицей.

– Пошла ты. Тебе не нужна была я, чтобы отвести Мину вниз. Ты хотела сделать меня соучастницей в убийстве.

– Неужели? Ты велела ребенку, который едва научился ходить, бежать в лес посреди зимы. Думаешь, ей было бы лучше замерзнуть насмерть?

– Нет, но…

– Или, может, собиралась сама сбежать и помочь ей? – усмехнулась Исабель.

– Они отослали ее тело родителям, чтобы наказать их за неповиновение?

– Будь до тебя кому-нибудь дело, я бы с радостью отослала им твой труп, но тебя никто не ищет.

Грудь стиснуло так, что перехватило дыхание. Неизвестно, правду ли она говорила, но именно этого я и боялась.

– Если не будешь выполнять свою работу, необходимость в тебе отпадет. Помнишь, что я говорила? Делай, что велено, и останешься цела. Будешь артачиться – тебя грохнут.

– Если честно, мне все равно.

– Знаешь, почему ты здесь? – спросила Исабель.

– Да, потому что я идиотка, доверяющая незнакомцам.

– Нет, потому что Им нужен кто-то, чтобы заботиться о детях. Если ты допрыгаешься и тебя замочат, знаешь, что будет?

– О детях станешь заботиться ты, – ответила я.

– Ну кто же мне доверит детей? Если тебя не будет, парней посадят под замок. Никаких прогулок во дворе, потому что мне плевать на их потребности. Никаких игрушек, потому что мне по барабану, весело им или нет. Никакой учебы, потому что я не окончила даже среднюю школу. Они будут сидеть взаперти и пялиться в стену, пока не отправятся домой или пока их не убьют. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда вставай и иди заниматься с ними, поскольку больше никто этого не сделает.

Я попыталась припечатать ее таким же убийственным взглядом, как она меня, но ожесточения не чувствовала. Меня словно стерли в порошок. Густав не сломал мне челюсть, но сломал что-то другое.

После того как Исабель ушла, я оделась и направилась в класс. Яркие рисунки Мину все еще висели на стенах. Нестор строил мост из кирпичиков лего. Садик бросал игральные карты в коробку. Никто из нас не произнес ни слова, пока я поправляла столы и книги на полках.

– Садитесь за парты и доставайте задачник по математике, – произнесла я, когда справилась с дрожью в голосе.

Я ожидала, что Садик откажется или пропустит мои слова мимо ушей, но он собрал карты и подошел к парте. Очевидно, смерть Мину отрезвила даже этого циничного тринадцатилетнего царька.

В обычной жизни пустой флакон из-под шампуня отправляется в мусорное ведро, в лучшем случае сдается на переработку. Мне понадобилось два года, чтобы посмотреть на него иначе. Обычно я снимала крышку, чтобы использовать остатки шампуня до конца – мама научила меня бережливости, – и только тогда флакон считался пустым. Это была не первая бутылочка шампуня, которую я истратила с тех пор, как попала сюда, но впервые я разглядела в ней потенциальную пользу.

Исабель никогда не давала нам ничего острого или того, что можно заострить, а также не присылала воду или сок в бутылках. Собственно говоря, мы вообще не получали еду в многоразовой таре. Только сейчас я поняла почему.

Сколько раз она предупреждала меня, что я умру, если попытаюсь сбежать? И как же мне увеличить свои шансы выжить? Мне нужно тепло. Мне нужна еда. Мне нужно питье. И теперь у меня была бутылка, чтобы налить туда воды.

Осознав это, я всю неделю откручивала шурупы, крепившие решетку в ванной Мину. Я занималась этим методично, один шуруп за ночь, после того как дети заснут, а потом возвращала отвертку в тайник позади словаря.

К концу недели решетка держалась на единственном верхнем шурупе. Через несколько дней после этого мне представился удобный случай. Отправив нам завтрак, Исабель села в машину и уехала, не заперев меня в комнате. Мальчики еще спали, так что я закрыла их двери на засов. Потом пошла в ванную Мину и вывернула последний шуруп решетки. Я очень торопилась, надеясь, что Эйден не появится на заднем дворе и не увидит меня.

Как только шуруп был вынут, я положила его туда же, где хранила остальные, – в сток ванной. Потом приступила к тому, чем боялась заниматься, пока Исабель находилась в доме, – к самой шумной части работы: схватилась за решетку и принялась расшатывать, пока тонкий слой краски, удерживавший ее на месте, не осыпался.

Сложнее всего было повернуть решетку так, чтобы не выронить ее в кусты внизу, а втащить назад через окно. Зимой Эйден редко ходит на задний двор и может не сразу заметить, что решетка на окне пропала.

Я открыла стенной шкаф Мину, ища, где спрятать решетку. Оказалось, Исабель так и не забрала вещи девочки, и пушистый розовый халатик все еще висел внутри. Я чуть не вскрикнула, поскольку он еще источал запах Мину: пудрово-сладкий аромат только что выкупанного малыша. Однако, не зная, надолго ли уехала Исабель, я не могла позволить себе раскисать, поэтому поскорее приставила решетку к стене, подперев ее велосипедом, который Мину так сильно и так недолго любила.

Избавившись от решетки, я вознамерилась бежать как можно скорее. Исабель не позволяла нам иметь пальто и перчатки, но, если пуститься в бега в холодную погоду, воды понадобится меньше. К чему тянуть и рисковать, что кто-нибудь заметит пропавшую решетку? Сколько возможностей я упустила из-за малодушия? И почему? Потому что не умею действовать спонтанно? Нет. Я ненавижу спонтанность, но это не значит, что я не отважусь на решительные действия. Я потратила всю жизнь, чтобы подготовиться к непредвиденным обстоятельствам, а значит, всегда готова. Как бойскаут.

Я не могла сбежать, пока Исабель в отлучке, потому что нельзя было предсказать, как она поведет себя по возвращении. Больше всего меня пугало, что она устроит очередной видеозвонок родителям или привезет новую жертву – тут-то мое отсутствие и обнаружится. Значит, самое безопасное время для побега – когда все лягут спать. К тому моменту, когда Исабель вернулась, я уже уговорила себя выбраться отсюда ближайшей ночью.

Перед ужином, прежде чем накрыть на стол для Нестора и Садика, я потихоньку умыкнула с тарелок все три булочки. Немного, но на первые день-два хватит. Я сложила булочки в полиэтиленовый пакет, оставшийся после посещения стоматолога, – это Исабель проморгала. Когда все легли спать, я сполоснула пустые флаконы из-под шампуня и кондиционера и налила в них воды.

Потом я сделала самое трудное – написала записку Нестору и сунула ему под дверь.

Когда я убедилась, что мальчики заснули и свет на первом этаже давно выключен, я оделась. Сначала легинсы, потом фланелевые пижамные штаны и свои старые джинсы с отрезанными карманами. Три футболки одна на другую и кофта, которую мне подарили на Рождество. Из обуви у меня были лишь хлипкие кеды, но можно надеть две пары носков. Третью пару я планировала использовать в качестве рукавиц. Флаконы с водой я завязала в штанины другой пары легинсов, а сверху положила булочки, намереваясь нести легинсы на плече, как сумку.

В ванной Мину я закрыла дверь и сунула в щель под ней полотенце, чтобы приглушить звуки и чтобы холодный воздух не выдал меня, когда я открою окно. После этого оставалось только не сломать шею, подтягиваясь к окну и вылезая из него.

От угрозы падения меня замутило. Всего один этаж, но от этого прыжка слишком многое зависит. Если сломаю ногу, мне конец.

Кусты были вечнозеленые, густые и упругие – явный изъян в системе безопасности. На пути к дереву возле забора я проверила, не повредила ли ноги. Потом оглянулась на дом, готовая к тому, что там зажегся свет и Исабель подняла тревогу, но в окнах было темно.

Чтобы забраться на нижнюю ветку ели, понадобилось чуть больше усилий, чем я ожидала, но оттуда я могла, как по ступеням, подняться на ветку, которая перевешивалась через забор. Носки, которые я натянула на руки, быстро пропитались смолой, зато благодаря им удобнее было сползать по жердям забора.

И вот я снаружи.

Свободна.

Только эта мысль и позволила мне двигаться дальше, после того как я разглядела три овальных холмика к северо-западу от дома. Два уже заросли, но третий был из сырой земли и совсем небольшой. Значит, мордовороты закопали Мину здесь? Нет, они убийцы, а не могильщики. Видимо, девочку похоронил Эйден. Но кто лежит в двух других могилах? У них были пленники до меня? Может, другая няня? Та, которая не выполняла приказов.

Но раздумывать было некогда. Я свободна. Нужно найти грунтовую дорогу, пройти по ней до шоссе и надеяться встретить машину, которую ведет не Исабель, не Эйден и не мордовороты. Тот, кто может позвать помощь к Нестору и Садику. Я сделала широкую петлю вокруг забора, избегая дороги с севера, которая упиралась в подъездную дорожку у дома. Идти слишком близко к обочине я не решалась, поэтому держалась к западу, время от времени проверяя направление сквозь деревья.

Я шла всю ночь, пытаясь ориентироваться по луне. Утром я с облегчением увидела, что солнце встает в той стороне, где я и ожидала. Днем я планировала отдохнуть, но, как только села, меня начало трясти. По моим прикидкам, было около пяти градусов: вполне терпимо для одетого должным образом человека, но кеды уже разваливались, и ступни, несмотря на две пары носков, онемели.

Я снова двинулась вперед и шла, пока солнце не поднялось достаточно высоко, чтобы согреть меня. Найдя клочок травы, освещенный солнечным лучом, я улеглась и заснула. Не думала, что у меня получится поспать, но очнулась я уже перед сумерками, чувствуя, что правая часть лица слегка обгорела на солнце. Я потянулась, съела одну булочку и отпила воды, которая оставила во рту противный привкус шампуня.

Нестору вряд ли удастся сохранить секрет больше одного дня, поэтому в ту ночь я держалась на порядочном расстоянии от дороги. Возможно, мордовороты уже разыскивают меня. Вторая ночь оказалась холоднее, и я пожалела, что не прихватила еще две футболки с длинными рукавами и дополнительную пару носков. Шов на правом кеде стал расходиться, угрожая оставить меня в одних носках.

На рассвете я собиралась убедиться, что дорога именно там, где я предполагала, но вокруг был только лес. Потом еще лес, и еще. Я сбилась с пути. Либо я сразу пошла в неверном направлении, либо дорога сделала крюк и я проскочила мимо поворота. И поди узнай теперь, когда это случилось.

В то утро я решила поспать, потому что смертельно устала. Проснулась поздно и допила воду с шампунем. Но к тому времени жажда уже так меня мучила, что вкус не имел значения.

Вариантов было два: повернуть назад или идти дальше, надеясь найти дорогу. Если вернуться, придется бродить вокруг в поисках дороги, от которой мне как раз надо держаться подальше, а это верный способ столкнуться с преследователями.

И я пошла вперед, дрожа на каждом шагу, пока шов на подъеме правого кеда не расползся окончательно. Не имея другого выхода, я сняла носок с руки и натянула поверх кеда, чтобы драная обувка не развалилась.

Когда встало солнце, небо затянули тучи и висели весь день. Освещенных солнцем островков не было, как и травы, на которую можно прилечь: только холодное серое небо и грубая поросль лишайника. Я все-таки легла отдохнуть, и мне приснилось, что я, старшеклассница, шаркаю по школе в непарных туфлях, направляясь на контрольную, к которой не подготовилась.

В ту ночь я прибавила шагу, насколько могла, надеясь увидеть знак, что двигаюсь в верном направлении, но постепенно выбивалась из сил. Я уже доела последнюю еду и допила остатки воды с кондиционером.

К утру так похолодало, что мне пришлось идти дальше, лишь бы согреться. Я прошагала весь день без капли воды и крошки хлеба, потом шла всю ночь. Незадолго до рассвета полил дождь. Сначала упал туман, и вдруг хлынуло так, что я насквозь промокла, прежде чем нашла сухое место под двумя соснами. Дождь прекратился, и только тогда мне пришло в голову, что надо было наполнить флаконы водой. Я сняла кофту, чтобы отжать воду, но и нижние футболки были мокрыми до нитки. Я заставила себя встать и идти дальше, пытаясь согреться, но так дрожала, что едва могла выпрямиться в полный рост.

Тут я и поняла, насколько глупой была моя попытка сбежать. Я перестала ходить в общество скаутов, когда умерла мама, не успев приобрести практические навыки вроде разведения огня. Отец тоже не учил меня выживать в лесу, хотя это было бы намного полезнее, чем умение менять масло в машине. Автосервис за углом, папа.

Я сомневалась, что по-прежнему направляюсь на север, поскольку совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Дважды развернувшись, я поняла, что окончательно заблудилась. Пришлось остановиться. Пытаясь согреться и высохнуть, я заползла под дерево и зарылась в сосновые иглы. Едва я улеглась в свое жалкое гнездышко, как забылась сном, но мне приснились разбитые арбузы, и я проснулась, вся дрожа. От холода снова заснуть не удалось, но я так устала, что могла только неподвижно сидеть на месте, не понимая, как заставить себя встать и снова пойти.

Если я умру здесь, найдет ли кто-нибудь мое тело?

Как вы уже поняли, я не умерла в лесу.

Незадолго до сумерек я услышала шаги и голос Эйдена.

– Ты забралась дальше, чем я ожидал, но будешь страшно разочарована, когда обнаружишь, что пошла не той дорогой, – сказал он.

После стольких дней в одиночестве я уже начала дичать. Вскочить бы и побежать, но я так вымоталась, что только и могла молча смотреть на садовника из-под дерева.

– Пойдем. Мой пикап примерно в пяти километрах отсюда в той стороне.

Он сказал, что я пошла не той дорогой, но, если его пикап в той стороне, значит, дорога тоже там, верно? Неужели я не дошла совсем чуть-чуть?

Эйден помог мне встать и отряхнул с меня сосновые иголки. В кедах хлюпало, а ноги так закоченели, что больно было ступать. Эйдену пришлось держать меня под руку, чтобы я могла идти. Я подумывала, как Мину, потребовать, чтобы он понес меня на спине, но земля была слишком неровная.

Пикап оказался не на дороге. Он стоял в лесу в конце тропы, слишком узкой для машины. Выходит, дорогу я пропустила. Мне пришло в голову, что удастся разглядеть номерной знак пикапа, но пластины на бампере не оказалось.

– Пожалуйста, не отвози меня назад, – взмолилась я, когда Эйден открыл пассажирскую дверцу. Я мечтала посидеть в теплом сухом автомобиле, но мысль о том, чтобы вернуться в дом, приводила в ужас.

– Ты же знаешь, что иначе никак.

– Не надо!

Эйден сунул руку в машину и вытащил термос. Ему пришлось самому отвернуть крышку, поскольку руки у меня совсем онемели. Из термоса поднялся пар с запахом кофе. Я хотела жадно выпить все содержимое, но сделала только три глотка горячего черного сладкого напитка и отдала Эйдену, чтобы он закрутил крышку. В свете кабины он выглядел иначе. Старше.

Под глазами у него залегли тени, и он явно несколько дней не брился.

– Выглядишь усталым, – сказала я, пытаясь умилостивить его.

– Ну да, трое суток в лесу – не праздник.

– Ты тут уже трое суток? – Я провела здесь пять дней.

– Я точно не знал, где ты. Пришлось искать. Странно, что ты не учуяла дым моего костра вчера ночью.

– А давай… – Я удивилась, что мне уже совсем не холодно. – А давай поедем в ближайший город и позвоним…

– У меня не хватит бензина, чтобы добраться в такую даль, не останавливаясь у дома для дозаправки.

– Тогда поезжай и заправься. Скажи ей, что продолжаешь искать меня и…

– Нет. Не могу, – покачал он головой.

– Почему? Ты говорил, что все очень сложно, так расскажи мне. Внеси ясность. Почему ты не можешь уехать? Ты же знаешь, чем Они занимаются. Это ты похоронил Мину? Почему тогда не хочешь уехать?

Он немного подумал и вынул бумажник – почти пустой, но я разглядела несколько купюр и край чего-то вроде водительских прав. Из-за банкнот Эйден вынул фотографию, которая долгое время была сложена пополам. Он развернул ее и протянул мне. Мужчина и женщина стояли позади двух маленьких мальчиков, складка разреза́ла их по поясу. Все они были в поношенных праздничных костюмах и с кустарными стрижками. Я ощутила дух бедности: от фотографии веяло барахолкой, на которой семья купила одежду. Женщина выглядела печальной, мужчина – сломленным. Внизу золотыми буквами было напечатано: «Джеймс и Молли Юбенк», ниже – «Лоуренс и Генри. Апостольская церковь Святого Спасителя. 2008».

– Мои мама, папа и младшие братья. Мы поехали на ярмарку в Накитоше, и одна женщина пообещала дать мне деньги на игральные автоматы, если я сяду в ее машину. В итоге меня похитили.

– Как это случилось?

– Я не собираюсь рассказывать свою сопливую историю. Но когда я подрос и начал составлять планы вроде тех, что ты попыталась осуществить, Они вручили мне эту фотографию. Дали понять, что могут убить мою семью. Или сделать с моими братьями то же, что сделали со мной.

– Пожалуйста…

– Послушай, Беатрис. Ты мне действительно нравишься. Очень нравишься. Ты самый хороший человек из всех, кого я встречал с тех пор, как меня похитили. Ты говоришь, что не такое уж солнце, но мне ты и в самом деле светишь. Поэтому я даю тебе три варианта на выбор. Первый: ты садишься в машину, и я включаю радиатор, чтобы обратный путь был приятнее. Второй: ты идешь дальше. Я вернусь в дом и скажу, что не нашел тебя.

– Ты меня отпустишь?

– Ты не дойдешь, даже если я укажу тебе верное направление, а это несложно. Ты сделала такой крюк не в ту сторону, что до города придется преодолеть еще восемьдесят километров. Думаешь, у тебя остались на это силы? Я уверен, что ты не справишься, даже если я отдам тебе термос с кофе. Или свою куртку. Или оставлю тебе перочинный нож. Но ты не дойдешь. Есть здесь нечего. Пить тоже. Если разведешь огонь, перевозчики тебя найдут. Если не станешь разводить огонь, замерзнешь. Ты и так уже почти замерзла. Даже дрожать перестала. – Голос у него сорвался, и Эйден ненадолго от меня отвернулся.

– А какой третий вариант?

– Ну, ты можешь взять мой перочинный нож и убить меня. Забрать мой пикап. Только там не хватит бензина, чтобы добраться куда бы то ни было.

– Я не буду убивать тебя, – заверила я.

– Спасибо. Я тебя тоже не буду, а вот перевозчики обязательно убьют. Если я вернусь без тебя, она отправит их по твоему следу. И тебя застрелят. Или ты умрешь от переохлаждения, сидя под деревом. Я пытаюсь спасти тебе жизнь.

– Я не вернусь. – Мысль о том, чтобы сдаться, была невыносима. – Просто не могу. Отдай мне куртку.

– Садись в пикап, Беатрис.

– Я серьезно. Давай сюда куртку, – повторила я.

Он понурил голову и наполовину расстегнул молнию. Я было подумала, что он и правда собирается снять куртку, но вместо этого он сунул руку во внутренний карман и вынул стяжку.

– Подлый лжец! – Я хотела ринуться прочь, но стояла слишком близко к нему. Не успела я сделать и двух шагов, как Эйден схватил меня за руку и сграбастал. У меня не хватило сил вырваться. Он потащил меня назад к пассажирской дверце и, пока я старалась оторвать от себя его руки, бросил меня в пикап. Я попыталась выбраться, но Эйден это предвидел: когда я уже почти вылезла, он схватил меня за правую руку и прижал к открытой двери.

– Извини, – сказал он.

Я так ослабела, что ему осталось лишь поднять мою руку и прикрепить запястье к потолочной ручке у дверной рамы.

У меня хлынули слезы. Моя затея провалилась. Я подвела не только себя, но и Нестора, и Садика тоже. Даже Мину. Я плакала, а Эйден обнимал меня, похлопывая по мокрой спине, пока снова не начал опускаться туман. Наконец я оттолкнула Эйдена, но он схватился за край моей верхней футболки. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, он снял ее с меня через голову, и футболка повисла на прикованной стяжкой руке. Потом он стащил нижнюю футболку и расстегнул на мне джинсы.

– Что ты делаешь? – пролепетала я слабым невнятным голосом.

– Тебе нужно согреться, а в мокрой одежде ничего не выйдет.

Слой за слоем снимая одежду, он раздел меня, пока я не осталась возле пикапа босиком и в одном белье. Штаны полетели на землю, а футболки так и свисали с прикованной руки. Когда я села в пикап, Эйден потянулся к моему сиденью и застегнул ремень безопасности. Потом разрезал стяжку перочинным ножом, чтобы стащить футболки с плеча. Я опустила руку, чтобы растереть ее, но он снова поднял запястье к поручню и закрепил новой стяжкой. Я была практически голой, а он обращался со мной так, словно я могу сбежать. Полностью расстегнув куртку, он снял ее и укутал меня до колен. Потом закрыл дверцу и бросил мою одежду и кеды в кузов.

Прежде чем завести мотор, Эйден включил радиатор на низкую мощность, чтобы не дуло холодным воздухом. Опустив голову на руль, он подождал несколько минут, затем положил руку на приборную панель, проверяя температуру.

– Ты и не собирался давать мне никакого выбора, верно? – спросила я.

– Нет. Потому что я не хочу, чтобы ты умерла.

– А если Они убьют меня, когда ты привезешь меня назад?

– Не убьют, – твердо ответил он. Но я, после того как увидела другие могилы в лесу, не была в этом так уверена.

Пока мы ехали по узкой тропе между деревьев, Эйден включил радиатор на полную мощность, и из решетки подул горячий воздух.

Я думала, что уже выплакала все слезы, но зарыдала снова, когда он вынул телефон и позвонил Исабель сообщить, что нашел меня. После этого мы ехали молча, и я допивала кофе. Возле дома Эйден вылез из машины и подошел открыть для меня дверцу. Исабель стояла на крыльце, держа руки в карманах, и ждала.

– Надеюсь, оно того стоило, – процедила она.

Не знаю, кому из нас предназначались эти слова, но Эйден задержал на мне взгляд, словно пытаясь решить, стою ли я его усилий. К какому бы заключению он ни пришел, но разрезал стяжку вокруг моего запястья и жестом велел мне вылезать из машины. Выбора у меня не было, так что я ступила босыми ногами на гравий.

Когда я проходила мимо Исабель, она бросила:

– Иди в свою комнату.

Вернувшись в дом, я испытала облегчение, хоть и ненавидела себя за это. К утомлению примешивалась благодарность, даже по отношению к Исабель, которая напомнила мне отца: когда-то он вот так же отсылал меня в мою комнату. Я сидела на краю кровати, пытаясь собраться с силами, чтобы принять душ, когда она вошла ко мне. Я знала, что еды мне не принесут, но у Исабель в руке оказался длинный тонкий черный предмет. Что это, я не поняла, пока она не замахнулась им и не ударила меня по лицу.

Хлыст.

Упав спиной на кровать, я приложила руку к горячему рубцу, протянувшемуся через щеку. Глупо было думать, что инцидент исчерпан, как в детстве, когда отец шлепал меня за провинность: раз – и готово.

Она ударила меня еще трижды, прежде чем мне хватило ума перевернуться на бок и защитить лицо. Хлыст был жестким, но на гибком конце имелся твердый узел, который при определенном угле замаха разрезал голую кожу. Остановилась Исабель только раз, чтобы расстегнуть на мне лифчик и сдернуть трусы до лодыжек.

Сначала я представляла, что запомню каждый удар, но к тому времени, как экзекуция закончилась, горящие полосы наложились друг на друга и тело от шеи до коленей превратилось в сплошной кусок сырого мяса.

Закончив порку, Исабель распластала меня на кровати, растянув руки и ноги в стороны, и схватила за волосы. Я пыталась сбросить ее, но она встала коленями мне на поясницу и вжала мое лицо в матрас.

Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и совсем не могла дышать. Мелькнула мысль: «Так вот как я умру».

– Из-за тебя нас всех могли убить! – проорала мне в ухо Исабель три или четыре раза подряд, а потом слезла с меня.

Я втянула воздух так быстро, что задохнулась и закашлялась. Исабель, часто дыша, осела на край кровати. И вдруг заплакала. Казалось, десятилетия боли и горя вырвались наружу. Выплакавшись и помолчав, она вынула из кармана пачку сигарет и закурила.

Потом заговорила.

– Ты думаешь, я не знаю, каково это – быть запертой, но я знаю. Куда лучше тебя. Дело было сразу после моего дня рождения. Мать отправила меня выполнить кое-какие поручения. Вместе с сестрой мы сбегали на почту, потом в церковь, чтобы отнести чистые рясы для певчих. Мне хотелось пойти в торговый центр, купить себе что-нибудь на деньги, полученные в день рождения, но мама запретила. Только почта, а потом церковь.

«Не доверяй незнакомцам», – учили нас в семье, но Мартина я знала. Он был партнером отца, они вместе вели строительный бизнес. К тому же Мартин служил дьяконом в церкви. Там часто затевали всякие благотворительные проекты, нанимали на работу парней из тюрьмы, приглашали их в церковь, помогали завязать, начать жизнь сначала. Всякая наивная херня.

До моего рождения отец был одним из подопечных Мартина: тот спас отцу жизнь, помог снова встать на ноги после тюрьмы. Так папа и говорил о нем: «Если бы не Мартин, кормить бы мне червей». Мама тоже его уважала. Он считался почти членом семьи. Дядя Мартин, вот как мы его звали, хотя он не был дядей. Но умел внушить тебе, что ты особенная и он тобой дорожит. Это Мартин подарил мне деньги на день рождения. Вынул бумажник и вручил купюру в пятьдесят долларов. Для меня это было целое состояние.

Когда мы с сестрой пришли в церковь, он спросил, что я собираюсь купить в торговом центре. Я пожаловалась, что мама не разрешила нам туда пойти. Вместо этого надо возвращаться домой и помогать делать уборку. «Вредная старая командирша» – вот как он звал мою мать у нее за спиной. Это был наш секрет. Вот и тогда он сказал: «Может, вредной старой командирше и не нужно знать, что вы ходили за покупками». Мартин пообещал прикрыть нас. Если мама спросит, он заверит ее, что мы поздно вернулись домой, поскольку помогали ему в церкви. Все равно как получить разрешение нарушить заповеди у самого Христа. Мы не испытывали вины за то, что отправились гулять по магазинам, ведь дядя Мартин разрешил, если только мы не скажем маме.

В молле мы отправились в музыкальный магазин. Я купила диски «Jars of Clay» и альбом Бритни Спирс «…Baby One More Time», который, как я знала, маме не нравится. Думала, спрячу его и буду слушать, пока родителей нет дома.

Когда мы вышли на парковку торгового комплекса, там был Мартин. Он припарковал свой фургон возле нашей машины и сказал: «А хотите я покажу вам кое-что интересное?» Конечно, мы хотели. Но когда Мартин открыл дверцу, сзади в машине сидел парень. Один из тех, кого перевоспитывали в церкви. Он схватил меня, а Мартин – мою сестру.

Сначала они использовали хлороформ. Потом в ход пошли средства потяжелее.

На следующий день пришел человек и заплатил за нас Мартину. Купил нас. Снова накачал и сунул в другой фургон. Я не знала, чем меня пичкают, пока не началась ломка, и тогда Они окончательно завладели мной.

Исабель замолчала, возможно ожидая от меня какой-то реакции. Потом сделала длинную затяжку сигаретой, как будто собиралась с силами.

– Нас с сестрой держали вместе две недели, пока ее не продали кому-то еще. Больше я ее не видела.

Меня отправили туда, где были и другие девушки. В городскую квартиру, не знаю где. Мы слышали шум шоссе, но окна были закрашены и щели законопачены. В день приходилось принимать по десять – пятнадцать клиентов. Тот дом называли дворцом, а женщина во главе именовалась императрицей. Некоторые клиенты звали ее Дианой, но нам разрешалось обращаться к ней только по титулу. Если мы ходили по струнке, она нас не обижала.

Там была женщина, которая готовила и убирала, но, если мы чем-то сердили императрицу, нас наказывали, например заставляли скрести пол нагишом. Другие наказания были хуже. У меня на глазах одну девушку так сильно избили, что у нее кровь пошла из ушей. Еще одну, которая грубила клиентам, императрица заперла в чулане и морила голодом, пока у несчастной не начались судороги. Не знаю, умерла она или ее отправили в место похуже.

Я привыкла к тому, что Исабель использовала фразу «место похуже» как угрозу, но сейчас в ее словах звучал страх. И я верила ей, как никогда раньше.

– Через несколько месяцев мне высветлили волосы, и врач – императрица сказала, что он врач, – увеличил мне грудь прямо в спальне, превращенной в операционную. Он работал еще с несколькими девушками: пластика груди, перевязывание труб. По словам императрицы, девушки, над которыми он потрудился, получат место получше. «Служить подстилкой любая тупая шалава может, – объяснила она. – А вы будете хостес».

В новом дворце мебель оказалась дороже, одежда красивее, клиенты богаче. Однако новой императрице подчиняться надо было точно так же, как и на прежнем месте. Днем мы не работали, но приходилось каждую ночь участвовать в вечеринках. Начинались они в девять и продолжались до утра: выпивка и столько клиентов, сколько тебя закажут. Иногда находился тип, который платил дополнительно, чтобы снять девушку на всю ночь, но чаще всего там царил полный хаос. Весь день спишь, потом тебя имеют, снова и снова. Отключаешься, и в следующую ночь все повторяется. Отказаться нельзя. Ни от чего.

Там я наконец услышала альбом Бритни – тот, что купила в торговом центре. Обычно в пересменок между клиентами я включала диск на полную громкость и танцевала под музыку. Вот почему Они назвали меня Бритни.

Через четыре или пять лет я познакомилась с девушкой, которая в Гонконге присутствовала на вечеринке с участием моей сестры. Хозяин привел ее туда, чтобы похвастаться и поделиться с друзьями. Настоящее имя сестры было Кристабель, но Они звали ее Серен. Клиент обращался с ней как с болонкой, водил повсюду на поводке.

Раньше она была для меня просто милой сестренкой, но к тому времени я уже понимала, какой видят ее мужчины: темно-синие, почти фиолетовые глаза, длинные каштановые волосы и рот как у херувимчика.

Во время той вечеринки один из клиентов открыл дверь балкона, чтобы выйти покурить. Кристабель пошла за ним, перелезла через перила и спрыгнула. Полиция соскребла ее останки с тротуара и положила в карман деньги, полученные от хозяина апартаментов.

Даже если бы шея не болела так отчаянно и я могла повернуть голову, я бы побоялась смотреть на Исабель. Она наклонилась вперед, под ее весом матрас прогнулся, и на мгновение мы оказались совсем близко, так что она уперлась в меня коленями. По спине у меня сбежала струйка крови. Я напряглась, ожидая новых ударов, но Исабель лишь затушила сигарету о мою тумбочку и зажгла новую.

– Я знаю, что ты думаешь. Что мне якобы здесь нравится. Что мне, видимо, доставляет удовольствие работать на Них, раз я не уезжаю, но нет такого места, где Они меня не достанут. Куда мне ехать? Домой? Заявиться туда и рассказать маме с папой, что я позволила насиловать сестру, которую должна была защищать?

В конце концов я стала слишком стара для роли хостес. Мне не так много лет, но карьера заканчивается быстро: такая жизнь скоро изнашивает тело. Но я была на хорошем счету. Делала свою работу. Не доставляла неприятностей. Поэтому меня повысили.

Примерно десять лет я служила императрицей, распоряжалась в собственном дворце своими хостес. Регулировала прием препаратов и проверяла, что девушки выполняют свои обязанности с улыбкой. Пользовалась для дрессуры хлыстом, вроде вот этого, чтобы наказывать тех, кто отказывался подчиняться, кто грубил клиентам. Кто сопротивлялся. Так и делается карьера. Если у тебя симпатичная мордашка и ты способна оставаться любезной, когда десяток незнакомцев в день пользуются твоим телом, получаешь повышение. Возможно, в конце концов даже станешь императрицей, но все равно останешься Их собственностью.

Я работала в Берлине, прекрасный город. Они доверяли мне, так что мне разрешалось выходить на улицу, делать покупки и самой решать проблемы. Мне помогли слезть с иглы – с помощью метадона. Вот как Они держат тебя под контролем. Я хорошо относилась к своим хостес и не потеряла ни одной. Никто из них не пытался сбежать или сознательно умереть от передоза. Я хорошо выполняла свою работу.

Пока не облажалась. Примерно три года назад мне прислали новую девочку, и она до боли напомнила мне Кристабель. Я должна была приготовить бедняжку к приходу гостя. Вымыть, сделать прическу, приодеть. Это часть работы: убедиться, что клиент доволен. Полагаю, раньше мне везло, потому что в мой дворец никогда не привозили детей.

Она надолго замолчала, и я решила, что исповеди конец. Но потом Исабель откашлялась.

– И я не смогла, потому что все время думала о Кристабель.

Я поскандалила с клиентом, и перевозчики меня отметелили. Так сильно, что я не могла ходить. Сломали нос… Вот почему я здесь. Прежде чем дать мне эту работу, Они отправили меня в Манилу. Вся в синяках, я сидела в грузовом контейнере на верфях и брала по пятьсот песо с портовых грузчиков и моряков за право развлечься с девицами самого низкого пошиба. Однажды моя подопечная умерла, а я не заметила. Девушки умирали постоянно, но к этой я целый день посылала клиентов, пока один из них не вернулся с жалобой.

Так что здешняя работа не так уж и плоха. Хотя бы не надо мириться с ужасами. Знаю, ты не согласна, но, не устрой ты тогда сцену, мне бы не пришлось смотреть на кровь того ребенка на подъездной дороге.

Мне показалось, что Исабель вот-вот снова заплачет, но она, похоже, взяла себя в руки.

– Ты не захочешь этого слышать, но той малышке и правда лучше было умереть. Ее отца убили, а без него ее не могли использовать как рычаг давления. Единственная ее ценность теперь состояла бы в том, чтобы продать какому-нибудь извращенцу. Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но я оказала ей услугу. – Даже теперь Исабель не могла заставить себя называть заложницу по имени. – И умей ты держать свое дерьмо при себе, она бы не умерла у нас на глазах. Ей бы просто вкололи большую дозу и убили тихо, как топят котят в мешке. Иногда только на это и остается надеяться: не видеть самого страшного.

Из-за сравнения Мину с мешком никому не нужных котят слезы навернулись мне на глаза, и я ожидала, что Исабель рявкнет, чтобы я заткнулась или «выключила водокачку», как она обычно выражалась. Но она позволила мне поплакать. Потом взяла меня за запястье и положила мою руку себе на колено ладонью вниз. Я еще никогда не прикасалась к Исабель, и мне стало неловко.

– Чтобы ты не забывала, – сказала она. – Каждый раз, когда увидишь это, помни: попытаешься выкинуть нечто подобное еще раз – я не стану посылать за тобой Эйдена и ты сюда не вернешься. Тебя убьют. Если повезет, быстро, если нет, медленно. Без обид, но ты не настолько смазлива, чтобы работать во дворце.

Она сделала последнюю долгую затяжку и прижала горящий кончик сигареты к тыльной стороне моей ладони. Запах паленой кожи был даже хуже боли.

– Вставай и садись за стол, – сказала Исабель в интерком на следующее утро. Точно так же, как в первый день. Голос у нее снова стал нормальным: ровным и недовольным, а не хриплым и надломленным.

Я застонала. Все болело. Болела каждая клеточка тела. Накануне ночью я худо-бедно натянула халат, прежде чем заснуть лицом вниз.

Через несколько минут мне удалось сползти с кровати и встать на колени на полу, как делал Эйден во время наших встреч. Потом дверь открылась.

– Раз ты не сидишь за столом, есть не будешь, – заявила Исабель. Доверие, которого я удостоилась вчера вечером, улетучилось. Если я не встану, она уйдет и унесет завтрак с собой.

Я с трудом заставила себя подняться на дрожащие ноги. До стола я добиралась еле-еле, шаркая и спотыкаясь, но, едва коснувшись задом стула, сразу же подскочила от боли. Так и стояла, уставившись на тележку с накрытым подносом. Голод мучил немилосердно.

– Сядь, – приказала Исабель.

– Не могу.

Она развернула тележку в сторону двери. Я села, хотя изо рта вырвалось жалобное поскуливание. Никак не удавалось унять дрожь в ногах. Пока тюремщица ставила передо мной поднос с завтраком, я изо всех сил цеплялась за край стола.

Как только Исабель заперла за собой дверь, я вскочила. Меня все еще трясло, но боль отступила. На завтрак были ветчина и яйца, рассыпчатый шоколадный круассан, фруктовый салат и гранола с йогуртом. Видимо, такая форма извинения.

Я съела всё до крошки, хотя меня подташнивало. Потом поплелась в ванную налить воды в стакан. Зеркало над раковиной отразило налитые кровью глаза и фиолетовые рубцы, оставленные на щеке и шее хлыстом. Ожог на кисти руки не кровоточил, но из него сочилась прозрачная вязкая сукровица.

Чтобы принять душ, пришлось собрать все оставшиеся силы. Руки были слишком слабы, а струи воды, стекающие по спине, причиняли нестерпимую боль, и я не смогла вымыть голову. Так и вернулась в кровать с грязью и сосновыми иглами в волосах.

На второй день пришел Эйден. Выглядел он так, что я почему-то почувствовала укол вины. Мину умерла, но я осталась в живых благодаря ему.

– Как ты? – спросил он.

Интерком тихо загудел: Исабель подслушивала.

– Жива. Как мальчики?

– Нормально. Она дала тебе обезболивающие?

– Мне не надо. – Хотя, конечно, было надо.

– Я принес перкоцет из своих запасов, жидкость для компрессов и мазь. Сделаю тебе ванну, ладно?

Я хотела отказаться, но не смогла. От его доброты я ослабела еще больше. Приняла таблетку, которую он мне дал, даже не спросив, что это. Сил на стыдливость у меня тоже не осталось, поэтому я позволила Эйдену раздеть меня и посадить в ванну. Пока я опускалась в воду, он тихо присвистнул:

– Ого.

– Восхищаешься художествами Исабель?

– Меня тоже били хлыстом, но не так сильно.

– Она была зла как собака.

– Зла, и расстроена, и напугана. – Может быть, он просто демонстрировал Исабель свое сочувствие, зная, что она слушает, но какая разница. Спорить не имело смысла.

Подложив под шею свернутое полотенце, я нашла удобное положение и опустилась в воду. То ли ванна помогала, то ли таблетка, но после того, как первая обжигающая боль ослабла до тупой пульсации, стало даже приятно. Эйден сидел на краю ванны и вынимал сосновые иголки из моей шевелюры.

– Она сказала, что из-за меня нас всех могли убить. Они бы действительно так поступили, если бы мне удалось сбежать?

– Возможно. Чтобы зачистить это место, пока копы его не нашли.

– Помню, ты сказал, что я зашла намного дальше, чем ты предполагал. Ты волновался?

– Я был уверен, что найду тебя. Отец научил меня выслеживать зверя, и я догадывался, куда ты направишься. Ты не знала про петлю на дороге, потому и заблудилась.

Выудив всю труху из моих волос, он налил себе на ладонь немного шампуня. Я позволила вымыть мне голову, представляя, будто это мама купает меня в ванне, как в детстве.

– Сколько тебе было, когда та женщина похитила тебя с ярмарки? – спросила я.

– Одиннадцать.

– Ясно. А сколько тебе сейчас?

– Мне… – Он усмехнулся. – Хм, двадцать пять. Пришлось посчитать.

Он находился в плену дольше, чем жил с родителями. Я знала, что Эйден не позволит мне задавать много вопросов и при очередном закроется, а потому следующий построила в утвердительной форме.

– Не понимаю, почему ты так любезен.

– Не так уж я и любезен. К тому же не хочу злить Бритни, так что приходится вести себя смирно.

– Ну, не любезен, а добр. Ты добр ко мне.

– Давай ты сполоснешься и ляжешь в кровать, а я натру тебя мазью.

Когда вернулись в комнату, интерком молчал. То ли Исабель надоело нас подслушивать, то ли она отвлеклась на более важные дела. На другую медсестру, помимо Эйдена, я вряд ли могла рассчитывать, но все же немного застеснялась, когда размотала полотенце и легла, а он стал мазать мне спину.

Мазь была слегка прохладной, но неожиданно согревала. Эйден втирал ее так осторожно, что я чуть не попросила его не деликатничать. Будь его прикосновения грубыми или просто уверенными, это казалось бы нормальным, но он распределял снадобье мягкими поглаживаниями, особенно в тех местах, где хлыст вспорол кожу.

По задней поверхности бедер он водил руками медленнее, и вдруг край ладони скользнул мне между ног. Намеренно или случайно? Я не знала, но вздрогнула. После этого Эйден наносил мазь еще осторожнее. Закончив, он накрыл меня одеялом и заявил:

– Теперь раны заживут быстрее.

– Спасибо.

Он встал у кровати на колени, чтобы мы оказались лицом к лицу, но я закрыла глаза, избегая смотреть на него. Тогда он взял мою руку и смазал ожог от сигареты. И вдруг сжал кончик моего указательного пальца, а потом среднего. Достаточно сильно, будто ущипнул, но не больно.

Наконец Эйден закрыл банку с мазью крышкой и поставил на тумбочку рядом со следом от потушенной Исабель сигареты. Потом замер, и я открыла глаза посмотреть, что он делает. Оказалось, он взял с тумбочки «Отель “Нью-Гэмпшир”». Я положила туда книгу, намереваясь ее перечитать, но она пролежала нетронутой достаточно долго, чтобы оставить прямоугольный отпечаток в пыли.

– Ты говорила, что читала ее, да?

– Да, в старшей школе. У меня был экземпляр в мягкой обложке, который я купила на дворовой распродаже и бесконечно перечитывала, так что обложка в конце концов отвалилась.

– Я тоже. В смысле, я читал все, что нашлось во дворце. У прачки был целый ящик таких старых дешевых изданий, и она меняла их на массаж стоп. И вот Ирвинга я зачитал до дыр. Он помог мне поверить, что я смогу вынести любые беды. Я понял: что бы ни делали с моим телом, во мне все равно остается мое «я». Знаю, сейчас у тебя другой настрой, но, если ты перечитаешь книгу, возможно, тоже это осознаешь.

Он снова положил томик на тумбочку, но ближе, чтобы я смогла дотянуться. Когда он вышел, я услышала, как задвигается засов. Каким бы добрым Эйден ни казался, он все равно работал на Них – на тех, кто когда-то похитил его. Впрочем, у меня не было сил об этом думать. Я заснула, и мне приснилось, будто за мной по холодному темному лесу гонится медведь. Потом я сама стала медведем.

День за днем я только спала, ела и размышляла о судьбе Исабель. Ее похитили и многие годы принуждали к повиновению, пока не превратили в одну из Них. Ее держали в неволе, а теперь она обязана держать в неволе меня. Это почему-то пугало еще больше, чем похищение. Мама учила меня поступать с другими так же, как я хотела бы, чтобы поступали со мной, но в детстве это правило звучало не так зловеще.

Каждый раз, принося еду, Исабель заставляла меня садиться за стол, хотя знала, как мне больно: вкусно кормила в качестве извинения, но продолжала наказывать.

– Меня теперь убьют? – спросила я однажды.

– Нет. Потому что для тебя здесь есть работа. И никто не знает, что ты уходила. Кроме меня и Эйдена.

– Ты не известила Их, что я сбегала? – Меня накрыла такая мощная волна облегчения, что на минуту я забыла о боли.

– Эйден обещал, что вернет тебя. И вернул.

– Спа…

– Шла бы ты со своей благодарностью. Сообщи я Им, что ты пыталась сбежать, Они бы наверняка зачистили всех обитателей дома: меня, Эйдена, может, даже детей. Лежать бы нам жмуриками в яме в лесу из-за того, что тебе вздумалось пойти в турпоход. Будь моя воля, я бы тебя пришибла, имей это в виду. Но Эйден заставил меня пообещать, что я тебя не убью, если он привезет тебя назад. Так что сейчас ты сидишь на самом коротком поводке в мире.

В другой раз, когда она принесла еду, я спросила:

– А вас с сестрой искали? Когда вас похитили.

– Дядя Мартин бросил машину на междугородном автобусном вокзале, поэтому копы решили, что мы сбежали. Я прочитала об этом в газетах. Так Они дали понять, что никто не собирается меня спасать. Копы прекратили поиски, а у родителей не было денег, чтобы продолжать искать своими силами. Я все еще значусь в списках пропавших без вести, но меня занесли туда как виновницу исчезновения сестры. Мило, а? – Исабель захлопнула рот, словно случайно наговорила лишнего.

– Вряд ли кто-то разыскивает меня, – заметила я, чтобы отвлечь ее от сожалений о невольной откровенности. – Мама умерла, отец говнюк, так что всем наверняка до лампочки. Еще одна пропавшая без вести.

– Ой, думаешь, кто-нибудь подавал заявление о твоем исчезновении?

– Ну, вдруг кто-то заметил, что я больше не перезваниваю.

– Ты доела?

Она поставила поднос на тележку и молча укатила ее. Раньше Исабель никогда не сидела со мной, пока я ела.

В один из дней она сказала:

– Тебе пора вернуться к детям. Надоело, что они присылают записки с вопросами о тебе вместе с грязной посудой. И стирать мне осточертело.

Сейчас, когда я поняла, какому риску подвергла мальчиков своим глупым планом, мне было донельзя стыдно.

– Извини, что испортила кеды. – Я надеялась вывести Исабель на разговор о покупке новых. Поскольку я была заперта в своей комнате, мне пришлось доверить тюремщице стирку моей одежды, включая и мокрые грязные вещи, в которых я бродила по лесу, однако кеды стирки не перенесли.

Исабель разразилась жестким смехом, означавшим, что я идиотка.

– Обуви ты не получишь. Больше никогда. Скажи спасибо, что я позволяю тебе оставить носки.

После этого разговора мою дверь перестали запирать, и на следующее утро я в носках отправилась в класс. Увидев, как я вхожу, Нестор подбежал и обнял меня. Не как обычно, а со смертельным страхом, но и с ужасной надеждой. Сетка рубцов у меня на спине вспыхнула болью, и все же я стиснула мальчика настолько крепко, насколько хватило силы в руках, ощущая вину, которую Исабель внушила мне. «Из-за тебя нас всех могли убить».

– Ты вернулась! С тобой все хорошо? Ты… Они побили тебя? – Нестор отступил назад, чтобы оглядеть меня.

Синяки на лице и шее невозможно было отрицать. Они уже зеленели, но мне предстояло ходить с ними еще несколько недель. А ссадины на спине заживали еще медленнее.

– Все нормально, – заверила я, стараясь защитить его от правды. – А как вы?

– Мы тоже нормально, она не пытала нас, чтобы получить информацию, ничего такого, – ответил Садик. Он медленно приближался, пока я не сообразила, что он тоже намеревается обнять меня. Это был неуклюжий жест, его плечи уперлись мне в грудь, затем он пожал ими. – Почему ты оставила письмо Нестору, а не мне?

– У меня было время написать только одному из вас. К тому же я и к тебе обратилась.

– Да, P. S. Что бы это ни значило.

– «Постскриптум». То, что прибавляется в конце…

Садик сердито хмыкнул.

– Как же тебе удалось сбежать? – спросил Нестор с проблеском обожания во взгляде. – Она нас заперла и ничего не рассказывала.

– И я не стану рассказывать, потому что совершила ужасную ошибку, о которой жалею. Я думала, что смогу привести помощь, но поступила безответственно. Вы понимаете?

Оба мальчика неуверенно прищурились на меня.

– Я серьезно. Никогда не пытайтесь совершить что-нибудь подобное. Я могла погибнуть в лесу. Мы так далеко от ближайшего города, что раньше сдохнешь, чем доберешься туда. – Меня коробило оттого, что приходится читать подопечным эту лекцию, упрочивая идею, что отсюда не сбежишь, но еще больше я беспокоилась, как бы они сами не решились на авантюру. Даже если бы Исабель не убила меня, я определенно протянула бы ноги, не отыщи меня Эйден.

– Действительно очень далеко? – спросил Садик.

– Очень.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Нестор. – Жаль, что не удалось сбежать, но я рад тебя видеть.

– Как и я тебя. – Я тоже жалела, что не смогла сбежать, но, если выбирать между смертью в лесу от холода и заключением в доме вместе с Нестором и Садиком, последнее все же лучше. – Ну ладно, давайте почитаем.

– Можно мне? Я сам почитаю. – Нестор побежал в свою комнату и принес книгу, сел за парту и начал читать вслух:

– «М.» – это не буква, а сокращение слова monsieur, что по-французски значит señor, – вмешалась я.

Нестор продолжил:

Вот так запросто мы вернулись к прежнему распорядку дня: уроки, игры, приемы пищи, гимнастика. Все дни мы проводили вместе, пока нас не начинало тошнить друг от друга. Иногда во время уроков, когда мальчики тихо занимались, я брела по коридору в ванную Мину. Там я стояла, глядя в окно, которое забрали новой решеткой, прикрепив ее шурупами с круглыми головками без прорезей. Вероятно, решетку ставил Эйден, ведь это была его обязанность.

Теперь сбежать через это окно было нельзя. Вообще никак нельзя было сбежать. Я ходила туда, только чтобы осмыслить выученный урок, который отличался от того, что пыталась преподать мне Исабель.

Я взяла себе на заметку: если впредь доведется бежать, кое-кого придется убить.

В ту весну из всех находившихся в доме самой усталой выглядела Исабель, будто навсегда изнурила себя устроенной мне поркой. После возвращения к своим обычным обязанностям я редко разговаривала с ней и нечасто слышала ее голос, если не считать ежедневных приглашений к приему пищи, да и те свелись к односложным объявлениям. «Завтрак», – будила она меня по утрам.

Когда погода улучшилась, я отправила нашей тюремщице вежливую записку.

«Понимаю, – писала я, – что меня не допустят на улицу, но прошу не держать взаперти мальчиков. Знаю, что это прибавит вам с Эйденом работы, но для детей очень важен свежий воздух».

За обедом Исабель сообщила через интерком, что днем нам позволят выйти во двор. Я ожидала, что останусь в доме, но, когда подвела своих подопечных к двери на лестницу, Исабель нетерпеливым жестом указала мне, что я тоже могу выйти.

– Никакой обуви, только носки, – предупредила она.

Я так обрадовалась возможности вырваться из четырех стен, что стянула даже носки и бегала по двору босиком: теперь у Исабель не было повода жаловаться.

Самой очевидной переменой на заднем дворе были спиленные нижние ветви стоявшей у забора ели. Ближайшая ветка теперь находилась на одном уровне с верхом ограды, над которой тянулась колючая проволока. Я чуть не засмеялась: вот теперь это настоящий тюремный двор.

Возможно, именно новые меры предосторожности позволили Исабель спокойно оставить меня на улице с мальчиками, но я истолковала ее уход как очередной знак крайнего утомления. Ближе к вечеру поиграть с нами пришел Эйден, так что мы находились под официальным наблюдением.

Как и прошлой весной, уроки отошли на задний план и мы проводили бо́льшую часть дней на улице, впитывая как можно больше солнца. Исабель опять стала выносить нам сэндвичи и чипсы, а иногда добавляла по яблоку или банану. Видимо, она больше не считала меня склонной к побегу, потому что стала менее строгой во всех отношениях.

Вопреки прежнему обыкновению неделями торговаться после каждой моей просьбы, тем летом Исабель отвечала проще: либо незыблемое «нет», либо непринужденное «да». Обувь мне так и не выдали, но бадминтонную сетку, ракетки и воланы потребовалось попросить всего один раз.

Однажды вечером в середине лета я сидела в кровати, а Нестор рассказывал мне истории. Они с Садиком теперь дружили, но мальчик все равно любил сидеть у меня в ногах и болтать о доме, подкрепляя надежду однажды туда вернуться.

– И я такой – вжух! Прямо с перил и в стену! И руку сломал! Пришлось носить гипс.

Не знаю, сколько раз я слышала, как он скатился по перилам на лестнице и сломал руку, но готова была слушать этот рассказ снова и снова, потому что понимала: Нестору невероятно важно сохранять связь с семьей. Со своей настоящей жизнью.

– И Mamá очень рассердилась и в больнице плакала и кричала на Papá: «Это ты виноват!» А Papá сказал: «Меня там даже не было. Я был на работе». А Mamá говорит: «Но он твой сын! Тоже любит рисковать, как и ты!»

Нестор всегда рассказывал об этом как о забавном случае, и я обычно смеялась, но сейчас встревожилась: мне совсем не хотелось, чтобы мой воспитанник рисковал.

Мальчик широко улыбался, а потом вдруг зевнул, поэтому я наклонилась к нему и обняла, желая ему спокойной ночи. Тут в дверь постучали. Ожидая увидеть Садика, я ответила:

– Да, ваше высочество.

Но в тот вечер пришел не Садик.

Дверь с улыбкой распахнул Эйден.

– Угадай, кто… – Увидев Нестора, он осекся и сказал: – А, привет.

– Привет.

Нестор слез с кровати, но потом подошел и снова обнял меня. Это и без того было необычно, но мальчик, проходя мимо Эйдена, обнял и его. Тот с удивлением ответил тем же. Теперь, когда мой подопечный знал, что Эйден спас меня от смерти из-за переохлаждения, он испытывал к садовнику противоречивые чувства. Мы с мальчиком снова пожелали друг другу доброй ночи, Нестор вышел и закрыл за собой дверь. Достаточно плотно, даже засовы задребезжали.

– Все в порядке? – спросил Эйден. Одну руку он держал за спиной.

– Да, мы просто болтали. Он все равно уже собирался идти спать.

– Я принес тебе кое-что.

Он вытащил руку из-за спины и протянул мне пион. Ярко-розовый, полностью распустившийся, с тяжелой, клонящейся книзу головкой. Я протянула обе руки и бережно обхватила цветок ладонями. На заднем дворе клумб не было, так что он, вероятно, рос перед фасадом дома. Я поднесла пион к носу; он пах сладко, как роза, но с оттенком лимона. Подняв глаза, я увидела, что Эйден улыбается мне.

– Спасибо. Мне еще никогда не дарили цветов, ни одного.

– Ни разу? Никто?

Я пожала плечами, стесняясь своего признания. Да, мне никто никогда не дарил цветов. Даже Райли.

– А что ты хотел сказать, когда вошел? – спросила я. – Что-то вроде «Угадай, кто…»

– Ах да! Угадай, кто получил код от двери.

Я выпрямилась, по спине побежал холодок. Что я должна продемонстрировать? Удивление? Восторг? Облегчение? Или надо расхохотаться? Как я на самом деле отношусь к тому, что у Эйдена появился ключ от моей темницы?

– Я сказал ей, что сегодня у нас заседание книжного клуба, а она говорит: «У меня нет времени на эту херню». Вынула телефон, и – би-бип! – теперь я гордый обладатель кода от замка.

Он взглянул на меня с ожиданием, и я поспешила изобразить веселье. Мы оба засмеялись, а я тем временем пыталась вычислить лучший способ уклониться от очевидного развития событий. От того, какой оборот примут мысли Эйдена дальше. Может ли он доверять мне? Ожидаю ли я, что он поделится со мной кодом?

– Между прочим, сегодня у нас по расписанию нет книжного клуба, – заметила я.

– Знаю. Мне просто захотелось поговорить с тобой, а мы и так пропустили несколько недель.

– Ты же видел меня сегодня днем. – Положив пион на тумбочку, я уселась по-турецки на кровать и похлопала по одеялу рядом с собой.

– Нет. Я весь день играл с двумя потными мальчишками.

– Я тоже была там и наблюдала за вами.

– Правда?

Не прерывая разговора, он сел на край кровати, снял ботинки и растянулся на постели, как золотистый ретривер, спрятав лицо у меня в коленях.

Подобные моменты меня обескураживали. В другой жизни Эйден был бы весьма завидным кавалером: такой душевный, внимательный, красивый. Меня восхищала бы мысль о романе с таким парнем.

Вот только наш роман был ненастоящим. В лучшем случае одиночество подружило нас, а отчаяние привело к чему-то большему. Я пленница, а с Эйденом все гораздо сложнее. В реальной жизни он не обратил бы на меня внимания, но там, в доме, мы были словно на необитаемом острове, где не водилось никаких других девушек, кроме меня. И поскольку я не совсем уж отвратительное чудовище, Эйден включил обаяние и любезность и целовал меня с нежностью, которая подчас меня смущала.

– Хочешь, я что-нибудь сделаю для тебя? – предложил он, потираясь щекой о мое бедро в пижаме.

«Да, помоги мне сбежать», – подумала я, но вместо этого сказала:

– Что, например?

