Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Альберт Петрович проиграл. Драгоценный титул «Некрополь года» ушел к пареньку из Северног всего лишь за свежие дорожки, выбеленные мраморной крошкой. А следом вдобавок история приключилась, и совершенно не вовремя…

Начиналось все как обычно. Собрание смотрителей под видом поминального обеда выдалось утомительным и разочаровывающим. Обсуждалось вечное: у кого захоронили долгожителя, где самая ухоженная калитка, у кого реже прочих на поминки «опять никто не пришел», где нынче статуи помпезнее. После, за киселем с творожным кремом, подвели итоги. И переходящий титул, увы, уплыл из рук Альберта Петровича.

Возвращался смотритель на свое Военное кладбище на Козлова пешком через весь Минск. В руках он нес пустую, но от этого не менее отягощающую папку с отчетностью. Титул был утерян. Двенадцать лет победной поступи – и вот такой щелчок по носу. Город вокруг сиял, жил, торопился, но внутри гудела только одна простая обидная мысль: столько лет, а оказалось – какие-то свежие дорожки одним махом решают все.

Само кладбище в предвечерних сумерках встретило его молчаливым, строгим спокойствием. Фонари, зажженные позже срока, – экономия! – отбрасывали на тропинки длинные зыбкие тени, в которых знакомые каменные стражи обретали таинственные, чуть укоризненные очертания. Здесь все было на своих местах: и ряды солдатских плит, строгих, как шеренги, и почтенные надгробия профессоров и ученых, и тишина, густая, почти осязаемая, прерываемая лишь скрипом трамваев за оградой да редким карканьем воронов. Рутина. Вечная, умиротворенная рутина. И лишь в сердце Альберта Петровича копошился червь досады.

На пороге красного административного домика, больше похожего на сторожку, поджидал старший охранник Юра, пропахший табаком, сканвордами и ночным растворимым кофе.

– Альберт Петрович, – Юра не смотрел в глаза, что уже было дурным знаком, – тут у нас… мадам одна…

– Какая еще мадам? – отозвался смотритель, снимая пальто и водружая его на вешалку. – Опять репортеры? Говорил же, без моего позволения…

– Да не. Посетительница.

– Вот те на! Посетительница на кладбище! Ну диво дивное… – Альберт Петрович к этому моменту совершенно разозлился и, взмахнув руками, бухнулся в кресло у окна. – Юр, я сейчас сяду на коня[2], ты давай-ка выкладывай, не тормози.

И охранник, коверкая слова, сбиваясь и покашливая, изложил суть. Девушка лет тридцати, не более, приходит вечерами раз в три-четыре дня. Одевается «не по-здешнему». Не буднично, не траурно, а словно на премьеру в театре: воздушные платья, жакеты, туфли на тонких каблуках. Ходит не спеша по центральной аллее, что ближе к храму, а потом ныряет в сектор левее, к могилам творцов. А вернее, непременно идет к одной и той же. И если после подойти туда, можно уловить шлейф дорого цветочного парфюма, который совершенно не вяжется со здешним запахом ладана и влажной земли.

– Куда именно она ходит? – нахмурился Альберт Петрович, мысленно пробегая по списку тех усопших, чьи имена все еще гремели в памяти народа.

– К одному автору…

– Якубу Коласу? Янке Купале? Может, Кузьме Чорному?

– Мимо…

– Юра! – Альберт Петрович ощутил, как желваки болезненно напряглись. – Что за мадам, куда ходит, ну?

– К какому-то… Владимиру Хутко-Зничке. Вроде поэт. Помер в позапрошлом веке. Никто к нему не ходил, да и разве слышал о таком?

Альберт Петрович замер. Если в его бесценном некрополе завелась какая-то щеголиха, вычурно навещающая забытого поэта, это явно издевка судьбы. Горькое предчувствие сжало его изнутри. Сложно было объяснить, но он чувствовал, как история, пахнущая скандалом и насмешкой, уже ступила на его мшистые дорожки и направлялась прямиком к заброшенному камню с полустертой эпитафией. И остановить ее, если верить предчувствию, будет куда сложнее, чем выиграть какие бы то ни было игры.

– Так, давай… Повтори-ка все заново, обстоятельно, – сказал Альберт Петрович, тяжело вздыхая и подмечая краем глаза на столе свежие сметы на покраску оград. – Без твоих «странно» и «не по-здешнему». Что делает, куда смотрит. Если вся ее «странность» сводится к каблукам и визиту к поэту, ты свободен.

Юра неуклюже придвинул стул и опустился, по старой привычке откашлявшись хорошенько.

– Вид, Петрович, самый что ни на есть благородный. Лицо светленькое, не заплаканное. Спокойное такое. Идет не спеша, будто по парку. Одета, как я уже говорил, модненько так, со вкусом. – Юра сделал паузу и твердо продолжил, хотя всплывший румянец выдавал его страх показаться глупцом и выдумщиком: – И каждый раз идет напрямую к Хутко-Зничке. Я в первый раз как заметил, так и проследил издали. Прямо к нему. Стоит, сперва долго смотрит. Потом руку кладет на плиту. Может постоять так, поговорить минут пять. Я к памятнику потом подошел – там ничего, пыль да мох. Ни цветочка, ни свечки. Заброшенная могилка такая…

– И на этом вся твоя история? – с нарочитым спокойствием спросил Альберт Петрович, хотя внутри уже кипело неприятное щекотливое чувство. – Грустит дамочка об утраченной поэзии, вспоминает. Может, филолог она, может, историк какой. Или родственница в конце концов.

– Так-то оно так. – Юра замялся, покрутив в руках фуражку. – Да вчера она была с… угощением.

– С каким угощением?

– Белые пирожные и… бутылка вина. И два бокала в чехольчиках бархатных. – Юра произнес это шепотом. – Подошла к постаменту, налила в оба бокала. Один себе, другой к надгробию поставила. Сидела, попивала, что-то рассказывала, смеялась. Я тут же подошел к барышне. Вежливо так: «Гражданка, у нас распитие запрещено законом, время и место неподходящие». А она на меня взглянула – глазки чистые, ясные – и говорит: «Простите, я не знала. У нас с Владимиром был особый повод, небольшой романтичный праздник. Свидание…»

Тишина в кабинете повисла густая, уж больно напоминающая обеденный кисель. Альберт Петрович откинулся на спинку кресла, и скрип кожаной обивки прозвучал невероятно громко.

– Свидание, значится, – повторил он без интонации. – Романтическое… С покойником. Позапрошлого века.

– А я о чем! – оживился Юра. – Я ей так и сказал! Мол, гражданка, может, вам не сюда, а это самое… к врачу, в Новинки?[3] Она не обиделась даже, улыбнулась мне и говорит: «Вам, вероятно, кажется, что я ненормальная. Но он меня сегодня правда очень ждал». Собрала свои бокалы, бутылку, пирожные – все осталось чистенько, я проверил – и ушла. А я, значит, в этих интернетах вечерком глянул… Да вы, Петрович, вот сами гляньте.

Он достал из кармана смартфон в потрепанном чехле-книжке, потыкал пальцем и протянул смотрителю. На экране мелькали кадры, снятые, судя по ракурсам, из окон соседних домов. Та самая женщина в светлом пальто, с изящной укладкой, под арию The Phantom of the Opera[4] изящно стоит у старого камня, держит бокал. Под видео – уже сотни комментариев. «Вау, вдова вампира?», «Не зовите меня на вечеринку, если она не похожа на…», «Это же кладбище на Козлова? Ищу фотографа для такой съемки», «Кошмар, до чего дожили! Позор!!»

Альберт Петрович почувствовал, как по спине побежал холодок, несмотря на духоту кабинета. Пока что не скандал. Но уже повод для пересудов. Уже пятно на репутации. Уже – пища для зубоскальства его коллег-смотрителей, которые только и ждут, чтобы ткнуть носом в его беду: «Что, Петрович, не только титул потерял, но и порядок в царстве мертвых не можешь сохранить? Развел у себя шуры-муры с призраками!».

– Хорошо, Юра, – сказал он, возвращая телефон. Голос его звучал устало и сухо. – Дежурить усиленно. Как увидишь ее снова – пиши, звони мне. И чтоб никаких новых поводов для видео. И без фотосессий. И уж тем более без романтических свиданий! Особенно таких.

Когда охранник ушел, Альберт Петрович долго сидел, глядя в запыленное окно на ряды памятников. Сумерки опять сгущались, налипая на камни сизым влажным налетом. Покой. Вечный, как ни странно. И в этот покой, точно жестяная стружка в отлаженный механизм, вонзилась эта «мадам». Он мысленно еще раз пробежался по списку почтенных авторов, покоящихся под его надзором. Почему она ходит к совершенно неприметному Хутко-Зничку? Не к Коласу, не к Купале…

Ощущение помехи медленно перерастало в нервное, щемящее напряжение. Титул был потерян. Под угрозой упорядоченная жизнь некрополя. И он этого так просто не оставит!

Ожидание растянулось на три дня, которые Альберт Петрович провел в состоянии томительного, почти болезненного любопытства, смешанного с досадой. Он ловил себя на том, что во время обхода невольно сворачивает к старому сектору и бросает взгляд на тот самый, ничем не примечательный камень с полустертой эпитафией «Владимир Хутко-Зничка. 1843–1872. И сердце мое, точно ветер, уходит в железные дали…». Быстрый поиск в сети выдал, что последняя строка из его единственного сборника «Железные души». Могила была типичной для забытых одиноких усопших: небольшой памятник покосился от времени, порос темным зеленым мхом, в цветочном углублении аккуратно стояла веточка камелии, которую на днях принесла та самая «мадам». Никакой тайны, кроме привычного забвения и равнодушия большинства.

На четвертый день, под вечер, когда солнце, выглянув на минутку из-за туч, окрасило гранитные плиты в мягкий медовый цвет, Юра, запыхавшись, доложил: идет.

Альберт Петрович, отложив в сторону ведомость по замене лампочек, вышел из конторы без пальто, в одном служебном пиджаке. Он двигался неспешно, с видом начальника, совершающего плановый обход, но сердце его стучало глухо и часто, словно он шел не на встречу со странной посетительницей, а на первую в жизни хирургическую операцию.

Картина была точь-в-точь как в описании Юры, но вживую еще более вызывающе нелепой и в то же время завораживающей. Молодая женщина стояла у плиты в не по сезону легком элегантном пальто песочного цвета, с шелковым платком на голове. Она не плакала, не шептала заклинаний, как некоторые здешние. Она просто смотрела на камень с тихим, сосредоточенным вниманием, будто читала невидимый текст. От нее шел яркий шлейф цветочного, но терпкого, дорогого парфюма, абсолютно чуждого здешним запахам сырости, старого железа и ладана. А после она наклонилась ближе и медленно подняла с земли… Конверт? Но откуда он?..

– Добрый вечер, – произнес смотритель, приблизившись, – я смотритель кладбища, Альберт Петрович.

Она вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было и впрямь приятное, интеллигентное, с большими светло-серыми глазами, в которых отражалось скорее удивление, нежели испуг.

– А… Здравствуйте, – сказала она голосом мягким, немного сбитым с толку. – Что-то случилось?

– В некотором роде, – кивнул Альберт Петрович, стараясь придать своему тону ровную, деловую интонацию. – Мои сотрудники обратили внимание, что вы… регулярно навещаете эту могилу. И в последний раз ваше посещение носило несколько… нестандартный характер. С некоторыми напитками.

На ее щеках выступил легкий, смущенный румянец. Она опустила глаза на конверт в своих руках.

– Да, это было глупо с моей стороны, – тихо призналась она. – Я понимаю, как это выглядело… Просто… это была наша дата. Полгода с первого письма.

– Первого письма? – Альберт Петрович почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, окончательно поплыла. – Вы хотите сказать, что переписываетесь? С Владимиром Хутко-Зничкой?

Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни безумия, ни вызова. Была лишь твердая, непоколебимая уверенность, от которой становилось как-то не по себе.

– А что же, если и так… Он пишет мне. Оставляет письма здесь, у камня. И бывают к тому же небольшие подарки.

Ветер, холодный и резкий, донес с улиц запах трамвайных путей и городского смога. Альберт Петрович с трудом сдержал вздох.

– Милочка, как вас зовут?

– Вероника.

– Вероника… Понимаете, то, что вы говорите… Это звучит довольно, так скажем, необычно. Человек, чьи даты жизни указаны на этом камне, умер более ста пятидесяти лет назад. Боюсь, он физически не может писать вам, как бы сам того ни хотел.

– Поверьте, я знаю, как это звучит, – отозвалась она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки легкого раздражения, какое бывает у ученого, которому оппонент тычет в глаза азбучными истинами. – Я сама сначала не верила. Думала, чья-то дурацкая шутка. Но… Посмотрите сами.

Она отложила свое письмо в карман пальто и достала из изящной маленькой сумки сложенный вчетверо листок. Бумага была не современная, а плотная, желтоватая, с неровными краями, будто оторванная от старого альбома. Смотритель, испытывая смесь острого любопытства и глубочайшего профессионального неприятия всей этой мистификации, взял лист. Почерк был старомодный: буквы с вензелями, выведенные, несомненно, пером и чернилами. Содержание повергло его в полный ступор. Это были строки страстного, немного высокопарного, в духе символизма прошлых веков, любовного послания. «Мой светлый ангел, Вероника… Ласковый луч моего царства тьмы! Твой образ, будто забытая мелодия, терзает стены моего замершего сердца… Будучи мертвым, погибаю от невозможности узреть тебя еще хотя бы раз…» Петрович съежился от этой напыщенности. Тем не менее текст был красив. Такой почерк требовал либо таланта, либо огромного старания.

– Видите? – тихо спросила Вероника, забирая обратно письмо. – Это его стиль. Вы наверняка не читали сборник «Железные души», но там те же образы, тот же строй фраз. Это – он.

– Это скорее искусная подделка, – возразил Альберт Петрович. – Кто-то… разыгрывает вас. Изучил творчество поэта и…

– И зачем? – перебила она, и в ее глазах вспыхнул огонь упрямой веры в свою правоту. – Кому нужна такая сложная, долгоиграющая шутка? Чтобы подкладывать мне через могилу незнакомого человека письма, цветы, шоколад? Чтобы дарить вот это?

Она вновь полезла в сумку и достала маленькую изумрудную шкатулку. Открыв ее, она показала изящную старинную брошь в виде стрекозы с крошечными сапфировыми вставками. Вещь выглядела ценной и абсолютно неуместной здесь, среди мартовской грязи и изморози.

Альберт Петрович молчал. Все его логичные, приземленные аргументы разбились об эту тихую уверенность, о материальные, хоть и абсурдные, доказательства. Ветер усилился, зашелестел прошлогодней листвой под ногами. Сумерки сгущались, превращая аллею в туннель из темных загадочных силуэтов.

– Вероника, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная усталость. – Даже если допустить невероятное… Зачем вы здесь? Что вы ищете на этом кладбище?

Она вновь опустила взгляд на памятник, и ее лицо озарила мягкая, печальная улыбка.

– Я ищу то, чего нет в мире живых. Разве может кто-то любить так, как любят в поэмах и рассказах? Безумно, верно, вне времени. Так любить, что я готова прийти на невозможную встречу даже сюда, на кладбище. Вы же понимаете, такого сейчас не бывает. Таких романтиков больше нет…

Альберт Петрович ничего не понял. Он смог усвоить лишь только то, что перед ним не сумасшедшая, а какая-то другая, не менее сложная и беспокойная категория людей. И эта категория с ее «свиданиями на кладбище» грозила превратить его тихое, упорядоченное местечко в театр абсурда. Он сухо кивнул, поправил лацканы пиджака.

– Н-да. Просто будьте, пожалуйста, осторожнее. И без спиртного! Это все-таки общественное место.

– Да-да, разумеется, – тихо сказала она. – До свидания, Альберт Петрович.

Он ушел, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине спокойный взгляд «мадам» и холодное, насмешливое дыхание надвигающейся истории. Она обрела голос, лицо и твердую, душещипательную веру. Борьба с ней грозила стать куда сложнее, чем с сорняками на газонах.

После разговора с Вероникой Альберт Петрович пребывал в состоянии, которое можно было бы обозначить как «профессиональный ступор». Логика, этот верный компас его бывшей инженерной и нынешней смотрительской жизни, отказывалась работать. С одной стороны – явная, вопиющая мистификация. С другой – спокойная уверенность женщины и даже кое-какие внезапные улики: письмо, бумага, почерк, брошь. Охранники, усиленно дежурившие у старого сектора, доложили: подозрительных посторонних, приближающихся к могиле Хутко-Знички, не замечено. А Вероника тем не менее вновь собирала у памятника письма, маленькие букеты ландышей и какие-то презенты, словно все это само по себе материализовалось из сырого весеннего воздуха.

Полное отсутствие следов и отчетов охраны начало действовать смотрителю на нервы. Рутина его мира дала трещину, и в эту трещину задувал ледяной иррациональный ветерок. Пятно на репутации теперь виделось ему неминуемой черной, расползающейся кляксой.

Решено было действовать по старинке, методом личного наблюдения. Уходя с работы, он сделал широкий крюк через всю территорию и затаился за красной стеной памятника Янки Купалы. Именно отсюда открывался отличный обзор на камень нужного мистического поэта.

Засада оказалась делом мучительным и унизительным. Ноги быстро затекли, в спине заломило – все-таки шестьдесят годков это вам не лихие двадцать. Наползающие сумерки медленно пожирали краски дня, превращая пейзаж в черно-белую гравюру. Влажный холод пробрался под пальто, и Альберт Петрович горько усмехнулся в темноте: бывший главный инженер часового завода «Луч», а ныне – смотритель высшего разряда, сидит в засаде на кладбище, поджидая призрака или мошенника. Жизнь определенно выдумывала сюжеты куда круче, чем некоторые писатели.

Он уже начал подумывать о том, чтобы с позором вернуться в теплую контору, как услышал шаги. Не легкие женские, а тяжелые, мерные, грубые. Из-за поворота аллеи с граблями наперевес вышел дворник.

Молодой мужчина в потертой зеленой робе и резиновых сапогах. Лицо простое, усталое, совершенно обыкновенное. Он работал здесь недавно, с Рождества. Альберт Петрович видел парня на утренних планерках и никогда не слышал в его адрес жалоб. И если память ему не изменяла, этого юношу зовут Степаном… Или же Семеном? Точно Семеном. Хотя попробуй еще запомнить всех дворников по именам, никто здесь надолго не задерживается.

И этот самый Семен, оглядевшись, вдруг изменился. Плечи его расправились, движения стали точными и быстрыми. Он прислонил грабли к дереву, еще раз окинул взглядом пустынную аллею и, не заметив смотрителя, уверенно направился прямиком к той самой могиле Хутко-Знички.

Петрович затаил дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле.

Семен остановился у плиты. Достал из внутреннего кармана робы конверт – не современный белый, а желтоватый, со старинным тиснением воском. Аккуратно положил его в щель надгробия и следом из того же кармана извлек изящный бархатный мешочек алого цвета. Оставил его у основания, присыпал гравием, выровнял подошвой сапога. Все это было проделано методично, с почти что нежной тщательностью. Затем он постоял еще секунду, кивнул камню, как знакомому, развернулся, подобрал грабли и ушел прочь тем же неторопливым рабочим шагом.

В первые секунды Петрович просто оцепенел от нахлынувшей смеси чувств: триумфа, злобы и какого-то дикого, нелепого облегчения. Все-таки не призрак! Живой человек! Мелкий хулиган в робе дворника. Вся мистическая мишура, все это напряжение, весь этот вздор с письмами и брошками – и вот он, источник, копошится в гравии.

Ярость поднималась в нем пузырями. Он встал, не чувствуя ни затекших ног, ни ломоты в спине, и крикнул в сгущающиеся сумерки голосом, дребезжащим от бешенства:

– Семен! Ко мне! Немедленно!

Тот, уже почти скрывшийся за поворотом, вздрогнул всем телом, обернулся. Увидев фигуру смотрителя, выходящую из-за памятника Купалы, замер, и на его лице мелькнули и испуг, и растерянность, и досада. Альберту Петровичу стало окончательно понятно: попался!

В кабинете, под жестким светом люминесцентной лампы, Семен стоял молча, опустив голову.

– Ну-ка просвети меня, дружок, – зашипел Альберт Петрович, не садясь и опираясь руками на стол. – Что это было? Перформанс? Кладбищенский роман в стиле барокко? Может, у тебя еще и перо фазанье припрятано для каллиграфических упражнений, а?

Семен молчал.

– Говори! – рявкнул Петрович, ударив ладонью по столу. Папка с графиками подпрыгнула. – Или ты думаешь, я поверю, что это дух поэта тебя на подработку нанял? Что ты там в мешочек-то спрятал? Еще одну брошь для сумасшедшей?

– Гребень, – тихо, но четко сказал Семен. – Резной. Деревянный. Для волос.

Эта простая бытовая деталь на мгновение обезоружила Альберта Петровича. Он фыркнул.

– Ах, гребень! Как мило. А письмо? Очередной шедевр про «ласковый луч в царстве тьмы»? Это ты все? А, Семен?

– Да, я, – ответил тот, наконец подняв голову. В его глазах не было страха. Было усталое, вымученное спокойствие. – Аспирант кафедры белорусской филологии и зарубежной литературы БГУИЯ. Пишу диссертацию по забытым поэтам девятнадцатого века. В том числе – по Владимиру Хутко-Зничке.

– Браво! – Альберт Петрович издевательски захлопал в ладоши. – Аспирант! И как научная деятельность сочетается с подкидыванием любовных записок на могилы?

Теперь Семен смутился. Он покраснел, отвел взгляд.

– Это… вышло случайно. Мы с ней… с Вероникой… Познакомились на литературных чтениях. У нас совпадали интересы, вкусы. Она реставратор старых книг, мы оба соприкасаемся с древней литературой, и я… Я решил пригласить ее на кофе. На свидание. Не успел… В какой-то момент чтений мы сцепились из-за творчества Хутко-Знички. Она сказала, что я совершенно не разбираюсь и слишком далек от понимания поэта… Иронично, не правда ли? – Семен замолчал, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. – Не разбираюсь! А я изучаю именно его уже пять лет. И знаю все! Почерк, стиль, ритм. Все сохранившиеся черновики перечитал! А вокруг – вот эти разговоры. Друзья вот спрашивают: «Ну и что ты с этой своей пылью вековой будешь делать?» Родители туда же: «Хоть бы что-то популярное, востребованное взял…» Даже некоторые на кафедре не напрямую, но взглядом дают понять: мол, героический труд, Семен, но твой Хутко-Зничка – вообще никто, в учебники не попал и не попадет. Как будто если имя не у всех на слуху, то и ценности в нем нет. Пусть пепел. Но в этом пепле – суть! И я это знаю.

Он умолк. Альберт Петрович сложил руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Семен тихо продолжил:

– Я решил доказать Нике, что разбираюсь. И у меня получилось. Началось как шутка, после которой мы бы точно встретились за чашкой кофе. Я подкинул ей первое письмо на чтениях. В конце просил ее прийти сюда, навестить. Было совершенно понятно, что она не поедет на кладбище из-за невинной шутки. Но… Она пришла.

По его лицу пробежала тень того самого безумия, которое Альберт Петрович накануне видел и у Вероники.

– Она сперва не верила, но написала ответ. И подкинула к могиле… Прошу, Альберт Петрович, только не увольняйте меня! Мне нужны ее ответы. Ее вера. Ее любовь ко мне. Если бы не роба и грабли, она бы давно увидела, что это я хожу, что это у меня есть такой прямой доступ, и все бы рухнуло… Она должна продолжать верить, поверьте, ей это тоже надо!

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием обоих. Все было так просто, так по-человечески понятно. И от этого – в тысячу раз опаснее для некропольского порядка.

– Ты понимаешь, – начал смотритель уже без крика, но с ледяной вежливостью, – что из-за твоих любовных игр все кладбище на ушах? Что твоя пассия уже в интернете? Коллеги меня уже с призраками поздравляют! Вероника твоя вместо тебя, живого умного мужика, шастает, как безумная, к надгробию, к полтергейсту на свидания, понимаешь?

Семен резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул протест.

– Она не безумная! Она… она ищет чудо! А я…

– А ты это чудо ей устроил, ага, – перебил Петрович. – Молодец. Романтик! С последствиями для имиджа целого кладбища! Знаешь что, дружок? Завтра же позвоню на твою кафедру. Расскажу, чем их аспирант в свободное от науки время занимается. Как он историко-культурные памятники для любовной переписки использует. Думаешь, после этого тебя хоть к какой-нибудь диссертации допустят?

И вот тут, наконец, спокойствие слетело с Семена, точно маска. Лицо его побелело. В глазах мелькнул настоящий, животный страх человека, у которого выбивают из-под ног последнюю опору.

– Нет… вы не можете! Я же… это же… Да ну нет же!

– Могу, – холодно перебил Альберт Петрович, размышляя о сложившейся ситуации. – И сделаю. Либо тебе придется следовать моим правилам! Ни одного нового письма до конца этой недели. Сейчас же марш домой. Ясно?

Семен сжал сильнее кулаки, кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и выбежал из кабинета, задев плечом стеллаж.

Альберт Петрович оказался один. Ярость его схлынула, оставив после себя тяжелую горечь и какое-то щемящее понимание. Два дурака. Он и она. Один выдумывает призраков, чтобы доказать свою правоту и быть ближе к любимой. Другая – верит в призраков, потому что жаждет романтических подвигов и книжной любви. Вот уж парочка!.. Точно два магнита, что тянутся друг к другу. Что с ними делать? Цинично вырвать обоих из воображаемого мирка или же…

На часовом заводе каждая неполадка имела свою технологическую карту решения. Здесь, в его городке мертвых, проблема была живой, иррациональной. И что в «технологической карте»? Увольнение Семена? Запретить Веронике вход? Это лишь раздует скандал. Удалить интернет? Не в его компетенции, увы… Разумного ответа не было. Оставалась только тишина кабинета, далекий, тоскливый вой ветра и шелест обласканных светом луны деревьев.

Мысли его, спасаясь от беспомощности, поползли назад, в ту жизнь, что была еще до кладбища. Он закрыл глаза и откинулся в кресле, вспоминая. Главный инженер часового завода. Гул цехов, станки, запах машинного масла и металлической стружки. А ведь там он когда-то был даже счастлив. Пока его не задушила бюрократия. Бесконечные совещания, согласования, планы, корректировки планов, борьба за тендеры, показуха, бумаги, бумаги, бумаги… Целые дни, уходящие на битву с бестелесной бюрократией, в то время как реальные станки тихо старели и разваливались. Он чувствовал себя не инженером, а клерком в аду, где вместо огня полыхали костры из отчетов.

Одним днем, написав заявление «по собственному», он ушел. Сбежал в место… потише. Место, где коллеги по цеху уже не могут требовать чертежей, ибо лежат под мраморными плитами. Место, где итог работы такой наглядный, осязаемый и вечный: чистые дороги, подкрашенная ограда, ровно подстриженный газон. А чтобы самому не помереть от тоски идеального порядка, он с головой окунулся в «Некропольские игры». Это была отдушина, азарт, его способ доказать, что даже здесь, среди вечного покоя, можно быть лучшим. И ровно двенадцать лет подряд его кладбище было первым! А теперь…

Теперь он проиграл. И в довершение всего, на его территорию, как пародия на все усилия, вторглись эти двое со своей на удивление живучей трагикомедией. Они одним своим существованием высмеяли всю его систему. Внесли в нее «коэффициент поэзии» – иррациональный, не поддающийся расчету. Петрович открыл глаза и уставился в потолок, на ажурные тенета и их хозяина, которого он как-то не замечал раньше. Что же делать? С паутиной, парочкой, титулом, да вообще со всем этим…

Альберт резко выпрямился в кресле. Решение было принято. Безумное, циничное, отчаянное. Но решение! Завтра он вызовет Семена на разговор. И продиктует ему особые условия. А пока…

Он вздохнул, подошел к окну и посмотрел на свой некрополь. Месяц, яркий и холодный, перебивая оранжевый свет фонарей, мягко сиял на позолоте крестов, на полированном граните памятников, на колоколах храма. Все как всегда, но что-то чуть-чуть поменялось. В тишину между камней вползла новая, странная мелодия. И ему предстояло теперь дирижировать этим безрассудным оркестром из влюбленного дворника и мечтающей о той самой любви «мадам». Разумеется, ради порядка. И титула. И ради того, чтобы хоть в этом, последнем его царстве, все было «самым-самым».

