Уникальные фронтовые письма великого донского казака и полководца Первой мировой войны, в которых раскрывается внутренний мир русского офицера – мужество, преданность и печаль уходящей эпохи. Документ, который оживляет историю через личные переживания.
Алексей Максимович Каледин – блестящий военачальник и трагический символ заката имперской России. Генерал от кавалерии, талантливый полководец, он, будучи донским казаком по происхождению, представлял собой идеал офицера старой школы. Мужественный и сдержанный до суровости А. М. Каледин посвятил всю свою жизнь исполнению воинского долга перед Родиной.
Его письма с фронтов Первой мировой войны к жене – уникальный документ эпохи и тонкая психологическая хроника. В них нет ни казачьей темы, ни политики. Вместо этого – детальные сводки о боевых операциях, точные зарисовки армейского быта и трезвый анализ морального духа войск. За этими строками встает образ глубоко русского человека и патриота, который с растущей тревогой осознает неизбежный развал всего, что составляло смысл его жизни.
Это очень личные свидетельства человека, чей мир рушился. А. М. Каледин оказался чужд новой политической реальности и сохранил верность своей присяге до конца. Эта книга – история о долге, чести и личной трагедии на фоне крушения великой страны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
© Черкасов-Георгиевский В. Г., предисловие, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин за талант военачальника и героизм считался в Российской империи «второй шашкой» Отечества – серебряной. Первая золотая шашка России по признанию общественности была у генерала от кавалерии графа Ф. А. Келлера, командующего 3-м конным корпусом, который в Февральскую революцию встал против отречения от престола императора Николая II. В 1918 году генерал Келлер, занимавший в УНР при гетмане П. Скоропадском пост главнокомандующего войсками в борьбе с петлюровцами, был захвачен ими в плен и убит в Киеве. Ранее он же начал формирование Северной армии Белого движения. В отличие от графа, имевшего немецкие корни, казак А. М. Каледин и по духу, и по делам своим был плоть от плоти русской земли, выходцем из старинного донского рода. О верности генерала Каледина казачеству и его глубочайшем уважении среди земляков красноречиво говорит тот факт, что в 1917 году он стал первым за двести лет выборным атаманом Войска Донского. Право избирать атаманов, упраздненное Петром I в начале XVIII века, было восстановлено именно для него.
Алексей родился 24 октября 1861 года на хуторе, носившем фамилию его семьи – Каледин. Еще во времена Екатерины II казак Дмитрий Каледин из станицы Усть-Хоперской владел зимовником, который располагался неподалеку, на речке Цуцкан. Согласно одной из версий, фамилия Каледин ведет начало от турецкого слова «кале» – «крепость». Усть-Хоперская стояла на берегу Верхнего Дона. Эти места отличал суровый ландшафт: степи, разорванные оврагами, с гигантскими меловыми курганами, какие бывают под сто метров высотой. А километрах в тридцати пяти к югу от станицы располагался хутор Каледин (в 1933 году переименованный в Блиновский), который, напротив, всегда утопал в зелени – его левады и сады скрывали белые стены казачьих куреней.
Дед будущего генерала, майор Василий Максимович Каледин, был соратником атамана М. И. Платова и героем Наполеоновских войн. Во время Заграничного похода он потерял ногу и в 1815 году вернулся домой, где воспитал пятерых детей. Его сын, Максим Васильевич, продолжил военную династию: дослужился до чина войскового старшины и отличился при обороне Севастополя. В его семье, помимо среднего сына Алексея, будущего атамана, росли еще двое сыновей и две дочери.
Донские казаки, в отличие от большинства жителей Российской империи, никогда не знали крепостного права. Их дворянство кардинально отличалось от столичного и вырастало исключительно из воинской доблести. Официальным днем рождения этого сословия стало 22 сентября 1798 года, когда император Павел I подписал Высочайший указ на имя Военной коллегии: «Взирая всегда с удовольствием на ревность и службу войска Донскаго в знак признательности и благоволения Нашего к оному для уравнения чиновников в войске оном служащих повелеваем признавать их чинами по следующей табели, сохраняя им по службе прежние их название в войске Донском…»
Свое дворянство офицер Максим Каледин получил за боевые заслуги. Его жена Евпраксия Васильевна – казачка с Хопра. В станице у отца Алеши было два дома, а на Дону – водяная мельница. Уже в 1917 году, во время своего последнего визита на родину, А. М. Каледин вспоминал о детстве, проведенном в этих местах, делясь со своим адъютантом: «Эти места мне все хорошо знакомы. Каждый кустик, каждый камень знал я. Вот сейчас, переправившись через Дон, въедем в мою родную Усть-Хоперскую станицу. Вот здесь, под Обрывом, еще детьми мы играли, устраивали “кровопролитные” войны, нападали и защищались».
Старший брат А. М. Каледина Василий Максимович во время Первой мировой войны командовал 12-м Донским казачьим полком, был награжден Георгиевским оружием. На Гражданской войне генерал-майор Василий Каледин был управляющим Отделом внутренних дел в атаманство генерала П. Н. Краснова. Младший брат Алексея Мелентий окончил Николаевское кавалерийское училище, служил в Донской артиллерии.
После Усть-Медведицкой гимназии Алеша Каледин поступил в воронежскую Михайловскую военную гимназию (так тогда именовались кадетские корпуса). Здесь, помимо военных дисциплин, юноши получали разностороннее образование: именно там Каледин освоил безупречный французский, игру на флейте и пристрастился к чтению. Продолжая образование в Санкт-Петербурге, он вслед за старшим братом поступил во 2-е пехотное Константиновское училище, но вскоре перевёлся в Михайловское артиллерийское. Стремясь стать офицером-универсалом, Каледин успешно сочетал подготовку в двух родах войск, а кавалерийское мастерство, унаследованное от казачьих предков, было у него в крови. После выпуска из училища Каледин служил сотником в конноартиллерийской батарее № 2 Забайкальского казачьего войска в Чите. В 1886 году он сдал вступительные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба.
Окончив академию, штабс-капитан Каледин был направлен в Варшавский военный округ, где служил на штабных должностях. Он также командовал эскадроном в прославленном 17-м драгунском Волынском полку, чьи боевые заслуги были отмечены 17 Георгиевскими трубами с надписью: «В воздаяние отличных подвигов в минувшую кампанию 1812 г. и за усмирение Венгрии в 1849 г.». В 1895 году, получив чин подполковника, Каледин вернулся на Дон, в Новочеркасск, на должность старшего адъютанта штаба Войска Донского. Сюда он приехал с невестой, француженкой Марией Гранжан. После венчания в Новочеркасске Мария приняла православие, став Марией Петровной, всей душой полюбила Россию и стала настоящей казачкой. Страшной трагедией для Калединых оказалась гибель их единственного сына, утонувшего в двенадцатилетнем возрасте.
Воспоминания о Марии Петровне Калединой, которую Алексей Максимович ласково называл «Ма», оставила Елизавета Богаевская – вдова Митрофана Богаевского, премьера Донского правительства, расстрелянного красными в 1918 году:
«Познакомилась я с ней с того момента, как был избран Атаман [А. М. Каледин]. Несмотря на большую разницу в возрасте, хорошо было с ней, приятно. Чуткая, добрая, деликатная, доступная. Иногда попадали к ней на прием казаки, так выходя, говорили: “Вот это настоящая атаманша”. О прошлом ее мы не говорили: было тяжелое настоящее и жуткое будущее. Встречаясь каждый день, говорили о текущих событиях и о том, что надо сделать. О ее прошлом знала только, что она вторым браком за А.М.К. Остальные все сведения я получала из 3-х рук, но это меня очень мало интересовало. Алек. Макс. ее, видно, очень любил и она его. Пережила атамана только на один год. Похоронена в одной могиле с мужем. Теперь, конечно, уже никаких следов могилы, как и других, не найти: нет больше кладбища; есть футбольное поле и топчут его и скачут и прыгают по костям бедных наших покойников».