– Ну, массаж стоп, или спины, или… – Он как будто перечислял список доступных услуг. Чтобы отсечь дальнейшие поползновения, я, не думая, ответила:

– Вообще-то, массаж спины будет в самый раз.

Я начала переворачиваться, но он сказал:

– Давай-ка сними рубашку.

Он видел меня после порки голой как минимум дважды, поэтому следы от хлыста его не удивят. Как и остальные части моего обнаженного тела. Чего мне стесняться? И все же я отвернулась от него, потом сняла верх пижамы и легла на живот. Он оседлал меня и стал медленно, согревающими движениями водить руками, двигаясь вниз по спине.

– Где ты потянула спину? Слишком много играла в бадминтон сегодня?

– Вообще-то еще вчера, но вечером никто не предложил мне размять мышцы.

Эйден скользнул руками вверх по позвоночнику и нажал большими пальцами мне на плечи.

– Вот тут, – произнес он, когда я застонала.

Мне стало интересно, в какой степени нечто подобное являлось частью его обязанностей: профессиональный массаж с таким градусом флирта, какого профессиональный массажист никогда бы не допустил. Я ничуть не сомневалась, что в таких делах он крупный специалист, и оттого в голове сработал сигнал опасности. Кто из нас дурачит другого?

– С Исабель что-то происходит? – поинтересовалась я.

– Будем говорить о ней? – Он не любил ее обсуждать, но больше мне спросить было не у кого.

– Необязательно. Но она теперь какая-то странная.

– Странная?

– Другая. Измученная.

– Твое бегство из дома сильно ее подкосило. Не иначе дело в этом.

– Значит, вот как мы это называем? Бегство из дома? Как будто я подросток, который остался ночевать у приятеля, не позвонив родителям. – Я сразу же перепугалась, что разгорится ссора, но Эйден только рассмеялся.

– Лучше сказать «побег»?

Замечание не показалось мне ядовитым, поэтому я кивнула.

– Ну хорошо, твой побег ее подкосил.

– Тогда почему она стала относиться ко мне не строже, а мягче? Меня это нервирует.

– Потому что она знает, что больше ты не сбежишь. Так ведь?

– Ну да.

Не прекращая массажа, он заметил:

– Я надеялся на более уверенный ответ. Послушай, я ведь укрепил решетки и спилил ветки у дерева.

– И натянул колючую проволоку.

– Верно. Даже если тебе удастся вылезти, ты уже знаешь, что никуда не доберешься. Пешком тут чертовски далеко. Особенно без обуви.

Я решила не упоминать о том, что в скором времени Садик будет носить почти мой размер.

– К тому же она больше не станет посылать за тобой меня, как в прошлый раз, а позовет перевозчиков. Может, они и не умеют выслеживать зверя, но гарантирую, что они тебя найдут. Пожалуйста, скажи, что понимаешь это.

– Понимаю, – пришлось ответить мне. – Я просто говорю, что Исабель изменилась.

Его руки остановились у меня на пояснице, и он стянул мне пижамные брюки до копчика.

– Мне нравятся эти впадинки у тебя на попе. – Он прижал большие пальцы к каждой. Разговор об Исабель был закончен. – Они еще называются венерины ямки.

– Звучит намного романтичнее, чем «впадинки на попе».

– Точно. – Он засмеялся. – Как поясница, лучше?

– Да, спасибо. Хочешь, чтобы я тебе тоже помассировала спину?

– Нет, но можешь сделать для меня кое-что другое.

– Что? – спросила я.

Вместо ответа он лег рядом и поцеловал меня.

Обычно во время наших ласк наступал момент, когда требовалось по взаимному согласию пересечь границу, но мы всегда останавливались. В тот вечер я почувствовала, что Эйден хочет большего, но, поскольку я могла и отказать, он не стал просить напрямую. Мне самой пришлось догадываться, чего он желает. Я потянулась к его ремню, понимая, что связь с садовником обеспечит мне бо́льшую безопасность. Поэтому я не собиралась лишать его желаемых удовольствий – в пределах разумного. Может, работы рукой и недостаточно в качестве благодарности за спасение моей жизни, но я надеялась, что ничего серьезнее он от меня не ждет.

Когда я расстегнула пуговицу у него на джинсах, Эйден резко выдохнул, и я испугалась, что ошиблась в догадках насчет его желаний.

– Подожди, – произнес он, и я ждала, но он молчал.

– В чем дело? Скажи мне.

– Э-э, у меня там ужасный шрам. Боюсь, он тебя шокирует или вызовет отвращение.

Он не преувеличивал. Рваный пурпурный рубец тянулся от тазовой кости через живот. По обеим сторонам от шрама были едва заметные крапинки там, где рану стягивали швы.

– Как это случилось? – Мне не пришел в голову более деликатный способ задать вопрос.

– Клиент остался недоволен моими услугами. После этого меня перевели на другую работу. А вообще рана не слишком серьезная. Ну, конечно, кровь хлестала и пришлось накладывать много швов, но я сохранил все жизненно важные органы.

Я поостереглась спрашивать, что подтолкнуло клиента к попытке кастрировать парня, иначе Эйден мог бы замкнуться.

– Все жизненно важные органы? Или все жизненно важные органы? – пошутила я, надеясь рассмешить его.

– Все жизненно важные органы.

– Дело нешуточное. Болит?

– Нет, уже нет.

Я расценила это как приглашение продолжать, и Эйден не отодвинулся, как, думаю, поступила бы я, если бы пережила нечто подобное. Вместо этого он притянул меня ближе, чтобы продолжить целовать, и показал, чего хочет. Но постоянно держал руку поверх моей – то ли для руководства действием, то ли ради чувства безопасности. Кончив, он еще некоторое время не отпускал мою руку.

– Кстати, теперь мы близнецы. – Напоследок он ущипнул меня за мизинец и потянул вниз воротник рубашки, чтобы показать мне свой шрам от сигареты: поблекший след под левой ключицей, который время превратило в неровный овал. Мой ожог тоже зажил и принял форму луны во время затмения: темно-красный полумесяц на фоне белого круга.

Эйден привел свою одежду в порядок и встал, собираясь уходить, словно мы только что обстряпали выгодное дело. Может, так он и видел случившееся, однако потом вдруг вернулся к кровати. После того как я надела пижамную рубашку, он наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Мне очень понравилось, Беатрис. Спасибо.

Я чуть было не поблагодарила его в ответ, поскольку он доверил мне нечто весьма личное. Меня поразило, что после такого ранения Эйден вообще способен расслабиться. Я не испытала и малой доли пережитого им, а мне до сих пор снились кошмары. О том, как меня похищают. О том, как я заблудилась в лесу. О Мину. Снился хруст гравия, выстрел. Когда я просыпалась от звука шагов мордоворотов по подъездной дороге или от хлопка входной двери, сердце выпрыгивало из груди, и приходилось садиться и выравнивать дыхание. Как же Эйдену удается функционировать после всего того, через что он прошел? Просыпается ли он посреди ночи, чувствуя, как на него давит чудовищный груз? Но об этом я не спросила, потому что не хотела знать. Боялась, что он скажет: да, от этого кошмара тебе никогда не избавиться.

В июле, вскоре после того, как у Нестора состоялся ежемесячный разговор с отцом по видеосвязи, Исабель снова позвала нас на первый этаж, но вместо столовой отвела на кухню. От дверей были видны плита, раковина и большой разделочный стол в центре. По одну сторону от двери стоял холодильник, по другую – шкаф с подъемником и встроенный стол с книжной полкой. Романами Исабель, может, и не интересовалась, но у нее было множество кулинарных книг.

– Посмотри рецепты, приготовишь что-нибудь, – сказала она мне и повернулась к Нестору: – Тебе пора поговорить с отцом.

Когда она уводила мальчика, тот помахал мне. Я улыбнулась и тоже помахала ему, но сердце забилось в груди, как выброшенная на берег рыба. Это выбивалось из заведенного распорядка: Исабель никогда не предлагала мне что-нибудь приготовить, кроме того раза, когда я помогала ей с рождественским ужином.

Потом я услышала, как кто-то расхаживает туда-сюда по фойе. Поскольку Исабель привела меня на кухню, чтобы посмотреть рецепты, я сняла с полки одну из книг и открыла ее, но невольно прислушивалась к звукам, доносившимся снаружи.

В фойе ходил, скорее всего, Лазло: шаг у него был шире, чем у Густава. Потом открылась наружная дверь и вошел кто-то еще. Я решила, что это Густав, но Лазло вдруг сказал:

– Туалет дальше по коридору. С правой стороны.

С чего бы ему напоминать Густаву, где туалет?

Я выбралась из-за стола и прокралась к двери, гадая, кто еще находится в доме. Мимо кухни прошел незнакомый мужчина в синей рубашке с воротником на пуговицах и в брюках хаки. На мгновение мы встретились глазами, и я ощутила тот же прилив надежды, что и при появлении стоматолога. Но потом вспомнила слова Исабель: «Все, кто приезжает сюда, работают на Них» – и поспешно вернулась к столу, взяла кулинарную книгу и попыталась сосредоточиться на ней.

– Это компьютерщик, – произнесла Исабель от двери.

Как ни странно, она вроде пыталась меня успокоить, хотя я и правда стиснула края книги рецептов до белизны в костяшках пальцев.

Когда незнакомец вышел из туалета, Исабель, видимо, отвела его в столовую, потому что я услышала, как разъехались и снова сошлись большие двойные двери. Густав и Лазло несколько минут шептались в фойе, затем ушли, хлопнув входной дверью.

Снаружи захрустели гравием шины джипа. Обычно, когда мордовороты уезжали, я уже была наверху. Исабель еще ни разу не оставляла меня на кухне одну. Решила, что мне можно доверять? Или просто забыла про меня?

Меня подмывало порыскать по всему дому, но я не хотела попасться, поэтому осмотрела только коридор за кухней. Там находился, как и было сказано, туалет, а еще кладовка, в основном наполненная, как мне показалось, коробками с продуктами. Ни одну из них не удалось бы открыть незаметно: даже канцелярского ножа нигде рядом не завалялось.

Проходя на обратном пути мимо туалета, я увидела то, что с трудом могла осмыслить: на краю раковины лежал мобильник. Незнакомец, посещавший туалет, забыл свой телефон. Если только это не ловушка. Проверка. Способ выяснить, можно ли мне доверять. Мобильник наверняка запаролен. Или оснащен сигналом тревоги. Тут явно что-то подстроено.

Я юркнула внутрь и закрыла за собой дверь, будто просто пошла в туалет. И потянулась к телефону. Шрам от ожога на тыльной стороне кисти почти выполнил свое назначение: увидев его, я заколебалась, и рука зависла над телефоном. Если меня поймают, произойдет ужасное. Однако ужасное уже произошло с Мину, невинным ребенком. Лучше уж заслужить тот кошмар, который со мной происходит.

Я взяла в руки мобильник впервые с той минуты, как села в машину к Талии. Это был не смартфон: ни приложений, ни интернета. В записной книжке всего пять контактов, каждый обозначен единственной буквой: A, Б, K, С, В.

Во рту у меня пересохло, и я положила телефон на место, после чего приоткрыла дверь. Уж слишком я боялась, что меня подставляют. Однако в коридоре никого не было, и голосов я не слышала. Тогда я снова закрыла дверь и заперла замок, надеясь, что почувствую себя в относительной безопасности, но стала только больше нервничать: на втором этаже я нигде не могла запереться изнутри.

Я села на унитаз, опасаясь, что дрожащими руками случайно нажму на кнопку вызова. Сначала я убедилась, что смогу потом стереть информацию о звонке: пролистала в конец списка исходящих вызовов и действительно нашла соответствующую кнопку. Удалила строчку с последним вызовом, чтобы удостовериться, что никаких следов не остается. Если только это не одноразовый мобильник, любой совершенный мною звонок отразится в детализации вызовов, но с телефона я могу удалить запись о нем.

Нужно было звонить сейчас, пока меня не поймали. Но кому? Я не знала, работает ли здесь служба спасения. Да и вообще не знала, где это «здесь», а поскольку звонок будет с мобильного телефона, диспетчер не сможет отследить мое местонахождение. Я представила себе, как воспримут мои слова: «Не знаю, где я. Зимой тут темно и холодно, а вокруг много сосен».

Экран телефона потух. Я снова включила его.

Нервозность мешала ясно думать, и спокойствию отнюдь не способствовало, что в памяти не осталось ни одного телефонного номера. Я пользовалась мобильником слишком долго и разучилась запоминать номера. К тому же я не относилась к тем счастливчикам, чьи родители всю жизнь сохраняют номера, затверженные детьми наизусть еще в садике. Единственный номер, который засел в голове, – пиццерия времен учебы в колледже: дешевое заведение, работавшее допоздна, где можно было заказать доставку в общежитие. Телефон пиццерии размещали повсюду: на радио и телевидении, на билбордах, в соцсетях. К концу первого курса эти цифры навсегда врезались мне в память. Без всяких усилий я набрала номер на клавиатуре и нажала на кнопку звонка. Послышались два гудка, потом мне ответили:

– Пиццерия «Челнок». Что желаете заказать?

– Мне нужна помощь. Меня похитили, и…

– Что?

Я боялась говорить громче шепота, но на заднем плане в трубке было слишком шумно. Скрючившись, чтобы приглушить голос, я повторила свои слова.

– Похитили? Слушайте, вам нужно звонить в девять один один.

– Не могу. Я не знаю, где нахожусь, и это буквально единственный телефон, который я помню. Пожалуйста, не вешайте трубку. Меня похитили, и…

Я прижала телефон к груди и прислушалась. Это наверху ходят или возле двери? Я уставилась на дверную ручку, ожидая, что она задергается. Но ничего не произошло, и я снова поднесла телефон к уху.

– …И перестаньте хулиганить, – говорил парень из пиццерии.

– Пожалуйста. Клянусь вам, это не розыгрыш. Я не могу позвонить в полицию, потому что не знаю, где меня держат. Можете передать сообщение кому-нибудь? Меня зовут Беатрис Медоуз. Меня похитили в Канзас-Сити. Это легко проверить. Беатрис Медоуз.

На протяжении мучительной минуты динамик был явно прикрыт рукой, и я услышала, как говорит кто-то еще. Коллега. Я прижала ухо к двери туалета, прислушиваясь к звукам снаружи.

– Беатрис Медоуз? – наконец уточнил парень из пиццерии.

– Да, это я. Клянусь, что не разыгрываю вас.

– Черт знает. Может, и развод, – произнес рядом его коллега.

– В интернете сказано, что вы пропали, а не похищены. Пишут, что мать сообщила о вашем исчезновении.

Синтия сообщила о моем исчезновении. Она хватилась меня.

– Мачеха, – уточнила я. – Поверьте, на самом деле меня похитили. Пожалуйста, попробуйте связаться с моей мачехой. Можете записать мои слова?

– Ну ладно.

– Меня похитила женщина по имени Талия в серебристом «мерседесе». Возле кофейни на Антиок-роуд в Прейри-Виллидж. Мою мачеху зовут Синтия Рейнс…

– Это сказано в статье.

– Если бы вы могли найти ее и связаться с ней…

– Вы не знаете ее номера телефона?

– Черт, да я и сам не помню никаких номеров, – засмеялся другой сотрудник. – Кроме этого.

– Моя мачеха живет в Сан-Диего.

– И вы хотите, чтобы я нашел ее?

– Прошу вас. – Я заплакала.

– Хорошо. Попробую найти ее и сообщить, что вас похитили.

– Мне нужно закругляться, пока Они не выяснили, что я кому-то звонила.

– А вы… вы в безопасности? – осведомился парень из пиццерии.

– Вообще-то нет.

– Перезвоните?

– Если смогу. Пожалуйста, не пытайтесь набрать этот номер, иначе Они узнают, что телефон попал ко мне в руки.

– А я и не смогу. Номер скрыт. Меня зовут Уэнделл.

Его коллега снова засмеялся и сказал:

– Уэнделл Лох.

– Спасибо вам огромное, Уэнделл. Пожалуйста, сообщите кому-нибудь. Прошу вас.

Я нажала на отбой и прислушалась к тишине в доме. Потом удалила информацию о вызове из списка исходящих, стерла свои отпечатки с телефона и положила его на раковину в точности на то же место, откуда взяла. Я думала, что телефонный звонок свяжет меня с миром хотя бы тонкой ниточкой, но теперь чувствовала себя еще более одинокой. Нужно было убираться подальше от мобильника, как от бомбы, которая взорвется, если меня обнаружат рядом с ней. Я посмотрелась в зеркало. Глаза красные, из носа течет. Если Исабель застанет меня в таком виде, наверняка заподозрит неладное.

В коридоре никого не было, и я поспешила в кухню, где принялась брызгать в лицо холодной водой, пока не успокоилась. Потом села за стол и снова начала перелистывать кулинарную книгу. Приближался день рождения Садика, а у Нестора он уже прошел. Если не заикаться Исабель, что я хочу устроить праздник, она может позволить мне приготовить что-нибудь особенное. Кокосовый торт, решила я. И ягненок: там был рецепт таджина из ягненка. Я записала номера нужных страниц в небольшом блокноте.

Если верить часам над раковиной, я изучала кулинарные книги еще как минимум час, прежде чем двери столовой открылись. Исабель вошла в кухню и направилась прямо к панели интеркома. Она собиралась нажать на кнопку, связывающую кухню с моей комнатой, когда я перевернула страницу.

– О господи! – Она резко обернулась ко мне, прижимая руку к груди. – Забыла, что ты здесь. Он готов идти наверх.

Я направилась в столовую, но тут входная дверь распахнулась и в дом с раздраженным видом ввалились Густав и Лазло.

– Что вы здесь делаете? Разве вы не должны увезти его? – разозлилась Исабель.

– В чем дело? – В дверях столовой стоял незнакомец, а позади него маячил Нестор.

– Готов ехать? – осведомилась Исабель у парня.

– Конечно.

– Ты должен был позвонить нам, – буркнул Густав.

– Я собирался, но, видимо, где-то выронил телефон.

– Ты совсем дебил? – задала Исабель свой любимый вопрос.

Лицо незнакомца исказилось от страха.

– Где телефон? – гаркнул на меня Густав. – Я, на хрен, шею тебе сверну.

– Какой телефон? – Я надеялась, что моего страха достаточно, чтобы замаскировать ложь.

– Где вы оба были? – спросила Исабель у мордоворотов.

– Он захотел кофе, – пробормотал Лазло.

– Это ты взяла его телефон? – повернулась Исабель ко мне.

– Как… как я его взяла бы?

Два мордоворота двинулись ко мне. Лазло прошел мимо, но Густав схватил меня за плечи и притиснул к стене. Наверно, можно было попытаться снять с себя подозрение, но от ужаса я не могла выговорить ни слова, ведь, допусти я малейшую оплошность, меня бы убили. И Нестора с Садиком, вероятно, тоже. Так что я просто застыла, как олень в свете фар, пока Густав тряс меня со такой силой, что чуть шею не свернул.

– Ты оставил его в сортире, – буркнул Лазло, выходя из туалета с мобильником в руке.

– Ты брала телефон? – Вблизи Густав пах мылом, одеколоном и кофе. А я почему-то думала, что он пахнет смертью.

– Я даже не знала, что он там, – пролепетала я.

Исабель вроде бы поверила мне, ведь она считала, что я все время сидела в кухне и листала кулинарные книги.

Проверив журнал звонков и не найдя недавних исходящих, которые могли бы уличить меня, Лазло сунул телефон в руку незнакомцу и проворчал:

– Больше не лажай.

– Сам виноват, – ткнула Исабель пальцем в Густава. – Вечно косячишь. – После того как мужчины ушли, она повела нас с Нестором наверх и на ходу предупредила: – Скоро пришлю ужин.

Примирительный, предсказала я про себя.

– Как ты? – спросила я Нестора, когда мы поднимались по лестнице. Он выглядел выжатым как лимон.

– Нормально, – ответил мальчик, но, когда мы входили с лестницы на этаж, я увидела у него на руке бинт. Что с ним сделали? Прежде чем я успела спросить об этом Исабель, она закрыла за нами дверь; звучно щелкнул замок.

Садик выскочил из класса и выдохнул:

– Вернулись. – Пока нас не было, он смотрел в окно на передний двор.

– Да, вернулись, – кивнула я. – Давайте отдохнем перед ужином.

Садик удалился в свою комнату, а я пошла следом за Нестором к нему. Мы вместе размотали бинт у мальчика на руке и посмотрели, что под ним. Там обнаружился разрез длиной сантиметров пять, стянутый пластырем-бабочкой.

– Что они с тобой делали? – спросила я.

– Не знаю, мне не разрешили смотреть. Тот человек, которого привезли, с чем-то там возился.

– Мне сказали, что он компьютерщик.

Нестор пожал плечами. Я очень осторожно ощупала двумя пальцами рану и ощутила под кожей маленький предмет, прямоугольный со скругленными углами, размером примерно с сим-карту, но толще. Что же там такое? К моему ужасу, мозг упорно искал параллели с судьбой Мину: девочку прошили пулей, а теперь что-то вшили в руку Нестора.

Август 2019 года

После провалившейся попытки побега я так и не возобновила ведение календаря. Порой спрашивала Эйдена, какой сегодня день, но не всегда записывала число. В глубине души я уверилась, что следить за датами не имеет смысла. Если мне не суждено покинуть это место, какая разница, сколько я здесь нахожусь? Но одним августовским утром Исабель позвонила по интеркому в классную комнату.

– Приведи мальчишку вниз, – велела она.

– Которого? – уточнила я, как делала каждый раз.

– Мексиканца. – Мексика, Венесуэла – ей было все едино.

– Как одеть?

– В дорогу.

– В смысле? – удивилась я, но ответа не последовало.

Я замерла лицом к интеркому и спиной к мальчикам, пытаясь успокоиться. Сердце металось в груди, ища убежище. Но убежища не было. Когда я повернулась, Нестор неотрывно смотрел на меня; белки глаз ярко контрастировали с темной радужной оболочкой.

– Идите к себе. Оба. Немедленно.

Они послушались, что для Садика было редкостью, и я заперла за ними двери: бессмысленное действие, учитывая, что Исабель легко откроет засовы, но это хоть немного оттянет неизбежное.

Однако я не собиралась вести Нестора на казнь, поэтому принесла единственное доступное мне оружие – стул – и села в коридоре возле комнаты мальчика.

Через несколько минут дверь на лестницу распахнулась. Исабель обогнула угол, за ней шли мордовороты. Мне так и не удалось понять, зачем они находятся в доме в тот или иной день. Доставляют продукты. Или новых жертв. Или смерть.

– Что ты делаешь? – спросила Исабель.

– Говорил же, с этой стервой будут проблемы, – прошипел Густав. – Дай мне разобраться с ней.

– А я говорила, чтобы ты заткнулся.

Я вскочила и схватила стул, намереваясь замахнуться на Лазло, но у него были слишком длинные руки, и у меня ничего не вышло. Когда он вырвал у меня стул, Густав схватил меня за шею и дернул вверх, так что пришлось встать на цыпочки. Я вцепилась ему в руку, стараясь отодрать ее, но он лишь сильнее стиснул мне шею, так что я едва могла дышать.

– Угомонись, – бросила мне Исабель. – Пацан едет домой.

– Я тебе не верю, – задыхаясь, прохрипела я из-под руки Густава. В ушах стучала кровь, и я уже начала терять сознание.

– Отпусти ее, – сказал Лазло.

Колени у меня подогнулись, и увеличившийся вес заставил Густава разжать руки. Высвободившись, я припала к двери, кашляя и пытаясь обрести равновесие. Лазло без малейшего усилия поднял меня, перекинул через плечо и понес куда-то, будто ребенка. Я пыталась сопротивляться, но он притащил меня в мою комнату и бросил на кровать.

– Не смей, – раздался от двери голос Исабель. – Пока еще я здесь главная.

– Я ее не обижу. Мы просто немного поболтаем.

Я села, пытаясь решить, что делать. Бежать назад к двери Нестора невозможно, поскольку Густав загораживает дорогу. В комнате нет ничего, чем можно было бы отбиваться от Лазло, кроме книг. Я попыталась вспомнить, чему учат на курсах самозащиты: например, вдавить большой палец в глаз нападающему. Но Лазло на меня не нападал, просто сидел рядом, стиснув одной рукой оба мои запястья. Потом он обхватил меня за плечи, возможно намереваясь утешить, но мне стало еще страшнее. Казалось, он вполне способен убить меня голыми руками и, возможно, имеет в этом большой профессиональный опыт.

В таком положении его кобура соприкоснулась с моим плечом. Не держи он мои руки так крепко, я бы обязательно попыталась дотянуться до пистолета – настолько я перепугалась, распалилась и отчаялась.

– Обещаю тебе, что мы не собираемся никого убивать, – сказал Лазло. – Мы везем мальчишку в аэропорт. Даю слово. Помнишь, ему вшили в руку маячок?

– Это маячок? – Я ухватилась за соломинку надежды.

– GPS-трекер. Его активируют после того, как парень покинет дом, чтобы отец мог отследить его местонахождение. Так родители узнают, что он едет домой. Я уже видел такое.

– Вы засунете его в сумку? – спросила я.

– Да, потому что…

– Не надо в сумку. Раз Нестор едет домой, просто завяжите ему глаза, пока он не сядет в самолет.

– Тебя не спрашивают! – рявкнула Исабель.

Видимо, мой отчаянный вид все-таки возымел действие, потому что Лазло уступил:

– Ладно. Не в сумку. Повязка на глаза, и пусть едет на заднем сиденье.

Несмотря на его слова, я понимала: они сделают так, как захотят. Он наконец отпустил меня, но потом схватил за плечо и повел назад к комнате Нестора.

По приказу Исабель я отперла дверь. Когда я распахнула ее, мальчик уже ждал. Исабель велела одеться «в дорогу», и, что бы это ни значило, Нестор выбрал костюм с галстуком. Глаза у него были красные и опухшие, темно-синяя шерсть оттеняла бледность лица. Я не знала, много ли он слышал из разговора в коридоре и к чему приготовился, и попыталась ободряюще ему улыбнуться, но ничего не вышло. Я ведь не знала, правда ли его везут домой, как утверждала Исабель.

– Estoy listo, – произнес Нестор и прерывисто выдохнул. – Я готов.

Потрясенная такой храбростью, я еле сдержала слезы.

Мы попрощались там же, в коридоре: проникновенное рукопожатие от Садика, объятия от меня. Нестор очень вырос с тех пор, как приехал сюда. Стал мне почти по плечо.

– Я не забуду тебя, Беатрис Медоуз, – прошептал он мне в ухо.

– Я тоже тебя не забуду.

Потом Лазло взял мальчика за руку и повел к лестничной двери.

Через окно класса мы с Садиком наблюдали, как Нестор идет к джипу между двумя мордоворотами. Руки ему стянули спереди, глаза завязали чем-то вроде кухонного полотенца. Из-за этого казалось, что его ведут на расстрел. После того как Нестор сел на заднее сиденье джипа, Лазло обернулся к дому и на мгновение встретился со мной взглядом.

Когда машина тронулась, у меня хлынули слезы. Я рыдала так отчаянно, что запросто могла притворяться, будто не замечаю слез Садика. На ужин Исабель приготовила наше любимое лакомство – вафли со взбитыми сливками. Я пыталась улыбаться и вести себя так, словно верила, что Нестор едет домой. Иначе пришлось бы отобрать у Садика надежду, что он тоже когда-нибудь вернется к нормальной жизни.

Первые несколько месяцев после отъезда Нестора прошли тяжело. Беспокойство за воспитанника не утихало, и его отсутствие постоянно напоминало, что я заперта в этом доме уже два года. Без Нестора я страдала от одиночества, несмотря на присутствие Садика. Хотя подросток уже не проявлял враждебности, как вначале, я сомневалась, что мы когда-нибудь сблизимся так же, как с Нестором.

Когда Садик бывал не в духе, я заставляла себя оставаться доброй и приветливой: в конце концов, он всего лишь ребенок, хоть ему вроде бы исполнилось четырнадцать лет. Он нуждался в друге, готовом выслушивать взбалмошное хвастовство его высочества или утешительно похлопывать его по спине, когда он предавался самой угрюмой тоске. Я изучила, как выглядит юношеская хандра и как с ней справляться. Когда Садик совсем уходил в себя, мне приходилось пробиваться к нему, поддразнивая и подшучивая, чтобы вытащить парня из мрачного уныния. И собственное уныние тут только усложнило бы задачу.

Эйден старался не появляться, если Садик куксился, но в другие дни они до заката играли в футбол на заднем дворе. Когда-то Исабель возражала против этого, а теперь только время от времени отпускала в адрес Эйдена ехидные замечания вроде: «Если у тебя найдется время между футбольными матчами».

Однажды, когда они играли во дворе, Исабель вызвала меня в кухню. Я ожидала мелких придирок или требования выйти в носках понаблюдать за Садиком, чтобы Эйден мог вернуться к работе. Но вместо этого она поставила меня у разделочного стола возле раковины и села в уголок с кулинарными книгами.

– Меня не будет несколько дней, – сообщила она. – Стряпня ложится на тебя.

– Ладно.

– В мое отсутствие Эйден будет за главного. Не пытайся его провести. Тебе, конечно, кажется, что он к тебе неровно дышит, но это не значит, что он готов нарушить правила.

– Ладно, – повторила я, явно вызвав у нее раздражение. Но что тут еще скажешь: она отдавала приказы, я по большей части исполняла их.

– Расскажи мне, что ты усвоила насчет своего положения.

Меня словно вызвали к доске в воскресной школе, которую я посещала, только когда жила у приемных родителей. Детей по очереди спрашивали, какие уроки они вынесли из фрагментов Писания, изученных на этой неделе, но любой мой ответ оказывался неправильным.

– К чему этот экзамен?

Исабель угрожающе посмотрела на меня, и я поспешно отчиталась:

– Урок номер один: задавать вопросы бессмысленно. Урок номер два: если буду выполнять свою работу, меня не тронут. Урок номер три: если не буду выполнять свою работу, меня пошлют в место похуже. Урок четыре: если я сбегу, то умру в лесу.

– Лучше, чем я ожидала. Пока я в отъезде, станешь готовить еду для себя и детей. Эйден тоже может есть с вами, если захочет.

– Для мальчика, – поправила я.

– Что?

– Ты сказала «для детей», но тут только Садик.

– Для детей. Везут еще одного.

– Ох. – К этому я не была готова. Мне не приходило в голову, что, забрав Нестора, Они пришлют нового ребенка. После Мину никого не привозили.

– Теперь отведи…

– Погоди. Они привезут нового ребенка до твоего отъезда или когда тебя не будет?

– Как там насчет того, что бессмысленно задавать вопросы? – напомнила Исабель.

– Но сейчас это очень даже осмысленно. Чтобы я могла выполнять свою работу.

– Новый ребенок должен быть здесь завтра вечером.

– Ладно.

– Теперь отведи пацана наверх. Скоро пришлю ужин.

За столом я сидела напротив Садика, размышляя над новостью, пока он не заметил мою задумчивость. Обращать внимание на других людей и интересоваться чужим настроением он научился совсем недавно. Как ни горько, потребовалась общая трагедия, чтобы выдернуть принца из эгоистического пузыря.

– Что-то случилось? – спросил он. – Я же вижу.

– У нас будет новый… сосед. – Я запнулась, не сразу сообразив, как назвать очередного заложника.

– Мальчик или девочка? Сколько лет?

– Бессмысленно спрашивать, потому что я ничего не знаю. – Как ни противно, я невольно повторила слова Исабель.

– А скоро?

– Завтра вечером. Больше мне и правда ничего неизвестно.

– Надеюсь, привезут мальчика, – вздохнул Садик.

На следующий день после ужина, когда я составляла посуду в подъемник, Садик закричал:

– Приехали!

Я подскочила к окну и выглянула наружу. На подъездной дороге был припаркован джип с выключенными фарами и работающим мотором.

Оттуда вышли Лазло и Густав и вытащили с заднего сиденья двоих пассажиров. Больше ничего не удалось рассмотреть. Один из приехавших был маленького роста – ребенок, – но другой высокий. Еще один мордоворот или второй заложник?

– Фу. Кажется, девчонка, – поморщился Садик.

Интерком щелкнул.

– Запри его в комнате и встречай нас у лестницы, – велела Исабель, сделав особое ударение на слове «запри».

– Зачем меня запирать? – обиделся Садик. – Я не доставлю проблем.

– Чем меньше сталкиваешься с мордоворотами, тем лучше. – Моя установка осталась прежней: по возможности держаться подальше от мордоворотов. Когда-то я рассматривала возможность наладить отношения с Лазло, но потом он вместе с подельником убил ребенка и я поняла, что и со мной он запросто сделает то же самое.

Несмотря на возражения Садика, я отвела его в комнату и заперла дверь, после чего пошла встречать Исабель у выхода на лестницу. Раздались приближающиеся шаги, но людей было явно больше, чем я ожидала, из чего можно было заключить, что четвертый вышедший из машины – тоже заложник.

Как только Исабель отперла дверь, Густав и Лазло ввели в коридор двух моих новых подопечных: маленькую девочку и женщину. Обе были со связанными руками и черными мешками на головах. Я не произнесла ни слова: меня наконец выдрессировали не задавать вопросов.

– Клянусь, если эта сучка сегодня хоть пикнет, я ее отметелю, – пригрозил Густав, зыркая на меня.

– Размечтался. Брысь на первый этаж. – Исабель жестом прогнала его, и он послушно направился к двери на лестницу.

Перочинным ножом Лазло разрезал стяжки у заложников на запястьях, но мешки снимать не стал. Потом Лазло с Исабель ретировались, оставив меня принимать новых подопечных.

– Не бойтесь, – сказала я им, услышав, как запирается дверь. – Можете снять мешки.

Обе заложницы не пошевелились, поэтому я подошла и первым делом сняла мешок с головы девочки. Она оказалась азиаткой, лет восьми-девяти. Черные волосы были коротко подстрижены и даже не взъерошились под мешком. Малышка удивленно заморгала, глядя на меня, и повернулась к своей спутнице, шепча ей что-то по-китайски. Ну конечно, язык, которого я почти не знаю. Я мысленно записала в список подарков на Рождество учебник китайского.

– Не бойтесь, – повторила я и осторожно потянулась к мешку на голове женщины. Она тоже была китаянкой, причем в возрасте, с полуседой головой. Раньше взрослых не привозили, но эти двое были, кажется, вместе. Как единое целое.

Я произнесла речь, которая стала для меня обычной: как меня зовут, чем я здесь занимаюсь и что я не похититель. Сказав это по-английски, я, насколько могла, повторила то же самое по-китайски.

– Nǐ ǎho. ǒW jiào Беатрис. Nǐ jiào shénme míngzì?[24] – Было невежливо обращаться так к человеку старше меня, но я не знала, как сказать иначе.

Женщина представилась как Ли Сюэ, а девочка удивила меня, сказав:

– Ван Цзя И, но английский звать меня Джеки. Как Джеки Кеннеди.

Она выглядела испуганной, но сумела улыбнуться, когда мы коротко поклонились друг другу. Потом я отвела их по коридору в бывшую комнату Нестора: мне никак не удавалось смириться с мыслью, что кого-то поселят в жилище Мину.

Я подумывала предложить Ли Сюэ собственную комнату, но, увидев, как новенькие вдвоем стоят возле кровати, пока я показываю, где лежат банные полотенца и туалетные принадлежности, решила, что им будет лучше вместе. Я не знала, кем они друг другу приходятся, но в том, как женщина встала между мной и девочкой, уловила заботливое желание защитить ребенка.

Ли Сюэ была в серых брюках и лавандового цвета блузе, помятой во время поездки, а Джеки – в школьной форме, на вид дизайнерской, и дорогих туфельках, на руке сверкал браслет с бриллиантами. Исабель еще не прислала для пленниц одежду, так что я принесла из своей комнаты пижаму для женщины, а потом показала новым подопечным вещи Нестора, которые он носил в первое время: они были примерно такого размера, какой требовался Джеки.

С помощью своего проржавелого китайского и нескольких жестов я объяснила, что отправлю их одежду в стирку. Я ждала в коридоре, пока женщина не вынесла вещи, аккуратно сложенные и перекинутые через руку.

Я поклонилась ей и закрыла дверь. Постояла немного в нерешительности и задвинула засов. Я не боялась Ли Сюэ, но было непривычно, что рядом со мной находится другой взрослый человек. Незнакомка.

– Беатрис! Эй! – окликнул меня Садик через дверь.

Был соблазн проигнорировать его, но парень имел полное право узнать, что происходит. Я же не Исабель.

– Девчонка, да? – спросил он, когда я открыла дверь.

– Да. И с ней женщина. Ты увидишь их утром.

– Женщина? Прямо взрослая? Как ты?

– Старше меня. Даже старше Исабель.

– Очень странно, – поежился Садик.

– Все будет хорошо.

Относя грязную одежду в прачечную, я убедилась, что мои новые гости из богатой семьи. Мятая лавандовая блуза оказалась шелковой и от Гуччи. Идеально сшитая школьная форма была с торговой маркой «Дольче и Габбана».

В тот вечер, улегшись спать, я попыталась вытащить из памяти все осколки китайского, которые знала. Chī – это «есть» или «еда»? Утром мне придется разговаривать с новыми подопечными. И хорошо бы выяснить, кто такая Ли Сюэ. Если она здесь для того, чтобы заботиться о Джеки, то какова моя роль?

Утром Исабель прислала обыкновенный завтрак, но с учетом двух новых персон: яйца бенедикт с семгой, которую Садик предпочитал ветчине, шоколадные круассаны и фруктовый салат.

Чтобы не заставлять Джеки и Ли Сюэ выходить в столовую в чужих пижамах, я подкатила тележку к их комнате. Обе уже проснулись и с беспокойством ждали дальнейшего. Кажется, на завтрак они не рассчитывали, потому что явно удивились, увидев меня с тележкой. Когда через полчаса я вернулась за посудой, оказалось, что один круассан слегка надкушен, от яйца бенедикт отхватили кусочек и выплюнули, а из фруктового салата только выковыряли кусочки дыни.

– Проголодаются – съедят что дают, – проворчала Исабель, когда я попросила для новеньких чего-нибудь другого.

– Будь это твоя бабушка, ты бы ее накормила?

– Моя бабушка умерла.

Обед также не пришелся по вкусу новым гостьям. Я не винила их: Исабель готовила еду, которая казалась вкусной разве что бездомной девушке из Канзаса. Нестор со временем привык к ее стряпне, а Садик так наголодался в предыдущем месте заточения, что не брезговал даже свининой. Но наша пища очевидно не соответствовала вкусам китайской клиентуры бренда «Гуччи». Даже если они и были знакомы с западными блюдами, есть их они не хотели. Пленнику важна каждая мелочь, которая напоминает о доме.

Перед ужином, ввиду моей будущей роли заместителя шеф-повара, мне позволили спуститься на первый этаж и приготовить для китаянок что-нибудь другое. В кладовке у Исабель обнаружилось не очень большое разнообразие продуктов. Ни соевого соуса, ни кунжутного масла, ни перца чили – ничего близкого к китайской кухне. Я удовлетворилась тем, что в дополнение к ужину, который соорудила для нас с Садиком, отварила рис и обжарила в масле яйца с помидорами.

Пока я хлопотала у плиты, Исабель с безучастным видом сидела на стуле в дверном проеме. Электрошокер лежал у нее в кармане, но вряд ли она успеет его выхватить, если я на нее наброшусь. Меня раздражало, что эта мысль вызывает у меня сопротивление. Почему бы мне не напасть на Исабель? Кто она мне? Чем заслужила мое снисхождение, кроме того, что помогала держать меня в плену? Даже не помогала: она и была моей тюремщицей. Запирала двери. Силой навязывала правила.

И все же я ничего не сделала, потому что в голове еще не утихла дискуссия с самой собой, начатая после неудачной попытки побега. Нельзя просто убежать и попросить помощи. Даже если я вспорю Исабель горло кухонным ножом, которым режу помидоры, каким-то образом найду ключи от ее машины и уеду, здесь останется Эйден, который может позвонить мордоворотам. А даже если не позвонит, откуда мне знать, когда они тут появятся. Планирование побега напоминало попытки собрать кубик Рубика, что мне никогда не удавалось.

Хотя дверь я не заперла, Джеки и Ли Сюэ сидели в своей комнате. К моему облегчению, они съели рис и поджарку. Но самое удивительное, что Садик вызвался пойти забрать у них тарелки. Конечно, ему хотелось поглазеть на новеньких, но, раз уж он согласился попутно помочь мне с уборкой, я охотно разрешила.

На следующий день я составила перечень необходимых покупок и, спустившись на кухню готовить еду, отдала список Исабель, попросив приобрести все это как можно скорее, особенно китайско-английский словарь. Я сочувствовала новичкам: должно быть, ужасно застрять в чужом месте, когда толком даже не можешь общаться со своими тюремщиками.

– Не понимаю, зачем они прислали старуху, – пробормотала Исабель, проглядывая мой список. Хотя она намеревалась построить утвердительную фразу, в ней звучало любопытство, которого она обычно не проявляла.

– Но ее забрали совсем не случайно, верно?

– В каком смысле?

– А в таком, что Ли Сюэ могли убить. Как поступили с водителем и телохранителями Нестора.

Она подняла на меня глаза и нахмурилась. Было заметно, до чего ей хочется задать вопрос, и я не стала ее мучить.

– Он сам мне рассказал. Нестора похитили по пути в школу и застрелили его водителя и охранников. И раз Ли Сюэ не убили, а привезли вместе с девочкой, значит, на этот счет существует некая договоренность. Видимо, было условлено, что она будет сопровождать Джеки.

Изабель крякнула и недовольно потрясла головой. Слишком много информации.

– Начиная с четверга ты будешь ответственной за приготовление еды, – сообщила она.

– Откуда мне знать, когда четверг. – Я никогда не упускала случая попенять, что она держит от меня в тайне календарь и время.

– Сегодня вторник.

– Значит, ты уезжаешь послезавтра?

– Да, но, как я уже говорила, не думай, что сможешь провести Эйдена. Он приветливый, но не тупой и следует приказам.

– Знаю. Все останется по-прежнему, просто тебя не будет несколько дней.

Все и оставалось по-прежнему, кроме того, что у Эйдена был код от двери, а я, по его же признанию, «ужасно» ему нравилась. Такими размышлениями голова у меня была забита под завязку.

В четверг утром Эйден пришел на время вывести меня из узилища, чтобы я могла приготовить завтрак. Когда мы спускались по лестнице, я позволила ему держать меня за руку, а сама тем временем гадала, как воспользоваться тем, что сейчас он мой единственный тюремщик, и с чего начать. Эйден как будто услышал мои мысли и провел большим пальцем по шраму от ожога у меня на руке, словно напоминая о необходимости вести себя хорошо.

В кухне я первым делом занялась тем, о чем уже и не мечтала: сварила кофе. Потом поставила рис для Джеки и Ли Сюэ и принялась смешивать тесто для вафель.

– У нас будут вафли? – спросил Эйден, слегка прислонясь ко мне, словно мы готовили завтрак вместе.

– А что меня остановит? Хочу вафель, и все тут.

– Неделька предстоит офигенная, да?

– Кстати говоря, еще я хочу бекона. Как мне убедить тебя принести бекон?

Он засмеялся и помотал головой.

– Она убьет меня, если я позволю тебе готовить бекон у нее в кухне на ее понтовых сковородках.

– Но почему?

– Черт знает. Думаю, она ненавидит его запах. Я однажды попросил бекона, а она посмотрела на меня так, словно я потребовал зажарить енота.

Интересно, он забыл или просто решил не упоминать, что я здесь против своей воли? Какой уж тут бекон, когда я готовлю завтрак в одних носках в доме с запертыми дверьми. Наверно, забыл, потому что впервые с Рождества ел на втором этаже вместе с Садиком и мной. Отнеся рис и копченую семгу Джеки и Ли Сюэ, я вернулась в столовую, где Эйден выдвинул для меня стул и картинным жестом поднял крышку над моей тарелкой. Приятно, когда так поступает твой бойфренд. Не то чтобы Райли делал что-то подобное. И не то чтобы Эйден был моим бойфрендом.

– Ты, случайно, не знаешь китайского? – спросила я, сделав большой глоток кофе. – Раз уж ты говоришь по-арабски.

– Ни слова.

– Его арабский… – Садик изобразил жест, означающий посредственность.

– У меня хороший арабский, – возразил Эйден.

– Слишком старомодный.

– Просто я выражаюсь вежливо.

Садик закатил глаза.

– Так откуда ты знаешь арабский? – поинтересовалась я у Эйдена.

– Позже расскажу.

– Когда я познакомлюсь с новой девочкой? – спросил Садик. – Я прихожу за посудой, а она прячется в туалете.

– Познакомишься, когда она сама захочет выйти.

Я понятия не имела, когда это случится. Хотя я вернула китаянкам их чистую одежду, Джеки в основном носила старые вещи Нестора. В то утро на ней были его брюки хаки и футболка.

– Мне скучно, – пожаловался Садик.

– Давай я расскажу тебе про очень увлекательный предмет под названием геометрия.

Он застонал и оттолкнул стул от стола.

– Пойду заберу у них посуду.

После того как Садик ушел, я доела завтрак, пока Эйден глазел на меня со своей забавной полуулыбкой.

– Что ты так смотришь? – спросила я.

– Думаю о том, как приятно проводить с тобой время, завтракать вместе.

Я не знала, что ответить, как притвориться, будто это самая нормальная вещь на свете, но улыбнулась и допила кофе.

– Исабель надолго уехала? – спросила я.

– Она сказала, что сообщит мне.

– Знаешь, куда она отправилась?

– Нет.

– Не понимаю, как ты это выносишь. Постоянное незнание, что происходит, сводит меня с ума.

– Вижу. Ты не любишь неожиданностей, но я через некоторое время привык. – Он уже не улыбался. Интересно, он намеренно меняет настроение, чтобы отбить у меня охоту задавать вопросы, или сам не замечает, как от моего неуместного вопроса мгновенно охладевает, словно по щелчку выключателя?

В следующие два дня Эйден держался отстраненно. Провожал меня вниз, но уходил с кухни, пока я готовила; отправлял меня наверх поесть с Садиком, а сам ел внизу один. Может, я слишком надавила на него.

Потом предохранитель его внутреннего выключателя перезапустился, и, пока я готовила ужин, Эйден ошивался в дверном проеме кухни, рассуждая о последней книге, которую позаимствовал из классной комнаты: «Сердце – одинокий охотник» Карсон Маккаллерс.

– Как-то глупо и депрессивно, – охарактеризовал он прочитанное.

– Не согласна, что роман глупый.

– Я говорю не про саму книгу; я считаю, это депрессивное чтение, поскольку напрашивается вывод о том, как глупы люди. Грустно.

– Люди страдают от одиночества по глупым поводам? – уточнила я.

– Именно! Они выбирают одиночество, потому что существует куча причин, по которым они не могут быть вместе, дружить или… или… не знаю. Книга хорошая, но меня она привела в уныние. Особенно когда Сингер остался один после смерти друга. Ему ведь даже жить не хотелось.

– То есть смерть – глупая причина для одиночества?

Эйден наконец-то снова улыбнулся.

– Да, самая глупая, – подтвердил он.

– Ты сегодня ешь наверху или здесь?

– Наверху, если не возражаешь.

– Конечно нет.

Я с облегчением выдохнула, поскольку боялась, что он будет избегать меня все оставшееся до возвращения Исабель время. Я ведь тоже страдала от одиночества. С Садиком мы ладили лучше, чем раньше, но близки не были. А у нас с Эйденом, хоть мы и стояли по разные стороны баррикад, было больше сходства, чем различий. По крайней мере, мы могли разговаривать о книгах.

Садик, видимо, тоже не чувствовал особой близости со мной, потому что обнял Эйдена, когда тот пришел на ужин. Так обнимают лучшего друга, которого давно не видел. Хотя Эйден и задолжал мне несколько бесед о книгах, я позволила Садику монополизировать нашего друга на весь ужин.

Бедному садовнику приходилось ублажать нас всех.

Когда мы поели, Садик быстренько сбегал за тарелками Джеки и Ли Сюэ и прикатил тележку в столовую.

– Уже уходишь? – спросил он Эйдена.

– У меня внизу есть дела.

– Останься. Погоняем машинки.

– Я могу погонять с тобой машинки, – встряла я, но принц не обратил на меня внимания.

Пусть Садик никогда бы в этом не признался, но он скучал по Нестору.

– Может быть, завтра поиграем во дворе, – пообещал Эйден.

Садик что-то проворчал и отправился к себе в комнату, после чего начал катать свою машинку туда-сюда по коридору, так что она вреза́лась в стену в дальнем конце. Дверь в комнату Нестора чуть приоткрылась, но изнутри тут же раздался строгий голос, и дверь закрылась. Садик продолжал гонять машинку и с разбега посылать ее в стену, а я тем временем проводила Эйдена до лестничной двери.

– Помоги мне с посудой, – попросил он у порога.

– Тебе нужна помощь?

– Да, пойдем. – Он взял меня за руку и, не дожидаясь возражений, вывел на лестницу.

Пусть я поступала нечестно по отношению к Садику, но не могла отказаться провести еще десять минут за пределами второго этажа, пусть даже на кухне.

– Хочешь пойти на свидание? – спросил Эйден, ополаскивая тарелки и передавая их мне, чтобы поставить в посудомойку.

– В смысле? Какое свидание?

– Ну, я… я не могу… – Он залился краской. – Я особо не могу никуда тебя пригласить. Ты же знаешь.

– Знаю.

– Но, если хочешь, можем пойти ко мне в гости. Посмотрим кино или еще чем займемся.

Или еще чем займемся. Это могло означать бездну всего, но главное – я смогу выйти из дома, увидеть гараж, где стоят автомобили, а то и получить доступ к средствам связи или информации, например к интернету. Эйден, конечно, подразумевал совсем другое, но мне приходилось хвататься за любую соломинку. Я не хотела его обижать, но жаждала найти путь спасения из этого дома. Он провел пятнадцать лет под Их властью, Исабель – как минимум двадцать. Я была узницей два года, и мысль о следующих тринадцати, а то и восемнадцати годах вызывала у меня желание биться о стену головой, пока из черепа не вывалится весь мозг. Стоило только представить такое будущее, и меня ослепляли слезы, словно я смотрела прямо на солнце.

– Было бы здорово, – произнесла я осторожно, чтобы невзначай не выболтать своих подлинных мотивов. – Слушай, это, конечно, дурость, но у тебя не найдется попкорна? У Исабель не допросишься: она не переносит его запаха.

Эйден улыбнулся, передавая мне скользкую пригоршню столовых приборов.

– Нет, но я собирался проверить ячейку, чтобы посмотреть, не пришли ли твои книги на китайском. Могу заодно и попкорн захватить.

– Чудесно.

– Давай ты пойдешь наверх, а я позвоню, когда вернусь.

– Ладно. – Мне очень хотелось возразить, но бунтовать было рано. Эйден был за главного три дня и пока стеснялся отдавать мне приказы.

– Вернее сказать, не позвоню, а вызову, – уточнил он.

– Как вызовешь?

Из кармана пальто, которое было накинуто на спинку стула у стола с книгами, он вынул блестящий черный предмет с пластиковым корпусом, похожий на телефон. Рация.

– Нарушаешь правила, Бернест?

– Типа того, Беатрис. Сигнал охватывает километров пять, но из гаража до дома связь хорошая. Так я могу разговаривать с тобой, не используя интерком. А ты можешь связаться со мной, если тебе что-нибудь понадобится.

– Спасибо. – Я действительно испытывала искреннюю благодарность. Страшно сидеть запертой наверху без всяких способов коммуникации с миром.

Пока он вел меня на второй этаж, я крепко сжимала рацию в руке. Это еще не свобода, но хоть что-то. После того как Эйден запер за мной лестничную дверь, я ринулась в свою комнату делать заметки.

Выражения «проверить ячейку» я раньше не слышала: Исабель не упоминала, каким образом доставляются покупки. По моим ощущениям, одежда и еда сами собой появлялись в кухонном подъемнике, словно по мановению волшебной палочки. Я просила прислать тампоны или блеск для губ, и они приходили. Однако, поскольку мы были далеко от любого населенного пункта, наверняка поблизости имелось здание или почтовая ячейка, где получали посылки. Густав с Лазло тоже должны были где-то жить, так что, возможно, заказы доставляли туда, а потом их забирала Исабель или привозили мордовороты.

Раз до города путь неблизкий, я предположила, что Эйден будет отсутствовать несколько часов. В ожидании его возвращения я погоняла с Садиком машинки, потом немного почитала. Примерно в то время, когда я обычно ложусь спать, рация зашуршала.

– Приветик, детка, – проговорил Эйден слащавым фальшивым басом. – Спускайся.

Все двери в коридоре были уже закрыты, и я, мгновение поколебавшись, заперла засовы, чувствуя одновременно неловкость и возбуждение. Я, конечно, не была тюремщицей для своих подопечных, но и не хотела, чтобы кто-то из них застукал меня, когда я выскользну наружу.

Пока мы шли по подъездной дороге к гаражу, Эйден вел меня за руку. Может, это и предполагалось как романтический жест, но я подозревала, что, кроме прочего, это была осознанная мера безопасности: ведь я, известная склонностью к побегу, сейчас расхаживала по двору.

– Черт! – внезапно воскликнул Эйден, да так громко, что я вздрогнула. Он заключил меня в объятия, и наши сердца забились рядом. – Извини. Я забыл, что у тебя нет обуви. Давай, забирайся.

Последние пятьдесят метров до гаража он нес меня на спине. Построенный из красного кирпича с белыми вставками, сочетавшимися с отделкой дома, гараж состоял из трех секций. Пикап Эйдена стоял в одной, средняя пустовала – видимо, предназначалась для машины Исабель, – а в третьей хранились газонокосилка, бензонасос и большой оцинкованный резервуар, в котором зимовали карпы кои. Рыб было полдюжины, и они тыкались рыльцами в стенки емкости, пока Эйден не бросил им корма в гранулах.

Квартира над гаражом выглядела так, как я и представляла жилище двадцатипятилетнего холостяка: единственное длинное помещение с несколькими переборками, делящими его на зоны по назначению. Ванная была в углу напротив лестницы. Диван и телевизор стояли над центральной частью гаража, там же вдоль стены выстроилась кухонная мебель. В дальнем конце еще одна переборка отгораживала кровать. В углу втиснулся тренажер со штангами. В полную высоту потолок был только над коридорчиком шириной два метра посередине квартиры.

– Это для Джеки и Ли Сюэ? – спросила я. На кофейном столике была составлена гора посылок.

– Черт, я и в самом деле нарушаю правила. Не смотри, ладно? Подожди, я их открою. Не смотри.

Решись я его ослушаться, могла бы увидеть адрес ячейки, но после этого дороги назад уже не было бы: Эйден уже никогда не стал бы мне доверять, а сообщить адрес доставки мне все равно было некому. Поэтому я закрыла глаза и слушала, как Эйден разрезает упаковку и вываливает содержимое на кофейный столик. Когда он сложил коробки и убрал их в стенной шкаф, я приблизилась.

Одежда для Джеки и Ли Сюэ. Не Гуччи, но новые носки и белье плюс удобные брюки и рубашки. Учебник китайского для меня, учебник английского для Джеки, китайско-английский словарь, который нужен нам обеим, и кулинарная книга с традиционными рецептами китайской кухни.

– Исабель обычно срезает все этикетки с одежды, – подсказала я.

– Не говори ей, что видела ярлык магазина, ладно? – Эйден уселся на диван и с помощью перочинного ножа стал отпарывать бирки.

– А ты знаешь, что я больше двух лет не сидела на диване? – Садовник расположился по центру, поэтому мне пришлось втиснуться рядом с ним.

– Серьезно?

– С тех пор, как меня выдворили из квартиры.

– Тебя выселили?

– Я уже продала диван, и меня вот-вот должны были вытурить. Тогда меня и похитили. Машину изъяли за долги, и я пошла в кофейню, где одна милая дама купила мне кофе и предложила работу. Надеюсь, теперь тебе легче.

Он поднял на меня непонимающий взгляд.

– Ну, я про твое похищение на ярмарке. Ты ведь был ребенком. А я, взрослая баба, сама согласилась, чтобы меня подвезла незнакомка, вот меня и похитили.

– А. – Он обнял меня одной рукой и привлек к себе.

Мне очень хотелось раствориться в его утешающем тепле, но нужно было сохранять бдительность, чтобы сориентироваться, как посещение его квартиры поможет мне сбежать.

– Ну что, посмотрим кино? – спросила я.

– Я привез тебе попкорн.

Я позволила Эйдену самому выбрать фильм на «Нетфликсе». Доступ в интернет был прямо у меня под носом, но что толку?

Начали мы с кино, а закончили в постели.