В тот осенний вечер была до жути мерзкая погода: дождь лил как из ведра, ветер завывал, задувая под крышу, в щели между бревен и даже в плотно закрытые ставни. Из-за непрекращающегося уже несколько дней ливня сырость от каменного фундамента и пола проникала в помещение. В такую погоду я был особенно рад большой грубке[6] посреди шинка[7], которую так славно выложил мой дед. Надеясь, что ночью не замучает ломота в костях, я медленно протирал влажные куфели[8]. Тепло от огня приятно грело мой бок, а тепло от недавно выпитого пива растекалось по телу. В корчме было пусто. Скорее всего, гостей, как и дохода, в ближайшие дни не предвидится.

Корчма наша стоит на большом тракте, близ Дудичией, по реке Птич. Заезжают к нам, укрываясь от плохой погоды, или не успевая доехать до Минска или Руденска дотемна. В общем-то, жаловаться грех, на жизнь хватает. Даже сыновей в школу отправить смогли.

На улице послышался шум. Неужто копыта стучат по дороге? Старый пес Тошка гавкнул, но, видно, поленился вылезать из конуры под ливень. Я замер и прислушался. Точно, копыта! Приехал кто-то. Взяв масляную лампу, я пошел встречать путника. С трудом преодолев натиск ветра, я приоткрыл дверь и осветил вход. Сквозь пелену дождя проявлялась фигура всадника в плаще. Я махнул ему лампой, приглашая в корчму, и позвал своего старшего сына, Мирона, чтобы занялся лошадью и вещами. Мирон натянул сапоги, накинул епанчу[9] и поспешил через сени в боковой выход, к конюшне.

Сильный порыв ветра с дождем ворвался в корчму вместе с путником. Я поскорее закрыл дверь и помог гостю снять тяжелый вощеный плащ.

Лампы едва освещали шинок, и я с трудом мог рассмотреть гостя. Передо мной стоял высокий хлопец, совсем молодой, лет на пять-семь постарше моего Мирона, которому едва сравнялось четырнадцать. Одет просто, но сапоги хорошие, да и одежда почти сухая. Благодаря добротному плащу только рукава да штанины ниже колен вымокли. Гость вежливо поздоровался, и я поспешил придвинуть стол и скамью ближе к грубке, чтоб он мог отогреться и просохнуть. Он согласился отужинать, и я принес ему миску супа с фляками[10] и горячую гарбату[11].

Наевшись, гость расслабился. Вытянул ноги к грубке, грел руки о полупустой стакан, следя, как пляшет огонек в масляной лампе. Теперь было лучше видно мягкие и приятные черты его лица. Я спросил его, понравилась ли еда и не налить ли еще гарбаты.

Он достал из кармана полукафтана пару монет и положил на стол.

– Спасибо, у вас вкусно и тепло. Чаю… кхм… гарбаты, пожалуй, не нужно. Вот стаканчик крепленого вина выпил бы.

– Конечно, конечно! – Я с полупоклоном взял со стола деньги и поспешил в кладовую. В кармане приятно позвякивало.

Вернувшись с бутылкой и келихом[12], я поинтересовался, останется ли он на ночь.

– Останусь, ехать мне дальше без резона – тракт размыт, копыта вязнут. Да и промокли мы с кобылой знатно.

Я сказал, что кобыла в тепле и накормлена, а пожитки его разложены у печи на просушку. Гость поблагодарил и щедро заплатил за постой, а потом спросил, как меня звать и я ли владелец корчмы.

– Шелег я, Тихон Степаныч. Корчма моя, с семьей хозяйствую. А как же мне вас, пан, величать? На одну ночь к нам заехали или на несколько?

– Яном меня зовите. Ян Быстрицкий. И прошу, паном меня не называйте. Не пан я. А что до постоя: пока на одну ночь останусь, а там как получится. На дворе не осень, а всемирный потоп!

– Ваша правда, пан… простите, господин Ян. Ой, и правда! Это не кастрычник[13], а водичник! Вино-то пейте. Согревает хорошо.

– Хорошее вино у вас, – сказал Быстрицкий, прихлебывая из келиха. – Вы и сами пригубите, составьте мне компанию. Я угощаю. Расскажите, как живется вам в этих краях?

Взгляд его смягчился. Отчего ж не поболтать, не рассказать, да самому не расспросить, что да как? Я-то редко выбираюсь куда-то дальше Дудичией. В Минск за лето один раз на ярмарку съездил. Что там в соседних губерниях творится, и знать не знаю.

– Чего же не выпить с приятным человеком, – поправляя усы, ответил я и отправился за вторым келихом. Заодно предупредил жену, чтобы приготовила комнату.

Мы выпили, но господин Быстрицкий молчал. Тогда я сам начал выспрашивать: откуда гость? Был ли в соседних губерниях, какие в свете новости? Отвечал он с готовностью и добродушно. Рассказал, что недавно закончил Минское училище и скоро отправится на государственную службу. Потом еще помолчал и вдруг спросил:

– Слышал, я Тихон Степанович, что есть в вашем местечке легенда о ребенке, найденном в склепе. Может, знаете такую? – в его взгляде мелькнуло что-то странное, от чего тогда, в хмельном настрое, я сразу отмахнулся.

– Да какая ж это легенда? Случилось такое на самом деле.

– Очень хотелось бы послушать эту историю.

– Эх! Ну что же, расскажу, что знаю, – шумно выдохнул я и начал рассказ: – Недалеко от Дудичей, на берегу Птичи, есть старое кладбище. Оно там со времен Рюриковичей, а может и того раньше. Говорят, там еще предков наших некрещеных хоронили в курганах. Старое кладбище, да большое. Есть там несколько склепов. Давно, еще паны тутейшие[14] строили. Так вот, шел как-то мимо кладбища на рассвете рыбак, и слышит то ли крик, то ли плач со стороны кладбища. Подумал, что теленок со двора сбежал и потерялся. Пошел на звук, а он все громче. Стало ему страшно одному на кладбище, он домой: за братом. Вернулся с братом, теперь оба плач слышат. Взяли собаку, ружье, пошли искать. Ходили, ходили, да к склепу и вышли. А собака-то как начнет лаять! Подошла к двери, скребется и лает. Страшно стало мужикам, волосы дыбом, но решили они дверь вскрыть. А в замок-то здоровущий железный прут вбит! Пошли за ломом. Уже и рассвело. В ближайшем доме лом попросили, заодно и разболтали, что на кладбище услышали. Вернулись уже с женами, соседями, с ружьями да с приладами[15] для вскрытия двери. А плача и не слыхать. Соседи давай смеяться: «Видать вы, братцы, перепили. Наверное, бесы вас попутали». И тут слышат – снова детский плач из склепа доносится.

– Да не тяните! Что же там было в склепе? – перебил мой гость.

И я продолжил:

– Вскрыли они дверь и увидели: на пустой скамье для гроба лежит женщина, а на груди у ней дите новорожденное плачет. А когда свечу зажгли, так и рты пооткрывали от ужаса. Мать-то мертвая, вся в крови. Далеко до врача ехать было, поэтому позвали повитуху здешнюю, она о младенце и позаботилась. Да только тщетно. Помер ребенок. Подхоронили его к матери.

– Да уж. Вот это история… – потирая рукой подбородок и рассеянно глядя на стол, проговорил Ян Быстрицкий. – Интересно, конечно. А может, знаете кого-то из тех, кто там был? В одном местечке живете, как-никак.

– Да уж не знаю… Я тогда совсем молодой был, только на Ганне женился – это, значит, лет двадцать назад было. Ох! Вся округа гудела. Каждый двор обсуждал эту историю. И полиция приезжала тогда… – начал вспоминать я. Ну и вспомнил:

– А повитуха-то жива!

Быстрицкий внимательно посмотрел на меня. Я рассмеялся:

– Да, жива Аксинья, жива. Хотя ей уж сто лет, поди. Не повитушничает уже давно. Выживает на своем хозяйстве. А когда неурожай, то помогают ей добрые люди. Много детей спасла, да и баб. Хорошая повитуха была. Да только не все ее жалуют. Говорят, помогала она девкам от беременности избавиться. Ну, что с народа взять – всегда болтают и болтать будут. Кто-то ее и ведьмой кличет.

– А где она живет?

– Так возле леса, у притока реки. От нас в получасе езды верхом.

– Очень интересно. Съезжу, пожалуй, завтра к ней и расспрошу. Утром объясните подробнее, где ее дом найти?

– Да куда там! Не найти, не проехать вам! Там река разлилась, поди – болота, трясина. На коне не проехать. Нужно в обход.

– Проводите меня? Не бесплатно, конечно!

Гляжу, кладет на стол два серебряных рубля. Я оторопел. Плата хорошая, но ехать по непогоде к повитухе не хотелось. Да и зачем это пану? Но тут он с блеском в глазах говорит мне:

– Когда вернемся, еще два дам.

На это я только закивать и смог. Разошлись мы на том, что отправимся поутру после завтрака.

Вечером Ганна причитала: «Ох уж эти городские! Скучно им в городе, видать, вот и развлекаются. Байки ему подавай! Да не будет никого в корчме в такую погоду. А будут – справимся. Езжай!»

Я хоть и рад был такому простому приработку, но внутри что-то скребло.

Утро выдалось хорошее. Дождь закончился. Сиротливо выглянуло осеннее солнце, серебристыми слезами закапало с крыш и деревьев. На дворе все ямы заполнились водой, земля под ногами чавкала, как болото. Пахло гниющими листьями.

Мы с Мироном проверили лошадей и накололи дров. Поленница-то была на помосте под крышей, и чурки остались сухими. А вот дорога раскисла, и издали было видно, как сильно разлилась река.

Старый пес лежал у конуры и ждал утренней кормежки, позволяя курам бегать вокруг. На подсохшей крыше конуры в солнечном пятне безмятежно спал кот.

Дом уже совсем просох, солнце светило в окна, играло на стеклах и посуде, превращая комнаты в искрящийся калейдоскоп. В доме пахло свежим хлебом и жареным яйцом. Мы с семьей уже плотно поели, когда к обещанному времени, к завтраку, спустился Быстрицкий. При свете дня стало видно, что у него светло-русые волнистые волосы и небольшие усы. Хоть и говорил он, что не пан, а все же наружность у него была панская.

Я спросил гостя, как ему спалось и что подать на завтрак. На что он ответил:

– Хорошо у вас, Тихон Степанович. На славу дом построен! В такой ливень и так тепло было. А как хлебом пахнет!

– Тут деду спасибо. Отличный строитель был. Царствие ему небесное. Да, напекла моя хозяйка хлеба.

– Жареным яйцам с хлебом буду очень рад. И чаю, пожалуйста!

– А сколько яиц вам зажарить? Шесть?

– Ну что вы, куда шесть… Давайте пять! – весело сказал Быстрицкий.

От вечерней его мрачности не осталось и следа. А когда стали седлать лошадей, на улице совсем распогодилось, стало по-весеннему тепло. Моя добрая Ганна собрала для старой повитухи гостинцы: сало, сыр, колбасу и муку. Ну и нам еды на дорожку.

У Яна Быстрицкого была молодая пегая кобыла. Я медленно ехал впереди, выбирая и показывая сухие места. К середине пути дорога стала каменистая, и мы поехали рядом. Пан Быстрицкий начал расспрашивать про повитуху, и я рассказал, что старуха хоть строгая и сварливая, но честная и сердобольная. Всегда помогала тутейшим: лечила, более всего, конечно, баб и детей. Гость спросил, здорова ли повитуха умом и телом. Я ответил, что она совсем старая, и со двора уже не выходит. Ганна моя месяц назад ходила в лес по грибы и навещала ее, сказала, что бабка крепкая и все такая же сварливая. Лечит и сейчас, но принимает только соседей и только у себя дома.

За разговором мы выехали на опушку леса и увидели у реки ветхую хату повитухи. Была она больше похожа на сарай, но из облезлой трубы шел дым.

Привязав лошадей к дереву у покосившегося заборчика, мы толкнули скрипучую калитку. У входа в дом копошилась сгорбленная фигура, перекладывая из большой кучи в плетеную корзину мокрые сучья и ветки. Подойдя, я разглядел сухую низенькую старуху в драном тулупе. Голову ее покрывал серый льняной платок. Услышав шум, она медленно, не разгибаясь, повернулась и посмотрела на нас глазами со старческой поволокой. Лицо ее было бледное и морщинистое, как смятая бумага. В крючковатой руке она держала толстую ветку, как будто собиралась ей от нас отбиваться.

Я громко поздоровался:

– Доброго денечка, Аксинья! Приехал к вам с гостинцами. Тихон, Ганны муж. Узнаете?

Опустив руку с веткой, старуха прищурилась на нас и спустя полминуты ответила:

– А кто с тобой, Тихон?

– Это мой гость, господин Ян Быстрицкий.

Быстрицкий вежливо поздоровался. Старуха окинула его усталым взглядом:

– Ну что же, помогите тогда, берите дрова и несите в дом.

Медленно ковыляя, Аксинья пошла вперед. Пан Быстрицкий взял корзину с дровами, а я понес гостинцы.

В доме было темно и душно. Глаза долго привыкали к темноте после яркого солнца. Пахло горящим в печке сырым деревом и травами, но крыша, хоть и ветхая, не текла, и в единственной комнате было сухо. Стоял там деревянный стол, две колченогие скамьи, у печи – узкая деревянная кровать со стареньким тканым одеялом, простой куфар[16] и покосившийся шкаф с посудой. С низкого потолка свисали пучки трав, и только над печью висели колбасы, лук и чеснок.

Поблагодарив за помощь и гостинцы, старуха угостила нас травяным чаем из щербатых глиняных чашек. Я разложил на столе взятую с собой еду.

После молчаливой трапезы Аксинья спросила:

– Ну и с чем же вы ко мне пожаловали?

– Навестить решили, – начал было я.

– Навестить! – насмешливо перебила старуха.

– Я хотел попросить вас рассказать, что вы знаете о ребенке из склепа, – громко сказал Быстрицкий.

Я аж онемел от такой прямоты и только молча перевел взгляд с него на старуху.

Пан Ян продолжил:

– Рассказал мне давеча Тихон Степанович эту невероятную историю, и очень мне любопытно стало узнать правду из первых уст.

– Что ж… Понятно, – проговорила Аксинья и повернулась ко мне:

– Помоги-ка мне, Тихон, сложи дрова, чтоб не гнили. У меня сильно спина болит, не могу. А я покамест нашему гостю расскажу, что знаю.

– Я к вам скоро присоединюсь, Тихон Степанович, – сказал мне вдогонку пан Быстрицкий.

Я вышел во двор, засучил рукава и принялся за работу. Солнце по-прежнему грело, и после душной хаты было хорошо на свежем воздухе. Разбирал я сучья и ветки, укладывал в поленницу, а сам думал, как там Ганна одна управляется с корчмой и успеем ли мы вернуться до темноты. Сложил уже больше половины, когда из дома, пригнувшись под низкой притолокой, вышел Ян Быстрицкий.

Он растерянно посмотрел на небо, глубоко вдохнул, а затем оглядел двор. Молча подошел и стал помогать мне складывать дрова. Двигался он споро, но будто все думал о чем-то. Вскоре вышла и Аксинья. Шаркая, подошла к нам, оценила работу и протянула мне мешочек:

– Передай это своей Ганне, там лекарства, которые она у меня всегда берет.

Другой мешочек, размером меньше ладони, она дала Быстрицкому:

– А это тебе.

Тот взял, поблагодарил и убрал его в карман своего полукафтана.

Не проронив больше ни слова, Аксинья развернулась и пошла в дом. Старуха была грубая, так что меня это не удивило. Верно, и пану Быстрицкому чего-нибудь наговорила.

Когда мы отвязывали лошадей, я осторожно спросил у него:

– Рассказала старуха про ребенка из склепа или просто гадостей наболтала?

– Рассказала. История, конечно, странная… Интересный был разговор, однако тяжелый, – с удрученной улыбкой ответил он.

Ничего больше пан Быстрицкий не сказал, а я и не настаивал.

Солнце подсушило лужи, и назад мы вернулись быстрее.

Ганна встретила нас вкусным поздним обедом. Борщ с пампушками очень понравился нашему гостю. Отобедав, он положил на стол обещанные два рубля серебром и сказал, улыбаясь:

– Спасибо вам, Тихон Степанович, за помощь в моем приключении. Утолил я свое любопытство сполна. Если позволите, я у вас еще на одну ночь останусь, и если вы завтра не заняты, хочу просить вас сопроводить меня в усадьбу Данилевичей. Я, к сожалению, пути не знаю, а мне очень нужно завтра навестить Семена Данилевича. Поездку планирую недолгую, к вечеру вы уже будете в корчме. Конечно же, не бесплатно – так же два рубля дам вам за хлопоты.

Гостей не было, я и согласился.

До вечера пан Быстрицкий просидел в своей комнате, после ужина попарился в бане, снова ушел к себе и не выходил до утра. В беседе он показался мне человеком хоть и сдержанным, но приятным: был вежлив и дружелюбен, чувствовалось, что городской. Засыпая, я с радостью ожидал завтрашней поездки.

Наутро, выйдя в шинок, я обнаружил пана Быстрицкого выбритым и одетым в новую чистую одежду. Он сидел у теплой грубки и читал потрепанную книгу. Услышав шум, гость задумчиво глянул на меня, а потом улыбнулся и поздоровался.

За завтраком он сказал мне:

– Раз дороги просохли, я планирую навестить Семена Данилевича до обеда. Побуду в усадьбе недолго, около пары часов. Поэтому в корчму мы вернемся до вечера, и я отбуду.

Я удивился:

– Пан… Извините. Господин на ночь ехать решил? Может, переночуете? Кажется, дождь сегодня снова пойдет.

– Посмотрим, – коротко и спокойно ответил Быстрицкий.

Погода стояла теплая, но пасмурная. Серые тучи сплошной дымовой пеленой заволокли низко висящее небо. Мы с Мироном быстро готовили лошадей. На случай дождя положили у седел попоны. Я взял с собой епанчу и гамаши. Судя по поклаже, пан Быстрицкий тоже подготовился к дождю.

Дорога к усадьбе Данилевичей была хорошая, мощеная. Подковы цокали по брусчатке, влажный туманный воздух окутывал тело – меня разморило. Стараясь не задремать в седле, я запел себе под нос.

Пан Быстрицкий хмуро посматривал на небо: из-за горизонта надвигалась сплошная темно-синяя туча. Гроза приближалась, и мы подняли лошадей в галоп.

Дорога на подъезде к усадьбе проходила через кленовую аллею, и трава была застлана красно-оранжевым покрывалом из листьев. На брусчатке, впрочем, листьев почти не было, что говорило о наличии в усадьбе дворовых. В конце аллеи открывался прекрасный вид на огромную круглую цветочную клумбу и фасад главного дома усадьбы. Хотя приезд наш, под страхом ливня, был суетливый, я не мог не восхититься добротным, красивым деревянным строением с резными колоннами и крышей из дранки. Справа от него стояла конюшня, а за ней виднелся флигель прислуги.

Когда мы ожидали пана Данилевича в парадном вестибюле, начался дождь.

Я знал местного конюха, Федьку. Он часто заезжал в корчму и после кружки пива принимался болтать про работу в усадьбе и про господ. Конюх рассказал мне, что главой семьи Данилевичей был старый пан Андрей, бывший местный чиновник. Было у него два сына: Тимофей и Семен. Оба следили за фольварками и Броварами. Старший, Тимофей, был женат и жил в усадьбе неподалеку, а младший, Семен, в свои сорок с лишним – холост и жил с отцом. Сейчас я с удовольствием вспоминаю, как широко открылся рот Федьки, когда мы подъехали к конюшне.

Из вестибюля на второй этаж вела парадная лестница из добротного темного дерева. Только отличный плотник мог сделать такие закругленные и изогнутые перила. Ступени покрывал винного цвета ковер. На лестничной площадке второго этажа располагалось большое арочное окно, завешенное гардинами. Стены в вестибюле и парадной были обшиты деревянными панелями, а пол выложен черно-белыми узорными плитками. Справа и слева от лестницы располагались большие массивные двери, а под лестницей была маленькая скрытая дверца, видно, для домовой прислуги.

Я уже успел заскучать, когда к нам наконец спустился пан Семен Данилевич. Это был высокий мужчина с темно-русыми волосами, карими глазами и прямой осанкой. Низким красивым голосом пан Данилевич обратился к нам:

– Чем могу помочь, – он смерил оценивающим взглядом сначала меня, а потом пана Быстрицкого и добавил: – господа?

– Представлюсь. Ян Быстрицкий, писарь Минского суда.

И я, и пан Данилевич открыли рты. Ну и ну! Судебный писарь! Вот почему он все выспрашивает и выясняет, подумал я.

Пан Данилевич, впрочем, быстро собрался и изобразил масляную улыбку:

– Чем же обязан такому визиту?

– Приношу свои извинения, что не предупредил письмом о визите. Был неподалеку от вас и решил навестить. Вопрос у меня о фольварке Залесье, Минской губернии. Вы владеете?

– Да, у меня дарственная от предыдущего владельца – Василия Збигнева.

– Могу я взглянуть на нее? – вкрадчиво спросил пан Быстрицкий.

На что пан Данилевич ответил:

– Да, но почему же вам надобно на нее смотреть? И мне тоже хотелось бы увидеть ваши документы.

Поза хозяина усадьбы излучала негодование, пока он ожидал, когда Ян Быстрицкий достанет документы из саквояжа. Оглядев протянутый лист, пан Данилевич сказал:

– Ну что же, пройдемте, господин судебный писарь, в мой кабинет, а вы… – он повернулся ко мне, но пан Быстрицкий перебил его:

– Это мой помощник, Тихон Степанович Шелег, он будет меня сопровождать.

– Как скажете, – произнес пан Данилевич. – Чай, кофе изволите, господа?

– Чаю, спасибо, – ответил пан Быстрицкий за нас обоих, чему я был очень рад, потому что сам оробел.

Пан Данилевич отошел отдать распоряжение о чае, а вернувшись, повел нас в свой кабинет, который располагался справа от вестибюля.

Даже в коридорах потолки были высокими, а убранство богатым. Что уж говорить о кабинете хозяина! Там я увидел и красивый панельный потолок, и узорные обои на стенах. На полу лежал дубовый паркет, и ступать по нему в своих грубых сапогах я старался аккуратно, чтобы не поцарапать. У окна, в которое барабанил дождь, стоял массивный письменный стол, а в центре кабинета – чайный столик и кресла. Служанка внесла чашки с чаем и вышла.

Пан Данилевич предложил нам сесть, а сам стал что-то искать в большом дубовом шкафу. Я завороженно рассматривал комнату, а пан Быстрицкий за моей спиной звякнул чем-то у стола.

Вскоре хозяин закрыл шкаф. Положив на стол папку с бумагами, он открыл ее, вынул один лист и протянул его пану Быстрицкому, сам же сел, откинулся на спинку кресла и отпил чаю.

Мой гость внимательно прочел документ и сказал:

– Дело в том, что в Минский суд поступила жалоба на неправомерность вот этой дарственной. Якобы получена она была незаконным путем.

– Непостижимо! – возмутился пан Данилевич.

– Василий Збигнев хочет признать дарственную недействительной и вернуть право на владение фольварком, – спокойно и доброжелательно ответил пан Быстрицкий.

– Вот человек, вот человек, проигрался в карты, так будь мужчиной! Никакой порядочности, – недовольно пробурчал пан Данилевич.

– Ну что ж… Наличие и верность составления дарственной я проверил. Дальше решение за судом. О дальнейшем ходе дела вам сообщат письменно. Ждите письмо из суда. – Он помолчал. – Впрочем, если вы не заняты, есть у меня к вам еще вопрос…

– Я весь внимание.

– Слышали ли вы историю о ребенке, найденном в склепе на местном кладбище? – спросил пан Быстрицкий с непроницаемым выражением лица.

– Что? Нет, не слышал. – Пан Данилевич схватился за чашку и отпил еще глоток чаю.

– Как же так? Ведь по словам очевидцев, дитя нашли в вашем фамильном склепе.

– Что за чушь! – воскликнул хозяин усадьбы.

Что происходит, я понять не мог, но видел, что пан сердится.

Быстрицкий наклонился над столом:

– Я тоже сперва так подумал, но позже выяснил, что именно в вашем фамильном склепе двадцать один год тому назад была найдена мертвой некая Данута Карницкая, а при ней живой младенец.

Покраснев, пан Данилевич вскочил и, видно, хотел кулаком по столу ударить, но вдруг осел и приложил руку к лицу.

– О! Вижу, чай уже действует. Голова кружится? Ноги не держат? А скоро вы почувствуете онемение во всем теле и потеряете сознание, – хладнокровно сказал пан Быстрицкий. – Да, да! Пока вы были заняты поиском документов, я добавил в ваш чай особые травы. Облегчите душу, расскажите, почему ваша домашняя работница родила в запертом фамильном склепе?

Рот у меня сам открылся. Хорошо, что сам я чаю не пригубил.

– Ч-ч-что? Что вы сделали? – хозяин усадьбы в ужасе глядел на чашку. – Но зачем? Почему?

– Потому что, господин Данилевич, это я – ребенок, которого нашли в склепе, – спокойно ответил Быстрицкий.

Душа моя ушла в пятки. Если бы не сидел, так там и упал бы.

А пан Данилевич воскликнул:

– Господи! – И прикрыл глаза. – Я расскажу, расскажу все. Данута работала у нас в доме, и я влюбился в нее в тот же день, когда ее взяли на работу. Она была так красива и так добра! Когда она стала отвечать мне взаимностью, я пошел к отцу и сказал, что люблю ее и хочу взять в жены. Отец был в гневе и грозил лишить меня всего, если я ослушаюсь и возьму в жены домашнюю работницу. Но я продолжил тайно встречаться с Данутой, а после она пропала. Отец сказал, что уволилась и уехала к родственникам. Я решил, что она меня бросила. Слишком поздно я понял, что произошло на самом деле… – ослабленный пан Данилевич сморгнул слезы и продолжил рассказ: – Узнав от работников, что Дануту нашли мертвую в склепе с младенцем, я сразу понял, кто мог сотворить такое. Я пошел к отцу и потребовал у него правды. Оказалось, старшая домашняя работница сообщила ему о беременности Дануты. Отец понял, от кого ее ребенок. Он дал ей денег и велел убираться из усадьбы, угрожал, чтобы она не рассказывала мне о беременности. Он сказал мне, что она сама заперлась в склепе, что ребенок погиб, и что был он не от меня, ведь она была гулящая девка. Но я знал, какая добрая и скромная была Данута. Я поехал к повитухе, которая, по словам домовых работников, была на кладбище и забрала ребенка, но она не пустила меня даже на порог. Сказала, что ребенок погиб и похоронен вместе с матерью. Только одну мою просьбу выполнила повитуха: сказала, где могила Дануты и ребенка. Весь вечер прорыдал я над свежей могилой, где закопали мою любимую и мое дитя. – Подняв затуманенные глаза на пана Быстрицкого, он сказал: – Прости меня…

Медленно откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и замолк.

Переводя взгляд с безжизненного пана Данилевича на пана Быстрицкого, я только и вымолвил:

– Да как же так, пан…

На что он, разжав лежащий на столе кулак, сказал:

– Не переживайте, Тихон Степанович, господин Данилевич жив и здоров. Я подсыпал ему в чай сильное снотворное, которым любезно поделилась со мной Аксинья. Он проспит несколько часов и, вероятнее всего, не вспомнит об этом разговоре.

Затем пан Быстрицкий устало посмотрел на меня.

– Я должен попросить у вас прощения за то, что втянул в это дело. Мне, к вашему несчастью, нужен был местный помощник и свидетель.

Достав из кармана увесистый мешочек с деньгами, пан Быстрицкий протянул его мне.

– Это плата за ваши хлопоты. Мне кажется, вы честный и добрый человек, и я не прошу вас лжесвидетельствовать, а прошу простить меня за все это и в случае надобности рассказать правду полиции или суду. Также добавлю, что, если таковая надобность возникнет, все финансовые расходы, я возьму на себя. Сам же я в полицию обращаться не стану. Семен Данилевич виноват разве что в своей бесхребетности, а Андрея Данилевича и его подручного уже небесный суд и осудит.