С апреля 1900 года Алексей Максимович служил в 64-й пехотной резервной бригаде и 23-м драгунском Вознесенском полку. В 1903 году, уже в чине полковника, он вернулся на Дон, чтобы возглавить Новочеркасское казачье юнкерское училище. За три года его руководства училище стало одним из лучших учебных заведений: увеличились бюджет и набор юнкеров, было получено знамя и введена форма Войска Донского с шифром «Н.У.». 26 августа 1906 года Каледин становится помощником начальника штаба Войска Донского, а в апреле 1907 года его производят в генералы «За отличие». А в 1912 году А. М. Каледина назначают командиром 12-й кавалерийской дивизии, в составе которой находился легендарный 12-й Ахтырский гусарский полк, известный по подвигам героя партизана и поэта Дениса Давыдова в 1812 году.
Во время Первой мировой войны, известной в России тогда как Великая война, воинский талант и личная храбрость генерала А. М. Каледина раскрылись в полной мере. Генерал А. И. Деникин отмечал, что Каледин не посылал, а водил войска в бой. С первых дней войны он оказался в эпицентре сражений. Возглавляемая им дивизия наступала в направлении Карпатских гор и самоотверженно держала контратаки врага. Испытанием на прочность стал бой у деревни Руда 17 августа 1914 года, где целый день пришлось отбивать атаки превосходно обученной венгерской пехоты. В переломный момент А. М. Каледин заявил солдатам, что не отступит и готов умереть вместе со всеми. Генерал привычно стоял в полный рост под огнем и ему поверили, выдержали. За это сражение Алексей Максимович получил орден Святого Георгия 4-й степени.
При взятии Львова на Каледина легла сложнейшая задача – провести конницу через горные перевалы под шквальным огнем, на местности, совершенно непригодной для развертывания кавалерийской лавы. Дивизия несла тяжёлые потери, но командующий, постоянно находившийся в самом эпицентре боя, своим примером мужества вдохновлял подчинённых. Благодаря его лидерству задача была выполнена, и дивизия нанесла неприятелю сокрушительный удар. За успех в Львовской операции Алексей Максимович был удостоен Георгиевского оружия, хотя из-за своего принципиального характера часто оставался без наград. Он никогда не боялся спорить с начальством, если видел в приказе неоправданный риск для солдат. Генерал А. И. Деникин вспоминал, что в октябре 1914 года А. М. Каледин прервал наступление своей дивизии, дабы помочь соседним частям, находившимся под угрозой прорыва противника. Он нарушил приказ командовавшего их 8-й армией генерала Брусилова, но спас людей от бессмысленной гибели.
В середине февраля 1915 года генерал-лейтенант Каледин был тяжело ранен в ногу и провел в госпитале несколько месяцев. В июне его назначили командиром 41-го армейского корпуса, затем он принял 12-й корпус. За успешное сражение под Калушем Каледина удостоили ордена Святого Георгия 3-й степени. В марте 1916 года он после Брусилова стал командующим 8-й армии. Занимая этот пост, Каледин сыграл ключевую роль в легендарном прорыве, вошедшем в историю как Брусиловский – по фамилии командующего фронтом генерала А. А. Брусилова.
8-я армия под командованием Каледина стремительным ударом на Луцк сметала любое сопротивление противника, захватывая огромные трофеи. Уже в первый день наступления было взято в плен более десяти тысяч солдат и офицеров. За три месяца операции русские войска продвинулись вглубь вражеской территории на 120 километров, причем на счету армии Каледина было более семидесяти из них, пройденных всего за девять дней. В результате были освобождены Волынь, Буковина и часть Галиции.
В этом сражении генерал А. М. Каледин, плечом к плечу стоял под огнем с двумя генералами, которым вскоре суждено было возглавить российских офицеров в создании Добровольческой армии для борьбы с красными, – А. И. Деникиным и Л. Г. Корниловым. Деникин в то время командовал прославленной 4-й стрелковой «Железной бригадой», отличившейся еще в Русско-турецкую войну. Именно ее части совершили знаменитый переход через Балканы и героически сражались на Шипке. Стрелки молниеносным броском выручили истекавший кровью гарнизон, удержали перевал и не уступили врагу ни пяди земли. За эти подвиги бригада получила почетное наименование «Железной», которое впоследствии было официально закреплено за ней в Высочайшем рескрипте.
Часть Деникина получила в 8-й армии Каледина еще одно меткое прозвище – «пожарная команда». Она практически не знала позиционного затишья: едва завершался один кровопролитный бой, как главком Брусилов отводил «железных» в резерв всего на два-три дня для отдыха – и вновь бросал их в самое пекло. Потери были столь велики, а использование столь интенсивным, что за время войны бригада побывала в составе четырнадцати различных корпусов.
В Галицийской битве, наступая от Львова, Брусилов усилил 12-ю кавалерийскую дивизию генерала Каледина 14-м полком из доблестной «Железной бригады» Станкевича, который штурмом взял форты города-крепости Миколаева. Тем временем Деникин стремительными маршами вел свою бригаду вдоль Днестра. С 6 по 12 сентября их части сошлись с войсками генерала Конрада в Гродекском сражении, где главная тяжесть боя легла на растянутый фронт Брусилова и особенно на 24-й корпус. Именно на левом фланге корпуса, в самом центре позиций, насмерть стояли «железные» стрелки.
Правее деникинцев сражалась измотанная 48-я пехотная дивизия, которую недавно принял генерал Корнилов. Правый фланг корпуса Каледина оказался опасно выдвинут, чем немедленно воспользовались австрийцы. Их яростная атака врезалась в русские ряды. Деникин видел, как вражеская лава захлестывает правый фланг корпуса. Секунда – и фронт дрогнет…
Видел это и Корнилов, но в его распоряжении был лишь последний измотанный батальон да несколько разрозненных рот. Он только вступил в командование, и бойцы еще не знали, на что способен этот словно изваянный из камня генерал… И тогда под шквальным огнем он выскочил вперед и скомандовал последнему батальону: «В атаку!» Генерал первым шагнул навстречу вихрю свинца, увлекая за собой рванувшиеся цепи. Эта отчаянная контратака, в которой батальон, неся потери, неудержимо шел вперед, отбросила австрийцев.
Удар австрийцев с юга на Миколаев поставил под угрозу всю 8-ю армию. Генерал Каледин бросил вперед своих конников. Казаки неслись на врага, круша его в сабельных атаках. Если их отбрасывал пулеметный огонь, в бой стеной поднимались стрелки из «Железной бригады». Едва пехота держала удар, калединские эскадроны вновь неслись в кровавую мясорубку…
Однако за эти сражения генерал Каледин не был удостоен следующей по старшинству награды – ордена Святого Георгия 2-й степени, хотя и получил повышение в чине до генерала от кавалерии. Причиной тому, вероятно, была личная неприязнь Брусилова, которая также объясняет, почему Каледин с тех пор не фигурировал в наградных списках вплоть до своего фактического отстранения от командования в 1917 году при Временном правительстве.
О своих непростых взаимоотношениях с генералом Брусиловым и другим начальством А. М. Каледин откровенно рассказывает в письмах к супруге с фронта, которые вошли в эту книгу.
В эти недели непрерывных боев я очень изнервничался; пришлось очень много пережить. В период перелома, т. е. после 1 июня начались к тому же постоянные недоразумения с Бр[усиловым]. и Штабом. Меня изводили мелочные и совершенно неправильные замечания по поводу действий Армии, на которые я ответил самым энергичным образом. Затем взгляд мой на дальнейшее развитие наших действий расходится с Бр. и Клемб. [
Тебе, бедной, только трудно разбираться, что именно касается моей армии, т. к. меня умышленно замалчивают в бюллетенях, подаваемых Ставкой для печати; даже стараются не называть армии, а перечисляют части и пункты так, что можно для неосведомленного читателя понять их отношение к другим армиям. Я никак не могу объяснить себе причину этого, ибо совершенно «в дамки» не лезу и ничего другого не хочу, кроме честно выполнить свой долг перед Родиной… Удивительно странная и непонятная для меня вещь. По-видимому, в сферах сложился взгляд, что я делаю какую-то особую блестящую карьеру, и меня следует придержать. Я положительно, по сравнению со своими сверстниками, не могу этого сказать, ибо масса моих товарищей давно командует корпусами, а командующие армиями есть даже моложе меня (Гурко). Поэтому в моей карьере ничего особенного нет. – Думаю, что когда у меня начнутся неудачи (а кто от них гарантирован?), тогда начнут вовсю пропечатывать «в войсках Ген. Каледина». Ну, да Бог с ними.