Препятствия, мешавшие нам в доме, потеряли значение в квартире Эйдена. Пока мы целовались, он скользнул рукой вверх по моей спине и расстегнул на мне бюстгальтер. Я уже успела стащить грязные носки, в которых шла по двору, а он снял с меня лифчик и рубашку. Потом легинсы и трусы. Я не возражала, когда Эйден сбросил рубашку и джинсы, и меня не смущало, что мы окажемся полностью голыми под одеялом на его кровати. Он, однако, остался в трусах, что дало мне возможность ровно дышать и сохранять спокойствие, пока он гладил меня, исследуя самые чувствительные места.

– Ты же знаешь, что всегда можешь сказать «нет»? И я обещаю надеть презерватив, но заставлять тебя не хочу, – прошептал он.

Я прижалась лицом к его обнаженной груди, провела большим пальцем по его тазовой кости над местом, где заканчивался жуткий пурпурный шрам. Я верила в искренность Эйдена, но понимала, что, кроме презервативов, в его тумбочке имеются еще два предмета: мобильный телефон и ключи от пикапа. Я могла сказать «нет» – и даже хотела это сделать, потому что мне было страшно, – однако считала, что, буквально и метафорически приблизившись к презервативам, я приближусь и к остальному содержимому тумбочки.

Поэтому я решила сказать «да», но в конце концов заплакала. Причем не пустила умильную слезу, а почти истерически разрыдалась.

– Ничего страшного, – заверил Эйден, обнимая меня, – я же говорю, ты можешь отказаться.

– Но я хочу объяснить почему, ладно? – Мне потребовалось время, чтобы составить связную фразу, и он терпеливо ждал. – А вдруг я забеременею? Ведь презервативы не всегда защищают.

– Ну не знаю. Не в курсе, как женщины выходят из положения. Дворцы раздельные.

– Ну ты же можешь предположить? То есть ты ведь представляешь, как Они обычно действуют и что предпримут в таком случае.

– По всей вероятности, пришлют врача, который обо всем позаботится. – Он не отпускал меня, но голос у него неуловимо изменился, как будто Эйден стал отдаляться от меня.

– Ты говоришь об аборте?

– Да. По всей вероятности.

– Или что? Ты говоришь «вероятность», значит, есть и другие варианты? – не отставала я.

Он молчал, и теперь пришла моя очередь ждать. Я была уверена, что знаю ответ, но хотела, чтобы Эйден произнес его вслух.

– Черт. Думаю, Они могут тебя убить, – признал он.

– Весьма распространенная мера, когда женщина некстати беременеет.

– Проклятье, сам знаю. Извини. Я не должен был просить.

– Ничего страшного, что ты попросил, но я хочу услышать ответ. Значит, мне сделают аборт или просто убьют.

– Или заставят родить.

– А что потом?

– Подозреваю, ребенок стоит кучу денег. Особенно белый.

– Приятный бонус для Них. – Может, таков и был план: через беременность привязать меня к садовнику, а заодно предотвратить возможный побег. Если только Эйден не примет мое «нет».

– Не будем испытывать судьбу, – заключил он. – Это самое разумное решение, потому что я не хочу узнать, что Они предпримут.

Я позволила ему утешить меня, он прижался ко мне и стал целовать в лоб, но беспокойство не исчезало.

– Как ты можешь так жить, зная все это? Понимаю, ты хочешь защитить родителей и братьев, но все равно. Я говорю это не для того, чтобы обидеть тебя. Я пытаюсь выяснить, как мне жить дальше в таких условиях. Или что там Они придумают для меня в будущем.

Он сел и взял меня за руки.

– Я бы рад найти для тебя какие-то волшебные слова, но у меня их нет. Я просто хочу выжить, поэтому и принимаю правила. Хотя не всегда получалось. Раньше меня одолевала мысль о самоубийстве. Тогда я думал: если мне придется все время мириться с этим, я сойду с ума. Потому-то «Отель “Нью-Гэмпшир”» и оказал на меня такое влияние.

– «Проходи мимо открытых окон», – процитировала я.

– Вот-вот. В первые годы меня держали взаперти в так называемой оранжерее. Окна были из стеклоблоков, высоко на стене, чтобы мы не могли выглядывать наружу. Собственно говоря, тюрьма. Там стояла кровать, большая кровать, ведь ради этого такие места и существуют. Вереница мужчин приходила ко мне, чтобы… ну, сама понимаешь.

– Не извиняйся за то, что с тобой произошло. – Мне была невыносима мысль, что Эйден стыдится учиненного над ним насилия.

– Нас было человек двадцать мужского пола, но я подозревал, что где-то есть такое же место для женщин. Нас выпускали из комнат, чтобы посетить ванную, давали чистую одежду, кормили. Порой клиент хотел устроить вечеринку для друзей и заказывал сразу двоих. Туда меня отправили сразу после похищения.

– Бедняга!

– Да уж… В оранжерее я думал о самоубийстве постоянно. Сразу после моего приезда один из наших покончил с собой, выпив средство для чистки унитаза, после чего император запер всю бытовую химию в шкаф. Вот почему Бритни не отправляет вам наверх солонки: солью тоже можно отравиться. Другой парень повесился. Помню, я пытался выяснить, как это делается, но потом меня перевели.

– В место похуже? – предположила я.

– В каком-то смысле там было лучше, потому что я немного привык. Как ни чудовищно это звучит, человек ко многому способен привыкнуть. И та книга, «Отель “Нью-Гэмпшир”», помогла мне увидеть, как можно выжить. На протяжении всего времени Они отсортировывали тех, кого собирались сохранить. Кому могли доверять. Оглядываясь назад, я вижу, что отчасти благодаря этому и выжил. Делал то, что от меня требовалось.

Ребятам, не желающим подчиняться, не нужно было убивать себя: их отдавали клиентам с садистскими наклонностями. Каждому из нас время от времени попадались клиенты-отморозки, но тех, кто отказывался повиноваться, отправляли к худшим из худших.

– По-моему, люди, которые платят за насилие над другими, в любом случае отморозки, – заявила я. Отчаянно желая сбежать, я все-таки сочувствовала Эйдену и хотела, чтобы он тоже смог вырваться отсюда.

Эйден сжал мне руки и поцеловал их.

– У Них были и другие способы наказания. Например, отменить «PrEP».

– А что это?

– Укол для профилактики ВИЧ. Когда Они решали, что ты не стоишь усилий, инъекции переставали делать. Если же ты выполнял все приказания, получал лучшее лечение и больше возможностей.

– Каких, например?

– Когда мне исполнилось девятнадцать лет, один человек увез меня в Дубай на два года. Так я и выучил арабский. Многие там говорят по-английски, но клиент был старый и нанял мне учителя.

– А под клиентом ты имеешь в виду…

– Да. Но мне дозволялось выходить на улицу самому. Я научился играть в футбол и водить машину. За эти годы я буквально вымахал на двадцать сантиметров. Паспорта у меня не было, так что уехать я никуда не мог, но мне нравилось гулять по городу, смотреть разные места. Разговаривать с людьми. Потом клиент заболел, и Они послали за мной перевозчиков.

– Хочешь сказать, тебя изъяли за долги?

Едва сказав это, я пожалела о своих словах, но Эйден засмеялся.

– Именно. Изъяли, как твою машину. Если честно, та работа была не так уж плоха. Клиент оказался достойным. Никогда меня не обижал.

– В отличие от того, кто хотел тебя покалечить.

– Тот человек… – Эйден долго молчал, и я решила, что вечер откровений закончен. Но потом он откашлялся и сказал: – Он был полный псих, издевался над всеми. И вот однажды Они послали одного из наших к этому психованному чуваку, и он разошелся не на шутку. Я всерьез испугался, что он убьет парня, и просто… схватил его за руку, чтобы оттащить.

– О-о-о, – протянула я, потому что так стонал ужас у меня в голове.

– Да. Тогда он совсем остервенел. Нам не давали в руки ничего стеклянного, но клиент разбил бутылку из-под пива и пырнул меня в живот.

– Ты попытался вмешаться в драку?

– Ну да, нужно было остановить убийство. Короче, суть в том, что он распорол мне живот, но ему ничего за это не было. С богатыми людьми не случается ничего плохого. Убей он меня, мое тело просто уволокли бы, а с него в следующий раз взяли бы больше.

– О господи.

– Кстати, деньги, конечно, сила, но иногда суть в шантаже. Когда клиент кого-то убивает – это одно дело, но, если заполучить видео, где он развлекается в борделе, его можно держать на крючке вечно. Вот что я имел в виду, когда объяснял, почему у Них нет камер на втором этаже. Иначе остались бы доказательства преступлений, которые Они совершают. Таких, которые могут озолотить шантажиста.

– А что случилось с тем парнем?

– Не знаю, – тихо проговорил Эйден.

– Не знаешь или не хочешь мне говорить?

– Не знаю. Меня больше не посылали в тот дворец, потому что после ранения я стал бракованным материалом. Но лицо у меня было приличное, поэтому Они решили сделать из меня ловчего.

– Что это значит?

– Иногда они в открытую похищают людей, колют наркоту и суют в багажник, но такое бывает редко. Ловчий же во время свидания убеждает новичка работать на Них.

– Понятно… Что же, немудрено, ты ведь безумно привлекательный.

Он покраснел и засмеялся.

– А жертвы часто бывают очень одиноки. На это и расчет. Я должен был убеждать их взять клиентов. Чтобы помочь мне. Доказать, что они меня любят. Подсадив таким образом беглеца на крючок, ловчий перестает быть милым, а его жертва обслуживает одного клиента за другим и сбежать уже не может.

– Кажется, это называется сутенерством, – заметила я.

– Пожалуй. Ну так вот, Они хотели, чтобы я этим занимался, но я не мог. Встречал подходящих для обработки кандидатов – но не мог… – Он поводил рукой, подбирая слова.

– Вряд ли тебе трудно влюбить в себя кого-то.

– Не знаю. В общем, я знакомился с людьми, играл в бойфренда, но не мог нажать на спусковой крючок, чтобы запустить остальное.

– Потому что ты добрый.

– В конце концов я всегда саботировал дело, потому что иначе мне пришлось бы… Когда находишься в рабстве, есть только два пути развития событий. Либо смиряешься, привыкаешь думать: что поделаешь, такова суровая реальность, – и сам участвуешь в беззаконии. Либо осознаешь, как это ужасно, и не можешь обречь на такую участь другого человека.

Я попыталась понять, что он хотел сказать, и уже собиралась спросить его напрямую, но вдруг сообразила, о чем речь. Похоже, я сжимала его руку слишком крепко, но он не жаловался.

– Так что я не преуспел как ловчий, потому что не смог этим заниматься. Даже если бы мне приставили пистолет к виску, думаю, я предпочел бы смерть. Возможно, меня выставили бы работать на улицу, но и это казалось не настолько страшным, как разводить доверчивых жертв.

Когда меня отправили сюда, все вели себя так, словно эта работа, это место – наказание за неудачу. Но мне разрешено выезжать отсюда каждый день, это уже привилегия. По большей части я сам решаю, чем заниматься, при условии, что работа выполнена. Я могу читать сколько влезет и смотреть телик хоть до посинения. Могу играть с детьми. Здесь я встретил тебя. Это как… как счастливое детство. Которого у меня не было.

– Я рада, что ты снова чувствуешь себя ребенком. Ты этого достоин, – сказала я.

– Хоть я и плохой человек.

Мне было больно каждый раз напоминать себе, что он работает на Них, но как иначе отделить душу Эйдена от его поступков, совершенных по принуждению или по собственной воле?

– А ты когда-нибудь пытался связаться с семьей?

– Нет. Не хочу подвергать родных опасности.

– Даже по телефону?

– Мой телефон прослушивается. Они узнают, если я позвоню.

– Но можно позвонить с другого телефона. Одноразовые мобильники продаются на любой заправке. У тебя полно возможностей обойти Их контроль. – Уму непостижимо, как легко Эйден мог поговорить с родными и насколько немыслимо это было для меня.

Он взглянул на меня прищурившись, и легкий трепет передался от его руки моей. Впервые я осознала, как основательно ему промыли мозги. Он попался на Их россказни: если он сбежит, если откажется повиноваться, Они найдут его и убьют, расправятся с его семьей. Они всезнающие, всевидящие, всемогущие. У него нет способа опровергнуть Их слова.

– Прости, – произнес он. – Не хотел вываливать все это на тебя. Просто ты мне как друг.

– Я и есть твой друг.

– Хотя я негодяй, который помогает держать тебя в плену.

Это признание казалось опасным, но многообещающим. Сможет ли Эйден также признать, что в его власти изменить собственную судьбу?

– Сомневаюсь, что Они по-прежнему следят за твоей семьей. Каким образом? Сколько человек на Них работают?

– Тысяча. Пять тысяч. Больше. Без понятия.

– Нельзя контролировать стольких людей. Ты можешь сменить имя, получить новый паспорт, – предложила я.

– Может, меня Они и не поймают, но семью? Необязательно следить за ней все время. Они могут просто найти моих родных, когда понадобится. Всё есть в интернете.

С этим я не могла спорить. Зная имена его родителей и имея доступ в Сеть, даже я сумела бы обнаружить их место жительства всего за пять минут.

– Им нужно всего лишь разыскать мою семью и отправить туда перевозчиков. И я, где бы ни скрывался с новым паспортом, прочту в новостях об убийстве моих близких. Знаю, ты считаешь меня трусом…

– Вовсе нет, – возразила я.

– Но если из-за меня убьют маму, папу, младших братьев, как я буду с этим жить?

Я кивнула, признав его рассуждения логичными, хоть и не была уверена, что Они обладают такой властью.

– Я соврал тебе о том, как меня похитили, – признался он. – Я сам виноват. Мы не ездили на ярмарку. В то лето меня поймали за воровством в магазине, и сотрудники социальной службы заявились к нам домой и устроили родителям головомойку. Даже дважды. Меня ловили на краже дважды. У отца не было работы, дела обстояли хреново. В тот вечер, после второго раза, папа ударил меня. Не побил, просто дал пощечину. Не сильно. Но я ужасно разозлился. Поэтому ночью улизнул через окно спальни.

Так вот, меня не похищала женщина на ярмарке. Наша машина не заводилась, и мама не смогла поехать меня искать. Она позвонила прикрепленному соцработнику, и он пообещал меня найти. В нескольких километрах от нашего дома на шоссе была заброшенная бензозаправка, где мы обычно прятались, чтобы перекантоваться. Там соцработник меня и нашел. И сказал: если я не готов ехать домой, могу переночевать у него. Вместо этого он отвез меня в дом к другому парню – не знаю куда, – и мы вместе напились. Я думал: как прикольно, что двое взрослых мужиков взяли меня в компанию. Я был глуп и не понимал, что происходит. Они уверяли, что так и поступают друзья. А я был пьян. Утром соцработник сообщил мне, что родители не хотят меня видеть и мне придется остаться там. В тот вечер они с другом снова напоили меня, а когда я отключился, отвезли в другое место. Так я и оказался в оранжерее.

– Тебя похитил соцработник? Который занимался твоим делом? – спросила я в ужасе. Мной занималась усталая женщина по имени Марта, от которой пахло коричной карамелью.

– Ага.

– Тогда ты ни в чем не виноват.

– Как сказать. Я сам прыгнул ему в руки. Как последний лох.

Я обняла его; может, Эйден и ловчил со мной, но история казалась правдивой. Она производила впечатление исповеди человека, который слишком долго винил себя в том, что оказался в таком положении.

– Ты тем более не виноват, поскольку тебя обманул человек, которому ты доверял. Даже размахивай ты плакатом «Пожалуйста, похитьте меня», это не сделало бы тебя виноватым.

Эйден засмеялся мне в шею и наклонился вбок, увлекая меня за собой, пока мы снова не легли рядом друг с другом.

– А с тобой было именно так? Ты размахивала плакатом «Пожалуйста, похитьте меня»?

– Типа того. – Как я могла быть такой наивной?

– Нет. Ты не виновата, Беатрис. Мне жаль, что с тобой такое произошло, но я рад, что ты оказалась здесь.

Я позволила ему обнимать меня много часов, ради настоящего утешения, но и ради совершенно фальшивого чувства общности. Эйден слишком боялся Их, чтобы помогать мне. Наконец я задремала, но резко проснулась от внезапного страха. Я оставила Садика, Джеки и Ли Сюэ запертыми наверху.

– Что с тобой? – спросил Эйден. Он так и не сомкнул глаз.

– Я выключила плиту после того, как приготовила ужин?

– Не иначе.

– А вот я не уверена. Вдруг нет? Я заперла всех по комнатам, а теперь не помню, выключила ли плиту.

– Ты серьезно? – Это могло выглядеть как пренебрежение, но Эйден с встревоженным видом гладил меня по спине.

– Глупо, да? Я просто подумала: вдруг начнется пожар, а они заперты.

– Но они в любом случае заперты наверху, даже когда ты там.

– Теперь у меня есть рация. Можно было бы вызвать тебя.

Я села, чувствуя ледяной озноб; сон как рукой сняло. Аккуратно подбив Эйдена увести меня из дома, я очень гордилась собой, но теперь прежний страх неожиданного засел в горле и перехватил дыхание.

– Отвести тебя назад? – спросил он с неподдельной добротой – или с гениальным притворством.

– Извини. Не могу выбросить плиту из головы.

– Ничего страшного.

Мне невольно вспомнилось, как Райли даже после малейшего беспокойства с моей стороны не переставал ворчать, но Эйден оделся, ничуть не хмурясь и не выражая недовольства, и отнес меня на спине в дом. В кухне я убедилась, что все ручки плиты выключены, а Эйден тем временем наклонился и проверил конфорки под новыми сковородками Исабель.

– Все в порядке, – объявил он. – Полегчало?

– Да, наверно. – Горло все еще сводил спазм.

– Хочешь вернуться наверх?

Чувствуя себя глупо, я кивнула. От неловкости я даже не могла взглянуть на Эйдена. Мне действительно хотелось вернуться на второй этаж. Вернуться в свою тюрьму.

На верхней площадке я обняла его. Отчасти от нежелания, чтобы он смотрел на меня, отчасти из благодарности за понимание. Как только он ушел, я исправила ошибку, которая грызла меня на задворках сознания: потихоньку отодвинула засовы на дверях спален. Изнутри комнат я не услышала никакого движения, но, по крайней мере, могла лечь спать, зная, что не сделала очередного шага к превращению в Исабель.

Райли по утрам обычно дулся, если накануне я его продинамила, но Эйден принес книги и новую одежду, которая осталась у него в квартире, и загрузил старую в стиральную машину. Гул крутящегося барабана разбудил меня, и, войдя в прачечную, я обнаружила Эйдена, опершегося на сушилку и смотрящего в пустоту. Поняв, что я застала его в мечтательном настроении, он покраснел.

– Хорошо спал? – спросила я.

– Да, жаль только, что ты не осталась у меня.

– Может, в другой раз получится. – Я не знала, как правильно ответить, и прочитать выражение его лица не смогла. – Готов к завтраку?

– Конечно. Я оставлю дверь на лестницу открытой. Спускайся, когда соберешься.

Я сунула в духовку кексы, а пока они пеклись, с помощью нового словаря составила несколько вопросов на английском и чудовищно корявом китайском: «Хорошо ли вы себя чувствуете? Нужны ли вам лекарства или туалетные принадлежности? Подошла ли новая одежда? Не хотите ли вы прийти на уроки? Какая еда вам нравится?»

Листок с вопросами, словарь и кулинарную книгу я положила на тележку, которую вкатила в комнату китаянок. Джеки уже встала и оделась, но Ли Сюэ лежала в постели, что меня встревожило. Я привыкла иметь дело с детьми, впадающими в тоску из-за положения заложника, но не знала, как помочь пожилой китайской женщине.

– Вчера ночью моя дверь была заперта, – проворчал Садик, когда мы сели завтракать.

Эйден ел внизу один: отдаление было естественным следствием его откровенности прошлой ночью.

– Знаю. Извини.

Я чувствовала свою вину. Кроме прочего, еще и из-за того, чем закончилось наше вчерашнее общение с Эйденом. Я только все усложнила, тогда как должна была попытаться упростить.

Впору было пожалеть об отсутствии Исабель, поскольку наши с ней отношения были предельно ясны: моя главная задача состояла в том, чтобы отстаивать перед ней интересы детей. Я напомнила себе об этом, когда Эйден повел меня вниз готовить обед.

– Можно Садику сегодня погулять во дворе? – спросила я.

– Там довольно холодно.

– Знаю, но он не был на улице всю неделю. Если тебе некогда, я могу пойти с ним.

– Нет, я выведу его днем. У тебя даже обуви нет.

Я вместе с ним засмеялась, хотя впору было кричать от досады. Очень смешно, что я чуть не оказалась на кухне разутой и беременной.

Не желая обнадеживать Садика, я ничего не сказала ему за обедом о прогулке: разочарование хуже монотонного гула скуки. После того как мы поели, я отправила паренька за тарелками Джеки и Ли Сюэ.

– Помнишь, как грозно ты со мной поначалу обходилась? Можно подумать, эти две китаянки важнее эмира, – проворчал он.

– Не верится, что я тебя поправляю, но слово «грозно» здесь не подходит. Лучше сказать «строго».

– Строго, – повторил он с сомнением.

– Забери посуду.

Он ушел, но через несколько мгновений ворвался назад в столовую.

– Она идет!

Я было подумала, что он имеет в виду возвращение Исабель, но вдруг услышала дребезг посуды. Джеки неуверенно сделала шаг в столовую, держа в руках поднос с тарелками. Она выглядела меньше, чем представлялось раньше, футболка Нестора висела на ней мешком. Надеясь задержать девочку, я сделала знак, чтобы она отнесла посуду в шкаф подъемника. Кроме тарелок, на подносе лежали словарь, кулинарная книга, лист бумаги и карандаш. Джеки аккуратным почерком написала ответы на вопросы по-английски. Похоже, мои попытки составить фразы по-китайски получились такими жалкими, что девочка не стала утруждать себя и дублировать предложения на своем языке.

«Хорошо ли вы себя чувствуете? – Нельзя лактоза».

Я нахмурилась: все, что готовила Исабель, содержало молочные продукты. Обжарено на сливочном масле, или посыпано сыром, или приправлено сливочным соусом. Неудивительно, что бедняжки смели мою немудреную поджарку из яиц с помидорами.

«Нужны ли вам лекарства или туалетные принадлежности? – Сердечные таблетки паста для зубных протезов».

Об этих двух вещах мне не приходилось заботиться, когда я присматривала за детьми. Чистящее средство для протезов достать было нетрудно, но лекарства для сердца…

«Подошла ли новая одежда? – Большой рост».

И без того очевидно: брючины Джеки были подвернуты три раза. Как решила бы эту проблему Исабель? Доверят ли мне работу за швейной машинкой?

«Не хотите ли вы прийти на уроки? – Тетя нет Джеки да».

«Какая еда вам нравится? – Яйца помидоры хорошо. 14, 31, 56, 107».

Числа, как я полагала, означали номера страниц из кулинарной книги.

Интерком щелкнул. Мы все втроем вздрогнули. Нервы у нас в нынешних обстоятельствах были не железные.

– Садик, иди к двери и захвати футбольный мяч. – Голос Эйдена звучал бодро, что меня утешило.

– Ура! – Садик стрелой умчался, оставив меня наедине с Джеки. Девочка переминалась с ноги на ногу, тоже собираясь ретироваться.

Когда юный эмир снова промчался мимо двери, она испуганно сделала шаг ближе ко мне.

– Не бойся. Пойдем в класс. – Я взяла книги и список и жестом пригласила следовать за мной. Если Эйден будет во дворе с Садиком, посуда может подождать.

В классе я положила книги на парту Нестора, стоявшую впереди. Так было лучше всего: я не хотела, чтобы местные ужасы мешали девочке учиться.

– Непереносимость лактозы, я поняла. Молоко нельзя. Больше молочных продуктов не будет, – пообещала я.

Джеки улыбнулась и кивнула. Придется убедить Исабель позволить мне готовить для китаянок, ведь сама она ни за что не станет менять ассортимент блюд.

– А какие лекарства? – Я указала на записанный ответ. – Shénme?[25]

Она приложила палец к нижней губе.

– Не знаю. Тетя не знать назвать.

– Ладно. Выясним и найдем для нее лекарство. Сколько тебе лет?

– Десять. – Она растопырила пальцы обеих рук. Мала для своего возраста. Потом Джеки указала пальцем на слово «уроки».

– Я хочу, чтобы ты также ходила на уроки. Это наш класс. Вот твой стол, – терпеливо объяснила я.

Используя словарь, чтобы восполнить недостаток слов, мы обсудили учебу. Английский, китайский, география, математика. Возможно, испанский.

С целью оценить знания новой ученицы я дала ей учебник по математике для средней школы. Она сделала финальный тест, и все ответы оказались правильными. Это означало, что надо брать учебник следующего уровня, к чему я не была готова. Придется составлять программу самостоятельно.

Затем мы составили список слов друг для друга. Мой был очень приземленный и включал слова вроде «дверь», «замок», «посуда», «стирка», «завтрак», «обед», «ужин», «второй этаж», «первый этаж», «видеозвонок». Список девочки получился более экзистенциальным: «страшно», «проголодалась», «незнакомец», «темно», «тюрьма», «дом».

Когда Эйден привел Садика, я оставила Джеки листать новый учебник английского, а сама отправилась на кухню готовить ужин. По пути к двери на лестницу я заглянула в комнату, где Ли Сюэ лежала в кровати. Мне очень не хватало Исабель: ее я уже научилась мотивировать на решение подобных вопросов.

– Похоже, Ли Сюэ требуются лекарства от сердца, которых она не принимала с тех пор, как приехала сюда, – сообщила я Эйдену.

– Ли Сюэ?

– Пожилая женщина, которую привезли с Джеки. Не знаю, действительно ли она ее тетя, или вроде няни, или еще кто, но ей нужны таблетки. Джеки не знает, как они называются.

– Ох. Боюсь, это проблема.

– Можно вызвать врача?

– Какого врача? – спросил Эйден.

– Ну, как в тот раз, когда Нестору понадобился стоматолог.

– Я не знаю, как вызывать сюда врача.

– Если ей нужны лекарства от сердца, плохо, что она их не принимает. – Это был один из редких случаев, когда я всерьез разозлилась на Эйдена, потому что он не хотел помочь. Правда, позволить себе показать, что сержусь, я не могла.

– Пожалуй, сообщу Бритни. – Бесхребетный ответ, но я затолкнула поглубже свое раздражение, поскольку надеялась на новое приглашение в его квартиру. Вдруг там обнаружится нечто такое, что поможет мне найти выход отсюда.

Видимо, я успешно скрывала свои чувства, поскольку после ужина Эйден отвел меня вниз, чтобы убрать посуду, а потом на спине снова потащил к себе. Правда, сначала мы убедились, что плита выключена.

Мои мотивы, вероятно, оставались для Эйдена загадкой, потому что он искренне веселился, кормил меня попкорном по штучке и хвастался португальскими ругательствами, которым научился в одном из дворцов. Поддерживая атмосферу потерянного детства, мы устроили борьбу на ковре перед диваном. В каком-то смысле наше веселье казалось искусственным, как нарезка кадров из романтической комедии, но Эйден выглядел неподдельно счастливым. А я за время своего заточения, похоже, стала такой же циничной, как Исабель.

Где-то в глубине души мне было стыдно использовать садовника как средство найти путь побега, но я сознательно отмахивалась от угрызений совести. Мне было необходимо сбежать отсюда.

Я подождала, когда Эйден перевернется во сне, и выдвинула ящик тумбочки. Увы: презервативы есть, но ни ключей, ни телефона.

Как только его рука соскользнула с меня, я выбралась из постели и, обогнув перегородку, на цыпочках пробралась в гостиную. Сначала я не знала, куда заглянуть, пока не вспомнила про картонные коробки, которые он разобрал и сложил в стенной шкаф. Знать адрес, куда доставляются посылки, будет полезно, если мне в руки еще когда-нибудь попадется телефон. Я уже хотела открыть дверцу стенного шкафа, когда услышала скрип кровати.

– Беатрис, – позвал Эйден сонным голосом.

В мгновение ока я метнулась к находящейся в трех шагах ванной.

– Я в туалете, – отозвалась я и, сдернув трусы, плюхнулась на унитаз в надежде, что получится пописать по заказу. Страх поспособствовал позывам, так что я вовсю журчала, когда тень Эйдена заслонила лунный свет, падавший из слухового окна.

– Извини. Я не собирался шпионить за тобой.

– Все нормально.

Он отвернулся, и я потянулась за туалетной бумагой. Когда смыла воду и вышла из туалета, Эйден ждал меня в темноте. Желая усыпить любые подозрения, я обняла его.

– Ты замерзла, – сказал он. – В этой квартире все время холодно.

Я позволила ему отвести меня в постель и подсунула ступни под его икры, но на самом деле дрожала из-за того, что чуть не попалась. Эйден больше ничего не сказал об этом эпизоде и на следующий день вел себя как обычно: ел с нами, без напоминания вывел Садика на прогулку, но после ужина не пригласил меня к себе. Это могло означать, что Исабель скоро вернется или что он осознал опасность моих ночевок у него в квартире. Так или иначе, я спала в своей постели, когда кто-то стал колотить во входную дверь.

Я подскочила на кровати, пытаясь сообразить, что происходит. Дверного звонка я здесь ни разу не слышала, так что нежданный гость просто колотил кулаком в дверь. На мгновение вернулся давний страх, что дом загорится, когда мы заперты наверху. Однако запаха дыма я не ощущала, к тому же перед сном трижды проверила, выключена ли плита: не хотелось умереть в кромешном аду, запертой в комнате, как Зельда Фицджеральд[26].

Спеша по коридору в столовую, я пыталась представить разные сценарии, объясняющие стук: Исабель забыла код от двери; стоматолога наконец замучила совесть, и он позвонил в полицию.

На подъездной дороге на обычном месте стоял джип перевозчиков. Наверняка они должны были сообщить Эйдену о своем появлении, но они продолжали дубасить в дверь, пока я не увидела, как садовник бежит к дому от гаража. Изо рта у него шел пар.

– Что случилось? – спросил у меня за спиной Садик.

– Не знаю.

Невзирая на холод, я слегка приоткрыла окно и услышала, как Эйден спрашивает:

– В чем дело?

– Это ты мне скажи, – гаркнул Густав. – Ни тебя, ни Бритни.

– Я здесь.

– Отведи нас наверх. У нас приказ, – велел второй перевозчик. Это был не Лазло.

– Иди в свою комнату, – велела я Садику.

– Не запирай меня. Вдруг тебе понадобится помощь?

От мысли, что придется рассчитывать на помощь наивного четырнадцатилетнего подростка, мне стало не по себе, но я бы не хотела, чтобы меня запирали в комнате, когда происходит непонятно что.

– Хорошо, но обещай, что выйдешь, только если я позову тебя по имени.

– Обещаю.

Оставалось лишь надеяться, что паренек послушается. С лестницы донеслись громкие голоса и топот.

– Может, вернетесь утром? – предложил Эйден. – Я ей позвоню, и мы выясним…

– Открывай чертову дверь. – Голос незнакомый. Кто это и где Лазло?

– Я не слышал никаких…

– У нас приказ.

– А у меня нет, – возразил Эйден.

– Я тебе задницу надеру. У меня приказ, и мне плевать, если ты недостаточно важная птица, чтобы ставить тебя в известность! – заорал Густав. – Открой гребаную дверь, или, клянусь, спущу тебя с лестницы.

Я вовсе не хотела, чтобы Эйден пострадал, но мысленно умоляла его не открывать. Запертая дверь защищала нас от перевозчиков. Послышались новые крики и нечто вроде шума потасовки, потом дверной замок запищал. Я в пижаме застыла посреди коридора, дрожа от страха. Перевозчики ворвались первыми: Густав и Наполеон. Эйден вбежал следом, запыхавшийся и взъерошенный. Он что, дрался с ними?

– Почему она не в своей комнате? – спросил Наполеон, увидев меня. Он что, думал, меня тоже запирают на ночь? Так положено?

– Как будто можно спать под такой грохот.

– Нам нужны девчонка и старуха. – Густав подошел ко мне вплотную, так что пришлось попятиться, чтобы он не коснулся меня. – У нас приказ.

– Какой приказ?

– Спустить тебя с лестницы, если не захлопнешь пасть.

– Где Бритни? – вмешался Наполеон. – Она не ответила на звонок.

– Ее здесь нет. – Не осознавая этого, я все еще пятилась от Густава дальше по коридору.

– Что значит – ее здесь нет?

– Уехала. Давай я позвоню ей. – Эйден держал в руках телефон.

– Мы уже звонили, она не отвечает.

Я была почти у комнаты Джеки, когда Густав обошел меня. Я попыталась преградить ему дорогу, но он толкнул меня в грудь.

– Убери руки, мудила! – крикнул Эйден, влезая между Густавом и мной.

– Хочешь помериться со мной силами, красавчик? Да я тебя по стенке размажу.

Думаю, Эйден собирался заехать ему кулаком в лицо, когда из его телефона внезапно раздался голос Исабель:

– Что происходит?

Эйден поднес трубку к уху, потом передумал и включил громкую связь.

– Где ты? – гавкнул Наполеон.

– У нас приказ забрать девчонку и старуху, – подключился Густав, – а эти два идиота болтаются под ногами.

– Подождите, – сказала Исабель. Около минуты из динамика доносилась приглушенная возня, а на заднем плане слышалось смутно знакомое пиканье. Она в больнице? – Господи боже мой. Значит, так. Вы все, кретины, держите свое дерьмо при себе, пока я буду звонить.

Мы вчетвером толпились в коридоре, зыркая друг на друга, и ждали. Дверь Садика медленно открылась, и он выглянул. Я помотала ему головой.

– Только посмотри на этого мелкого засранца. – Густав сделал шаг к Садику.

Эйден сказал что-то по-арабски, полагаю, «вернись в кровать» или «закрой дверь», и Садик послушался. В итоге Густав зыркнул на Эйдена с еще большей злостью и подозрением.

– У них приказ, – сообщила Исабель, перезвонив, – забрать девчонку и старуху. Это всё.

– А ты… – Но Эйден не успел задать вопрос: она повесила трубку.

Густав отпихнул меня и потянулся к ручке двери.

– Где тара? – Наполеон изобразил надеваемый на голову мешок.

Я протиснулась мимо Густава в комнату, где возле своей кровати с ужасом на лице топталась Джеки. Она, видимо, хотела бежать в ванную, где, по словам Садика, они прятались в первые дни, когда он входил, но остановилась, оглянувшись на лежащую в постели Ли Сюэ. Девочка застыла на месте, быстро переводя взгляд с меня на мордоворотов и обратно. Ли Сюэ удалось сесть, но она выглядела совершенно потерянной.

– Пошевеливайтесь, – рявкнул Густав.

– Вам нужно встать и одеться, – сказала я. – Наденьте одежду и обувь. Yīfú. Xié[27].

– Не парься, – бросил Наполеон и произнес что-то по-китайски – последовательность злых слов, которых я не знала. Теперь я поняла, почему он, а не Лазло приехал сегодня: Наполеон говорил по-китайски.

Джеки бросила мне умоляющий взгляд, поэтому я проигнорировала мордоворота и пошла через комнату, чтобы вытащить обувь китаянок из-под кровати.

Джеки надела туфельки, потом мы с ней вместе встали на колени и помогли Ли Сюэ влезть в балетки. Ноги у пожилой женщины были распухшими и холодными. На пальто больше всего походил шерстяной пиджак от школьной формы, так что я взяла его из шкафа и передала девочке. С полки в платяном шкафу я достала одеяло и набросила его на плечи Ли Сюэ, которая выглядела ужасающе слабой и бледной до серости.

– Хватит валандаться, – подхлестывал нас Густав.

– Мешки, – повторил Наполеон.

Понукания не давали мне ясно соображать, но я отправилась в прачечную и нашла мешки – пару черных наволочек, которые остались там после стирки. Когда я вынесла их в коридор, Джеки и Ли Сюэ уже вывели из комнаты. Пока Наполеон закреплял стяжки на запястьях пленниц, Густав надевал им на головы мешки.

Потом они ушли, и Эйден последовал за ними. Пиликнул замок. Садик тут же выскочил в коридор и вопросительно уставился на меня.

– Я ничего не знаю. А ты обещал не высовывать носа из своей комнаты.

Тогда паренек побежал в класс, чтобы выглянуть в окно, и я присоединилась к нему. Мордовороты вышли из дома, наполовину ведя, наполовину таща Джеки и Ли Сюэ, Эйден шагал следом. Вместо того чтобы сесть в джип, они пошли по подъездной дорожке в лес. Легкая дрожь началась у меня в кистях рук, поднялась до плеч, потом до лица, и наконец меня затрясло целиком, но вовсе не от холода.

– Куда их ведут? – спросил Садик.

Он не знал о могилах в лесу. Не знал о самой маленькой могиле, в которой лежала та, кого я держала на коленях и учила алфавиту; та, кого юный эмир с такой неохотой катал на спине.

Я опустилась на колени, чтобы приложиться ухом к щели окна, зажмурилась и сосредоточилась на звуках. Это ухнула сова или кто-то заплакал? А этот щелчок – сломанная ветка или выстрел? Или просто игра воображения? Я сидела, прислушиваясь, пока трое мужчин не вышли из леса. С такого расстояния я не видела, кто есть кто, но разглядела, что шедший посередине несет ребенка. Это, наверно, был Эйден, потому что перевозчики не стали бы держать Джеки так бережно. Я затаила дыхание, но не могла унять дрожь. Садик стиснул мою руку. Почему Джеки несут на руках? И где Ли Сюэ?

Когда троица дошла до дорожки, Эйден отделился и направился к дому, а перевозчики сели в свой джип. Густав напоследок сказал что-то, чего я не разобрала, а Эйден ответил:

– Да пошел ты. Пошел на хер. Чтоб твой болт сгнил и отвалился, кусок дерьма.

Что бы я ни думала о садовнике, сейчас я его обожала за эту вспышку ярости.

Я закрыла окно и побежала к лестнице встречать Эйдена. Ему пришлось опустить Джеки на пол, чтобы отпереть замок, и, когда дверь открылась, девочка с закрытыми глазами сидела на ступеньках, безвольно прислонившись к стене. Я придерживала дверь, пока Эйден поднимал малышку и заносил в комнату.

– Что с ней? – шепотом спросил Садик.

– Ее они не тронули, – ответил Эйден.

В комнате он положил девочку на кровать и отошел, предоставив маленькую китаянку моим заботам. Мне очень не хотелось включать свет, но нужно было убедиться, что Джеки цела. Я сняла с нее пиджак, с облегчением увидев, что он сухой и чистый. Пижама с динозаврами под ним тоже выглядела нетронутой. Сняв с девочки туфли, я провела руками по ее ступням. Она не надела носков, и ноги у нее были ледяные.

– Что случилось?

Я ожидала ответа от Эйдена, но он сидел уронив голову на стол. Джеки подняла правую руку и молча изобразила, как наводят пистолет и стреляют. Потом подняла другую руку, как будто держит смартфон. Видеосъемка. Перевозчики записывали, как они казнят Ли Сюэ. Или снимали Джеки, наблюдающую за казнью. Так было задумано заранее? Позволить Джеки взять с собой тетю и убить женщину на глазах у малышки, демонстрируя ее родителям, что Они не шутят? Или что-то произошло и заставило Их устроить показательный расстрел? Может, Ли Сюэ стала слишком большой обузой из-за того, что ей требовался врач?

Джеки уронила руки на колени, и я закинула ноги девочки на кровать, под одеяло. Она вся продрогла. Когда Джеки легла на подушку, волосы откинулись со лба, обнаружив темные пятна. Брызги крови. Я принесла из ванной полотенце, которым вытерла малышке руки, шею и лицо.

Споласкивая полотенце в раковине, я услышала приглушенные рыдания. Я подумала, это Джеки, но она неподвижно лежала на кровати.

– Бернест, – позвала я.

Он как будто захлебнулся и встал, отвернувшись от меня.

– Мне нужно еще кое-что сделать.

Конечно. Похоронить Ли Сюэ.

– Пожалуйста, – произнесла Джеки, садясь в кровати. – Возьми. Положи. Для тети. – Она сняла с запястья браслет и протянула его мне.

Я на секунду сжала ладонь девочки в руках, потом взяла браслет и пошла за Эйденом в коридор. Когда я протянула ему браслет, садовник замялся.

– Что мне с ним делать? – спросил он.

– Просто закопай вместе с телом.

Он взял браслет и положил в карман.

– Не знаю, умеешь ли ты молиться, но хорошо бы сказать что-нибудь о ней. Ее звали Ли Сюэ. – Я жалела, что не смогла проводить в последний путь Мину и толком даже не помнила, что произошло после ее убийства.

Эйден уже пошел к двери, но потом вернулся и обнял меня, а затем привлек к нам и Садика. Мы стояли, прижавшись друг к другу, пока Эйден не отправился выполнять свою скорбную обязанность.

Поскольку Исабель, которая могла наказать меня, отсутствовала, я провела ночь рядом со свернувшейся клубочком Джеки на той половине кровати, где раньше спала Ли Сюэ. Едва задремав, девочка тут же вздрагивала и просыпалась, дрожала и плакала. Сознание снова и снова увлекало ее назад в лес. Где-то перед рассветом я встала в туалет и чуть не наступила на Садика, который принес подушку и одеяло и устроился на ночь на ковре. Каждый раз, когда мы переживали ужасные события, пареньку все труднее было оставаться одному.

Солнце вставало, но, посетив туалет, я вернулась в кровать. Джеки во сне перекатилась на мою половину в поисках утешения, в поисках Ли Сюэ. Я снова скользнула под одеяло, не разбудив малышку.

Эйден пришел за мной позже обычного. Мне удалось взять себя в руки, чтобы спуститься на кухню и приготовить завтрак, который в итоге ел только он. По моей просьбе Джеки пришла в столовую, но отрешенно сидела, глядя в миску с рисовой кашей. После убийства Мину я находилась в таком же ступоре, но сейчас вполне могла держаться. По большей части. Может, я очерствела? Притерпелась к жестокости?

Поскольку завтракали мы поздно, обеда не было. Во время ужина Эйден ел внизу, а мы втроем ковыряли еду наверху.

Я отправила наши тарелки с почти не тронутой пищей на кухню, зная, что Эйден и сам уберет посуду. Он был прав, что уединился. Пригласи он меня к себе в квартиру на очередное «свидание», я бы наверняка попыталась сбежать. Шарахнула бы его по голове, посадила Садика и Джеки в его пикап и уехала. Вероятно, он это чувствовал. В его защиту надо сказать, что сцена убийства Ли Сюэ, похоже, потрясла его. Я невольно гадала, сколько таких смертей ему довелось видеть, сколько других злодеяний. Он говорил, что ради выживания нужно уметь «отключаться». Но что именно надо отключить, я не знала. Сердце? Мозг? Представление о добре и зле? Или способность чувствовать?

В ту ночь я снова спала с Джеки, и Садик тоже притулился на ковре, то ли намереваясь защищать нас, но ли не желая оставаться в одиночестве. Я лежала в кровати, слушая, как дети дышат, и мучительно ожидая наступления утра. Если справочник по оказанию первой помощи из шестидесятых не врал, нормальная частота сердечных сокращений у женщины моего возраста примерно семьдесят пять ударов в минуту. Ночь казалась нескончаемой, и отсчитывание каждой минуты ничуть ее не укорачивало.

Наконец встало солнце. Я приготовила завтрак. Мы поели. Кто-то больше, кто-то меньше, но все, включая Джеки, немного поклевали. Так природа помогала нам справиться с травматическим опытом: тело требовало пищи, настаивало на выживании, и мозг в конце концов согласился продолжать функционировать. После завтрака мы остались в столовой, на нейтральной для нашего горя и страха территории. Садик листал комиксы, я изучала китайский, а Джеки сидела, бессмысленно уставившись в свой блокнот. Я предложила ей записать воспоминания о Ли Сюэ в качестве некролога. Когда Эйден пришел забрать меня на кухню перед обедом, лист бумаги перед девочкой по-прежнему был пустым.

Стоя у плиты, я думала о том, как скорбь иссушает душу, и вспомнила, что после смерти матери чувствовала себя призраком, – как вдруг услышала, что открывается входная дверь. Фойе пересекли нетвердые шаги. В измученном мозгу всплыло видение: Ли Сюэ, восставшая из могилы в поисках отмщения, волочит ноги по плиточному полу.

– Что ты делаешь? – раздался голос Исабель.

– А на что это похоже? Готовлю обед.

– Он оставил тебя здесь одну?

– У меня нет ни машины, ни телефона, ни обуви. Куда, по-твоему, я могу отправиться, если разобью окно твоей навороченной сковородкой? Я уже знаю, что пешком отсюда не уйти.

Я повернулась и взглянула на нее. В кухонном свете она выглядела бледной и изможденной. Пальто было распахнуто, и я увидела, что грудь у Исабель почти плоская, а на животе торчат две выпуклости, которые я сразу узнала: дренажные сосуды, какие носила мама после двойной мастэктомии. Под одним из них на рубашке растеклось розовое пятно размером с монетку.

– Разве тебе можно вставать? – спросила я.

– Похоже, иначе никак, поскольку за время моего отъезда все покатилось к чертям.

– У тебя… у тебя дренаж потек.

Взглянув на пятно крови, Исабель постояла неподвижно, раздумывая, отвести ли меня наверх, пока она опорожнит сосуд, или оставить на это время без присмотра. Я видела, что она прикидывает, насколько необходимо дважды подниматься и спускаться.

– Оставайся здесь, – велела она в конце концов.

Пока Исабель отсутствовала, я продолжала готовить обед. Вернулась она в новой рубашке и выглядела совершенно обессиленной. Я выдвинула из-за стола стул и потащила его через кухню к ней. Поначалу я думала, что Исабель откажется садиться, просто из вредности, но она со стоном упала на сиденье.

При виде ее слабости мне пришло в голову, что сейчас нашу тюремщицу очень легко убить, у нее ведь даже нет электрошокера в кармане. Но кому это было бы легко? Густаву, несомненно. А мне? Представилось, как я беру нож, которым разделяла брокколи на соцветия, и втыкаю в Исабель, но способна ли я на такое на самом деле? Я умею обращаться с пистолетом, но огнестрельное оружие – другое дело. Застрелить человека можно издалека. Нож же потребует подойти вплотную, и отделить себя от совершенного преступления уже не удастся.

Была я способна на убийство или нет, в тот день я ничего не предприняла. Кромсала ножом говядину и брокколи, но Исабель не тронула. Когда я начала составлять блюда в подъемник, она, шатаясь, встала, будто собиралась отвести меня наверх. Я взяла рацию и сказала в нее:

– Обед готов.

– Буду через минуту, – ответил Эйден.

– Рация? – нахмурилась Исабель.

– У меня же нет телефона, а нам надо было как-то коммуницировать, пока тебя не было.

– Ну, теперь я здесь.

– И, насколько я вижу, не в состоянии бегать вверх-вниз по лестнице, – возразила я не из желания огрызнуться, а лишь констатируя факт. Может, Исабель и поспешила выбраться из больницы, но не была готова приступить к своим ежедневным обязанностям.

Эйден, вероятно, бежал, потому что, миновав входную дверь, оказался на кухне уже через пару секунд.

– А, ты вернулась, – запыхавшись, проговорил он.

– А ты позволил ей готовить обед без присмотра.

– Куда она денется? У нее даже обуви нет.

– Вижу, вы сговорились.

Я закатила глаза. Именно Исабель приложила все усилия к тому, чтобы доказать бесполезность побега, а теперь прикидывается, будто мое нахождение на кухне в одиночестве представляет реальную угрозу.

– Будешь есть здесь или наверху? – спросила я у Эйдена. Потом повернулась к Исабель: – Хочешь пообедать?

– Нет, лучше прилягу. А он будет есть внизу.

После того как я отправила подъемник наверх, Эйден проводил меня на второй этаж.

– Чуть не описался, когда увидел ее машину у дома, – признался он. – Бритни устроила тебе выволочку?

– А то. Когда она упускала такую возможность?

– Она взяла с меня обещание, что я глаз с тебя не спущу.

– И ты его выполнил. – Я хотела приободрить парня и, видимо, справилась, потому что, отперев дверь этажа, Эйден поцеловал меня.

– Поговорим позже.

Потом дверь закрылась, и власть снова перешла в руки Исабель.

Утром я лежала без сна в кровати, ожидая, что она скажет в интерком: «Завтрак». Вместо этого я услышала:

– Спускайся.

Я оделась и подошла к двери на лестницу, но пришлось долго ждать, пока она откроется. С другой стороны стоял Эйден.

– Она хочет, чтобы ты приготовила завтрак, – сообщил он.

Пока я хлопотала у плиты, Исабель с изнуренным видом сидела на стуле, держа руку в кармане джемпера. Видимо, она рассчитывала вернуться в те дни, когда я боялась удара током.

– Тебе лучше лечь, – посоветовала я.

– По-твоему, ты теперь тут главная?

– По-моему, ты выглядишь как человек, которому необходим постельный режим.

Моя мама вышла на работу через три дня после мастэктомии. Нужно было сохранить медицинскую страховку, и мама пыталась скопить денег, чтобы мы обе могли уехать из приюта. Не знаю, как ей хватало сил. Каждый день она приходила с работы с полными до краев дренажными сосудами и без сил валилась на кровать. Она называла дренажи «новые сиськи», наверно, чтобы поменьше пугать меня. В приюте мы делили комнату с другой женщиной и двумя ее детьми. Помню, мы никогда не оставались одни, и соседка непрестанно жаловалась на неудобства, связанные с маминым недугом.

– Кому приятно на такое смотреть? – ворчала она каждый раз, когда надо было опорожнить дренажи.

– Кому неприятно, может выйти в коридор, – парировала мама. Болезнь ожесточила ее.

Когда она могла есть, я обычно садилась на край кровати и кормила маму с ложки. Пыталась представить это игрой, как будто она моя кукла.

– Чух-чух! Поезд прибывает на станцию. – Я пробовала всякие уловки, чтобы заставить маму есть. В первые дни она подыгрывала мне, но потом стала отказываться:

– Не могу, Беатрис. Отнеси тарелку на кухню. Позже еще попробую.

Маму все равно уволили, потому что от химии и облучения ей было совсем худо и она не могла работать как следует. А потом ей стало настолько плохо, что однажды утром она не смогла встать с кровати, и сотрудникам приюта пришлось вызвать неотложку. Через две недели я оказалась в детдоме. Через два месяца мама умерла.

Не знаю, грозило ли увольнение Исабель, но выглядела она скверно. Видимо, ее пугало, что я займу ее место, вот она и решила напомнить нам, кто тут хозяин. На следующее утро завтрака не было, а в обед она прислала три сэндвича и миску с чипсами.

Ужина мы ждали с нетерпением. Джеки сидела на краешке стула и выглядела слишком изнуренной, чтобы тревожиться. За обедом девочка съела всего несколько картофельных чипсов. Садик, проглотивший и свой сэндвич, и ее, валялся на полу в столовой, в животе у него урчало.

– Может, позвонить ей? Или Эйдену. Имеем мы право узнать, когда будет ужин?

Я вызвала Эйдена по рации, но он не ответил. Тогда я решилась нажать кнопку вызова на интеркоме.

– Исабель! Тебе помочь с ужином?

Ответа снова не последовало.

Садик выглянул в окно: машин не наблюдалось. Я открыла дверцу подъемника и прислушалась, но в кухне было темно и тихо.

– Ладно, давайте попьем воды и поиграем в карты, – предложила я.

Я отвела Джеки к себе в ванную и показала, как набрать воды из-под крана в ладонь.

В классе я стала учить девочку играть в «Рыбалку», пока Садик закатывал глаза и ныл:

– Давайте лучше в «Червы».

Я помотала головой и сказала:

– Во-первых, не будем ссориться.

Паренек засмеялся.

– Во-вторых, я пока не понимаю, как объяснить ей правила.

Мы сыграли две партии в «Рыбалку», и по ходу дела выяснилось: я не сказала, что нужно иметь карту на руках, чтобы просить о других картах такого же достоинства. Ну и ну. После второй партии Садик отделился и стал раскладывать пасьянс, а вскоре после этого мы услышали, как подъемник с грохотом поехал вверх. Садик с радостным криком побежал открывать дверцу.

– Опять сэндвичи, – проворчал он через мгновение.

Из всей небрежной стряпни Исабель эта получилась самой небрежной. Обычно она прикладывала усилия даже к приготовлению сэндвичей: добавляла свежий латук, нарезанные помидоры. Теперь начинка даже не была сдобрена майонезом. Просто два ломтя хлеба с двумя кусками ветчины и одной пластинкой сыра. Никаких чипсов. Никаких фруктов. Никакого печенья. Не было и пластиковых стаканов для воды взамен тех, что мы вернули вчера после ужина. Вынув сыр из своего сэндвича, Джеки сделала два робких укуса и отдала остаток Садику. Мне есть не хотелось, но я все-таки впихнула в себя сэндвич.

Уложив детей спать, я пошла в свою комнату и включила рацию. Загорелся зеленый огонек, показывая мне, что я трачу батарейки.

Среди ночи я проснулась, услышав голос Эйдена:

– Беатрис! Ты спишь?

– Нет. Что случилось? – спросила я.

– Она сегодня дважды гоняла меня в город, чтобы привезти ей то одно, то другое. И бесится из-за рации. Не удивляйся, если она попытается ее отобрать.

– У нас практически не было ужина. Она прислала только сэндвичи, и нам пришлось их есть всухомятку.

– А, ужин все-таки был? Она с матюгами выгнала меня с кухни.

– Пожалуйста, отведи меня с утра в кухню приготовить завтрак, – почти взмолилась я.

– Я бы с радостью, но она отменила мой код на обоих замках. Я больше не могу войти в дом.

– Ей такое позволено? – Я толком не понимала, как у Них строится иерархия, но мне даже не приходило в голову, что Исабель может внезапно запретить кому-либо входить в дом. Мне представлялось, что перевозчики и Эйден существуют как система сдержек и противовесов при власти главной тюремщицы.

– Нет такой горячей линии, куда я мог бы пожаловаться. Разве что позвонить перевозчикам.

– О боже, не вздумай. Я выключу рацию, чтобы не тратить батарейки, но завтра вечером снова ее включу.

– Береги себя, Беатрис, – сказал Эйден, оставляя меня одну.

Лежа в темноте, я ощутила новый страх. Что будет с нами, если Исабель съедет с катушек или ей станет так плохо, что она не сможет о нас заботиться? Я не возлагала особенных надежд на Эйдена как спасителя, но, если его не пустят в дом, кто удостоверится, что нас хотя бы кормят?

На следующее утро завтрака не было. Я позвонила на кухню. Попыталась связаться с Эйденом по рации. Никто не ответил.

Мы попили воды. Поиграли в карты. Еще попили воды.

Примерно ко времени обеда я снова позвонила на кухню.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Исабель? Мы вообще-то сидим голодные. Можно мне спуститься и приготовить что-нибудь для нас всех?

Она могла ввести новый код к замку для Эйдена с телефона. Могла назвать код мне, чтобы я вышла, но не сделала этого.

Перед вечером, ближе к ужину, чем обеду, подъемник поехал наверх. Внутри находились три стакана с водой, ложка, столовый нож, буханка хлеба, банка арахисового масла и банка джема. Для меня в этом было по крайней мере что-то знакомое: по милости благотворительной организации, раздающей еду, в детстве я съела немало сэндвичей с джемом и арахисовым маслом. Не столь радостной была новость для Садика и Джеки, которые смотрели на арахисовое масло с подозрением.

Джеки согласилась съесть сэндвич с джемом, сделанный из единственного куска хлеба, сложенного пополам. Не бог весть какая сытная трапеза, но лучшей не предвиделось. Еще половину сэндвича с джемом девочка съела на завтрак следующим утром, но в обед отрицательно замотала головой.

К тому моменту Садик уже достаточно проголодался, чтобы попробовать арахисовое масло, которое, как он заявил, «отвратительно на вкус, но лучше собачьей еды». Я не стала ему рассказывать, как собаки любят арахисовое масло.

– Во время Рамадана положено поститься, но я всегда жульничал. Совсем чуть-чуть, ну, например, съедал протеиновый батончик. И еще я ел свинину. Может, это мое наказание? – рассуждал он.

– А нас с Джеки за что наказывают? – спросила я.

– Потому что вы не мусульмане. Неверные.

Джеки пошла за словарем, чтобы узнать значение нового оскорбления.

Тем временем я пересчитала ломти хлеба. Изначально их было двадцать два, включая горбушки, что означало одиннадцать сэндвичей на троих. К третьему дню у нас осталось шесть ломтей.