Я безропотно взял мешочек, но рука моя так и лежала безвольно на подлокотнике.

– Пан Быстрицкий, а с вами что ж? Вы и есть ребенок из склепа? Стало быть, выжили?

– Пожалуй, учитывая обстоятельства, будет честно с моей стороны рассказать вам эту историю.

Я молча кивнул.

– Как и сказал Семен Данилевич, у него и Дануты Карницкой, моей матери, был роман. Совершенно точно его отец Андрей Данилевич запретил ему жениться на моей матери. В результате их тайной связи она понесла от него. Похоже, будучи добродушной или не очень умной, она рассказала о беременности старшей домовой работнице, а та выдала ее Андрею Данилевичу. Он уволил мою мать, запугал и прогнал, дав денег, которых бы ей еле хватило на полгода. Понимая, что беременной женщине без мужа и работы не выжить, и что с ребенком ее на работу не возьмут, она пошла к повитухе.

По словам Аксиньи, мать пришла к ней в отчаянии, убитая горем. При всей своей красоте, лохматая и неряшливая, она походила на кикимору, будто уже знала, какая судьба ее ждет. Мать молила избавить ее от ребенка, но Аксинья отказала. Прогонять беременную женщину на улицу она не стала и разрешила остаться. Так прожили они несколько месяцев: мать помогала Аксинье, а та давала ей пищу и кров. При этом, она не оставляла надежды, что Семен Данилевич одумается и придет за ней. Она горевала и надеялась, пока однажды ненастным вечером не помешалась совсем и не решилась идти в усадьбу к любимому Семену. Аксинья пыталась вразумить ее, но без толку. Когда она уснула, мать тайком сбежала из дома и пришла в усадьбу Данилевичей. Измученную женщину встретил хозяин усадьбы, пан Андрей. Семен в то время уехал на охоту с братом Тимофеем в лесную дачу. Старый пан Данилевич со своим подручным отвез мою беременную мать на кладбище. Видимо, убить ее у них не хватило духа, или они решили напугать ее и запереть до утра, а потом разобраться, не знаю. Но заперли они ее в фамильном склепе. Не остановило пана Андрея даже то, что рядом стоял гроб его жены, почившей десять лет назад. От избиения или от испуга, но у матери начались роды. Она родила меня в склепе и умерла.

Ну а дальше вы и так знаете, Тихон Степанович, так все и было, как вы рассказали: рыбак на рассвете услышал плач, и к утру люди вскрыли склеп. Аксинья забрала меня и выхаживала. Конечно, о таинственной смерти женщины в фамильном склепе Данилевичей сообщили в полицию. Спустя несколько дней для расследования приехали полицейские. Задавали вопросы местным и Аксинье. Повитуха правды не рассказала – боялась Андрея Данилевича, после разговора с которым явно подкупленная полиция быстро прекратила расследование. Итог таков: мать сама укрылась в склепе и умерла в родах.

В три месяца Аксинья отвезла меня в Минск, в церковный приют. Мне повезло. Вскоре меня усыновил местный полицеймейстер, Прохор Яковлевич Быстрицкий. У них с женой детей не было, и они вырастили меня как сына. После завершения учебы в лицее Быстрицкие поведали историю моего усыновления. Тогда мне стало понятно, почему в семье темноволосых и кареглазых я блондин с голубыми глазами. Увидев меня, Аксинья сразу поняла, что я сын Дануты. Сказала, что похож на нее, как две капли воды: те же волосы, те же глаза и черты лица.

Узнав правду о себе, я начал выяснять, что же произошло с моими родителями. Однажды мне очень повезло: в Минском кабаке я случайно познакомился с тем самым подручным Андрея Данилевича. Старый пьяница за бутылку и три рубля все мне выложил о той злополучной ночи.

Пан Быстрицкий судорожно вздохнул и добавил:

– Надо бы позвать прислугу, сообщить, что дурно стало хозяину. Я тут сам разберусь, а вы ступайте в конюшню, готовьте лошадей к отъезду.

Потерев затылок, я встал и на ватных ногах попятился к двери, приговаривая, все еще ошарашенный:

– Хорошо, пан, хорошо.

Дождя больше не было, но на улице было по-прежнему пасмурно и сыро.

Как в тумане дошел я до конюшни. Стараясь не выдать свою растерянность, молча слушал болтовню конюха Федьки про старшего Данилевича: «Плох пан совсем стал, занемог. Месяц из покоев не выходил, а теперь и вовсе слег. Скоро богу душу отдаст, храни его Господь». Глядя, как конюх крестится, я подумал, что как бы ни жил человек, плохо ли, хорошо ли – итог один. Да только кому-то на могилу плевать будут, а кого-то вспоминать всей семьей с почтением.

Выйдя из конюшни с оседланными лошадьми, я увидел идущего ко мне пана Быстрицкого. Шел он не спеша, а стало быть, беспокоиться было вроде бы не о чем. Забравшись в седла, мы миновали аллею и выехали из владений Данилевичей. Лошади наши поравнялись, и пан Быстрицкий попросил меня показать дорогу к кладбищу. После всего рассказанного отказать я не мог.

Мы свернули с брусчатки, копыта зашлепали по мокрой глине, и вскоре нам открылся вид на высокий холм, усеянный могильными камнями и крестами. Судя по крестам, хоронили тут и католиков, и православных. На вершине холма стоял высокий красивый склеп из красного кирпича. Подъехав ближе, мы увидели ряд невысоких холмов справа от кладбища – старинные курганы язычников.

Мы спешились, привязали коней к дереву и начали подниматься к склепу.

С правой стороны захоронения были старые, там виднелись лишь заросшие травой и кустами могильные камни – большие валуны, размером с жернова, и поменьше, все с гравировками.

Вблизи, на фоне низких могил, склеп казался внушительным: высокая черепичная крыша с красивой лепниной и вход, украшенный белыми колоннами. Ян Быстрицкий подошел к обшитой металлом двери, прижался лбом и закрыл глаза. Я молча смотрел, как его плечи содрогаются в немом плаче.

Через минуту он вытер лицо рукавом и двинулся дальше. Я пошел следом. За склепом, чуть ниже по склону холма, пан Быстрицкий опустился на колени перед могилкой с покосившимся старым деревянным крестом с маленькой шильдой и тихо произнес: «Вот я и нашел тебя, мама».

Не в силах смотреть на его горе, я ушел, сказав, что проверю лошадей.

Сидя в корчме за столом, я смотрел в окно на первые снежинки, медленно спускающиеся на черную землю. Утро выдалось морозное, под стать началу снежня[17].

Час назад почтальон принес письмо, которое я теперь, улучив минуту присесть, крутил в руках.

Больше месяца прошло после моего знакомства с паном Быстрицким. Две недели назад в фамильном склепе похоронили его деда, Андрея Данилевича.

Открыв письмо, я увидел открытку с фотографией верхнего города Минска. Перевернув ее, разобрал крупный размашистый текст:

Я прибрал открытку в ларец, глянул в окно и пошел на двор.

Гроб медленно опускался в землю. Яму копали долго, лопаты с трудом пробивались сквозь стылую почву. В сумеречном тумане и гроб, и земля виделись серыми. Лишь красный орнамент на пока еще девственно чистом рушнике… Нет, вот и белоснежность рушника нарушилась. Концы его безжизненно упали на деревянную крышку. На них полетела земля.

Ева вздрогнула. Ее кто-то толкнул, она быстро подошла к краю могилы. Присела, дрожащими пальцами схватила пару комьев песка, что больше напоминали ледышки. Подержала их несколько мгновений, пытаясь согреть. Поднялась и, не глядя, бросила. Тут же отошла в сторону, к отцу.

На него Еве тоже смотреть не хотелось. Ей вообще хотелось закрыть глаза, закричать во весь голос, заколотить ногами и руками и потребовать у мамы вернуться. Ева не готова еще. Она не готова с ней прощаться так рано, не готова к тому, что ожидает ее в будущем.

Однако выбора не было. И потому она наблюдала за тем, как мужики воздвигают крест. Он был огромен. Верхнюю часть обмотали веревкой, и другой конец ее перекинули через ветку дуба. Алесь, Богдан и дядька Лех твердо стояли на ногах, только спины их отклонились к земле. Обычно при работе мужчины весело перекрикивались или бранились, но сегодня лишь тяжело дышали. Еве казалось, что они не выдержат. Крест слишком велик, слишком тяжел, а потому веревка лопнет. Тогда крест рухнет прямо на нее. Придавит. И уже на Еву бросят несколько горстей земли, и она будет лежать под ней долго-долго, не в силах пошевелиться и закричать.

Веревка выдержала. Ева – покачнулась.

Она почти ничего не видела. Может из-за слез, что стояли в глазах и никак не хотели пролиться, может из-за слабости – она со вчерашнего дня ничего не ела. С тех самых пор как прибежал Лесик, почему-то очень радостный, ворвался к ним в хату и закричал: «Тетка Гапка померла! Евка, твой черед пришел!» Он тогда хохотал, маленький Лесик. Еве бы обнять его, втолковать, что нельзя без приветствия, без уважения к людям обращаться, да не смогла.

Она взглянула на отца. Тот застыл, и Ева зачем-то посчитала про себя до десяти – ровно столько времени ему потребовалось, чтобы прийти в себя. Пальцы его вновь заработали, переплетая волокна лыка. Он шикнул на Лесика, и тот сразу скрылся. Отца боялись все дети. Взрослые тоже, только не так откровенно.

– Я закончу, после приду, – кивнул он Еве.

И она послушно опустила на стол вышивку, накинула на плечи кожух и пошла к маме.

Теперь она от нее удалялась.

Девушка обернулась. Кладбище находилось на холме, еще через десяток шагов оно и вовсе скроется за кронами деревьев, но пока Ева видела кресты. Мамин – самый высокий. Самый чистый. И самый пугающий.

Поминки не затянулись. Все знали, что отец не любит долгих гостей, да и завтра работать надо, рано вставать. Еве – раньше всех.

И все же она долго прибиралась. Никак не могла успокоиться, и мела, и мыла. После открыла дверь в сени, чтобы выпустить печной дым и запахи, принесенные соседями. Помогло это слабо, потому она вышла во двор. Знала, что встретит там отца, но все равно вышла. Так невыносимо было находится в хате, особенно душной этим темным холодным вечером.

Он сидел на корточках, привалившись к стене. Лавка сломалась еще до сеченя[18], но ее так и не починили. Порывался Богдан, все просил и просил Еву помочь, но она не позволила. Знала, что отец разозлится.

– Холодно, – тихо сказала девушка.

– Чувствую, – отозвался отец.

Он курил трубку, и дым поднимался в небо, уносимый слабым ветром. В свете луны он выглядел почти серебристым.

Ева еще немного постояла, нервно перебирая плотную ткань фартука. После все же решилась. Осторожно расправила юбки, присела рядом с отцом. Охнула от холода, поджала под себя ноги. Сглотнула. И еще раз. И еще.

– Не телься, говори.

Отец так и не посмотрел на нее. Наверное, оно и к лучшему, встречаться с ним взглядом было тяжело. Но и один его голос, хриплый и грубый, заставлял Евино сердце сжиматься от беспокойства.

– Завтра мне надо будет уйти?

Она знала ответ на свой вопрос. И все же, несмотря ни на что, задала его. Она не до конца избавилась от надежды, незнамо откуда появившейся. Ей никто ее не дарил. Разве что Богдан, который то и дело порывался с Евой сбежать в город да и остаться там жить. Лишь бы не отпускать ее в крайнюю хату…

Ева бы последовала за ним, если бы была в Богдане уверена. Но он был старшим сыном, имел трех сестер и четырех братьев, а папка его был немощен настолько, что уже две весны не выходил во двор. Богдан уйдет – им станет совсем худо. Умереть от голода не позволят, конечно, но и обворовывать своих детей не станут. Ева не могла так с ними поступить.

– На золку[19] придут бабы, станут рядить. Ты же не будешь ерепениться?

– Нет, – Ева покачала головой, – я знала, что так случится.

– Славно.

Отец поднялся. Вытряхнул из трубки остатки махорки. Наконец-то посмотрел на дочь. Лицо его осталось в тени, но увидев приближающуюся тяжелую руку, Ева скрючилась, сжалась, страшась удара. Однако ощутила лишь теплое прикосновение к макушке.

Она посчитала до трех – и все закончилось.

По щекам ее наконец-то потекли слезы. Мороз делал их злыми и колючими. Ева утирала их кончиком платка, а они текли и текли. И были солеными-солеными, как море, которое она точно никогда не увидит.

Когда Ева вернулась, отец уже спал. Он храпел, грудь его тяжело вздымалась под плотным кожухом. На соседней лавке лежал такой же – для Евы. Она поправила тюфяк. Тихо, стараясь не потревожить отца лишним шумом, принялась раздеваться: скинула платок, развязала фартук. Сложила их в сундук.

Только после этого подошла к иконам. Трижды широко перекрестилась. Почти не слышно, шевеля одними губами, начала молитву:

– Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его, не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша. Ты заповедал еси заповеди Твоя сохранити зело. Дабы исправилися путие мои, сохранити оправдания Твоя. Тогда не постыжуся, внегда призрети ми на вся заповеди Твоя[20].

Разбудила Еву молитва. Она вскочила с лавки, едва не запутавшись в кожухах – видимо, отец, встав пораньше, накинул на нее свой. Уставилась на гостий, ожидаемых, но не званых.

Пришли самые старшие женщины деревни – баба Луца, баба Полашка и баба Марыля. Пришли и мамины подруги – тетка Параска, тетка Христина и тетка Дарья. Пришли Евины ровесницы – Ганзя, Дуся и Настя. Но их девушка почти не знала, они совсем недавно появились в деревне, выйдя замуж за местных парней. Последнюю посетительницу, маленькую Олесю, укачивала Ганзя. Олеся была самой молодой жительницей деревни, ей едва исполнился месяц.

Они читали тот же псалом, что и Ева вчера вечером. За упокой. Только если Ева молилась за маму, то эти женщины – за нее.

Она наблюдала за ними со своего места, за всеми их движениями, будто бы заученными, привычными. Они накрывали на стол, доставая самые красивые рушники и миски. Они переливали молоко из одной крынки в другую. Они в конце концов подошли к Еве, и она покорно поднялась со своего места.

С лавки сняли и кожухи, и постилки, и тюфяк. Достали из сундука платок, надели его на Евину голову. Обернули ее в шубу – ценность бабы Луцы, которую та берегла пуще собственных детей, внуков и правнуков, никому не отдавала в пользование. И сама ее не надевала тоже. Последний раз Ева видела эту шубу, когда прощались с мамой. И вот сейчас пришел ее черед.

Ее вывели во двор, а потом – за ворота. Те, у кого не было срочной работы, толпились по обеим сторонам узкой дороги. Они глядели на Еву, они вслушивались в молитвы, они ждали того, что вот-вот должно было случится.

Прошли в лазню[21], которую выстроили не так давно.

Ева удивлялась, почему она так покорно терпит прикосновения этих в общем-то чужих женщин. Почему позволяет им раздевать себя? Хлестать дубовым веником? А за дубовым – сосновым? Обтирать ее тело ромашковым настоем? А после – обмазывать глиной, странно пахнущей яблоками? Почему позволяет выводить на холодный воздух голой, обтирать снегом, а после вновь наряжать, но теперь уже в иную одежду? Новую.

Сперва белая сорочка – мягкая, такая красивая, что Ева бы залюбовалась, если увидела бы ее в иных обстоятельствах. После – платье с перламутровыми пуговицами вдоль груди, тоже белое. С пуговицами долго возились, толстые Дусины пальцы не могли с ними справиться, но молитва не прекращалась ни на мгновение. После – фартук, вышивка на котором тоже была белой. Ева хотела ее разглядеть, понять, что изображено на орнаменте, но ей не позволили. Пришло время волос.

Их долго расчесывали красивым деревянным гребнем, а после смазали чем-то медовым и заплели в две тугие косы. Так, простоволосую, и повели Еву обратно. Мимо лазни, мимо зевак, мимо собственного дома. Ее вели к крайней хате. Той, что находилась на границе между пущей и деревней. За ней – кладбище. А за ним – лишь леса и болота на многие-многие версты.

Вокруг крайней хаты не было забора. Она была мала и неказиста. И Ева не хотела, не хотела там жить…

– Стой!

Ева не поняла, кто это прошипел. Но почувствовала, как в запястье ее впились чьи-то острые ногти. Впились больно, так, что потекла кровь. Испачкала белый рукав платья, упала на белый снег.

– Воззовет ко Мне, и услышу его, с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дний исполню его и явлю ему спасение Мое[22].

Все должно было вот-вот закончиться.

Ева оглянулась. За ней стояла почти вся деревня – от мала до велика. Стояла и пела. Она искала глазами отца. Он же не мог и сегодня пойти на охоту? Не мог?

Но она знала, что отец никогда не изменит привычкам, а потому отправился в лес. И все равно ему было, что сегодня дочь его отделяется от семьи. А может, не все равно? Может, настолько не все равно, что он просто не мог выдержать этого зрелища?

Ева улыбнулась от собственных глупых мыслей. И в этот же самый момент молитва закончилась.

Тишина, не нарушаемая даже голошеньем скота, даже плачем детей, повисла над ними. Баба Луца достала из-за пазухи белый рушник. Ева опустилась на колени. Голос ее, никогда не отличавшийся особенной силой, сперва был очень тих. Но она хотела, чтобы эта песня – ее последняя, – прозвучала от начала и до конца.

Она запела, не стесняясь ломкого голоса. Запела так, будто не было у нее слушателей, будто говорила она с самой Смертью или самим Богом. Запела так, словно молилась.

Ей на голову повязали платок. Аккуратно поправили, чтобы не выбивался из-под него ни один волосок.

Приложили ко лбу рушник. Правую сторону завели назад, левую – под подбородок, а после – на затылок. Туго затянули. Поправляли быстрые руки каждую складочку, завязывали концы. Теперь Ева всегда должна будет носить намитку[25]. Всегда.

Песню ее подхватили остальные женщины. И Ева не слышала даже свой собственный голос в этом общем жалостливом потоке. Ей было невыносимо грустно, хотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы ее отпустили. Пусть уже бросают тут, почти на краю земли, только не трогают. Не нужно ей ни их сочувствия, ни их жалости, ничего не нужно. Только покоя.

Чьи-то сильные руки потянули ее вверх. Ева поднялась с колен.

– Теперь это твой дом, – сказала баба Луца.

– Теперь ты – наша защита, – сказала баба Полашка.

– Теперь ты – жонка Смерти, – сказала баба Марыля.

И заголосили-запричитали женщины, и сами эти бабы, так безжалостно обрекающие Еву на вечное одиночество, тоже.

– Теперь ты – убежище страждущих, – прокричала Настя.

– Теперь ты не позволишь духам забрать наших детей, – прокричала Ганзя.

– Теперь ты не позволишь им попортить наш урожай, – прокричала Дуся.

И только маленькая Олеся ничего не произнесла. Она горько плакала, кривя свое красное личико. То ли от голода, то ли от жалости. Еве хотелось верить во второй вариант.

Женщины затихли также резко, как и завопили. Только Олеся все хныкала и хныкала, сколько ни укачивала ее Ганзя. Ева вглядывалась в лица людей, которых знала всю свою жизнь. Она и понимала их, и ненавидела. И все же ей было очень грустно, что никто, ни один живой человек не захотел ее спасти. Даже Богдан, милый Богдан, который клялся оберегать ее от всех бед, стоял, понурив голову, держа за руки двух своих сестер.

– Иди и плачь о нас, и молись о нас, и прости нам… – напевно начала баба Луца, но что именно им надо было прощать Ева не услышала. Раздалось лошадиное ржание.

По толпе пронесся удивленный шепот – последнего измученного коня продали несколько весен тому, не приживались эти животные в их болотистой местности. Поговаривали, что раньше умельцам удавалось приручить тарпанов[27], однако годы неурожая заставляли все усерднее вырубать лес, а потому они ушли с этой земли. Пашня проходила на волах, и мужики порой ворчали, мол, на лошадях и быстрее, и удобнее, но изменить ничего не могли.

Да, ржание было удивительным. Но еще удивительнее был сам конь – высокий, Ева сроду таких высоких не видывала, и его наездник – ее отец и какой-то тюк, нет, человек, перевешенный поперек седла.

Ребятня радостно заорала, увидев новое животное: многие из них никогда не встречались с лошадьми. Мужчины подались вперед.

– Что случилось?

– Кто это, Кастусь?

– Чего вы так рано воротились?

Вопросы сыпались один за другим, а Ева смотрела на тюк, оказавшийся молодым мужчиной, и на капли крови, что растекались под ним на снегу. Капли были гораздо крупнее тех, что появились из-за ее царапины.

– Твой первый гость, Ева.

Она вздрогнула. Подняла голову.

– Он не жилец, – продолжил отец, – и потому ему самое место в твоем доме.

Ева разглядывала мужчину. Это занятие оказалось удивительно увлекательным, потому что он отличался от всех людей, которых она видела до этого. Волосы его были светлыми, даже светлее, чем у младенчиков, а еще немного вились у висков. Брови тоже были светлыми, как и ресницы, короткие и прямые. Бороды у него не было вовсе – а ведь все парни начинали отращивать ее еще с отрочества. Ходили со смешными усами и все ждали, когда же по праву смогут называться взрослыми. Нос его был тонок, с маленькой горбинкой, а губы наоборот – полными, несколько женскими. Губы периодически открывались, и тогда мужчина стонал. Ева подносила к его рту влажную тряпку, смачивала их, и мужчина замолкал. Губы были сухими, обветренными, а лоб – влажным. Ева носила со двора снег, оборачивала его полотенцем, и прикладывала к коже.

Мужчина был высок. Ноги его свешивались с лавки, и руки, и пальцы были длинными и очень светлыми. Еве было страшно к нему прикасаться. Несмотря на огромное кровавое пятно на его кожухе, который и на кожух-то не походил, так был красив и наряден, мужчина все равно выглядел чистым. Ева в жизни не сталкивалась с панами, но предполагала, что мужчина был именно из них. Что он делал в их лесах? Да еще в этой странной одежде?

Ладно кожух, тонкий, не подходящий для зимы, зачем-то выкрашенный в красный, но портки… Ева сроду не видывала таких узких порток! Они как-то удивительно непотребно обхватывали бедра и лодыжки пана. Неужели у них такое принято? Ева покраснела от стыда и за себя, так беззастенчиво разглядывающую чужака, и за него, ничего не понимающего в приличиях.

Мужчина снова застонал. Ева приложила к его губам тряпку. Легонько ее выжала, чтобы в рот упало несколько капель воды.

– Что же мне делать?

Ответа она не получила. В общем, ей было понятно, что следует делать в таких ситуациях. Мама учила ее ухаживать за больными. Но одно дело – баба Тоня, которой и так суждено было умереть, а другое дело – молодой пан с кровавыми ранами.

– Ничего, – пробормотала, – я справлюсь.

Она тяжело вздохнула. Посчитала до двенадцати – до успокоения сердца. Закатала рукава и, оценив объем работы, сперва решила разделаться с ногами, которые так сильно ее тревожили. Стянула с мужчины сапоги. Они были добротными, кожаными, с удивительно прочной набойкой. Ева подумала, что, когда пан умрет, обязательно начнутся споры, кому же они достанутся. Она бы оставила себе: если замотать ступни анучей[28], глядишь, и не свалятся. Но кто ей позволит?

Потом принялась за странный кожух. Мужчина, при всей своей худощавости, оказался тяжелым, и она с огромным усилием смогла чуть передвинуть его, чтобы стянуть одежду. Пан стонал уже не переставая, но Ева постаралась не обращать на это внимания. Под кожухом оказалась белая рубаха, залитая кровью. В некоторых местах кровь была запекшейся, в других – совсем свежей. Сильно запахло железом, почти как в кузнице, куда ей порой удавалось пробраться в детстве. Она завозилась с пуговицами. Руки дрожали, так ей страшно было прикоснуться к этому мужчине. И вроде бы бояться нечего, никто и никогда теперь не возьмет ее замуж, а все же она даже Богдана сторонилась. Он несколько раз пытался дотронуться своим плечом до ее во время их немногочисленных прогулок, но Ева всегда отстранялась. Это было неправильно. Стыдно.

Разделавшись с пуговицами, девушка осознала, что проблему это не решило. Ткань прилипла к коже. Вода, которую натаскали вчера, почти закончилась. Придется идти к колодцу, вновь набирать ее. Может, пусть лежит? Отец сказал – не жилец, а он в этих делах всяко больше Евы разбирается.

Но пан стонал так отчаянно, а на лице его была отражена такая мука, что Ева, ругая себя за сердоболие, вновь пошла во двор.

К своему удивлению, у двери она обнаружила Богдана. Непроизвольно сравнила его с паном. Богдан был красив, многие девушки из соседних деревень были бы рады войти в его семью. В отличие от пана он имел густую бороду, густые же брови и длинные ресницы, кончики которых чуть загибались вверх. Любая девица таким позавидовала бы. И пусть Богдан был ниже, зато и сильнее, и крупнее.

– Ева…

– Богдан.

Она смотрела на него прямо, парень же прятал взгляд, будто выискивал что-то важное в земле.

– Мне так жаль, – сказал он, – что я не украл тебя еще вчера вечером. Мне стоило это сделать, пусть бы ты и сопротивлялась. Я ведь собирался, почти решился, но…

– Это было бы неправильно.

– Теперь ты тут, – он словно ее не слышал, – заперта с этим чужаком. Я говорил дядьке Кастусю, что он может быть опасен, что тебя нельзя с ним оставлять, но он не послушал.

– И ты пришел меня охранять?

– Что еще я могу, – Богдан пожал плечами.

– Воды набрать.

– Что?

– Колодец далеко. Поможешь?

– Ева, я…

– Или помогай, или уходи, – она нахмурилась, – мне совсем не хочется ругаться.

– Мне тоже не хочется. – Он наконец-то посмотрел на нее. Глаза у Богдана были добрые, почему-то напоминали глаза новорожденных телят – те глядели с таким же непониманием и странной надеждой. – Давай ведра.

Ева вернулась в дом. Пан больше не стонал, однако лицо его побелело еще больше, и лишь щеки были красными, как при лихорадке. Она быстро смочила тряпку, осторожно приложила ее к животу мужчины. Ткань сразу окрасилась в рыжий. Кровь не должна была быть такого цвета, разве нет?

Девушка постаралась не спешить. Она методично мочила рубаху, пытаясь оторвать ее от кожи, причинив как можно меньше вреда. Она сконцентрировалась на одном этом деле, поэтому оказалась не готова к зрелищу, что предстало перед ней по окончании работы.

У пана в животе была огромная рваная рана. Кровь пузырилась, не давая посмотреть, что там внутри, и Ева, преодолевая страх, аккуратно протерла ее уже насквозь мокрым полотенцем.

– Матка Боска…

Кровь была красной. И кровь была зеленой. Она пузырилась, булькала, словно похлебка. И цветом походила на несвежие щи. От удара копьем таких ран не остается. Да и не может копье так разорвать кожу. И сделать кровь зеленой – тоже не может. Ева сама ран от орудий не видела, сражения их места стороной огибали, но мама ее учила. Рассказывала обо всех, кого ей приходилось лечить. Не только тут, в деревне. Когда-то давно, еще до встречи с папой, мама жила в городе и помогала в лечебнице. Она очень сокрушалась, что Ева не может запомнить все с первого раза. Еще сокрушалась, что у них почти нет бумаги, а потому учиться гораздо сложнее. Но Ева старалась. И помнила, что зеленой крови у людей не бывает.

Если только…

Она вновь вздохнула. Отец оказался прав. У пана не было ни одного шанса выжить. Ей и остается разве что промыть рану да прочитать молитву. Больше она ничем помочь не может.

– Пани, вы так грустно смотрите…

Ева взвизгнула от неожиданности. Резко обернулась – сперва к двери и только потом – к мужчине. Она не заметила, как он очнулся. И потому сейчас покраснела, причем вся. Почувствовала, как кровь прилила к щекам, к ушам, к груди, моментально разозлилась.

– Вы чего меня пугаете?