…Твое письмо содержало газетную выдержку о награде Клемб. Редакция ее меня сильнейшим образом возмутила, ибо представляет беззастенчиво и непомерно раздутое представление Бр., чтобы наградить Клемб. Георгиевским оружием. Возмутительно то, что в отношении значения посещения моей армии (это о ней идет речь) Клембовским, – это, безусловно, ложно, ибо его фазаний налет не имел и не мог иметь никаких последствий в смысле успеха всей армии. В свое время, когда я это прочел в приказе (до получения твоего письма), меня это сильно взволновало и взбесило; но ведь описание «подвига» Клемб. взято было из реляции Бр., и тут сделать уже ничего нельзя, кроме разве грандиозного скандала. Дело в том, что в результате посещения моей армии (Клемб. пробыл два неполных дня) в свое время появился приказ Бр. по фронту, как результат, конечно, доклада Клемб., расписавшего свои подвиги. Этим приказом был задет один из Нач. Штабов корпусов, подавший офиц. рапорт с указанием на неправильности и с просьбой довести до сведения Нач. Штаба Верхов. Главнок. Я этот рапорт представил Бр., указав, что факты рапорта я подтверждаю. Бр. это дело замял и дальше его не пустил. – Тем не менее, этот урок ни к чему не послужил, и Бр. не постеснялся в представление Кл. включить фразы совершенно неуместные и по существу неправильные. Ну, да все равно.
Тактика 8-й армии под командованием генерала Каледина стала предметом изучения в советских военных училищах и академиях, однако его имя, как и в годы Первой мировой, старательно замалчивалось. Советские историки также обошли вниманием и других выдающихся участников того наступления, вроде будущих колчаковских генералов Ханжина и Сахарова. Сама операция, известная в Российской империи как Луцкий прорыв, в СССР была переименована в Брусиловскую. Причина этого заключалась в том, что, в отличие от других полководцев, Брусилов оказался единственным, кто впоследствии перешел на службу в Красную армию.
К Февральской революции генерал А. М. Каледин отнесся отрицательно. Давно антимонархически настроенный генерал А. А. Брусилов, характеризуя Каледина этого времени, отметил, что он «потерял сердце и не понимает духа времени». Каледин отказался выполнять распоряжения Временного правительства о демократизации в войсках и был отстранён от командования своей 8-й армией, не получив нового назначения.
Весной 1917 года Алексей Максимович Каледин уехал на Дон и, уступив настойчивым просьбам казачьей общественности, согласился баллотироваться на выборах войскового атамана. 18 июня 1917 года Большой войсковой круг Донского казачьего войска избрал его войсковым атаманом: за его кандидатуру проголосовало более 600 из 700 делегатов. Согласно древней традиции, ему была вручена грамота, гласившая: «По праву древней обыкновенности… избрали мы тебя нашим войсковым Атаманом». Это событие стало историческим – Каледин стал первым за двести лет выборным атаманом, тогда как до этого они назначались правительством в столице.
Высокую должность Каледин принял с тяжелым сердцем: «Я пришел на Дон с чистым именем воина, а уйду, быть может, с проклятиями». Причины его нежелания возглавлять войско были очевидны: Россия погружалась в хаос, а единства не было даже среди казаков. Большинство в круге причисляло себя к кадетам (конституционным демократам), часть поддерживала эсеров (социалистов-революционеров). Власть атамана при Временном правительстве стала во многом номинальной, урезанной новыми «демократическими» нормами. Заседания правительства всё чаще сводились к пустым спорам и отстаиванию партийных интересов, а пробивать свои решения Каледину удавалось лишь благодаря огромному личному авторитету.
Революция спровоцировала сепаратистские настроения среди казачества, опасавшегося всеобщего уравнительного передела земель. В Российской империи казаки обладали значительными привилегиями в земельном вопросе. Министр земледелия во Временном правительстве эсер В. М. Чернов на Крестьянском съезде прямо заявил, что казаки обладают слишком большими земельными наделами и им придется поделиться. Для генерала Каледина пост атамана стал средством достижения главной, хотя и неафишируемой цели – восстановления национальной русской государственности. «Вторая шашка» империи, Каледин оставался таким же убежденным монархистом, как и ее «первая шашка» граф Келлер.
Генерал-майор Н. В. Шинкаренко (1889, Кубанская область – 1968, Сан-Себастьян, Испания), выпускавший в эмиграции свои труды под псевдонимом Николай Белогорский, так характеризует сущность атаманской миссии «первого среди равных» Каледина на Тихом Дону:
«Каледин являлся носителем верховной государственной власти, правда, только на небольшом Дону, но государственная идея, которую он воплощал, была того же порядка, что и идеи самых больших государств в мире, ибо она была родственна умученной государственности русской империи. Так закрутились узлы судеб, так переплелись и спутались понятия, что Дон оказался островком, на котором собрались последние остатки России, а в кустарных теориях о казачьем государстве теплились все по тому времени надежды на сохранение Государства Российского. Поэтому и сущность власти Каледина глубочайшим образом разнилась от той антирусской сути, которая жила в претензиях всех этих новообразований, что всплыли и лопнули как пузыри в болотной мути нашего развала. Дон же в то время заменял Россию. И потому на атаманском перначе Каледина догорали последние вечерние лучи той святости, которая сияла на императорском скипетре».
Неулыбчивого А. М. Каледина казаки даже прозвали «атаман-печаль». Но за этим внешне сдержанным генералом, в застегнутом на все пуговицы до подбородка мундире, скрывалась иная натура. Как вспоминал А. И. Деникин: «Около Мокржан 12 кав. дивизия встретила части Павлова, отходившие на Селец. Казаки везли на седлах значительное количество всякой добычи. Трое из них надели на плечи в виде бурок зеленые портьеры с розовыми попугаями. Каледин, всегда хмурый, не удержался от добродушной улыбки, сказав: «Ну и сукины сыны».
На московском Государственном совещании 13 августа 1917 года Донской атаман генерал Каледин изложил конкретную программу мер, необходимых, по его мнению, для спасения Отечества:
1. Армия вне политики, запрещение всех митингов и собраний.
2. Все Советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу, кроме самых низовых, но и их права должны ограничиваться хозяйственной деятельностью.
3. «Декларация прав солдата» пересматривается и дополняется «Декларацией обязанностей солдата».
4. Дисциплина поднимается самыми решительными мерами.
5. Все меры, принимаемые на фронте, распространяются и на тыл.
6. Дисциплинарные права начальствующих лиц восстанавливаются.
По сути, А. М. Каледин озвучил программу действий, которая могла бы спасти Россию от грядущего Октябрьского переворота и Гражданской войны с миллионами смертей. Его тезисы во многом перекликались с идеями генерала Л. Г. Корнилова, который в августе поднял мятеж против правительства А. Ф. Керенского. После ареста Корнилова Каледина заподозрили в соучастии, и 1 сентября военный министр А. И. Верховский отдал приказ о его аресте. Однако Войсковое правительство отказалось это выполнить. Ситуацию разрешила делегация Донского казачьего круга, посетившая Керенского: казаки выразили недоверие правительству и потребовали восстановить Каледина в правах командующего их войском. В результате Керенский был вынужден признать решение об аресте «печальным недоразумением», а Чрезвычайная следственная комиссия официально вынесла постановление о непричастности генерала к корниловскому мятежу.
Казаки юга России все больше выходили из-под контроля центра, занимая откровенно оппозиционную позицию по отношению к слабеющему Петрограду. В октябре 1917 года Кубанская Рада провозгласила создание собственной республики в составе России на правах автономии. Переговоры с Донским войском завершились созданием Юго-Восточного Союза из Донского, Кубанского, Терского, Астраханского казачеств, калмыков и горцев Северного Кавказа. Рассматривалась возможность присоединения Уральского войска и закавказских территорий. В отношениях с Временным правительством казачество перешло на язык ультиматумов.