С отвращением я вспомнила, как приходилось растягивать еду, полученную от благотворительных организаций. Прибыв в этот дом, я могла радоваться хотя бы регулярному питанию. Даже когда Исабель злилась, она не пыталась морить меня голодом.

Впервые за долгое время я снова ощутила, как жесток внешний мир с его заботами об арендной плате, закупке продуктов, счетах, страховках, налогах. В этом доме я напоминала себе хомячка, которого держала в детстве. Он сидел в своей маленькой клетке, я кормила его и гладила. Понимал ли он, почему живет за решеткой и откуда берется еда? Размышлял ли, что я за существо? Вероятно, нет. Думаю, он просто принимал жизнь как данность, а что еще ему было делать? Точно так же и я стала принимать эту жизнь как данность. Значит, я тоже уподобилась хомячку? Бегала в своем колесе, спала в кучке опилок, грызла пищу, появляющуюся ниоткуда, сытая, безмозглая и счастливая – пока еда не перестала поступать.

В ту ночь я оставила рацию включенной, но Эйден не связался со мной. Либо Исабель конфисковала у него аппарат, либо садовник сам отключился, чтобы избежать разговора со мной.

Следующим утром на звонок по интеркому опять никто не ответил. Нам удалось выжать из наших припасов еще три сэндвича, но ко времени, когда надо было ложиться спать, у всех урчали животы.

В середине ночи я вышла в коридор и прислушалась, чтобы убедиться, что Садик и Джеки спят. Потом вошла в столовую и закрыла дверь. Там я снова попыталась связаться с Эйденом по рации и с Исабель по интеркому.

– Исабель! – крикнула я настолько громко, насколько решилась. – Ты должна нас кормить. Хотя бы арахисовым маслом и джемом. Ты должна прислать нам еды. Дети голодают. Вставай и выполняй свои обязанности.

Ответная тишина отдавала фильмом ужасов. Мы были заперты в доме без еды и без возможности сбежать.

Следующий день прошел безрадостно. Я позволила детям спать как можно дольше, поскольку не было причин вставать и тратить энергию. Я следила за тем, чтобы мы пили много воды во избежание обезвоживания, но из еды были только жалкие остатки арахисового масла на стенках банки. Я соскоблила их и разделила на две крошечные равные порции. Джеки помешкала, но сунула ложку в рот и дочиста облизала ее.

По предложению Садика мы соорудили плакат: «МЫ ХОТИМ ЕСТЬ! ПОЖАЛУЙСТА, НАКОРМИ НАС!» – и поднесли к камере в конце коридора.

В ту ночь, когда дети заснули, я расплакалась. Потом остервенела от голода. Если бы тогда мне удалось сбежать с этажа, я первым делом ворвалась бы на кухню в поисках еды, как медведь, разоряющий туристский лагерь.

Я открыла каждое окно и проверила, насколько крепко привинчены решетки. В столовой они не поддавались, но в западном углу класса одна решетка слегка разболталась. Однако, сколько я ни трясла ее, расшатать крепления еще больше не удалось.

Из инструментов у нас были только ложка и нож для масла. По дурости во время прошлого побега я потеряла отвертку, но, может, удастся с помощью столовых приборов выдолбить дерево вокруг шурупов, крепящих решетки к окнам? В классе я присмотрелась к висящей на стене старой карте. Она была обрамлена в металлическую трубку, оказавшуюся, когда я встала на стул, чтобы снять ее, на удивление тяжелой. Можно ли ее использовать как стенобитный таран?

Я убеждала себя, что паникую без причины, но к середине следующего дня всерьез задумалась об очередной попытке побега. Если Исабель лежит внизу мертвая или умирающая, а связаться с Эйденом не получается, нужно найти способ выбраться отсюда. Я послала Садика и Джеки в дозор, ходить по этажу, выглядывая Эйдена в окна, а сама с помощью столового ножа принялась скрести дерево вокруг нижних шурупов на слегка расшатанной решетке. Однако дерево оказалось слишком твердым, а шурупы слишком длинными. Через день все пальцы у меня были ободраны, а вынуть удалось всего один шуруп. Оставалось еще семь.

– Что будем делать? – спросил Садик.

– Завтра попробуем выломать дверь.

Он на мгновение распахнул глаза, но потом кивнул.

С помощью рамки карты и ножа, может, что-нибудь и удастся. Перед тем как лечь спать, я сделала последнюю попытку привлечь внимание Исабель: пошла в конец коридора на то место, которое находилось ближе всего к ее комнате, и около пяти минут прыгала там. Обычно подобный шум раздражал Исабель и она звонила в интерком и ругалась, но в ту ночь молчала. Я легла спать уставшая, мучаясь тошнотой и думая о девушке из рассказал Исабель, которую морили голодом в чулане.

– Встань и отведи девочку к двери.

Я резко проснулась и по привычке захлопала левой рукой по тумбочке в поисках мобильника. В комнате было темно.

– Что? – спросила я, практически уверенная, что еще сплю.

– Отведи девочку к двери, – повторила Исабель.

– О господи. Ты собираешься уморить нас голодом?

Но она уже отключила интерком.

Я оделась и подошла выглянуть из окна столовой. На подъездной дороге стоял джип с выключенным мотором.

Возле двери Джеки я помедлила. Неделю назад малышку выволокли посреди ночи, и перевозчики убили ее тетю. Что с ней собираются сделать теперь? И все же надо ее привести. Если я этого не сделаю, за ней придут мордовороты.

В комнате Джеки на ковре спал Садик. Я переступила через него и села на кровать. Девочка немедленно проснулась.

– Нет. Нет. Нет.

– Ничего страшного. Мы спустимся на первый этаж поговорить по компьютеру, хорошо?

– Нет. Bù. Qǐng bùyào[28].

– Обещаю. Просто позвоним твоим ǔmqīn и fùqīn[29]. – Мне хотелось, чтобы это было так, но я понимала, что последние мои слова могут оказаться ложью.

Джеки наконец успокоилась и встала с кровати. Я помогла ей надеть школьную форму, влажным полотенцем пригладила девочке волосы и умыла после сна.

– Вот какая красавица. Māmā и Bàba[30] будут счастливы увидеть тебя.

Она пыталась не плакать, и я, широко улыбнувшись, обняла ее. Потом мы пошли к двери на лестницу.

– Пришли мне код от двери, – произнес кто-то с другой стороны.

– Я иду! – Может, Исабель и шла, но как черепаха, потому что пришлось некоторое время ждать, пока пикнет замок.

За дверью стояли Наполеон и Исабель, которая нанесла толстый слой косметики и подложила в пустой бюстгальтер вату.

– Форма, хорошо, – одобрила она, как будто заранее озаботилась сообщить мне, во что одеть девочку.

Я вывела Джеки на площадку, но Исабель помотала головой, давая понять, что мне следует остаться.

– Я иду на кухню готовить. – Не отпуская руку Джеки, я втиснулась между Исабель и Наполеоном, уже приготовившись к тому, что меня ударят кулаком или шарахнут током.

– Еды я вам прислала, – проворчала Исабель.

Я не остановилась.

– Мне вмешаться? – спросил Наполеон.

– Нет. Пусть идет.

Внизу лестницы нам пришлось ждать Исабель, которая вцепилась в перила так, словно от них зависела ее жизнь. Когда она догнала нас, я отвела Джеки в фойе, где возле столовой со скрещенными на груди руками стоял Тодд.

На столе виднелся ноутбук, и я чуть не вскрикнула от облегчения: к счастью, я не солгала Джеки.

– Значит, вы у нас слишком привередливы, чтобы есть арахисовое масло и джем? – процедила Исабель, усадив Джеки перед экраном.

– При чем тут привередливость? – возмутилась я. – Посчитай. Ты дала нам буханку хлеба, из этого можно сделать одиннадцать сэндвичей. На троих. На пять дней. Один сэндвич на человека на один прием пищи – уже получается девять сэндвичей в день. В последние два дня у нас вообще не было еды. Так что я иду готовить.

Я направилась в кухню, не дожидаясь ответа. Сначала я поставила на плиту воду для риса. Потом открыла холодильник и вынула овощи и пакет с курицей. Часы на плите показывали 00:14, но мы так изголодались, что могли съесть полный обед посреди ночи.

Пока готовилась курица, я нарезала овощи. Дальше, под сердитое урчание желудка, стала рыться в шкафах. Упаковки картофельных чипсов. Еще одна буханка хлеба. Еще джем. Пачка крекеров. Пачка печенья. Тунец и лосось в упаковке из фольги. Банка майонеза. Консервированная ветчина. Три банки консервированных персиков. Я загружала все это в подъемник, когда заметила черный провод, свисающий из нижнего ящика стола. Выдвинула ящик и обнаружила рацию Эйдена и зарядное устройство. Сунула их в подъемник под пакет с чипсами, но, закрывая ящик, услышала голос Исабель:

– Побереги задницу, Трикси. – Она бессильно таращилась на меня от кухонной двери. – Не смей больше так со мной разговаривать. Поняла?

Мне стоило проявить осторожность, но я с трудом сдерживала гнев. Она подошла к плите, держа руку в кармане кофты. Нарумяненные ярко-розовым щеки симулировали доброе здравие.

– Ты поняла? Не смей больше так со мной разговаривать. Ни в присутствии перевозчиков, ни в присутствии детей, ни в присутствии Эйдена. Никогда. Скажи мне, что ты по…

– Нет. Я не понимаю, как можно оставить двух детей запертыми на этаже почти без еды на пять дней.

Из кармана появился электрошокер. Мне следовало закрыть рот, но вместо этого я продолжила:

– Хватит говниться, Бритни. – Я выделила интонацией ее кличку. – Делай свое дело. Если не можешь сама, позволь мне этим заниматься. Нельзя морить нас голодом из-за того, что тебе отрезали сиськи и ты блюешь, гребаная стерва. Ну что, теперь я говорю с тобой на одном языке?

Трясясь от ярости, я вылила овощной соус в курицу, ожидая электрического разряда, но его не последовало. Когда я взглянула на Исабель, она так и стояла с вытащенным из кармана электрошокером, но рука безвольно висела вдоль тела. Я устыдилась того, что вышла из себя, потому что Исабель выглядела измученной и, кажется, даже обиженной.

Как только еда была готова, я выключила конфорку и переложила курицу в большую керамическую миску. Рис я оставила в кастрюле и накрыла то и другое фольгой. Потом открыла буфет и вынула три тарелки. Чтобы достать столовые приборы, мне пришлось пройти мимо Исабель, но я даже не дрогнула, когда она пошевелила рукой, чтобы убрать электрошокер в карман.

– Что за фокусы? – спросила она, когда я ставила пищу в подъемник.

– Это не фокусы, а еда. Потому что тебе я больше не доверяю. Не факт, что проснусь утром и у нас будет еда, если только я сама не отправлю ее наверх.

– Надо же, какая истерика из-за того, что вы всего-то пару раз пропустили обед.

Если бы я стояла ближе к плите, а в доме не ошивалась пара мордоворотов, я бы забила Исабель до смерти одной из ее новых сковородок. Видимо, этого мне и не хватало всю дорогу – ярости. «Милая девочка, тихая» ушла в прошлое.

Я захлопнула дверцу подъемника, заперла ее и нажала на кнопку «вверх». Мы обе стояли молча, пока не услышали, как открывается дверь столовой.

– Отведи девчонку наверх, – велела Исабель.

В фойе Джеки с распухшими от слез глазами стояла рядом с Наполеоном. Когда я знаком позвала ее к себе, она в страхе взглянула на мордоворота. Потом поклонилась ему и сказала:

– Xièxiè.

– Bù kèqì[31], – ответил он.

На верхней площадке пришлось ждать, пока Исабель заползет по ступеням, чтобы отпереть нам дверь.

– Мы едим сегодня? – спросила Джеки, как только мы оказались внутри.

– Да, я приготовила. Если только Садик уже не слопал.

Не слопал, но разложил всё на столе, включая рацию.

– Думал, вы никогда не вернетесь, – проворчал он, увидев нас. Потом снял фольгу с кастрюли и салатника и стал быстро накладывать еду на тарелку.

К моему удивлению, Джеки подбежала к стулу и села. Как только Садик поставил перед ней тарелку, она начала есть. Я не побежала, но и времени не теряла. Юный эмир поухаживал и за мной, и мы молча приступили к первой полноценной трапезе за неделю.

После того как мы разделались с курицей, я раздала печенье. К тому времени, когда мы добрались до кроватей, предполагаю, было часа три или больше, поэтому утром я не удивилась, что от Исабель не поступило ни звука. Когда позже она позвонила, голос у нее звучал устало, но с обычным ехидством:

– У вас достаточно еды? С голоду не помираете?

– Нам хватит на сегодня и на завтра, так что можешь отдыхать.

– Вот спасибо за разрешение.

Мы не слышали ее трое суток, но припасов, которые я сделала, пока хватало. В следующие несколько дней мы мельком получили представление о самочувствии Исабель. Завтрак из яичницы-болтуньи, ветчины и булочек с корицей фабричной выпечки: дешево, приторно, но вкусно. Спагетти с соусом из банки. Гамбургеры и простой салат из латука и помидоров. Либо она махнула рукой на свои амбиции шеф-повара, либо была слишком слаба. Я послала ей вежливую записку, прося какой-нибудь другой еды для Джеки. В ответ мы получили непромытый переваренный рис, который мало чем отличался от клейстера.

Хотя каждый день мы проводили много времени, молча глядя в пустоту, Джеки начала понемногу открываться. Она рассказала нам об их доме в Пекине. О своей школе. О семье. О Ли Сюэ, которая не была ей родной тетей, но работала в семье еще до рождения отца Джеки. А вот разговаривать по-китайски девочка отказывалась.

– Я учу английский. Больше английского. Потом я еду за границу в школу, – заявила она.

Многие состоятельные родители в Китае стремились отправить детей учиться за рубеж, чтобы у отпрысков были преимущества в бизнесе, обществе, в браке. Я могла как минимум дать Джеки беглый английский, поэтому перестала просить учить меня китайскому. Вместо этого по утрам мы занимались английским, а днем математикой и географией. Энтузиазм девочки увлек даже Садика. Разговорные навыки у него были достаточно хорошими, но он начал совершенствовать письменные и взялся читать первую англоязычную книгу без картинок.

В то время как дети постепенно расслаблялись, у меня нарастала тревога, поскольку я знала, чего ожидать. Исабель перенесла операцию, но, как только она придет в себя, ей предстоит дальнейшее лечение. Мама тяжело оправлялась после мастэктомии, однако это была лишь слабая тень того, что последовало дальше. Когда Исабель приступит к химиотерапии и облучению, для нас на втором этаже ситуация может значительно ухудшиться.

Бросив самостоятельные попытки вести календарь, я привлекла в помощь Садика и Джеки. Теперь не только я копалась в мозгу, пытаясь припомнить, какое сегодня число, а мы втроем удостоверялись, что каждый день учтен. Через пять недель после того, как Исабель оборвала наши контакты с Эйденом, она позвонила и велела мне спуститься, хотя сама уже без труда ходила по лестнице. Я ожидала, что меня заставят помогать с приготовлением пищи, но она повторила ритуал, когда я стою в углу кухни, а она сидит за столом.

– Я не буду спрашивать, что ты усвоила, поскольку ты знаешь, что от тебя требуется, – сказала она. – Вопрос в том, можно ли тебе доверять.

– Когда это я нарушала правила?

– А ничего, что ты срываешься с цепи каждый раз, когда показываются перевозчики, а в прошлый раз устроила истерику?

– Я срываюсь с цепи, потому что они постоянно убивают людей. И я жалею о словах, которые сказала тебе в прошлый раз. А «истерику» я устроила потому, что ты перестала нас кормить.

– Нет, не извиняйся. Меня впечатлила фраза «тебе отрезали сиськи, и ты блюешь, гребаная стерва». Оказывается, ты не такая размазня, как я думала, но тебе лучше вести себя примерно, когда на следующей неделе я уеду.

– Химия или облучение? – спросила я.

Она таращилась на меня, пока я не почувствовала необходимость заполнить паузу.

– У моей мамы был рак груди. Ей поставили диагноз, когда мне было восемь лет. Двойная мастэктомия. Химиотерапия. Облучение. Я все это наблюдала.

– Может, ты и наблюдала, но сейчас лучше помалкивай. Держи свои выводы при себе.

Зря она рассчитывала, что я буду ради нее врать.

– Эйден должен знать, что происходит. Лучше, если ты сама ему расскажешь, но я не собираюсь хранить твой диагноз в тайне от него.

– Ему не надо об этом знать, – возразила она.

– Нет, надо. Перевозчики заявились посреди ночи, тебя не было, Эйден не имел понятия, где ты, и вышел полный бардак. Неужели это надо объяснять? Ты должна все рассказать Эйдену.

– Ладно. Я поговорю с ним, но больше никто не должен знать. Ни дети, ни перевозчики – никто. Ты и Эйден, и всё.

– Хорошо, тут я соглашусь.

– Согласишься, значит? Ты в курсе, что ты самодовольная сучка?

Я пожала плечами. Какое мне дело, что она обо мне думает?

– Так что, облучение или химия? – снова спросила я.

– И то и другое.

– Тебе сказали про жир эму?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

– Радиация будет сжигать кожу. Жир эму поможет быстрее заживить ожоги.

– Хм. Я уезжаю, вероятно, завтра и буду отсутствовать как минимум неделю. Веди себя как положено и не пытайся выкидывать номера с Эйденом.

– Не собираюсь. Я и во время твоей прошлой отлучки была хорошей девочкой. Ты застала меня за тем, как я выполняла твою работу.

– Ну вот и продолжай. Приготовь ужин и составь список покупок, – заключила она.

Я принялась исполнять указание и каждый раз, поднимая глаза от плиты, видела, что Исабель наблюдает за мной. Оценивает. Размышляет о том, насколько может мне доверять. Я и сама была в себе не уверена.

Исабель не сообщила мне, когда уехала. Однажды утром я проснулась от звука отпираемого с лестницы замка. Потом кто-то тихо пробрался по коридору и толкнул мою дверь. Не дожидаясь приглашения, Эйден плюхнулся на кровать рядом со мной и прижался лицом к моему затылку.

– Какой холодный нос, – пробормотала я.

– Знаю. Я прибежал, как только она укатила. Соскучился.

Я повернулась к нему и позволила растянуться в любимой позе золотистого ретривера.

– Я тоже скучала. – Хотя я не упомянула, что думала о нем в первую очередь из-за отсутствия еды в течение нескольких дней и сумасбродного поведения Исабель. – Уже пора завтракать?

– Нет, но я хотел увидеть тебя.

– Только не забывай, что моя дверь не запирается изнутри.

– Давай просто пообнимаемся.

– Исабель рассказала тебе?

– Не надо про нее. – Он застонал. – Совсем свихнулась. Заставила меня всю неделю сидеть в квартире. Грозилась запереть.

– Ничего себе, ты тоже стал почти пленником?

– Я не говорю, что был в такой же тяжелой ситуации, как ты, но просто удивительно, насколько у нее снесло крышу. Заявила мне, что, если увидит мою рожу, сразу застрелит, а у нее и правда есть пистолет, и я решил не рисковать. Не знаю, что я такого сделал или в чем она меня подозревала, но запретила мне приближаться к дому. И вдруг вчера говорит: «Я ненадолго уеду, а ты присмотри за вторым этажом». И перепрограммировала дверные коды, как будто ничего не случилось.

– Она объяснила тебе, почему уехала? – повторила я свой вопрос. Иногда Эйден был как ребенок: болтал без остановки и не мог сосредоточиться.

– Сказала только: «Короче, у меня была операция, а теперь мне надо на процедуры».

– И всё?

– Больше ничего не объяснила.

– У нее рак груди.

– Серьезно? – Он сел и нахмурился.

– Ей сделали двойную мастэктомию. Ты в самом деле не заметил, что она вернулась с плоской грудью?

– Я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не обвинила меня в домогательствах. Однако дело плохо, да?

– Может быть. Многим женщинам удается выжить. Моей маме не удалось.

– Ох, Беатрис.

Сколько бы я ни убеждала себя, что все поведение Эйдена – актерство, трогательные щенячьи глаза придавали ему искренний и сочувственный вид. Он обвил меня руками и прижался подбородком к макушке. Объятия длились дольше, чем мне довелось горевать в реальной жизни; он гладил меня по волосам и целовал в макушку. Я не плакала, но вбирала в себя его доброту, заполняя ею пустоту в душе.

– Тебе, наверно, нелегко пришлось, – пробормотал он.

– Это было давно, но, что касается Исабель, у нее впереди очень тяжелые процедуры. Вот почему тебе надо заботиться о нас.

– Как, например?

Я рассказала ему, что она на несколько дней оставила нас без пищи.

– Извини. Я даже не подозревал, что она совсем вас не кормит.

– Не знаю, что там с ней было: тошнило после операции или штормило от депрессии, но из-за невозможности связаться с тобой было страшно.

– Когда она отменила мои коды, то заставила сдать и рацию, – пожаловался он. Очередное напоминание, что Они промыли ему мозги, внушив чувство бессилия. И присвоили кличку. Бернест – имя действительно энергичное, как глагол, а Эйден – служебная часть речи.

– Рация у меня, вместе с зарядкой.

– Она отдала тебе рацию?

– Нет. Исабель хранила ее в ящике кухонного стола, а я стащила. Но не позволяй снова забрать у тебя рацию. И если она прикажет тебе не приближаться к дому, ты все равно должен прийти: страшно подумать, что случится, если мы останемся только с ней.

Эйден некоторое время молчал, медленными кругами гладя мне спину.

– Думаешь, она может вам навредить?

– Ты здесь единственный человек, который, как мне кажется, не может нам навредить. – Я старалась говорить убедительно, хотя и лукавила.

Поскольку его наказали за беспечность, я была готова к тому, что впредь Эйден проявит строгость, но он, наоборот, стал более расслабленным надсмотрщиком, чем раньше. По его словам, в этом доме он чувствовал себя ребенком, и вел он себя именно по-ребячески. Каждое занятие, которое он предлагал нам, напоминало о детстве. В первый вечер отсутствия Исабель мы с детьми смотрели мультфильм, хрустя попкорном. С помощью небольшого проектора, подключенного к его телефону, Эйден вывел на стену столовой «Красавицу и чудовище».

– Уверен, что фильм про заложницу уместен? – прошептала я, когда шли вступительные титры.

– Черт. Об этом я не подумал.

Слишком поздно: если Джеки чем-то заинтересовалась, ее уже было не остановить. Садик, видимо, единственный из нас не смотрел этот мультфильм, потому что остальные подпевали. Я тоже пела, стараясь сосредоточиться на экране, а не на близости телефона, который лежал на столе прямо у нас над головами – мы устроились на полу в гнезде из подушек. Оставалось надеяться, что рано или поздно Эйден пойдет в туалет, но, кроме как насильственным путем, заполучить его трубку я не могла. Так что мы смотрели мультфильм, пели песни и в конце притворялись, будто настоящая любовь способна спасти положение. Я определенно в это верила, когда была моложе, и сейчас отчасти хотела внушить такую же веру Джеки и Садику.

В другой вечер Эйден принес на ужин колу и замороженную пиццу, которыми Исабель никогда нас не баловала. Одна из пицц даже была без лактозы, специально для Джеки. После того как все поели, Эйден оглядел нас и сказал:

– Что будем делать дальше?

– Шалить! – воскликнула Джеки.

– Играть в покер, – предложил Садик.

– Танцевать.

Садик застонал: он притворялся, будто ненавидит танцевать.

– А что плохого в танцах? – удивился Эйден.

– Ты не слышал, какая тут отстойная музыка.

– Меня не вини. Не я выбирала пластинки, – возразила я.

– Мы можем поставить любую музыку. – Эйден помахал телефоном, словно не понимал, насколько присутствие гаджета лишает нас равновесия.

Он проиграл композиции в разных жанрах, причем некоторых песен и даже групп не существовало, когда меня похитили, – вот как давно я находилась в плену. Я больше не знала, какая музыка нынче популярна.

– Что еще хочешь послушать? – спросил меня Эйден, когда мы потанцевали под полдюжины мелодий.

– Только не ставь ей стариковскую музыку! – взмолился Садик.

– Это почему же сразу «стариковскую»? Я вообще-то всего на десять лет старше тебя. – Сказав это вслух, я сообразила, что мои подсчеты неверны. Сколько дней рождения я пропустила с тех пор, как оказалась здесь? Сколько мне сейчас – двадцать пять? Двадцать шесть?

– Она слушает древнюю тухлятину вроде «Люси в небеса-ах с алма-а-азами»[32]. – Он пропел фразу забавно заливистым голосом, который, если честно, меня рассмешил.

– Ну ладно, «Битлз» – древняя тухлятина, но я люблю эту песню, потому что мою бабушку звали Люси.

Какую бы песню я ни выбирала, Садик упирался.

– Хорошо, – сказала я тогда, – если Эйден сможет найти «Билли Джин»[33], то пора вам получить от меня самый важный урок.

Пока Эйден возился с телефоном, дети выжидательно смотрели на меня.

– Лунная походка. Вы будете круче всех, если освоите ее. – Я и сейчас так считаю.

Джеки подхватила движения мгновенно, скользя в носках по линолеуму классной комнаты. Эйдену пришлось показывать элементы по отдельности, но он оказался самым успешным учеником: ухватив наконец суть, начал двигаться без всяких усилий. Садик злился: он один не мог научиться танцу, даже когда я объяснила природу иллюзии, при которой глаз воспринимает движения тела иначе, чем они есть на самом деле. Потом Эйден напомнил мальчику, что тот умеет ходить на руках. Спасая собственную гордость, Садик дважды прошелся на руках туда-сюда по коридору, после чего я объявила, что вечеринка закончена и пора спать.

Доброта Эйдена по отношению к детям всегда размягчала меня, отчего я начинала нервничать. Равнодушие Исабель и жестокость Густава казались естественными, их и следовало ожидать, но, когда Эйден старался развеселить детей, мне приходилось напоминать себе, что он может притворяться. Пускать в ход навыки ловчего, позволяющие втереться в доверие. Я терпеть не могла, когда меня посещали такие мысли: словно Исабель со своим цинизмом влезла мне в мозг. Иногда, чтобы не обольщаться, приходилось напоминать себе, что я серая мышка и во мне нет ничего особенного. Иначе сладкие слова Эйдена грозили пробуравить мою броню.

– Черт возьми, Беатрис, ты реально умеешь танцевать! По-настоящему. Ты так артистично двигаешься! – воскликнул он, когда мы оказались одни в его квартире.

– Я училась этому в колледже. Хотела стать танцовщицей. Профессиональной. – Признание получилось болезненным, потому что эта мечта была обречена с самого начала.

– Почему же не стала?

– Физических данных не хватило. В колледже учительница танцев говорила мне: «У тебя шея и плечи великой балерины. Жаль, что остальные части тела подкачали».

– И что это значит?

– Значит, что танцовщики должны быть гибкими и стройными, а не с фигурой в форме груши. Профессиональных танцоров с такими внешними данными, как у меня, не встретишь ни в балете, ни в джазе, ни в современном танце, ни в бальном. У исполнительниц хип-хопа большие задницы, но никто не захочет видеть на сцене белую девушку вроде меня, с крошечной грудью, непримечательной талией и широкими бедрами.

– Ерунда. У тебя чудесное тело, – возразил Эйден.

Я поспешила перебить его, чтобы ему не пришлось лгать.

– Я не рассчитывала поехать в Нью-Йорк и прославиться, ничего такого. Не стремилась стать знаменитой. Просто хотела так или иначе заниматься танцами. Но мой бойфренд получил работу в молодой компании, разрабатывающей обучающее языкам приложение, и там сказали: «Слушайте, Беатрис ведь знает языки. Давайте наймем ее внештатным сотрудником». И вот вместо того, чтобы искать работу в области танцев, я вернулась с Райли в Канзас-Сити. Там я выросла. Конечно, можно было бы танцевать, например, в самодеятельном ансамбле, но на это никогда не хватало ни сил, ни времени.

– Не знал, что у тебя есть бойфренд.

Я не понимала, как интерпретировать его тон. Эйден ревнует? Или это спектакль, часть методики обольщения?

– Был. После того как фирма развалилась и нас уволили, мы расстались. Он съехал.

– Вот как? Но ты его любила?

– Думала, что люблю. Но теперь вспоминаю, что он разочаровывал меня на каждом шагу. Может быть, конечно, это уловка ума, чтобы смягчить печаль после разрыва. Кроме того, если тебе от этого будет легче, ты намного привлекательнее Райли.

Эйден засмеялся и ущипнул меня за кончик мизинца, потом за кончик безымянного пальца и постепенно добрался до большого. Он уже так делал, и я терялась в догадках, что это значит. Очень необычно. Иногда его жесты выглядели так, будто он им где-то научился, подсмотрел в кино. Но не в этом случае.

– И зачем ты так делаешь? – спросила я. – Что это значит, когда ты щиплешь меня за пальцы?

– Извини. Когда ты бегаешь или танцуешь, кончики пальцев у тебя становятся ярко-розовыми. Мне это нравится. К ним приливает кровь, и мне хочется их ущипнуть. Без понятия почему. Если тебе неприятно, я не буду.

– Я не возражаю. Просто интересно.

Эйден пощипал мне все кончики пальцев на другой руке и приложил мои ладони к своим щекам.

– Давай-ка я тебе покажу, – произнес он.

– Что покажешь?

– Тебя. Позволь мне показать тебе тебя.

Он принялся раздевать меня и рассказывать, чем чудесно мое тело: не только изящество шеи и плеч, но и сила в ногах, и мягкость живота.

– Видишь? – спросил он.

– Вижу.

В ту минуту я действительно видела себя его глазами, но, посмотрев в зеркало, смутилась от того, кем была на самом деле. Кем становилась. Как там насчет того, чтобы не позволить ему пробуравить мою броню?

С помощью Эйдена я отправила наверх припасы. Консервы (мясо, фрукты, овощи), пачки крекеров и печенья, пакеты отваренного риса – достаточно еды, чтобы мы продержались несколько недель. Как считал Эйден, продукты предназначались на тот случай, если Исабель снова впадет в анабиоз от стресса и перестанет нас кормить, но в глубине души я надеялась, что припасы пригодятся на случай побега. Еще я вернула ему вторую рацию, и мы договорились, где будем прятать аппараты и когда использовать.

В тот день, когда должна была вернуться Исабель, мы приготовились в любой момент снова оказаться в изоляции. Эйден провел все светлое время суток, расчищая для нее дорогу от снега и свободно разъезжая вокруг, тогда как я, хлопоча у плиты и делая уборку, наслаждалась своей долей свободы в виде незапертой лестничной двери. Я как раз готовила ужин, когда рация щелкнула.

– Едет, – сообщил Эйден.

– Ясно. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.

Я выключила рацию и прикрепила ее на пояс, потом поспешно убрала следы своей готовки: стейк на разделочной доске поставила на полку холодильника, дуршлаг с мытыми овощами сунула в соответствующий ящик. С рисом было сложнее: я выключила нагрев и отодвинула кастрюлю на дальнюю конфорку. Либо мне удастся скоро вернуться и забрать рис, либо он там стухнет. Я быстро протерла все поверхности и выключила в кухне свет.

Выходя, я услышала скрип шин на гравии во дворе, взбежала по лестнице и захлопнула за собой дверь. Если оставить ее открытой, Исабель снова придет в бешенство, но, закрывая дверь, я чувствовала сокрушительное поражение. Я была так близка к свободе и все же снова оказалась взаперти. Как же так: я сама себя запираю?

Я заставила себя нажать на кнопку замка, и через несколько мгновений он пикнул.

В своей комнате я сунула рацию в тайник, находившийся в плафоне светильника в ванной. Потом легла на кровать и рыдала до тех пор, пока Исабель не позвала меня готовить ужин.

– Будь осторожна, – прошептал Эйден, провожая меня вниз. – Она сегодня странная. Заставила меня почистить ее пистолет.

Пока я раздумывала над ответом, мы спустились в фойе.

– Я буду наблюдать за тобой оттуда, как ястреб. – Он подмигнул мне и направился в гостиную.

Рис еще можно было спасти, так что я снова поставила его на огонь и довела до ума мясо и овощи.

– Ты знаешь, какая кнопка на интеркоме связывает с комнатой Исабель? – крикнула я через фойе.

– Нет. В первый же день она меня предупредила, чтобы не прикасался к этим кнопкам. Других указаний не поступало, так что я не в курсе.

Я засмеялась, но в глубине души мне было страшно.

Каждая кнопка интеркома имела рычажок переключателя: вверх, чтобы говорить, вниз, чтобы слушать. Главные кнопки, соединяющие с верхним этажом, были помечены буквами: «КМ», «КД» и «Н» – я удостоилась целой буквы, пусть не той, что отсылала к моему имени. На кнопках нижнего этажа маркировка отсутствовала. Я щелкнула первой и произнесла:

– Исабель?

– Это гостиная, – откликнулся Эйден.

Я нажала следующую, и он ответил:

– Столовая.

Я перебрала еще две кнопки, пока Исабель не рявкнула в ответ:

– Что?

– Хочешь поесть? Я приготовила жаркое из говядины. Еще есть куриный суп с сухариками. А от завтрака остались кексы с черникой.

– Нет. Не хочу.

Следуя ее же традиции, я выключила интерком, не отвечая. Когда ужин был готов, я составила блюда в подъемник и позвала Эйдена, чтобы он проводил меня наверх.

– У нее действительно есть пистолет? – спросила я, как только мы оказались на лестнице, где Исабель не могла нас слышать. – Я видела только электрошокер.

– Да, но вряд ли она умеет стрелять.

– А у тебя есть?

– Нет. Вероятно, я недостоин доверия.

– Почему? Что ты стал бы делать с оружием?

Я сразу пожалела о своем вопросе, вспомнив, как он рассказывал о попытках самоубийства. Пока что Эйден «проходил мимо открытых окон», но не остались ли у него мысли о суициде?

– Без понятия, – ответил он, когда мы поднялись на площадку. – Убил бы кого-нибудь. Не для того ли предназначены пистолеты?

– Мой отец настаивает, что у него оружие для самозащиты.

– Ну, будь у меня пушка, я бы «самозащитил» Густава.

– Я бы тоже, – согласилась я, представляя ненавистную рожу пришпандоренной к арбузу.

Январь 2020 года

Пока медленно тянулась зима, Исабель появлялась и исчезала по непредсказуемому расписанию. Я предполагала, что она ездит на процедуры и на консультации к врачу, иногда надолго, иногда нет. Самое длительное ее отсутствие продолжалось неделю, самое короткое – ночь.

Рождество в тот год не праздновали, и мне было интересно, догадалась ли моя тюремщица, что средства к попытке побега я нашла во время прошлого Рождества.

Все чаще и чаще Эйден водил меня на кухню готовить еду. Пока пища варилась и жарилась, я иногда использовала две посудины среднего размера как гантели. Сковорода весила добрых два килограмма, сотейник тоже примерно около того, что делало их довольно уравновешенной парой. Чтобы убить время, я накачивала с их помощью бицепсы и плечи.

– Нужно ли мне знать, что ты делаешь? – спросил Эйден, когда в первый раз застал меня за этим занятием.

– Не у всех есть тренажер со штангами. А это единственная замена гантелей, которая мне доступна.

– Дай взглянуть. – Я передала ему сковороду и сотейник, и он попробовал их на вес. – Неплохая тренировка. Для твоей комплекции.

– Ладно, качок.

Он засмеялся и поставил посуду на разделочный стол.

– А может, нам втайне затеять небольшой рождественский праздник? – предложила я. – Приготовим домашний…

– Нет. Она сказала «нет».

Я взглянула на Эйдена с невольным удивлением: он никогда не разговаривал со мной таким строгим голосом.

«Она здесь?» – одними губами произнесла я. Он кивнул, и дальше мы помалкивали, пока не подошли к лестничной двери, где не было интеркома.

– Она должна быть здесь, – сказал он. – Написала мне пойти привести тебя, но машина стоит в гараже. Может, ее тошнит?

– Вероятно. Химия очень тяжело переносится организмом.

– Лучше считать, что она в доме и подслушивает. Она так и рвется в бой, так что не будем нарушать правил и давать ей поводы для скандала.

Сказав это, он обвил меня рукой и привлек к себе, прижавшись лицом к моему плечу: тут Эйден охотно нарушал правила. Я не отстранилась, более того: не дожидаясь, пока он поцелует меня, я встала на цыпочки и сама поцеловала его. Он стиснул меня в объятиях, и был момент, когда Эйден казался всецело моим. Не то чтобы я владела им – в этом месте я не владела ничем. Он был моим в том же смысле, как была моей кровать, когда я спала в ней, как одежда была моей, пока я ее носила. Эйден был моим, пока я обнимала его, поэтому я крепко прижимала его к себе, сколько осмеливалась, – мне требовался друг.

После того утра случались и другие дни, когда Исабель находилась в доме, но оставалась недоступна. Я в ней, конечно, не нуждалась, но чувствовала неопределенность ситуации. Календарь, который мы вели в классе, говорил, что скоро предстоит очередной разговор Джеки с родителями, но предсказать точную дату было невозможно.

До одного вечера, когда после ужина Эйден сказал:

– Я бы хотел пригласить тебя вечером ко мне, но у Джеки будет разговор.

– Сегодня?

Неопределенность меня злила, хотя сердилась я не на Эйдена, а на Исабель. Почему она не может просто рассказать, что происходит? Зачем постоянно терроризирует меня неизвестностью? Ответ напрашивался сам собой: потому что в состоянии страха меня легче контролировать.

– Как одеть Джеки? – поинтересовалась я.

– Как обычно, наверно.

Ответ прозвучал весьма неуверенно, но я все-таки решила, что школьная форма дает иллюзию большей безопасности. В ночь, когда мордовороты убили Ли Сюэ, Джеки вышла на холод в пижаме.

Вечером я встретила Эйдена у лестничной двери с радостью, пока не разглядела выражение его лица. Внизу я поняла, почему он нервничал: Наполеон и Густав находились в фойе без присмотра. Исабель не было видно.

– Мне надо взять свой ноутбук, – спохватился Эйден. Видимо, он сообразил, что перепутал порядок, потому что со всех ног помчался по коридору в сторону комнаты Исабель. Оставшись в фойе с перевозчиками, я отчетливо ощутила опасность и притянула Джеки поближе к себе, чтобы прочно стоять между ней и ими.

– По-моему, Бритни слишком хорошо тебя кормит, – осклабился Густав и, прежде чем я успела что-нибудь сообразить, со всей силы ущипнул меня за бок. – Ты разжирела.

– Я приехала сюда толстой. И уеду тоже толстой. – Он явно меня недооценивал, если думал, что шутки насчет комплекции могут ранить мои чувства.

– Ты отсюда не уедешь.

Я изо всех сил пыталась не реагировать на его предсказание, но, видимо, безуспешно, потому что Густав гадко рассмеялся.

– Оставь ее в покое. – Эйден подошел с ноутбуком под мышкой; выглядел он встревоженным.

– А что ты мне сделаешь, если не оставлю, красавчик?

– Понятно. Считаешь меня привлекательным? На твоем месте я бы в таком не признавался.

До того времени Наполеон стоял в стороне, не вмешиваясь, но тут испустил сдавленный смешок. Это, по-видимому, взбесило Густава больше шутки садовника.

– Почему Бритни не вышла? – спросил Наполеон, пока Эйден пытался установить ноутбук, подключая провода, что Исабель всегда делала заранее.

– Она здесь, но велела мне самому заняться техникой. – Эйден нажал на кнопку включения и с облегчением выдохнул, когда появился пустой экран.

– О, малыша продвигают по службе, – язвительно процедил Густав.

Я подвела Джеки к ее месту перед экраном и хотела сесть слева от нее, однако Наполеон отрицательно покачал головой.

– Нет, она не должна присутствовать при разговоре, – пояснил он, словно я была предметом мебели.

– Она может посидеть вон там. – Эйден указал на три стула, стоявшие у стены.

– Нет. Раз ты выполняешь работу Бритни, сам и садись там. – Наполеон указал на крайний справа стул. – А она пусть ждет снаружи.

Я направилась к двери, но, вероятно, недостаточно быстро, с его точки зрения, потому что коротышка стал поторапливать меня, щелкая пальцами. Когда я выскочила в фойе, он закрыл за мной дверь.

Я прислонилась к стене, изо всех сил стараясь игнорировать Густава. Хорошо бы Исабель не пряталась в своей комнате, потому что обычно она не позволяла перевозчикам цепляться ко мне. Она обладала властью над ними; во всяком случае, они обычно ее слушались.

– Не сваришь мне кофе? – спросил Густав.

Я не хотела с ним препираться; я вообще не хотела с ним разговаривать. Поэтому пошла в кухню и включила кофеварку, но прогадала, поскольку он увязался следом. Мне надо было оставаться в фойе, поближе к столовой, чтобы в случае чего поднять шум, а теперь я оказалась в ловушке. Пока варился кофе, Густав перегородил проход, ехидно наблюдая, как я ищу пути побега.

Я подумывала позвонить в интерком, но кому? Исабель, которая так больна, что перепоручила свои обязанности Эйдену? Садику, который заперт наверху? В столовую, чтобы на меня напустился Наполеон?

Когда кофе закипел, я взяла кружку и спросила:

– Сливки или сахар?

– Черный.

Я налила кофе в кружку, но не передала ее Густаву, а поставила на разделочный остров, который находился между нами, как щит.

– С такой пышной задницей из тебя вышла бы хорошая хаусфрау, если бы ты научилась держать рот на замке, – заявил мордоворот.

Я не проронила ни слова. Когда он допил кофе, я, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, налила в кружку еще. Он осклабился и, наклонив голову, покосился в сторону столовой.

– А вот она наверняка хорошая девочка, в отличие от тебя. Азиатские женщины умеют подчиняться мужчине. По крайней мере, когда их дрессируют.

– Это мерзость, – не выдержала я. – Ей всего десять лет.

Мысленно я пыталась молиться, чтобы к тому времени, когда он допьет кофе, разговор Джеки закончился, – но только пыталась, потому что уже потеряла всякую веру в божественное вмешательство. Ни одна из моих предыдущих молитв не получила ответа; глупо было думать, что сейчас выйдет по-другому.

Через несколько минут Густав поставил кружку на стол и сделал шаг ко мне. Я хотела отступить, но тут сообразила, что тогда отдалюсь от единственного оружия, до которого могу дотянуться: магнитной подставки с ножами возле раковины. Мое решение было быстрым и не вполне осознанным. Большие ножи казались слишком громоздкими, но рукоятка самого маленького ножа для овощей легко ложилась мне в руку, а лезвие у него было достаточно длинное, чтобы проткнуть мерзавцу сердце. Или бедренную артерию.

Густав засмеялся, когда я выхватила нож из подставки.

– Это еще для чего? – Он продолжал надвигаться на меня.

– Если дотронешься до меня, я тебя пырну.

– Такой фигулькой можно только в носу поковырять. Надеешься сделать мне такой же шрам, как у твоего бойфренда?

– Может, лезвие тебя и не убьет, зато поранит точно, – парировала я, но в мозгу всплыл вопрос, откуда Густав знает про шрам Эйдена.

– Ничего ты мне не сделаешь, тупая стерва.

Увы, он был прав: быстрее, чем я успела выбрать место для удара, не говоря уже о том, чтобы нанести его, мордоворот схватил меня за запястье и вывернул его так сильно, что я услышала хруст хряща. За вспышкой дикой боли последовало пульсирующее онемение, распространяющееся от предплечья в кончики пальцев. Я выронила нож, но вспомнила важную вещь, которой научилась на курсах самозащиты: вытянув здоровую руку, сцапала Густава за ширинку, прихватив изрядную часть плоти. Сдавила изо всех сил и повернула.

Он издал визгливый крик, который показался бы забавным, если бы я не боялась вот-вот погибнуть. Мысли отчаянно метались по кругу, ища способ вырваться из ловушки. Густаву удалось шарахнуть меня кулаком по голове – не очень сильно, но я потеряла равновесие. Плечом я упала на угол острова, сбив со столешницы на пол кружку, и та разбилась. Мгновение мы оба оставались в ловушке: он держал меня за руку, я его за промежность, но, прежде чем ударить снова, Густав меня отпустил. Лишившись опоры, я повалилась вперед и едва успела подставить руку, чтобы не приложиться головой об пол, и чуть не взвыла от новой боли.

Когда я приподнялась, над Густавом стоял Эйден: одной рукой он заламывал мордовороту руку за спину, другой держал его за воротник куртки. Поскольку Густав сопротивлялся, Эйден еще больше завернул ему руку и сильнее вздернул воротник.

– Она пыталась пырнуть меня, – сквозь стиснутые зубы процедил Густав.

– И чем же ты ее вынудил?

Эйден не отпускал его, а когда мордоворот попытался вырваться, придавил ему коленом поясницу. Теперь я посмотрела на Эйдена другими глазами. Он был крупнее Густава, но выглядел более слабым, возможно из-за отсутствия жестокости, однако их стычка изменила мою точку зрения. Я с трудом села, прижимая правую руку к груди.

– Я просто пил кофе, – прохрипел Густав.

– Мог бы пить кофе, не приставая ко мне. – Строго говоря, он и не трогал меня, пока я не начала угрожать ему ножом, но намеревался.

Как только Густав перестал сопротивляться, Эйден его отпустил. Пошатываясь, негодяй встал на ноги и стал яростно одергивать куртку. Лицо у него побагровело. Было заметно, что он размышляет, стоит ли драться с садовником. Это меня встревожило, потому что жестокость давала Густаву преимущество.

– Иди на улицу, – велел ему Эйден.

– Гребаная сучка, ты заплатишь за это. – Мордоворот изобразил, как целится в меня.

– Вон! – От громкого окрика садовника я вздрогнула, а Густав убрался.

Потом Эйден навис надо мной, качая головой.

– Ты действительно пыталась его пырнуть?

– Нет, но я взяла в руки нож и пригрозила пустить его в ход, если Густав дотронется до меня.

– Ты не… так нельзя. Нельзя так себя вести. – Сейчас он выглядел как мой отец, злой и разочарованный, отчего я невольно вспылила.

– Меня достало, что он лапает меня, щиплет, пихает, шлепает, и я больше не собираюсь с этим мириться! – выпалила я, потому что тоже разозлилась.

– Перестань. Нельзя. Ты… Он мог тебя убить, понимаешь? Достаточно будет сказать, что ты пыталась сбежать или убить его, и он тебя застрелил. Ты помнишь это, Беатрис? Помнишь, что у него есть пистолет, а у меня нет? Есть определенный предел, до которого я могу тебя защищать. Сегодня нам повезло, но больше не смей так делать. Поняла?

Я не ответила, потому что внутри у меня бушевал гнев и протест против такого порядка. Против Густава. Против Эйдена. Против всей долбаной ситуации.

– Ты меня поняла?

– Да, я поняла тебя, Исабель.

– Нет. Я не Исабель. – Он присел передо мной и склонился к моему лицу почти угрожающе близко, видимо действительно намереваясь меня напугать, поскольку в голосе у него звучала неподдельная злоба. Щенячьи глаза теперь смотрели сердито и сверкали гневом. – Я не Исабель. Я тот, кому ты на самом деле небезразлична. И я не переживу, если тебя убьют из-за пустяка.

– Это не пустяк. Или я должна была позволить ему делать все, что заблагорассудится?

– Я так не сказал.

– Сказал.

Я упорно не смотрела ему в глаза, и через минуту Эйден встал, подошел к двери и выглянул туда, куда послал Густава. Опираясь на островок, я тоже поднялась. Выключив кофеварку, левой рукой смела осколки кружки в одну кучу, но не смогла правой подставить совок. Тогда я открыла холодильник и начала складывать в полотенце лед, и Эйден спросил:

– В чем дело?

– Кажется, он сломал мне запястье.

– Черт. Ты серьезно? – Он направился ко мне, но я использовала стол-остров как препятствие между нами и начала двигаться в другую сторону, не позволяя ко мне приблизиться. Наконец Эйден бросил попытки меня поймать, смел осколки в совок и вытер разлитый кофе. Он домывал пол, когда двери столовой раздвинулись и снова со стуком вернулись в пазы.

– Какого хрена? Что здесь происходит? – заорал Наполеон. Едва войдя в кухню, он напустился на нас: – Где Кайл?

– Я выгнал его на улицу, – ответил Эйден.

– Ты что, теперь тут главный, да? Потому и устраиваешь здесь погром, пока я пытаюсь выполнять свою работу? Видеозвонок – серьезное дело. А вы тут на заднем фоне орете, бьете посуду и…

– Это Кайл побил посуду и устроил ор. Вот я и выгнал его на улицу.

Некоторое время Наполеон молча осмыслял услышанное. Потом ткнул в нас пальцем и прошипел:

– Не знаю, что там случилось с Бритни, но передайте ей: чтобы больше никакой фигни, когда я приезжаю на переговоры.

Мы стояли оцепенев, пока не услышали, как за коротышкой захлопнулась входная дверь.

– Кайл? – спросила я. – Густава зовут Кайл?

– Что тут скажешь? Они просто навешивают каждому первое попавшееся имя.

– Беатрис, – тихо окликнула меня Джеки из фойе.

– Я здесь, дорогая.

Девочка вошла в кухню. Хотя Джеки не плакала, в глазах у нее таилась какая-то скрытая тревога. Проскочив мимо Эйдена, она бросилась ко мне и обхватила руками за талию. Я, как могла, тоже обняла ее одной рукой.

– Ты правда думаешь, что у тебя сломано запястье? – спросил Эйден.

– Угу. – Не хотелось обсуждать стычку при девочке.

– Дай мне посмотреть.

Джеки отпустила меня и отошла, а Эйден приблизился. Он бы все равно не отстал, поэтому я положила руку на стол и развернула полотенце. Запястье распухло почти вдвое.

– Можешь пошевелить рукой?

Мне удалось немного подвигать кончиками пальцев, несмотря на боль, но покрутить рукой в суставе и сжать ее в кулак не получалось.

– Ты пойдешь к врачу? – спросила Джеки.

– Посмотрим. Пока приложу лед.

– Можно идти наверх?

Эйден еще не закончил разговор, но отвел нас на второй этаж. Однако, когда Джеки прошла через дверь, он придержал меня за руку и шепнул:

– Я не могу привести к тебе сюда врача.

– Знаю. Только дети настолько важны, что для них вызывают доктора.

– Если я попытаюсь, Они могут заметить. И тогда ты станешь для Них проблемой.

– А Они проблем не любят.

– Насколько все плохо, по-твоему? Шина не поможет?

– Ну, осколки костей не торчат, так что, возможно, заживет само. А шина поможет, – ответила я.

– Хорошо. – Он наклонился и поцеловал мое запястье, как детскую болячку. Этот жест утвердил меня в мысли, что доброта служит для Эйдена недостатком.

Когда я пошла укладывать Джеки в постель, дверь в комнату Садика была закрыта, но его подушка и одеяла валялись на ковре рядом с кроватью девочки.

– Разговор прошел успешно? – спросила я у Джеки.

Она кивнула, стоя у края кровати, пока я левой рукой неуклюже взбивала и поправляла подушки. Я никогда не пропускала этого этапа: мне казалось, для девочки важно соблюдать некоторые ритуалы комфорта.

– А что у тебя случилось с Эйденом? – спросила я. – Похоже, ты его избегаешь.

Она легла в кровать, подождала, пока я подоткну ей одеяло, и только потом ответила.

– Я слышала, как он орал на тебя. Он злился. Это Эйден повредил тебе руку?

Он орал на меня? Не припомню.

– Нет, не он, а Густав. Эйдену можно доверять, – сказала я.

Я не рассказала Джеки, что именно он принес ее назад в дом после убийства Ли Сюэ. Если она этого не помнит, то и к лучшему.

– А Густаву можно доверять?

– Густав опасен. Держись от него как можно дальше. – Я не хотела ее пугать, но девочка должна знать, чего следует остерегаться.

– А здесь мы в безопасности?

– В полной. В основном сюда могут прийти только Эйден и Исабель.

– Садик сказал, что Исабель бьется током, – неуверенно произнесла Джеки.

– А, да, она однажды ударила его электрошокером. Это такое оружие, которое причиняет сильную боль, но не убивает. Исабель всегда носит его в кармане, и поэтому мы должны ее слушаться.

– Рука болит?

– Совсем чуть-чуть, – пришлось солгать мне. Я разгладила одеяло и поцеловала девочку в лоб. – Засыпай.

Когда я вернулась в свою комнату, ко мне заглянул Садик.

– А когда у меня будет разговор с отцом? – спросил он.

– Не знаю. Меня не посвящают в такие планы.

– С тех пор как я последний раз разговаривал с ним, у Джеки были уже три звонка. – Он стоял, прижав руки к туловищу, сдерживая себя.

– Мне жаль, – пожала я плечами. – Если бы это зависело…

– У моего отца еще шестеро сыновей. Что, если он мной не дорожит? Вдруг он решит, что один из моих братьев может стать его наследником?

– Уверена, что ты ошибаешься. Вряд ли твой отец так рассуждает. Он любит тебя.

Садик коротко фыркнул и замолчал.

– Может, он просто не хочет меня видеть, – пробормотал он позже. – Если он перестанет делать то, что Они ему велят, наверно, меня тоже убьют. Как Мину.

Я обняла паренька, и он бессильно прижался ко мне. Вся пища, которую он съел за последний год, ушла исключительно в рост. Он так и остался щуплым и весь тянулся вверх, как шея жирафа.

– Почему у тебя рука мокрая? – спросил он.

– Извини. У меня там компресс. Полотенце со льдом. – Я показала ему запястье.

– Что случилось?

– Один из мордоворотов постарался. Ты все еще спишь у Джеки на полу?

– Нельзя, да?

– Если она не возражает, можно.

– Это чтобы она не боялась.

– Ты очень добрый.

Садик покраснел и поспешил выйти в коридор, закрыв за собой мою дверь.

Позже, уже собираясь лечь спать, я услышала тихий треск по рации. Я вынула аппарат из плафона настенного светильника в ванной, где прятала его, отнесла в комнату и ответила:

– Я здесь.

– Привет, – сказал Эйден и вдруг замолчал. Может, подбирал слова, чтобы извиниться за выходку Густава и свою реакцию на нее?

– Все хорошо? – спросила я.

– «Ни один человек не может достаточно долго сохранять одно лицо наедине с собой, а другое на публике: рано или поздно он задастся вопросом, какое из них истинное».

– В каком смысле? – растерялась я.

– Ты подчеркнула это место в «Алой букве», которую я у тебя взял почитать. Хотела обратить мое внимание?

– Нет… необязательно. Просто мысль мне показалась интересной.

Я не помнила, как подчеркивала фразу, и теперь задумалась, много ли пометок, которые я сделала в книгах, выглядят тайными посланиями.

– Ясно, – сказал Эйден. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Пожелание, однако, не сбылось. Запястье болело, и я волновалась о последствиях стычки с Густавом, так что о покое приходилось только мечтать.

Эйден приладил мне шину на запястье, и я снимала ее только во время душа. С ней мне вполне удавалось готовить, но с остальной домашней работой управляться одной левой рукой было неловко.

Как-то раз я с грехом пополам нареза́ла ингредиенты для жаркого на обед, и тут с холода вошел Эйден и прижал к плите ладони, согревая их. Когда я положила куриное мясо в сковородку, он взял меня за бедра и поцеловал сзади шею.

– Жаль, что у тебя нет юбок, – сказал он.

– Почему?

– Если бы ты носила юбку, я бы обязательно приложился к твоей попке, пока ты готовишь обед.

Я засмеялась, но он не обиделся.

– Не стоит прикладываться к моей попке, пока я стою у плиты. Мне нельзя отвлекаться, к тому же это нарушение санитарных норм.

– Ладно, – ответил он и сунул холодные ладони мне под рубашку, но мигом убрал их, услышав «кхе-кхе» Исабель.

Я не видела ее несколько дней и была потрясена тем, насколько лицо, которое она представляет перевозчикам, отличается от реального. Она выглядела не настолько плохо, как моя мама, когда попала в хоспис и лежала, точно скелет, под застиранной простыней, но все же Исабель очень исхудала. Брюки хаки она сменила на тренировочные, а остатки волос прикрывала розовая бейсболка с вышитым стразами словом «Стерва».

– Стул, – бросила Исабель Эйдену, и он покорно выполнил приказ. – Пришла посмотреть, что вы, детишки, тут поделываете.

– Я готовлю обед. Хочешь есть? – спросила я.

– Не говори мне про еду. – Утром Исабель позволила мне прислать ей завтрак, что в последнее время было редкостью. – Тебе нравится, что он домогается тебя прямо у плиты, или ты просто миришься с его приставаниями?

Я взвесила возможные ответы и остановилась на таком:

– Вдвоем не так скучно.

– А меня бесило бы, что мужик меня лапает, когда я пытаюсь готовить еду. В кино у парочек получается так кокетливо, но наверняка это раздражает до чертей.