– Это вы меня пугаете, пани. Стоите тут в белом, голову склонив, я уж подумал все – смерть пришла.

Смерть к нему действительно пришла, только не в Евином лице. Но мысль эту она оставила при себе.

– Вы помните, что случилось?

Он мотнул головой, тут же сморщился, сжал зубы, видимо, не желая показать перед Евой свою слабость. Дурак. Она и так уже все видела.

– Вас нашли в лесу. Раненого. Тут на много верст ни одного поселения кроме нашего. И леса тяжелые, – она говорила быстро, еще зачем-то кивала в подтверждение собственных слов.

– Ах, припоминаю. Эти болота, – пан нахмурился, – эти проклятые болота, как знал, что на них и прогорю.

Он уставился в стену. Ева неловко замерла, не зная, что делать. Было проще, когда мужчина лежал без сознания. Когда умирал молча.

За порогом раздался грохот. Девушка быстро, не совсем осознавая, что именно делает, накрыла рану рубахой. А потом наклонилась и шепнула пану в ухо: «Закройте глаза». Он послушался. А Ева вдруг осознала, что глаза у него – удивительные. Синие, но не чистого цвета неба или речки, а чуть запыленные. Как посуда, которую дядька Лех красит, поджигая можжевеловые кусты. Дым стоит такой, что не плакать – невозможно. Зато и кружки, и миски, и кувшины становятся красивыми, радостными.

– Ева…

Богдан держал в руке два полных ведра. Девушка махнула рукой, призывая его разобраться с остальным самому. Устало опустилась на лавку.

– Он не проснулся?

– Нет, – качнула головой.

– Тебе не страшно тут оставаться?

– Нет.

– Мне побыть…

– Нет, иди, Богдан.

Плечи парня сгорбились. Он поплелся к выходу, а Ева тут же застыдилась собственной грубости.

– И спасибо большое за помощь. Я очень благодарна.

Он обернулся, улыбнулся ей.

– Я тебе каждый день буду воду носить, хочешь? Мне не тяжело совсем, а?

– Спасибо.

Ева тоже попыталась улыбнуться. Парень еще раз с ней попрощался и наконец-то вышел.

– Ваш жених, пани?

Ева хмыкнула.

– Нет.

– Но хотел бы им стать.

Мужчина звучал уверенно. Ева прищурилась. Окинула его сомнительным взглядом. Поняла, что такого бранить – грешно, а потому смолчала.

– Точно вам говорю, я в любовных делах специалист. – Последнее слово Ева не поняла, но виду не подала. Отошла, чтобы прополоскать пропитавшиеся в крови тряпки. – А вы что, ему отказали? А почему? Неужели другой на сердце?

Говорил он тяжело, прерываясь на судорожные вздохи, но бодро и громко. Вовсе и не походил на умирающего. Может ей привиделось? От усталости, от дурманящих запахов лазни, оставшихся на ней – их даже кровь не смогла перебить! От вчерашних маминых похорон и сегодняшних – ее. С людьми от душевной тяжести всякое может случиться, вдруг и она напутала?

Ева вернулась к мужчине, чуть грубее, чем следовало, одернула полы рубахи. Пан застонал так мучительно, что она тут же пожалела о несдержанности.

– Простите. Надо потерпеть.

К сожалению, ей не привиделось. Рана была. И была страшна.

– Что с вами случилось? – запнувшись, повторила свой вопрос. – Неужели вы ничего не помните?

– Эти проклятые болота, – с каким-то непонятным Еве удовольствием протянул пан, – они во всем виноваты. Начал тонуть, представляете? Вроде холода, вроде подмерзло все, а как потянуло в трясину… А в трясине – коряга. Ну и я на нее напоролся.

– Животом?

– Наверное… Сам не понимаю, как выбрался, пани. И какая удача, что меня нашли. Вы же меня подлатаете, да?

Ева ничего не ответила. Она вновь и вновь промывала рану. Пыталась вымыть из нее эту странную, противоестественную зелень, но ничего у нее не получалось. Она была готова заплакать от обиды. Ей было жаль пана и жаль себя. Он ведь не осознает еще, что умирает, а Ева без понятия, сколько умирают от таких ран. Может часы, а может и дни. Мужчина будет мучиться, а она – не знать, чем ему помочь. Ужасно. Как это все ужасно.

– Что с вами?

Видимо, страдание отразилось на ее лице. Пан смотрел с сочувствием, и Еве стало совсем невмоготу. Такими глупыми показались все утренние переживания. Она хотя бы жива и без дыры в пузе, а он – молодой, красивый и богатый – лежит и умирает, и даже сам этого не осознает.

– Все хорошо, – соврала Ева. – Сейчас вернусь.

Она присела у маминого сундука. В нем был собран весь ее скарб, в том числе – горелое вино. Пить в деревне строго запрещалось. И наказа слушались, потому что каждый, кто нарушал его, получал публичную порку. Ева сама видела ее несколько раз, а потом вместе с мамой промывала рубцы и следила за тем, чтобы вино не попало в рот наказанным.

Она достала бутыль. Открутила крышку, понюхала. Запах был отвратительным, девушка бы ни за что по своей воле не взяла это пойло в рот. Порывшись среди холщовых мешочков, отыскала и дубовую кору. Хорошо. Малость, но на большее она не способна.

Ева споро затопила печь, всунула внутрь чугун с водой. Засыпала туда щепотку дубовой коры. Не оборачиваясь, обратилась к пану:

– Это поможет от воспаления.

Ее угнетала тишина, она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке, на руках, и мучительно боялась на него смотреть.

Затем Ева вышла в сени, где были развешаны пучки с травами и корешки, которые мама собирала постоянно, читая заговоры и молитвы, обязательно оставляя корочки хлеба вместо особенно ценных даров. Немного подумав, она выхватила сушеные листья земляники и крапивы. Первое использует для компресса, а второе – под бинтование. Так зараза будет медленнее распространяться. Или не будет? Ева ни в чем не была уверена.

Пан провалился в беспокойный сон. Кожа его была горячей. Ева уложила новое полотенце на его лоб, живот протерла вином. Хотя бы так…

Она принялась за работу. Измельчила травы, несколько раз процедила настой из дубовой коры, даже сбегала еще раз к колодцу и очень обрадовалась, что не встретила никого на своем пути. После быстро постирала полотенца и кожух, решила, что на ночь надо будет обязательно стянуть с пана рубаху. Не дело спать в грязном, а то и вовсе отравленном.

Наконец пришло время для лечения. Пан не просыпался, и Ева решила, что оно к лучшему. Ей не хотелось снова сталкиваться с его вопросами и чудными чарующими глазами. Она вынесла дубовый настой на мороз. Плотно закрыла дверь. Больше выходить не хотелось.

Девушка приложила к его животу компресс. Пан вздрогнул.

– Вы вернулись, пани?

– Да.

– И теперь меня лечите?

– Как видите.

– Спасибо.

Голос его был гораздо слабее, чем утром. И Ева чувствовала свою вину, хотя и понимала, что даже мама немногое могла бы сделать в этой ситуации.

– Пани, вас зовут Ева?

Она кивнула.

– Меня Николай. Но вы можете звать просто Колей. И на «ты».

– Это неприлично, – отметила Ева, старательно распределяя влажную ткань по горячей коже пана… Николая.

– Нет ничего неприличного в том, чтобы спаситель и спасенный называли друг друга на «ты».

Ева вздрогнула. Она не знала, стоит ли сказать ему, что спасения нет.

– У вас хороший покровитель, – пробормотала, – молитесь ему и надейтесь на благословение.

Николай хмыкнул. Ева нахмурилась.

– Вы не знаете молитв? Я могу научить…

– Знаю, знаю, вы прямо как моя бабуленька, та тоже вечно просила молиться.

– Она желала вам добра.

– Конечно, конечно, желала.

Мужчина погрузился в свои мысли. Взгляд его блуждал по хате, и Ева не могла понять, нравится ли ему то, что он видит. Наверное, настоящие паны к такому убранству непривычные. Наконец, она решилась.

– Вам надо раздеться.

– Что?

Глаза Николая округлились. Даже в слабом свете лучины не потеряли они своей красоты. Ева, сама того не желая, усмехнулась.

– Рубаху снять. И портки – тоже. Промокли, наверное, лежать в грязном да мокром выздоровлению не поможет.

Он кивнул. Попытался подняться. Сперва голову, потом – шею, однако стоило ему опереться на руку, изо рта вырвался стон. Голова рухнула на лавку, и Ева обрадовалась, что подложила под глупую панову голову свернутую постилку.

– Я помогу.

Она осторожно, стараясь не задеть раны, начала стаскивать с него одежду. Пан был безволен, только кряхтел что-то бессмысленное на незнакомом наречии. Все его тело отяжелело еще больше, и Ева старалась не показывать, как ей трудно. Наконец она вытащила его руки из рукавов, а рубаху – из-под самого пана. Отдышалась. Протерла испарину, выступившую на лбу.

– Вам очень не повезло с таким пациентом, пани Ева. Наверное, вы часто сталкиваетесь с эдакими тюфяками?

– Вы у меня первый, – пробормотала она.

– Первый пациент?

Девушка неопределенно пожала плечами.

– А сколько вам лет? Если это не тайна, конечно.

– Восемнадцать минуло.

– И вы успели выучиться? Окончили институт?

– Меня учила мама.

Еву утомляли его расспросы. И все же она не хотела, чтобы они заканчивались, потому что предстояло стянуть пановы портки, а она даже не знала, как к ним подступиться.

– Она была медсестрой?

– Наверное. Я не знаю… Но помогала в лечебнице в городе, так говорила.

– А вы? Почему вы не поедете учиться, пани Ева?

– Мне нельзя.

– У вас тут все же есть нареченный? – Николай улыбнулся так беззаботно, словно не лежал на лавке в чадной избе с дырой в животе, а балаболил с бабами на лавке в святочный день.

– У меня нет нареченного, – отрезала Ева. И потом, сама не зная зачем, добавила: – Я жонка Смерти.

Пока Николай ошарашенно молчал, Ева проворно расстегнула пуговицы на его портках. Он, кажется, и внимания не обращал на ее копошение, хотя и смотрел на девушку в упор. Куда она – туда и глаза его. Ева почти привыкла к эдакому контролю.

– Постарайтесь чуть-чуть приподняться, ладно?

Он и правда постарался, но помогло это не сильно. Ева вся взопрела, пока наконец стянула с него эту бесстыдную вещь. Укрыла пана постилкой, сверху бросила кожух.

– Станет душно – не терпите.

Ева устала. Она осознала, что так ничего и не поела, а потому наконец добралась до краюхи хлеба, прикрытой рушником. Оставил кто-то из женщин. Завтра надо будет проверить запасы, послать кого-нибудь к отцу, чтобы собрали что полагается из старого дома.

Отрезала себе краюху, налила в кружку воды. С наслаждением сделала первый укус. Живот ее сразу отозвался радостным урчанием.

– Вы голодны?

Николай не отозвался. Ева не удивилась, при ранах живота людям только пить хочется, и то много нельзя, а к еде они становятся на диво равнодушны.

Хлеб был вкусный, хотя уже и не теплый. Готовила Настя, она вообще удивительно ловко управлялась с печью. Ева всего несколько раз пробовала ее стряпню, но всегда немного завидовала: у нее самой выходило посредственно, сколько ни старалась. А она старалась, да еще как. Сперва чтобы порадовать маму, потом – чтобы отца. Мама ее хвалила, только Ева знала, что не взаправду, а потому что обидеть боится, а папа ни разу доброго слова не сказал.

– Пани Ева, – послышалось с лавки, – когда освободитесь, можно я с вами поговорю?

– Чего же нельзя?

Осторожность в его голосе удивила девушку. Она убралась, подготовила свою постель. Поразмышляла немного, можно ли раздеться при пане. Потом решила, что раз уж он пред ней, пусть и не по своей воле, предстал в чем мать родила, то скинуть намитку и верхнее платье она точно может.

И все же она повернулась к Николаю спиной, расстегивая пуговицы. Он то ли не понял, что она делает, то ли не смог больше ждать, а потому завел разговор.

– То, что вы сказали… Про то, что вы жена Смерти… Что это значит?

Еву смутило его незнание. Неужели в тех краях, откуда пан родом, другие обычаи? Или его, как мужчину, но не главу семьи, в них просто не посвящали? Девушка раздраженно вздохнула: пуговицы… не давались, она начинала злиться.

– Меня выбрали, чтобы уберечь других, – все же пояснила.

– Кто вас выбрал?

– Не знаю.

Странно, но этот вопрос действительно не приходил ей в голову. Как будто знание о том, что она должна будет занять это место, было в ней всегда. Или не всегда? А только после смерти сестры? Да, пожалуй, с той поры.

– Можете объяснить?

Ева наконец справилась с пуговицами. Стянула платье, осторожно расстелила его на сундуке. С грустью подумала о том, что стирать завтра придется много. Сняла с головы намитку, стремясь не потревожить тщательную намотку. Женщины постарались на славу, жаль будет испортить их работу.

Все еще не оборачиваясь, она забралась под кожух. Улеглась на спину. Ощутила, как напряжение медленно покидает тело. Расслабила шею, плечи, вдохнула полной грудью. Напомнила себе, что засыпать нельзя. Пока нет.

– Зачем вам это знать, Николай?

Наверное, темнота придавала ей смелости. Темнота и обреченность. И его – скоротечная. И ее – навсегда.

– Я никогда о таком не слышал. И вы, – он замялся, – Ева, спасаете мне жизнь. Хочется узнать о пани, которая так самоотверженно за меня борется.

– Я не пани, – девушка хмыкнула.

– Пани, я сразу понял, как увидел, – воспротивился Николай. В голосе его чудилась улыбка.

– Я тоже про вас сразу поняла, что пан, – улыбнулась и Ева. – Ну, раз вы хотите, то расскажу. Не знала, что не везде такое есть. Вы, наверное, очень издалека?

– Верно.

Еве хотелось спросить, что же привело его сюда. Как он оказался в их дремучих лесах и топких болотах. Как наткнулся на такое несчастье? Как же так вышло, что его горе заставило ее забыть о собственном?

– Смерть всегда рядом. Ее не стоит бояться, особенно если ты благочестив и праведен, или хотя бы пытаешься таковым быть. Только ведь она не всегда приходит за теми, кому пришло время. Иногда забирает младенчиков, невинных и безгрешных. Иногда – тех, кто должен раскаяться, хотел бы раскаяться, но пока не смог. Иногда – молодых, кому жить и жить бы еще, и вершить плохое и хорошее, но все-таки вершить. – Ева замолкла. Ей было интересно, понимает ли Николай, что говорит она о нем? Что это он – молодой, которого смерть случайно зацепила, случайно потащила за собой. Он не нарушил тишину. И девушка продолжила: – Смерть – порождение человека, а потому может ошибаться. И поэтому на границе между смертью и жизнью, прямо перед кладбищем, стоит крайняя хата. Там селится девушка, нареченная жонкай Смерти. Туда отправляют умирающих, чтобы горе не перекинулось на остальных…

Она осознала, что сказала, только когда слова покинули рот.

– Продолжайте, Ева, – в голосе пана не было печали, – вы очень складно рассказываете.

Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Люди в их краях знали, что Смерть придет за всеми. Знали также, что не всегда она приходит вовремя. Послы Смерти порой и вовсе были глупы, а защититься от них могли не все. Утаскивали в непроглядную пущу мужчин мавки, угощала путников волчьими ягодами Дитя болота, восставали из могил, тревожа и живых, и мертвых, костомахи, насылал болезни безжалостный Подвей, крал младенчиков из колыбелей Хапун, топил в болоте Баган…

Люди делали, что могли. Но они не справлялись. Они были бессильны перед Смертью и ее предвестниками. И потому предложили свои дары.

Смерти понравились их угощения и их молитвы. А больше всего – жены. Когда-то их делали из кукол. Наряжали маленькие соломенные чучела в белые платья, приносили к чаще и просили духов передать своему покровителю. Смерть довольствовалась этим. Но недолго. И чем больше люди просили, тем меньше она давала. Тогда кукол заменили девицами.

Их, испуганных и дрожащих от холода в тонких белых сорочках, отправляли в лес. И каждый раз девица возвращалась обратно. Невинною. И не помнила она ничего, что с ней было, но семью ее после того многие весны ждала удача. Все у них спорилось и ладилось, урожай всходил втрое больше, чем у соседей, а дети рождались здоровыми и крепкими.

Время шло. Люди забывали о Смерти и о том, что она ждет подношений. Начиналась новая череда несчастий. И вновь одаривали Смерть куклами. А потом – девицами. И все они возвращались целыми. Смерть любила своих названных жен.

И все же люди их боялись. Боялись, но и отпускать не хотели. А потому поселили в крайнюю хату, обрекли на одиночество, но молили о помощи. И жена, сколько бы ни было ей лет, как бы ни рвалось ее сердце на волю, знала, что у нее есть долг, а долг этот – надо выполнить.

Да, Смерть своих жен любила. Но была не только она. Были и ее подручные. И самый страшный из них – Поморок.

Когда он обращал свой взор на деревню, скот умирал, а урожай не всходил. И сколько бы ни молились люди, сколько бы не били поклонов, сколько бы жертв не приносили, он не отступал, и даже Смерть не могла помочь. Силы ее тоже были не бесконечны.

Поморку не нужна была жена, он желал невесту. Обязательно непорочную. Молодую. Красивую. И если отдавали ему не ту, если уберегали лучшую девицу, то та, первая, умирала зря.

Невест отводили на поле при пропащей луне. Когда небо черное-черное. Когда мир Подземный становится ближе к миру человеческому. Невестам расплетали косы. Укладывали их на сырую землю. И наказывали ждать.

Сколько их было – ни одна не вернулась. Их находили там же, на земле. Белые наряды становились красными. Красота превращалась в уродство.

Говорили, что кому-то удавалось встретить Поморка. И был он страшен: высок, худ, одноглаз. Седая борода его волочилась по земле. Ни одному отцу, ни одной матери не хотелось отдавать свою дочь в невесты чудовищу. Однако он выполнял свои обещания. Скот больше не болел. Урожай восходил. И многие весны все были спокойны. Только прибавлялся крест на кладбище.

Хмурились церковники, недовольны были таким положением, но ничего не могли поделать. Уходили невесты к Поморку. Уходили жены к Смерти.

Да, быть жонкай Смерти лучше, чем невестой Поморка.

– Ева, – голос Николая дрожал, – но ведь это все глупости. Эти все поверья давно разоблачены. Я и не знал… Я и не знал, что кто-то в такую дремучую ахинею верит.

Девушка не ответила. Она почему-то замерзла, хотя тепло от печки еще шло. Не стоило снимать платье: грязное, и пусть, зато не околеешь. И все же у нее были дела. И потому она поднялась с лавки. Дрожащими пальцами запалила еще одну лучину. Подошла к пану.

Его все также лихорадило. Ева вздохнула. Она скинула с него кожух. Подняла компресс. Рана не стала выглядеть лучше, но и хуже – тоже. Это было облегчением.

Она вновь протерла рану, собирая кровь, все еще зеленую. Посыпала на нее крапиву. Не жалея, хотя и было ее не так чтобы много. С приходом сухыго[29] надо будет идти в лес и искать молодые побеги. Пусть не такие эффективные они, но все лучше, чем ничего.

– Попробуйте приподняться, мне надо замотать вам рану.

Он послушался. Удивительно, но получилось. Ева не сдержала радости, улыбнулась. Повязка получилась плотной. Если что и поможет – то она. А больше девушка ничего не могла. Совсем ничего.

– Ева, вы на меня в обиде?

Он схватил ее за руку, не дал уйти.

– Нет, – говорила честно.

– А руки у вас холодные.

– Так зима на дворе.

– Не в зиме дело. Бабуленька говорила, у лгунов уши горят, а пальцы холодеют. Вы же ее уважаете, мою бабуленьку?

Ева хмыкнула, недоверчиво уставилась на пана.

– Врете вы, – заявила. Попыталась вырвать руку, но он не дал. Откуда силы взялись только? Неужели земляничные листья так подсобили?

– Вру, но не в этом дело. Ева, вы поймите, что я не из желания обидеть, я просто…

– Вы не понимаете.

Она все же смогла высвободить ладонь. Вернулась на свою лавку, поплотнее закуталась в кожух.

– Да, – он облегченно выдохнул.

– Но все же мама моя отправила трех своих старших дочерей в невесты, а сама стала жонкай Смерти. И отец ее отпустил. И сестер отпустил. И меня сейчас.

Он зашевелился, заворочался. Но Ева не хотела смотреть на пана, не сейчас. Если бы только он замолчал, успокоился…

Пан был не из спокойных.

– Почему?

– Он – староста. На него все надеялись. Если бы он отказался, почему другие должны?

– И ваши сестры… Они умерли на том поле?

– Да. Я их не помню почти. Их отдавали одну за одной, три весны подряд. И только после третьей Поморок угомонился, ушел.

Мама не любила об этом говорить. Никто не любил. А маленькая Ева не понимала, в чем заключается тайна, и потому постоянно всех расспрашивала. Однажды даже набралась смелости и сходила на кладбище, посмотреть на кресты. Богдан обещал пойти с ней, но у ограды струсил, расплакался и вернулся домой.

Кресты расположились рядышком, по порядку. Тогда Ева уже немножко умела читать – мама втайне от отца учила на «Псалтыре», а потому смогла понять, что самый высокий – это Любочкин, ее она даже чуть-чуть помнила. Самый низкий – Шуры. Средний – Марийки.

Вчера, когда хоронили маму, она на кресты сестер почти и не смотрела. Те уже сравнялись по росту, уселись, и пройдет не так много времени, как и мамин примкнет к ним. Наверное, ей там спокойнее. Она наблюдает за старшими дочками, за младшей наблюдает Смерть.

– Это дикость, Ева. Вы могли обратиться… Вы могли попросить помощи у кого-нибудь, но только не совершать такое зверство! Я напишу… Я должен написать. Вашего отца, Ева, надо судить. Он преступник, вы понимаете?

Она молчала. Николай же распалялся все больше.

– Вы не осознаёте даже, в каком мраке, в каком беспросветном мраке вы живете! И все позволяют это делать… Все позволяют творить такое. Не могу в это поверить. Как оно у вас все так складывается? Как оно у вас так существует вместе, в одно и тоже время?

Ева молчала.

Она тихо начала читать ежевечернюю молитву. Пан не сразу и услышал. Оборвал себя на полуслове. Только засопел недовольно.

Ева заснула, так ничего и не ответив на его обвинения. Ей нечего было сказать.

Они больше не возвращались к тому разговору. Пан лежал. Ждал прихода Богдана, который помогал ему сладить нужду. Пытался завести с ним беседу, но тот не горел желанием. Богдан дважды в день носил Еве воду да еду. Порой улыбался, порой хмурился, но девушка чувствовала, что становится он все дальше и дальше. Она знала, хотя никто и не доносил, что появилась у Богдана невеста. Скоро станет совсем не с руки ему приходить в крайнюю хату. Но пока парень боролся. Ходил. Хороший человек, хороший.

В минуты малодушия Ева жалела, что с ним не сбежала. Однако чаще радовалась, что жизнь у Богдана налаживается.

Она в деревне у всех шла неплохо. Только пан и Ева страдали и ничего не могли с этим поделать.

Николай каждый день спрашивал, когда поправится. Ева каждый день отвечала, что пока не знает. Она меняла ему компрессы, пробовала все новые и новые травы, и рана запеклась, пускала лишь зеленую сукровицу, но мужчине не становилось легче. Хуже, впрочем, тоже не становилось.

Однажды, когда Ева возвращалась из лесу – проверяла, не пробились ли где из-под снега травы – встретила на дороге ребятишек. Все они были ей знакомы. Раньше, до того, как надели ей на голову намитку, до того, как обрядили в белое платье, они всегда здоровались с ней, бросались обнимать и ластиться, просили рассказать историю. В тот день – закричали, завизжали, а Лесик бросил в нее камень.

– Жонка Смерти идет, та, что чужака приютила!

Ева тогда заплакала от обиды. Долго сидела в лесу, до тех пор, пока ног не перестала чувствовать, а дома нашла Николая на полу. Он корчился и стонал. Ева испуганно присела перед ним, принялась успокаивать. Лоб его был горячим, а глаза – шальными. Он не узнавал ее, не понимал, где сам. Говорил что-то странное, непонятное. А когда пришел в себя, обругал Еву на чем свет стоит.

– Ты хоть представляешь, как я за тебя волновался? Как я боялся, что ты пропала, что с тобой что-то случилось, что тебя решили принести еще в какую-нибудь жертву, а ты покорно взошла на алтарь?

Девушка опешила и от обвинений этих, и от того, что стал он с ней разговаривать на «ты».

– Я в лесу задержалась. Просто…

Пан же вдруг заплакал. Совсем как ребенок заплакал, крупными чистыми слезами. Не стыдясь, не пытаясь прикрыть лицо. Ева утирала его щеки и приговаривала, что все еще будет хорошо, а потом, поклявшись перед иконой, что обернется мигом, побежала за Богданом. Сил переложить Николая обратно у нее не было.

Вечером она, как обычно, меняла его повязки. Пан не шутил и не выспрашивал у нее ничего. Не бранился даже, хотя давно уже перестал в этом смысле Еву стесняться, пусть и просил прощения каждый раз.

Девушка почти закончила, когда он тихо спросил:

– Я же умру?

Руки ее замерли над его животом. Лицо застыло. Она привыкла к равновесию, к тому, что пан верит в свое исцеление, не осознала, как сама начала в него верить.

Ева начала считать. До десяти. До двадцати. До двадцати пяти…

– Не стесняйся, Ева. Я на самом деле давно все понял. Просто ты так хорошо обо мне заботилась… Было жаль, чтобы все впустую.

– Я не Бог, чтобы знать, когда и кто умрет, – наконец вымолвила она.

– И все же ты жена Смерти. Кому как не тебе знать?

Он говорил без злобы, как обычно бывало, когда припоминал об их обрядах.

– Чудо, что так долго удалось продержаться. – Ева решила не врать.

– Две недели прошло?

– Да.

– Как думаешь, Ева, доживу ли я до весны?

Она открыла было рот, но он тут же перебил:

– Не ври только, ладно? Скажи, как думаешь.

– Раз столько протянули, всякое может случится.

– Хорошо бы. – Николай зажмурился, словно от удовольствия. – Хорошо бы до весны. Как подснежники пойдут, так и помирать не жалко. Только у меня одна просьба будет, выполнишь?

Ева кивнула.

Пан попросил принести свою торбу. До этого и не вспоминал о ней, та и осталась в углу. Ева, следуя его наставлениям, открыла ее. Выложила на лавку две книги – потребовалось приложить все силы, чтобы сдержать восторженный крик: книг она не видела давно, с тех пор как мама ушла в крайнюю хату. Ничего своего брать с собой было не положено, а отец книги сразу сжег. Читать он не умел и всячески порицал такую науку. Повторял, что Божье слово наизусть знать надо, а все другое – оно от Дьявола.

– Хочешь? – Пан заметил ее радость. – Ты умеешь читать?

Ева задохнулась от возмущения.

– Умею!

– И много у вас таких, умеющих?

Она задумалась. Книг ни в чьих домах она не видела.

– Не знаю.

– Ну вот. Тогда читай. Дарю.

– Правда?

– Кривда.

Ева все-таки взвизгнула. Прижала книги к груди, а потом, удивляясь себе, наклонилась к пану и громко расцеловала его в обе щеки. Покраснела. Покраснел и он. Быстро принялся давать указания. Ей надо было отправить письмо, когда Николай умрет. Только одно. Деньги тоже есть – деньги Ева впервые видела, разглядывала с удивлением и трепетом. Адрес она записала с его слов.

– Ты сможешь отсюда уехать? До ближайшей почты?

– Нет. – Ева покачала головой. – Мне нельзя. Но Богдан сможет. На сухый, когда в лесу станет безопаснее, мужчины поедут в соседнюю деревню. А оттуда передадут в город.

– Богдан меня недолюбливает.

– Он честный человек. Выполнит.

Николай кивнул.

Он был удивительно бодр. Говорил и говорил, хотя обычно предпочитал слушать Еву. Но говорил не о том, не о важном, и девушка это понимала. Говорил о каких-то своих друзьях и о том, что в городе, наверное, думают, что он загулял. Говорил о службе, там наверняка взяли другого на его место. Говорил о родителях, которые привыкли к безалаберности единственного своего сына, а потому не сильно переживают. Говорил о паненках, которые скучают по его обществу. Говорил и о мечте, которую так и не смог исполнить – побывать в Америке.