Обстановка была крайне противоречивой. В главных городах преобладало «пришлое» население, которое в корне отличалось от коренных жителей Дона как по своему социальному составу, особенностям быта, так и по политическим настроениям. Особенно в Ростове-на-Дону и Таганроге господствовали социалистические партии, с недоверием относившиеся к казачьей власти. Рабочее население Таганрогского округа поддерживало большевиков. В его северной части находились угольные копи и шахты южного выступа Донбасса. Ростов стал центром протеста иногородних против «казачьего засилья». Местные большевистские руководители могли рассчитывать на поддержку солдат из запасного полка, размещённого в городе.
После Октябрьского переворота 1917 года атаман Каледин выступил с обращением, в котором заявил, что считает захват власти большевиками преступным, и объявил, что до восстановления законной власти Временного правительства вся полнота власти в Донской области переходит к Донскому правительству. Полагая, что Временное правительство еще может быть восстановлено, Каледин стремился установить связь с его членами для организации борьбы с большевиками. Его верность принципам законности была столь высока, что он долгое время отказывался использовать на нужды Дона денежные запасы областного казначейства. 26 октября, когда Совет попытался взять власть в Ростове-на-Дону, Каледин из Новочеркасска ввел военное положение в углепромышленном районе области. Он разместил в ее 45 населенных пунктах войска, установил контакты с казачьим руководством Оренбурга, Кубани, Астрахани, Терека. 27 октября военное положение было распространено на всю территорию Области Войска Донского, а в Новочеркасск были приглашены члены Временного правительства и Временного Совета Российской республики («Предпарламента») для организации единого антибольшевистского фронта. 31 октября калединцы арестовали делегатов Дона, возвращавшихся со II Съезда Советов.
Ситуация стремительно осложнялась. Петроградское правительство большевиков развернуло активную деятельность по установлению контроля над казачьими регионами. Под боком у Каледина образовалась «Донецкая социалистическая республика». Союзный ей Черноморский флот начал направлять в Новочеркасск ультиматумы и готовить корабли к десантной операции. Повсеместно шло формирование красных карательных отрядов. Несмотря на это, Донское правительство поначалу сохраняло уверенность. У него в войске под ружьем находилось 62 полка, 72 отдельные сотни, десятки артиллерийских батарей. С учётом традиционно высокого уровня боевой подготовки казачества у руководства Войска были все основания полагать, что оно сможет дать отпор внешней угрозе.
Главная проблема заключалась во внутреннем разладе самого донского казачества. Область, как и вся Россия, начала тонуть в хаосе. Блок социалистов-революционеров и меньшевиков в прессе, в рабочих организациях и на крестьянских съездах подвергал Донское правительство резкой критике, выносил одну за другой резолюции о недоверии властям. Демократически настроенная общественность протестовала против военного положения на Дону, против разоружения и высылки разложившихся армейских запасных полков из области, против ареста большевистских активистов. Демократы различных мастей предлагали принять стратегию «примирения с большевиками». Правительство в свою очередь тратило время и силы на достижение согласия между партиями, группами, организациями. Учредили одновременный съезд казаков и крестьян. Создали «паритетный» кабинет из 7 представителей казачества и 7 «иногородних». Однако это лишь усилило противоречия в области. А местное крестьянство, не удовлетворенное уже предоставленными правами – участием в станичном управлении, широким приёмом в казаки и получением трех миллионов десятин помещичьей земли, – требовало передела всего земельного фонда области.
Ситуация усугублялась и тем, что с фронта начали возвращаться казачьи полки. Казаки-фронтовики, в отличие от обычных солдат, двигались домой организованно, целыми воинскими частями, со своими конями и вооружением. Помогало, что многие части состояли из жителей одной станицы. Вместе казакам было легче идти на Дон, проще захватывать себе на продвижение эшелоны, пробиваться через отряды большевистской ориентации или украинских националистов. Так что в свою область донцы дружно прибывали хорошо вооруженными, часто даже с артиллерией. Но как только они оказывались дома, порядок рушился. Истосковавшиеся по мирной жизни фронтовики чурались новой войны. Они враждебно относились к любой силе, которая призывала их опять в бои, в том числе к своему правительству. Часть казаков-фронтовиков сочувственно относилась к идеям большевиков, другим понравилась анархия, и они стали противниками любой власти. По станицам, хуторам казаки раскололись на пожилых хранителей заветов предков и на фронтовиков, что отвергали традиционный уклад, незыблемый доселе авторитет станичных стариков. В итоге верх одержали фронтовики – самая многочисленная, молодая и энергичная часть казачества. В этих сварах Дон оказался слабым перед надвинувшейся на него большевистской силой.
2 ноября 1917 года в Новочеркасск из Петрограда прибыл генерал М. В. Алексеев – бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего в Великой войне императора Николая II, Верховный главнокомандующий Русской армии с апреля 1917 года. Он обратился за помощью к атаману Каледину в создании добровольческих формирований для борьбы с большевиками. Каледин, однако, отказал ему в просьбе «дать приют русскому офицерству», сославшись на то, что казаки-фронтовики устали от войны и ненавидят «старый режим». Каледин попросил Алексеева «не задерживаться в Новочеркасске более недели» и перенести его дела с добровольцами за пределы Донской области. Тем не менее генерал Алексеев, воочию наблюдавший большевистский переворот в Петрограде, где он еще в октябре заложил начало своей «Алексеевской организации», немедленно приступил к практическим шагам. Он опубликовал воззвание к офицерам, призывая их «спасти Родину». По свидетельству М. В. Алексеева о тогдашней донской обстановке, «идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков», которые были «глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов – буржуазии и интеллигенции».
Первые декреты Советской власти оказали значительное влияние на казачество, склонив его основную массу к компромиссу с большевиками. Среди рядовых казаков широко распространилась идея «нейтралитета» по отношению к новой власти. Большевики умело использовали социальные противоречия, агитируя беднейшие слои казачества – так называемое «трудовое казачество» – против зажиточной верхушки, и представляя Войсковое правительство как собрание «классовых врагов».
Генерал А. И. Деникин, прибывший в Новочеркасск 22 ноября, немедленно направился к Алексею Максимовичу. Атаман, обрадованный визитом старого боевого соратника, с которым ему доводилось вести беседы и под свист пуль, сердечно его принял. Деникин, в свою очередь, поинтересовался, не создаст ли его приезд, а также предстоящее прибытие генерала Корнилова дополнительных осложнений в довольно напряжённых отношениях атамана с местными революционными комитетами. Каледин хмуро ответил:
– На Дону приют вам обеспечен… Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах.
Деникин смотрел на него и не узнавал. Каледин, с аккуратной короткой прической, крутобровый, со смоляными пышными усами, всегда выглядел боевым. Теперь перед ним был человек, «как будто бы придавленный неизбежным горем».
26 ноября 1917 года Совнарком РСФСР выступил с обращением ко всему населению «О борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина, Корнилова, Дутова, поддерживаемым Центральной Радой». 6 декабря СНК РСФСР образовал Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией. Главнокомандующим войсками был назначен В. А. Антонов-Овсеенко. Каледин отдавал себе отчет, что не располагает достаточными силами для прямого противостояния большевикам. Именно этим объясняется его осторожная, уклончивая позиция в переговорах с Алексеевым и Деникиным, которым он долгое время избегал оказывать открытую поддержку. Только после того, как в ноябре власть в Ростове-на-Дону и Таганроге захватили большевики и почти все казачьи части объявили «нейтралитет», атаману пришлось призвать на помощь алексеевцев.
Каледину, по его словам, «было страшно пролить первую кровь», однако он решился на вооружённую борьбу с земляками на Божьем Присуде – так донские казаки называют свой край. Из «Алексеевской организации» срочно сформировали отряд офицеров и юнкеров почти в 500 штыков, к ним присоединилась донская молодежь – гимназисты, кадеты, подошло несколько казачьих частей. Атаман Каледин возглавил освобождение города. Шесть дней в середине декабря шли ожесточенные бои между калединцами и красногвардейцами.
В первый день наступления на Ростов боевой порядок атакующих сложился следующим образом: в центре наступали офицеры генерала Алексеева, на правом фланге – юнкера, слева – казаки-добровольцы генерала Попова. Во главе цепи шел сам войсковой атаман Каледин. Большевики встретили их шквалом пулеметного огня, а красные тральщики с Дона вели обстрел шрапнелью. Несмотря на это, атакой в полный рост белые части смяли оборону противника и ворвались в город, где основные бои развернулись в районе сквера Островского (нынешнее название).