– Я ее не лапал, – уточнил Эйден.

– Я не слепая. Лапал.

Курица приятно подрумянилась и зашипела, когда я стала переворачивать кусочек за кусочком.

– О боже, – ахнула Исабель.

Поначалу я подумала, что она сейчас закашляется, поскольку она закрыла рукой рот, но ее тошнило. Я схватила со стола первое, что попалось под руку, – пустую миску – и сунула ей. Ее немедленно вырвало.

– Ой, не… – начала я, ощутив подступающую тошноту.

– Что «не»?

– Не на… – Слишком поздно. Я подбежала к раковине, и из горла изверглась в основном вода с еле различимыми остатками завтрака. – Я не могу… От чужой рвоты у меня тоже рвотный рефлекс.

Исабель издала жуткое скрежещущее клохтание – это был смех. Эйден оказался крепче меня: он забрал у Исабель миску, отнес к раковине и вылил содержимое в измельчитель отходов. От мысли об этом меня чуть снова не вывернуло, но я ополоснула рот и сумела сдержать позыв.

– Ты проявляешь слабость самым странным образом, – заметила Исабель.

– А какой нормальный способ проявлять слабость?

– Вот Эйден слабый, потому что втюрился в тебя. Он твой преданный щеночек.

– Пошла ты, – рявкнул Эйден. – Слушай, нечего тебе здесь делать. Иди ложись.

Я с удивлением увидела, как он взял Исабель под руку, но еще больше изумилась, что она оперлась на него и позволила отвести себя в комнату. Как только они вышли в фойе, я совершила безрассудство: закрыла дверь кухни и нажала кнопку интеркома, связывающую с комнатой Исабель. Таким образом, когда они доберутся туда, связь уже будет установлена. Если Эйден не проложил фольгой и ее динамик, они даже не узнают, что я подслушиваю.

Сначала раздались глухие звуки: Исабель ложилась в постель. Потом Эйден спросил:

– Тебе что-нибудь принести? Воды, обезболивающие.

– Ничего не надо.

– Позвони мне, если передумаешь.

Я ждала звука открывающейся двери, но его не последовало.

– Не жертвуй собой ради нее, – сказала Исабель.

– Я такого и не делаю.

– Очень даже делаешь. Если солжешь ради нее, подвергнешь себя риску. Потому что, если Они решат ее зачистить, тебя зачистят вместе с ней. Ей нельзя доверять.

– Можно. Со времени того побега она ничего не предпринимала.

– Потому что у нее не было возможности.

– Это не совсем так, – возразил Эйден.

– Господи боже. Что ты натворил?

– Ничего. Просто говорю, что было несколько моментов, когда она при желании могла бы попытаться сбежать. Когда вроде бы представлялся шанс. Хоть и мнимый.

Меня стало подташнивать, потому что я не могла знать, где он говорит правду, а где пытается усыпить бдительность Исабель. Вечерами в своей квартире он действительно предоставлял мне мнимые возможности побега, которые на самом деле были ловушкой?

– Ты в курсе, что Кайл позвонил наверх? – спросила Исабель. – Позвонил и сказал Им, что я больше не справляюсь. Он что-то замышляет.

– А ты справляешься?

– Очень мило. Большое спасибо.

– Ты больна и действительно не можешь работать. Это не твоя вина. – Несколько минут они молчали, потом Эйден сказал: – Отдай мне пистолет.

– Даже не думай. – Она засмеялась так, что у меня по спине побежали мурашки.

– Тогда хотя бы одолжи, и я разберусь с Кайлом.

– Ты в жизни ни в кого не стрелял.

– Пусть он станет первым.

– Ты слишком мягкотелый, – возразила Исабель. – Я вижу, как ты смотришь на нее. Тебя будут спрашивать, можно ли ей доверять.

Я ждала ответа, но Эйден молчал, что немного меня напугало. Я не знала, как работают преступные организации, но не планируется ли что-то вроде совещания, где будут принимать решение относительно меня? И если заключат, что доверять мне нельзя, что тогда?

Опасаясь, что меня застанут за подслушиванием, я переключила рычажок интеркома на режим разговора одним движением, чтобы раздался только один щелчок.

– Да? – отозвался Эйден.

– Кто-нибудь из вас будет обедать?

– Конечно. Я приду через минуту и возьму для нее поднос.

– Я не хочу, – возразила Исабель. – Меня от одного запаха тошнит.

Я выключила интерком и поспешила открыть кухонную дверь. Через несколько минут Эйден вернулся. Он хмурился, но, переступив порог кухни, натянул улыбку: сделал лицо для публики.

– Ты с нами будешь есть? – поинтересовалась я.

– Она запретила, так что, если положишь мне обед на тарелку, я поем здесь.

Я кивнула, изо всех сил стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Иногда эти усилия меня изматывали: хотелось, не фильтруя, выпалить все, что приходит в голову. Но в тот день пришлось прикусить язык, чтобы не выдать свои мысли.

Вечером я сочла, что мне повезло прожить этот день без происшествий, но уже после того, как я легла спать, Эйден разбудил меня по рации.

– Что случилось? – спросила я.

– Хочешь ко мне?

– Когда она в доме?

– Я посмотрел, какие она принимает лекарства, и она сейчас наверняка спит как убитая. Ты же видела ее сегодня. Обдолбана в хлам.

– Ты уверен, что мы не спалимся? – Я надеялась отговорить его от свидания: то, что безопасно для Эйдена, необязательно безопасно и для меня.

Он, однако, не отступил, и через час я распласталась голой на его кровати. Как только мы переступили порог его квартиры, он стал снимать с меня одежду, словно мы спешили. Я пыталась замедлить процесс, но два бокала вина изменили мое настроение, и сил на сопротивление уже не хватило. Тот поцелуй на лестнице меня выдал. Одурманенная вином и удовольствием, я почувствовала себя беззащитной. Надо было уравнять шансы.

– Между прочим, – произнесла я, толкнув Эйдена на кровать и расстегивая его ремень, – Густав обмолвился кое о чем, и я хочу задать тебе вопрос.

– Ты пьяна.

– Самую малость.

– Что он сказал?

– Прошелся насчет твоего шрама. Меня удивило, что он в курсе. Густав видел шрам? – Казалось, спрашивать об этом опасно, но я пересилила себя.

– Видел, подонок, – ответил Эйден, но рассмеялся и сам расстегнул брюки. – В мою первую неделю здесь, когда я только осваивался, он тоже тут околачивался. Наблюдать за мной ему поручили, что ли. Поэтому мне приходилось делить с ним квартиру. Густав должен был спать на диване.

– Ах вот что. – Как в общежитии колледжа: нравится тебе сосед или нет, иногда вы видите друг друга голыми.

Я стащила с Эйдена брюки и поцеловала края шрама. Садовник был красив, а вино лишило меня стыдливости.

– Ну вот, и где-то во вторую ночь я вышел из душа и наткнулся на него. Он сдернул с меня полотенце и попытался повалить на диван.

– Подожди. Хочешь сказать, что он… он собирался принудить тебя к чему-то? – ужаснулась я, мгновенно протрезвев.

– Не знаю, может, он рассчитывал на легкую добычу, но, когда я стал сопротивляться, определенно собирался меня принудить.

– Даже притом, что ты крупнее его?

– Я не крупнее его эго. В общем, завязалась потасовка, и я ему заехал. Кончилось тем, что пару ночей я спал в своем пикапе с запертыми дверьми, пока перевозчикам не сняли квартиру в городе. Самое забавное, что, судя по некоторым оговоркам, Густав прошел тот же путь, что и я.

– Значит, ты тоже мог стать мордоворотом? То есть перевозчиком.

– Нет. Мне не нравится убивать.

– Может, убивать тебе и не нравится, но ты не постеснялся учинить насилие надо мной. Бросить в свой пикап. Приковать к поручню. Содрать с меня одежду.

– Потому что я пытался спасти тебе жизнь, а ты вела себя глупо. И я уже попросил прощения. Прости еще раз.

Я немного посидела неподвижно, но не потому, что собиралась спорить: я пыталась понять, какой он видит мою попытку побега. Не обнадеживающей, а угрожающей. Похоже, из дальнейшей дискуссии не вышло бы ничего хорошего, так что я вернулась к изначальной теме разговора.

– А Лазло? Он тоже работал во дворце?

– Нет-нет. Думаю, он бывший военный. Может, у Них на него компромат, а может, он задолжал Им кучу денег.

– Для твоей работы нет кодового названия? Просто садовник?

– Собственно, я олень, – ответил он.

– Как животное? Или что это значит?

– Понятия не имею, но так называются люди вроде меня, которые в основном выполняют для Них ежедневную работу. Ты тоже олень.

– О боже, неужели Бемби всю жизнь будет меня преследовать?

– Почему Бемби?

Я пересказала раздражающую историю о том, как меня называл отец, но Эйден выглядел растерянным.

– Бемби ведь был принцем леса, – напомнил он. – А мальчик, который его озвучивал, стал морским пехотинцем.

– Вот именно! О чем и речь. Ты явно знаком с мультфильмом.

– Да, и куда лучше, чем хотелось бы.

– Значит, стоматолог, который сюда приезжал, тоже олень?

– Нет, он заплатка. Тот, кому не нужно работать на Них все время. У таких людей есть обычная работа, но время от времени им платят за особые услуги. Иногда деньгами, иногда чем-то еще.

– Ты все сочиняешь. – Я засмеялась, чтобы скрыть злость на стоматолога, обычного человека, которого подкупают, чтобы он не задавал вопросов и не читал тайных записок. Ведь этот мужик, вылечив Нестору зуб, вернулся домой.

Эйден тоже засмеялся и снова положил мою руку туда, где ему было приятно ее ощущать.

– А тот компьютерщик, который устраивает звонки для детей?

– Ну, это бизнес.

– Какой бизнес?

– Так называются те, кто всем руководит. Кто принимает решения. Бизнес – это и есть Они.

– Вот почему Густав сказал, что хочет заниматься бизнесом.

– Хватит о Густаве. Только настроение портишь.

Я сидела, но Эйден снова повалил меня на кровать и начал целовать. Потом, после того как я ответила ему любезностью на любезность, мы лежали обнявшись, и я почти забыла подлинный расклад. Сонное тепло беззащитности рядом с человеком, который доставляет тебе наслаждение, очень утешает. Пока не задумаешься о его мотивах.

Я вздрогнула и проснулась, услышав трель телефона. Эйден повернулся на бок и, вместо того чтобы протянуть руку к тумбочке, сунул ее под матрас и вытащил мобильник. Он всегда хранит мобильник там? Или только когда я здесь?

– Что случилось? – спросил он в трубку.

Я не поняла, кто на другом конце линии.

– Хочешь, чтобы я пришел?

Потихоньку, чтобы его собеседник не услышал ничего подозрительного, я села.

– Хочешь, чтобы я привел Беатрис?

Ответом была либо длинная тирада, либо долгое молчание.

– Скажи, чего ты хочешь, – попросил Эйден.

– Не знаю, – тонким завыванием послышался из трубки голос Исабель.

В конце концов она решила призвать на помощь нас обоих.

У дверей ее комнаты я отвернулась, пока Эйден набирал код замка. Всегда ли он его знал? Когда мы вошли, стало ясно, что Исабель упала по пути в душ или обратно. Она лежала голая на полу возле кровати, куда ей удалось доползти. Невозможно было не смотреть на нее – изнуренную, искромсанную, лысеющую, – но она ничего не говорила и не поднимала на нас глаз.

В попытках достать до телефона она наполовину стянула с кровати постель. Я попыталась набросить на нее простыню, чтобы прикрыть наготу, но она испуганно и пронзительно вскрикнула. Простыня частично была под ней, и даже это незначительное движение, видимо, причинило ей боль. Моя мама случайно сломала руку, когда ее тошнило: врезалась в дверной косяк. Исабель, вероятно, тоже что-то сломала.

Эйден присел с другой стороны от нее, но Исабель ждала решения от меня.

– Нужно тебя посадить и поднять на кровать, – сказала я.

– Я не могу ду… ду… – Полагаю, она имела в виду «дышать», но, поскольку задыхалась, не могла правильно выговаривать слова.

Мы посадили ее, взяв под мышки, а дальше надо было оторвать тело от пола. Попытались поднять Исабель за руки, но каждый раз она охала и кричала, чтобы мы прекратили. Даже заключенное в шину, мое запястье сочувственно отзывалось острой болью на каждую попытку.

– Мы ведь не можем вызвать скорую? – Я понимала, почему не можем, но понятия не имела, что делать дальше.

– Не можем, но, даже если бы и могли, никто не приедет в такую даль, – ответил Эйден. – Нужно звонить наверх и просить прислать врача.

– Нет, – отрезала Исабель, собрав все силы.

– Значит, придется самим как-то тебя поднять, правильно? Можешь встать на ноги?

Мне показалось, что Исабель кивнула, но она вся дрожала и хватала ртом воздух, а потому уверенности у меня не было.

– Давай постараемся побыстрее, – сказала я Эйдену. – Обхвати ее за плечи покрепче и поднимай по моему сигналу.

Я поменяла положение ног больной так, чтобы колени были согнуты, а ступни стояли на полу. После этого Эйден дернул ее кверху. Думаю, она бы закричала, если бы хватило воздуху. Мы переместили Исабель на кровать, но, чтобы она сохраняла сидячее положение, Эйдену пришлось ее придерживать.

Отступив назад, я разглядела, что дело плохо. На правой стороне груди уже формировался кровоподтек, а под ним двигалась часть грудной клетки: при выдохе выпячивалась, при вдохе проваливалась внутрь.

– Хреново, – заметил Эйден, когда я указала ему на это.

– Что? – Исабель могла только шептать и едва втягивала воздух.

– Кажется, ты сломала ребра, – объяснила я.

– Ванна. – Это был скорее стон, чем просьба.

– Ты ударилась о край ванны?

– Угу. – Теперь она только кряхтела.

– Я пригоню машину ко входу, ладно? – сказал Эйден.

– Телефон.

Он порылся в клубке одеял на полу, выудил телефон и сунул его в карман. Потом оставил меня одевать Исабель. Поскольку она была совершенно беспомощной, я не стала возиться с изысками вроде нижнего белья. Достаточно было просто прикрыть наготу.

Я медленно продела ее левую руку в фуфайку, но правую Исабель прижала так близко к боку, что я даже не стала пытаться надеть рукав. Пришлось натянуть фуфайку через голову со всклокоченными остатками волос и оставить правую руку внутри.

Со штанами было сложнее: я продела в брючины ноги, но, пока Исабель сидела, натянуть штаны выше не получилось бы. Она обняла меня левой рукой, и я подняла ее на ноги. Как только она встала на пол, дрожа и наваливаясь на меня, я нашарила в районе колен пояс штанов и дернула его кверху.

Исабель заскулила и стала клониться назад, будто хотела сесть.

– Нет. – Я сцепила руки в замок у нее за спиной. – Если сядешь, придется снова вставать. Теперь шагай.

– Туфли.

– Извини. Надо было надеть их тебе, прежде чем ты встала, но сейчас нельзя садиться, пока мы не доберемся до машины. Придется идти босиком. – Мой ответ был на шестьдесят процентов продиктован практическими соображениями и на сорок – мелочной мстительностью.

Словно в самом долгом медленном танце в восьмом классе, я обхватила ее рукой и повела шаг за шагом из комнаты в фойе. Эйден встретил там нас обеих, шаркающих ко входной двери. Как бы я ни желала его поддержки, он ничем не мог помочь.

Каждый шаг по пути из дома Исабель сопровождала коротким стоном. Он стал чуть громче, когда я повела ее босиком по гравию. Мотор машины уже работал, и я, придерживая больную, мельком представила возможный сумасшедший поступок. Как я толкаю Исабель в руки Эйдена, прыгаю в машину и уезжаю. Вместо этого я забралась назад, чтобы помочь моей тюремщице, когда она будет опускаться на сиденье. Мы уложили ее сзади с согнутыми коленями, прижав правый бок к спинке сиденья. Отбросив бесплодные фантазии, я выбралась из машины с противоположной стороны и, прежде чем закрыть дверцу, взглянула Исабель в лицо. Неподвижные глаза были широко распахнуты, из них текли слезы.

Я стояла, дрожа в носках и легкой одежде, а Эйден колебался. Потом повернулся к входной двери. Конечно же, он собирался отвести меня на второй этаж. Я последовала за ним, ведь другого выхода не было, разве что прыгнуть за руль и рвануть прочь отсюда вместе с лежащей на заднем сиденье Исабель. Дойдя до крыльца, я сообразила, что на машине наверняка есть номерной знак, а я упустила случай взглянуть на него.

– Не надо, пожалуйста, – попросил Эйден, отперев дверь этажа.

– Что не надо?

– Сама знаешь. Я люблю тебя и прошу ничего не предпринимать. Пожалуйста.

Я молча опустила глаза. Какие бы цели Эйден ни преследовал, его слова меня потрясли. Если это спектакль, то большего актерского искусства я еще не видывала. Никаких попыток ловчить. Он поцеловал меня в лоб и, когда я сделала шаг назад, закрыл дверь и запер замок. Через мгновение я услышала, как задвигается тяжелый засов.

После того как Эйден с Исабель уехали, я долго сидела на ковре в своей комнате, размышляя о возможном побеге. Сколько времени понадобится, чтобы отвезти Исабель в больницу? Позвонил ли кто-нибудь из них перевозчикам? Позвонят ли? Возможно ли выломать дверь? А если возможно, что нам делать дальше? Видимо, найти ключи от пикапа Эйдена. Предполагал ли он такой исход? Почему умолял ничего не предпринимать? Это реальный шанс сбежать – или мнимый, чтобы испытать меня?

Когда встало солнце, я пошла в комнату Джеки. Садик спал, растянувшись на ковре, но девочка уже проснулась.

– Ты не возражаешь, что он спит здесь? – спросила я.

Она помотала головой.

– Пора завтракать?

Как будто услышав свое имя, Садик перевернулся и сел.

– Завтрак?

– Может быть. Но нам придется обойтись припасами, поскольку меня некому отвести вниз, чтобы приготовить еду.

– А где все? – поинтересовалась Джеки.

Я уже собиралась солгать, но вовремя вспомнила, что решила быть честной с детьми, ведь и сама не хотела, чтобы мне врали. Получалось не всегда, но я пыталась.

– Изабель упала и разбилась, и Эйден повез ее в больницу.

– Сколько они будут отсутствовать? – В глазах у Садика мелькнул проблеск, который я узнала: точно так же он смотрел в те дни, когда Исабель перестала нас кормить и мы обсуждали самые отчаянные планы.

– Не знаю. Могут вернуться в любой момент. – Я надеялась, мальчик понял, что я имею в виду, поскольку мне не хотелось пересказывать тщательные расчеты, которыми я занималась до восхода солнца.

Пока мы открывали банки с консервированными персиками и упаковки крекеров, я почувствовала исходящее от Садика напряжение невысказанного. Наконец он выпалил:

– Почему мы не пытаемся сбежать?

Джеки с удивлением уставилась на него.

– Если бы я хоть примерно представляла, сколько они будут отсутствовать, попробовать стоило бы, но я ничего не знаю.

– Когда она нас не кормила, ты говорила, что можно выломать дверь.

– Я говорила, что можно попытаться, но я не уверена, что получится. А если и получится, что потом? Я не знаю, где Эйден хранит ключи от пикапа. И тебе известно, что уйти пешком мы не можем: посреди зимы, без пальто. У меня даже обуви нет.

– Все равно надо попробовать, – сердито буркнул Садик. Какая большая перемена по сравнению с прежней апатией. Не я ли заронила в душу паренька семена бунта?

– Это слишком опасно, – возразила Джеки. – Нас могут убить.

– Но есть шанс сбежать!

– Если сумеем выбраться из дома, найти ключи и выяснить, куда нам ехать. Если, если, если… И все это надо провернуть до возвращения Эйдена или до появления мордоворотов.

Было невыносимо разрушать мечты Садика. Да что говорить, было невыносимо разрушать собственные мечты, но я много часов мысленно перебирала в уме варианты. Подросток выскочил из-за стола и вихрем вылетел из столовой. Потом раздался отчетливый грохот: Садик пинал и лупил кулаками лестничную дверь. Я уже хотела пойти остановить его, как вдруг интерком щелкнул.

– Там у вас все в порядке? – Эйден, видимо, пришел из гаража, потому что на подъездной дорожке машины не было.

– У Садика приступ гнева, а в остальном все как обычно.

– Извините, не успел к завтраку.

– Ничего. Еда у нас есть.

Чуть позже удары Садика в дверь сменились криками: они с Эйденом ругались по-арабски. Оставалось надеяться, что пареньку не придет в голову разговаривать с садовником свободно. Наконец оба направились по коридору в столовую, но Садик сердито протопал мимо в свою комнату и хлопнул дверью, прежде чем я успела что-либо сказать.

– Давай поговорим наедине, – попросил Эйден, хотя Джеки была погружена в чтение, обгрызая по кругу персик, насаженный на столовый нож.

Эйден закрыл дверь моей комнаты, но, когда я села на кровать, принялся расхаживать взад-вперед.

– Как Исабель? – спросила я.

– Неважно. С ребрами беда. Кажется, это называется флуктуация грудной клетки. Нет, флотация грудной клетки. Ребра отломились и болтаются. У нее внутреннее кровотечение и разрыв одного легкого.

– Звучит довольно серьезно.

– Ну да. Ей придется какое-то время провести в больнице. И еще врач сказал, что, вероятно, потребуется реабилитация.

– А что это значит для нас? Мы же не можем держать в тайне такое происшествие, правда? – спросила я.

– Пока можем. В конце концов ей придется кому-то сообщить. Но пока здесь только мы. Если приедут перевозчики и станут задавать вопросы, говори, что ничего не знаешь. Это самый безопасный ответ.

– Ладно.

Эйден наконец перестал метаться по комнате и несколько минут смотрел в окно. Потом спросил:

– Можно воспользоваться твоим туалетом?

– Конечно. – Раньше он никогда не спрашивал разрешения, поэтому я терялась в догадках, что может означать внезапный поворот к формальностям.

Пока Эйдена не было, я услышала в коридоре громкий разговор и вышла узнать, не нужно ли вмешаться.

– Нет, нет, – говорил Садик.

– Да, – возразила Джеки и заливисто расхохоталась. Парень тоже засмеялся; видимо, они играли, а не ссорились.

Я уже хотела вернуться в свою комнату, как вдруг поняла, что нахожусь с противоположной стороны запирающейся двери. Хватило бы доли секунды, чтобы задвинуть засов и запереть Эйдена внутри. Да, но, если у него при себе телефон, он может позвонить перевозчикам. Принес ли он с собой мобильный? Или я упускаю шанс?

– Беатрис. – Эйден открыл дверь ванной, и на лице у него мелькнул сущий ужас, когда он осознал свою ошибку. Хорошо бы он не понял, что я тоже ее осознала.

– Ты, наверно, устал, – проворковала я с самой сладкой улыбкой, которую удалось изобразить. – Всю ночь на ногах. Может, приляжешь?

– Да, пожалуй.

Когда он неторопливо двинулся к выходу, вместо того чтобы рвануть во всю прыть, я чуть не расхохоталась. Но придержала для него дверь и по пути поцеловала. Похоже, нескоро он снова войдет в мою комнату.

– Ты знаешь, как завести двигатель без ключа? – ни с того ни с сего спросил Эйден, когда несколько дней спустя пришел проводить меня на кухню готовить завтрак.

– Нет. По-моему, в современных машинах это невозможно, там же все компьютеризировано, разве нет?

– Хорошо, потому что сегодня мне нужно навестить Исабель, а я не хочу закрывать тебя наверху, пока меня не будет. Знаю, что ты боишься оставаться взаперти.

– Ты оставишь дверь на лестницу открытой?

– Да, если пообещаешь хорошо себя вести. – Он подмигнул мне. – Так ты сможешь спуститься в кухню приготовить обед, а если дом загорится, успеешь разбить окно и спастись.

– Странно, почему-то из твоих уст это звучит глупо.

– Вовсе нет. Я понимаю, чего ты боишься. Потому и оставляю дверь незапертой. Но ключи от машины забираю с собой.

– Ага, теперь понятно, зачем ты спрашивал, умею ли я заводить ее без ключа.

– Надеюсь, ты мне не солгала.

Его искренняя улыбка смутила меня. Эйден вел себя беззаботно и дружелюбно, словно не понимал, что нарушает, в моем понимании, первое правило похитителя: держи заложников под замком.

– Это проверка? Ты испытываешь меня? – прищурилась я.

– В каком-то смысле. Но дело не совсем в проверке, скорее обстоятельства поменялись и уже не могут быть прежними. И не будут. Так что нелишне подумать о том, как нам жить в будущем.

Ничего загадочнее я от Эйдена не слышала за все время нашего знакомства и долго еще после его отъезда пыталась разгадать смысл этого замечания. Когда пришло время спуститься на кухню и приготовить обед, Садик и Джеки бросились ко мне с расспросами, пытаясь определить, не уловка ли это, а то и предательство с моей стороны.

– И ты действительно не хочешь попытаться сбежать? – с подозрением протянул Садик.

– Мы это уже обсуждали. Я хочу сбежать, но не хочу снова потерпеть неудачу. Иначе меня убьют. Кроме того, Эйден забрал ключи от машины с собой, а заводить мотор без него я не умею. А ты?

– Нет.

– Джеки, как насчет тебя?

– А как это делается? – спросила она.

– Надо соединить проводки, – объяснил Садик.

– Если только знаешь, какие и каким образом, – добавила я. – А никто из нас не знает. Без машины же мы окажемся в лесу и замерзнем насмерть.

– Почему тогда он не запер дверь?

– Потому что доверяет нам. А кроме того, случись что-нибудь, например дом загорится, мы не окажемся в ловушке на втором этаже. Вот и все. Так что, пожалуйста, никаких попыток к бегству. Давайте просто наслаждаться редким днем на свободе. Можем приготовить что-нибудь особенное на обед. Вам разрешается погонять машинки внизу или вздремнуть на мягком диване в гостиной.

Садик разочарованно вздохнул и поплелся на первый этаж, где задумчиво принялся ходить кругами по комнатам, выглядывая в окна. Вскоре после отъезда Эйдена пошел снег и к обеду покрыл землю глубоким рыхлым слоем, отчего наша неожиданная свобода показалась надувательством. Мы могли спуститься на первый этаж, но на улицу хода не было.

Между обедом и ужином я пыталась усадить детей за уроки, но ребята совсем скисли. После ужина мы собрались наверху возле окна столовой и смотрели, как падает снег. Я включила на крыльце свет, и он озарял каждую снежинку, создавая впечатление снежной стены. Обычно во время обильного снегопада Эйден прикреплял к своему пикапу грейдер и расчищал дорогу, но сегодня он уехал на машине Исабель. Вместо него дорогу было расчистить некому. Поскольку тут я ничего не могла поделать, то легла спать, как только уложила детей. Рацию я оставила включенной, но она молчала.

Только на следующий день, убирая посуду после обеда, я услышала, как открывается входная дверь. В фойе Эйден затопал ногами, стряхивая снег с ботинок. Уезжая, он, по крайней мере, надел теплое пальто и перчатки, а вдобавок кутался, как в плащ, в занесенное снегом одеяло.

– Все нормально? – спросила я.

– Ну, как сказать. Мне надо отбуксировать машину, и я вроде бы отморозил ноги.

Я отвела его в кухню, усадила за стол с книгами и стала развязывать шнурки на ботинках.

– Что случилось?

– Я застрял. Всю ночь провел в машине, а утром пошел пешком. Глупо. Нужно было проверить погоду, прежде чем отправляться. Эта БМВ хреново ездит по снегу, а Исабель принципиально не ставит зимнюю резину: мол, ей не нравится. Можно сунуть ноги в плиту?

– Нет, нельзя, особенно если у тебя обморожение.

– Пальцы на ногах онемели, но с руками все в порядке.

Пальцы на ногах у него были ярко-розовые, поэтому я принесла ведро с теплой водой, чтобы отпарить ноги. Руки оставались теплыми, но побледнели, особенно кончики пальцев. Я подошла к интеркому и позвонила в класс.

– Джеки! Садик!

– Да, – с интонацией Эйдена ответил Садик. Впервые на меня снизошло понимание, почему акценты наших тюремщиков так трудно определить. Подражание похитителю дает иллюзию дополнительной защиты. Интересно, насколько мой акцент успел измениться в попытках говорить как Исабель и Эйден? Заставить их доверять мне.

– Принесите, пожалуйста, кто-нибудь большую книгу по оказанию первой помощи. Она стоит на полке с энциклопедиями.

Через несколько минут оба воспитанника с топотом сбежали вниз и ворвались в кухню. Садик с книгой в руках был впереди, но, увидев Эйдена, внезапно остановился.

– А, ты вернулся?

– Он пробирался пешком по снегу. Посмотри, есть ли там что-нибудь про обморожения, – попросила я, кивая на справочник.

Джеки отобрала у Садика книгу, но продолжала прятаться у него за спиной.

– Нас занесло? – спросил юный эмир.

– Довольно сильно. Сейчас можно ездить только на машине с полным приводом. А может, и она увязнет, – вздохнул Эйден.

– Издалека ты шел?

– Чуть больше шестнадцати километров. Шагал около семи часов.

– Ты не боялся умереть по пути? – с нездоровым восторгом поинтересовался подросток.

Эйден засмеялся и пожал плечами, но что стало бы с нами, если бы он замерз насмерть? Еды у нас хватит на несколько недель, а что потом? Приехали бы перевозчики до окончания этого срока?

– Вот. Обморожение. – Джеки положила книгу на кухонный островок, и мы вместе стали читать статью.

– Так. Судя по тому, что здесь написано, с пальцами на ногах у тебя все в порядке. Розовый цвет и онемение говорят о том, что они просто сильно замерзли и постепенно отогреются. А вот пальцы рук, кажется, действительно обморожены.

– Вот черт.

– Они отвалятся? – встрял Садик.

– Нет, обморожение поверхностное. Здесь говорится, что позже могут образоваться волдыри, но несерьезные. Давай отмочим и руки тоже.

Я поставила Эйдену на колени сотейник, а сама принялась носить теплую воду в кастрюлях поменьше, попросив детей по очереди читать статью вслух.

– Ты знаешь, что значит «поверхностное»? – спросила я.

– То, что на поверхности, – ответил Эйден.

– Вопрос был не для тебя.

– Ну извини.

– Но ты правильно сказал. Значит, затронута только поверхность кожи. То есть обморожение неглубокое, и это хорошо.

– Сколько придется отмокать? Мне надо отбуксировать машину и поставить ее в гараж.

– Не сегодня. Первым делом тебе нужно поесть и согреться. К тому же снегопад еще не кончился, – сказала я.

– Это меня и беспокоит. Когда я доберусь туда, снег будет еще глубже. Мы можем поговорить наедине?

Мне удалось отправить детей наверх, пообещав позже какое-нибудь развлечение. Когда они ушли, Эйден вынул руки из воды и отставил сотейник в сторону.

– Дело в том, что у Джеки сегодня намечен разговор с родителями.

– И как его устроить, если нас занесло?

– Потому-то я и должен отбуксировать машину и расчистить дорогу.

– Успеешь до вечера?

– И то и другое нет, но я не хочу бросать машину на дороге, – пояснил он. – Боюсь, перевозчики что-то заподозрят, особенно если мы будем притворяться, будто Исабель у себя в комнате.

– А если солгать им?

– Как, например?

– Ты говоришь, что дорогу замело. Допустим, ее замело так, что машина не проедет. – Я начала опорожнять сотейник, постепенно вычерпывая и выливая в раковину остывшую воду.

– У перевозчиков полный привод, – возразил он.

– Но захотят ли они выезжать в такую пургу, когда есть опасность застрять на дороге? Или ты не хочешь прикрывать Исабель?

Мы еще не обсуждали, как будем врать про Исабель, но впервые мне пришло в голову, что Эйден не против устроить ей проблемы. Может, он рассчитывал как-то выиграть от ее неприятностей.

– Нет, я не собираюсь ее выдавать. Лучше позвоню ей и расскажу про заносы. Исабель лжет лучше меня, так что сможет убедить перевозчиков не приезжать.

Ложь, видимо, и в самом деле оказалась убедительной, потому что мордовороты не показывались несколько дней. Эйдену хватило времени расчистить дорогу и отбуксировать машину к дому. Кончики пальцев у него на руках всего лишь покрылись волдырями, а разговор Джеки на время отложили. Обе угрозы миновали.

В ночь, на которую перенесли звонок, я хотела сопровождать девочку, но Эйден покачал головой.

– Сегодня оставайся здесь, Рапунцель. – Он хотел пошутить, но я только разнервничалась. Джеки так крепко вцепилась мне в руку, что запястье заболело.

– Что происходит? – спросила я.

– Ничего особенного, но Бритни не хочет, чтобы ты сегодня спускалась. После стычки с Густавом так будет лучше.

– Я могу держать себя в руках.

– Дело не в тебе. Он ищет повод подмешать нам дерьма, давай хотя бы не будем ему помогать.

Джеки заплакала, и я с болью в сердце вынула ее руку из своей и передала Эйдену. Девочка тут же выдернула ладошку.

– Не бойся, Джеки. Я буду рядом, – пообещал Эйден, но она продолжала плакать.

– Пожалуйста, только не оставляй ее одну с Густавом, – взмолилась я. – Ни в коем случае. Если тебе нужно будет выйти в другую комнату, забери Джеки с собой.

Эйден кивнул. Властью над перевозчиками он не обладал, но прекрасно понимал, почему я их боюсь.

Когда после разговора он привел Джеки назад, то лишь слегка приоткрыл дверь, чтобы девочка могла проскользнуть внутрь, и потом, не сказав ни слова, запер замок. Едва оказавшись в коридоре, Джеки бросилась ко мне и заплакала. В своей комнате она точно так же кинулась на шею к Садику и снова залилась слезами. Паренек смутился, но, по крайней мере, попытался утешить малышку. Успокоившись и обретя способность говорить, она попросила Садика подождать снаружи: что бы ни произошло, она не хотела рассказывать об этом в его присутствии.

Оставшись наедине со мной, Джеки повторила оскорбления, которые говорил ей Густав, и меня затошнило от гнева. Щеки у меня вспыхнули, словно кровь превратилась в лаву. Я не знала, каким образом, но твердо решила отомстить Густаву. Надо найти способ уничтожить его. Мне с трудом удавалось сдерживать ярость, чтобы не пугать Джеки.

– Ужасно, что такое случилось.

– И потом удары, – добавила она.

– Он бил тебя? Или ты его?

Она помотала головой и прерывисто вдохнула.

– Эйден ударил его. Они бац-бац-бац. – Она сжала маленькие кулачки; гнев вытеснил страх. – Ненавижу его. Ненавижу их. Ненавижу их всех.

– И Эйдена тоже?

– Он был там, – объяснила она.

– Где?

– Когда застрелили тетю, он был там. Я забыла, но теперь вспомнила. Эйден был там.

Она опять заплакала, отдавшись скорби, и я обняла бедняжку. Разубеждать ее не имело смысла: сколько бы я ни уговаривала себя, что Эйден не участвовал в убийстве Ли Сюэ, он действительно был там. Разве могла Джеки после этого ему доверять?

Страшные события ночи и эмоциональный рассказ о них изнурили девочку. Как только я взбила ей подушки и подоткнула одеяло, она мгновенно заснула.

Открыв дверь, чтобы впустить Садика, я обнаружила, что он стоит в коридоре с Эйденом, и задалась вопросом, много ли они слышали. Правый глаз у Эйдена заплыл, на щеке и на подбородке виднелись ссадины.

– Помоги Садику перенести матрас, – попросила я.

– Куда?

– В комнату Джеки. Парень все равно там спит, так пусть ему хотя бы будет удобно.

Садик покосился на меня с притворным удивлением, словно для него это была новость, но через несколько минут матрас из его комнаты переместился на пол возле кровати Джеки. После того как подросток улегся, я закрыла дверь. Эйден протянул руку и задвинул засов. Я догадалась, что он хочет остаться со мной наедине.

– Полагаю, это работа Густава, – сказала я, указывая на его лицо, когда мы вошли в мою комнату.

– Да. Жаль, мне не удалось разукрасить его сильнее.

– А мне жаль, что ты его не убил.

Эйден слегка присвистнул, но промолчал.

– Джеки рассказала мне, что случилось. Не смей больше оставлять меня наверху. Нельзя беречь меня за счет ребенка.

– Я не знаю, как нужно поступить.

– Пожалуйся Исабель.

– И что она сделает? Видела бы ты ее в больнице. На ладан дышит, – вздохнул он.

– Может, и так, но ты должен рассказать ей, а она должна доложить еще кому-то. Тому, кто в силах остановить Густава. «Позвонить наверх», как вы говорите. Почему ему позволено такое поведение? Почему Они его не остановят? Или почему Тодд не может присутствовать во время разговоров Джеки? Почему присылают именно Густава?

– Потому что он идеальный работник.

– Что за хрень? – Меня затрясло от гнева.

– Они ничего ему не сделают, потому что он выполняет любые приказы. Он застрелил ту пожилую китаянку, застрелил Мину, и, можешь не сомневаться, это не мешает ему крепко спать по ночам.

– Я знаю, что он застрелил Мину! Я была там! – На первом этаже было пусто, и никто не мог слышать моего крика, но Эйден поднял руки, стараясь успокоить меня. – Если он такой послушный, почему бы Им не приказать ему оставить Джеки в покое?

– Потому что Им плевать. Может, Они даже хотят, чтобы она пугалась и плакала при каждом разговоре с матерью и отцом. Не знаю, чего Они добиваются от ее родителей, но, может быть, те недостаточно расторопны.

– Испуг – это еще ладно. А если он причинит ей физический вред? На это Им не плевать? Какой смысл в моей заботе о детях, если перевозчикам позволено делать с ними что угодно?

– Благодаря тебе Они могут сказать родителям, что ребенок в безопасности, пока те следуют указаниям. Я не знаю. У меня мало опыта в таких делах.

Я опустилась на кровать, поскольку ноги меня не держали. Эйден протянул руку, чтобы дотронуться до моего плеча, но потом, видимо, передумал.

– Завтра же обязательно позвоню Бритни, – пообещал он.

Раз в неделю Эйден ездил навещать Исабель сначала в больницу, потом в реабилитационный центр. Она, видимо, приняла меры против Густава, потому что после того случая сопровождать Джеки в «родительские» дни вместе с Наполеоном приезжал Лазло. Мне не позволяли находиться в комнате во время разговоров, но я была благодарна и за передышку от Густава. Ждать в фойе с Лазло было скучно, но безопасно. Хоть он и оставался соучастником убийства Мину, но вел себя вежливо.

Я рассказала ему, как Густав оскорблял Джеки, поскольку надеялась, что приятель может приструнить мерзавца.

– Он ничего такого не имел в виду, – возразил Лазло.

Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не назвать его в лицо трусом. Лазло не хотел связываться с Густавом и нажить себе проблемы.

Когда наконец пришла весна, подавлявшая нас темнота рассеялась. Мы снова могли выходить на улицу – что еще надо для счастья? Открытое небо над головой ощущалось как свобода по сравнению с унылым зимним заточением. Солнце сияло, мы играли в бадминтон и футбол, а Эйден привозил нам мороженое и фруктовый лед. Конечно, на разговоры Джеки с родителями по-прежнему являлись перевозчики – с этим мы ничего не могли поделать, – но обычно мы их видели всего раз в месяц по ночам.

Если Исабель добилась того, чтобы Густав больше не показывался, когда Джеки отводят вниз, то с Садиком это не работало. В мае, после перерыва в несколько месяцев, его тоже вызвали на разговор. Эйден взял за правило заранее предупреждать нас о сеансе видеосвязи, и весь вечер Садик места себе не находил. Он был возбужден, но и напуган. Раз отец звонит, значит, дорожит сыном, а Садик уже начал в этом сомневаться.

У лестничной двери, когда я собиралась спуститься вместе с ними, Эйден покачал головой.

– Кайл здесь.

– Ничего. Просто не стану лезть на рожон. – Я была готова сдерживаться, поскольку искала слабости Густава, которые могла использовать. Вот бы он попросил кофе с сахаром, хоть я и не знала, сколько антифриза нужно, чтобы отравить мерзавца.

– Нет. – Садик выпятил грудь. – Я не хочу, чтобы ты спускалась. Сам справлюсь.

Мне было не по душе отправлять парнишку вниз без моего сопровождения, но не хотелось и умалять его рыцарский порыв.

– Будь осторожен. Не ввяжись в драку. – Я обращалась скорее к Эйдену, чем к Садику, но кивнули оба.

В ожидании возвращения эмира мы с Джеки играли в карты. Заблаговременное извещение о звонках упростило жизнь: вместо волнений о том, что нас внезапно разбудят и потребуют спуститься, в ночь звонка мы просто не ложились.

Примерно в то время, когда Садик должен был вернуться, снизу послышались несколько глухих ударов, но я не могла понять, откуда они доносятся. Отослав Джеки в ее комнату, я подскочила к лестничной двери. Когда та открылась, у Садика был недовольный, но достаточно спокойный вид, Эйден же явно нервничал, однако не похоже было, чтобы кто-то из них дрался.

– Что там был за шум? – спросила я.

– Пойди проведай Джеки, – подтолкнул Эйден Садика, который спиной вперед пошел по коридору, продолжая глядеть на нас, пока не добрался до комнаты девочки. – Он дубасил в дверь Бритни.

– Садик?

– Кайл. Сказал, что хочет с ней поговорить, и я посоветовал позвонить ей. Тогда он заявил, что хочет ее увидеть, и принялся колотить в ее дверь. В конце концов мне удалось его прогнать, но он почуял неладное.

– Что будет, если он обнаружит отсутствие Исабель и сможет это доказать? – встревожилась я.

– Не знаю.

– Когда она вернется?

– Две недели назад врач обещал, что через две недели. А на днях снова сказал, что через две недели.

Назавтра Эйден уехал рано и вернулся днем вместе с Исабель. Она вошла в дом сама, но, как по мне, выглядела так, словно ей лучше бы лежать в больнице, причем не только следующие две недели. Я ждала, что она будет возмущаться, почему я свободно разгуливаю по дому, но Исабель села в кухне и спросила:

– Как дела?

– Кажется, нормально.

– Хорошо, потому что впредь тебе нужно быть очень осторожной. Нам всем, собственно. На этой неделе мне дважды звонили насчет здешней ситуации. Насчет тебя.

Я кивнула, хотя и не поняла, о чем речь.

После этого в течение нескольких недель перевозчики приезжали чаще обычного. Разговоров с детьми не было, так что они, видимо, наведывались из-за звонков, упомянутых Исабель. В которых шла речь обо мне. Я вспомнила ее откровения после порки: будто бы она сообщила Им, что от Мину больше проблем, чем пользы. Причем представляла она это так, словно совершила акт милосердия, приговорив ребенка к смерти. Может, и обо мне она планировала сказать Им то же самое. Я пыталась не зацикливаться на этой мысли, но то и дело строила предположения о том, что готовит мне будущее.

Однажды вечером, после того как я уложила Джеки и Садика спать, Исабель вызвала меня вниз. Я, как обычно, настроилась, что мне прочитают нотацию или учинят допрос, но столовая была подготовлена для разговора через интернет. Ноутбук стоял на обычном месте, но вместо одного стула перед ним выстроились три. Пока я топталась в дверях, обдумывая неожиданные перемены, с улицы вошел Эйден, стряхивая с волос дождь и улыбаясь мне своей голливудской улыбкой, которая, как я теперь понимала, была маскировкой и не сильно отличалась от фальшивой улыбки, усвоенной когда-то Нестором.

– Давайте займемся делом, – сказала Исабель.

С самого момента возвращения из больницы она соблюдала сугубую сосредоточенность. Даже до болезни она не казалась такой собранной: идеальный макияж без нелепых ярких румян, парик почти в цвет ее натуральных волос. Однако правой рукой она инстинктивно защищала ребра и будто бы уменьшилась в размерах, словно подтаяла.

«Дело», которым она собиралась заняться, было первым видеозвонком, в котором я участвовала не просто как няня, шепчущая из-за экрана подсказки.

– Садись сюда. – Исабель указала на стул посередине, прямо перед компьютером.

Сама она устроилась справа, Эйден слева. Он улыбнулся мне, видимо желая приободрить, но не особенно преуспел.

– Не говори, пока не спрашивают, – предупредила Исабель. То есть не вмешивайся в разговор, как воспитанный ребенок. Раз мне не полагалось говорить, похоже, Они хотят посмотреть на меня теперь, когда я стала частью Их имущества.

После того как произошло подключение, голос, прикрепленный к безликой иконке, произнес:

– Бритни.

– Да.

– И Эйден.

– М-м, да. – Он нервно потер руки о ляжки.

– А это Беатрис?

– Верно, – кивнула Исабель.

Был ли человек, скрывавшийся за пустой иконкой, тем же самым, который когда-то произнес «Señor Ministro»? Или все Они используют один и тот же модификатор голоса?

– Отныне мы будем звать ее Мэнди.

И вот так запросто мне присвоили фальшивое имя.

После этого голос задавал различные вопросы о том, как продвигается «проект». Шла речь и о логистических проблемах из-за удаленного местоположения объекта: им не понравилось, что дом замело снегом и перевозчики не смогли до него добраться.

Потом беседа снова перешла на меня. Исабель с упоением рассказывала обо мне, словно меня там не было, и дала одну из худших аттестаций, которые мне случалось получать на работе.

– Она чересчур умничает и задает слишком много вопросов, но выполняет возложенные на нее обязанности. За ней нужен присмотр, зато детей и этаж она содержит в чистоте. Когда я болела, она помогала с приготовлением еды.

Болезнь Исабель явно больше не представляла тайны. Любой, кто видел ее регулярно, мог заметить перемены, сколько бы она ни раскрашивала лицо и какой бы парик ни нахлобучила. Меня, однако, заинтересовало, что она говорит о своем недомогании в прошедшем времени, как будто уже поправилась.

Эйдену неловко было рассказывать обо мне, и он то и дело косился на меня краем глаза. Особенно подробно Они допрашивали его о происшествии с Густавом. Эйден засуетился, потом разозлился. Несколько раз он перебивал безликий голос:

– Я просто хочу сказать, что проблему представляет собой Кайл, а не Бе… не Мэнди. Это он сломал ей запястье, а не она ему.

– Разница в том, что он преданный член организации, а ее мы не знаем, – возразил голос.

– Я тоже преданный член организации и хорошо изучил Мэнди. Она старается, усердно заботится о детях. Даже учит китайский, чтобы лучше общаться с девочкой Ван. Помогает держать в узде эмира.

Я сильно удивилась, поскольку не могла предположить, что Эйдену известно, кем являются дети и почему они важны. Но, с другой стороны, сейчас он разговаривал не со мной, а со своим боссом.

– А ты что скажешь, Мэнди? – поинтересовался голос, и это был самый пугающий вопрос, на который мне случалось отвечать с момента выпускного экзамена по языкознанию в колледже.

– Я не пытаюсь мутить воду, но Кайл очень враждебно и даже агрессивно ко мне относится. Пристает. Распускает руки. А я просто пытаюсь делать свою работу. – Я старалась говорить покороче, но сознательно вставила некоторые ключевые слова, которые казались мне важными.

Я ждала следующего вопроса, однако голос сообщил:

– Она может идти.

– Отведи ее наверх, – велела Исабель Эйдену.

На верхней площадке, прежде чем он отпер дверь, я призналась:

– Мою подружку в начальной школе звали Мэнди – то есть Аманда. Я толкнула ее в сугроб, и мне влетело.

– Увы. – Он еле сдержал смех. – Наедине я все-таки буду звать тебя Беатрис.

– А мы еще окажемся наедине? В смысле, я справилась? Или Исабель расскажет Им о попытке побега?

– Она об этом даже не заикнется. Особенно теперь, когда болеет: это значило бы признаться в собственной слабости.

– Потому что у нее рак? Это слабость?

– Для Них да. Это означает, что на нее нельзя положиться, и грозит проблемами.

– А Они проблем не любят. А как насчет Густава – Кайла? Полагаю, он рассказал им про нож. И про то, что случилось с Мину.

– Конечно. Вот почему он копает под тебя и Бритни. Не волнуйся. Я скажу Им об этом во время собственного звонка.

– С тобой будут говорить отдельно?

– Да, после того как пообщаются с Бритни.

– И что тогда?

– Возможно, Бритни уедет и не вернется.

– Как это? – Ее собираются убить? Или отпустят?

– Думаю, мы тоже здесь не останемся. Никто из нас. Мне кажется, Они хотят отправить нас в другое место.

– Вместе или по отдельности? Или…

Эйден молча отпер дверь, и я, поняв, что ответа не будет, переступила через порог. Мне хотелось, чтобы он подал мне знак или сказал что-нибудь в утешение – поцеловал или хотя бы пообещал, что все наладится, – но он просто закрыл за мной дверь и запер ее.

На следующий день, когда Эйден пришел отвести меня на кухню, я ждала от него каких-то слов, которые прояснили бы обстановку, но он молчал. Как и всю неделю после этого.

– Доброе утро, – говорил он, если я здоровалась первой.

– Что там происходит?

– Без понятия, – невнятно бурчал он.

– Что Они планируют делать?

– Без понятия. – Это практически единственные слова, которые мне удавалось вытянуть из него.

– Исабель что-нибудь сказала?

– Бритни. И она ничего мне не говорила.

Раньше, когда мы вместе спускались по лестнице, ему нравилось держать меня за руку. Теперь он избегал меня касаться. Иногда я тянулась к Эйдену, как в первый день, когда пожала ему руку через прутья забора, но он лишь коротко сжимал мне пальцы и сразу отпускал.

В конце концов я дошла до грани нервного срыва. Меня собираются убить или оставят в плену? Оба варианта казались столь ужасающими, что непрерывно хотелось плакать. Умирать я не собиралась, но не мечтала и провести остаток жизни в заключении. По нескольку раз в день мне приходилось посередине урока вставать и выходить из класса, чтобы взять себя в руки. Раньше с этой целью я скрывалась в ванной Мину, но в ту неделю не находила сил войти туда, где когда-то надеялась обрести свободу и потерпела крах.

Ожидание закончилось однажды утром, когда Эйден отвел меня вместо кухни в столовую. Там сидела Исабель; перед ней на столе лежал оранжевый конверт.

– Открой, – сказала она, после того как Эйден удалился.

Внутри была фотография. На снимке мой отец шел по подъездной дорожке незнакомого мне дома. В руках у него был дипломат, и отец собирался сесть в машину. На крыльце стояла моя вторая мачеха, которая держала на руках моего сводного брата и махала отцу. Я не видела папашу несколько лет, и выглядел он усталым. Маленький ребенок в доме не способствует хорошему сну, особенно когда тебе за шестьдесят. Я никогда не встречалась ни с Каталиной, ни с Томасом-младшим – Томми, который родился незадолго до того, как меня похитили. Меня даже не пригласили на свадьбу, поэтому первая реакция на снимок была такой: «И что?»

Потом до меня дошло: семейный портрет выполняет роль страховки, чтобы сделать меня покорной. Мне еле удалось сдержать смех: пришлось пялиться на фотографию и старательно хмурить брови. Если Они думают, что угрозы в адрес отца заставят меня ходить по струнке, то сильно ошибаются, но я не собиралась Их разубеждать.

– Узнаешь? – спросила Исабель.

– Это мой отец.

– Снято три дня назад.

– Они что-то с ним сделали?

– Нет, но могут. Ты должна это понять. Будешь брыкаться или не станешь подчиняться, Они не просто убьют тебя: его убьют тоже. Теперь понимаешь?

– Понимаю.

– Готова вести себя как следует?

– Я уже веду себя как следует.

– Нет, ты считаешь себя пленницей. Ты готова вести себя так, чтобы заслужить доверие?

Я не хотела, чтобы мое согласие выглядело легкомысленным, поэтому посчитала про себя до десяти и только потом произнесла:

– Да.

– Хорошо. Иди готовь завтрак, а я пока запрограммирую для тебя код от входной двери.

Я только порадовалась, когда Исабель встала из-за стола, потому что мне было трудно сохранять бесстрастное лицо. Мне выдадут код от дверного замка!

Только ночью, после того как мне позволили свободно ходить вверх и вниз целый день, я с ужасом осознала, что означает мое «да». Пусть даже я лукавила, но все же согласилась стать частью организации. Теперь я была одной из Них.

Несколько часов провалявшись в постели в тщетных попытках заснуть, я наконец призналась себе: я не настолько ненавижу отца, чтобы остаться равнодушной к его смерти. К тому же у меня не было причин ненавидеть Каталину и Томми, а если отцу будет угрожать опасность, то им тоже. Тут скептицизм уже меня не спасет. Не так давно я пыталась убедить Эйдена, что у Них нет возможности убить его семью, но теперь рассудила, что, пожалуй, есть. Если Они способны послать к дому моего отца человека с камерой, с них станется отправить и человека с пистолетом.

Есть у меня код от двери или нет, сбежать все равно не удастся. Я никогда не вернусь домой.

На следующий день я продолжала метаться в аду тех же мыслей. Весь мир казался хрупким, готовым в любой миг разбиться вдребезги. Я сама готова была развалиться на части. Кое-как мне все же удалось собраться с силами, улыбаться детям и разговаривать с ними, будто и не я заключила сделку с дьяволом.

Пережив второй день в качестве Их наемного работника, я уже собиралась ложиться спать, когда услышала, как открывается лестничная дверь. В мою комнату вошел Эйден, и я испытала мгновенное облегчение. Он поможет мне понять, на что я подписалась, выслушает жалобы на мои сомнения и страхи. По крайней мере, так я думала, пока не увидела его тревожное застывшее лицо. Смотреть мне в глаза он избегал: явно принес дурные вести. Что-то не так. Они изменили свое мнение по поводу меня.

Как только Эйден закрыл за собой дверь, я услышала узнаваемый скрип задвигаемого засова: нас запирали вдвоем. Я села на край кровати, пытаясь выровнять дыхание, но никак не удавалось.

– Там снаружи Исабель? – Я едва могла говорить.

– Да. И Кайл.

Эйден тоже сел на кровать, но подальше от меня: между нами мог поместиться еще один человек. Реальная дистанция, символизирующая метафорическую. Я привыкла, что он отдалялся от меня, когда мы становились слишком близки, но сейчас это казалось зловещим знаком.

– Так что, ты пришел убить меня? – спросила я, пытаясь обратить все в шутку.

– Ты же знаешь, что нет.

– Значит, сообщить, что кто-то, Густав например, отведет меня в лес и пристрелит?

– Нет, Беатрис. Клянусь, что дело не в этом.

– Так почему у тебя такой вид?

– Потому что меня прислали сюда с другой целью, – ответил он.

Я терпеливо ждала, и через несколько минут Эйден придвинулся ближе и взял меня за руку. Пытаясь сохранять спокойствие, я стиснула кулак, но он прижал мою кисть к своей ноге и расправил.

А потом, сделав глубокий вдох, произнес:

– М-м, Бритни велела мне обуздать тебя. Они так хотят.

– Это то, о чем я думаю? – У меня словно остановилось сердце, и я сомневалась, что оно снова запустится.

– А о чем ты думаешь?

– Что ты пришел трахнуть меня с целью что-то мне доказать. – Я резко отняла у него руку: нечего сидеть как голубки, когда он принес мне такую новость.

– Примерно так.

– Вот, значит, как Они видят ритуал посвящения? Когда меня последний раз принимали в команду, мне подарили корзину с кофе и кремом для рук. – Шутка умерла по прибытии. Ничего смешного в сложившемся положении не было.

– Нет, – покачал головой Эйден, – так Они видят демонстрацию тебе идеи, что Они владеют тобой. Контролируют тебя. Решают, что с тобой будет.

– Подозреваю, что времена, когда я могла сказать «нет», позади.

– Я не собираюсь этого делать. Не могу. – Он наклонился вперед, уперев локти в колени, и уронил лицо на руки.

– Ну и прекрасно, – встрепенулась я. – Скажи Им, что исполнил поручение, и всё.

– Не выйдет. Я никак не смогу солгать об этом.

– Почему нет? Ты же лжешь по другим поводам.

– Потому что я должен все записать, а Бритни отошлет видео Им.

– Они хотят видео того, как ты меня насилуешь? – неожиданно громко воскликнула я, словно ко мне вернулась способность дышать.

– Я не собираюсь насиловать тебя, Беатрис. Я надеялся обойтись без принуждения. Мне кажется, я тебе нравлюсь. И ты знаешь, как я к тебе отношусь. К тому же мы, типа, уже почти… Но я не собираюсь тебя заставлять. Если скажешь «нет», я уйду.

– Тогда нет. Нет!