– У меня тоже есть мечта, – тихо сказала Ева.

– Какая?

– Увидеть море.

Она запела, не стесняясь ломкого голоса. Запела так, будто не было у нее слушателей, будто говорила она с самой Смертью или самим Богом. Запела так, словно молилась.

– Очень красиво, Ева. Я бы хотел послушать тебя еще.

– Когда-нибудь. – Она пожала плечами.

Этот разговор, странное состояние пана, оскорбления детей – все тревожило девушку. И потому она не сдержалась. В хате было темно и холодно, она куталась в кожух, Николай же лежал в одной рубахе – его снова лихорадило.

– Почему вы оказались в наших краях? Что вы тут искали?

Он задумался. Ева успела даже подумать, что заснул.

– Что искал? Хороший вопрос. Наверное, что искал, то и нашел. Я на войну ехал. Героически умирать. Получилось наполовину. Никакого героизма, только дыра в животе и бесславная погибель.

– Идет война?

Ева об этом не знала.

– А когда не шла? Где-то хотя бы одна для неспокойного буйного сердца всегда найдется.

Она согласилась.

– Но как тут оказались? И почему война?

– Перед тем как трагически умереть, мне хотелось разрушить жизнь одной пани. Такая, знаешь, Ева, глупая история. Она мне очень понравилась, а я ей – не очень. Она выбрала другого, хотя тот был и из рода сомнительного, и без денег, и рожей не вышел, это если совсем честно говорить. Во мне гордость взыграла. Думал, ну, раз так, то я отомщу. Глупость, конечно, но мне хотелось заявиться к этой красивой пани и ее криворожему панчику, и сказать: так, мол, и так, я, имея все, иду на войну, а вы – трус и девица труса.

– Очень странный поступок, – осторожно заметила Ева.

– Говори прямо – скотский. Может и хорошо, что меня к вашим болотам прибило. Помру дураком, но человеком.

Пан примолк ненадолго. Еве было его жаль. Давно уже прониклась она паном. Он разительно отличался от людей, встреченных девушкой за недолгую жизнь. Она ни разу за пределы деревни не выезжала, кого из новых видела – так невест местных парней из соседних деревень. Николай же по миру поездил. Он делился с Евой историями, чаще смешными – и смешным в них всегда был пан. Она слушала, восхищалась и почти не завидовала. Но порой отчаянно хотела оказаться в одном из приключений рядом с ним. Хотя бы так, наблюдательницей. Она бы смотрела на пана, а он – жил свою яркую жизнь.

– Знаешь, Ева, я все думал… У меня было много времени подумать… Наверное, это судьба или бабуленькины молитвы, или Бог, или что-то еще, но это такая удача, что я тут оказался. Я же знал, куда ехать, не впервой. Но вот один лесок, второй лесок, а вокруг – никого. Заблудился. Болота еще эти, конь еле тащится. И будто что-то тянет меня в сторону, будто зовет. Я умру, никакого большого зла не совершив, Ева. Умру, не убив никого. Останутся, конечно, и те, кто недобрым словом вспомнит, но непоправимого я не совершил. Ты все. Все ты меня заставила так думать. Вся смиренная, вся в белом, вся готовая помогать и утешать, даже если взамен – ничего. Я и вопрошал себя: за что же с ней, такой хорошей, это несчастье? Почему она сидит тут, почему не едет в город, не учится, не видит людей? Почему говорит лишь со мной, а остальные – сторонятся ее? Не смотри так, это мне Богдан рассказал. Люди быстро начинают верить в чудо, Ева. Но и в беду – тоже. И ты для них сейчас – беда. А для меня – спасение.

– Я вас не спасла.

– Спасла. Ты просто не понимаешь.

– Я много не понимаю, – согласилась Ева.

Она зевнула. Тихо завела вечернюю молитву. Николай внимательно слушал.

Настоящая весна пришла в день его похорон. Мужики воздвигали крест, и Ева вновь боялась, что веревка лопнет, что рухнет он прямо на нее. Не лопнула. Выдержала. И Ева держалась.

Людей собралось немного. Ради чужака никто не хотел бросать работу. Несколько ребятишек, которым было интересно все новое, баба Луца, которая стала совсем плоха и едва двигалась, да Богдан, уже обрученный и потому лучившийся счастьем, пусть и не было на лице его улыбки. Мужики торопились. Крест встал хорошо. Земля была мягкой, рыхлой, готовой дарить почти безвозмездно. Тут и там качали слабыми головками подснежники.

– Видите? – прошептала Ева. – Видите, они тут ради вас.

Ответа не было. Она и не ждала.

Поминала Николая в одиночестве. Перебирала вещи его. Отложила сапоги, кожух, который на самом деле назывался сюртуком, и портки, что назывались брюками, чтобы отдать Богдану. Николай не был бы против. Любовно погладила книги, прочитанные уже не единожды. До этого Ева и не знала, что в мире существуют стихи, а пан, оказывается, их почитал и книги собирал сам, перепечатывая любимое из журналов. Николай особенно любил «Страшное сомненье во всем» пана-американца Уолта Уитмена, а Ева была в благоговейном восторге от «Счастливейшего дня» пана-американца Эдгара Алана По. Теперь книги перешли ей. Навсегда.

Она достала письмо, которое Николай переписывал несколько раз. Он сильно стыдился, что тратит бумагу, которая могла бы достаться Еве. Она его успокаивала. Почерк у пана неровный, нервный, но с завитушками. Девушка догадалась, что завитушкам внука обучила бабуленька. Ей не запрещали читать письмо, и потому она осторожно развернула вчетверо сложенный лист.

Первым словом было ее имя. Буква Е красивая такая, почти как в «Псалтыре». Пан старался.

Руки Евы мелко дрожали. Дышалось тяжело. А она ведь не плакала. Она держалась и не плакала, потому что пан очень об этом просил. И ушел, как хотел, как она для него хотела – легко. Во сне.

Девушка досчитала до тридцати. Решилась.

Прислонившись спиной к стене старой хаты, сидела девушка. Волосы ее были обмотаны черной намиткой. Платье ее было белым-белым. А слезы – горькими-горькими.

Вокруг хаты носились ребятишки. Непонятна им была печаль, незнакома им была боль. И потому они тыкали в девушку пальцами и кричали:

– Плачка, плачка! Плачет как, ты погляди!

Девушка плакала.

Она себе позволила.

Ведь был первый день настоящей весны. И жизнь ее еще не закончилась.

Артур потер сначала очки платком, а затем глаза рукой – не помогло. Крышка гроба, вопреки законам физики и, что куда более важно, логике и здравому смыслу, парила в воздухе, поднимаясь все выше и выше. Металлическая же проволока с фамильной печатью и с гербом на концах, охватывавшая гроб туже любого корсета, не удерживала крышку, а лишь растягивалась, позволяя той левитировать. «Вингардиум левиоса» или «Левиоса» какой-то!

Артур, щупленький паренек, весивший при росте метр восемьдесят всего килограммов шестьдесят, не верил в волшебников и магию, призраков и мистику, приметы и проклятия – в общем, ни во что, что не было доказано наукой. Он, человек цифр и фактов, доверял лишь системам вентиляции и видеонаблюдения, температурным датчикам и правильной инвентаризации. И уже третий год был идеальным хранителем фондов Национального историко-культурного музея-заповедника «Несвиж». Точнее, его заупокойной части.

В усыпальнице Радзивиллов, расположенной в полуподвальном помещении костела Божьего тела, Артур бывал трижды в неделю. Его маршрут был отточен: низкая дверца в каменной тумбе у левой стены храма, под барельефом в виде черепа на фоне скрещенных косы и лопаты, затем – узкая лестница вниз. Memento mori. Вечное напоминание, которое сам Артур, циник и рационалист, давно перестал замечать.

Воздух в крипте был неподвижен. Пахло пылью веков, старым деревом и ладаном, который, казалось, впитался в сами камни фундамента. Здесь, под сводами первого в Восточной Европе барочного костела, покоились семьдесят представителей рода Радзивиллов.

В середине восемнадцатого века князь Михаил Казимир по прозвищу Рыбонька велел объединить разрозненные склепы с центральной галереей. Теперь просторный зал с низкими сводами опоясывали ряды черных саркофагов из березы. Именно в них упрятали в свое время большинство гробов, а некоторые даже поставили на подставки в виде лап грифона.

Часть саркофагов стояла отдельно, но большинство было распределено по нишам, а над ними в стены были вделаны стюковые плиты работы мастера Залесского. Вот только искусственный мрамор от влаги покрылся паутиной трещин, позолота с горностаевых мантий и корон облупилась, а тексты эпитафий почти стерлись. Артур иногда проводил пальцем по шероховатой поверхности, пытаясь угадать буквы. Без толку. История здесь не считывалась, а ощущалась – давящим холодом и тишиной.

Если туристы посещали крипту с замиранием сердца, то Артур – с планшетом и чувством глубокого экзистенциального раздражения. Для него именитый род был всего лишь набором исторических данных: датами рождения, инвентарными номерами саркофагов и точным местом в генеалогическом древе. А Черная дама и прочие замковые легенды – маркетинговым ходом для привлечения туристов, порожденным бурным воображением скучающих экскурсоводов.

В тот вечер Артур оказался в крипте совсем один. Официально – чтобы сверить маркировку перед приездом польской делегации. Неофициально – потому что дома его ждала пустая съемная квартира и остывшая гречка. Он спускался по узкой лестнице, ключи со звоном бились о бедро. Усыпальница встретила его привычным, почти родным холодом.

Артур шел вдоль саркофагов, бросал беглые взгляды на своих «подопечных», быстро переходя от одного к другому, и отмечал стилусом в планшете сверенные инвентарные номера. Такая торжественная церемония занимала у него чуть больше часа – все-таки семьдесят гробов-саркофагов. Как правило, ничего нового он не обнаруживал и, довольный собой, шел домой. Всегда, но не сегодня.

Вот уже несколько минут Артур стоял над левитирующей крышкой саркофага и пытался найти этому рациональное объяснение. А поскольку в голову ничего путного не шло, он решил действовать не умом, а силой, и, приложив все усилия, попробовал вернуть крышку на место. Но как бы ни старался, та не опустилась и на миллиметр. Наоборот, даже сопротивлялась, как будто кто-то изнутри саркофага толкал ее вверх!

«Мы проиграли битву, но не войну», – тяжело дыша, проговорил про себя Артур и неуклюже опустился на пол. Сейчас он мог думать только о ней. Нет, не о крышке, парящей в воздухе, а о бутылочке с крещенской водой, которую набрал вчера из-под крана. На этом настояла мама, ссылаясь на поверье, что в Крещение любая вода, даже сточная, становится святой. Артур спорить не стал – себе дороже.

Ее бы подписать и забыть где-нибудь в холодильнике до следующего праздника. Но Артур, выступавший против традиций и примет, взял ее с собой – вдруг пить захочется. Захотел. Вот только сжал бутылку слишком сильно, и вода полилась через край.

Артур выругался и принялся яростно отряхивать руки: он всегда ненавидел это противное ощущение влажной кожи. Брызги, как ни странно, не разлетелись в стороны, а притянулись к приоткрытому саркофагу, как стальные опилки к магниту. Мертвую тишину крипты нарушило шипение, и под крышкой гроба материализовались ОНИ.

Небольшие сгорбленные существа были похожи на ожившие карикатуры монахов в рваных рясах. Вид их был отталкивающе комичен и жуток одновременно, а движения, плавные и скользящие, сопровождались тихим, мерзким шуршаще-булькающим звуком, отдаленно похожим на кошачье мурлыканье.

Их тела были как будто слеплены из сажи, дыма и паутины. Под капюшонами вместо лиц чернели пустые глазные впадины, сквозь которые сочился тусклый, желто-зеленый свет. Из рукавов выглядывали длинные, тонкие и очень острые пальцы, больше похожие на костяные щипцы, которыми существа цепко держали края тяжелой крышки. Четверо поднимали ее вверх, а пятый готовился шмыгнуть вовнутрь саркофага.

– Эй! – крикнул Артур, забыв про страх в праведном гневе хранителя.

Существа вздрогнули и исчезли. Растворились в воздухе, оставив золотистую пыль и аромат ледяного озона. Крышка с глухим стуком упала на место, а проволока мгновенно стянулась, вернувшись в исходное состояние.

Тишина. Артур привалился к стене, чувствуя, что спину покрывает холодный пот. Что это было? Галлюцинация? Переутомление? Он лихорадочно перебирал рациональные объяснения, когда со стороны входа послышался топот тяжелых сапог. Через секунду в крипту ворвалась Яся.

Научный сотрудник Государственного музея истории Санкт-Петербурга, она приехала в «город Радзивиллов» два месяца назад, чтобы поделиться опытом и помочь с атрибуцией и экспертизой музейных предметов. И все эти два месяца Артур никак не мог решиться пригласить ее на кофе, даже если оно будет с корицей и в четверг – к деньгам (во что Артур, конечно, не верил, но ради Яси был готов на некоторые жертвы).

С карими глазами и практичной стрижкой, в строгом сером костюме и с вечной кипой архивных документов под мышкой, она понравилась ему с первого взгляда. Но сейчас это была другая Яся. Поверх костюма был надет темно-синий тактический жилет, на бедре – кобура с арбалетом, а на поясе – дюжина приборов, которые точно не использовались для датировки рукописей.

– Ты видел их? – она остановилась перед ним, тяжело дыша. Волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались. – Видел?

Артур ошарашенно смотрел на девушку, сам еще не до конца понимая, что именно он видел и было ли это на самом деле. Яся, так и не дождавшись ответа, достала из кармана жилета прибор, похожий на компас с цифровым табло.

– Фон зашкаливает… Хронопоток нестабилен… И как я могла их упустить? – Яся схватила Артура за свитер и заговорила быстро, глотая слова: – Слушай меня внимательно. Я из Департамента Временного Равновесия. Несколько месяцев назад в Несвиже резко повысился фон аномалий, и меня отправили сюда для выяснения причин. Час назад дозиметр снова стал зашкаливать, особенно вблизи костела. Но стоило мне войти внутрь, как фон аномалий тут же выровнялся, а я почувствовала ледяной озон. Его запах появляется, когда мурлыки переходят из нашей фазы реальности в альтернативную. А если они приходили, значит, напали на след, и ничего хорошего не жди. Поэтому отбрось весь свой скептицизм и научный подход и скажи мне правду: что здесь произошло?

– Кто такие мурлыки? – только и смог выдавить из себя Артур, пытаясь освободиться не только от руки Яси, схватившей его мертвой хваткой, но и ее испепеляющего взгляда.

– Слуги Магистра, ищейки, которые в прямом смысле копаются в истории. Им нужна хроносфера – артефакт, который есть у всего, что становится частью истории: будь то Брестская крепость, слуцкие пояса или род Сапегов. Если они его найдут и отдадут хозяину, замок, Радзивиллы, Несвиж и все, что с ними связано, будут вычеркнуты не только из прошлого, но и из настоящего и будущего! Как будто бы ничего этого никогда не существовало, и никто этого даже не заметит. Как будто бы…

Яся вдруг осеклась, ее лицо исказилось, испуг сменился гневом, а затем страхом. Она медленно разжала руку.

– Я… я только что нарушила протокол секретности Департамента. Я рассказала все гражданскому.

– О! Наконец-то кто-то заговорил о чем-то более интересном, чем влажность воздуха и борьба с жучком-точильщиком! – Голос в голове прозвучал так отчетливо, что Артур мгновенно обернулся в поисках обладателя саркастичного тона. Но, кроме него и Яси, из живых в крипте больше никого не было.

Яся, не заметив его нервных движений, продолжала:

– Пять лет безупречной службы – и все прахом…

– Ну, прахом – это по нашей части, коханку! – отозвался еще громче тот же голос в голове Артура.

– Теперь у тебя есть два варианта, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказала Яся. – Первый: я вызываю службу, которая закроет ваш музей на дезинфекцию, а ты отправишься в долгий и неоплачиваемый отпуск с диагнозом «профессиональное выгорание». Вариант номер два: ты помогаешь мне найти хроносферу.

– Фу! В мое время угрозы были поприличнее. Я вас на бочку с порохом посажу! Я на вас сейчас русалку натравлю, будет вам селедок рожать! Вот это я понимаю! – раздался тот же самый голос, но уже у Артура за спиной. За репликой последовал раскатистый густой хохот.

Артур и Яся, не сговариваясь, резко обернулись. Перед ними, верхом на саркофаге, сидел тучный господин. На нем был наряд из натурального шелка с пунцовым бархатным кунтушом, подпоясанным слуцким поясом, который был расшит золотом, и голубой муаровой перевязью. Его лицо, румяное и широкое, украшали лихо закрученные усы, в глазах плясали чертики, а пахло от него дорогим табаком и старым венгерским вином. Артур сразу узнал обладателя голоса.

Это был Кароль Станислав Радзивилл, знаменитый Пане Коханку. Вот только кем-кем, а призраком или бесплотным духом он точно не был. Не зря многие до сих пор пытаются во что бы то ни стало узнать рецепт бальзамирующего средства Радзивиллов. Пожалуй, именно благодаря ему Пане Коханку удалось сохраниться настолько хорошо.

Когда он спрыгнул на пол, тот загудел от тяжелого удара босых ног о каменные плиты. «Сапоги же отреставрировали и выставили в качестве экспоната в замке», – подумал про себя Артур и съежился от холода, пронзившего его стопы. Князь чертыхнулся и воспарил над полом, оторвавшись от него на несколько сантиметров.

– А я уже подумал, что в карты их проиграл, – явно прочитав мысли Артура, с облегчением сказал он. Сейчас Пане Коханку выглядел как человек, который пришел на скучную лекцию и вдруг увидел, как лектор упал со стула.

– Вы! – Яся мгновенно вскинула арбалет, направив его в грудь князя. – Радзивилл, отойдите от гробов! Вы – аномалия класса «Б», я имею право применить…

– Ой, убери свою рогатку, – отмахнулся Пане Коханку, подходя ближе и бесстрашно отводя арбалет рукой. – Мурлыки уже здесь, Магистр дышит в замочную скважину, а ты хочешь воевать со старым князем?

– Вы… – начала было Яся.

– Я – страж порога и на данный момент ваш единственный шанс не пропасть вместе с замком Радзивиллов. – Он подошел ближе, и Артур увидел в его глазах не озорство, а холодный и отточенный веками интеллект. – Хроносфера – не игрушка. Это печать. И она охраняется самой криптой. Ее местонахождение – это ключ, спрятанный в трех загадках, оставленных мной и моими… более скучными предками. Именно тот, кто их разгадает, получит артефакт.

Князь повернулся к Артуру и весело подмигнул:

– Ну что, коханку-хранитель? Поможешь даме спасти мир?

Яся медленно опустила арбалет. Она посмотрела на Артура с надеждой.

Артур поправил очки, чувствуя, как им овладевает азарт.

– Ладно, загадывайте ваши загадки. Но если нас все-таки вычеркнут из истории, я не буду сдавать отчет за этот квартал.

Пане Коханку изящно махнул рукой, словно дирижер, дающий начало увертюре. Там, где секунду назад была лишь шероховатая поверхность стены, ярким красным огнем вспыхнули строки на старопольском языке. Они были вырезаны в камне хитро и искусно, так, чтоб не было заметно без специального освещения.

Дочитав до конца, Яся тут же сорвала с пояса прибор, отдаленно напоминающий тепловизор, но с линзой из матового черного стекла. Он издал противный писк, сбоку на нем замигал зеленый индикатор, а на маленьком экране заплясали кривые графики.

– Сканер спектрального анализа остаточных следов воздействия, – коротко пояснила Яся, наводя прибор на буквы. – Так, плотность реальности падает… Хронопоток скручен в узел… «Тень лжет» – это, скорее всего, гравитационная аномалия или фазовый сдвиг. Если здесь работала какая-то форма энергии, отличная от известной, прибор это зафиксирует и укажет источник.

– Ой, Ясюнька, брось ты свою свистелку, она орет как недорезанный поросенок! – захохотал Пане Коханку, с комфортом устроившись на крышке одного из ближайших саркофагов. Он пригубил вино – и откуда оно только взялось! – посмотрел на Артура и мысленно поддержал: «Давай, коханку!»

Артур же отступил на шаг, пытаясь охватить взглядом все пространство вокруг них. Слова «cień kłamie» – «тень лжет» – застряли в его голове. Он оторвал взгляд от магического текста и посмотрел сначала под ноги, затем на пол и на стены. Его практический ум искал не магию, а «физическую аномалию, вписанную в архитектуру».

Крипта, как он прекрасно знал из чертежей, была сориентирована так, что солнце никогда не заглядывало прямо в окна. Даже в самый яркий летний день свет падал под острым углом, создавая длинные, искаженные, «лживые» тени, которые ползли по стенам и полу не так, как диктовала обычная геометрия. Это была особенность конструкции, возможно, случайная, а возможно – намеренная.

Артур оглядел внимательно пол и наконец увидел несоответствие: от одного из саркофагов падала длинная, резкая и четкая тень. Но источник света был сбоку и выше! По законам физики, тень должна была быть растянутой и размытой, а не такой отчетливой и геометричной.

Артур опустился на колени, игнорируя холод камня, проникавший сквозь ткань брюк. Он провел пальцами по полу в том месте, где начиналась «тень», и под слоем вековой пыли нащупал неровность. Не трещину, а едва заметную выщерблину в виде контура стрелы, мастерски вписанную в рисунок каменной кладки. Он проследил за ее направлением.

Длинная, почти трехметровая линия, также едва ощутимая, вела через несколько плит прямо к стене. Точнее, к одной конкретной стюковой плите мастера Залесского с уже трудноразличимой датой – 1616. Год погребения Николая Христофора Радзивилла по прозвищу Сиротка, основателя усыпальницы. «Я начинаю путь», – вспомнил Артур начало первой фразы-загадки.

– Здесь, – тихо сказал он больше себе, чем другим.

Но Яся расслышала и тут же оказалась рядом, а прибор уже жужжал на другом режиме.

– Под плитой есть пустота. Микрополость. Но нет признаков механического замка или рычага.

Артур, отбросив последние сомнения, уперся ладонями в холодный шероховатый камень. Раздался негромкий глухой звук. Небольшой фрагмент размером с ладонь отъехал внутрь, повернувшись на невидимой оси. В открывшемся углублении лежал ключ.

Это был необычный ключ. Тонкий, миниатюрный, «скелетный» – длинный стержень с причудливыми асимметричными выступами-бородками, которые отдаленно напоминали контуры человеческого позвоночника и ребер. Он был отлит из темного, почти черного металла, а по краям выступов виднелся тусклый маслянистый блеск.

– Наконец-то, – не выдержал Пане Коханку. – Я уже заждался! Думал, придется на саркофаге спать, пока вы со своими штуками разберетесь!

Яся, как специалист по обращению с артефактами, действовала осторожно. Первым делом она надела тонкую перчатку из серебристого волокна, которая тут же плотно облепила ее пальцы, и лишь после этого протянула руку и взяла ключ.

В момент, когда ее пальцы сомкнулись на холодном металле, пространство крипты содрогнулось. Воздух задрожал, как в жару над нагретым асфальтом, а звук – тихий, низкочастотный – прошел не через уши, а через кости. Свет замерцал, а тени на мгновение застыли, затем дернулись и поползли в обратном направлении. И из этих содрогающихся теней, из-за каждого угла, из-под самих гробов начали появляться они.

Сначала это были лишь клубящиеся пятна еще более густого мрака, которые затем обрели форму, – мурлыки. Их горящие желто-зеленые глаза были направлены на Артура и Ясю. Но они не нападали. Они принюхивались, улавливая новый, мощный сигнал – энергетический след ключа.

– О-хо-хо! – воскликнул Пане Коханку, хлопая себя по коленям. – Вот это реакция! Прямо как мои гончие, когда повар несет из кухни жареного кабана! Только блюдо в меню, конечно, менее аппетитное. Не советую давать им себя понюхать, милая дама: замурлычут до потери сознания!

Ясе совсем не хотелось упасть в обморок, поэтому она от греха подальше нажала на большую кнопку очередного непонятного прибора на своем запястье. Тот активировался, создав вокруг них полупрозрачный купол. Мурлыки тут же облепили барьер и стали его активно втягивать тем, что было у них вместо носа.

– Они буквально высасывают из купола энергию! – ошарашенно констатировала Яся. – Он долго не продержится. Нужно торопиться!

Пане Коханку щелкнул пальцами. На этот раз световой всплеск произошел не на стене, а в воздухе, прямо перед одним из немногочисленных саркофагов, стоявших на лапах грифона. Свет сгустился в парящие в воздухе строки:

В этот раз текст был написан четкими, почти печатными буквами и светился холодным синим светом.

– Четыре брата… – повторил Артур начало фразы и невольно перевел взгляд на лапы грифона, поддерживающие саркофаг. – Лапы тоже четыре…

Младший хранитель фондов музея еще и сам не до конца понимал, что им это дает, но схождение данных, особенно числовых, ему уже нравилось.

Яся снова включила сканер и начала исследовать лапы.

– Массив цельный, механических частей нет, – принялась расшифровывать девушка показатели прибора, словно врач, изучающий рентгеновский снимок пациента. – Но есть слабые энергетические аномалии в трех местах. Точечные. Как… как впадины.

Артур опустился на колени перед ближайшей к нему лапой грифона и стал тщательно ее осматривать.

– Ничего, – спустя минуту констатировал он.

– Может, тебе еще одни очки надеть и лупу взять? – взорвалась девушка. Защитный купол ослабевал все быстрее, грозя разрушиться в любой момент.

– А у тебя есть лупа? – серьезно спросил Артур.

Вооружившись хорошо знакомым оптическим прибором, он предпринял еще одну попытку. Она оказалась успешной: на лапе грифона притаился крошечный символ. Но как Артур ни вглядывался в эти изящно закрученные линии, так и не смог понять, что они ему напоминают.

– Ваше дело труба, пане коханку, – сказал князь и залился громким раскатистым смехом, от которого мурлыкам на несколько секунд пришлось закрыть глаза: ушей под капюшонами у них не было.

– Ну, конечно же! Труба! – хлопнул себя по лбу Артур. – Вот что здесь изображено, а я уже всю голову сломал! И, клянусь гербом Радзивиллов, она должна быть не одна!

Проверяя свою догадку, Артур исследовал оставшиеся лапы и нашел на двух из них нужные символы с небольшим отверстием необычной формы внутри.

– Так я и думал! – произнес он с видом победителя. – Три трубы, как и на гербе Радзивиллов. Вот только они все разного размера, а должны быть одного. Если только… От самого старшего… Ну да, так и есть, речь про ветви рода Радзивиллов!

В памяти Артура, как вспышка, возникло огромное генеалогическое древо знаменитого рода, разделенного на три ветви: старшая – гонязско-мядельская, средняя – биржанско-дубинковская, младшая – несвижско-олыкская.

– А почему тогда братьев четыре? – вспомнила Яся начало второй фразы-загадки.

Артур еще раз осмотрел оставшуюся лапу. На ней не было ни выемки, ни символа. Только гладкая, потертая временем поверхность. Затем он вернулся к лапам с трубами и миниатюрными отверстиями в них.

– Дай мне, пожалуйста, ключ, – попросил он Ясю. А затем осторожно вставил тонкий конец найденного недавно ключа в выемку. Тот вошел идеально, до упора. Артур тут же повернул его на восход – раздался звонкий щелчок. Со второй лапой все было точно так же, а вот после третьего щелчка на гладкой поверхности четвертой, «пустой» лапы проступили светящиеся линии. Они сложились в узор, в центре которого была точно такая же замочная скважина, что и на первой ступне. Артур вставил ключ в это светящееся гнездо и с замиранием сердца повернул.

Тихий мелодичный хрустальный перезвон разлился по крипте, исходя, казалось, из самого деревянного саркофага. Небольшая секция отъехала в сторону, открыв потайное отделение. В нем лежал не ключ, а хрустальный шар. В его сердцевине бушевала целая вселенная: крошечная, но при этом идеально детализированная трехмерная карта всей крипты. На ней золотым светом горели точки их текущего положения и места, где был найден первый ключ. А в дальнем конце, за алтарным выступом, пульсировала кроваво-красная тревожная точка – их главная цель.