За дни ожесточённых боев только железнодорожный вокзал пять раз переходил из рук в руки. Победа была так описана очевидцами:
«После вступления казаков в город автомобиль Каледина медленно проезжал по Большой Садовой. Улица была запружена ликующим народом. Автомобиль с трудом продвигался вперед.
Атаман, словно не обращая никакого внимания на то, что делалось кругом, сидел не двигаясь, погрузившись в молчаливую думу. Толпа задержала автомобиль. Атаману устроили овацию. Аплодисменты, крики “ура”, цветы. Каледин сделал властный жест рукой, толпа замолчала.
– Мне не нужно устраивать оваций, – сказал атаман, напрягая голос, так чтобы все его слышали. – Я не герой, и мой приход не праздник. Не счастливым победителем я въезжаю в ваш город. Была пролита кровь и радоваться нечему. Мне тяжело. Я исполняю свой гражданский долг».
Помимо изгнания красных из Ростова-на-Дону, калединцами были очищены Таганрог и большая часть Донбасса. Их отряд есаула Чернецова без потерь взял Александровск-Грушевск. Ростовское сражение стало первым для Добровольческой армии, части которой еще под названием «Алексеевсквая офицерская организация» стали костяком сил атамана Каледина при освобождении Донского края от красных. При этом после боя большинство пленных пришлось распустить по домам – содержать их было негде, да и численность сдавшихся превышала число победителей.
В начале декабря на Дон прибыл генерал Л. Г. Корнилов и подключился к работе по формированию Добровольческой армии, начатой генералом Алексеевым. Приказом атамана Каледина № 1058 было разрешено формирование на территории Донской области добровольческих отрядов. 25 декабря 1917 года (7 января 1918 года) созданные на базе «Алексеевской организации» вооруженные формирования – отдельные роты и батальоны – получили общее официальное наименование «Добровольческая армия». Корнилов сосредоточил в своих руках военную власть, за Алексеевым остались политическое руководство и финансы. В их воззвании указывалось, что Добровольческая армия создается для противостояния «немецко-большевистскому нашествию». По должностям Верховным руководителем армии стал генерал от инфантерии М. В. Алексеев, главнокомандующим – генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, начальником штаба – генерал-лейтенант А. С. Лукомский, начальником 1-й дивизии – генерал-лейтенант А. И. Деникин, начальником его штаба – генерал-лейтенант С. Л. Марков. В Сибирь для объединения антибольшевистских организаций был направлен генерал Флуг. На Кубань, где сложился добровольческий отряд капитана Покровского, поехал для связи генерал Эрдели. Личный состав той Добровольческой армии на Дону был приблизительно в две тысячи бойцов.
«Нейтралитет» казаков помешал Алексееву и Корнилову сформировать на Дону многочисленную армию из добровольцев. Их войско воспринималась станичниками как не вполне демократический институт, посягавший на казачьи вольности, и как инструмент большой российской политики, до которой им не было дела. Казачество, наблюдая за серьезными военными приготовлениями Советской власти в южном направлении, полагало, что они направлены лишь против «непрошеных пришельцев» – добровольцев. Этому взгляду не чуждо было и само Донское правительство, надеявшееся согласием с местными революционными учреждениями и лояльностью к советской власти примирить ее с Доном, спасти область от нашествия большевиков.
Однако правительство Советской России рассматривало Донское правительство атамана Каледина и Украинскую Центральную раду как основные оплоты контрреволюционных сил. В начале декабря 1917 года во главе южной группы красных войск Антонов-Овсеенко прибыл в Харьков и возглавил оттуда борьбу против Дона. Ближайшая задача большевиков состояла в том, чтобы отрезать Украину от Дона и окружить область с нескольких сторон. Первоначально общая численность их сил, направленных на Украину и Дон, составляла не более 6–7 тысяч штыков и сабель при 30–40 орудиях и несколько десятков пулеметов – в основном это были сохранившие боеспособность части старой армии, выделенные с фронта и из тыловых запасных полков. По мере продвижения они увеличивались за счет местных отрядов Красной гвардии Донбасса и присоединения здешних большевистски настроенных гарнизонов.
В Новочеркасск стекались генералы, до того скрывавшиеся на Кубани и Кавказе. Город стал центром притяжения для бывших членов кадетской партии, представителей торгово-промышленных и либеральных кругов: здесь были Милюков, Струве, князь Трубецкой, Родзянко, Гучков, Шульгин, Львов, Савинков. Однако эта публика встречала отнюдь не всеобщее одобрение. Так, А. И. Гучкову, принимавшему отречение императора Николая II, один из офицеров публично отвесил пощечину. А ворота дома, где остановился бывший председатель Государственной думы Родзянко, измазали дегтем – позорной меткой, которую традиционно ставили на домах женщин легкого поведения. Среди офицерства открыто высказывались:
– Провалили все, а теперь драпанули под защиту добровольцев и донцов.
Крайне таинственно мелькнул здесь и Александр Керенский, которого Каледин лично не принял. Внутренние противоречия усугублялись их напряженными отношениями. На совещании старших генералов и столичных общественных деятелей эта проблема особенно заострилась. Корнилов потребовал полной власти над Добровольческой армией и заявил, что в случае невозможности этого переберется в Сибирь. Алексеев, своими руками создававший армию, тоже хотел прямо участвовать в деле. Прибывшие из центра оставшиеся представители умеренных и либерально-демократических партий потребовали, чтобы Корнилов остался на Дону, справедливо полагая, что только к нему потянутся многие военные. Московские финансовые круги выдвинули еще более жесткое условие: материальная поддержка будет оказана лишь реально существующей военной организации при условии, что вожди Белого движения будут работать вместе и разделят между собой обязанности. Эту позицию поддержали и представители Антанты. Париж и Лондон пообещали 100 млн рублей, хотя начали оказывать кое-какую помощь только через год.
Всем было очевидно: если уйдет Корнилов, армия развалится, а коли покинет своё детище Алексеев, добровольцы расколются. Для успеха дела требовались именно эти двое. Собравшиеся взволнованно убеждали их пойти на компромисс, пожертвовать личными амбициями ради высших государственных интересов. Неизвестно, чем бы закончились эти споры, если бы не вмешался уравновешенный генерал Деникин. Он предложил компромиссное решение, ставшее золотой серединой: военная власть полностью переходила к Корнилову, гражданское управление и внешние сношения – к Алексееву, а все вопросы, связанные с Донской областью, оставались в ведении Каледина.
Так родился триумвират первого антибольшевистского правительства в лице Корнилова, Алексеева и Каледина. При нем был создан Гражданский совет, куда вошли М. Федоров, Г. Трубецкой, П. Струве, П. Милюков и Б. Савинков. Наиболее одиозной фигурой в этом составе оказался бывший сподвижник Керенского Борис Савинков. Его присутствие вызывало такое неприятие среди офицерства, что, по позднейшим словам одного из них, «на Савинкова была устроена правильная охота с целью его убить». Знаменитого террориста самого едва не «заохотили», и вскоре он был вынужден тайно покинуть Дон. Впоследствии он нелегально появится в Москве, чтобы в одиночку продолжить борьбу с большевиками. В состав правительства также были введены генералы Лукомский, Романовский и Деникин. Однако последний отказался в нем участвовать из-за пребывания там Савинкова.
«Триумвират» совместно с Донским гражданским советом выработал политическую декларацию, в основу которой легла «быховская программа» – документ, разработанный корниловскими генералами, противниками Керенского, во время их заключения в тюрьме Быхова. Согласно этой декларации, «хозяином земли Русской» должно было стать Учредительное собрание, призванное «окончательно сконструировать государственный строй». Речь шла о новом Собрании, которое предполагалось созвать после свержения власти большевиков, а не о том составе, что был разогнан в январе 1918 года. «Непредрешенческая» декларация не провозгласила лозунга монархической реставрации, но и не объявила о намерении учредить республику. Создавшие ее белые генералы сознательно откладывали окончательное решение о будущем государственном устройстве, следуя наполеоновскому принципу: главное ввязаться в бой, а там видно будет. «Триумвират» встал во главе Донского гражданского совета для руководства Белым движением на всей территории бывшей Российской империи в роли всероссийского правительства. С ним вступили в контакт страны Антанты, прислав в Новочеркасск своих официальных представителей.