Эйден снова потянулся к моей руке, но я ее отбросила. Он хотел удержать меня за запястье, но я встала, и он не успел.

– Послушай меня, пожалуйста. Ты можешь сказать «нет» мне, но не можешь сказать «нет» Им. Кайл сейчас стоит за дверью, и, если я выйду отсюда без видео, Бритни впустит его. Такой у тебя выбор.

Я ушла в ванную, потому что хотелось где-то спрятаться, а уйти было некуда. Однако и оставаться там не имело смысла: дверь даже не запиралась изнутри. Когда я вернулась в комнату, Эйден сидел на кровати, ожидая моего решения.

– Ты уже делал это? Обуздывал кого-то?

– Нет. Никогда.

– Но такое проделывали с тобой.

– М-м, да, определенно.

– Ну ладно. Если сравнить с твоей ситуацией, это не так уж и страшно. Плевать. Давай. – Я позаимствовала у Садика браваду, хотя никакой смелости не ощущала.

Эйден прислонил к стопке книг на столе свой телефон, который предназначался для записи видео. Ничуть не более изысканно, чем любое другое хоум-видео.

– Камера работает, но звук я отключил, так что об этом не беспокойся, – сказал он.

Свет он не погасил: романтики не предполагалось.

– Что теперь?

– Можешь раздеться, а хочешь, я тебя раздену.

– Лучше я сама.

Мне почему-то казалось, что так я больше контролирую ситуацию, будто бы напрямую ко мне она не относится. Как прием у врача. Сначала я сняла рубашку и бюстгальтер. Потом брюки и носки. Эйден, не глядя на меня, сел на стул и снял ботинки и носки. Мучительно осознавая, что за мной следит камера, я стянула трусы и села в угол кровати с таким видом, словно меня ничем не прошибешь.

Эйден еще раз наклонился к телефону, вероятно поправляя кадр, и, приблизившись к кровати, снял рубашку. Я надеялась, что он разместится ближе к камере, но он сел за мной, выдвигая меня на первый план. Плевать, говорила я. Не так уж и страшно, говорила я. Но, когда он обвил меня руками и начал целовать, я поняла, что ошибалась. Я в буквальном смысле не могла сказать «нет». Иначе пришлось бы иметь дело с чем-нибудь похуже – с кем-нибудь похуже.

– Может, обойдемся без предварительных ласк? – предложила я.

– Извини. Я хотел быть нежным. Не иначе зря.

В глубине души мне хотелось, чтобы Эйден обманул меня – соблазнил и втайне сделал запись, – но я понимала, почему он выбрал другой вариант. Ведь иначе бремя легло бы целиком и полностью на него, осталось бы неразделенным. Не то чтобы он был слабаком, но это слишком уж тяжкий груз. И все же я жалела, что Эйден так не поступил, потому что тогда все могло бы пройти гораздо лучше. И я невольно сопротивлялась, как бы мне ни хотелось поскорее покончить с мерзостной процедурой.

Когда я оттолкнула его руку и сжала бедра, он сказал:

– Даже лучше, если ты притворишься, будто сопротивляешься. Не иначе Они этого и ждут.

Вот только я не притворялась. Тело приняло самостоятельное решение сопротивляться.

Потом он снял ремень и штаны, но, в отличие от меня, похоже, совершенно не стеснялся своей наготы перед камерой. Конечно, он ведь говорил, что его уже снимали. Хоть и не по своей воле, но Эйден уже имел такой опыт. Я развернулась на кровати, чтобы сохранить хоть какую-то благопристойность, но он передвинул меня. Чтобы предоставить Им наилучший обзор или доказать, что все это не симуляция?

– Без презерватива? – Это было первое, что я смогла сказать с тех пор, как мы начали.

– Извини. Ты же знаешь, будь моя воля, я бы его надел.

Я кивнула, и он без колебаний вошел в меня. Лицо у него было пустым, непроницаемым, и глаза, будто мертвые, смотрели мимо меня. Я вспомнила его слова: «Нужно уметь отключаться». Вот что он делал: отключал эмоции. Просто выполнял приказ. Я пыталась не плакать. Вполне терпимо, убеждала я себя. Мне было противно, но боли я не чувствовала. Закрыв глаза, я попыталась «думать об Англии»[34], но могла думать только о том, как профессионально действует Эйден. Что было несправедливо по отношению к нему: он тоже делал это не по своей воле.

Закончись все по-быстрому, может, я отнеслась бы к случившемуся легче, но процесс затянулся. С каждой проходящей секундой мне все отчаяннее хотелось высвободиться, вырваться из-под Эйдена. Я уперлась ладонями ему в грудь и попыталась оттолкнуть его, но не ожидала, что он схватит меня за руки и пригвоздит их к кровати.

– Мне больно в запястье, – пробормотала я, стараясь вывернуться.

– Потому что ты вырываешься.

– Потому что я хочу, чтобы ты прекратил. Пожалуйста, прекрати. – «Пожалуйста» прозвучало так глупо, что я чуть не засмеялась над собой. Кажется, у меня начиналась истерика. Эйден и правда остановился, а когда я снова стала дергать руками, отпустил их.

– Ты действительно хочешь прекратить или просто так говоришь? – На меня он не смотрел.

Вопрос поставил меня в тупик. Я сама не понимала, почему так сказала, – хотела доказать себе, что достаточно сопротивлялась? Запомнить, что все случилось против моей воли?

– Нет, правда, пожалуйста, я хочу, чтобы ты прекратил.

Он скатился с меня и сел. Несколько мгновений мы сидели на краю кровати. Эйден вспотел и часто дышал. Я напрягала чуть ли не каждый мускул в теле, пытаясь не дрожать, не развалиться на части.

– Они в итоге приставили тебе пистолет ко лбу, чтобы принудить к этому? – спросила я, силясь отыскать внутри гнев, однако ощущала только засасывающую воронку страха и безысходности. Хороший же союзник вышел из Эйдена.

– Прости. – Казалось, он сдерживает слезы. – Прости. Я не смогу ничего сделать, если ты будешь сопротивляться по-настоящему. Просто не смогу.

Не знаю, сколько мы так просидели, отделенные друг от друга, молча, но потом тишину прервал звук отпираемого засова. Эйден встал и сделал шаг туда, где на стуле была свалена его одежда. Дверь чуть приоткрылась.

– Ты еще не закончил? – спросила Исабель.

Густав заржал.

– Пошевеливайся, или я пришлю кого-нибудь попроворнее. – Голос Исабель звучал мягче, чем обычно, как в ту ночь, когда она рассказывала мне о своей сестре. В ту же ночь, когда она выпорола меня. Мягкость в голосе ничего не значила.

– Обещаю тебе, что буду попроворнее и отдеру маленькую сучку как надо, – с явной ухмылкой глумился Густав.

Потянувшись за рубашкой, Эйден обернулся и посмотрел на меня впервые с тех пор, как мы разделись. Не просто посмотрел, а увидел меня. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой, сидя голышом на кровати и слушая, как мордоворот в подробностях расписывает, что собирается со мной сделать. Я не плакала, но не знала, долго ли еще смогу сдерживаться.

– Твою мать. Дай мне гребаное время. – Эйден подошел к двери и захлопнул ее. Потом вернулся к кровати и сел между мной и камерой.

– Нет, Беатрис, Они не приставляли пистолет к моей голове. Они держат пистолет у твоей головы. Ты его не видишь, но он там. Если сюда войдет Густав и ты будешь с ним бороться, тебе придется очень худо. И я не знаю, что мне делать. Скажи сама.

– Просто закончи с этим поскорее, пожалуйста, – прошептала я. Микрофон на телефоне Эйдена, может, и был выключен, но я не хотела, чтобы Исабель и Густав слышали меня. Потом, чтобы убедить саму себя, добавила: – Я даю тебе разрешение.

Я снова легла на спину, но Эйден покачал головой:

– Перевернись. Поверь мне, лучше, если тебе не придется смотреть на меня или чувствовать мое дыхание на щеке.

Я послушалась, потому что это был голос опыта: Эйден знал, что я испытываю, едва ли не лучше меня самой.

Не желая, чтобы Они видели мои слезы, я отвернула лицо от камеры, но Эйден ухватил меня за волосы, поднимая голову и поворачивая мое лицо к камере, что показалось мне самым жестоким предательством на свете.

– Прости, но тебе нельзя скрывать лицо. В этом вся суть.

– Твою мать, нельзя ли поскорее? – процедила я сквозь стиснутые зубы и попыталась отползти от него. В ответ Эйден схватил меня за бедра и выпрямил мне ноги. Он как будто вколачивал меня в матрас, но теперь хотя бы дело пошло быстрее. С десяток грубых толчков, и все закончилось.

Я перекатилась в сторону, перепачкав одеяло, но мне нужно было отодвинуться, чтобы он меня не касался. Он, видимо, понял это, потому что встал и подошел выключить камеру. Потом, совершенно голый, постучал в дверь. Исабель распахнула ее целиком и воззрилась на нас обоих, освещенных безжалостной верхней лампой. Я прикрылась подушкой, ожидая услышать очередную мерзость Густава, но мордоворота там уже не было: видимо, Исабель его отослала. Когда она протянула руку, Эйден положил ей на ладонь телефон.

– После того как отправишь Им запись, удали ее, – попросил он.

– Не лучшее твое представление, а?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Лучше избежать утечки.

Я подумала о видео с похищением Нестора, с убийством Ли Сюэ. Теперь у Них была и запись со мной. С помощью которой Они могли мучить меня и манипулировать мной.

Исабель, ничего не ответив, закрыла дверь, но, по крайней мере, не заперла. Впрочем, я не могла уйти, но Эйден мог, и тогда я останусь одна. Вместо того чтобы одеться, он вернулся к кровати и сел. Не рядом со мной, но все равно слишком близко.

– Прости меня, – произнес он.

– Уходи.

– Пожалуйста. Ты имеешь право злиться. Я пойму, если так и будет. Я знаю, каково это. И если тебе обязательно надо ненавидеть меня, я тоже пойму. Но, пожалуйста, не навлекай на себя беду.

Я действительно злилась, хотя не знала, ненавижу ли Эйдена. Мне хотелось этого: ненависть открывала широкие возможности. Сколько раз я сдерживалась, стараясь быть с ним помягче?

– Прости меня, – повторил Эйден.

– Перестань извиняться. «В этом вся суть», верно?

– Нет. Вся суть в унижении. Так Они доказывают свою власть над тобой. Заставляют тебя выполнять Их команды, чтобы показать, на что способны. Они заставили меня выполнить приказ, и за это я прошу прощения.

Поскольку Эйден никак не уходил, я отправилась в ванную, чтобы смыть с себя эту мерзость. Даже волосы хотелось помыть, потому что он их касался. Никогда я не чувствовала себя настолько грязной. Надраившись с ног до головы, я еще долго стояла под душем и рыдала. Теперь у меня появились новая запись для календаря на страницах «Крошки Доррит» и новый повод для беспокойства: обратный отсчет до предполагаемого дня цикла.

Выйдя из ванной, я обернула волосы полотенцем и закуталась в халат. Эйден, полностью одетый, сидел за столом. Судя по виду, он разделял мои чувства, что меня взбесило. Какое право он имеет выглядеть таким израненным и опустошенным?

– Почему ты все еще здесь? Забыл, где выход? – рявкнула я.

Протопав через комнату, я распахнула дверь с такой силой, что она ударилась в ограничитель и отскочила мне в руку, отчего в запястье стрельнула боль.

– Возьми, Беатрис.

Я отвернулась, когда Эйден подошел к двери, но он схватил меня за руку и попытался что-то вложить в нее.

– Пожалуйста, возьми это. И не показывай Исабель.

Я сжала кулак, отказываясь принимать от него что бы то ни было, и какой-то предмет упал на пол. Эйден не стал его поднимать и вышел, закрыв дверь, но не заперев ее.

После того как он скрылся с глаз, я посмотрела, что он пытался мне всучить. Упаковка контрацептивов «План Б».

Именно это мне и требовалось: запасной план.

Я приняла таблетки и не забеременела, так что одной заботой стало меньше. Остальная часть мозга была склеена стыдом и гневом, но этот крошечный уголок начисто отмыло четырехдневное кровотечение.

Одного я никак не могла взять в толк: каким образом подобное «обуздание» могло сделать меня преданным членом организации. Я ведь просто няня. Олень. По словам Исабель, для роли хостес мне недостает привлекательности. Что Они приобрели, унизив меня? Или смысл в том, чтобы вбить клин между мной и Эйденом? Но, какой бы ни была цель, я давно не чувствовала себя настолько опустошенной и одинокой. С тех пор, как убили Мину.

Самое противное, что детей тоже лишили радости: Исабель объявила, что выходить во двор нам больше не позволено. Теперь свежий воздух, который мы получали, ограничивался тем, что проникал в открытые окна. Садик перестал ходить в класс и часами стоял у окна в комнате Джеки, неподвижно глядя на задний двор. Несколько раз он подбегал к двери класса и спрашивал: «Вы слышите вертолет?» Тогда мы с Джеки вскакивали и молча стояли, прислушиваясь. Возможно, нам запретили выходить именно потому, что дом вовсе не был настолько обособлен от мира, как Они думали.

Когда Исабель не отсиживалась в своей комнате, она в основном занималась тем же, что и Садик, только в гостиной на первом этаже: в пижаме и халате, с кружкой чая в одной руке и сигаретой в другой, она смотрела в окно на пруд с карпами кои.

Теперь, когда у меня был собственный код от двери, мне в основном удавалось избегать Эйдена, поскольку больше не было необходимости водить меня вниз и вверх по лестнице. Однажды, когда я готовила обед, входная дверь открылась, и я услышала в фойе его знакомые шаги. Я надеялась, что он направляется в комнату Исабель, но Эйден вошел на кухню.

– Я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но пришел узнать, как ты держишься, – сказал он.

– Жива.

– Я рад.

– Не стоило беспокоиться.

– Просто хотел убедиться, что таблетки подействовали. Что ты не… вдруг надо еще чем помочь.

– Подействовали. Я не беременна.

– Ясно. Хорошо. Береги себя.

Как я ни старалась избегать Эйдена, его забота смягчила мое сердце. Он единственный подумал о возможных последствиях для меня. Своих воспитанников я любила, но не могла возложить на них такой груз.

– Спасибо, – сказала я, когда Эйден выходил из кухни.

Не останавливаясь, он слегка кивнул.

Я не знала, что делать со своими чувствами. Гнев, одиночество, отчаяние словно висели в воздухе, не привязываясь ни к чему конкретному. Как в игре «Прицепи ослу хвост»[35], я никак не могла направить их в нужное место. Если я слишком долго варилась в своих мыслях, они всегда возвращались к словам Эйдена: «В этом вся суть». Я не собиралась его прощать, но потом мне вдруг пришло в голову, что я играю по Их правилам. Мне и не полагалось его прощать, а полагалось быть израненной, одинокой и напуганной.

В следующий раз я увидела Эйдена, когда он удобрял переднюю лужайку, открыла окно в кухне и крикнула:

– Хочешь печенья?

Исабель любила печь торты, я предпочитала готовое печенье с кусочками шоколада и арахисовым маслом, к которому дети воспылали своего рода любовью-ненавистью.

Оставив сеялку на месте, Эйден прошел по лужайке, глядя куда-то ниже меня.

– Конечно. Я бы с удовольствием съел штучку. – Он пролез через кусты, чтобы добраться до окна, но не протянул руку, а открыл рот, после чего объяснил: – У меня руки грязные.

Он снова открыл рот, я сунула туда печенье и придержала его, пока Эйден откусывал половину.

– Вкусно, – прошамкал он. Потом открыл рот снова, чтобы принять вторую половину. – Ты когда-нибудь причащалась?

– Нет. Наша семья не религиозна.

– Теперь я хочу пить.

– Желаешь причастного вина?

Он улыбнулся.

– А молоко есть?

Молоко было, потому что Садик с недавних пор полюбил макать в него печенье. Я налила немного в маленький стакан и передала его через окно Эйдену. Выпив, он вернул стакан с грязными отпечатками пальцев.

– Что готовишь на ужин? – спросил он.

– Ло-мейн с курицей.

– Звучит аппетитно.

– Хочешь поесть с нами? – Несколько недель я не задавала ему этого вопроса, да и вообще почти не разговаривала с ним с той самой ночи. Я не знала, позволено ли ему теперь есть наверху, и не была уверена, что хочу видеть Эйдена у нас за столом, но приглашение само по себе казалось подрывающим Их замысел.

Если Они хотят сделать из нас врагов, значит, я буду стремиться к обратному.

Джеки, как и я сама, не понимала, как вести себя в присутствии Эйдена. Мы с ней держались настороженно, а вот Садик быстро сбросил свою хандру, будто старую кожу. Они с Эйденом играли в коридоре в футбол и гоняли машинки, перекрикиваясь то на арабском, то на английском. Садик в тот вечер говорил больше, чем за весь предшествующий месяц.

– Эйден нам друг? – шепотом спросила Джеки.

– Думаю, друг, насколько это в его силах. Он не мордоворот, но и не такой, как мы. Ты бы предпочла, чтобы он больше не приходил на ужин?

– Нет, пускай приходит, но я, наверно, не буду с ним дружить.

– Разумно. – Я вынула ее любимую настольную игру «Хлопоты», и мы играли до тех пор, пока я не решила, что от непрестанных щелчков у меня сделается мозговая лихорадка, как у бедного капитана Леклера.

В конце концов Исабель вызвала меня по рации – у нее теперь была своя – и пожаловалась, что дети слишком шумят. К тому времени мои подопечные уже набегались и устали, поэтому я отправила их чистить зубы и переодеваться в пижамы. Сама же проводила Эйдена до лестничной двери и в шутку похвасталась, что могу сама открывать ее. Он оперся о стену, подмышки у него потемнели от пота из-за беготни с Садиком. Он продолжал улыбаться, но старался не встречаться со мной взглядом.

– Ну ладно, – произнесла я, чтобы подтолкнуть его уйти или сказать то, что он собирался.

– Не хочешь возобновить книжный клуб?

– А можно?

– Необязательно ей докладывать. – Значит, это наш новый секрет.

– Только не здесь, – предупредила я. – Я могу прийти к тебе?

Эйден удивленно поднял на меня глаза.

– Завтра вечером?

– Нет, лучше на следующей неделе. Чтобы у меня было время перечитать «Отель “Нью-Гэмпшир”».

– Ладно. Круто. – Он вышел за порог, и я заперла за ним дверь.

Всю неделю по вечерам я перечитывала книгу, а еще металась туда-сюда по комнате, поглядывая на кровать. Порой я садилась за стол и ставила на него подбородок, чтобы оказаться примерно на том же уровне, где стоял телефон Эйдена, и пыталась вспомнить, что испытывала тогда не физически, а эмоционально. Удушающий страх из-за того, что оказалась в капкане. Кинжал предательства. Я говорила себе, что никогда не оправлюсь от этого кошмара, но потом вспоминала, что в этом доме происходили и более ужасные события. Мне хотелось сказать Эйдену, что я его прощаю; мне хотелось сказать ему, чтобы отвалил от меня и сдох.

Когда он пришел забрать меня на заседание книжного клуба, я не сказала ни того, ни другого. Только «привет» и «нет, я надела две пары носков и могу идти сама» в ответ на предложение донести меня до гаража на спине.

У себя в квартире Эйден вместо вина налил мне чая со льдом, поставил на кофейный столик и хотел было сесть, но тут, похоже, решил, что должен сделать официальное заявление.

– Я понимаю, что ты захотела проводить заседание клуба здесь, поскольку Садик перевозбуждается, когда я поднимаюсь к вам. Но можешь не волноваться: ничего другого у меня на уме нет.

– Нам нужно уединенное место, чтобы поговорить, – сказала я. – К тому же я бы предпочла секс здесь, а не там.

У меня не было намерения взрывать Эйдену мозг, но на миг я всерьез испугалась, что у него случился удар. Он быстро заморгал, потом нахмурился, а затем испустил звук, похожий на нечто среднее между икотой и кашлем.

– Разумеется, нам необязательно заниматься сексом, если ты не хочешь, но с нами поступили несправедливо. У меня такое чувство, что Они обманом лишили нас чего-то хорошего, превратив это в ужасное. Даже если мы переспим всего раз, чтобы уравновесить ситуацию, мне кажется, нам станет лучше. Потому что теперь это будет только для нас. – Начала я очень спокойно, но к концу тирады уже с трудом выговаривала слова.

И оказалась не готова к реакции Эйдена на мое предложение. Я и представить себе не могла, что он упадет на колени между кофейным столиком и диваном и заплачет. Причем не просто уронит пару слезинок, а сорвется в надрывные, страдальческие рыдания. Такие же, каким я предавалась в душе.

– Ничего, если я сяду рядом с тобой?

Он не возражал, поэтому я сползла с дивана и положила руку ему на спину. Поскольку Эйден не отстранился, я принялась похлопывать его по спине, пока он продолжал плакать.

– Прости меня, – выдавил он между рыданиями.

До того времени я думала только о том, каким болезненным было исполнение Их воли для меня. Мне даже в голову не приходило, насколько мучительным это было для него, но могло ли быть иначе? Ему пришлось совершить по отношению к другому человеку то же самое, что проделали с ним. Он, конечно, вызвался добровольно, но вряд ли поступил так ради себя. Он лишь пытался защитить меня от Густава.

– Ты можешь сказать мне «нет». Ты всегда можешь сказать мне «нет». – Сейчас мы оба должны были решать сами за себя.

– А если я не хочу говорить тебе «нет»?

– Тоже не страшно.

– Ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю?

– Я не хотел, чтобы все случилось именно так, но хотел этого.

Я обдумала его слова, а он выпрямился и рукавом рубашки вытер лицо. Моя ладонь неподвижно лежала у него на спине, но я ее не убирала.

– Она дала мне гребаную виагру, – признался он.

– Ясно.

– Нет, она дала мне таблетку, но я ее не принимал. Какая гадость.

– Может, и не гадость. – Я не знала, как к этому относиться.

– А по мне, именно так. – Он еще раз вытер лицо и встал, обогнул кофейный столик и направился в ванную. Через несколько минут он вышел оттуда почти спокойным.

– Дело в том, – начал он, – что я хотел… хочу тебя. Не насильно, а по-настоящему. Я собирался отключиться, но не сумел. Потому что хотел тебя.

– Сожалею.

– О чем?

– Что ты так расстроился. И я пойму, если ты больше не захочешь близости.

– Я такого не говорил, но ты имеешь право знать, в каком я раздрае.

– Раз уж у нас заседание книжного клуба, знаешь, какая моя любимая часть «Отеля “Нью-Гэмпшир”»? – спросила я.

– Нет. Расскажи.

– Мне нравится, как Сьюзи трансформируется, превращаясь в медведя. Обожаю трансформации. Будучи Сьюзи-девушкой, она испытывает комплекс неполноценности и боится опасности. Потом она становится медведем, благодаря чему делается смелее и сильнее. В таком образе ей спокойнее. Позже она превращается в человека в костюме медведя, а не в настоящего зверя. Считается, что костюм – это ложь, но порой костюм надеваешь, чтобы стать самим собой, не меньше. Переодеваясь медведем, Сьюзи возвращается к самой себе, открывается любви. И, проносив этот костюм достаточно долго, она снова становится собой. Сьюзи-девушкой. Но более сильной, смелой и любящей.

Эйден отодвинул от дивана кофейный столик и на четвереньках пополз ко мне.

– Иди сюда, медведь. – Я расставила колени, чтобы он мог поместиться между них передо мной. Потом обхватила его руками и крепко обняла. Он вздохнул, потираясь головой о мое плечо.

– Можно тебя поцеловать? – спросил он. – Потому что в прошлый раз ты не хотела.

– В прошлый раз было другое дело. Сейчас все это ради нас.

Я поцеловала его словно впервые, потому что так и было нужно. Нам приходилось начинать заново: прежние отношения сгорели дотла. А новые, которые мы возводили на пепелище, не были ни милыми, ни простыми, ни нежным. Снимая с меня рубашку, он оторвал пуговицу. Я сломала ноготь о молнию на его брюках.

Эйден навалился на меня, как медведь, будто намеревался заломать. Плакал и целовал меня, словно редкую драгоценность. Умолял произносить его имя, его настоящее имя, и оставил щетиной раздражение на коже, которое я чувствовала всю следующую неделю.

Он умел мгновенно надевать презерватив, но оторопел, когда я толкнула его на спину и оседлала. Собираясь простить его, где-то на полпути к этому я дала ему пощечину. Не легкую левой рукой, а размашистую правой, отчего у меня болезненно запульсировало запястье. Удар получился довольно крепким, и на глазах у Эйдена выступили слезы, но он только сказал:

– Правильно. Можешь побить меня, если тебе станет от этого легче.

Никогда в жизни я никого не била, и не ему мне хотелось причинить боль, а тому ровному голосу и черному квадрату на экране компьютера, однако в пределах досягаемости был только Эйден.

Но я не могла выносить его взгляд, поэтому закрыла ему глаза ладонью. Он потянулся к моей руке, чтобы убрать ее, но я возразила:

– Нет, Бернест, ты должен довериться мне.

И он доверился.

Потом он расправил мои волосы на своей подушке и стал легонько целовать мне шею сзади.

– Ты первый человек, которого я полюбил после матери. Странно, да? – спросил он, а мне подумалось, что странно – это еще слабо сказано.

– Надо же с кого-то начинать.

– А ты начала с Райли?

– Не твое дело.

– Вот потому-то Они и послали на обуздание именно меня: Исабель сказала Им, что ты в меня не влюблена и что секса у нас не было. И Они знали, что ты не согласишься.

– И хотели вбить между нами клин? Им не нравилось, что мы слишком сдружились.

– Может, и поэтому тоже.

– Но ты ведь должен был заставить меня влюбиться? Исабель на это и рассчитывала, верно?

Теперь, зная ее и немного представляя Их приемчики, я могла вообразить, что планировала Исабель. Сделать так, чтобы я отчаянно искала друга, потом подложить мне этого красивого парня, которого Они отправили стричь лужайки, и использовать его как рычаг управления мной. А вот не вышло. Все-таки я оказалась не таким уж простодушным Бемби, как думал мой отец.

– Да, но я тебе говорил: мне никогда не удавалась роль ловчего.

– Мне надо вернуться в дом. – Я села и потянулась за лавандовой блузой Ли Сюэ, которую Джеки мне подарила. Пошарив по простыням, нашла оторванную пуговицу.

– Ты злишься на меня? – расстроился Эйден.

– Нет, но я не хочу оставлять детей одних. К тому же мне не полагается здесь находиться, верно?

– Верно.

Мы молча оделись, но, когда проходили кухонный уголок, Эйден остановился и спросил:

– Достаточно одного этого раза, чтобы уравновесить положение вещей?

– Посмотрим. Теперь, когда мы поквитались, каждый может решать, чего хочет.

– Я хочу встретиться снова.

– Учту. – Вот бы мне научиться каждый раз говорить «нет».

– Отлично. – Он открыл дверь квартиры и повел меня по лестнице в гараж.

– Включи свет. Я не хочу на что-нибудь напороться в одних носках.

Он щелкнул выключателем, и люминесцентные лампы, висящие под потолком во всех гаражах, заморгали. На полке в открытом стеллаже стояла канистра с антифризом, которую я приметила во время предыдущих визитов. Вопрос был в том, как ею завладеть и как подлить отраву Густаву. Не придется ли мне привлечь к делу Эйдена? Хватит ли мне решимости?

– Карпы кои сейчас в пруду? – спросила я, потому что большой оцинкованный резервуар был пуст.

– Да, они там с апреля, с тех пор как миновала угроза заморозков.

– Жаль. Я надеялась на них поглядеть. Они похожи на маленьких водяных щенков.

– Водяных щенков? – удивился он. – Можем остановиться посмотреть на них на обратном пути.

– Там ничего не видно. – Луна на востоке была размером с ресничку, так что снаружи царила темнота.

На сей раз, когда Эйден предложил отнести меня на спине, я согласилась, и он двинулся по подъездной дороге к дому со мной на закорках. Едва он отпер входную дверь, я шмыгнула внутрь, пока он не успел ничего сказать: одно неверное слово могло вернуть нас к прежнему положению вещей. Поднявшись на второй этаж, я первым делом направилась не к себе в комнату, а в столовую, где выглянула из окна. Эйден стоял возле пруда с карпами и, увидев меня, поднял руку. Помедлив, я помахала в ответ.

Мы возобновили регулярные встречи книжного клуба, но и в самом деле проводили время за обсуждением книг. Или, вернее, Эйден обсуждал книги и поедал меня сладострастным взглядом, тогда как я пыталась подобрать убедительные слова, чтобы предложить отравить Густава.

– Кажется, я придумал, – сказал Эйден однажды вечером, и волоски у меня на загривке чуть ли не буквально встали дыбом от страха и возбуждения.

– Что именно? – Мне не хотелось торопить его: вдруг ему нужно набраться храбрости, чтобы предложить мне свой план.

– Как показать тебе и детям пруд с карпами.

Я уже забыла, что просила об этом. Наверняка рыбы радостно плавали в своем пруду, знать не зная о гнусных людишках, живущих поблизости.

Идея Эйдена включала детский бассейн, который он купил в городе, и емкость на двадцать пять литров. Когда он тащил бассейн через дом на задний двор, Исабель вышла из своей комнаты и спросила:

– Что ты делаешь?

Я приготовилась к нотациям или категорическому отказу: если нам запрещено выходить во двор, то и уличные развлечения не положены.

– Рыбы едут на детский праздник, – ответил Эйден.

Я была уверена, что Исабель встретит его идею с цинизмом, но она как будто растерялась.

– Ты переносишь карпов на задний двор?

– Ненадолго. Чтобы Беатрис и дети могли на них полюбоваться.

Очевидно, оба уже забыли, что меня перекрестили в Мэнди и что детям нельзя на улицу.

К тому времени, как Эйден наполнил бассейн водой и понес емкость с карпами через дом, Джеки чуть не пританцовывала от нетерпения. Ее недоверие к садовнику испарилось, и она семенила рядом с ним, заглядывая в кадку и не замечая, что сталкивается локтями с Эйденом.

Как только рыбы оказались в бассейне, девочка встала рядом на колени и опустила руку в воду. Каждый раз, когда карпы тыкались ей в ладонь или легонько прихватывали ртом палец, она восторженно хихикала.

Садик присел рядом с ней, бросая в воду по одной грануле корма.

– Не перекармливай их, – окликнула его Исабель. Несмотря на теплую и солнечную погоду, она стояла на краю террасы в джемпере и вязаной шапке.

– Я отмерил их дневную норму, больше не получат, – успокоил ее Эйден.

– Можешь принести мне стул?

Поскольку садовник следил за рыбами, я сама вошла в дом и вынесла с кухни стул для Исабель. Хотела поставить его на террасе, но она указала туда, где на солнечном месте стоял бассейн. Усевшись рядом, она наклонилась и опустила руку в воду.

Когда рыбы коснулись ее пальцев, Исабель с удивлением отпрянула.

– Они такие холодные. Я не ожидала.

– Кои могут жить зимой в замерзшем пруду, – объяснила Джеки.

– Правда?

Кажется, Исабель впервые напрямую обратилась к девочке, не считая тех случаев, когда отдавала приказы во время ночных звонков.

– Мы держим своих кои в пруду круглый год.

Я села на траву рядом с Джеки, и Садик отсыпал мне часть рыбьего корма. Какое-то мгновение мы были счастливы, наблюдая за кружащими карпами и сверкающей на солнце поверхностью воды.

– Что еще за гребаная веселуха?

Мы все вздрогнули, услышав голос Густава. Он стоял по ту сторону кованого забора, щурясь на нас, словно посетитель зоопарка.

Исабель встала, сунув руку в карман джемпера.

– Смотрим на рыб, пока их снова не запустили в пруд, – сказала она.

– На хера тебе рыбы?

– Что ты здесь делаешь?

– С главного входа никто мне не открывал, и я услышал, что вы здесь, – пояснил он.

– Вот только я так и не поняла, что ты здесь делаешь.

– По правилам мне не запрещено здесь появляться. Но правилами запрещено, чтобы мелкие гуляли во дворе.

Пока они с Исабель сверлили друг друга взглядами, я поспешила отвести детей в дом. Мы стояли у задней двери, пока не услышали, как джип завелся и уехал. Если бы мы не плескались у бассейна, то услышали бы и как он приехал.

Через мгновение Исабель распахнула дверь, держась за бок.

– Отведи их наверх, – сказала она так, словно ей тяжело было дышать. Потом попыталась прикрикнуть на Эйдена, но голос у нее сорвался. – Унеси рыб и прибери здесь.

Эйден несколько раз сходил туда-сюда, чтобы отнести стул, вернуть рыб в пруд и опорожнить бассейн. Мы с детьми наблюдали за ним с лестницы, пока он не подошел и не встал перед нами.

– Идите наверх, – угрюмо произнес он, указывая на Садика и Джеки.

Дети повиновались, но без радости. Мне Эйден сказал:

– Тебе тоже нужно подняться.

– Скоро готовить ужин.

– Лучше поешьте наверху. На случай, если Кайл вернется.

– А ты думаешь, вернется?

– Возможно. Детям не разрешено гулять. Это моя вина, но заправляет тут Исабель, значит, это еще одна ее промашка, о которой перевозчик Им доложит.

То, что я приняла за раздражение, оказалось тревогой: Эйден хмурился и говорил более низким голосом, чем обычно. Я поднялась на второй этаж, и на ужин мы, несмотря на жалобы детей, довольствовались крекерами с соленой семгой и консервированными грушами.

Поскольку никакой новой информации не было, на следующее утро я направилась к лестничной двери, намереваясь приготовить завтрак. Но когда я ввела код, замок сердито пискнул, и на нем зажглись красные лампочки, а не зеленые. Исабель отменила мой код.

Вернувшись в комнату, я легла на кровать, стараясь не накручивать себя. Меня снова заперли. Я опять беспомощно торчала в ловушке. Лежала и дожидалась, когда проявится Исабель, пока не пришла Джеки узнать, почему подъемник не доставил завтрак.

– Думаю, сегодня мы снова будем есть здесь, – сказала я.

– Она пришлет нам еды?

– У нас полно припасов.

Чтобы приободрить девочку, я отвела ее в класс и показала два низких шкафа, забитых провизией. На завтрак она выбрала пакет отварного риса и упаковку миндаля с ароматизаторами.

Садик завтракать отказался и ходил по этажу, сердито топая и бормоча:

– Ненавижу это место.

Следующие два дня мы не получали новостей от Исабель, но дважды видели на подъездной дороге джип перевозчиков и один раз Эйдена. Когда он шел от дома, я постучала в окно, чтобы привлечь его внимание. Он поднял на меня глаза, но не остановился.

На третий день я проснулась от голоса Исабель по интеркому:

– Отправляю завтрак.

В шахте подъемника нас ждали горка вафель с горячим сиропом, взбитые сливки и тарелка крокетов с ветчиной. Исабель давно нас так не баловала, и я не знала, что это означает: извинение за то, что уже произошло, или предупреждение о том, что еще только случится?

Август 2020 года

Время обеда миновало, а снизу не поступило ни единого звука. Мы продолжали уроки, но скоро пришлось решать, подождать еще или снова залезть в наши запасы.

– Итак, какую важную роль выполняют растения? – спросила я. Мы были весьма далеки от тех предметов, в которых я разбиралась, но при любом раскладе дети оттачивали навыки английского. Утро началось с разговора о карпах кои и чтения текста об основных жизненных функциях из старого учебника. Карпы вывели нас на беседу о растениях, фотосинтезе и дыхании.

Тут я услышала, как открывается дверь на лестницу, и предположила, что это Эйден пришел отвести меня вниз, чтобы приготовить обед.

– Они выделяют кислород, который нужен людям, чтобы дышать, – ответила Джеки.

– Правильно.

– И животным. Животным тоже нужен кислород. И они едят растения, а потом мы едим животных, – добавил Садик.

– Тоже верно. Растения жизненно необходимы для человека. Нам нужны вода, кислород и пища. Растения по большей части обеспечивают нас всем этим. А что…

– Гы, только посмотрите на эту училку, – произнес кто-то от двери.

Повернувшись к двери, я почувствовала себя героиней фильма ужасов. Как в «Сиянии», когда Венди обнаруживает, что ее муж все время печатает одну лишь фразу: «Сплошная работа без развлечений делает Джека скучным парнем».

Это были не Эйден и не Исабель.

Это был Густав. Один. Без намордника.

– Пора тебе спуститься на кухню, – сказал он.

– Хорошо. – Я изо всех сил пыталась сохранять спокойствие. – Садик, Джеки, прочитайте следующую главу вместе и составьте список ключевых слов для обсуждения. Я позвоню вам, когда обед будет готов.

Я надеялась, что успешно скрываю ужас. Чувствуя себя так, словно выхожу из тела, я направилась к двери класса. Когда я проходила мимо Густава, он ущипнул меня. По венам прокатилась ледяная волна, но я даже не моргнула.

По пути к двери на лестницу мордоворот остановился у моей комнаты.

– У тебя уютная кроватка, Трикси? Или вы с красавчиком уже расшатали пружины? Должен признать, он неплохо тебя отделал. Не думал, что он так умеет.

Узнав, что Исабель показала ему проклятое видео, я могла бы взбеситься, но сейчас мне было наплевать. Мысли целиком занимало беспокойство из-за того, что Густав находился наверху. Такого я никак не ожидала. Слушая стук крови в ушах, я забилась в угол возле лестничной двери.

Подойдя сзади, мордоворот схватил меня за руку и, отдернув от двери, рыкнул:

– Отвернись.

«Пи-пи-пи-пи-пи» – и знакомый щелчок замка. Живот свело, в горле появился кислый вкус.

Густав знает код. Исабель дала ему код, и теперь он может свободно приходить наверх. У него есть ключ от двери, которая хотя бы наполовину защищала нас от него.

– Шевели ногами! – Он схватил меня за руку и пихнул в открытую дверь. Я пошатнулась и ухватилась за перила, ожидая, что он исполнит давнее обещание спустить меня с лестницы. – Топай, тупая стерва!

Я встрепенулась и как можно быстрее стала спускаться по ступеням. В коридоре было пусто. Ни Исабель. Ни Эйдена. Ни Лазло. Я юркнула в кухню и надела фартук, в котором, в отличие от моей одежды, был карман. Потом вынула с подставки нож, что было глупо, но приободряло. Однако Густав не пошел туда за мной, и через несколько минут я услышала, как открываются двери столовой.

– Ну, ты получил, что хотел, – донесся до меня усталый голос Исабель.

– Еще нет, но это только начало, – процедил Густав.

Держа в руке нож, я подошла к двери и выглянула в фойе, где столпились Исабель, Густав, Эйден, Лазло, Наполеон и Тодд. Никто из них не выглядел счастливым. Я ни разу не видела тюремщиков в полном составе, и сейчас все мои проблемы могла бы решить ручная граната. Я отступила назад в кухню, но осталась у двери, чтобы подслушивать.

– Мне плевать, что ты делаешь, но не переходи мне дорогу, – сказал Наполеон.

– Мы вернемся в четверг, – сообщил Тодд.

Через мгновение входная дверь открылась и захлопнулась. Потом завелась и уехала машина.

– Какое же ты ничтожное дерьмо, – произнес Эйден.

– Но такое ничтожное дерьмо, которое будет давать тебе указания, – рявкнул Густав. – Кстати говоря, мне не нравится хлам у ворот. Иди и убери.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то упоминал ворота, и по привычке сделала мысленную заметку. А заперты ли ворота? И есть ли там камера?

– Я занимаюсь уборкой осенью, – возразил Эйден.

– А я хочу, чтобы это было сделано сейчас.

Через мгновение я услышала, как хлопает входная дверь: безропотный Эйден ушел выполнять приказ нового босса.

– Давно ты была наверху? – спросил Густав.

– На прошлой неделе, – солгала Исабель. На самом деле я даже не могла вспомнить, когда она в последний раз поднималась на второй этаж.

– Значит, после обеда устроишь мне экскурсию. Покажешь все места, где мне следует поискать контрабанду.

– Откуда, по-твоему, дети возьмут контрабанду? – удивился Лазло.

– Не дети. Эта сучка. А берет она ее у своего бойфренда.

Лазло вздохнул, и послышались шаги, но входная дверь не открылась. Видимо, он направился в гостиную, оставив Густава и Исабель одних.

– Куда ты собралась? – поинтересовался Густав у Исабель.

– Не твое собачье дело, – ответила она. – Ты мне не босс.

– Значит, оставляешь ее здесь без присмотра?

– А разве ты за ней уже не присматриваешь? Не можешь проследить, чтобы она не сбежала? Или мне сообщить Им, что тебе такая задача не по зубам?

– Пошла ты, – гаркнул мордоворот.

Ответа не было – вероятно, Исабель ушла в свою комнату.

Значит, Густав теперь стал моим надсмотрщиком. Я находилась в тюрьме почти три года, жила под замком и без обуви. Немыслимо было предположить, что ситуация может стать еще хуже, но Густава я боялась до ужаса. С самой нашей первой встречи у него была своя цель: не добиться покорности или промыть мне мозги, чтобы я плясала под Их дудку, но постоянно мучить меня. Теперь, когда у него появился код от двери, он мог делать со мной абсолютно что угодно.

– Опять прячешь ножичек, – услышала я.

Оказалось, я задумалась с ножом в руке, и вдруг Густав с ухмылкой вырос в дверях.

– Собираюсь готовить обед.

Я отвернулась от него и открыла холодильник. Сунув нож в карман фартука, я вынула куриные сосиски и овощи, которые думала приготовить на обед несколько дней назад. До того, как мой код аннулировали. Под неотрывным взглядом мордоворота я сосредоточилась на работе: положила разделочную доску на стол и очистила болгарский перец от зерен. Потом, представляя, что рублю на части Густава, отрезала кончики у цукини. Все это время я ожидала, что он на меня набросится.

– Принеси мне кофе. Я буду в гостиной.

– Ладно.

Как только он ушел, руки у меня затряслись. Пришлось положить нож и сделать несколько глубоких вдохов, пока сердцебиение не замедлилось и руки не стали меня слушаться. За спиной раздались шаги, и я резко обернулась. Эйден. Он, видимо, отпер ворота во двор и вошел через заднюю дверь.

– У меня только минута, – выдохнул он.

– Что происходит? Он теперь за главного?

– Да. И нацелился на тебя. Постоянно говорит, что я… я тебя не обуздал. И Они дали ему разрешение на любые меры, чтобы тебя приструнить.

Я была в таком шоке, что эмоции сильно запаздывали.

– Знаю, ты не хочешь об этом слышать, но умоляю тебя не сопротивляться ему. Он из тех, кто от этого только заводится. От гнева и страха жертвы. Не рискуй, иначе мы оба попадем в беду.

– О боже. Ты ловчишь. Разводишь меня прямо сейчас, – пробормотала я. Поверх страха и гнева легло осознание тотального предательства Эйдена. Сначала он сделал так, что я размякла, а теперь манипулирует мной. Мол, я должна подчиниться Густаву, иначе «мы» попадем в беду.

– Я не развожу тебя, Беатрис, а только предупреждаю. Вместо того чтобы распалять его, лучше вести себя смирно. Если будешь с ним вежлива, станешь ему угождать, может, он передумает к тебе вязаться.

– Ты именно так собираешься поступить? Станешь ему угождать?

– Да, если придется. – Он оставался большеглазым Бемби, а у преследующих его охотников были ружья. Глядя на его страх, на его поражение, я почувствовала себя так, будто меня переехала машина.

– А как насчет детей? Если он придет и за ними, ты тоже отвернешься?

– Я этого не говорил. Пожалуйста, послушай меня. Не высовывайся. Держи рот на замке. Делай все необходимое, чтобы выжить.

– Какой сегодня день недели? – спросила я.

– Понедельник. А что?

– Что за хрень тут происходит? – В дверях стоял Густав с видом наполовину самодовольным, наполовину злобным. – Тебе велено убирать хлам у ворот. Хорош трепаться со своей подружкой, иди делом займись.

Не сказав больше ни слова, Эйден отвернулся от меня и вышел из кухни. После того как он скрылся из виду, Густав приблизился ко мне вплотную. Я сделала шаг назад, он двинулся за мной, пока я не уперлась в разделочный стол.

– Я не поведусь на твои фигли-мигли, как Бритни, – заявил он. – Ясно?

– Ясно. – Паника поглотила меня целиком, и другой ответ на ум не пришел.

– Пожалуй, сегодня я поднимусь к вам и познакомлюсь там со всеми. Что ты на это скажешь?

– Ладно. – Я не смотрела на него, потому что была уверена: он различит страх у меня в глазах.

– Где мой кофе?

– Скоро принесу.

После того как он ушел, я поставила вариться кофе. Это был единственный выход в нынешней кошмарной ситуации. Мне придется подчиняться Густаву до тех пор, пока я не найду выход. Я стояла перед кофемашиной, пытаясь совладать со страхом. Налью кофе, уйму дрожь в руках и возьму кружку. Потом, стараясь не расплескать, понесу ее по коридору в гостиную. Прежде чем взяться за колбу кофеварки, я представила, как все это проделаю.

Лазло торчал у окна, явно скучая. Густав сидел в одном из кресел спиной к двери. Я направилась к столику около его кресла и поставила туда кружку с кофе. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, я услышала:

– Подожди.

Я остановилась. С того места, где я находилась, мне был виден экран его смартфона. Густав прокрутил открытую интернет-страницу вниз и кликнул на красную кнопку «Сделать ставку». Потом положил телефон лицом вниз на колени и потянулся за кофе.

– Что скажешь? Думаешь, она хорошо сосет? – спросил он у Лазло.

– Оставь ты ее в покое. Ей надо работать.

– Ну так как? – Густав уставился на меня со своей обычной мерзкой улыбочкой. Я вспомнила рассказ Эйдена о клиентах, которых интересовал не секс, а издевательства. – Ты хорошо сосешь?

Я подумывала ответить «Вероятно, не так хорошо, как ты», но последовала совету Эйдена. Не высовывайся. Держи рот на замке. Делай все необходимое, чтобы выжить. Доверяла я Эйдену или нет, но он выжил. И я ответила:

– Нет. – Жажда жизни оказалась сильнее, чем желание, чтобы последнее слово осталось за мной.

Лазло засмеялся, и через мгновение Густав тоже.

Я вернулась в кухню, где накрошила овощи, нарезала сосиски и высыпала в большую сковороду «Ле крузе», чтобы обжарить. Но забыла налить оливковое масло. Пришлось выложить ингредиенты. Я достала масло, налила его в сковороду и поставила на конфорку. Но забыла ее включить.

Следовало сосредоточиться на работе, но в мозгу непрерывно крутились ужасы, которые теперь, когда Густав получил свободу действий, стали более чем вероятными. Перед глазами у меня стояла картина, как он поднимается наверх и открывает дверь. Еще страшнее было представлять, как мордоворот делает это снова и снова, а я нахожусь полностью в его власти.

Но ужаснее всего была мысль о том, что он может сделать с детьми. Мы для Густава как шведский стол: пленники, которых можно терзать без всяких последствий.

Кто его остановит – Исабель? В бытность императрицей она уже попробовала пойти против Них, но была жестоко избита. Эйден? Густаву достаточно поменять дверные коды, и садовник на этаж не попадет. Лазло? Этот готов стоять в стороне и не обращать внимания на бесчинства Густава.

Я была одна. И только я могла что-то предпринять. Не это ли имел в виду Эйден, когда говорил: «Делай все необходимое, чтобы выжить»?

– Что готовишь на обед? – поинтересовался Лазло от двери кухни.

Я стиснула кулаки, чтобы не дрожали руки.

– Пасту. С куриными сосисками.

– Вроде бы аппетитно.

– Вы остаетесь? – спросила я.

– Он говорит, да. Знаешь, он просто дурака валяет с тобой. Ничего серьезного.

Лазло улыбнулся мне так, словно чего-то ждал. Чтобы я улыбнулась в ответ? Вряд ли бы у меня получилось. Не дождавшись ответа, он пошел дальше по коридору, и я услышала, как закрылся замок в туалете.

Сковорода «Ле крузе» выглядела превосходно: красная эмаль, сияющая на огне, массивный чугун. Однако, кроме того что в ней кипело оливковое масло, она была слишком тяжелой, особенно для моей правой руки со слабым запястьем. В сушилке стояли сковородка поменьше и среднего размера ковшик – те, что я когда-то использовала в качестве гантелей. Я подняла две пустые емкости за ручки и подержала их немного, стараясь собраться с силами. Потом поставила ковшик обратно в сушилку: сковородка удобнее лежала в руке.

Все были на местах. Джеки и Садик наверху. Эйден на улице. Исабель в своей комнате. Лазло в туалете. Густав в гостиной. Беатрис в кухне. Одна.

Я попыталась визуализировать задачу точно так же, как с чашкой кофе, но не смогла. Мозг просто наблюдал, как двигается тело, но не управлял им. Внутренний голос молчал, словно я отступила в дословесный период. Эйден говорил, что ради выживания надо «отключаться», и я последовала его совету: отключила те части своей натуры, которые не требовались для предстоящей задачи. Все то время, пока я выжидала, стало подготовкой к этому моменту. Каждая мысль о насилии, которая приходила ко мне с тех пор, как меня привезли в этот дом, служила тренировкой. Я уподобилась луковице, и страх снял с меня шелуху милой, цивилизованной Беатрис. Сердцевина же оказалась неотесанной и дикой. Я превратилась в доведенное до отчаяния животное с единственным стремлением – спастись.

Как можно быстрее я направилась в гостиную, изо всех сил стараясь ступать бесшумно – что довольно просто, когда тебе не позволено носить обувь.

Густав навис над своим телефоном, кружка с кофе стояла на столике. Он не обернулся и не поднял головы. Я обеими руками замахнулась сковородкой и обрушила дно ему на макушку. Мордоворот закряхтел и повалился вперед, но усидел в кресле. Мне не хотелось оставлять работу незаконченной, и я повернула ручку сковороды в ладони. При втором ударе кромка посудины раскроила Густаву череп.

Кровь обрызгала потолок, залила мне руки и лицо: горячо, липко и ужасающе интимно. Теперь, когда я пролила кровь Густава, мы с ним навсегда связаны. Телефон вывалился у него из рук на ковер, потом и сам Густав последовал за ним и грохнулся ничком.

Я поставила сковороду на столик возле его кружки с кофе и принялась за дело. Телефон отскочил к дивану, в пределах досягаемости, и я подняла его и сунула в карман фартука. Потом я перекатила тушу в луже крови, расползающейся вокруг головы и впитывающейся в ковер. Ключей не было. Видимо, они у Лазло. Напряженно прислушиваясь, не приближаются ли шаги, я вынула из кобуры под мышкой Густава пистолет и проверила его. Девятимиллиметровый «ругер». Не та модель, из которой отец однажды заставил меня стрелять в собственное лицо, прикрепленное к арбузу, но подобная. Обойма, спусковой крючок, затвор, предохранитель. Густав держал в патроннике пулю. Я сняла оружие с предохранителя, вышла из гостиной и направилась по коридору мимо кухни.

Открыв дверь туалета, Лазло заулыбался мне. Он продолжал улыбаться, даже увидев, что я направляю на него пистолет.

– Ух ты, поиграем? Что это Кайл задумал? – Похоже, мордоворот решил, что это шутка.

Он не потянулся за своим пистолетом, но руки у меня так дрожали, что я, вероятно, не казалась ему опасной. Почему выстрелить труднее, чем шарахнуть по голове сковородой? Я сделала шаг вперед и уткнула дуло в грудь Лазло.

– Ты хорошая девочка, Беатрис. Ты меня не убьешь, – проговорил он.

Я выстрелила в упор, проделав черную дыру в середине его груди, в результате чего из спины брызнул фонтан крови и залил весь туалет. Мелькнула мысль, что на лицах у нас, должно быть, отображается одно и то же – шок, – но после того, как Лазло упал на пол, я уже не тратила времени на какие бы то ни было чувства. Если смерть Мину меня опустошила, то сейчас я сама стремилась к опустошению. Я и была пуста, только потому и оказалась способна на такое.

Обшарив карманы Лазло, я нашла ключи, пистолет, бумажник и мобильник. Потом побежала в кухню и нажала на переключатель интеркома.

– Садик, Джеки. Подойдите в столовую. Прямо сейчас. Скорее!

– Я уже здесь. Она идет, – ответил Садик.

– Вы поместитесь в кухонный подъемник?

– Что… Зачем?

– Скажи мне, если влезешь, Садик. – Иначе придется выстрелом сшибить замок с двери.

– Да, кажется, я помещаюсь. Что случилось?

– Мы уезжаем. Посади Джеки в подъемник. Потом я пришлю его назад.

Я слышала шепот детей, потом возню, которая означала, как я надеялась, что Джеки залезает в поддон.

– Всё. Она села, – сообщил Садик.

Я нажала на кнопку «вниз», и через несколько мгновений подъемник привез Джеки с широко распахнутыми глазами. Как только ноги девочки коснулись пола, я услышала, как Исабель выходит из своей комнаты. Мне не хотелось расправляться с ней, но другого выхода не было. Она не позволит мне уехать. Может, остановить меня она и не сможет, но наверняка позвонит другим мордоворотам. Оставалось надеяться, что она этого еще не сделала.

Я нажала на рычаг, отправляя подъемник наверх, но, прежде чем он достиг второго этажа, Исабель ступила в кухню. Пижама с синими кошечками висела на ней как на вешалке. Парик сидел набекрень, словно она напяливала его в спешке, как оно, конечно, и было.

– Значит, теперь ты планируешь отвести детей в лес, чтобы они умерли от обезвоживания? – спросила она. Цинизм опередил гнев, но руку она держала в кармане.

Неужели она не заметила ноги Лазло в коридоре? Или она не чувствует запаха пороха и крови? Я ощущала только их.

– У меня есть ключи от джипа.

– Ты же знаешь, я не могу тебя отпустить.

– Можешь. Поехали с нами.

Она фыркнула и сделала неуверенный шаг ко мне. Я толкнула Джеки за кухонный островок. Только бы Исабель не захватила пистолет, который, по словам Эйдена, у нее был, но она вынула из кармана кофты электрошокер.

– Почему ты сказала мне свое настоящее имя? – спросила я, заговаривая ей зубы.

– Потому что снова хотела быть собой.

– Тогда почему ты не можешь уехать? Раз уж снова стала собой.

Опираясь на край стола, Исабель сделала следующий шаг. Еще два – и она окажется на расстоянии, с которого сможет ударить меня током. Я подняла пистолет и направила на нее.

– Они убили твою сестру. Ты ничего Им не должна.

– Ты не представляешь, что со мной будет. Лучше я умру здесь. – Она сделала еще один шаг.

Я нажала на спусковой крючок. Пуля прошила ей живот внизу справа. Хватаясь левой рукой за стол, Исабель осела на колени, словно собиралась молиться.

Пятно крови на ее рубашке росло, расползаясь к штанине. Она судорожно вдохнула и отпустила стол. Я положила левую руку на пистолет и приняла положенную позу для стрельбы – почти жест уважения. Вторую пулю я всадила в самую середину груди Исабель. Со странным выражением облегчения на лице она завалилась влево и упала на бок.

Я повернулась к подъемнику и вызвала его на кухню. Когда за стеклом показалось лицо Садика, я ощутила волну облегчения. Паренек рос такими темпами, что через месяц-другой уже не поместился бы в кабине. Джеки, присев и плача, пряталась за островком, но Садик, ступив на кухонный пол, сразу взял ее за руку и поставил на ноги. Увидев, что я сделала с нашей тюремщицей, девочка в ужасе ахнула.

Я бы предпочла не касаться Исабель, но нужно было вынуть у нее из рук электрошокер. Охлопав ее бок и найдя телефон, я подсчитала трофеи. Электрошокер, два пистолета, три телефона, бумажник Лазло и ключи от джипа. Мобильники Исабель и Густава были запаролены, у Лазло – нет. Я открыла ящик стола и достала два полотенца. На одно положила пистолет, заблокированные телефоны и электрошокер, после чего связала полотенце узлом. Вторым стерла с рук и лица кровь. С рубашкой уже ничего нельзя было поделать. Бумажник и телефон Лазло я сунула в карман фартука и вынула оттуда ключи и пистолет Густава. Узел с трофеями я отдала Садику.

– Пойдемте. Надо ехать.

Я переступила через ноги покойницы, и дети последовали за мной. Никто из них не оглянулся, в отличие от меня. Исабель была третьим человеком, которого я убила, и единственной из них, кому я желала обрести покой.

Входная дверь была заперта, а коды я не знала, но, не сговариваясь, мы с Садиком пришли к одному и тому же решению. Он метнулся в гостиную и поднял окровавленную сковороду.

– Закрой шторы, прежде чем…

Одним махом он разбил окно и, ударив еще несколько раз, очистил раму от стекла.