– О, геральдика! – довольно воскликнул Пане Коханку, материализовавшись на крышке соседнего гроба и болтая ногами. – Любимое развлечение одной из моих тетушек! Она могла три дня говорить о различиях между оттенками горностаевого меха на мантии и о том, под каким углом должна быть повернута голова орла на фамильном гербе. Однажды я, чтобы сбежать от этих лекций, подменил все ее гербовые печати на… э-э-э… изображения веселых хрюшек. Скандал был знатный!

Пока он хохотал, Яся подняла хрустальную сферу: она была теплой и отдавала в пальцы легкой вибрацией, словно живой организм, а карта внутри отзывалась на ее движения, немного поворачиваясь. И в этот момент пространство содрогнулось сильнее прежнего. Не просто дрожь, а волна, идущая от самого саркофага с грифонами. Воздух завихрился, мурлыки запрыгали в безумной пляске и взревели. Их становилось все больше и больше. Багровая точка на карте манила их с неодолимой силой. Желто-зеленые глаза вспыхнули ярче, и вся темная масса ринулась вперед – защитный купол пал.

Яся и Артур упали, закрыв уши руками. Небольшие существа стояли перед ними сплошной колышущейся темной стеной, усыпанной мириадами ярких светящихся точек, на расстоянии вытянутой руки. Звук разрывал изнутри, в голове пульсировало, в глазах все плыло.

– Пане Коханку, – обратился к мурлыкам князь Кароль Станислав Радзивилл. И начал… танцевать. Не просто танцевать. Он исполнил невероятно сложный, вычурный и абсолютно нелепый придворный танец восемнадцатого века с реверансами, пируэтами и залихватским прищелкиванием пальцев прямо перед лицами наступающих тварей. Абсолютная абсурдность и полное пренебрежение опасностью ошеломили простейшее сознание мурлыков. Они замерли, прекратили реветь и, словно загипнотизированные, уставились на Пане Коханку.

К тому моменту вокруг него вспыхнули призрачные огни, зазвучала громкая музыка, а сам он начал читать похабный анекдот на латыни с таким пафосом, будто это речь в сейме. Простейшие инстинкты мурлыков были сбиты с толку этим бредом.

Артур и Яся пришли в себя и, воспользовавшись обстановкой, рванули вдоль стены, петляя между саркофагами. Хрустальный шар в руках девушки светился багровым маяком, показывая путь к алтарному выступу – невысокой каменной платформе с гладкой стеной из темного лабрадорита, переливавшегося синими, зелеными и золотыми оттенками, как северное сияние.

Они вскарабкались на платформу и встали спиной к холодной глянцевитой поверхности. Мигающий свет из основного зала отбрасывал на нее их искаженные прыгающие тени.

– Последняя загадка… – Яся прижала к стене хрустальную сферу. Багровая точка на карте горела прямо здесь, в центре алтарной стены. Но перед ними был лишь камень. – Она должна быть здесь!

Взгляд Артура скользнул по теням на стене – его профиль с легкой горбинкой на носу и рядом решительный профиль Яси. И вдруг между ними увидел то, чего не было в реальности: едва заметную вертикальную линию. А затем проступила и тень стены за их спинами – но не настоящей, а какой-то другой, с едва заметной дверью. И в точке, где сходились две тени, на появившейся двери светилось углубление необычной формы.

– Яся, сферу! – взволнованным голосом попросил Артур, озаренный догадкой. А получив ее, тут же вставил в светящееся углубление. Раздался звук, будто лопнула струна огромной арфы. Участок стены прямо за ними, который они видели только как тень на камне, дрогнул и стал полупрозрачным, открывая узкий темный проход. Это была не дверь в камне. Это был портал сквозь отражение.

– Ступайте! – заорал Пане Коханку. – Быстрее! Я задержу этих невоспитанных гостей! У меня для них есть особый сюрприз!

Артур и Яся нырнули в проход. Пане Коханку, оставшись снаружи, обернулся к нахлынувшим мурлыкам. Он принял позу оратора.

– Дорогие гости! Поскольку вы проигнорировали правила этикета, я вынужден продемонстрировать вам главное развлечение наших родовых пиров – конкурс исторических анекдотов! Начинаю! Как-то раз епископ Виленский…

Он начал выкрикивать длинный, запутанный и немыслимо скучный анекдот про церковные соборы и неправильно расставленные свечи. Мурлыки, чье сознание было примитивно и линейно, попытались проглотить этот поток бессмысленной для них информации. Их движение замедлилось. Некоторые начали беспорядочно дергаться, как от удара током. Пане Коханку с довольной улыбкой продолжал сыпать анекдотами, защищая тайную комнату самым необычным оружием из своего арсенала.

Тем временем Артур и Яся оказались в крошечном помещении, в центре которого на простом каменном постаменте сиял артефакт. Это был зеркальный шар вроде тех, что висели на дискотеках, но размером с человеческое сердце. Его поверхность состояла из граней, каждая из которых отражала какой-то сдвинутый, ускользающий образ: то лик средневекового воина, то ветвь дерева, то всполох пламени, то строчку на неизвестном языке. Он не излучал свет. Он вбирал его в себя, дрожа и переливаясь холодным, внутренним сиянием.

– Да, это вам не философский камень, – раздался голос Пане Коханку, который, заговорив мурлыков, материализовался в помещении и лукаво подмигнул Артуру и Ясе. – Многие думали, что это оружие, ключ к власти, источник силы. Многие искали его, чтобы завоевать, подчинить, стереть. Даже мурлыки. Но хроносфера никогда не была ключом к уничтожению. Она – кристаллизованная многогранная память нации, ее зеркальная душа. И чтобы ее сохранить и забрать хроносферу, нужно сберечь равновесие. Если вес, лежащий на постаменте, изменится хоть на грамм, история будет переписана. И еще одно: взять хроносферу в руки сможет лишь тот, кто никогда не хотел ее найти.

Этим человеком был Артур. Яся это прекрасно понимала и не знала, что делать дальше. Сможет ли она потом убедить его передать хроносферу в Департамент Временного Равновесия, заработав тем самым повышение за выполненное задание? Но на кону стояли слишком серьезные вещи, чтобы торговаться. И Яся решила помочь, а там – будь что будет.

– Вес хроносферы четыреста двенадцать граммов, – сообщила Яся, просканировав артефакт одним из своих приборов. – Самый большой мой прибор весит граммов четыреста, не больше.

Артур начал лихорадочно осматривать свои вещи и все, что было вокруг.

– Я бы предложил себя взамен, но во мне три пуда венгерского вина и пять пудов радзивилловской спеси, – попытался разрядить гнетущую атмосферу Пане Коханку, но его лицо выдавало нарастающий в глубине души страх за свой род, его прошлое, настоящее и будущее. А затем маска скорбной печали сменилась облегченной улыбкой: – У меня же есть перстень, золото высшей пробы, ровно двенадцать граммов. Я его у короля в карты выиграл, он божился, что вес идеальный.

Артур затаил дыхание. В одну руку он взял Ясин прибор и табакерку, в другую – хроносферу.

– Раз… два… три!

Весы качнулись, задрожали, но замерли в равновесии – обмен был совершен!

Хроносфера в руках Артура вспыхнула ослепительным светом. Энергия прошла сквозь стены крипты, возвращая буквам на плитах четкость. Мурлыки, застрявшие на проходе в тайную комнату, с визгом лопнули, превратившись в облачка пыли.

– Ну вот и все. – Пане Коханку вытер пот со лба. – Побудут в небытии лет сто, почитают эпитафии. Говорят, это успокаивает.

Яся передала Артуру защитный кейс:

– Отличная работа, хранитель. Департамент оценит. Может, даже премию дадут. Но не советую на это рассчитывать – бюджет до конца года уже расписан, поэтому работаем за спасибо, да и организация наша официально не существует.

Пане Коханку улыбнулся по-настоящему счастливой, беззаботной улыбкой.

– Моя работа тоже сделана. Я больше не страж, а просто гость. Иногда веселый, иногда надоедливый. Если понадобится совет или хороший анекдот, вы знаете, где меня найти. Спасибо вам, было не скучно. А теперь, если позволите, я вернусь в свой скромный будуар. Все это волнение выпило из меня все силы. Мечтаю о бочке пива и десяти часах беспробудного сна. Мертвого сна!

Рассмеявшись своей шутке и сделав прощальный жест рукой, он растворился в воздухе.

Яся повернулась к Артуру.

– Ты… ты не отдашь ее нам, да?

– Нет, – твердо сказал Артур. – Она часть этого места. И это место – ее лучшая охрана. Ваша организация может присматривать за хроносферой, но она останется здесь.

Яся долго смотрела на него, потом неожиданно улыбнулась – впервые искренне.

– Знаешь, в ДВР есть должность полевого консультанта по историко-аномальным зонам. Зарплата в три раза выше. И командировки в самые странные места мира.

– А в Несвиже, – парировал Артур, – есть вакансия главного хранителя. Работа спокойная. Только вот Радзивиллы иногда загадки подбрасывают.

Они вышли из тайной комнаты тем же путем – через отражение в тени. Крипта была пуста. Ни мурлыков, ни следов борьбы. Только ряды гробов, тишина и тусклый электрический свет, который теперь горел ровно и скучно. Саркофаг Пане Коханку был заперт, но свинцовая печать на нем сияла, как новая. На улице уже светало: Несвиж, который чуть не перестал существовать, просыпался под обычным белорусским небом.

Через неделю Артур держал в руках акт о приеме на работу нового ведущего специалиста по безопасности исторических комплексов – Яси. Ее организация заключила с музеем договор о «мониторинге уникального микроклимата усыпальницы», но это была уже совершенно другая история.

Прошел год. Тихая снежная зима укутала замок и костел пушистым одеялом. Туристический сезон закончился, и в крипту теперь спускались лишь раз в неделю для планового обхода.

Артур Заремский, теперь уже старший научный сотрудник и главный хранитель фондов, в прошлом скептик, вносил последние правки в новую, детализированную цифровую опись усыпальницы. Его кабинет, когда-то заваленный стопками бумаг, преобразился. Рядом с монитором стояла странная плазменная лампа-шар, подаренная Ясей – «для нейтрализации статики с архивных документов». На полке между томами по геральдике лежал увесистый муляж свинцовой печати Радзивиллов, внутри которого, как знали только они двое, был замурован чип с зашифрованными данными о временных аномалиях. Где находится хроносфера, Артур не говорил никому.

Яся, официально числящаяся экспертом по климат-контролю, на деле курировала новую сверхсекретную программу музея: «Адаптивное сохранение объектов с нестабильным историко-энергетическим полем». Проще говоря, она придумывала легальные объяснения для странных показаний датчиков в крипте, которые теперь, к облегчению Артура, фиксировали идеальную стабильность.

В усыпальницу они спускались вместе каждый четверг. Не для работы. Это был их ритуал. Тишина в крипте стала иной. Она не давила. Она была насыщенной, как старый выдержанный коньяк. Воздух, очищенный новыми тихими системами вентиляции, пах не сыростью, а холодным камнем и едва уловимыми нотами воска – тем самым, что использовали для ладана столетия назад. Артур больше не видел в рядах гробов лишь инвентарные номера. Он видел историю. И знал, что она покоится не в гробу, а в камне, охраняемая невидимым договором.

…В один из таких четвергов, проверяя показания нового лазерного дальномера у саркофага с грифонами, Артур заметил нечто странное. В том самом месте, где они когда-то нашли дверь-отражение в тайную комнату, теперь лежал василек. Совершенно свежий, будто его сорвали только что. В Несвиже в феврале такой не найти.

Яся, увидев цветок, рассмеялась тихим теплым смехом.

– Это он. Наш худший в мире садовник.

Артур улыбнулся, сразу догадавшись, кто автор послания.

Оставив василек на месте, они ушли. А на следующей неделе на его месте лежала старинная, стершаяся до дыр игральная карта – дама червей. Еще через неделю – павлинье перо.

– Он скучает, – констатировал Артур, подбирая перо. – Ему не хватает аудитории для шуток.

– Тогда дадим ему аудиторию, – сказала Яся.

В следующую пятницу, после официального закрытия музея, они спустились в крипту не с фонарями и приборами, а с небольшой плетеной корзиной. В ней были два бокала, бутылка хорошего выдержанного вина и три самых пышных сдобных пончика из местной кофейни.

Они устроились на низкой каменной скамье у входа, разлили вино. Артур поднял бокал.

– За покой. И за тех, кто не дает ему стать слишком скучным.

В воздухе, чуть правее от них, дрогнуло марево, и появился он – Кароль Станислав Радзивилл, Пане Коханку. Его образ был чуть четче, чем обычно, а на малиновом кунтуше красовалась бумажная салфетка, нацепленная как шейный платок.

– О! Пир! В моих владениях! Без спроса! Без приглашения! – он пытался изобразить возмущение, но глаза его смеялись. – Это неслыханное нарушение протокола! Я требую компенсацию в виде одного пончика! С вареньем!

Яся, не моргнув глазом, протянула ему пончик.

– М-да, – съев угощение к удивлению Артура и Яси, которые считали Пана Коханку все же бесплотным призраком, протянул князь. – В мое время повара за такое тесто на конюшню отправляли. Но за отсутствием лучшего…

Они просидели так почти час. Пане Коханку рассказывал небылицы – о том, как учил своего медведя Тодара танцевать полонез, о том, как проиграл в карты целую рощу вековых дубов, но выиграл ее обратно, напоив оппонента до беспамятства, про зиму посреди лета, вызванную с помощью соли, и не только. А Артур и Яся рассказывали ему о современном мире – об интернете, самолетах, электричестве. Князь слушал, то хватаясь за голову, то хохоча до слез, которые, испаряясь, оставляли на камне легкий иней.

– И все-таки, – сказал на прощание Пане Коханку, уже начав растворяться, – самое гениальное изобретение вашего времени, пожалуй, центральное отопление. В мое время зимой в этом замке можно было… э-э-э… заморозить то, чем мужчина гордится. Берегите тепло. И друг друга. Вы теперь мои официальные распорядители пиров. Заходите. С угощением.

Он исчез, оставив после себя запах вина и сдобы.

На следующий день в кабинете Артура на столе лежала старинная серебряная монета с прорезью. Под ней – клочок бумаги с одним словом, выведенным причудливым почерком: «Аванс». Он громко и звонко рассмеялся.

Тем временем работа в Несвиже продолжалась. Хроносфера была надежно спрятана, прикрытая бюрократическими отчетами, дружескими посиделками и легендами о чудаковатом призраке, который иногда помогает влюбленным сотрудникам найти потерянные ключи и наводит ужас на скучных ревизоров, заставляя оживать чернильные кляксы в их документах.

Их тайный знак был прост: три быстрых удара, пауза, два – и снова три быстрых. У и С. Ульяна Соколовская. Простой ритм, отчеканенный костяшками пальцев по рассохшейся двери кабинета. Именно с него начинался рабочий день молодой аспирантки ВГМУ и по совместительству главной помощницы профессора кафедры анатомии человека Януша Гурского.

– Входи, Уля, – пробормотал Януш, не отрываясь от экрана.

В кабинете царил хаос. Из-под стопки свежих журналов Nature торчал угол пергаментной карты, а на учебнике по травматологии остался отпечаток любимой кружки профессора. На полке человеческий череп соседствовал с черепом мамонта. Ульяна однажды нацепила ему на бугор теменной кости бумажную пиратскую треуголку. Так и осталось.

– Смотри, что прислал мне мой старый друг, историк-краевед. Он знает мои… интересы, – произнес он, кивая на монитор компьютера.

Ульяна удивленно приподняла бровь. О его тайной страсти знали лишь избранные, и девушка гордилась, что она в их числе. Профессор, человек сухой науки, мечтал собственными глазами увидеть потустороннее, поймать его за хвост и предъявить миру. Но особый интерес у него вызывала тема вечной жизни. Как медик он мечтал побороть смерть, а как одержимый мистикой – искал пути не только в областях науки.

Девушка подошла к столу и заглянула в монитор. На экране, в открытом окне электронной почты, светилось письмо от некоего Матвея:

«А помнишь ли ты, Януш, местную легенду, которую я рассказывал тебе прошлым летом? По счастливой случайности ко мне попало кое-что любопытное. Это снимок гравюры из архивов Станислава Августа. Уверен, она тебя заинтересует.

Мне удалось узнать: на гравюре запечатлен странный лекарь, прибывший ко двору короля из Швабии или Силезии. Говорили, он мог остановить кровь одним взглядом, знал траву, продлевающую молодость, и был одержим темой бессмертия. Как и ты, друг. А потом исчез. Это единственное его изображение.

А теперь приготовься: в последний раз его видели здесь. Просто взгляни на изображение, и ты сразу все поймешь».

Чуть ниже Ульяна увидела оцифрованную гравюру. На выцветшем желтом фоне был изображен худой мужчина в плаще, который стоял перед странным сооружением – массивной каменной пирамидой на высоком цоколе.

– Это же… – начала она.

– Узда. Часовня-усыпальница Завишей. Тысяча восьмисотый год, – перебил Януш. Он откинулся в кресле, и свет лампы выхватил его резкие черты: высокий лоб мыслителя, напряженный рот, серые глаза с неукротимым огнем любопытства. – Я изучил эту тему сразу после того, как узнал о легенде. Генерал Казимир Завиша, масон и поклонник египтологии, построил ее как фамильную крипту. Но есть одна деталь, Уля.

Он поднял руку, указывая пальцем на вершину пирамиды.

– Тайная комната на высоте восьми метров. Молельня. Или лаборатория. По легенде в ней проводились обряды некроманта, но никаких подтверждений этому не было. А теперь, выходит, он действительно мог существовать. – Януш задумчиво постучал пальцами по щеке и продолжил тихо рассуждать: – Предположим, швабский лекарь нашел пристанище у Завишей и использовал усыпальницу для своих опытов, пытаясь вырвать у смерти ее тайну.

Профессор замолчал, и Ульяна уставилась на него в изумлении. Ее всегда восхищала его увлеченность. Он мог часами изучать статьи о механизмах старения, перетасовывая их с бульварными историями о потустороннем, в надежде найти хотя бы один новый фрагмент только ему известной мозаики.

– Тайну? – недоверчиво переспросила Ульяна, снова переведя внимание на предполагаемого некроманта на гравюре.

Януш вскочил так резко, что кресло заскрипело, покачнулось и опрокинулось на спинку.

– Бессмертие, Улечка. Бессмертие… Или продление жизни, остановка старения… Черт, называй как хочешь! – воскликнул Януш, не обращая внимания на упавшее кресло, и начал мерить комнату нервными шагами.

Ульяна подняла глаза к потолку и усмехнулась, покачивая головой.

– Януш, это всего лишь домыслы. У вас ничего нет.

– У нас! У нас есть – обрывки легенд, некая тайная комната в аномальной крипте и загадочный пропавший человек, который, возможно, мог совершить прорыв. Что он делал там? Какие эксперименты ставил? На чем основывался? Это же чистый лист, Ульяна! Нетронутый пласт для исследования!

Он остановился, оперся обеими руками о столешницу и требовательно посмотрел помощнице в глаза.

– У нас есть возможность переписать программу смерти! И мы пойдем за фактами, куда бы они нас ни привели. Мой друг пишет, что местные архивы полны неразобранных бумаг той эпохи. Судебные дела, переписка, инвентарные списки… Там может быть все что угодно! Ключ к пониманию, как столетия назад человек науки, пусть и называли его некромантом, боролся с тем, с чем боремся и мы. Только у него не было наших технологий и знаний.

Он отхлебнул холодный чай из стоящей на столе кружки с надписью «Лучший папа» – подарок маленькой Лии. И задумался.

Ульяна скользнула глазами по надписи и опустила глаза. Жена и дочь для Януша были святыней, островком нормальности вне безумия медицины. Он и ее считал частью этой семьи.

Но для Ульяны все было сложнее. Она ловила каждое его слово, каждый мимолетный жест, каждую смену настроения. Она доверяла ему безоговорочно, отдавала ему все свое время и силы без остатка. А еще втайне завидовала его жене, понимая, что всегда будет для него только способной ученицей, не более.

– У него была идея, – продолжил Януш, и его голос вдруг стал тише, но от этого еще весомее. – И, возможно, смелость. Наша задача – понять ход его мысли. Представь, если мы найдем там эмпирическое подтверждение. Это будет прорыв, который перевернет все: физиологию, медицину, наше понимание жизни как таковой.

Иногда, в особенно сложные вечера, Ульяна ловила себя на мысли, что это его стремление превратить мистику в доказанный факт больше похоже на мальчишеский азарт, а высокий лоб мыслителя – просто ранняя лысина. А потом гнала эти мысли прочь, чувствуя себя предательницей.

– Поездка в Узду может дать новое направление в поиске формулы продления жизни или просто развенчать старый миф, – продолжил Януш. – Я должен увидеть это место своими глазами. Прочувствовать пространство, где он работал.

– А если ничего не найдем?

– Мы обязаны попробовать. Обязаны! Каждая проверенная тупиковая тропа – тоже шаг вперед. Это наш долг как исследователей.

Как исследователь Ульяна разделяла его жажду докопаться до сути, хотя ее верность науке не требовала проверки каждой байки краеведа. Но, верная Янушу Гурскому, она понимала, что уже согласилась. Еще до того, как он договорил.

Она передернула плечами и еле слышно пробормотала:

– Хм, три с половиной сотни километров пути, старое кладбище, каменная пирамида и обряды некроманта… О таких командировках я и мечтала.

– Именно! – перебил ее Януш, и в его глазах вспыхнул азарт. – Мы отправляемся туда, где, возможно, смерть хранит свою главную тайну – истинные знания о том, как ее можно перехитрить! – Он вскинул указательный палец и уверенно заключил: – Билеты до Минска, машина в Узду. Я все оплачу сам, не переживай. А теперь можешь идти, до завтра ты свободна.

Ульяна удивленно смотрела, как он ставит кресло на место. Рабочий день только начался. Потом, опомнившись, обрадовалась внезапному выходному и направилась к двери.

Решение, как провести свободный день, было для нее очевидным: университетская библиотека, покой высоких книжных стеллажей и ее личные исследования угасания сознания.

Ульяна задержалась у порога и оглянулась. Януш уже сидел за столом, не отводя взгляд от гравюры на экране, и не обращал на нее никакого внимания.

* – [40].

Я совершил непростительный грех, но моей душе нечего больше бояться – она мне не принадлежит.

Мое имя Стефан, я уроженец Минской губернии и провел здесь всю жизнь, но теперь мне предстоит решить, где провести свою смерть, чтобы больше не чинить вреда родному народу. Это письмо не для покаяния, но для предупреждения: мир иной. Он больше и страшнее, чем мы воображали, опаснее и темнее, чем рассказывали в небылицах бабки-повитухи. Чудища живут среди нас, и наша слепость, наше равнодушие – единственное от них спасение.

Однако прежде чем приступать к своей исповеди, я хочу, чтобы вы доверились тому, кто сознается в преступлении, и приняли за правду мои следующие слова: ничто из произошедшего не случилось бы, не попадись мне на глаза работа одного небезызвестного в мире науки этнографа и теолога…

Падший ангел, желавший свободы, обрел ее – и тогда он пожелал власти.

Изгнавши из рая познавших добро и зло, Бог сохранил людям свободу – и тогда многие из них так же пожелали власти.

Власть стала новой религией, а все на ее пути – разменной монетой, но даже тогда дьяволу долгое время не было дела до живых людей. Они сами справлялись: множили зло и обращались во тьму, вверяя ей свои души. Однако все изменилось, когда один из смертных предал своего наставника, продав его за гроши. И даже покаяние не принесло его душе облегчения…

Я услышал об этой легенде от своего товарища, к тому моменту только вернувшегося из путешествия, но, к моей досаде, знал он преступно мало, так как не располагал достаточным временем и заехал в те места лишь на одну ночь.

Но легенда – и что за ней могло скрываться – не давали мне покоя, и потому по прошествии четырех месяцев я собрался в поездку, где мне раскрылись поразительные подробности, положившие начало большому исследованию.

Занимательнее всего в истории этого безымянного предателя то, что свидетели так и не смогли прийти к единогласию в рассказах о его смерти. Одни повторяли, что он сбежал – да так и исчез. Другие утверждали, что предатель покаялся перед врагами, хотел вернуть им деньги за того, кого предал, но их не приняли, и с этим непринятием он сам оборвал свою жизнь. Были и те, кто говорил, что он и слова сказать не успел – пал наземь и умер.

Но какой бы ни была его смерть, согласно поверьям итог един – он направился к дьяволу.

И здесь заканчивается наука теологов, потому что нет писаний о посмертии. Однако я беру на себя смелость сделать следующие предположения, которые лягут в основу исследования и, несомненно, потребуют дальнейшей детальной проверки с выездом на места предполагаемых событий.

Смею полагать, что погибший тем или иным образом предатель сумел вернуться к жизни несколько веков спустя и обосноваться много западнее места своей смерти – там, где позднее разрослось племя, названное крывічы[41] по имени своего основателя. Было ли дано ему то имя, как утверждают иные ученые, от слова кривой, левый, другой, или же дело в противопоставлении божественному? Правда на небе, кривда на земле… Какое бы значение не придали этому имени, я вижу в нем отличность от человеческой природы, некую инаковость, которая и послужила причиной столь странного прозвища. Замешана ли здесь кровь? Это было бы попыткой принять желаемое за действительное, однако количество совпадений слишком велико, чтобы я мог просто отмахнуться от этих мыслей.

Мои предположения строятся на том, что Крив не погиб. Во всяком случае не тогда, когда отмеряется срок всем людям. Поскольку крывічы тесно переплетены родственными связями с карпатскими племенами, я посмел предположить, что Дракула явился на свет не просто так, что Кармилла – или Миркалла? – была любовницей самого Сатаны. И все эти кровопийцы, разгуливающие по Европе, имеют под собой одно начало – того предателя, которого отвергли и люди, и небеса, но принял один лишь дьявол.

Не он ли стал первым в своем бессмертии? Не для того ли, чтобы нести месть за непрощение после того, как был верен учителю всю жизнь, исключая краткий миг ее завершения? Не для того ли, чтобы служить оружием дьявольских сил и множить зло среди тех, кто должен оставаться смертным?

И если я прав – дьявол давно среди нас. Кормится клыками своих творений, ставших ему слугами, своих детей, которых одарил посмертием на земле. Смею предположить, что эти отродья преисподней также обладают силой сотворять себе подобных.

Что до Крива… Думаю, он осел где-то на западе Российской империи, оставив свои создания – я не хотел бы звать их детьми – на севере, который покинул, и на юге, где позже я нашел множество подтверждений господства нечистой силы.

Однако одна деревня привлекла особое внимание… На стыке Минской и Волынской губерний поселение стоит еще с XVI века, и это одно из немногих мест, где живы былые традиции. Эта деревня рискует стать подтверждением моих самых смелых, самых немыслимых догадок…

Я не нашел никаких упоминаний, сумел ли профессор отправиться в свою экспедицию, однако эти записи, найденные после покупки пустующей и пострадавшей от времени усадьбы, заставили меня задуматься о собственной поездке. Не обремененный семьей, детьми и сколько-нибудь важными делами, я начал искать, о какой же деревне писал теолог, и быстро понял, что дорога моя лежит в Пинский уезд.

Отправив короткую телеграмму профессору из общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, с которым я поддерживал связь и который единственный во всем университете поддержал мою инициативу, я купил билет на ближайший поезд и уже к обеду следующего дня сошел в Пинске. До деревни было километров тридцать, и оставаться на ночь в городе не хотелось. К тому же поездка в сумерках представлялась мне уникальным мистическим опытом, упускать который казалось опрометчивым.

Однако ни один извозчик не хотел браться за мой заказ.

– Куды? Сынку, ты мо з глузду з’ехаў? Раніцай паедзеш, ніхто цябе не павязе за горад у гэткі час[42].

Все отказывались, ссылаясь на время и опасности на дороге. Ведь им нужно было еще и обратно успеть вернуться, а это уже часы ночного пути.

В конце концов я сумел найти старого пропитого возничего, который за тройную плату и обещание не доставать его болтовней в дороге согласился меня отвезти. Так что, расплатившись наперед, я уселся в гужевую повозку и поздним уже холодным осенним вечером оказался на месте. И место это было кладбищем.