Главные силы атамана Каледина группировались на Воронежском направлении. Их тыл обеспечивала из Новочеркасска и Ростова Добровольческая армия. Мелкие партизанские отряды донских добровольцев и несколько регулярных казачьих частей занимали Горлово-Макеевский район Донбасса, откуда они ранее вытеснили отряды Красной гвардии. Внутреннее состояние калединских частей, однако, исключало возможность широких активных действий.
К концу 1917 года Антонов-Овсеенко занял Донецкий бассейн. Отсюда он намеревался, действуя колоннами Сиверса и Саблина, уничтожить основные силы Каледина на Воронежском направлении. Но дальнейшее продвижение красных войск замедлилось как из-за сопротивления противника, так и в силу своеобразия начального периода Гражданской войны: боевые стычки сменялись переговорами и самовольными перемириями, которые заключали части обеих сторон друг с другом. В этих условиях активно действовала только колонна Р. Ф. Сиверса, но и она сильно уклонилась от намеченного направления, причём в ее частях, выделенных из старой армии, началось разложение. Калединцы воспрянули, собрали свои небольшие боеспособные резервы, короткими ударами осадили назад обе колонны Антонова-Овсеенко. Главная беда заключалась в том, что основная масса казачьих сил не проявляла готовности к борьбе, будучи дезориентированной активной большевистской агитацией. Чуть ли не единственной ударной военной силой Каледина оставался партизанский отряд, состоявший преимущественно из учащейся молодежи, сформированный есаулом (вскоре полковником) В. М. Чернецовым.
10 января 1918 года в станице Каменской был созван Съезд фронтового казачества, провозгласил себя верховной властью в Донской области, объявил о низложении атамана Каледина и избрал казачий Военно-революционный комитет (ВРК) во главе с подхорунжим Ф. Г. Подтелковым и 24-летним прапорщиком М. В. Кривошлыковым. Съезд также признал единственной законной властью в стране Совнарком во главе с Лениным. Прибыли представители Донского областного Военно-революционного комитета, созданного еще в октябре, а также такие деятели, как А. Френкель и С. Сырцов от Московского совета рабочих депутатов, А. Мандельштам и М. Янышев от ВЦИК. Им удалось склонить на свою сторону фронтовое казачество, что и привело к созданию казачьего Военно-революционного комитета. Новый ревком отражал преимущественно настроения середняцкого казачества; он не наладил взаимодействия с иногородними и рабочими, которые могли бы стать его реальной опорой, и даже отрицательно отнесся к их военной организации. Донские же части настолько разложились, что не желали драться ни на той, ни на другой стороне. Поэтому Каледину в середине января 1918 года опять удалось достигнуть со своими отрядами местного успеха, вытеснив силы Донревкома за пределы Донской области.
Небоеспособные донские части были заменены на белом фронте Добровольческой армией. Калединцы сумели затормозить наступление колонн Сиверса и Саблина. Но тут в Таганроге, в тылу белых войск, вспыхнуло восстание. Красные получили значительные подкрепления с Украины и из центральных губерний. 21 января ударная колонна Сиверса перешла в решительное наступление и установила связь с восставшими рабочими в Таганроге. Положение белых ухудшалось с каждым днем: казачьи эшелоны, пытавшиеся прорваться на Дон с бывшего фронта, разоружались большевиками в пути. С Кавказа грозила еще одна опасность: образовавшийся в Царицыне штаб красной Юго-восточной армии сосредоточивал в районе станицы Тихорецкой 39-ю пехотную дивизию старой армии, чтобы перерезать сообщение Дона с Кубанью, захватив Батайск.
На Дону установилось двоевластие, все чаще выливавшееся в вооруженные стычки на улицах Новочеркасска. Донские полки один за другим отказывались подчиняться Каледину, который, как утверждали злые языки, «ненавидит революцию до предела психической слепоты». В начавшейся Гражданской войне донцы пытались убедить себя в старой поговорке – «казачья хата с краю». При этом от генеральского триумвирата в Новочеркасске на них веяло ненавистным «царизмом».
Подтелков на переговорах между калединским правительством и казачьим Военно-революционным комитетом (ВРК) выдвинул ультиматум о сдаче власти:
– Войсковое правительство не добьется мира. Оно само разжигает гражданскую войну… Вы, атаман Каледин, обманываете казаков, говоря о независимости Дона. На самом деле вы дали убежище врагам русского народа и втягиваете в войну с Россией все казачество. Как и в 1905 году, вы хотите пролить казачью кровь за помещиков и богатеев… Смеетесь? Придет срок – плакать будете! Мы требуем передачи власти нам, представителям трудящегося народа, и удаления всех буржуев из Новочеркасска и Добровольческой армии с Дона!
Каледин, родившийся на простом донском хуторе и поднявшийся вместе с выходцами из народа – Корниловым и Алексеевым – против столичных «казаков», все еще мог смеяться над обвинениям в адрес «буржуев» и «богатеев». Но генерал не смог убедить разбушевавшегося подхорунжего (которого позже повесят образумившиеся казаки), что не может быть «независимости Дона» без войны с красной Россией. Он ждал вестей от полковника В. Чернецова.
Кумир донской молодежи Чернецов вел свой партизанский отряд на штурм большевистского гнезда в Каменской. И эти восемьсот офицеров, гимназистов, кадетов и студентов под командованием отважного полковника сумели разбить и разоружить несколько ревкомовских частей! Как только об этом донесли Каледину, он выдвинул казачьему ВРК свой ультиматум – немедленно самораспуститься.
Делегаты ВРК бросились в Каменскую, на которую уже наступал Чернецов. Под его ударами ВРК пришлось перебраться в Миллерово. Подтелков и Кривошлыков воззвали к «трудовому казачеству», но фронтовики не хотели драться ни за Каледина, ни за них. Тогда казачий ВРК признал власть ВЦИКа и Совнаркома, сплотившись с Донским областным ВРК. Это и решило судьбу Чернецова, а потом и Каледина.
В конце января войска 1-й Южной революционной армии под командованием Саблина, в авангарде которых шли казаки 10-го, 27-го и 44-го полков во главе с войсковым старшиной Голубовым – человеком, широко известным своим «разинством» и пристрастием к пьянству, – обрушились на чернецовцев. Многие из юных партизан лишь недавно научились стрелять; их отряд был разгромлен, а раненого Чернецова привели к Подтёлкову. Когда тот принялся оскорблять Каледина и дружину полковника, Чернецов ударил его по лицу. Разъярённые большевики тут же изрубили Чернецова шашками…
Генерал Деникин потом писал: «Со смертью Чернецова как-будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Всё окончательно развалилось».
Пока Чернецов сражался за Каменскую, Корнилов перебросил свои белогвардейские части на ростовское направление, где ситуация становилась критической. Однако и в Ростове призыв вступать в Добровольческую армию не встретил массового отклика. Вновь, как и в отряде Чернецова, на призыв откликнулись лишь юнкера, гимназисты, студенты – молодежь и подростки, обречённые разделить участь чернецовцев.
Со смертью полковника Василия Михайловича Чернецова из-под ног атамана ушла последняя опора. Каледин, наверное, первым из вождей антибольшевистского движения на Дону обнаружил, что проигрывает главную битву – битвы за умы. Если другие представители белых еще надеялись достичь цели через террор и принуждение, то атаман понимал: этот путь не принесет ничего, кроме новых массовых жертв.
28 января отряды красных заняли Таганрог и начали наступление на Ростов. Генерал Корнилов известил атамана Каледина о решении отвести Добровольческую армию на Кубань, поскольку в условиях стремительного наступления красных и при полном отсутствии поддержки со стороны донского казачества дальнейшее пребывание на Дону грозило армии неминуемой гибелью.
29 января генерал Каледин собрал в Атаманском дворце войсковое правительство, прочитал корниловскую телеграмму из Ростова и сообщил, что для защиты Донской области на фронте нашлось лишь 147 казачьих штыков. Он сказал:
– Положение безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено враждебно. Сил у нас нет, сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития. Предлагаю сложить мои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я слагаю.