Я отперла джип с помощью брелка, и машина издала обнадеживающее «би-бип», подавая сигнал, что дверцы открыты.

После того как Садик выбрался из окна, я провела Джеки мимо трупа Густава. Девочка протянула руки, и Садик вытащил ее на улицу. Я вылезала менее уверенно, потому что приходилось ступать по битому стеклу в носках. Сначала я хотела кинуться наружу с размаха, но вместо этого сделала четыре осторожных шага к свободе.

– «Проходи мимо открытых окон», – процитировала я фразу из «Отеля “Нью-Гэмпшир“», которая когда-то помогла Эйдену выжить. Однако не все открытые окна сулили смерть. Некоторые вели к свободе.

– Чего? – не понял Садик.

– Ничего. Сядьте на заднее сиденье и пристегнитесь.

Я не хотела, чтобы они заметили бегущего к нам Эйдена. Он был вооружен граблями. Или просто сгребал мусор и забыл бросить инструмент, когда сообразил, что происходит. Его пикап стоял в конце подъездной дорожки, ближе ко мне, но не настолько близко, чтобы я успела вынуть ключи из замка зажигания.

Добежав до края дороги, Эйден снизил темп, но продолжал идти, стискивая в руках грабли. Теперь это точно было оружие.

– Не делай этого, – сказал он. – Пожалуйста, не надо.

– Ты можешь поехать с нами.

– Ты же знаешь, что не могу.

– Я не хочу стрелять в тебя.

Он поставил зубья грабель на гравий и отпустил черенок, чтобы поднять обе руки. Я целилась не прямо в Эйдена, но довольно близко, чтобы показать серьезность своих намерений.

– Не надо, Беатрис. Я знаю, как всё исправить.

– И как же? Волшебным образом воскресить убитых Мину и Ли Сюэ? Ты знал, что Исабель дала Густаву код от двери?

– Да, но это не значит…

– Я не хочу закончить как Исабель. Или как ты. Но и тебя убивать не хочу. Поедем с нами.

– Я могу позвонить Им. Вот что я должен сделать, – заявил Эйден, явно не гордясь своей угрозой.

– Чтобы Они послали людей убить меня? А то и тебя тоже. И детей. Пожалуйста, поедем с нами. В тебе еще остался ты сам, Бернест. Я верю в это.

– Все не так просто.

Он казался напуганным, но вдруг сделал шаг ближе ко мне. Я подняла пистолет и прицелилась. Потом, поскольку действительно не хотела стрелять в Эйдена, сделала несколько выстрелов в его пикап, метить в который было легче, чем в живого человека: все равно что учебная стрельба по мишеням, в которой я когда-то добилась определенных успехов. Я всадила две пули в переднюю решетку и по одной в передние колеса. Может, это и не остановит Эйдена, но задержит преследование.

– Я сказала, что не хочу стрелять в тебя, но не рассчитывай, что не стану.

– Ты не сделаешь этого. – Он, однако, отступил на два шага назад.

– Лазло тоже думал, что у меня не хватит духу.

Эйден резко повернул голову в сторону дома.

– Он мертв?

– И Густав тоже, и Исабель. А если она пока и жива, то умрет к тому времени, как ты довезешь ее до больницы. Брось мне свой телефон.

– Я не захватил его.

Мое терпение было на исходе, и силы практически тоже, поэтому я крикнула:

– Бернест Юбенк, не смей врать мне, когда я направляю на тебя пистолет! Отдай телефон!

– Да, мэм.

Он покраснел, словно застыдился из-за моей отповеди, но вынул из кармана телефон и бросил его к моим ногам. Я подняла мобильник и направилась к джипу.

– Ты не плохой человек, – произнесла я на ходу. – Не знаю, какие усилия тебе потребовалось приложить, чтобы остаться таким добряком после всего, что Они с тобой сделали, но ты топчешься на месте. Ты не трус, но приучился к беспомощности. Стоишь в сторонке, ожидая, что будет дальше, а пора бы уже не ждать чужих решений, а действовать самому.

Дойдя до джипа, я открыла водительскую дверцу и бросила телефон внутрь.

– Что ты собираешься делать? – спросил Эйден.

– Что-нибудь придумаю.

– А как же кои? – встрепенулась Джеки.

– Какие, к дьяволу, кои? – фыркнул Садик.

Я бросила взгляд на пруд, где рыбы собрались вдоль стеночки, вероятно приняв меня за садовника, который пришел их кормить.

– Если остаешься, позаботься, пожалуйста, о карпах! – крикнула я Эйдену.

Он посмотрел на меня с недоумением, но кивнул.

Как только я завела джип, навигатор показал мне, откуда приехали Лазло и Густав. Туда нам точно не надо. Отъезжая, в зеркале заднего вида я видела Эйдена, который с паническим выражением лица стоял на подъездной дорожке, держась за голову. Я рассудила, что в конце концов он пойдет за ключом от машины Исабель, но надеялась, что спохватится он нескоро и не успеет нас догнать. Если же догонит, его я тоже пристрелю. Другого выхода нет.

Ворота, которые упоминал Густав, представляли собой узорчатую чугунную решетку, установленную между двумя кирпичными столбами. Они были не заперты, словно Эйден специально открыл нам путь.

Начинавшаяся за ними гравиевая дорога растянулась на сто километров и местами была так размыта, что я боялась увязнуть. Хотелось нестись стремглав, как летучая мышь из ада, но развить скорость больше шестидесяти пяти километров в час не удавалось. На протяжении всего пути я поочередно смотрела в зеркало заднего вида – не догоняет ли нас Эйден – и вглядывалась в дорогу впереди, опасаясь появления Наполеона и Тодда. Если Исабель позвонила им до того, как я ее застрелила, они уже мчатся к дому. Если же нет и Эйден не смог сообщить Им о побеге, у нас есть немного времени, прежде чем Они хватятся мордоворотов.

Глядя в салонное зеркало, я видела бледные испуганные лица Джеки и Садика. Похоже, побег потряс их не меньше, чем похищение. Ну еще бы: человек, которого ты едва знаешь, убивает кого-то у тебя на глазах и увозит тебя в дикий лес.

Когда мы добрались до асфальтированной дороги, я остановилась на первой же автозаправке, где также продавали рыболовные принадлежности. Взяв в бумажнике Лазло наличность, я заполнила бак, беспокоясь о том, что их с Густавом машину здесь знают. Но кассир едва взглянул на меня, и я еще никогда не была так рада оказаться невидимкой. Забрызганной кровью рубашки никто не заметил. Я купила закуски, воду и футболку с принтом, изображающим Малое Невольничье озеро, который казался излишне символичным, но выбора не было. Снова пустившись в дорогу, я промчалась мимо города, откуда приезжали Лазло и Густав. Там они и жили в ожидании приказов? А где квартируют Наполеон и Тодд? Есть ли там аэропорт или безопасный дом? Но для нас не существовало безопасного дома. Наверняка в полиции, больнице и любой гостинице поблизости у Них есть свои люди. Вроде стоматолога, которому хорошо заплатили, чтобы он отвел глаза.

По крайней мере, теперь мы хотя бы знали, где находимся.

– Альберта? – Садик наклонился вперед, чтобы заглянуть в карту навигатора.

– Это в Канаде. – Джеки любила географию.

– Столица Альберты? – спросила я.

– Калгари, – предположил Садик.

– Эдмонтон, – поправила его Джеки.

– Ты канадка? – спросил меня Садик.

– Нет. Я из Канзаса, а это в Соединенных Штатах.

– Я говорила тебе, что она американка, – напомнила Джеки. – Куда мы едем?

– В более населенный и отдаленный город. Где есть американское посольство или консульство. – Возможно, я ошибалась, но мне казалось, что Им будет сложнее достать нас в подобном месте. Кроме того, если вдруг совершаешь преступление в чужой стране, посольство – твой друг.

– Наверняка оно есть в Калгари. Это большой город. – Похоже, Садик не зевал на наших уроках по географии.

Я передала детям мобильник Лазло. Использовать телефон было рискованно, Они могли отследить звонок, но нам требовалась информация.

– Найдите, где ближайшее посольство или консульство и сразу выключите телефон. И два других тоже. И вот этот. – Я бросила им трубку Эйдена.

В течение минуты дети нашли консульство в Калгари и назвали мне адрес, чтобы ввести его в навигатор. К тому времени, когда мы доехали до Эдмонтона, я вела машину уже почти восемь часов. До полуночи нам было не добраться в Калгари.

Настроение детей ходило по кругу: страх, возбуждение, утомление. Они спали, когда я остановилась, чтобы заправиться и купить кофе, в Ред-Дире, где поглядывала на всех с подозрением. Эйден явно не позвонил Им, иначе нас бы уже нашли. Я не училась на шпионку и ничего не знала о том, как скрываться от погони. Могут Они столкнуть нас с дороги в темноте? Или послать вертолет с реактивными снарядами, чтобы подорвать джип. Я представления не имела, на что Они способны.

Чуть раньше трех ночи я въехала на крытую стоянку в Калгари, которая казалась достаточно надежным местом, чтобы спрятаться. На случай, если джип краденый, я припарковалась на цокольном этаже. Оставалось надеяться, что сквозь такой слой бетона сигнал не проходит. Я позволила детям поспать еще три часа. Проснувшись, Садик спросил:

– Что теперь?

– Они придут за нами? – забеспокоилась Джеки.

– Я не позволю Им забрать нас назад. Сначала мы поедем в американское консульство и расскажем, кто мы такие, чтобы там могли связаться с вашими родителями. Потом вы сможете вернуться домой.

– А как же ты? И как насчет того, что случилось? – забеспокоился Садик.

Он не упомянул имени Исабель, за что я была ему благодарна. Я и сама не знала, было ли это убийство или самозащита и сумею ли я доказать правомерность своих действий.

– Думаю, вам лучше помалкивать о том, каким образом мы сбежали. Я сама всё объясню. Однако, пока мы не добрались до консульства, запомните: если кто-то спросит, я ваша учительница мисс Медоуз, а вы мои ученики и мы едем на экскурсию.

– Ты наша учительница, и мы едем на экскурсию, – как попугайчики, повторили дети.

– Когда доберемся до консульства, не говорите ничего, пока я вам не разрешу. Затем назовете только свои имена, имена ваших родителей и страну проживания. И всё. Это консульство Соединенных Штатов, а вы не его граждане, так что не болтайте, пока мы не окажемся внутри.

Они кивнули. Вот и образовались новые правила, и я испугалась того, как легко стала человеком, вводящим их.

Пока мы ехали через Калгари, я подумывала сбросить пистолеты и телефоны, но на них могли остаться свидетельства преступлений. Улики, которые способны кому-то помочь, с помощью которых кого-то можно наказать. На такой случай я заперла телефоны и оружие в бардачке, но пистолет Густава обмотала фартуком и привязала на талию под футболкой. Дети топтались рядом с джипом, пока я протирала все поверхности в салоне, чтобы избавиться от наших отпечатков. Заперев машину, я сунула ключи в лючок бензобака.

Мы пересекли железнодорожные пути и прошли в темноте несколько кварталов к парку Олимпик-Плаза. В одном здании с консульством располагалась закусочная «Тим Хортонс», и она уже открылась. Хотя вид у нас был потрепанный – носки у меня так запачкались, что выглядели как обувь, – мы вошли внутрь. Я с детства не была в Канаде и почти не помнила ее, но чувствовала себя пришельцем с другой планеты.

На прилавке стояли прозрачные пластиковые щиты, отгораживающие посетителей от сотрудников. Не такие, как на заправках в Канзас-Сити, где пуленепробиваемое стекло защищает кассиров, а высокие листы плексигласа на краю прилавка. Еще меня удивило, что все три сотрудника носят медицинские маски. Потом я заметила, что и клиенты тоже в масках, словно готовятся лечь на операционный стол.

Невозможно было спросить, в чем дело, не обнаружив, что мы инопланетяне, поэтому мы просто подошли к прилавку.

– Клубничный смузи, – нетерпеливо потребовала Джеки, глядя в меню. – Ой, у них есть безлактозный.

– Можно мне сэндвич? – попросил Садик.

– Там есть свинина. Это ничего?

– Можем сделать и вегетарианский, – предложил кассир.

– Нет, с мясом годится.

Мы взяли два сэндвича, мне с дополнительным беконом, плюс несколько пончиков, безлактозный смузи для Джеки и два переслащенных кофе. Я хотела сесть за столик, который не виден от входной двери, но каждый второй стол был перетянут желтой лентой с надписью: «В целях поддержания социальной дистанции этот стол недоступен». Знать бы, что за чертовщина тут творится.

Мы сконфуженно топтались посреди зала, и наконец двое в дальнем углу встали, надели маски и направились к выходу. Проходя мимо, они неодобрительно на нас покосились, но ничего не сказали. Не дожидаясь, пока уберут их столик, мы сели поесть и скоротать время до открытия консульства.

Дети бессильно оперлись друг на друга, но мне нервозность придавала бодрости. Если Они доберутся до нас здесь, начну орать благим матом. Если этого будет недостаточно, я готова совершить убийство. Снова. В конце концов, у меня есть пистолет Густава, в котором, по моим подсчетам, еще остались пули.

Я предполагала, что в консульстве нам придется пройти через металлоискатель, поэтому переложила пистолет в пакет из-под пончиков, чтобы легче было выкинуть. Мы завернули за угол, где перед зданием уже выстраивалась очередь. Прямо у дверей стояла урна, и я, прежде чем войти, опустила в нее пакет с оружием.

– Вход только в масках, – предупредила женщина у дверей.

– У меня… У нас нет масок.

Она нахмурилась, но потянулась к себе за спину, где на полке стояла картонная коробка с хирургическими масками, и передала мне три штуки. Как только мы их надели, она пропустила нас.

Пройдя через рамку, мы увидели мужчин в форме морской пехоты и стеклянные двери со столом возле них, за которым сидел человек в костюме. Все они тоже были в масках. Когда подошла моя очередь приблизиться к столу, я подозвала детей и положила руки им на плечи.

– Ваше имя? – спросил служащий.

– Беатрис Медоуз.

Он с минуту смотрел в экран компьютера, потом взглянул на меня.

– Вы записаны на прием?

– Нет. А надо?

– Нынешняя политика консульства предполагает прием по записи, кроме чрезвычайных случаев. У вас чрезвычайный случай?

– О боже, да. Самый что ни на есть. Пожалуйста, нам нужна помощь. – Я так дрожала, что зубы стучали, но, насколько я могла судить, выражение лица собеседника ничуть не изменилось. Общаться с человеком в маске оказалось сложнее, чем можно было представить.

– Какова конкретно природа вашей чрезвычайности?

– Меня зовут Беатрис Медоуз, я гражданка Соединенных Штатов. У меня забрали паспорт, поэтому удостоверения личности у меня нет. Меня похитили. Нас всех похитили. И мы сбежали. Я не знаю, ищут ли нас похитители.

Мужчина встал и оглянулся через плечо.

– Попрошу вас пройти туда. – Он указал за спину пехотинцам.

Мы стояли и смотрели, как он разговаривает по телефону. Я не слышала, что он говорил, но через несколько минут после того, как он положил трубку, появилась женщина в деловом костюме. Она открыла стеклянную дверь и сделала приглашающий жест:

– Пойдемте со мной.

Нас отвели в комнату для переговоров и усадили за большой стол. Мы все трое сгрудились с одной стороны, а женщина села напротив, внимательно глядя на нас поверх маски.

– Я сотрудник консульства. Меня зовут Мелисса Чандра. Вы утверждаете, что вас похитили.

– Да. Меня из Канзас-Сити, а их… – Я кивнула Садику.

– Я эмир Садик ибн Абдулазиз ибн Салман Аль Сауд. Меня похитили из отеля в Дубае, – сообщил он. – Можете звать меня «ваше высочество».

Покосившись на него, я закатила глаза, но мисс Чандра выпрямила спину и, моргая, уставилась на странного подростка.

– Джеки? – подсказала я.

Девочка нервно поерзала на стуле и взглянула на меня.

– Не стесняйся.

– Меня зовут Ван Цзя И, но можете звать меня Джеки. Как Джеки Кеннеди. Меня похитили на школьной экскурсии в Пекине.

– Вы, мисс Медоуз, гражданка США, а они нет? – уточнила мисс Чандра.

– Нет, но они со мной. Мы сбежали вместе, и я не знала, куда еще их везти. Девочке десять, юноше четырнадцать.

– Почти пятнадцать, – уточнил Садик.

– Хорошо. Сейчас отдыхайте, а я скоро вернусь.

Мисс Чандра ушла, и мы стали ждать.

Меня перестало трясти, но ладони были потными. Я знала, что Лазло и Густав не войдут в эту дверь, но подсознательно ожидала увидеть Эйдена. Или еще кого-то, кто работал на Них, кто мог сказать: «Она лжет. Она убила трех человек и похитила этих детей».

Однако мисс Чандра вернулась с мужчиной в костюме, и мы повторили ему все, что уже рассказали.

– Хотите поесть, попить? – предложила мисс Чандра.

– Нет, мы позавтракали.

– Я хочу в туалет, – прошептала Джеки.

– Давай отведу тебя. – Работница консульства подошла к двери и остановилась в ожидании Джеки.

– А нельзя нам пойти всем вместе? – взмолилась я. Похоже, всю оставшуюся жизнь мне придется преодолевать этот страх: я не могла отпустить от себя Джеки, боясь, что она не вернется.

Мисс Чандра слегка растерялась, но согласилась. Мы проследовали за ней в туалет, и, пока Джеки была внутри, мы с Садиком ждали в коридоре. Потом мисс Чандра отвела нас назад в комнату для переговоров.

Там нас снова оставили одних. Прошло несколько часов, дети уснули на полу, съежившись в углу спина к спине. Если верить часам над дверью, мы прождали почти пять часов, когда мисс Чандра принесла нам пакеты с едой из «Макдоналдса». Вкус картошки фри служил своеобразным доказательством, что мы на свободе. Мы жадно проглотили угощение и в честь нашего спасения чокнулись пластиковыми стаканчиками с колой.

Наш пир еще не закончился, когда прибыл новый человек: высокий, лысоватый, в простом сером костюме и голубой медицинской маске. Однако, в отличие от мисс Чандры, он выглядел начальником. Встав у стола, мужчина прочитал с листа бумаги, который держал в руках:

– «Беатрис Медоуз, Прейри-Виллидж, Канзас. Пропала без вести в августе две тысячи семнадцатого года». Это вы?

– Да.

– В две тысячи семнадцатом году? – удивилась мисс Чандра.

– Да, мэм. Джеки похитили десять месяцев назад, а Садика полтора года назад.

– Нет, я еще был в другом месте три месяца.

– Значит, всего год и девять месяцев. Там еще был мальчик из Венесуэлы по имени Нестор, которого отпустили около года назад. И девочка по имени Мину. Не знаю, откуда она была, но ее убили. Как и тетю Джеки.

Не представляясь, мужчина сел и сказал:

– Попрошу вас рассказать с самого начала, что именно произошло.

– Сначала можно мне… Я беспокоюсь за наши семьи. Люди, которые удерживали нас, угрожали моим родным, и я хочу убедиться, что они в безопасности.

– Мы обязательно свяжемся с правоохранительными органами, чтобы обсудить, какую защиту могут предоставить вашим родным. Дайте нам контактную информацию о членах вашей семьи.

– Я не помню их телефонов. Знаете, вбиваешь номера в мобильник, а потом его теряешь, и всё. Глупо, конечно. – Смутившись, я назвала имена Синтии и моего отца.

Садик произнес имя своего родителя, и безымянный мужчина с любопытством наклонил голову к плечу.

– Сомневаюсь, что ему угрожает какая-то опасность, – заметила мисс Чандра. Полагаю, то же самое они думали и о семье Джеки, хотя и не произнесли этого вслух. Семьи моих подопечных были слишком богатыми, чтобы за родителей стоило волноваться, однако их детей все же похитили: всего-то и надо было найти слабое место в системе безопасности. По той же причине удалось сбежать и нам.

– И еще был человек, которого пришлось оставить в доме. Не знаю, удалось ли ему выбраться. – Я засомневалась и взглянула на Садика. Если Эйден по-прежнему с Ними, он наш враг, разве нет?

– Он был нашим другом, – сказал Садик.

– И о его семье вы тоже беспокоитесь?

– Да, если он все-таки сбежал, – ответила я. – Его имя Бернест Юбенк. Родителей зовут Джеймс и Молли Юбенк. Кажется, они живут или жили в приходе Накитош, это Луизиана.

Мисс Чандра записала мои слова, после чего безымянный мужчина вышел и его заменил очередной собеседник: постарше, с седыми волосами и в дорогом костюме. Это, объяснила мисс Чандра, посол Соединенных Штатов, который специально прилетел на вертолете, чтобы лично услышать нашу историю. Я чувствовала себя по-дурацки, повторяя одно и то же, поскольку ему уже явно сообщили все подробности.

– Мы связались с семьей мисс Ван и запланировали телефонный разговор с семьей его высочества. Надеемся поспособствовать их скорейшему возвращению домой, – доложил посол. – Мы также свяжемся с представителями власти в Штатах по поводу вашей семьи. Все будет хорошо, мисс Медоуз.

Дверь снова открылась, и безымянный мужчина принес еще один листок бумаги, который вручил послу. Тот взглянул на него и передал его через стол мне.

«ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. Помогите вернуть меня домой», – было напечатано наверху. И ниже: «Бернест Юбенк».

На одной стороне листа размещалась фотография Бернеста со светлыми всклокоченными волосами. Он улыбался, демонстрируя ямочки на щеках. На обратной стороне находилось изображение с реконструкцией внешности в нынешнем возрасте. Вышло довольно похоже, хотя программа не приняла во внимание, что он сохранил кроткое выражение во взгляде. Под портретом был сжатый текст, описывающий, как он пропал и где его видели в последний раз. Там также приводилась дата его рождения. Эйден солгал, что он мой ровесник: он был на год младше.

– Это он, – подтвердила я.

– Вы уверены?

– Сто процентов, это Эйден, – сказал Садик.

– Эйден?

– Такой псевдоним ему дали, когда похитили, – объяснила я. Потом вспомнила еще одну очень важную подробность, которую следовало упомянуть: – Он рассказывал мне, что его похитил человек из соцслужбы, занимавшийся его делом. Имя куратора должно быть известно, верно?

– Очень много информации, которую надо обработать, – поежился посол. – Но мне интересно, каким образом вам удалось сбежать.

Садик открыл было рот, но посмотрел на меня и закрыл.

– Я пока не готова это обсуждать, – отчеканила я.

Последовало долгое молчание, потом посол кивнул:

– Понимаю.

– Сейчас мы пойдем в другой кабинет и сделаем фотографии для ваших семей и для документов. Это много времени не займет, – пообещала мисс Чандра. – Когда закончим, устроим вас на ночь.

– Вместе, – вставил Садик. – Мы хотим поселиться вместе.

– Это несложно организовать, ваше высочество.

Еще раз бросив на меня взгляд, Безымянный вышел из комнаты. Посол и мисс Чандра последовали за ним, оставив нас втроем, как мы и провели последние десять месяцев.

Теперь, когда на высшем уровне шли переговоры о Джеки и Садике, я практически ничего больше не могла для них сделать. По крайней мере, в ту ночь нас вместе отвезли в отель, где поселили в смежных комнатах на этаже без других постояльцев. Мы заказали еду в номер, и вооруженные охранники, стоявшие у нашей двери, обыскали сотрудника отеля, который привез нам ужин.

Хотя у Садика была своя комната, он спал на кровати в нашем с Джеки номере, а мы с девочкой устроились вдвоем на другой постели. Допоздна мы молча смотрели телевизор, пока дети не заснули. Однако я слишком утомилась, чтобы спать, все нервы были обнажены.

Я убила троих. Одного совершенно хладнокровно. Я вспоминала удар сковороды о череп Густава. Удивление на лице Лазло. Смерть Исабель с электрошокером в руках. Панику в глазах Эйдена, когда я уезжала. Что он будет делать? Предпринял ли уже какие-то шаги? Не грозит ли ему опасность?

Я подняла трубку телефона, но не знала, кому позвонить, пока не вспомнила Уэнделла. Я тщательно вбила коды, позволяющие связаться с Америкой, и затем набрала номер лучшей дешевой пиццерии в Манхэттене, штат Канзас.

– Пиццерия «Челнок». Что желаете заказать?

– Можно попросить Уэнделла?

– Вообще-то у нас не позволено использовать рабочий телефон для личных звонков.

– Он там? Пожалуйста, можно мне поговорить с ним всего минутку? Меня зовут Беатрис Медоуз, и я…

– Охренеть! – воскликнул парень. Потом громче: – Полный улет! Уэнделл! Это Беатрис Медоуз!

Послышались еще крики, и потом трубку передали, кому я просила.

– Это я, Уэнделл. А это правда ты, Беатрис?

– Правда я.

– Как ты? Я позвонил твоей мачехе, и тут начался полный пипец. Понаехали федералы. Я, блин, думал, меня повяжут. Или уволят. Или сгноят в секретной тюрьме.

– Ты говорил с моей мачехой? – изумилась я. – Нашел ее номер?

– Да. Да. Погоди. А с тобой точно все в порядке?

– Похоже на то. Я сбежала. Вместе с другими заложниками, которых тоже там держали.

– Реально? Сбежала? Но у тебя так и нет номера мачехи?

– Нет. Я не успела попросить. Денек выдался тот еще.

– Ну да. Он у меня тут есть на стикере. – Уэнделл пошуршал бумажками и продиктовал мне номер Синтии, который я записала в гостиничном блокноте.

– Спасибо. Я очень тебе благодарна.

– Да без проблем. Я рад, что ты выбралась.

– Наверно, не стоит никому говорить, что ты со мной разговаривал, если в прошлый раз случился такой ажиотаж.

– Ха! Ну да, пожалуй, ты права. Но когда будешь у нас в городе, с меня пицца.

Еще раз поблагодарив парня, я попрощалась. Наверняка мне еще долго не светит оказаться в Манхэттене. Закончив разговор, я взглянула на часы: за полночь. Ощущение времени у меня совершенно сбилось, но казалось неприличным звонить Синтии так поздно. Только засыпая, я вспомнила, что Сан-Диего находится в другом часовом поясе.

Странно было вернуться в мир после столь долгого нахождения вне его, и я не знала, готова ли к тому, что время снова существует.

Утром, после того как нам привезли завтрак, прибыли мисс Чандра и Безымянный. Увидев нас, помятых после сна и поедающих вафли, он нахмурился.

– Мы уже договорились о том, что мисс Ван через пару часов отбывает домой, так что нужно срочно выезжать.

Джеки с тревогой посмотрела на меня.

– Ей нужно поговорить с родителями, прежде чем она сядет в самолет, – решила я.

– В этом нет необходимости. Мы уже…

– Конечно же, необходимость есть. Мы хотим точно удостовериться, что, куда бы Джеки ни летела, место выбрали ее родители. Что они встретят ее на том конце пути. Я не могу позволить вам просто взять девочку и сунуть в самолет.

– Это частный самолет, который ее родители…

– Мы даже не знаем имени этого человека, – я указала на Безымянного, – почему мы должны ему доверять?

– У вас нет права голоса в этом вопросе, – буркнул Безымянный, но имени своего не назвал.

– Я не поеду, – заявила Джеки.

Садик оставил недоеденный завтрак, встал и сердито уставился на Безымянного и мисс Чандру.

– Вы осложняете нам задачу, – сказала она мне.

Я была готова отступить, но вспомнила, что эти люди не могут меня убить. И выпороть не могут. А также сорвать с меня одежду и заставить скрести пол зубной щеткой. Я их не боялась.

– На пару слов, пожалуйста. – Я встала и жестом пригласила мисс Чандру в соседнюю комнату. Безымянный увязался с нами.

– Вы что, пытаетесь нам помешать? – спросил он.

– Я пытаюсь защитить девочку от повторной травмы, которую вы ей обеспечиваете. Когда нас держали в заложниках, по приказу похитителей человек, чьего имени она тоже не знала, увел ее с тетей в лес и убил женщину прямо на глазах у Джеки. Поймите, очень важно, чтобы она поговорила с родителями и они ее успокоили. Чтобы она знала: теперь решения принимают ее мама и папа.

Безымянный по-прежнему смотрел на меня волком, но мисс Чандра кивнула.

– Мне кажется, просьба вполне резонная. Полагаю, те же требования касаются и эмира?

– Это не требования. Я прошу вас относиться к моим воспитанникам с той же заботой, с какой вы отнеслись бы к своим детям в подобной ситуации.

– А чего вы просите для себя? – поинтересовался Безымянный.

– Ничего. Как только вы отправите ребят по домам, можете посадить меня в самолет до Штатов и забыть обо мне. Только сначала оформите мне новый паспорт.

Женщина снова кивнула, но ее спутник презрительно усмехнулся.

Я ожидала, что мы обойдемся простым телефонным звонком, но дело вылилось в бесконечную канитель, которая наконец вернула нас в консульство в той же одежде, которую мы не меняли три дня. Там Джеки усадили перед ноутбуком в комнате для переговоров, пока мы с Садиком ждали в кабинете по соседству. Девочка вернулась в слезах, но счастливая, и после нее в ту же комнату отправился Садик, чтобы побеседовать с отцом.

Звонки заняли бо́льшую часть утра, а потом, с неожиданной для меня внезапностью, пришло время прощаться. В переулке позади консульства ждали четыре черных джипа. Под наблюдением двух пехотинцев, мисс Чандры, Безымянного и представителей семей Садика и Джеки мы обнялись и заплакали. Я сунула каждому из своих подопечных обрывок бумаги с моим электронным адресом, хотя никто из нас не знал, скоро ли у меня снова будет к нему доступ. Прощание казалось ужасно окончательным. Так же, как это было с Нестором.

– Если не получу от тебя вестей, я вернусь. Сяду на самолет и примчусь искать тебя, – пообещал Садик, стискивая Джеки между нами так сильно, что я испугалась, как бы мы ее не задушили.

– Я тоже вернусь. Приеду учиться в США и навещу тебя, – заверила Джеки.

Я не стала напоминать ей, что это будет еще через семь лет, просто обняла их снова, вместе и по отдельности.

Как только детей посадили в джипы и увезли, Безымянный повернулся ко мне и сказал:

– Теперь я хочу услышать всё.

Он повел меня назад в небольшой кабинет, где я ждала до этого. Я села на неудобный стул и оглядела комнату, где не было ничего, кроме мебели. Ничего личного.

– Давайте начнем сначала, мисс Медоуз. Как долго вы работали на организацию?

– Я никогда не работала на организацию, и мне нужен адвокат, – заявила я.

Он откинулся назад на более удобном стуле с другой стороны стола и засмеялся.

– Простите, вы неправильно истолковали ситуацию: вы не арестованы. Адвокат вам не нужен.

– Значит, я могу идти? – Я встала.

– Нет. Если попытаетесь выйти отсюда, вас остановят.

– То есть я не арестована, но уйти не могу.

– Теперь вы правильно понимаете.

– Кто вы?

– Почему бы вам не сесть, чтобы мы могли обсудить ваше положение?

– Вы работаете на Них?

– Это зависит от того, что вы имеете в виду.

– Вы работаете на Них? – повторила я довольно громко, хотя старалась не кричать.

– Вы думаете, что я работаю на организацию, которая, по вашим словам, вас похитила?

– Вы ведете себя точно так же, как Они, со всей этой вашей гребаной секретностью и допросом без адвоката. Я не чувствую себя в безопасности, разговаривая с вами с глазу на глаз.

Прежде чем он успел обойти стол, чтобы помешать мне, я открыла дверь кабинета и выскочила в коридор. Безымянный пошел следом за мной, но я не остановилась. У меня есть деньги. Если Они не нашли джип, то есть и машина. И пистолет Лазло. Можно просто дойти до гаража, уехать, купить одноразовый телефон и позвонить Синтии. Можно придумать и другой план, как вернуться в США. В конце коридора у дверей в вестибюль стояли два пехотинца.

– Вернитесь, и давайте поговорим спокойно! – крикнул мне в спину Безымянный.

– Наедине – нет. Я хочу, чтобы мисс Чандра присутствовала. Я не буду разговаривать с вами без свидетелей.

– У мисс Чандры нет допуска к той информации, которую мы будем обсуждать.

– Это глупо, Джордж. Я могла выболтать ей всё в первые полчаса своего пребывания здесь. И что тогда? – парировала я.

– А с чего вы решили, что меня зовут Джордж?

– Ни с чего, но, раз вы не хотите называть своего имени, я придумаю вам какое-нибудь. Последние три года я сидела взаперти в таком месте, где у каждого были фальшивые имена, так что мне по барабану, Джордж, как вас зовут на самом деле.

– Позвольте мне внести ясность, мисс Медоуз. Или вы вернетесь в кабинет сами, или эти пехотинцы препроводят вас туда.

Я окинула охранников взглядом. Кроме того факта, что оба выглядели как тинейджеры-переростки, я совсем недавно прикончила двух куда более опасных бугаев. Но если я еще не под арестом, стоит ли нарываться на неприятности? Я развернулась и направилась к кабинету мимо Джорджа, который сощурился так, что я поняла: он ухмыляется под маской.

Мы сидели напротив друг друга долгое время. Он задавал вопросы. Я разглядывала свои грязные носки и вела себя в духе Исабель: та всегда пропускала мимо ушей вопросы, которые ей не нравились. В конце концов Джордж вздохнул и откинулся назад.

– Мисс Медоуз, если вы совершили какие-то преступления в процессе побега, то сделали это в Канаде. В США не могут привлечь вас к суду. Поэтому, что бы вы мне ни рассказали, это не может быть использовано против вас.

– Даже я, ни разу не юрист, знаю, что это фуфло.

– Почему Джордж?

– Потому что, как я предполагаю, вы из ЦРУ или вроде того. А Джордж Буш – старший был директором вашей конторы.

– Умно.

Мне пришло в голову, что теперь можно следить за временем: в кабинете висели часы. Сейчас было начало третьего, а я с утра не ела.

– Вы голодны? Вам нужно сделать санитарную паузу? – спросил он.

– Да и да.

– Расскажите мне некоторые подробности, и мы…

Какое бы обучение он ни проходил, какие бы особые навыки ни осваивал, его не учили двигаться быстро. Я встала и снова выскочила из кабинета. На сей раз я пошла в противоположном направлении, в сторону туалета. Я добралась туда прежде, чем Джордж меня догнал, и успела закрыть дверь и запереться. Пока я облегчалась, он стоял снаружи и бубнил что-то невнятное.

Я вымыла руки и попыталась хоть немного пригладить волосы. Во время побега у нас с Джеки и Садиком была единственная на троих резинка для волос, и я отдала ее Джеки, так что теперь волосы у меня торчали во все стороны. Я добавила к списку желаемого настоящую стрижку у профессионального парикмахера.

– Мои условия таковы, – заявила я, выходя из туалета.

Джордж стоял там с другим мужчиной, который перебирал висящие на кольце ключи.

– Так-так.

– Адвокат, соглашение о неприкосновенности, обед, чистая одежда, стрижка и какая-нибудь обувь, ради всего святого. Кроме того, я хочу, чтобы мне оформили новый паспорт. И желаю поговорить со своей мачехой. И…

– Давайте-ка все это запишем, – прервал меня Джордж. Либо он намеревался предоставить мне требуемое с самого начала и лишь испытывал мое упрямство, либо я действительно изнурила его своим напором и он сдался. Как только мы вернулись в кабинет, он велел мисс Чандре снять с меня мерки одежды и обуви.

После этого Джордж принес мне обед и лист бумаги с каким-то нелепым вздором насчет неприкосновенности за «действия, совершенные под давлением».

– Этого мало. – Для детей я сделала все, что могла, теперь пришла пора постоять за себя. – Любые действия, совершенные мной начиная с двадцать пятого августа две тысячи семнадцатого года и до того дня, когда я вошла в это консульство, имели целью сохранить свою жизнь и защитить детей, находившихся под моей опекой. Я хочу иммунитет в отношении всего, что произошло между этими двумя датами.

Джордж несколько минут смотрел на меня, но потом встал и забрал листок. Вернувшись, он принес новый документ, подписанный послом США, где говорилось, что я получаю полную неприкосновенность в отношении всех действий, совершенных в указанный срок. Я не знала, будет ли эта бумажка иметь хоть малейший вес в уголовном суде, но на большее рассчитывать не приходилось.

Джордж, хоть и был поганцем, слушать умел. На протяжении моего рассказа он прерывал меня только в тех случаях, когда хотел пояснений. Он делал заметки, и, когда я дошла до конца, признавшись, что забила сковородой Густава и застрелила Лазло и Исабель, выражение его лица, насколько я могла судить, ничуть не изменилось.

– Вы можете сказать, где находится тот дом? – спросил он.

– Не могу, но навигатор в машине, на которой я добралась сюда, должен показать. Если только джип еще там, где я его оставила.

– Навигатор? В машине? Вы приехали сюда на автомобиле?

– А как, по-вашему, нам удалось сбежать?

– Вы полны сюрпризов, мисс Медоуз. Поедемте посмотрим вашу машину.

– Я скажу вам, где она, но с вами не поеду. – С момента побега прошло сорок восемь часов, и я опасалась, что Они могли уже отследить джип. Вдруг мордовороты только и ждут, когда мы покажемся на стоянке?

Джордж, видимо, понял, о чем я думаю, потому что сказал:

– Обещаю вам, мы сможем вас защитить. Вам даже не придется выходить из автомобиля.

Поскольку выбора у меня не было, я стащила грязные носки и сунула босые ноги в сиреневые кроссовки, которые принесла мисс Чандра. Потом я поехала на крытую стоянку с Джорджем и двумя парнями в костюмах и с пистолетами. Нас сопровождала другая машина с еще четырьмя вооруженными охранниками в костюмах. Когда мы въехали на цокольный этаж парковки, я попыталась унять дрожь. Забрызганный грязью джип стоял там, где я его оставила. Поблизости никого не было, но я съехала вниз на сиденье под тонированные окна автомобиля.

– Ключи в лючке бензобака, – сообщила я.

Джордж вышел и заглянул в салон джипа через стекло. Потом открыл лючок и вынул ключи. По его знаку наш водитель увез меня обратно, оставив на месте Джорджа и вторую машину с его свитой.

В отеле я снова заказала ужин в номер и провела ночь одна под охраной двух стражей, стоявших снаружи у двери. Я планировала позвонить Синтии, но, подняв трубку, обнаружила, что связи с внешним миром больше нет.

На восьмом этаже отеля в номере с закупоренными окнами, где я не имела доступа к телефонной связи, а два незнакомца несли снаружи караул, у меня возобновился приступ паники, начавшийся в тот момент, когда я обнаружила, что у Густава есть код от замка. Я по-прежнему была пленницей.

Лежа на кровати, я вжала лицо в подушку и заорала во все горло, выталкивая наружу каждую крупицу страха, безысходности, горя и подавленного гнева, которые копились годами. Я кричала, пока не сел голос. Хорошо, что окна были закрыты. Не знаю, как бы я поступила, если бы они открывались. Мне просто хотелось свободы.

Рано утром прибыл Джордж с дипломатом и пакетом одежды для меня. Обычно я не надевала новые вещи, не постирав их, но выбор был либо переодеться, либо остаться в одежде, которую я не меняла четыре дня.

– Можно позавтракать, прежде чем мы поедем? – спросила я, приняв душ и натянув свежую одежду. Горло саднило после ночного крика, но паническая атака не прошла. Я изнурила себя до крайности, однако острая тревога все еще гнездилась в глубинах мозга.

– Смотрите, как бы не привыкнуть к такому образу жизни.

– Я давно привыкла к положению узницы.

– Вы не узница.

– Значит, я свободна?

Он не ответил, поэтому я подняла трубку и заказала завтрак. Доступ к внешней телефонной линии мне перекрыли, но доставить еду в номер согласились.

Пока мы ждали официанта, Джордж поставил дипломат на стол и открыл его. Я села рядом, и он вручил мне фотографию.

– В этом доме вас держали?

Это был тот самый дом, но сожженный дотла. Верхний этаж обвалился, осталась только часть крыши и торчащая труба. Окна нижнего этажа смотрели пустыми черными глазницами, и живая изгородь под ними была опалена. Мне показалось, что пожар никто не тушил, а если учесть, как далеко от любого жилья находилась наша тюрьма, вероятно, так оно и было.

– Когда сделан этот снимок? – поинтересовалась я.

– Вчера. Сняв данные с навигатора машины, мы отправили туда группу. Она обнаружила пепелище. Там работают наши криминалисты, но канадцы об этом еще не знают.

– Вы ищете… останки? – Я подумала о Лазло, Густаве и Исабель, вспомнила о могилах в лесу.

– Да. Это вы устроили пожар?

– Нет. Я думала только о том, как сбежать. У меня не было времени даже надеть обувь, не то что поджечь дом.

– Считаете, организация сама сожгла дом? – спросил Джордж.

– Не знаю.

Он произнес это совсем буднично – «организация», – и я предположила, что его-то организация знала об Их существовании еще до моего появления. Кроме того, я не могла избавиться от опасений, что эти две конторы – две части одного целого или как минимум тесно связаны. Разве ЦРУ не участвовало в обороте наркотиков и политических убийствах? Почему бы его сотрудникам не заниматься торговлей людьми и похищениями ради выкупа?

– Или это ваш друг Бернест устроил пожар?

– Не знаю. Когда я уезжала, дом не горел. – Я не помнила, выключила ли конфорку под сковородой с овощами и сосисками. Может быть, пожар все-таки на моей совести.

– Вы упоминали могилы в лесу. Это они? – Он подвинул ко мне другое фото.

По моим подсчетам, после убийства Ли Сюэ холмиков должно было стать четыре, но их оказалось пять, причем пятый такой свежий, что земля выглядела сырой.

– Вот эта могила неглубокая, ее копали в спешке, – подтвердил Джордж. – Мы планируем вскрыть ее до того, как оповестим канадцев. У вас есть какие-нибудь догадки, которые могут нам помочь?

Он подождал, пока я поборола слезы. Потом я рассказала то немногое, что знала. Две могилы были вырыты до моего прибытия в дом. Еще в одной лежала Мину. В четвертой, по моим предположениям, похоронена Ли Сюэ. Про пятую я ничего не знала.

– Теперь про Исабель. Это Исабель Фонсека? – уточнил Джордж, просматривая заметки, сделанные накануне.

– Я не знаю ее фамилии. Что знала, я рассказала. Она представилась как Исабель, а ее сестру звали Кристабель.

– Как вы думаете, это они? – Он вручил мне еще одну распечатку из базы данных пропавших без вести. Реконструкция взрослой внешности была неточной, но в другом отношении, чем у Бернеста: Исабель на компьютерной симуляции выглядела не такой прожженной и побитой жизнью, как реальная.

– Очень похоже. По словам Исабель, ее сестра погибла в Гонконге через четыре года после их похищения. – Я умолчала о том, как это произошло: если их родители живы и однажды узнают историю, которую я поведала Джорджу, лучше им не представлять глубину отчаяния младшей дочери. – Исабель говорила, что похитил их человек по имени Мартин. Он был другом их отца.

– И вы убили Исабель?

– Из самозащиты. Она была вооружена.

В дверь постучали, и один из охранников открыл ее. Тот же официант, что и прошлым утром, вкатил тележку с завтраком. Пока я ела, Джордж пролистывал свои записи. Я уже выложила ему все, что только можно, и даже пересказала заметки в книге «Крошка Доррит», которые помнила.

– Интересно, – протянул он. – Несколько месяцев назад мы получили сигнал с GPS-трекера.

– От Нестора? – Сердце у меня запрыгало.

– Я не могу назвать вам источник, но несколько недель мы облетали территорию, надеясь уловить след этого сигнала. А потом появляетесь вы и отвечаете на многие наши вопросы. Прямо-таки счастливый случай.

Значит, Садику не почудился вертолет и власти подошли достаточно близко к тому, чтобы обнаружить дом. Может, со временем нас бы и спасли?

Меня держали в отеле еще неделю. Хотя чистую одежду мне выдали, стрижки, о которой просила, я так и не дождалась: вероятно, мои новые друзья не хотели, чтобы я контактировала с кем-то извне. Каждое утро вооруженные охранники отвозили меня в консульство, где я весь день сидела в маленьком кабинете, отвечая на вопросы и просматривая снимки. В основном это были фотографии людей, которых я никогда не видела. Иногда Джордж рассказывал мне что-то про них, но не очень часто. Человек с длинной полуседой бородой был имамом в мечети Хьюстона; его убили, жена и дочь пропали. Может, это отец Мину? Чего Они от него хотели? Имама убили, потому что он отказался выполнить требования, или по другой причине? Джордж не знал или не хотел мне говорить. Также он не отвечал на мои вопросы про Нестора или Señor Ministro, хоть я и умоляла подтвердить, что мальчик благополучно добрался домой. К таким сведениям у меня не было допуска.

Однажды вместе с художником-криминалистом я составила портреты Лазло и Густава, вероятно, чтобы выяснить их настоящие личности. В другой раз, весь день просматривая сотни фотографий, я увидела знакомое лицо. Стоматолог, прилетавший на вертолете, чтобы вылечить Нестору зуб. И это был не фоторобот со стенда «Их разыскивает полиция», а снимок из паспорта. Опознав негодяя, я ощутила острое, беспредельное чувство удовлетворения. Пусть мне никогда не сообщат его имени, приятно было думать, что на сей раз он не сможет отвести глаза и преспокойно вернуться к своей жизни. А еще я прикинула, смогу ли сейчас передать кому-нибудь записку. Сомнительно: охрана, скорее всего, обыскивает мои подносы из-под еды, когда их уносят.

Опознание стоматолога весьма обрадовало Джорджа и развязало ему язык; он даже принес мне кофе с пончиками, как будто мы были коллегами, отмечающими успешную сделку во время обеденного перерыва. Пока мы перекусывали, он откинулся на стуле и посмотрел на меня.

– Чем планируете заняться, когда выйдете отсюда?

– А вы планируете когда-нибудь меня отпустить? – съязвила я.

Он засмеялся и покачал головой, словно я задала глупый вопрос.

– Мы почти закончили, но мне нужно убедиться, что вы дали нам всю возможную информацию. Потом мы посадим вас на самолет до Штатов. Или куда захотите.

Куда захочу. А куда мне лететь? И что будет со мной после того, как я туда прилечу? Я представила, как один из халдеев Джорджа высаживает меня на углу улицы в каком-нибудь городе. Ни работы, ни квартиры, ни денег, ни друзей. Примерно то же состояние, в котором я была, когда меня подобрала Талия.

– Я по-прежнему жду, когда вы позволите мне связаться с мачехой.

– Ну мы ведь уже договорились. Теперь разговор с ней вряд ли помешает расследованию, – сказал он, когда мы начали собирать бумажные стаканчики и салфетки.

– И что же?

– Я попрошу Мелиссу этим заняться.

Как по мне, от меня просто отмахнулись. Бросили пустое обещание, чтобы я отвязалась. Но вечером, когда я, подобно инопланетянину, изучающему странную новую культуру, пялилась в телевизор, зазвонил телефон. Я села на кровати и стала искать пульт, чтобы выключить звук телевизора. Телефон продолжал звонить. По какой-то дурацкой причине я ждала, что сейчас в номер ворвется охрана и… не знаю, что сделает. Начиная со второго вечера звонить я не могла и меня ограждали от общения с внешним миром. Однако ничего не случилось, разве что телефон замолчал. Через минуту на нем замигала красная лампочка.

Когда я собралась с духом, чтобы прослушать сообщение, меня подташнивало от страха и неуверенности.

– М-м… Добрый вечер. Алло? Это… Меня зовут Синтия Рейнс, и я ищу свою дочь Беатрис Медоуз. Она пропала без вести три года назад. Мне позвонила некая Мелисса Чандра и сказала, что Беатрис вроде бы в консульстве. В Канаде. Будто бы я могу связаться с ней по этому номеру. Не знаю, может, меня разыграли. Буду благодарна, если вы мне перезвоните. – Синтия продиктовала свой телефон, последовало длительное молчание, затем я услышала шелест бумаги, после чего моя мачеха коротко вздохнула и повесила трубку.

Прекрасно понимая, что чем дольше я тяну, тем менее вероятно, что Синтия ответит, я долго стояла у закупоренного окна и смотрела на огни города. Мне там не было места. И в Канзасе тоже. Набирая номер Синтии, я не знала, что скажу ей и как объясню все, что со мной произошло.

В конце концов я ничего не стала объяснять.

Когда она ответила, я сказала:

– Это я, Беатрис. Можно мне приехать домой?

На следующий день Джордж припозднился: я уже успела снова поговорить с Синтией и с мисс Чандрой, сообщившей мне, что она «вплотную занимается моим делом». Джордж принес дипломат, и я ожидала, что он будет показывать мне новые фотографии. Но он вынул простой конверт и сиреневый временный паспорт, который вручил мне. Открыв его, я обнаружила свою фотографию, сделанную в первый день в консульстве, и чужое имя рядом.

– Кто это – Даниэль Мерсер? – спросила я.

– Вы. С этим документом вы полетите в США. Как только приземлитесь, паспорт аннулируют, словно его никогда не существовало и вы никогда не были в Канаде. Для всех будет лучше, если вы не станете оставлять следов.

– Это всё?

– Всё.

– И что мне делать?

Он весело фыркнул.

– Вы, помнится, довольно ясно выразились, что от меня вам нужны только паспорт и билет на самолет.

– А что будет, если Они придут за мной? Разве я не должна участвовать в программе защиты свидетелей или что-то в этом роде?

– Эта программа в основном занимается людьми, которые готовятся дать показания в федеральном суде. Вы же не можете быть свидетелем, поскольку вас здесь никогда не было. Это единственная возможность вывезти вас без столь же длительных допросов со стороны канадцев, а у меня сложилось впечатление, что вы желаете уехать. Кроме того, программа защиты свидетелей потребует от вас разорвать связи с семьей и друзьями – кстати, я вам в любом случае советую это сделать, – но, по словам Мелиссы, сегодня утром вы запросили билет до Сан-Диего, где живет ваша мачеха.

– Я не знаю, куда еще ехать. Я подвергаю ее опасности?

– Говоря откровенно, не знаю. Мы еще не идентифицировали останки из сгоревшего дома, так что в организации тоже могут считать, что одно из тел принадлежит вам.

Мы оба замолчали, и я попыталась подавить панику. Если не к Синтии, куда я могу податься? Джордж явно не собирался мне помогать. Бессилие было так невыносимо, что я расплакалась. Словно пытаясь меня утешить, Джордж протянул мне заклеенный конверт. На лицевой стороне от руки было написано: «Судья Дэвид Р. Ньюман» – и телефонный номер с кодом Сан-Диего.

– Это письмо к судье, которое вам надо доставить лично. Он согласился поспособствовать смене вашего имени и засекретить информацию. Он также предоставит документы, необходимые, чтобы получить новую социальную страховку. Это всё, что я могу для вас сделать. Мой вам совет: не высовывайтесь. – Ну вот опять. Не высовывайся. Держи рот на замке.

– Значит, Они и дальше будут заниматься своими грязными делами?

Впервые с момента нашего знакомства Джордж снял маску не для того, чтобы попить кофе. Оставив ее висеть на одном ухе, он сел напротив меня. Свет люстры сверкал у него на лысине, но лицо смягчилось.

– Извините меня. Только сейчас сообразил, что не поблагодарил вас. Предоставив оперативной группе телефоны, машину, адрес дома и особенно других свидетелей, вы очень помогли нам…

– Каких свидетелей? – Я перешла на шепот.

– Двух других. Как вы их называли? Наполеон и…

– Тодд?

– Да. Мы взяли их сразу после того, как получили данные навигатора с машины. Оба нас не ждали, что очень хорошая новость для всех.

– А Бернест? – Мне удалось сделать вдох.

– Нет. Он в бегах. Если вы когда-нибудь получите от него вести и сможете связать меня с ним, это будет весьма плодотворно.

– В каком смысле?

– Разве вам не хочется, чтобы мы обезглавили преступную организацию? Мы не сможем сделать этого, не получив больше информации. Только за истекшую неделю мы провели множество арестов в Северной Америке. Не знаю, достаточно ли этого, чтобы обеспечить вам безопасность, но Их деятельность здесь определенно будет затруднена.

Я взглянула на него с сомнением, поскольку сейчас уже ни во что не верила. А мой собеседник вынул из нагрудного кармана пиджака визитную карточку, на которой был напечатан только телефонный номер с кодом 202[36]. Имени не было. С легкой улыбкой он достал ручку и написал над цифрами: «Джордж».

– Предпочитаете, чтобы ваша личность сводилась к безымянной функции? – скривилась я.

– А знаете, вы не так милы, как кажетесь.

Ну нет, я была именно такой, какой казалась, хотя что толку?

Когда машина остановилась у терминала аэропорта, мисс Чандра вручила мне конверт с деньгами, словно меня условно-досрочно освободили из тюрьмы. Я прошла через зону досмотра и таможню в купленной за государственный счет одежде, с тысячей долларов наличными, письмом к судье, визиткой Джорджа, документом о неприкосновенности и временным паспортом на имя Даниэль Мерсер. Больше у меня в целом мире ничего не было.

В терминале стоял гвалт: объявления, работающие телевизоры, кричащие незнакомцы в неизменных масках.

В аэропорту Сан-Диего меня встречал человек с табличкой «М. Чандра», и на платной стоянке парковщик подогнал черный джип, который повез меня к Синтии. Я скрючилась на заднем сиденье, думая о Несторе с завязанными глазами и скованными руками. Узнаю ли я когда-нибудь, добрался ли он живым и невредимым домой?

Приняв за туристку, водитель повез меня по Харбор-драйв вдоль залива и к югу от парка Бальбоа, прежде чем свернул обратно на север на 15-е шоссе. Я не узнавала дороги, пока мы не свернули к Эль-Кахону и я не увидела знак с названием улицы Синтии.

Маленький коттеджик в испанском стиле с красной черепичной крышей ее родители купили в шестидесятых. Будучи замужем за моим отцом, Синтия его сдавала, но после развода снова переехала в дом своего детства.

Когда водитель вылез из машины, чтобы открыть мне дверцу, Синтия вышла на крыльцо. Выглядела она лучше, чем при нашей последней встрече: она поправилась, волосы отросли и теперь были выкрашены в ярко-рыжий цвет. Я двинулась по тротуару, и она ринулась мне навстречу.

– Ты вернулась! Ты дома! – воскликнула она и бросилась мне на шею.

Я не хотела плакать, но чувство облегчения оттого, что я приехала в место, похожее на дом, захлестнуло меня. Я никогда не жила в этом доме, но он был более знакомым, чем тот, где я провела последние три года.

Джип уже давно уехал, а мы с Синтией все стояли обнявшись на улице. Она покачивала меня туда-сюда и похлопывала по спине, как ребенка. Шрамы на том месте, где ей удалили пораженную раком кожу, тянулись от правого уха до плеча. Эту руку она не могла высоко поднимать, но прижимала меня ею к себе.

Если бы в юности мне сказали, что я буду цепляться за эту женщину и плакать навзрыд, я бы ему не поверила. Мне было десять лет, когда я познакомилась с Синтией, и семнадцать, когда отец развелся с ней, но она практически заменила мне мать. Когда у меня начались месячные, именно она объяснила мне, что происходит. В процессе развода с моим отцом, проходя курс лечения меланомы, именно она помогла мне подать заявление на прием в колледж.

Наконец Синтия отвела меня в дом, и я села на диван, мечтая никогда не подниматься. Мысль о том, чтобы встать и начать жить заново, была невыносимой. Синтия села рядом и взяла меня за руку.

– Прости меня, – сказала она. – Когда, перед тем как пропасть, ты оставила мне сообщение с вопросом, можно ли приехать, мне просто нужно было купить тебе билет на самолет. Я ничего не знала. Ты была такая грустная, что я встревожилась и позвонила твоему отцу. Думала, он объяснит мне, в чем дело, ведь ты ничего не рассказала. Но он меня только высмеял. Теперь, когда нет твоей матери, над которой он мог глумиться, я сама превратилась в чокнутую бывшую. Он заявил, что это меня не касается.

Я тебе перезвонила, но ты не ответила. А потом вдруг я перестала получать от тебя голосовые сообщения. Никто понятия не имел, куда ты делась. Твой отец заявил, что ты просто дуешься, а полиция вела себя так, словно я делаю из мухи слона. «Скорее всего, зависает где-нибудь с друзьями», – ответили мне в участке, но я не знала твоих друзей.

Никто не принимал моих опасений всерьез, пока не позвонил тот юноша из пиццерии. Тогда ФБР вроде как заинтересовалось, но и федералы ничего не знали.

– Не кори себя, – попросила я. – Все хорошо. – По крайней мере, самое страшное уже позади.