Возничий высадил меня, едва конь показал нос из леса. Я удивился, но, ничего не сказав, сошел с повозки – и он тут же повернул коня обратно, ни на секунду не задерживаясь.

Справа от меня раскинулись древние кресты и надгробия, позади – безлюдный лес, слева – непроходимые болота. А впереди деревня ощетинилась своими ветхими домами и глядела во все окна на пришлого, не принимая его, отпугивая темными проемами и сумеречной тишиной.

До этих пор я, привыкший к городской жизни, бывал в таких селеньях только проездом и любовался ими лишь из окна. Отчего-то мне всегда казалось, что деревни чужаков не жалуют, и сейчас давящее молчание и темнота, окружившая каждый дом, каждую дорогу и меня самого, лишь подтверждали эти опасения.

Каким глупцом я себя почувствовал, когда понял, что здесь не будет гостиницы, не будет места для ночлега, за который можно было бы отплатить деньгами. В таких местах тебя могут принять люди, но только если доверятся. Кто бы в городе стал открывать дверь незнакомцу и пускать того в свой дом? Недоверие, перемешанное с неприязнью, читалось в плотно задернутых занавесках и сквозило в воздухе, в дуновении октябрьского холодного ветра, заставляющего запахнуть пальто потуже.

Пройдя чуть дальше, надеясь найти хоть один дом с горящими окнами, я остановился под гнетом чужого шепота. Но стоило прислушаться – и только ветер свистел в ушах.

Я сделал шаг, и в песке, захрустевшем под ногами, снова услышал шепот.

«…ди…»

Я сделал еще шаг, и песок снова заскрипел.

«Уйди…»

Еще шаг. И шаг. И шаг.

«Уходи. Уходи. Уходи».

Шепот становился настойчивее, но и я вместе с ним. Возможно, я бы сбежал. Уверен, я бы струсил и рванул подальше из этого места, если бы только была такая возможность. Но покинуть эту деревню я мог лишь утром, иным вариантом оставалось уйти пешком через лес.

В конце концов я увидел в одном из домов свет, и подойдя ближе, по теням убедился, что там еще не отошли ко сну. Осторожно постучав в дверь, я прислушался. Жизнь внутри замерла, притихла. Голоса смолкли, наверняка хозяева у двери притаились, ловя каждый звук.

– Простите бога ради, что в такой поздний час, – я старался говорить громко, уверенно. Хотел показать, что им опасаться нечего. – Я только приехал, но, к своему стыду, не подумал о ночлеге заранее. Может, вы подскажете, есть здесь место, где я мог бы переночевать?

Послышалась возня, лязгнул засов, и в дверях, открытых лишь сантиметров на десять, я увидел дородного мужчину лет сорока. Сразу бросились в глаза его хмурые, насупившиеся брови, почти скрывающие недовольный, полный сомнений взгляд, каким он смерил меня с головы до пят.

– Як зваць?[43]

– Стефан.

- Імя якое… Паляк мо? І што табе тут трэба, Стэфан? Па адзенню бачу, што гарадскі[44].

– Я путешествую по деревням Полесья. – Это была ложь, но я понимал, что с правдой меня вряд ли пустят на порог.

Мужчина смотрел с сомнением, и я его понимал. И сам бы, наверное, не поверил. Но это первое, что пришло в голову, и на легенду получше не хватило ни времени, ни смекалки. В конце концов он вздохнул, открыл дверь пошире – и на меня тут же пахнуло теплом и ароматом свежего хлеба.

– Васіль. – Мужчина крепко пожал мою руку и отступил вглубь дома. – Праходзь. Янка, дапамажы хлопцу[45], – крикнул он, закрывая сени.

В прихожую тут же выбежала девушка с длинной-длинной черной косой и такими же черными глазами стрельнула в меня недоверием.

– Добры вечар?[46] – не то поздоровалась, не то уточнила она.

– Добрый. – Я зачем-то склонил голову, стараясь выразить и почтение, и извинение за то, что потревожил эту славную семью. – Спасибо вам, что впустили, – обратился я к Василю, но тот только махнул рукой.

– Вячэраць будзьма. Янка, ану хутчэй, што стаіш. Бачыш жа, хлопец змерз, нос увесь чырвоны[47].

Девушка приняла мое пальто и быстрым движением забросила его на крючок.

– Имя польское, как у Батория, а говорите на русском, – цокнула она. – Так откуда ж вы: с запада или с востока?

Ее русская речь была не хуже моей, что немало удивило. В деревне-то, да еще при границе. В подобных местах всегда был свой говор.

– Отовсюду понемногу. – Я улыбнулся, глядя, как она бережно ставит мои ботинки у печи, чтобы они обсохли и согрелись к утру.

– Что ж, вот и развлечете рассказом за ужином. – Она жестом пригласила меня пройти в кухню, которая располагалась прямо за крохотной прихожей. Пока шел к двери, я успел заметить у каждого окна связки деревянных колышков. В остальном дом был чист, ничего лишнего, никакого хлама, который часто бывает в деревенских хатах. Эти подвешенные за карниз колышки красиво обрамляли окно, будто украшение, вот только для украшения все же странный выбор, слишком уж не вязались они с кружевными, искусно вышитыми занавесками.

Кухня была крохотной, грубоватой, но все равно уютной. Щербатый стол подпирала щепа под одной ножкой, а для сидения мне выделили грубо сколоченный табурет. Миска похлебки, ломоть еще теплого хлеба – и я с удовольствием принялся за еду, перемежая ее с приятной беседой.

Как выяснилось, Яна, почти не знавшая своей матери, всю сознательную жизнь провела с отцом и – не имея ни мачехи, ни какой-никакой тетушки – с малых лет стала здесь хозяйкой. Если быть откровенным, то сперва она надменным своим взглядом показалась мне высокомерной, дерзкой и недоверчивой, а все же… На деле оказалась совсем иначе. И чем больше я говорил с ней, чем чаще мне удавалось вызвать в ней смех, тем больше раскрывалась передо мной ее легкость и простодушие. А когда речь зашла о моей причастности к научному обществу – вдруг проступил и ее острый ум.

Василь быстро отправился спать, а мы еще долго сидели на кухне в тусклом свете свечи и говорили, незаметно для себя самих обнажая самую суть своих жизней. Мы нашли друг в друге собеседников столь же интеллектуальных, сколь чувственных, и вскоре наши беседы от моих скитаний по Европе и Российской империи, от ее нескольких лет жизни в Москве, из которой она – едва закончив учебу под крылом состоятельной покровительницы – вернулась, пришли к общей страсти: уединению, чувству инаковости, объединяющей жажде бежать от людей и родниться с природой.

Недолго оставалось до рассвета, когда Яна постелила мне в комнате Василя. Уж не знаю, сыграло здесь тепло натопленной печи или задушевные разговоры, но уснул я на соломенном тюфяке под колючим одеялом так быстро и спал так сладко, что ни одна кровать в усадьбе не могла бы с этим сравниться. И проснулся я лишь после полудня.

Обнаружив Яну в кресле у печи, в полном покое вяжущую новое кружево, я учтиво поздоровался и еще раз поблагодарил за ночлег.

– Добрай раніцы! – Она улыбнулась и кивком указала на стол. – Бліны яшчэ цёплыя, да іх ёсць смятанка і варэнне з парэчак – яго асабліва раю пачаставаць. Смачна есці![48]

Я с благодарностью принял варенье, и следующие четверть часа мы посвятили ничего не значащей беседе, из которой выяснилось, что Василь утром отправился работать – у него была небольшая мастерская, где он чинил одежду, обувь и сумки, – а Яне было наказано провести гостя по всем местам, какие он только пожелает посетить. Я не рискнул говорить сразу о том единственном месте, что меня интересовало, и предпочел обойти всю деревню, которой не так уж много, – ведь все равно одна из дорог приведет нас к древнему кладбищу.

– То збірайцеся, пойдзем, паглядзім, чаго ж вас насамрэч сюды занесла[49].

Сказала просто, а взгляд хитрый – сама дьяволица. И все мне стало ясно: умолчание от нее ничего не скрывает. Эта девушка читает меня, как читала книги. Я для нее не сложнее кружевных узоров, любой из которых она может с легкостью повторить. Нет смысла бродить по округе, все уже решено.

– Явился на пороге в ночи, – она сковала меня насмешкой своих глаз, – после путешествий по западу и востоку, весь такой городской: ваши руки не знают труда, а ваша голова, напротив, лишена покоя. Не верю, что столь озабоченный наукой человек станет бродить по глуши без цели. Уж не знаю, как вы прознали о нашей земле, однако ж… Сделайте милость, не держите меня за дурочку.

– Я бы не смел…

– Что именно вас интересует? Граница? Кладбище? Проклятые души? Могу отвести вас в лес и оставить им на съедение.

– О каких душах вы говорите?

– Расскажу, когда вы расскажете, – пообещала Яна, после чего натянула сапоги и принялась застегивать верхнюю одежду. Для учтивой помощи было слишком поздно, поэтому я занялся собственными приготовлениями к прогулке.

Сомнений не оставалось. Если я хотел узнать правду, мне предстояло открыться кому-то из местных. Если не Яне – то кому? Осознав отсутствие иных вариантов, я рассказал ей и о записях, и о своих мыслях на их счет, и о том, что привело меня в ее края.

– Идем. – Таков был ее ответ.

И я последовал за ней.

При свете дня деревня виделась совсем иной. Я не узнавал места, по которым пробирался почти вслепую после захода солнца, не слышал зловещего шепота, не видел ничего враждебного в окрестностях и домах. Хотя серые тучи заслонили собой солнце, даже эта пасмурность не навевала никаких тяжелых мыслей, и теперь вся моя затея казалась глупым ребячеством. Не было в этой деревне ничего примечательного: такие же люди, как и везде, сидели на скамейках у своих домов и окликали нас, перекидывались парой слов, узнавали обо мне, дивились, что я забрался сюда, да и отпускали с миром, оставляя за собой право перемыть мне кости после того, как мы скроемся за поворотом.

Я ничего не говорил ей, ни о чем не просил – не успел до того, как она взяла все в свои руки. И тем не менее я получил ровно то, чего желал, – Яна привела меня к древнему кладбищу, где большая часть могил уже поросла травой по колено, а деревянные кресты покосились. Но не эта отметка времени меня интересовала, а дубовые колоды, какими были придавлены многие из могил.

– Свежие могилы всегда выглядят достойно, – начала Яна, ступая на кладбищенскую землю и маня меня за собой, – но что отмечено временем, то и трогать не стоит.

Неспешным шагом она направилась вдоль могил, и я послушно следовал, ожидая историй, за которыми приехал, зная, что она меня непременно ими наградит.

– У меня нет ответов. – Яна остановилась у плакучей ивы, укрывшей своими ветвями нескольких древних покойников. – Я не знаю, насколько правдива история, которую ты прочел в записях, но могу сказать вот что: она не противоречит ничему из того, что мне известно. Здесь. – Она указала на деревянный крест, под которым лежала колода. Я не сразу обратил внимание на сук, но когда обратил – понял, что и к нему прибита небольшая палочка, образующая с ним еще один крест. – Здесь захоронен тот, от кого все началось. Во всяком случае, так говорят…

– Началось что? – Я присел, силясь распознать хоть какие-то надписи на старом кресте, но нашел лишь выщербины, сточенные столетиями.

– То, что тебя интересует. Проклятие, убийства, кровопийцы… Мы не знаем, что это был за человек – и человек ли, поговаривали, что черный колдун, приспешник самого дьявола. Это самая старая из заложенных колодой могил. Их кладут сверху, чтобы мертвые не добрались до живых.

С последними словами вся моя кожа покрылась мурашками, и волосы на затылке приподнялись. Она дала мне причину остаться.

Мы двинулись дальше, от древних могил к более свежим, и Яна рассказала мне о жителях, погибших при разных событиях, но неизменно найденных без капли крови, сухих, опустошенных.

– Их похоронили как всех, – сказала она горько, – но не верили, что в таком теле еще оставалась душа. Как сказано в Библии…

– «…Только плоти с душею ее, с кровью ее, не ешьте…»[50]

– Вы знаете. Значит, понимаете, почему этих могил опасались. Тело, что так зверски было лишено души, разве может покоиться с миром? Вот и закрывали, как умели. Верили, что поможет.

– И что же, помогало?

– На мой век маловато похорон пришлось, – усмехнулась Яна. – И все же… Нябожчыкі… Бабуля казала, яны і ў лесе, і ў сяле, толькі ў хованкі гуляюць. Памерлі, а ходзяць, як жывыя[51].

– И вы в это верите? В слова вашей бабушки.

– В Москве люди не поняли бы и половины ее мудрости, но она знала эту жизнь и точно верила в то, что говорила. А раз верила она – верю и я.

Такая преданность отозвалась теплом в моем сердце. Хотел бы я чувствовать нечто хоть отдаленно похожее, однако судьба обделила меня родственными связями, оставив познавать одиночество едва ли не с младенчества, вынудив полюбить его во спасение.

Пройдясь по кладбищу еще немного, мы вышли с него, омыли руки чистой водой, которую Яна взяла с собой, и отправились обратно окольным путем, чтобы обойти ту часть деревни, которую я не успел узнать, и пройтись вдоль реки.

Ничего примечательного здесь не было. На самом деле и кладбище показалось мне самым обычным. Не было там ни намека на духов, ни чувства следящих глаз – ничего. Одни мертвецы.

– День – время живых, – пояснила Яна, когда я раскрыл ей свою легкую досаду. – Ночью здесь все чувствуется по-другому, но я не поведу вас после захода солнца, и не просите. Никто в деревне по доброй воле не выйдет наружу в темный час. Но вы и сами это почувствовали вчера, так ведь?

На это я не стал отвечать – она уже знала правду. И верно, уже тогда Яна знала: ничто не закончится этой прогулкой. Ни мы, ни моя жажда добраться до истины. Теперь я думаю, что все было предрешено с самого начала: с того самого момента, как я прочел записи, что пробудили во мне любопытство исследователя, или даже с покупки усадьбы, где я эти записи нашел, или, быть может, с самого моего рождения в семье, скоропостижно скончавшейся и оставившей мне наследство, что послужило отъезду из Минской губернии в Москву и тому, каким человеком я стал.

Есть промысел божий, но противоречит ли он промыслу его падшего ангела? Соглашается ли Господь с тем, какие злодеяния творятся в мире под небесами? Или он, даровав волю, остался наблюдателем, позволив людям и тем, кто низвергся к ним, творить свои судьбы самостоятельно?

Даже смерть не даровала мне ответов на эти вопросы.

Мог ли я не полюбить ее, мою черновласую, черноокую Яну? Она единственная могла смутить меня одним только взглядом и умела дерзить, не отвергая, но лишь больше влюбляя в себя.

Даже сейчас, лишенный души, я ясно знаю, что не имел ни единого шанса. И если бы мог, я бы влюбился в нее снова. И влюблялся бы раз за разом в каждой из жизней и смертей, сколько бы мне их ни было отведено.

Я полюбил ее больше жизни и себя самого, а она мне это позволила, сделав счастливейшим из мужчин. Не прошло и месяца, как я испросил у Василя его благословения, которое он мне охотно дал, и перед самым Рождеством Христовым мы устроили свадьбу на всю деревню.

Если бы меня спросили, готов ли я вернуть все лишь затем, чтобы потерять снова, – я бы вернул и потерял, я бы отдал все за еще несколько месяцев той тихой жизни с Яной. Да что месяцы – я бы вновь отдал душу за всего одну ночь, хотя бы самую первую, где мы еще не касались телами, но уже наслаждались душами друг друга.

Мы жили просто и тихо, но внутренний мой голос жадного до неизведанного исследователя твердил, что я не могу отступать, что я должен улучить хотя бы час в ночи и рискнуть, отправившись на поиск того, ради чего изначально приехал на болота Простырь.

И вот одной апрельской ночью я, сам не зная отчего, проснулся в четыре утра, не дождавшись ни рассвета, ни петухов. Прислушался: дыхание Яны было глубоким и мерным. Осторожно освободившись из плена одеяла, я схватил одежду и отправился на кухню, чтобы не потревожить супругу лишней возней. Покончив с одеванием в кромешной тьме, я отворил засов, шагнул в сени и замер, пойманный грубым шепотом, прозвучавшим над самым ухом:

– Зараз жа. Зачыні. Дзверы[52].

Ослушаться я не смел, и, лишь вернув все как было – в том числе и свою обувь, и верхнюю одежду на крючок, – я обернулся и взглянул в полные злобы глаза. Их чернота мешалась с тьмой крохотной прихожей, и я больше ощущал, чем видел, насколько она разъярена.

– Яна, я просто…

– Захотел оставить меня вдовой, – прошипела она и направилась в комнату, вынуждая меня семенить следом, покаянно опустив голову.

– Не преувеличиваешь ли ты опасность?.. – осторожно осведомился я. – Все ночи, что я здесь прожил, совершенно спокойны.

– В этих стенах.

Я услышал, как зашуршала постель, и понял, что она забралась обратно. Подняв угол одеяла, я постарался улечься так, чтобы не напустить еще больше холода под него, после чего крепко обнял Яну и зарылся носом в копну ее источающих аромат выпечки волос. Весь день она готовила пироги к приближающейся Пасхе и теперь сама пахла как сдобная паска.

– Ты как-то спрашивал, что случилось с моей мамой, – тихо сказала она, не дождавшись моих возражений.

– Отец мне рассказал, она на болотах утонула…

– И мне он так сказал, но… – Яна повернулась лицом, поджала колени и уткнулась лбом в мою грудь. – Мне было семь, когда я узнала, что больше домой она не придет. Я плохо помню, что чувствовала. Кажется, даже почти не плакала… Слез нет в моих воспоминаниях. Только недоверие и надежда. Я знала, что дома ждать больше не стоит, и знала, что она ушла за клюквой, а значит, осталась где-то на болотах. И я ходила туда.

– Одна в семь лет? На болота? И отец тебя отпускал? – Мне было сложно в это поверить, но я почувствовал, как ее спина содрогнулась от усмешки.

– Вы, городские, слишком изнежены. Болота нам не страшны, мы знаем, как по ним пробираться, куда соваться можно, а куда нет.

– Но твоя мама…

– В том и дело. Не могла она утонуть. Тогда я этого не понимала, но позже… Нет, Стефан, моя мама жила на болотах всю жизнь, они для нее дом больше, чем эта хата. – Холодные ладони легли мне на грудь, и я с готовностью взял их в свои, чтобы согреть. – Я видела ее. И не однажды.

Говоря «видела», она, без сомнений, подразумевала время после исчезновения. Осознав это, я ощутил холодок, пробежавший по коже.

– Это всегда было мельком, будто видение. На первый раз я уверовала, что мне показалось. Но, будто ведомая чужой силой, пошла на болота снова. И снова. И снова. – Последнее слово задрожало, надломилось. Так непривычно было слышать в этом зычном всегда твердом голосе такую боль… – Не каждый раз, но через два, через три я видела ее тень, ее подвязанные хусткой волосы, ее темно-красную юбку до самых пят, и фартух поверх, который она всегда надевала, идя по ягоды. Я знаю, что это она, Стефан. Там, на болотах, я чувствовала. Разве может дочь в таком ошибиться?

Я обнял ее покрепче, стараясь унять крупную дрожь и тихие всхлипы.

– Ты можешь не верить, но…

– Я верю, – прервав ее из желания утешить, я понял, что правда склонен верить той девочке, какой Яна была. Может, то были просто видения, и все же… Мысли о найденных записях не давали мне покоя, несмотря на такие тихие спокойные ночи.

– Я могу смириться с тем, что стану вдовой, – прошептала Яна, отталкиваясь от моей груди и поднимая голову. Я видел лишь смутные очертания и блеск влажного от слез лица, но голос ясно передавал ее безотчетный страх. – Но я не хочу растить сироту.

И тут же все прочие мысли показались мне глупыми и пустыми. Ничего не сумев ответить, я прижал к себе это любимое сильное тело, что готовилось сотворить чудо, и почувствовал, как намокли щеки, намокла подушка, намокли Янины волосы от моих слез. Вся моя прошлая жизнь растеряла в тот миг свои смыслы. Лишь одно теперь имело значение: я буду отцом.

Я оставил все мысли о ночи снаружи, о кладбище и лесе за ним, оставил все резоны, по которым приехал в эту глушь, и жил лишь тем, ради чего остался так надолго. Наша семья готовилась стать больше, и это требовало немалых хлопот. Но все переменилось с наступлением пасхи мертвых, когда я получил наконец то, чего так долго желал, – возможность покинуть дом после захода солнца.

– Кожны рок так, – кивал Василь, объясняя мне, в чем заключается их своеобразный ритуал. – Трэ крыж зрабіць да світанку, потым бабы пойдуць прыгажосць на ім наводзіць[53].

На мои вопросы, почему нужно делать это ночью, никто не смог ответить. «Дзяды гэтак рабілі ды вучылі»[54] – вот и все объяснение, которое, похоже, всех здесь устраивало.

Конечно, я вызвался добровольцем. Это было правильно: молодой и крепкий, было бы странно, если бы я не проявил инициативу. К тому же это был мой способ отблагодарить принявшую деревню: и землю, и ее людей. А заодно собрать хоть какой-то материал для публикации, ради которой изначально я сюда и отправился. Профессор, с которым я вел переписку, то и дело задавал вопросы об успехах, но получал лишь безынтересные для сообщества описания быта. Описание же этой ночи могло получиться действительно ценным.

Утром того дня, в который мы должны были отправиться в лес за кладбищем, небо укрыли свинцовые тучи, прогрохотало – и разразился дождь.

– Добры знак[55], – тихо сказала Яна, ставя на стол ближе к окну громовую свечу, пока я заканчивал завтрак.

– Гроза?

– Перед такой ночью всегда молим о дожде – омыть землю, очистить лес… – Она улыбнулась и притулилась ко мне, обнимая левую руку. – Не волнуйся, с тобой ничего не случится. Ни с кем не случится.

Не думаю, что она тогда успокаивала меня, знала ведь, что я хотел этого и радовался возможности, пусть и не показывал того слишком открыто. Наверное, эти слова были утешением ей самой… Ах, если бы мы знали, моя милая Яна, что нас ждет.

К вечеру гроза стихла. Я и еще трое дюжих мужей отправились к кладбищу, а оттуда в лес. И там, стоя в темноте на сырой земле, окруженный вековыми деревьями, я вспомнил, каково бояться этого места. Впервые с приезда я почувствовал то же, что и в первую ночь: земля гнала меня.

Лес промок и раскис. Тропы стали топкими, непроходимыми. Под ногами чавкало.

«Прочь».

Шаг.

«Прочь».

Шаг.

«Прочь».

– Не храбрыся, сынку, – тихо повторил Пятро, который жил с нами по соседству. – Калі што – бяжы дахаты і не аглядайся[56].

Мы шли рядом, а двое других – чуть впереди, высматривая подходящее дерево.

– Калі што? – уточнил я.

– Калі што… – просто повторил Пятро, подталкивая меня вперед и замыкая наш небольшой строй.

Подходящую осину нашли довольно быстро, перекрестились и начали рубить. Дело спорилось, вместе было несложно, никто не халтурил, все старались на совесть, всем, хоть мы и говорили, и даже шутили, хотелось поскорее убраться из леса. Я тоже на совесть махал топором, а нет-нет все же вглядывался меж деревьев, выискивая отделяющиеся от них тени, прислушивался к ветру, пытаясь нащупать ухом притаившееся дыхание.

Пока остальные занялись поперечиной, я взялся за вырубку под нее в основном стволе. Мужики оказались у меня за спиной, и я так увлекся этой геометрической, почти инженерной работой, что не сразу заметил, как звуки исчезли. Замерев, я прислушался. Ни голосов, ни звуков рубки, ни дыхания… Ни даже стрекота сверчков. Казалось, и ветер замер, чтобы листва не смела шелестеть.

Я обернулся. Позади было пусто: ни мужиков, ни дерева, с которым они работали, и света лучины. Колючий ужас врезался в живот, но я старался сохранять хладнокровие. Ведь гроза – хороший знак, и в эту ночь лес должен быть безопасен… Слова Яны были единственной надеждой, за которую я цеплялся всеми силами.

«Калі што – бяжы дахаты…»

Нашарив в кармане связку лучин, я вытащил их, но, вспомнив, что уголь остался у Пятро, чертыхнулся и сунул обратно. Значит, без огня. Оставалось полагаться на память и пытаться нащупать все ориентиры: пень срубленной осины, рядом малиновый куст, три шага от него в противоположную от пня сторону – и будет тропа, по которой уже нет проблемы выйти к кладбищу.

Однако, осмотревшись, я не сумел найти ни пень, ни малиновый куст. Луна подсвечивала лишь молодые клены, и казалось, будто это уже вовсе не тот лес, в который я вошел. Будто… Осознание поразило меня.

Это не товарищи мои исчезли, это я исчез.

– Пятро! – крикнул я, надеясь, что меня услышат. – Пятро!

Ветер подхватил мои слова и понес меж деревьев, но я не был уверен, несет от их навстречу товарищам или же уносит подальше от них.

– Ау-у-у… – Смешанный с шелестом листьев, шорохами травы и хлюпаньем влажной почвы под ботинками, крик терялся в пространстве.

– Пятро! Я здесь!

Я пытался вглядываться сквозь стволы, высмотреть хоть просвет, тропу, что-нибудь, но я стоял посреди нехоженых мест, видел на два локтя вперед и не представлял, в какую сторону двигаться, чтобы выйти.

Я сделал шаг наугад – и в тот же миг нечто страшное, мертвенно-холодное зашептало мне в уши вместе с ветром. Это оно заставило покрыться потом мою кожу, оно навевало липкий ужас, от которого я сам не заметил, как перешел на бег. Ветки хлестали по лицу, хватали за руки, коряги цепляли за стопы, листья липли к одежде и коже, а остатки дождя с них ссыпались мне на волосы, орошая лицо и тело.

– Беги-и-и, – тихий шепот касался ушей и разражался таким же невесомым хохотом, полным предвкушения охотника.

Подгоняемый страхом, я бежал не разбирая дороги: через кустарники, через овраг, через ели.

– Сте-е-ефан, – шептал лес. Он знал мое имя, и я понимал, что больше здесь не хозяин и даже не гость. Я – дичь, гонимая охотничьими псами самого дьявола. И подобно дичи, я мчал, подгоняемый стуком собственного сердца, решающего в этой неистовой пляске: вырваться ему из грудной клетки или вконец остановиться, замолкнув навечно.

– Стефан! – оклик ясный, звонкий вырвал меня из адской гонки, выбил почву, и я рухнул, запутавшись в собственных ногах. Размытая дождем земля приняла мягко, податливо, и была такой настоящей, что на этот краткий миг, в котором мир с моим падением замер и затих, я почувствовал крохотную надежду. Всё лишь мои фантазии, навеянные странными записями, мои собственные гипотезы, в которые я так отчаянно хотел верить. Я рвался в ночь наружу, чтобы увидеть подтверждение существованию нечистых сил, противной богу нежити, и, когда возможность представилась, мой воспаленный разум сам вывел их из тьмы сознания, дабы подкрепить мои надежды.

И стоило мне поднять голову, как я уверился в этой мысли. Передо мной стоял человек приятной наружности: темновласый, аккуратно – хотя и совсем неуместно для ночного леса – одетый. В своем костюме он напоминал мне одного из членов нашего общества, академика-любителя. Эта мысль сразу показалась мне единственно верной: она хорошо объясняла, что забыл опрятный и явно нездешний человек в этом месте, да еще в такой час.

– Доброй ночи. – Я поднялся и тщетно попытался отряхнуться от грязи. – Я немного заплутал, не подскажете, как мне выйти к…

Что-то во взгляде незнакомца заставило меня замолчать. Он смотрел прямо, спокойно, однако вся его фигура внушала опасение, которое с каждым мгновением все больше перерастало в безотчетный страх. И я вдруг понял: это место не имело никакой значимости, если не видеть те записи, которые волей случая оказались в моих руках. А их никто, помимо меня, видеть не мог, ибо был лишь один оригинал, схороненный в бывших чертогах своего родителя.

– Кто вы? – Я выпрямился, стараясь казаться выше и смелее. – Что вам здесь нужно?