Стали обсуждать, Каледин прервал:
– Господа, короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла!
После окончания последнего совещания этого правительства Алексей Максимович прошел в свои комнаты. Постоял у двери гостиной, в которой его жена разговаривала с гостьей. Молча ушел к себе. Сел за стол и написал предсмертное письмо генералу Алексееву:
«Казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своем вожде не казака по духу и происхождению, а слабого проводителя своих интересов и отходят от него. Так случилось со мной и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага…»
Донской казак Н. М. Мельников, соратник атамана Каледина, в своей книге «А. М. Каледин: герой Луцкого прорыва и Донской Атаман» описал это так:
«Рано утром 29 января 1918 года меня разбудили – пришел из Атаманского дворца вестовой: Войсковой Атаман приглашает членов Правительства во дворец на экстренное заседание. Собрались. <…> Ген. Назаров нарисовал совершенно безнадежную картину: противник в нескольких верстах от Новочеркасска; казаки драться не желают; молодежь изнемогает; Донское войско защищают немного больше 150 человек и две роты Добровольческой Армии. Алексей Максимович дополнил и в заключение прочитал полученную ночью от ген. Корнилова телеграмму, в которой сообщалось, что Добровольческая Армия решила в виду безнадежности положения на Дону уходить на Кубань. <…> Я уходил из кабинета одним из последних, и, прощаясь с Атаманом, сказал, что ему необходимо теперь же уехать из Новочеркасска. Атаман безнадежно махнул рукой. Я сказал что-то в этом смысле, что все еще впереди, что силы его еще понадобятся родине, на что он ответил: «Оставьте это мне», – и быстро протянул мне руку, чтобы прекратить этот разговор. Около двух часов дня мы ушли от Атамана, а через ½ часа его уже не стало…»
Генерал А. М. Каледин застрелился. Проигрыш решающего сражения, означавший потерю чести, для русских генералов императорской закалки был равносилен смерти.
В этой книге около сотни писем А. М. Каледина, адресованных его жене Марии Петровне и датированные периодом с 1 сентября 1915 года по 13 марта 1917 года. Алексей Максимович часто писал с войны любимой супруге, потому что видел в ней надежную подругу жизни, которой доверял самые сокровенные чувства и мысли. Его письма пересыпаны французскими словами, фразами для лучшего их восприятия уроженкой франкоязычного кантона Швейцарской Конфедерации Марией Гранжан, впитавшей в себя русский казачий быт. Они дневниково удачны для понимания натуры, мышления Каледина, неподдельно раскрывают его характер, который многим по сдержанному поведению и строгой внешности Алексея Максимовича казался непроницаемым. В своих письмах он выглядит типичным тогдашним русским офицером высшего армейского звена, дворянином.
Вот как, например, психологически, а то и шутливо осмысляет свои фронтовые будни генерал Каледин:
Вчера день прошел в ознакомлении с делами за мое отсутствие; сегодня я поехал в передовые линии, повидаться с Нач. дивизий и кое-что посмотреть. Был на одном из наблюдательных артиллерийских пунктов и австрийцы послали нам несколько шрапнелей и гранат; мне это не доставило никакого удовольствия и можешь себе представить, должно быть вследствие отвычки – прямо-таки это было неприятно. Положительно военному человеку не следует выходить надолго из сферы огня; я был очень недоволен и огорчен своими внутренними ощущениями.
Живу прежней жизнью; занят исключительно касающимся до боевой работы; отвлечения нет, ибо не с кем делиться тем, что переживаешь; виноват, конечно, мой характер. Иногда, когда невтерпеж, начинаю бранить все и вся. Прошлую ночь против одного из моих полков австр. выпустили газы, к счастью, не удушливые (т. е. не ядовитые) и не в большом числе; сильно действуют на глаза, вызывая слезотечение. После этого перешли в наступление (на небольшом участке), но людьми, успевшими надеть маски (часть бежала), были отбиты огнем. По-видимому, у них большого запаса газа нет. Принимаем меры предосторожности. Пускание газов облегчается тем, что в некоторых местах наши окопы пододвинулись к австр. на 100–50 шагов. Больше всего донимает грязь (не лично меня, конечно); в окопах вода и грязь буквально по колено. Глина хватает, как собака; на днях, идя ходом сообщения (канава для укрытого движения), я едва не растерял сапоги. – Читала ли ты в «Инвалиде» (перепечатано было и в других газетах) о мученической кончине крест. Веремчука; об этом, помнишь, я тебе писал из Сатиева! – Сегодня за обедом (с традиционным рождественским «гусем») заведующим столовой был в ход лист для письменного выражения, кто желает встречать Новый Год с шампанским (для охлаждения пыла добавлено – «это вызовет лишний расход до 10 р. с носа»). Я был сконфужен плачевным результатом Всероссийской проповеди трезвости: единогласный ответ «с шампанским», а многие энергично приписали «и с водкой, в неограниченном количестве».
Что у нас делается? Идет затяжной бой, судьба которого еще не решилась. Мой сосед справа встретил такие трудности (созданные первоначальными ошибками), что до сих пор не может выполнить своей задачи; из-за этого держат меня на месте, не смотря на мои протесты. Вот тебе общее, что могу сказать, не нарушая секрета. Вчера снаряд ударил в землянку одного из Командиров полков, сначала думали, что и К-р и его Адъютант погибли; но когда их откопали, оказалось, что оба отделались легкими контузиями. – Бедный Ник. Ив.! Передай мои сожаления всей семье Яновых и Марии Степ. Чем более приближаешься к старости, тем известия о смерти знакомых и близких становятся, увы, обычными и частыми вестями; пока, дорогая моя, наши знакомые не получат таких же вестей и про нас с тобой, чтобы через несколько дней забыть об этом.
В день Нового Года у соседа справа была атака и опять без успеха. Дурное начало года. Затем у нас была подготовка к общей атаке с соседом; состоялась она 6 января и, тоже из-за соседа, окончилась вничью; австрийцы вели сильные контратаки против каждой из дивизий моего корпуса, но получили надлежащий отпор. Душа моя не спокойна и болит по-прежнему. Сегодня мне показали вырезку из газеты о капитуляции Черногории. Еще одна несчастная страна, принесенная в жертву колоссальными нелепостями стратегии союза и черствым эгоизмом «дружественных» наций. Впрочем, об этих вещах лучше не говорить во избежание бесполезных волнений и нервного расстройства.