– Нет, не хорошо. Нужно было позвонить тебе, а не твоему отцу. Я знаю, что его не стоит слушать. И знаю, что он за человек. Почему я сразу не позвонила тебе? Только и надо было, что позвонить.

Потом я обнимала ее, пока она плакала, так что теперь мы были на равных.

– У меня только тысяча долларов и то, что на мне надето, – призналась я, чтобы Синтия поняла мое катастрофическое положение. Впрочем, это было на шестьсот долларов больше, чем я имела на момент похищения.

– Неважно. Теперь твой дом здесь.

Через час мы все еще сидели на диване, когда входная дверь открылась. Из чистого инстинкта я вскочила и стала отчаянно осматриваться в поисках оружия и путей отхода. Я не позволю Им снова забрать меня.

– Это Оуэн, – представила гостя Синтия. – Он обычно приходит на ужин по вторникам.

Оуэн, мой сводный брат. Мы неохотно сосуществовали под одной крышей в течение семи лет. Сейчас волосы у него были длиннее, он носил очки, но лицо осталось узнаваемым.

– Ух ты, – удивился он, увидев, как я мечусь, точно загнанное животное. – Ты вернулась.

– Я подумала, что можно заказать тайской еды, – предложила Синтия.

– А как насчет того вьетнамского заведения, которое тебе понравилось в Эль-Кахоне?

Они оба смотрели на меня, ожидая, что я сделаю выбор.

– Меня устроит любой вариант.

– Вот только придется съездить в ресторан: доставки теперь нет, – сказал Оуэн.

– Из-за пандемии многие заведения сейчас работают только навынос, – объяснила мне Синтия.

– Она знает про пандемию, мама.

– Нет, не знаю, – возразила я.

– Я же говорила тебе, она была далеко.

– Насколько далеко? На другой планете?

– Давайте сначала закажем ужин, а потом поговорим, – решила Синтия.

Когда Оуэн передал мне телефон, я не смогла сориентироваться. Передо мной был сайт в интернете. Ресторан находился по соседству, и мне разрешалось выбрать блюда из меню на четырех страницах. Потом Оуэн сел бы в машину и привез их. Вот как теперь была устроена жизнь.

– Выбери что-нибудь для меня, – попросила я, отдав телефон назад, и сводный брат уставился на меня, словно никогда не слышал большей глупости.

– Может, хочешь поехать со мной? – предложил он.

У дома Синтии была крытая терраса, и я прошла по ней следом за Оуэном, но дальше не смогла сделать ни шага.

За пределами дома лежал целый мир, а это место казалось безопасным. Пройдя полпути к машине по тротуару, Оуэн остановился и оглянулся на меня.

– Съезди один, – махнула ему Синтия. – Мы подождем здесь.

Не знаю, как она поняла мое состояние, но после отъезда Оуэна Синтия взяла меня за руку и усадила в кресло на террасе.

– Посиди отдохни. Чего хочешь выпить? – Я не ответила, и она решила: – Давай откроем бутылочку вина.

Когда вернулся Оуэн, мы сидели, обдуваемые вечерним ветерком, и потягивали вино.

– Ну, что у нас тут происходит? – спросил он, как только мы приступили к еде.

– Я же тебе говорила, – прошептала Синтия.

– Нет, не говорила. Ты заявила об исчезновении Беатрис, но вот она здесь, так что, полагаю, вовсе не пропадала без вести.

– Она была пропавшей без вести. А теперь нет.

– Не понимаю.

– Меня похитили, – объяснила я.

Оуэн засмеялся, но Синтия шлепнула его по руке.

– Ой, так ты не шутишь?

Я в два больших глотка прикончила порцию вина, взяла бутылку и снова наполнила бокал.

– Ну, хватит об этом, – объявила Синтия. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Некоторое время они болтали о жене Оуэна, которая сменила работу, и его детях-близнецах, только что пошедших во второй класс. Когда снова воцарилась тишина, брат спросил:

– Чем собираешься заняться? Уже нашла работу?

– Дай ей спокойно поесть.

– А что? Я просто хотел предложить: моя подруга Стеф ищет сотрудника, могу с ней поговорить.

– Что за работа? – поинтересовалась я. Как только я сменю имя и номер страховки, диплом и стаж будут аннулированы. Придется начинать с нуля.

– У нее фирма по выпечке макарунов. Знаешь, такие модные печенюшки. Она торгует ими в магазине и онлайн. Раньше ты любила печь.

– Не сейчас, – осадила сына Синтия. – Давай отложим этот вопрос на завтра и дадим Беатрис отдохнуть.

После того как Оуэн ушел, она отвела меня в гостевую комнату, где подготовила для меня свою пижаму.

– Это твоя комната. Располагайся, чувствуй себя как дома и не беспокойся ни о чем. В ванной я положила для тебя зубную щетку, а когда ты переоденешься, я брошу твою одежду в стиральную машину, чтобы завтра ты могла надеть чистое.

Он уложила меня в кровать, как я никогда не позволяла делать ей в детстве: поцеловав в лоб и подоткнув одеяло.

Лежа в темноте под легким ветерком из открытого окна, я слышала гул транспорта на шоссе и тихий храп Синтии из комнаты напротив. Я думала, что сутки просплю как убитая, но перед рассветом проснулась в холодном поту и с грызущей мозг паникой. Казалось, я снова в ловушке и не могу дышать. То же самое повторилось на следующую ночь, и дальше тоже. Длинная вереница ночей, которым я потеряла счет.

Порой я даже задавалась вопросом, удалось ли мне вообще сбежать.

Днем, пока Синтия была на работе, я сидела у окна, спрятавшись за занавеской, и смотрела на улицу. При виде любого проезжающего мимо автомобиля сердце начинало бешено колотиться. В каждой машине могли быть Они. Я постоянно думала, что нужно уехать и не подвергать опасности Синтию, но всякий раз, когда я об этом упоминала, мачеха отговаривала меня. Даже зная, что за мной могут охотиться, она просила меня остаться. Как я когда-то не верила словам Бернеста, Синтия тоже сомневалась, что Они обладают такими возможностями. Когда я объяснила ей, что мне для острастки показали фотографию отца и его новой семьи, она рассмеялась:

– Ах, дорогая. Кто угодно может нанять частного детектива, чтобы тот проехал мимо дома и сделал снимок. Намного больше хлопот с тем, чтобы нанять киллера. Как бы ни чесались руки с кем-то разобраться.

Ее скептицизм не сумел пересилить мой страх, а вот прагматизм взял верх. Синтия уверяла, что теперь мне никто не может навредить, а когда я не поверила, отдала мне «дерринджер» своей матери, рассчитанный на два выстрела. У самой Синтии имелся пистолет, купленный моим отцом, когда они были женаты, и каждый раз, когда я заговаривала об отъезде, она возражала:

– Если эти негодяи явятся сюда, чтобы тебя обидеть, я им устрою фейерверк!

Хотя нависшая надо мной угроза существовала лишь в моем воображении, я дважды видела одну и ту же машину, припаркованную напротив нашего дома. Причем внутри подолгу сидел один и тот же человек. К тому времени я изучила все соседские машины, так что после второго раза поделилась своим беспокойством с Синтией, когда она вернулась с работы.

– У соседей напротив есть домофон с видеокамерой, – вспомнила она. – Пойду спрошу, не знают ли они, чья это машина. – Таким уж она была человеком: никогда не боялась пойти и спросить.

Нет, ответили соседи, они не знают ни машину, ни ее водителя. И никто в окрестностях, похоже, тоже был не в курсе, поэтому оставалось загадкой, что это за тип и зачем он сидит в машине по нескольку часов, а потом уезжает.

Я уже решила, что мне мерещится, но потом незнакомец появился в третий раз. После того как в течение часа он просто сидел в машине, его присутствие перестало казаться случайностью. В тумбочке, на дне ящика, рядом с «дерринджером», хранилась визитка Джорджа. Я вынула и то и другое.

Кто бы мог подумать, что мне когда-либо захочется снова поговорить с Джорджем, но больше было некому позвонить: полиция не стала бы меня слушать, пока не произошло что-нибудь ужасное, а то и тогда не захотела бы вмешиваться.

– Джордж, это Беатрис, – сказала я, когда он поднял трубку. Последовало молчание, во время которого я перебрала в голове возможные ответы. Притворится, что не знает меня? Рассердится, что я позвонила? Существует ли вообще Джордж?

– Беатрис! Как дела?

Весь воздух разом вышел из легких, хотя я почувствовала себя глупо из-за испытанного облегчения. Что сделает Джордж, если Они послали кого-то забрать меня? Он ведь уже говорил мне, что не может меня защитить.

– Я звоню, потому что кто-то крутится возле моего дома. Этот человек сидит в машине больше часа, причем не в первый раз. Такой здесь не живет.

– Что за машина? – Голос у него был настолько невозмутимый, что я чуть не повесила трубку, пока он не назвал меня паникершей.

– Серая «тойота-камри». Почти новая.

– Водитель в костюме?

– Не знаю. Может быть.

– Это мой парень, – объявил Джордж.

– Ваш парень? – Внутри пронеслась буря эмоций, но под конец осталась только злость. – С чего бы вам оставлять здесь сотрудника? И откуда вы знаете, что это именно он? Может, это кто-то другой в серой «тойоте».

– Тогда выйдите и поговорите с ним. – И Джордж отключился.

Первым инстинктивным побуждением было драпануть. Выскользнуть через заднюю дверь, пересечь переулок и затеряться в оживленном квартале. Совершить очередной побег. Но, пусть я и спланировала маршрут, идти мне было некуда.

«Дерринджер» оказался очень маленьким, и я сомневалась, что смогу удержать его в потных ладонях. Сунув руку с пистолетом в карман фуфайки, я проверила, можно ли выстрелить через ткань. Вроде да.

Прежде чем дремлющее глубоко в мозгу здравомыслие успело отговорить меня, я вышла на крыльцо, стискивая в кармане пистолет, и направилась к проезжей части. Водитель смотрел на меня через открытое окно. Я на всех парах пересекла улицу и подошла прямо к машине. Не вынимая «дерринджера» из кармана, я направила дуло на незнакомца.

– Она здесь, – сообщил тот в свой телефон и протянул мобильник мне.

Я взяла его другой рукой и уставилась на водителя, который был один в один как Тодд: вообще без примет.

– Не направляйте на меня, пожалуйста, пистолет.

Не опуская «дерринджера», я поднесла телефон к уху.

– Ну привет, Беатрис, – сказал в трубке Джордж.

– Если это ваш парень, зачем он пугает меня, ошиваясь возле моего дома?

– Я не виноват, что вы пугаетесь каждой незнакомой машины, но он там для наблюдения.

– За мной?

– Не столько за вами, сколько за теми, кто придет к вам. На случай, если Они пошлют своих людей.

– И чем мне поможет ваш сотрудник? – возразила я. – Он появляется тут время от времени, какой от этого толк? Не проще ли договориться, чтобы я позвонила вам напрямую?

– У меня нет возможности установить постоянное наблюдение. Остается полагаться на волю случая. Но если кто-то нарисуется, мой боец воспользуется шансом захватить его.

А я-то уже преисполнилась глупой благодарности, представив, что незнакомец призван охранять меня, но теперь осознала настоящее положение вещей.

– Значит, я всего лишь приманка и вы ждете, не придут ли Они за мной?

– Давайте не будем обострять, – хохотнул Джордж. – Как я уже сказал, дело случая. Мой парень заскакивает, когда есть время. К тому же вы ведь позвоните мне, если заметите что-то подозрительное. Вот как сейчас.

– Ладно, – буркнула я и вернула телефон подчиненному Джорджа.

В следующую ночь – не прошло и месяца со времени моего освобождения – я проснулась от другого кошмара. Густав, забрызганный кровью, своей или Мину, гонялся за мной по дому посреди леса, а я искала пути побега. Выбравшись из постели, я прошаркала через гостиную, открыла дверь и вышла на террасу. Сделав глубокий вдох, закрыла глаза. У меня всего два варианта: либо лечь и умереть, либо найти способ выжить.

Тысячу долларов, полученную от мисс Чандры, я потратила на одежду из секонд-хенда, проездной на автобус, телефон, аквариум и пошлину за смену имени. Я долго размышляла, какое имя выбрать, но в итоге пошла простым путем: «Люси» в честь бабушки по материнской линии и «Рейнс», чтобы стать частью семьи Синтии. Мы решили, что она будет представлять меня всем как свою племянницу, дочь старшего брата, который на самом деле умер бездетным двадцать лет назад. Меня впечатлило, как легко она лжет. «Это моя племянница Люси», – говорила Синтия людям, которые, скорее всего, знали, что это не так. Мачеха вела себя так уверенно, что и я приучилась называть ее тетей: истина померкла перед ее решимостью. Даже Оуэна уломали звать меня кузиной Люси.

Сразу после приобретения телефона я восстановила пароль к старой электронной почте. Там оказались тысячи непрочитанных сообщений, в основном спам. Но попадались и приветы из прошлой жизни, включая письмецо от Райли и пару строк от моей подруги Джины, которая когда-то уверяла меня, что все наладится. Каждый из них вскользь заметил, что я куда-то запропала, но, не получив ответа, ни один не стал бить тревогу. Письма, которыми я действительно дорожила, пришли в последние несколько недель: три от Джеки и одно от Садика. Я скопировала их в блокнот, удалила старый почтовый ящик и завела новый.

Джеки и Садику я написала общее письмо, чтобы у них были адреса друг друга:

На самом деле у меня были три золотые рыбки, и третью звали Крошка Бернест. Чем больше времени проходило с тех событий, тем больше мне казалось, что он, как и Мину, был ребенком, которого я не сумела спасти. Он сам принял решение остаться, но это надрывало мне сердце.

Как только у меня появился телефон, произошло и еще кое-что: позвонил отец.

– Оуэн говорит, ты живешь у Синтии, – выпалил он сразу после обмена приветствиями. Видимо, брат и дал ему мой номер.

– Я здесь ненадолго. Слышала, ты переехал в…

– Это не дело. Она больше тебе не мачеха.

– Если она мне не мачеха, то и ты Оуэну не отчим. Почему же ты поддерживаешь с ним связь?

Возникла пауза. Отец не привык к тому, что я ему перечу.

– Он позвонил мне, потому что беспокоится. Говорит, ты несешь какую-то ересь про похищение. Может, по-твоему, это смешно – устраивать фокусы с исчезновением, заставлять волноваться за тебя, вовлекать полицию, – но не пытайся эксплуатировать Синтию. Тебе пора повзрослеть и вести себя ответственно. – Поскольку я не ответила, он добавил: – Ну? Что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Не надо больше мне звонить.

– В каком смысле?

– В прямом: не звони мне больше.

Нажав на отбой, я заблокировала номер отца на тот случай, если он не понял намека. Себе же я сказала, что это ради его безопасности: Они уже крутились вокруг его дома и делали снимки, хотя отец давно переехал из Калифорнии в Мэриленд, где ему удобнее было не поддерживать со мной связь. А мне без него тоже было удобнее.

Если отец потом и звонил Синтии, она об этом не упоминала. Ей, видимо, удалось убедить Оуэна, что моя история вовсе не ересь, потому что его подруга все-таки предложила мне работу в пекарне при магазине. Зарплата была минимальной для Сан-Диего, но мне хватало: лишь бы не быть обузой для мачехи.

Каждую неделю со вторника по субботу я вставала рано и ехала на автобусе в магазин, расположенный рядом с больницей Киндред. Там с семи до одиннадцати я пекла макаруны, а с полудня до четырех упаковывала их и стояла за прилавком. В такой работе была здравая простота: машинальные движения рук и затверженные фразы, с которыми я обращалась к покупателям десятки раз на дню, создавали распорядок, организующий жизнь.

В конце дня я садилась на лавочку и читала библиотечную книгу, пока не приходил мой автобус. После того как все сняли маски, я еще долго носила свою в людных местах, поскольку она позволяла мне быть невидимкой. В маске я была маленьким безликим роботом, который днем работает в кондитерской, а по вечерам возвращается домой.

После работы я чаще всего готовила ужин и мыла посуду. А еще делала уборку: протирала полки, пылесосила, выносила мусор – выполняла все те обязанности, на которые жаловалась в подростковом возрасте. После ужина мы с Синтией часто устраивали танцы или ходили к школе и наматывали круги по беговой дорожке. По выходным отправлялись в парк Бальбоа или на остров Коронадо. По понедельникам я на велосипеде объезжала танцевальные клубы Ассоциации молодых христиан, собираясь с духом пройти пробы в местном коллективе.

– Ты слишком молода, чтобы проводить время со старушками. Тебе нужно ходить на свидания, – порой поучала меня Синтия, когда мы бегали по кругу в одинаковых спортивных костюмах. На мой двадцать седьмой день рождения она подарила мне два симпатичных открытых сарафана и губную помаду не самого скромного оттенка.

На следующий день прибыла посылка с зарубежным штемпелем, где значилось: «Рияд». Внутри лежали пакет и письмо, в котором говорилось, что вложенный подарок является знаком безграничной благодарности эмира за возвращение ему сына. Пакет содержал наручные часы «Картье». На обратной стороне были выгравированы две строки по-арабски, и мне пришлось попросить Садика перевести их для меня: «За выдающиеся заслуги перед Королевством Саудовская Аравия».

В первый день, когда я надела часы на работу, Стеф посмотрела такую модель в интернете и сказала, что они стоят сорок тысяч долларов. Я послала эмиру свои благодарности, но всерьез задумалась о том, чтобы продать подарок. На эти деньги можно было купить машину или внести первоначальный платеж за кондоминиум. Когда я поделилась своими планами с Синтией, она рассмеялась и заявила, что ничуть не спешит от меня избавиться. Поскольку меня нервировала столь дорогая вещь на руке, я обычно прятала часы под махровую манжету, но мне очень нравилось, как грациозно двигается секундная стрелка вдоль кольца из бриллиантов вокруг циферблата. Теперь я всегда знала, который час.

Часы служили и другой цели: если придется бежать, запасной план у меня на запястье.

Синтия постоянно намекала мне на социальную жизнь, но я не верила, что однажды смогу снова ходить на свидания. Я даже не знала, как завести новых подруг. У меня и раньше-то получалось не очень, а теперь в глубине души скопилось слишком много секретов, которыми я никогда не смогу поделиться. Разве можно сблизиться с человеком, зная, что надо держать язык за зубами? И разве можно сохранить близость после того, как скажешь: «А между прочим, однажды я замочила троих»? Раньше я делила свою жизнь на периоды до маминой смерти и после нее. Теперь же водоразделом служило убийство Исабель.

Я предполагала, что Садик и Джеки постепенно отдалятся, причем довольно скоро. Мне даже хотелось этого, чтобы дети смогли жить дальше, но и через два года после того, как мы попрощались в переулке позади консульства, оба продолжали писать мне. Джеки присылала продуманные письма, разбитые на абзацы и содержащие тщательно выверенные истории из жизни семьи и школы. Садик фонтанировал короткими всплесками восторга или раздражения; неудовлетворение выливалось у него в письмо столь же легко, как у Джеки сдерживалось. Оказалось, что его новый учитель слишком строгий и не такой веселый, как я. Неужели я была веселой? Странно, как воспоминания переписывают сами себя.

Порой Джеки намекала, каково было вернуться не с каникул или из летнего лагеря, а из плена. «Отец приходил на мой концерт, но никогда не разговаривает со мной. Хотя однажды сказал маме прямо в моем присутствии: “Я очень горжусь ею”. В другой раз меня сбили с ног во время занятий джиу-джитсу, и мама сказала в школе, что я больше не буду на них ходить. Она теперь считает меня хрупкой, как стекло». Я приложила все усилия, стараясь убедить девочку, что родители просто очень боялись ее потерять. Должно пройти время, чтобы они это пережили.

Еще я знала, что они с Садиком тоже переписываются, поскольку они ругались у меня за спиной. Между ними случались мелкие размолвки, например когда Джеки поддразнивала его за любовь к «книжкам с картинками», а то и крупные ссоры, когда Садик заявил, что мужчины умнее женщин и способны на большее. Мне казалось, этот конфликт в конце концов разделит нас, разведет по углам, но парень предпочел извиниться, лишь бы не потерять дружбу Джеки.

Что касается Нестора, то я была в разладе сама с собой. Мне безумно хотелось убедиться, что у него все хорошо, но я считала излишним напоминать бывшему воспитаннику о тех годах, которые мы провели вместе на втором этаже. Если не бередить рану, даст бог, мальчик забудет о похищении. Однако сама я все еще иногда просыпалась от удушающего кошмара о том, что сижу взаперти. Забвения никак не наступало. Я лишь надеялась, что Нестору есть с кем поговорить, но никогда не пыталась связаться с ним. Мне казалось, это будет эгоистично. К тому же, если мы больше не свидимся, он не сможет спросить, как я сбежала, и не узнает о том, что я совершила после того, как его увезли.

Я то и дело копалась в интернете в поисках упоминания о том доме или о людях, которых знала, но ничего не нашла. Забивала в поисковик тщательно продуманные запросы, стараясь найти отсылки к пожару, уничтожившему дом недалеко от Малого Невольничьего озера, но безуспешно. Видимо, Джордж со своими людьми тщательно подчистил хвосты. Я читала новости о пропавших подростках, нераскрытых убийствах и случаях торговли людьми, ища подсказки. Корпела над фотографиями уголовников и подробностями преступлений, размышляя, не может ли очередной злодей быть одним из Них или из Их клиентов.

Исабель, Кристабель и Бернест оставались в базе пропавших без вести.

Здесь и там я находила обрывки информации, например оригинал статьи о венесуэльском министре, чьего водителя и двух телохранителей убили во время дерзкого нападения в Каракасе осенью 2017 года. К счастью, в статье утверждалось, что сына министра в то время в машине не было. Поиски отца Нестора также обнаружили недавнюю ссылку на молодежный футбольный клуб. Щурясь в экран библиотечного компьютера, я изучала лица на фотографии участников клуба, и в заднем ряду, прямо позади Señor Ministro, стоял не указанный в подписи Нестор. Мне бы хотелось знать, счастлив ли он, но достаточно было видеть, что он дома.

Также я обнаружила в «Известиях прихода Накитош» официальное сообщение об окончании средней школы неким Генри Юбенком, сыном Джеймса и Молли Юбенк. Если Они собирались расправиться с семьей Бернеста, то явно не спешили. Я старательно гнала от себя мысль о том, что Юбенков не трогают, потому что их старший сын похоронен в пятой могиле в лесу. Еще меньше мне нравилась мысль о том, что они живы только потому, что Бернест все еще является членом организации.

Август 2022 года

Время шло, и у меня стало больше хороших дней, чем плохих, но незнакомая машина, дважды проехавшая по нашей улице, могла выбить меня из колеи. С некоторой помощью медикаментов я спала довольно хорошо, но бывали ночи, когда я просыпалась от грохочущего в ушах выстрела, убившего Мину.

Хватит, говорила я себе. Я свободна, меня любят. Пока Синтия юридически была моей мачехой, я не хотела ее любви: это казалось предательством по отношению к родной матери. Теперь же, когда она говорила, что любит меня, я обязательно отвечала тем же. Я обнимала мачеху каждый день, массировала ей плечи, когда она по много часов проводила за рабочим столом, раскладывала ей на неделю многочисленные лекарства в таблетницу, потому что Синтия жаловалась, как это утомительно для нее.

На следующий год после моего возвращения домой она отмечала шестидесятилетие, из-за пандемии скромно. Еще через год ей захотелось возместить упущенный праздник, устроив в доме вечеринку. Конечно, скажи я ей правду насчет моей социофобии, она бы отменила празднование, но зачем портить день рождения? Я лишь иногда и частично рассказывала Синтии о тех трех годах в плену, и теперь, когда она считала, что я «оправилась от своих злоключений», мне не хотелось признаваться, как мечется у меня в груди сердце, если вокруг слишком много незнакомых людей.

Я была полностью поглощена этими мыслями, пока в день вечеринки шла по улице от автобусной остановки. Перед домом вдоль тротуара теснился десяток машин, и каждая символизировала незнакомца, с которым мне придется общаться.

Когда я открыла внешнюю дверь и шагнула внутрь, гул голосов был уже достаточно громким, чтобы мне захотелось сбежать. Поверх шума, однако, слышался смех Синтии, и я не могла обидеть ее.

Я выглянула из-за двери, чтобы спланировать свое появление. Подносы с закусками, которые я подготовила утром и убрала в холодильник, были расставлены на кофейном столике и уже наполовину опустели. В гостиную набилось около двадцати человек, заняв диван и дюжину складных стульев, позаимствованных у соседей. Я узнала нескольких соседей плюс Оуэна, его жену и их двоих детей. Остальные были мне незнакомы.

– С днем рождения! – воскликнула я, подошла прямо к креслу Синтии и наклонилась обнять ее с закрытыми глазами, чтобы не думать о толпе чужаков, глазеющих на меня.

– Спасибо, милая.

– Пойду переоденусь. – Я выпрямилась и повернулась к кухне, надеясь выиграть несколько минут тишины, чтобы успокоить нервы.

Позади меня грянул смех.

– Ой, она его не узнала! – воскликнула миссис Альварес из дома напротив. – Ну и дела.

– Люси, разве ты не узнаешь своего друга? – спросила Синтия. – Из колледжа, да? Вы вместе учились в Канзасском университете.

Я обернулась к ней и посмотрела на сидящих рядом людей.

– Да, но это было давно, – сказал, вставая, сидевший справа от нее мужчина.

Время как будто замедлилось, и я оцепенела. Тело не понимало, что делать: бить или бежать.

Бернест, которого я знала в лесном доме, был стриженным под бокс и гладко выбритым блондином. Он носил исключительно джинсы и клетчатую рубашку.

У этого Бернеста были дорогая стрижка и светлые усы, напомаженные и с загнутыми кончиками. Из-под пиджака безупречно пошитого костюма красно-коричневого цвета виднелся расшитый жилет. Лавандовая рубашка была расстегнута у горла, оттеняя загар.

Я бросилась в кухню.

Следовало сбежать через входную дверь, но животный инстинкт побуждал меня спрятаться. За кухней находился коридор, ведущий к спальням, и я надеялась запереться в своей комнате.

– Люси! – крикнула мне вслед Синтия.

– Ничего страшного, – сказал Бернест. Он был у меня за спиной, преследовал меня. Я кинулась к задней двери, но он зажал меня между стеллажами кладовки и стиральной машиной с сушилкой.

Я ждала, что он схватит меня, как тогда, когда нашел меня в лесу, но он и не собирался. Бернест был выше и плотнее, чем я помнила: достаточно крупный, чтобы удерживать меня там, где ему хотелось.

– Беатрис, это я. Извини. Надо было сбрить усы.

– Нет. Нет. Не может…

– Я пришел не для того, чтобы навредить тебе. Я бы никогда тебя не обидел. Не бойся.

Мне хотелось заорать, но я едва дышала, к тому же крик мог подвергнуть опасности других людей. «Дерринджер», который дала мне Синтия, лежал в тумбочке, слишком далеко отсюда.

– Смотри. – Он расстегнул пуговицы на пиджаке и распахнул его. – Я ничего не прячу.

Он взял мою руку и положил себе на грудь. Прижимая своей ладонью, переместил ее вниз к левому боку, потом к правому. Я напряглась, когда он провел моей рукой по своей талии, а потом завел за спину. Под пиджаком он весь источал жар, а поясница была влажной от пота.

– Я не вооружен. Ни пистолета, ни электрошокера, ни шприцев. Они меня не посылали. Я не работаю на Них с того дня, как ты сбежала. Поверь мне.

Он так и держал мою руку у себя за спиной, и я была загнана в угол. Пять минут назад я была разгорячена прогулкой от автобусной остановки, но теперь дрожала всем телом. Он снова положил мою руку себе на грудь, которая вибрировала у меня под пальцами.

– Это мобильник. Я покажу тебе.

Он отпустил меня, чтобы вынуть телефон, но все еще преграждал мне путь, не давая сбежать.

– Мой начальник, Серхио. – Он показал мне входящее текстовое сообщение и пролистал список ниже. – Вот моя квартирная хозяйка. А это Феликс, мой сосед. Иногда я с ним и другими парнями играю в футбол. Здесь нет никого, кроме обычных людей. Никого, отмеченного инициалами. Никого с фальшивыми именами. – Он открыл галерею фотографий, положил телефон мне в руку и стал листать. – Мой новый диван. Уличный кот, который любит спать на моей машине. Это я не знаю что. Сколько, оказывается, я делаю случайных снимков. Вот Феликс со своей девушкой. Я помогал им красить стены в квартире. О! В этом проекте потребовалось засы́пать бассейн и засадить участок растениями. Мы использовали низкорослые суккуленты и кусты разных оттенков синего и зеленого, чтобы напоминало поверхность воды. А вот мои кои, водяные щеночки.

Я ничего не соображала. Слишком много, слишком быстро и слишком похоже на Бернеста.

– Можешь отойти в сторону? – Меня неприятно поразил собственный тоненький голосок, ведь я больше не была трусихой.

– Извини. – Он отступил на два шага, чего было недостаточно. – Я все неправильно делаю.

– Точно.

Он нервно засмеялся.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – мне нужен воздух.

– Собираешься падать в обморок? – спросил он.

Я помотала головой.

– Сбежишь?

Но у меня не было сил на бегство. Бернест сделал еще шагов пять спиной вперед, пока не оказался возле кухонной раковины, так что теперь я могла выйти из прачечной.

– Пардон, я только возьму пару бутылок пива. – Один из незнакомых гостей неловко протиснулся к холодильнику. Шум из гостиной стал громче.

– Все хорошо? – спросил Бернест, как только мы снова остались одни.

– Вообще-то нет.

– Извини. Хочешь, чтобы я ушел? Я пойму, если так.

От его интонации у меня сжалось сердце: он заранее признавал поражение. Но я все равно кивнула. Потом заметила, что все еще держу в руках телефон, и протянула его Бернесту.

– Я оставлю твоей… тете свою визитку, ладно? Вдруг ты захочешь мне позвонить.

У меня мелькнула мысль, что уходить он не собирается, но он убрал телефон в карман и вернулся в гостиную.

– Уже уезжаете? – спросила Синтия, будто хотела задержать гостя.

Когда я услышала, как закрывается входная дверь, мне удалось сделать полноценный вдох, и страх, который грозил вот-вот меня задушить, разжал клешни. Я сдвинула с запястья манжету и посмотрела, как секундная стрелка часов двигается по своему сверкающему кругу. Наблюдение за тем, как течет время, всегда меня утешало. Отсчитав пять минут своей жизни, я успокоилась и направилась в гостиную, чтобы извиниться перед Синтией и сказать ей, что мне нужно прилечь. Но кресло именинницы пустовало.

– Такой красавчик, наверняка актер, – говорила миссис Альварес.

– Я бы такого не упустила, – промурлыкала другая дама, поигрывая бровями и глядя на меня.

На столе рядом с креслом Синтии лежала визитка фирмы, занимающейся ландшафтным дизайном. Ли Харрис, было напечатано на ней. Выглянув в окно, я увидела, что Синтия стоит на тротуаре и беседует с Бернестом. Он сунул руки в карманы, нарушая безупречный силуэт своего костюма. Он, казалось, угодил в ловушку: так иногда случалось с людьми, на которых Синтия наседала с разговорами. А еще вид у него был грустный и одинокий. Даже с модными усами он олицетворял три года моей жизни.

Когда я открыла дверь, Бернест увидел меня и смущенно пожал плечами.

– А вот и ты, – обрадовалась Синтия. – Ли рассказывал мне, что камелии еще можно спасти, а вот эвкалипт надо выкорчевать.

Я пересекла террасу и села, поскольку ноги меня не слушались. Теперь, когда паника отпустила, мне было стыдно, что я прогнала его, не выслушав.

– Дерево достигло такого возраста, когда начинает представлять опасность, – объяснял Бернест. – Оно очень близко к дому и, если упадет, может нанести вред. Причем это случается неожиданно: ствол просто опрокидывается, и всё.

– Мне знакомо это чувство, – засмеялась Синтия, но потом, видимо, заметила, что мы оба даже не улыбнулись. – Ну, вам, ребята, наверно, надо поболтать, так что пойду-ка я к гостям.

После того как она скрылась в доме, мы с Бернестом с минуту молчали. Я не могла злиться на Синтию за то, что она пустила его в дом: она не страдала подозрительностью, а он без приглашения заявился на вечеринку. Лощеный вид и очарование вызывали доверие, какую бы дичь про нас с ним в колледже он ни городил.

Бернест сделал шаг к дому и, поскольку я не возразила, вернулся на террасу.

– Как? – только и спросила я.

Прежде чем ответить, Бернест придвинул ближе ко мне одно из кресел и сел. Потом снял пиджак и закатал рукава рубашки. Как будто собирался приступить к работе.

– Ты не очень-то прячешься, и это меня беспокоит, – начал он. – Я искал твою мачеху, думая спросить ее, нет ли от тебя вестей. И вдруг вижу, что ты прямо здесь. Ходишь по району, ездишь на работу.

– Ты следил за мной?

– Я скучаю. И мне хотелось убедиться, что тебе ничто не угрожает.

– Вопрос был не об этом. Не как ты меня нашел, а как ты вырвался.

– Взял машину Исабель и поехал в Ванкувер. Бросил там тачку и пересек границу с паспортом, с которым Они когда-то перевезли меня в Канаду. Он хранился у нее в комнате. Оттуда я в основном продвигался на попутках на юг по Восточному побережью, пока не добрался сюда. Потом один мужик устроил меня. Дал деньги на квартиру и машину, сварганил новый паспорт. И подарил море костюмов. – Он покраснел и прикрыл рот рукой.

– Мужик. Могла бы и сама догадаться, – заметила я.

Он засмеялся и пригладил усы.

– Хороший костюм. Я такого не ожидала. И усов тоже.

– Ну, ему они нравились, и он платил барберу. Я не сбрил усы, потому что на новый паспорт сфотографирован с ними.

– Значит, теперь ты Ли Харрис?

– Да. Я не могу жить под старым именем, не выскочив в базе пропавших без вести. Не говоря уже о безопасности. Рад, что ты тоже сменила имя, но зря ты живешь так открыто со своей мачехой. Тебя легко найти.

– Все, что я сумела, – это сменить имя. К тому же сейчас уже поздно. Если бы Они за мной гнались, разве не нашли бы меня уже давно?

– Не знаю, – задумчиво протянул он. – Может, ты была права и Они не настолько всемогущи.

Шум вечеринки смолк, и вокруг нас повисла тишина, пока я не решила ее нарушить:

– На тех снимках в твоем телефоне действительно рыбки Исабель?

– Нет, это не те же самые кои.

– Ох. – Я с грустью подумала, что карпы остались в пруду и умерли с голоду.

– Но тех я забрал. Ты же просила меня позаботиться о них. Я переместил карпов в два двадцатилитровых ведра и пристегнул ремнями на заднем сиденье. Оказалось, однако, что перевозить рыб через границу – жуткий геморрой. У меня не было нужных документов, поэтому я продал карпов одному человеку в Ванкувере. Выяснилось, что два из них довольно ценные. Помнишь такого черно-белого – это оказался широ уцури, не знаю, как правильно произнести. У того парня в Ванкувере был хороший водоем для его коллекции, и я подумал, что отдаю своих рыб в добрые руки. Тех, что в телефоне, я купил позже, когда у меня появилась здесь квартира.

– Почему здесь? – Я ограничилась коротким вопросом, поскольку чуть не плакала. Надо будет утешить Джеки. Вообще-то я не верила, что Бернест будет спасать карпов Исабель.

– Потому что здесь ты.

– И ты занимаешься ландшафтным дизайном? Что-то не похож ты на садовника.

– В основном я занимаюсь продажами, но и на земле работаю время от времени. Разумеется, в другом костюме.

– Это твой приятель устроил тебя на работу? – поддела я.

– Нет. Моя самостоятельность не входила в его планы, он предпочел бы меня содержать. Но, если честно, именно благодаря костюмам я получил работу. Я имею дело с богатыми людьми, а они не любят, когда к ним в дом заявляются в грязных ботинках.

Я хотела расспросить его о многих вещах, но удовлетворилась вопросом:

– Ты связывался со своей семьей?

– Нет. Не знаю, что бы я им сказал.

– А что мне скажешь, знал?

– Ты же слышала мою невнятицу. Разве похоже, что я заранее подготовил речь? – Он нервно потер руки и торопливо заговорил: – Я не появился сразу, потому что хотел сначала устроиться. К тому же смущало, что поначалу я был с Эдгаром, тем другом, но сейчас уже нет. Мне потребовалось много времени, чтобы набраться храбрости, я ведь не знал, не следят ли за тобой и захочешь ли ты вообще меня видеть, но и в стороне тоже не мог держаться. Сегодня, проезжая мимо, я увидел, что здесь полно народу, и подумал: была не была. Сегодня или никогда. Я пойму, если ты злишься на меня. Думаю, когда Исабель заболела, мне следовало помочь тебе и детям сбежать, но я слишком боялся. Ненавижу себя за это, так что не удивлюсь, если и ты меня ненавидишь.

– Никакой ненависти у меня нет. – Я давно уже избавилась от нее. Страх остался и был порой очень мощным, а я ведь испытала только малую часть того, что пришлось пережить Бернесту.

Он наклонился и положил руку мне на колено. Прикосновение было нежным, дружеским, но я думала только о том, что мы сидим перед окном, на виду у всех гостей. От ощущения, что за мной наблюдают, что я как на витрине, в груди теснило сильнее обычного. Я обеими руками вцепилась в подлокотники кресла, словно боясь потерять земное притяжение и улететь в космос, если отпущу их. Я смотрела на руку Бернеста, лежащую у меня на колене, пока он не убрал ее.

– Извини, – сказал он. – Ты прекрасно выглядишь.

– Это ты прекрасно выглядишь. А я как обычно.

– Иногда я проезжаю мимо парка, где ты ждешь автобуса. Мне нравится видеть, что у тебя все хорошо. Я подумал, что ведь и не знал, как ты выглядишь на самом деле, потому что привык видеть тебя несчастной и напуганной. Ты ведь счастлива?

– Я над этим работаю, но не уверена, что достойна счастья.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я убийца, – ответила я.

– Ничего подобного.

– Ты забыл, что я убила троих?

Я пристально посмотрела на Бернеста, пытаясь представить, как он вошел в тот дом после моего отъезда. Увидел кровь, тела. Но ничто из этого не отражалось у него в глазах.

– Тебе удалось доставить детей в безопасное место?

– Да. – Единственное, что я знала точно.

– Значит, это было не убийство, а вынужденная оборона. У Джеки и Садика все благополучно?

– Они дома, и им ничто не угрожает. Иногда я думаю, что мне пора их отпустить, перестать отвечать на их письма, чтобы они могли жить дальше. – Было большим облегчением сказать это вслух тому, кто понимал, о чем речь. Я пыталась ходить к психологу, но у меня была слишком богатая предыстория, которую не удалось бы объяснить, не показавшись сумасшедшей. Да и сама предыстория казалась безумной.

– От этого не избавишься, – возразил Бернест. – Ты все еще нужна детям. Возможно, всегда будешь нужна. А что Нестор?

– Я даже не пыталась связаться с ним. Мне кажется, не стоит его волновать воспоминаниями.

– Ты правда так считаешь? – В его глазах что-то изменилось, какая-то тень заслонила свет.

– Думаю, Нестору лучше ничего не знать обо мне. Я и так беспокоюсь, что для Джеки и Садика всегда останусь напоминанием о самом страшном периоде их жизни.

– Не надо было мне сюда приходить. Прости. Наверно, это эгоистичный поступок, но я не ожидал, что будет так тяжело в одиночку пытаться стать цельным человеком. Я думал, может, если ты… Но я понимаю, почему ты не хочешь пускать меня в свою жизнь. – В его взгляде, однако, не было никакого понимания. Только печаль, напоминающая открытую рану.

– Я такого не говорила.

– И все же ты считаешь, что Нестору без тебя лучше. Разве это справедливо не в обоих направлениях? Если ты плохое воспоминание для детей, разве это не значит, что я плохое воспоминание для тебя? Только еще хуже. Ты-то никогда не обижала их, в отличие от того, что сделал с тобой я.

Я взвесила его слова как можно более беспристрастно. Теперь, когда изначальная паника убавилась до низкого гула сомнений, я спрашивала себя: обижал ли меня Бернест? Оставил ли он по себе только плохие воспоминания? Я не смотрела на него и потому вздрогнула, когда он внезапно наклонился вперед и встал.

– Я поеду, но слушай… даже если ты не можешь простить меня, прости хотя бы себя. Ты была единственным лучиком света в том месте. Я понимаю, что мое мнение мало значит для тебя, но мне кажется, неплохо бы спросить Нестора, хочет ли он поговорить с тобой.

– Подожди, – остановила я его.

Бернест постоял, стискивая одной рукой пиджак, но потом снова сел и придвинул кресло ближе, так что наши колени соприкоснулись. Когда пиджак соскользнул на пол террасы, он даже не обратил на это внимания. Взяв мою руку, по-прежнему стискивающую подлокотник, он сжал ее между своими ладонями. Костюм не сочетался с его руками: такой наряд к лицу людям, не занимающимся физическим трудом, а у него ладони были в мозолях.

Сердце сжалось так, что я ожидала приступа, но узел внутри меня развязался сам по себе. Я провела слишком много времени, мучаясь от стыда и ненавидя себя, но не могла ненавидеть Бернеста после всего того, что ему пришлось пережить. Но почему же тогда я так строга к себе?

После этого молчать стало легче.

– Почему ты не сбежал вместе с нами? – спросила я, когда снова обрела дар речи.

– Я привык, что события совершаются без моего участия, и не умел принимать решения. Прости, что не помог тебе. Я должен был помочь.

– Ты ведь и помог. Спас мне жизнь в лесу, а в конце сказал именно те слова, которые мне были нужны.

– Правда? – Он прищурился, глядя на меня, и постарался улыбнуться, но у него не вышло.

– Ты сказал: «Делай все необходимое, чтобы выжить». Я так и поступила. Рада, что и ты тоже.

– После вашего бегства я подумал: все прошедшие годы я только и делал, что был покорным, но наградой мне будет разве что пуля, не иначе. А я хотел жить и вспомнил, как ты однажды сказала: Бернест – это глагол.

– И ты сжег дом, – кивнула я.

– В то время это казалось мне хорошей идеей. Избавиться от улик. Я похоронил Исабель, поскольку считал себя обязанным, но надеялся, что пожар даст нам преимущество. Им будет сложнее выяснить, что произошло.

– Думаю, ЦРУ предпочло бы, чтобы дом остался цел.

– ЦРУ? – встревожился он.

– В консульстве, куда я привезла детей после побега, был один человек. Джордж. Я уверена, что он цэрэушник или из какой-то другой секретной службы. Он знал о Них и расспрашивал меня обо всем, что мне известно. Я отдала ему мобильники мордоворотов и показала, где оставила их джип. Потом я видела статьи об арестах торговцев людьми. Думаю, это работа Джорджа. Ты искал упоминание пожара в новостях?

– Да, но нигде не нашел ни слова.

– Джордж всё подчистил, чтобы Они не узнали, кто выжил, а кто сгорел. А про твою семью тебе что-нибудь известно?

Бернест продолжал смотреть на наши переплетенные руки, но не отвечал.

– Твой младший брат Генри окончил школу. Не знаю, насколько тебе интересно мое мнение, но, по-моему, неплохо бы спросить родных, хотят ли они получить от тебя весточку.

– Ты же знаешь, что твое мнение важно для меня.

– Я не говорю, что ты должен позвонить им прямо сегодня, но однажды стоит решиться.

– Однажды.

– Если пообещаешь связаться со своей семьей, я постараюсь найти Нестора.

– Хорошо, – кивнул Бернест после паузы, которая показалась мне вечностью. – Я много думаю о твоих словах про трансформацию. О том, как носить костюм медведя или стать медведем, чтобы защитить себя. И еще о том, какой храброй и сильной ты была во время нашей последней встречи. Поэтому у меня вопрос: ты еще медведь?

– Обычно нет. – Я удивилась, что он запомнил мои слова, хотя чего удивляться: ведь разговор шел о его любимой книге. – Порой я чувствую себя так, словно я все еще в том доме с пистолетом в руках. В такие дни я как дикое животное, но в основном лишь надеваю костюм медведя, чтобы защитить себя. В хорошие же дни я – это просто я. А как насчет тебя? Ты еще медведь?

Бернест нахмурился, но потом поднял глаза и улыбнулся.

– Нет. Я просто ношу этот дорогой костюм медведя. Но сам больше не медведь.

– Вот и славно. Не очень-то хочется дружить с медведем.

– Думаешь, мы сможем дружить? – Он провел пальцем по круглому шраму от ожога на тыльной стороне моей кисти.

– Если я – это я, а ты – это ты, то мы уже друзья, – заключила я.

– А сможем ли мы стать больше чем друзьями?

– Например, кем?

– Например, всем. Я хочу быть твоим другом, любовником, братом. По полной программе. – Поскольку я молчала, он смущенно добавил: – Извини. Я прошу слишком много, да?

Я не знала, как ответить, потому что не могла решить, кто он для меня. Но понимала, что имел в виду Бернест, когда говорил, как тяжело в одиночку пытаться стать цельным человеком. Мне тоже было трудно своими силами справиться с пережитым. И я не хотела, чтобы Бернест остался в мире один.

– Только намотай себе на ус: я в курсе, что ты солгал мне насчет своего возраста, а значит, ты мой младший брат.

Он отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и испустил смешок, не боясь привлечь внимание.

– Я не нарочно. Просто у меня плохо с математикой.

Дверь открылась, и Синтия высунула наружу голову.

– Мы собираемся резать торт, – сообщила она. – Вы с Ли идете?

Бернест встал, но не двинулся с места, пока не получил моего разрешения. Я последовала за ним и Синтией в дом, как вдруг в кармане завибрировал телефон. Я вынула его, ожидая, что звонит моя начальница, но это была не она.

Я внесла его в список контактов под именем Джордж на случай, если его помощь снова мне понадобится, но сам он связывался со мной впервые. Я снова вышла на террасу и ответила на звонок.

– Слышал, что у вас сегодня особый гость, – сказал Джордж. – Прекрасно выглядит, правда?

– Что вы собираетесь… – Из-за появления Бернеста у меня и так уже крутило живот, но сейчас внутренности и вовсе сжались. – Не смейте его арестовывать. Вы не знаете, сколько он выстрадал. Он такая же жертва, как и я. Даже в большей степени. Вы не представляете, что Они сделали с ним.

– Расслабьтесь. – Джордж издал свой обычный пренебрежительный смешок. – Если бы мы хотели его арестовать, то сделали бы это, когда в первый раз заметили, как он курсирует возле вашего дома.

– Вы знали, что он следит за мной? Преследует меня? – Я услышала намек на страх, прорывающийся сквозь гнев, и прихлопнула его. Не знаю, что встревожило меня больше: то, что Бернест следил за мной, или то, что Джордж следил за тем, как Бернест следит за мной.

– Мне не показалось, что дошло до преследования. Он вас не беспокоил, так что мы просто присматриваем за ним. Не хотим его спугнуть.

– Так чего же вы хотите?

Через окно я видела, как Оуэн несет к столу торт и гости собираются вокруг. Бернест оглянулся через плечо, ища меня. Я помахала ему, пытаясь выглядеть спокойно и непринужденно.

– Рад, что вы спросили.

– Нет, – буркнула я.

– Что «нет»?

– Что бы вы ни попросили меня сделать, мой ответ «нет».

– Понял. У вас к нему чувства, – заключил Джордж.

Сначала я хотела возразить, но зачем? У меня действительно были очень сложные чувства по отношению к Бернесту. И, вероятно, всегда будут.

– Я не прошу сделать ничего такого, что нанесло бы ему вред.

– Чего вы от меня хотите?

– Уговорите его дать информацию. Поскольку сведения, которыми он обладает, все еще очень ценны. И они помогут нам спасти многих людей.

Я почувствовала, как на меня ложится груз ответственности. Но ведь я и хотела остановить Их, чтобы Они больше не мучили людей. Наверняка Бернест тоже захочет этого.

Он шел по гостиной к двери. У него за спиной Синтия что-то говорила. Все ждали меня.

– Мне надо идти, – сказала я в трубку.

– Мы еще поговорим. Поздравьте от меня вашу мачеху с днем рождения.

Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться и не обернуться через плечо туда, где подчиненный Джорджа сидел в своем неприметном седане, наблюдал за нами и передавал информацию. Потом Бернест дошел до двери, и я убрала телефон в карман. Он открыл дверь, как раз когда я потянулась к ручке, и получилось так, будто я потянулась к нему. Может, это вышло случайно или из-за того, что я отчаянно стремилась скрыть замешательство, но в конце концов наши руки встретились.

– Прошу прощения. Нужно было ответить на звонок, – извинилась я перед гостями, когда мы вернулись в гостиную.

Свечи были зажжены, «С днем рожденья тебя» спето, торт разрезан, и все это пока я пыталась сообразить, что именно сказать Бернесту. Я еще держала его за руку, когда Синтия протянула нам по картонной тарелке с куском торта.

Я развернула Бернеста и увела к прачечной, зажав в угол точно так же, как раньше он удерживал там меня. Поставив тарелку на стиральную машину, я заявила:

– Есть разговор.

– Все в порядке? – Он выглядел озабоченным, но спокойным.

– Мне звонил Джордж.

– Цэрэушник? – Вот теперь он занервничал.

– Он хочет с тобой встретиться.

– Думаешь… меня арестуют?

– Он обещал, что нет. Сказал, что арестовывать не хочет, но просил меня поговорить с тобой. Убедить дать показания.

– О Них.

Это был не вопрос. Бернест точно знал, что интересовало Джорджа: мельчайшие подробности того, что с ним произошло с тех пор, как он исчез. Хоть я и считала, что об этом нужно рассказать, но не собиралась лгать Бернесту, вовлекать в разговор хитростью. Достаточно ему лгали и хитрили с ним.

– Он считает, что любые сведения, которые ты дашь, будут полезны, помогут ему… Он пытается разоблачить Их. Чем больше у Джорджа информации, тем ближе он подбирается к Ним.

– Ты ему доверяешь?

– Пожалуй, да, но я понимаю, почему ты опасаешься. Так что, похоже, теперь я предоставляю тебе выбор. – Я быстро заговорила, пока слова пытались догнать мысли: – Я дам тебе красную футболку и бейсболку, и ты сбежишь. Выскользнешь через заднюю дверь в переулок, пройдешь через жилой комплекс за нашим домом, и на северо-востоке в паре кварталов будет школа. Там сегодня первый футбольный матч, так что народу будет полно. Если оставишь мне ключи, я где-нибудь встречу тебя на твоей машине, при условии что у Джорджа не найдется сотрудника следить за мной. Не знаю, что будет потом… я могу дать тебе немного денег, но уезжай подальше.

Бернест нахмурился, возможно просчитывая варианты, но спросил только одно:

– Для чего красная футболка?

– Талисман школы – красный кардинал, птица. Все будут в красном.

– Ясно. А другой выбор?

– Ты остаешься и ешь торт. – Прозвучало более легкомысленно, чем я рассчитывала, и он ответил в том же тоне:

– Торты я люблю.

– Могу дать тебе кусок на дорожку, – чувствуя нетерпение, предложила я. Мне казалось, Бернест будет паниковать, но он и бровью не повел, даже откусил кусок торта. – Я знаю, что по традиции всегда существует и третий вариант, но вряд ли ты убьешь меня пластиковой вилкой.

– Я не собираюсь тебя убивать.

– Спасибо. Я тебя тоже.

– Но мне все равно не нравится первый вариант. – Он откусил еще кусок торта.

– Ну, он предполагает, что тебе не придется рассказывать человеку из правительства о самых тяжелых годах своей жизни.

– Понимаю. Но, кроме прочего, я могу больше никогда тебя не увидеть.

– Не исключено.

Он поставил тарелку на стиральную машину рядом с моей и протянул мне руку. Я дала ему свою и собиралась пошутить насчет нашего предыдущего прощания, но мне стало дурно, когда я вспомнила о том, как наставляла на него пистолет и сколько смертей оставила позади.

Бернест сжал мне пальцы и, когда я уже ожидала, что он их отпустит, произнес:

– Думаю, я лучше останусь здесь и поем с тобой торта. Годится?

Я ничего не могла сделать для Мину или Исабель, но Нестор, Джеки и Садик благополучно добрались до дома. Да и я тоже, хотя это случилось иначе, чем я представляла. Того же мне хотелось и для Бернеста. Я не желала, чтобы его изгнали из дома, который ему удалось построить. Чтобы он потерял работу, друзей, своих карпов.

– Оставайся, – сказала я.

Выражаю признательность следующим людям:

– Либерти Гринвуд и Роберту Озиеру, благодаря которым я не стала полным отшельником;

– моему агенту Джесс Ригел за терпение и нескончаемую веру в меня;

– всем замечательным сотрудникам издательства «Подиум», которых перечисляю: Стефани Бирд, Кэсс Долан, Тейлор Брайон, Митч Райнес, Кеара Вуд, Лиа Зенк и Райан Вильвершайд;

– Эрин Макклэри за ее редакторские озарения;

– первым читателям этой книги: Лизе Бракманн, Кловии Шоу и Кае Найтену;

– Крис Херндон под ником Mermaid и Синди Алео под ником Noted AP Apologist за то, что образовали огромную группу друзей на каждой платформе;

– сообществам писателей Purgatorians и YNots, которые продолжают вдохновлять и воодушевлять друг друга;

– Джону Ирвингу, чей роман «Отель “Нью-Гэмпшир”» нашел стольких из нас, когда мы остро нуждались в поддержке;

– Кловии Шоу, которую я упоминаю второй раз за то, что она заставляет меня хорошенько думать и писать более осмысленно;

– и моим читателям, которые так терпеливо ждали следующую книгу.

Y porque prometi, gracias a San Judas Tadeo, el santo de las causas perdidas[37].

Брин Гринвуд – писательница, чьи произведения входят в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», автор романов «Все прекрасное и ужасное» и «Наша опрометчивая клятва». Происходит из длинной родословной фермеров, прохвостов и выдумщиков, живет в северо-восточном Канзасе.

Ты из Мексики? (исп.)

Я Нестор. – Тебя зовут Нестор? – Да. – Приятно познакомиться, Нестор. А я Беатрис. – Приятно познакомиться, сеньора (исп.).

Калистеника (исп.), вид гимнастики.

Народные танцы уругвайской пампы (исп.).

Single Ladies (Put a Ring on It) – песня в исполнении Бейонсе.

На помощь! (исп.)

Сынок (исп.).

Как ты? Все хорошо? Ты в безопасности? – Да, папа. – Выглядишь хорошо. Вид у тебя здоровый. Тебя хорошо кормят? – Да, папа. И… (исп.)

Наставница (исп.).

Еще (исп.).

А вчера вечером на ужин? (исп.)

Хорошо. Очень полезно. Я очень горжусь тобой. – Папа, когда… – Удовлетворены, сеньор министр?

Я люблю тебя, Нестор… Это ненадолго. Скоро, сынок. Обещаю. – Я люблю тебя, папа… И маму, и Софию, и дядю Рональдо. – Прошу вас… (исп.)

Что это? (исп.)

Спортивная игра, в которой нужно бросить мячи как можно ближе к мячу-мишени.

Что случилось (исп.).

Мне показали видео (исп.).

Когда… когда меня схватили (исп.).

В 2007 году 12-летний мальчик из штата Мэриленд умер из-за невозможности вовремя получить стоматологическую помощь по государственной страховке.

Суини Тодд – парикмахер-убийца, персонаж серии рассказов «Жемчужная нить», печатавшихся в английской периодике в 1840-х годах.

Цитата из романа «Отель “Нью-Гэмпшир”».

Люблю тебя (исп.).

Здесь и далее цитируется роман А. Дюма «Граф Монте-Кристо».

Привет. Меня зовут… Как твое имя? (кит.)

Какие? (кит.)

Американская писательница и художница, жена Ф. С. Фицджеральда, погибла в запертой больничной палате во время пожара, который начался на кухне и распространился на этажи через кухонный подъемник.

Одежда. Обувь (кит.).

Нет. Пожалуйста, не надо (кит.).

Мать, отец (кит.).

Мама, папа (кит.).

Спасибо. – Не за что (кит.).

«Lucy in the Sky with Diamonds» – песня «The Beatles» (1967).

«Billie Jean» – песня Майкла Джексона (1983).

Приписываемая королеве Виктории фраза, которой она напутствовала свою дочь перед первой брачной ночью.

Традиционная английская игра, участники которой должны с завязанными глазами прикрепить бумажный хвост нарисованному ослу.

Территориальный код Вашингтона.

И, поскольку я обещала, спасибо святому апостолу Фаддею, к которому обращаются в безнадежных ситуациях (исп.).