– Я тот, кого вы так отчаянно искали, – заговорил наконец незнакомец. – Тот, кто провожал вас в вечер прибытия, кто следил за вашим новым пристанищем, кто ждал, пока у вас достанет смелости выйти и познать то, ради чего вы явились.

Он подошел ближе, и я не смел отступить. Красота его бледного лица, подсвеченная серебристым светом луны, сковала меня. Его землистого цвета глаза были холодными, но такими чарующими…

– Вы мне не верите? – Он остановился в шаге от меня, и теперь я ясно видел его острые скулы и тонкий подбородок. – Мое имя Михал. Вам стоит его запомнить.

Он улыбнулся – и мир замедлился. Я увидел, как появляются из-под верхней губы белоснежные клыки, заметил, как он занес ногу для следующего шага, как в его глазах сверкнуло нечто темное, страшное и в то же время раздувшее мое пламя интереса лишь сильнее.

Я получил, чего тайно, но так рьяно желал. Новое знание далось мне адской болью в шее, когда клыки вонзились в нее. Пламя охватило кожу и заструилось по сосудам. Я чувствовал, как он кормится моей кровью, как холодеют и слабеют конечности, и вместе с тем как нечто горячее растекается от укуса, выжигая тело изнутри. Остатки мужества и любопытства вмиг покинули меня, и, ведомый лишь стремлением прекратить агонию, я дернулся, пытаясь освободиться, и с удивлением обнаружил, что меня не держат и зубы в меня больше не вонзают.

Зрение туманилось, но, прежде, чем бежать, я увидел, как его размытый силуэт, согнутый пополам, харкает моей кровью, услышал, как его рвет и как он задыхается. И тогда помчал прочь. Ничего не видя и не осознавая, я двигался почти на ощупь и чувствовал, как хвойные иглы впиваются в ладони, как грубая кора поваленного дерева царапает кожу, разрывая брюки, как что-то хватает за лодыжку – и я не знал, то рука покойника или гибкая ветвь низкорослого кустарника. Я мчал, вырываясь и не оглядываясь, а мое нутро горело.

Внезапно деревья закончились, оборвавшись молодым ельником, через который я еле продрался. Передо мной простиралось поле, усеянное крестами и насыпями, придавленными огромными бревнами.

Над могилами пронесся оглушительный крик. Я не сразу понял, что он принадлежал мне. Пламя, разлившееся внутри, добралось до сердца и теперь выжигало саму душу. Продолжая кричать от нестерпимой боли, я упал на чью-то могилу и корчился на ней невесть сколько, пока не привык к этим мучениям настолько, чтобы суметь подняться. Даже к адскому пламени можно притерпеться…

Тогда я заметил свое спасение: кто-то оставил на могиле кол, подобный тому, какие Яна развешивала на окнах. Пылающее сердце и душа твердили, что пути назад уже нет. Я был уверен, что моя кровь становится ядом для жизни, и совсем скоро, если не прервать процесс, я стану одним из них. Я не мог допустить этого. Не мог сделать из своей дочери ту же скорбную деву, что и ее мать, всю жизнь обреченную выискивать бессмертного родителя в окрестностях. Не мог поступить так и с Яной.

Лишь мысли о семье позволили мне самолично отречься от врат рая, совершив смертный грех в собственном отношении. Я взял кол, упер его себе в грудь напротив сердца и, не оставляя времени на раздумья, рухнул вперед, чтобы наверняка пробить грудную клетку. Плоть поддалась боярышнику, но за бушующим огнем я не почувствовал новой боли. Я и без того весь был боль.

Все произошло быстро: вот я падаю – и вот исчезаю. Моя голова не успела достичь земли – мир исчез за миг до того.

Небытие прервалось таинством. Те, кто не достигают рая, вынуждены вечность пробыть в аду пленниками, но те, кто не достигают и ада… Ох, дьявол уготовил особую роль своим избранным детям.

Встреча, состоявшаяся между моей смертью и живым посмертием, не поддается человеческому описанию. Ни единое словно не способно приблизить ни формы, мною встреченные, ни суть разговоров за чертой к пониманию ограниченным разумом. Но вам и не нужно знать, что было в момент моего нахождения там. Что действительно важно – так это каким я очнулся.

Голодным.

Дьявольски голодным и ослабленным. Мое тело словно раздробили и собрали заново. Не было боли, но я чувствовал онемение и почти не ощущал собственных рук и ног. Все стало ватным, чужим, будто я никогда и не умел ходить или хотя бы стоять, будто я только-только родился.

Я лежал на спине, смотрел в небо и больше не ощущал кола в своей груди. Повернув голову, я увидел, что он, окровавленный, лежит рядом. Тогда я размышлял, значит ли это, что мою смерть прервали, не дав оставить мир человеком, обратив оружием дьявола.

Понемногу овладевая руками, я ощупал грудь и немало удивился тому, что не обнаружил краев зияющей дыры, которая должна была бы остаться. Осмотрев кожу ладоней, я также не заметил ни царапин, ни ссадин – лишь налипшую грязь, но кожа под ней была целой. Я оказался значительно живее, чем предполагал. Даже сердце чувствовал, хотя оно и билось во много раз медленнее, чем прежде. Не испытав никакой радости по поводу своего воскрешения, я все же заставил себя сесть и начал разминать ноги, чтобы вспомнить, каково ими двигать. Постепенно подвижность возвращалась, и несмотря на одолевавшую слабость, я ощущал, что где-то внутри меня скрыт потенциал, не сравнимый с человеческим. Тело стало совершенно другим: другое сердце, другие легкие, другой желудок – все это ощущалось на уровне инстинктов и готово было служить мне, стоит лишь разобраться, что к чему.

И поесть.

Дьявол, какой же зверский голод я тогда испытывал.

Но вот я сумел подняться на ноги и даже сделать несколько шагов к домам, к своей Яне, которая наверняка места себе не находила. И тогда утренний штиль нарушился легким дуновением ветра со стороны леса, прогоняя из головы и Яну, и все прочие мысли, оставляя лишь голод.

Бросив попытки сохранить энергию, мое сердце разогналось, кровь прилила к ногам, рукам, голове… Я почувствовал жар, почувствовал клич охоты и теперь уже сам спешил на встречу со своей дичью. Двоих кто-то осушил до меня. Но третий… Он лежал обессиленный поверх своих товарищей и не издавал ни звука, однако был еще полон.

О, я солгу, если скажу, что мне это не понравилось, что мне не было любопытно, что я не обрадовался своим изысканным новым способностям. Я чувствовал его сердце, когда еще и близко его не видел. Я слышал его дыхание. Чувствовал аромат жизни, и этот запах сводил с ума. Кровь, железо, пот, страх – вот букет эссенции жизни, притягательнее которого ничто больше не могло существовать. И не может по сей день.

Я даже не смотрел, кто именно выжил, – припал к артерии и заглотил разом всю кровь, брызнувшую под давлением в рот. И больше. И больше. Я не мог остановиться и не хотел, и даже когда давление уже спало, когда пришлось высасывать остатки солоноватой терпкой жидкости силой – я продолжил, не желая оставлять ни капли.

И лишь досуха выжав давно обмякшее тело, я решился взглянуть в лицо.

– Пятро…

Его глаза смотрели прямо, рот был открыт, но на лице не отражалось боли. Ни намека на те мучения, через которые прошел я, ощутив укус. Он не пытался вырваться или хотя бы крикнуть, был податлив, мягок и совсем не боролся. Он умер в блаженстве.

Ужас от осознания убийства своего товарища и соседа пришел ко мне много позже: уже после того, как я отыскал в окрестностях Михала, после того, как он насмешливо поинтересовался, как прошла подготовленная им трапеза, и после того, как привел меня в клан, которому принадлежал.

Тогда же от своего бессмертного родителя я узнал, что сам обрек себя на вечность. Яд не должен был причинить мне боль, но из-за боярышника в чае Яны, который я пил каждый день, Михал не смог мною кормиться, а я не смог насладиться пьянящим эффектом, какой доступен каждой жертве, и потому уверился, что погибаю. Если бы я протянул несколько дней – иммунная система справилась бы с ядом, позволяя мне продолжить свое смертное существование. Но я поддался страху – и теперь наказан за грех отречения от жизни вечными муками.

Так я начал свое посмертие, ведомый инстинктами.

Как и говорил, я давно потерял свою душу, ведь нас создали, чтобы сеять зло, на какое ни одна душа, сотворенная богом, не способна. Однако какими бы злодеями мы ни были – в нас еще жила память, и порой она становилась камнем преткновения меж чудовищами, не знающими жалости. Поэтому в клане было негласное правило: мы не трогали прошлое друг друга, не отбирали жизни тех, кто был повязан с бессмертным братом в его прошлой жизни. Но кто-то его нарушил, убив отца моей супруги и деда моей дочери, убив Василя.

Его нашли обескровленным на той самой могиле, на которой я, шесть лет назад расписавшись колом на собственном сердце, продал душу за бессмертную жизнь. Не представляю, кому пришло в голову привлекать мое внимание таким образом, но я отомщу наглецу, кем бы он ни был.

Однако не это стало моей первой мыслью. Яна и моя дочурка – она назвала ее Ксения – оказались в опасности…

Конечно, я присматривал за Яной с первого дня после собственной смерти. Подобно тени ее матери я наблюдал за ней и весь первый год оставался рядом. Только рождение дочери пропустил – так много крови… Струсил, что могу не совладать с собой.

Но год за годом я стал все реже появляться в деревне, все чаще выбирать иные поселки и города. А потом началась война, и мы превратились в падальщиков. Я уехал – и кто-то этим воспользовался, своей жестокостью призвав меня обратно на родину. Мне ничего не оставалось, кроме как убедить Яну покинуть проклятое место.

Когда вышел в деревню, когда в сумерках, не скрываясь, побрел к ее дому – я знал, что из окон за мной наблюдают.

Я уже занес руку над дверью, чтобы постучать, но кулак повис в воздухе. Ее глаза… Такие же черные, такие же насмешливые, пристально изучали меня. Она забрала и Янины вороньи волосы, но лицо было от меня: с острыми чертами, светлой кожей и аккуратными небольшими губами, которые она сейчас скривила.

– Ксения… – прошептал я, не веря, что вижу ее так близко, через окно чую запах, пусть он и смешан с боярышником, развешанным на окнах. – Моя милая… Это я, твой папа. Я ничего не мог поделать, я был вне себя. Я даже не знал, что еще способен на чувства, но эта любовь, привязанность, тоска – все разом взорвалось внутри от близости родной крови.

Черные бровки нахмурились.

– Папа, я твой папа, – повторял я как умалишенный, широко улыбаясь. – Иди ко мне!

Я тянул к ней руки, метался от окна к двери и все ждал, когда же она выйдет, когда я смогу обнять свое дитя…

– Прочь! – послышался окрик, когда я вновь потянулся к двери, хотя и понимал, что мне не преодолеть ее порог: Яна хорошо знала, как защитить дом. – Убирайся!

Она стояла в окне и прижимала к себе нашу дочь. Малышка плакала, боже, как она плакала… И мое сердце разрывалось с ее плачем.

– Яна, пожалуйста…

– Прочь, – снова бросила она, отворачиваясь, но я слышал, как стучит ее сердце, я смотрел на ее спину и видел эту мелкую дрожь, ничто теперь не могло ускользнуть от взгляда, ничто не могло обмануть меня.

– Ты меня любишь, еще любишь, я знаю…

– Я любила живого Стефана, – тихо сказала она. Этот шепот никто бы не услышал, но она знала, что я услышу, потому что давно поняла, что со мной стало. И быть может, как и тень своей матери, видела мою тень на кладбище, там, где оборвалась моя прежняя жизнь.

– Я все еще живой. Иначе, но…

– Уходи.

– Я хочу вас защитить, Яна. Я знаю об отце… Прошу, – молил я. – Я о вас позабочусь. Увезу в свою усадьбу, там безопасно, никто не посмеет вас тронуть. Мы все еще можем быть вместе, мы можем быть семьей…

Она все же обернулась, но то, что я увидел, заставило вспомнить, как больно было сгорать от яда, опаляющего напитанные боярышником ткани. Яна была в ужасе. И сердце ее колотилось не от радости встречи и не от боли по мне, как я смел себя уверить… Нет, она опасалась за пятилетнюю дочь и скорее попыталась бы убить меня, чем дала коснуться Ксении.

Она все еще была моей любовью, но еще она была матерью и хозяйкой, дома, его защитницей. Этот разговор уже был милостью с ее стороны, поэтому я не смел больше докучать.

Я исчез.

Утратив остатки своей человеческой жизни, я и решил написать это письмо. Оно открывает вам завесу тайны, но не торопитесь искать подтверждения неведомому – поверьте, люди давно знают, с кем соседствуют. Те из людей, которым остальные вынуждены подчиняться. Все они в сговоре, все живут сообща, иначе не миновать бы нам кровавой жатвы.

Эти заметки для того, чтобы убедить вас держаться подальше от иной части мира, не касаться таинственного, не верить ни во что и не искать смерти. Мы – охотники, и нас привлекают те, кто ищет, кто проявляет любопытство и наглость, кто самонадеянно верит, что сможет противостоять нам. С такими получается самая веселая охота.

Но единственный, кто может бросить вызов бессмертному, – другой бессмертный. Это я и собираюсь сделать, ведь моя месть еще не свершилась. Русская армия отступает из Польши, а это значит, что линия фронта смещается, и Пинский уезд, всю историю ютивший в себе мертвецов, встанет на защиту тех из смертных, кто решит остаться.

Яна ни за что не уедет. Она не бежала от угрозы для собственной души – не станет бежать и от Макензена. А я лишь хочу защитить тех, кто мне был некогда дорог.

Мое имя Стефан, я уроженец Минской губернии и провел здесь всю жизнь, но теперь на мой дом движутся полчища врагов. Я не могу перестать быть оружием дьявола, перестать быть убийцей и сеять зло, однако могу обратить это зло на тех, кто приходит ко мне с огнем и мечом.

Я оставлю эти записи здесь, в своей усадьбе, до лучших времен. А пока вернусь в Полесье, где встану на защиту тех, кто был мне семьей.

Это место пережило много историй. Переживет и эту.

– Да, более ста пятидесяти рецептов драников, и это только на одном сайте, – говорит М, плечом прижимая телефон к уху. Она вынимает ключи из зажигания и захлопывает автомобильную дверь. – Возможно, я пока что не умею готовить ни один, но я справлюсь! Просто не могу выбрать, с чего начать.

Бордовая машина припаркована перед металлическими воротами, за которыми возвышается белая въездная брама позапрошлого столетия. Стоит полдень. М оглядывается по сторонам. Длинная деревенская улица совершенно пуста. На воротах висит самодельная табличка с номером телефона, но ей не нужно по нему звонить, она уже знает, что калитка для нее открыта.

Заходя на территорию усадьбы, она продолжает разговор:

– Да, картошка. Точно.

Несколько шагов по тропинке вокруг брамы: справа – лес, чуть дальше и левее – восстановленные руины усадьбы. От старой кладки осталось не больше тридцати процентов, башни, переходы, крыша – все возведено заново. Сочетание стилей неоготики и неоренессанса преобразило некогда промышленное здание в средневековый замок-крепость. Белый. Красиво. М может легко представить, как живописно здесь было раньше, когда по этой каменной дорожке-брукаванке подъезжали повозки ко входу, руины слева были конюшней, деревья еще не выросли и не закрывали вид на огибающий усадьбу великий Неман. Почему-то по коже пробегает теплая волна, хоть М и идет под сенью крон.

– Ладно, мне пора работать, – говорит она, подходя к небольшой, будто созданной для гномов, двери в боковой части брамы. – Отчет по картошке отправлю вечером.

Она убирает телефон в карман, а в другом находит ключи.

Гномья дверь легко открывается, и М оказывается в небольшом закутке, где пахнет сыростью и веет холодом, несмотря на теплый летний день снаружи. Проходит в комнату с окном и узкой кроватью – тут уже теплее. М кидает рюкзак и сумку на кровать и осматривается.

– В таком месте мы еще не жили, – комментирует непонятно для кого.

Она с любопытством, свойственным исследователю, осматривает комнату в попытках найти еще одну дверь. Снаружи она видела окна по обе стороны брамы, значит, это помещение не единственное. Но двери не обнаруживается. По-видимому, чтобы попасть в другую часть брамы, нужно использовать наружную дверь возле крыльца, чуть больше «гномьей» и правее.

Из сумки М достает инструменты: фотоаппарат (хотя в основном и пользуется телефоном), рулетка, компас, перчатки, секатор и пара щеток с мягким ворсом. Лэптоп из рюкзака перемещается на маленький столик в углу у окна, а инструменты перекочевывают в рюкзак.

М выходит из брамы и будто ступает внутрь нагретой солнцем теплицы: воздух влажный и жаркий, и только сейчас она осознает, как же внутри было свежо. Возвращается, открывает окно нараспашку, немного терзаясь сомнениями, сможет ли выдержать ночь с комарами, но все же решает рискнуть.

Теперь – за работу, за которую не платят. Она сама связалась с владельцами этого места, надеясь получить разрешение на исследование небольшого фамильного некрополя. Нужно отыскать и описать все могилы, восстановить надписи, где это возможно, составить план-схему, сделать фото- и видеофиксацию.

М бы не сказала, зачем именно это делает, что ищет. Она определенно искала. В отличие от многих других некрополистов, ухаживающих за древними захоронениями ради сохранения истории, уважения к предкам, у нее не было возвышенной идеи. Она что-то искала. Просто не могла сформулировать даже для себя, что именно.

Кладбища влекли, будто напевая мягкую колыбельную.

М открывает карту на телефоне, оценивает местоположение, а затем начинает съемку.

– Итак, наш искомый объект находится на другой стороне парка, – сообщает она камере. – Тогда вперед. Деревья тут очень красивые и древние…

М поднимает камеру к небу и снимает ветвистые зеленые кроны, практически перекрывающие солнечные лучи. У земли – редкое хилое разнотравье из крапивы, пырея, каких-то желтых цветочков и заячьей капусты. Земля – рыхлая, сырая – скрыта догнивающей прошлогодней листвой. Чудный аромат смеси солнечных трав и влажного перегноя.

Некрополь все никак не желает показываться, и М вынуждена прекратить съемку, чтобы вновь взглянуть на карту. Точка показывает, что она неким мистическим образом сошла с основной тропы, хотя все это время была уверена, что находится как раз на ней.

Она делает несколько шагов правее – теперь точка резко переносится на середину реки.

Непорядок с магнитным полем? Она слышала, что бывший владелец усадьбы увлекался магнетизмом и электрографией. Как это может влиять на окружающее пространство спустя сотню лет – вопрос спорный…

Почему-то вокруг очень тихо. Ну, не считая скрипа древних деревьев на легком ветру. Поэтому М не сразу замечает, что никто не стрекочет, не квакает и не жужжит. Она, конечно, опрыскала одежду от насекомых, но чтобы в темном заросшем парке это остановило комаров…

Наконец из-за трав появляются надгробия странной формы, будто маленькие имитации египетских пирамид. Сердце пускается вскачь по неясной причине, но прежде чем М пересекает границы родового погоста, ее внезапно обдает теплом. Ощущение столь яркое, что она вздрагивает и останавливается. Смотрит вниз и вверх, полагая, что ступила в пробившийся сквозь кроны луч солнца, но нет, под ногами все та же тень, над головой – все та же яркая зелень.

Тогда она смотрит по сторонам, хотя уже и склоняется к мысли, что ей показалось, просто мурашки пробежали. Ее внимание привлекает древнее дерево на границе погоста – большое, и вдвоем ствол не обхватить. Точнее, внимание привлекает трещина в нем, заложенная каменной кладкой и замурованная раствором.

– Странноватое решение, – комментирует она и проходит мимо.

С близкого расстояния кладбищенские пирамидки выглядят еще необычнее: на них нет ни надписей, ни крестов, а навершие каждой будто макнули в густую краску и оставили ее стекать. Постучав по навершию, М выясняет, что оно сделано из металла и даже в такой жаркий день остается ледяным. С восточной стороны у каждой пирамидки лежит плита. Всего их пять, маловато для семейного некрополя древнего рода. Но все объясняется прозаично: прежде чем приехать сюда, М читала, что некрополь с часовней в свое время был взорван. Сохранность даже этих пяти могил впечатляет.

Солнце почти в зените, и прямые лучи ложатся на погост столпом света, словно проплешина посреди густой сени парка. М устанавливает фотоаппарат на трипод и начинает делать снимки, множество снимков, со всех сторон и всех ракурсов. Пока «до», затем – через день работы – будет «после».

Плиты поросли мхом и травой, надписи плохо читаются, три из пяти растрескались. На их фоне сами пирамиды сохранились удивительно хорошо: ни мха, ни крошки, ни коррозии металла, все еще идеально четкие линии.

М работает увлеченно. Солнце продолжает обрушать на погост столп жаркого света. Деревья скрипят, листья шелестят. Ветра почти не ощущается, но иногда его песня доносится из-за стволов. Вдалеке, должно быть, у реки, кричит цапля. И где-то за спиной то и дело трещат ветки.

М не сразу обращает на это внимание, но когда обращает, больше не может игнорировать. Звук такой, будто кто-то ходит по парку, но парк хорошо просматривается – и там никого. Разве что некто сознательно прячется за толстыми стволами и перебегает от одного к другому…

В какой-то момент М подскакивает, оборачивается и быстро шагает в сторону звука, затем кричит:

– Эй, кто там?!

В ответ – тишина, шелест листьев и далекий крик цапли. Сердце всполошенно бьется. На несколько мгновений М действительно верит, что кто-то решил подшутить. А что? Не такая невероятная мысль: усадьба находится на краю деревни, и местные видят, где припарковался незнакомый автомобиль. Да и слухи про это место уже разошлись, несколько блогеров снимали мистические сюжеты. Кто гарантирует, что дело не в деревенских детишках, играющих в привидения?

М бродит вокруг, обходит деревья. И все-таки никого. Будь это дети, они бы не смогли так незаметно скрыться. Должно быть, это ветви деревьев трещат под лучами солнца или что-то в этом роде, а она решила, что сухие ветки под чьими-то ногами.

М возвращается к работе, но ощущения странные: непонятное жжение между лопатками, словно чей-то пристальный взгляд.

Решив, что пора начинать готовить драники, М собирает инструменты и возвращается к браме. По пути она вновь бросает взгляд на заложенный ствол вековой липы, медлит мгновение, а затем подходит ближе и касается кладки рукой. Чудится, словно нечто гудит под ней. М резко отдергивает руку и смотрит на смесь камней и бетона, будто подозревая его в некоем предательстве. А может, стоит подозревать в предательстве свой уставший с дороги разум и утомившиеся от монотонной работы руки.

Она не кладет ладонь на кладку повторно. Она и так уверена, что ей показалось.

Я смотрел на тебя и думал, что ты сама бы не выбрала это отвратительное платье. Ты бы лучше пришла в пуховике! Ты бы лучше умерла, чем вышла к алтарю так. Кажется, я даже хихикнул, потому что они обернулись ко мне обе – наши мамы. Моя посмотрела с какой-то незнакомой мне смесью осуждения и тревоги. Не решила: стоит меня упрекнуть или лучше накапать валерьянки. Твоя была более конкретна… ну, ты знаешь этот взгляд. Буквально «пока я ем, я глух и нем». С поправкой на ситуацию.

Каюсь, от такого сравнения я хихикнул еще раз – ну кто бы не посмеялся?

Честно, я ни при чем. Она одела тебя в это.

Белое свадебное платье. С декольте и открытыми плечами. Браво. Самое то для ноября. Вон даже губы посинели. Стерильно чистое – ни случайно оброненной капельки вина на груди, ни мазка помады на фате, ни грязи на подоле. В гробу оно выглядело кричащим, неуместным. Не использованным.

Хотелось снять куртку и укрыть тебя. Но я не мог сделать и шага. Ты – ослепительно-белая – уже не принадлежала ни этому платью, ни этому миру. А я, в слякотно-туманной палитре, сливающийся с последним днем ноября, оставался здесь.

Низкое небо обещало скорый снег. Первый в этом году. Тот, что ты всегда так ждала и любила. Я поглядывал на тучи с тем же нетерпением, с каким пришедший вовремя поглядывает на часы. Снег опаздывал. Он единственный смог бы сейчас перекинуть мост между нами. Скрыть и вязкую грязь земли, побитую плесенью пожухлой травы, и костлявую голость скрюченных артритом ветвей. И меня самого, прочерневшего насквозь. Снег бы позволил мне разделить с тобой эту белизну. Но небо обманывало.

Остальные же пришли вовремя. Они стояли вокруг толпой: родственники, друзья, коллеги. Тихо всхлипывали, громко шептались.

– Молодая же, девчонка совсем!

– Перед свадьбой!

– Красавица какая была.

На них твоя мать почему-то так возмущенно не смотрела. Только кивала. А я думал, что ты и сейчас красавица. Им просто не видно из-за этого уродского платья.

Они по одному отделялись от общей массы, подходили к тебе кто с цветами, кто с поцелуем. Все одинаково мне безразличные, а потому – одинаковые.

Но ее, ее я заметил сразу. Светлую фигуру с конвертом в руках.

Она шагнула не из толпы – с дороги. Такая легкая и светлая, будто клок тумана опустился на землю. В белом пальто, больше похожем на платье, таком же белом платке и меховом берете, надетом поверх. Тоже белом.

Приди она так на свадьбу, это бы посчитали дурным тоном. На похоронах, впрочем, тоже. (Тебе бы понравилось.)

Этому костюму было место на театральных подмостках и, может, еще в портретной коллекции Радзивиллов, что мы ходили смотреть в художественный музей.

Она была тут не к месту, равно как и ты. И я удивился даже, что ни один взгляд не коснулся ее.

Если вы и дружили, то я ее не узнал. Лица, укутанного в платок, было не разглядеть.

Она тем временем коснулась твоих рук, заглянула в лицо. Зашептала что-то на самое ухо. А затем – дотронулась губами. Мне показалось, что в этот момент на ее губах вспыхнул искорка. Вспыхнула и тут же погасла.

А моя ярость – нет.

– Отошла от нее!

В этот раз никто посмотреть не успел. Мамы еще только оборачивались, а я уже, растолкав их, бросился вперед. Я помню, что хотел только напугать ее. Знаю, достаточно было взмахнуть руками, как на стервятника птицу. Но вместо этого я налетел на нее с разбега и, кажется, схватил, а может, и пихнул.

Моя память бережет меня, и я плохо помню тот самый момент. Воспоминания мельтешат перед глазами, как кусочки мозаики. (Из разных наборов.)

Выпавшее из ее рук и упавшее в землю письмо. Белый шерстяной платок у самого лица. Холод в ладонях, плече и колене, там, где я коснулся ее. Вскрики женщин за спиной. Вкус земли на зубах. Набат собственного сердца.

И спустя мгновение – неузнаваемое в страхе лицо мамы. Я помню, как губы ее шевелились, и помню, что понимал – она что-то произносит. Но что именно то были за слова, мне стало известно многим позже. А жаль. Теперь же я осознанно приберегу их, чтобы дать тебе понять чтобы ты понимала надеюсь ты поймешь. Ты поймешь.

К моменту, когда стук в ушах стих, я обнаружил, что Женщина-в-белом исчезла, а все взгляды направлены только на меня.

– Ты что устроил! – Валерка рванул меня с земли за руку.

– А где та женщина? – Я растерянно заоглядывался, и он тряхнул меня еще раз. – Где она…

– Ты ее позоришь!

Ты лежала рядом, по-прежнему невозмутимая и мертвая. Очевидно, что тебя не беспокоили ни моя выходка, ни непрошеный поцелуй незнакомки. Украденный у меня поцелуй.

– Не надо, – заохала мама, – не надо, пойдем.

Я вспомнил в этот момент. Последний пазл мозаики. Ее испуганные глаза. И снова хихикнул, не обращая внимания на осуждающие взгляды и вздохи неодобрения.

Это был смешок облегчения, понимания. Но тут же по щекам побежали слезы, и он превратился в вой.

Это была не Она, а Ты. И ты пришла попрощаться.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Наталия Колмакова

Креативный директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложке и авантитуле Максим Митенков

Оформление блока Ольга Неходова

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Юлия Ворошилова, Дарья Журавлёва