Генерал Каледин чётко воспринимал настроение российского общества, а потом его трагический исход на Февральской революции:
К стыду нашему, в обществе господствует чрезвычайное легкомыслие в отношении переживаемого нами периода. Эта общая погоня за наживой, не стесняясь средствами, распущенность нравов, оргии и наряды – скверные признаки, и знаменуют ничтожество и отсутствие глубокого патриотизма в обществе, в так называемой интеллигенции. Подлое время. Общество не хочет знать, что оно танцует, быть может, на краю пропасти…
Затем все события в последние дни повернулись так, что не дают надежды на спокойствие в армии и стране. Дай Бог, чтобы я в этом ошибся, и новое правительство, которому сочувствую всецело, вывело Россию из тяжелого положения, созданного захватом исключительного влияния на дела крайними партиями. До вчерашнего дня у меня в армии и тылу было все спокойно. На сегодня назначена была присяга, и все штабные учреждения были собраны на площади, где обыкновенно происходит смотр. Все прошло гладко; я произнес небольшую речь. Затем около 11 ч. мне передали, будто толпа солдат ворвалась в Комендантское Управление и арестовала коменданта (городского, генерала). Балаболка Палибин, несмотря на отданные ему приказания, ничем не распорядился и не принял должных мер. Послав ему по телефону внушение, я со Скачковым пошел в Комендантское, где оказалось, что толпа уже разошлась, не сделав ничего дурного. Под влиянием агитаторов требовали только освобождения заключенных и собирались арестовать коменданта. Сделав внушение коменданту за ротозейство, вернулся к себе. На улице народу было немного более обыкновенного: много солдат, офицеров и сестер, разукрашенных красными лентами. Затем, после завтрака около 4 ч. мне сказали, что явилась большая толпа на квартиру Ставицкого, арестовала его и полковника Маркова (его помощн.) и увела их, по-видимому, в Комендантское. Кроме того, получил сведение, что на улицах собираются большие сборища. Балаболка опять ничего не сделал. Я решил идти сам; взял Скачкова и Бобр. и на углу сада, только что выйдя из Штаба, встретили огромную смешанную толпу с флагами; за толпой вдали виделся ряд автомобилей – грузовиков, битком набитые солдатней с флагами. Остановил толпу и несколько минут говорил с ними, приказав расходиться, а затем пошел дальше в Комендантское; вся толпа (встречала меня хорошо и кричала мне ура) повернула за мной. Далее по пути старался разогнать по местам грузовики и солдатню. У Комендантского стояла огромная толпа, запрудившая всю улицу; окна обоих этажей раскрыты настежь и заполнены солдатней; перед входом на стуле стоял какой-то солдат и держал к толпе речь; протискиваясь вперед, я слышал выкрики: «согласны ли, товарищи, их освободить»?! Проникая к этому оратору, я видел, как он быстро соскочил со своей кафедры и смешался с толпой. Овладев центром, я прогнал сейчас же всех с подъезда и с окон; потом вошел в Коменд., где застал каких-то штатских депутатов, объяснивших мне, что у них здесь назначена сходка. Я растолковал, что здесь не место и просил их удалиться; затем прошел к Ставиц. и Маркову, бывших, к счастью, в полном здоровье, приказал их освободить и выйти тогда, когда я удалю толпу. Затем спустился вниз на улицу и после получасовых усилий, разговоров разредил толпу и пошел домой; толпа пошла за мной; чтобы не стеснять движение главной улицы (Комендантское на главной улице, где трамвай), свернул в боковую и, доведя толпу до Штаба, скомандовал «правое плечо», а сам вернулся к себе. Конечно, с моим уходом шатание по улицам не прекратилось и сейчас (теперь без ¼ 7) слышу отчаянные крики ура. Боюсь, как бы с темнотой не добралась до винных складов. Положительно не на кого мне опереться…
Современный историк из Ростова-на-Дону С. А. Кислицын справедливо замечает:
«Эпистолярное наследие генерала свидетельствует о нём как об элитарном офицере европейского типа: мужественного, некурящего, непьющего, не сквернословящего, молчаливого и даже угрюмого, по-немецки скрупулезного и педантичного, ценителя французской литературы, при этом всю свою жизнь посвятившего исполнению воинского долга перед Российской империей. <…> Блестящий офицер Генерального штаба империи, талантливый полководец, генерал от кавалерии А. М. Каледин, несмотря на свое казачье происхождение и службу в казачьих частях в начале карьеры, после избрания в 1917 году атаманом Войска Донского не стал ни казачьим идеологом, ни казачьим полководцем, ни казачьим вождём. А. М. Каледин… в этнополитическом смысле этого понятия не видел военного и политического будущего старого казачества в новых условиях».
Действительно, за три года пребывания на фронтах Первой мировой войны генерал-казак Каледин в письмах жене никогда не касался ни только казачьей, но и вообще казачье-фронтовой тематики. При этом генерал Каледин очень подробно описывал ход военных действий, детали конкретных сражений и даже психологическое состояние всей императорской армии. Такой русскостью отличалось большинство кадровых офицеров-казаков высшего звена. Казачья элита, ее генералитет были органично вписаны в российское общество. На Гражданской войне потом эти командиры верно служили заветам императорской России, в которой они заслуженно взошли на армейский олимп. Однако даже такие доблестные патриоты не смогли противостоять агрессивно настроенной интернациональной части России, пошедшей за большевиками.
В калединских письмах часто упоминаются Карповы, у которых М. П. Каледина в Новочеркасске снимала квартиру около Донской духовной семинарии на Платовском проспекте. Дворянин Владимир Ананьевич Карпов (1873–1942) в 1914–1916 годах полковником служил в адъютантах штаба войскового наказного атамана в Новочеркасске. С 1916 года он директор-казначей приюта глухонемых детей. В 1918 году Карпов вступил в белую Донскую армию, произведен в генерал-майоры, был генералом для поручений при Донском атамане. Жена Мария Степановна Карпова (1897–1950) была дочерью статского советника С. П. Янова, который с 1899 года являлся помощником председателя Областного приказа общественного призрения и непременным членом Комитета Донского попечительства о бедных. В эмиграции они жили во Франции, у Карповых было двое детей.
Развитие событий на Дону – почти отсутствие поддержки белых казачеством, усиливающееся давление превосходящих сил красных, поражение наиболее боеспособного казачьего отряда полковника Чернецова, самоубийство атамана Каледина – вынудило Добровольческую армию оставить Дон и выдвинуться в Кубанский край для создания там базы дальнейшей борьбы с большевиками. 9 (22) февраля 1918 года Добровольческая армия выступила в Первый Кубанский поход, прозванный «Ледяным».
12 (25) февраля части красных казаков войскового старшины Н. М. Голубова заняли Новочеркасск, где в это время проходило заседание Донского войскового Круга во главе с новым атаманом генералом А. М. Назаровым. Он с ноября был начальником Таганрогского гарнизона калединцев, с середины декабря являлся Походным атаманом Донского казачьего войска. После самоубийства Каледина Большой войсковой круг на следующий день избрал генерала Назарова Войсковым атаманом. Он отказался покинуть Новочеркасск с белым отрядом Походного атамана генерала П. Х. Попова, который ушёл Степным походом в Сальские степи. У Попова начальником штаба был полковник В. И. Сидорин и добровольно собралось 1727 казаков.
Ворвавшийся на заседание Войскового Круга в Новочеркасске Голубов арестовал А. М. Назарова с депутатами. На следующий день в город прибыли отряды красной гвардии с комиссарами и начали избиение офицеров и интеллигенции. Такого резкого поворота событий новочеркасские казаки не ожидали и стали восставать со стрельбой. В ответ красные расстреляли атамана Назарова и шестерых его офицеров.
10 (23) марта 1918 года Донской областной Военно-революционный комитет провозгласил на территории Области Войска Донского «самостоятельную Донскую советскую республику в кровном союзе с Российской Советской Республикой». Во главе встал военным комиссаром Ф. Г. Подтёлков.
Уже с конца марта в ряде донских станиц вспыхивают казачьи восстания. После нескольких недель боев восставшие казаки свергли советскую власть в Новочеркасске, 21 апреля (4 мая) большевики отступили из Ростова-на-Дону. Казаки выбили из Области Войска Донского красногвардейцев. На основе повстанческих частей и отряда генерала П. Х. Попова, вернувшегося из Степного похода, началось создание белой Донской армии. 16 мая 1918 года Круг спасения Дона избрал генерала П. Н. Краснова атаманом Донского казачества. Он отменил законы Временного правительства и декреты Советской власти и начал борьбу с большевиками во главе Донской армии в союзе с Добровольческой армией главкома генерала А. И. Деникина.
На территориях белых в честь атамана А. М. Каледина были названы город, бронепоезд, а также различные улицы, учебные заведения и воинские части. Генералу посвящали стихи и песни, в эмиграции его имя носили созданные в зарубежье казачьи станицы.
Признав поражение, Алексей Максимович не смог принять его. В своем последнем письме генералу М. В. Алексееву атаман Каледин перед выстрелом себе в сердце помимо всего прочего написал:
«Мне дороги интересы казачества, и я Вас прошу щадить его и отказаться от мысли разбить большевиков по всей России. Казачеству необходимы вольность и спокойствие; избавьте Тихий Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков».
1[1]
30 дек. 1912 г.
Chou cherie[2]. Пишу тебе вечером 12-го дня моего приезда в Проскуров. Начну с начала. Вчера без приключений прибыл в Проскуров; на вокзал, оказывается, выслали за мной экипаж от Уланского полка, что кроме огорчений ничего мне не принесло, т. к. пришлось дать кучеру 1 р. вместо полтинника извозчику. Хорошо еще, что в моем портмоне оставалось еще несколько рублей; иначе пришлось бы с места объявить себя банкротом. В гостинице отвели очень хороший номер, куда через час по моем приезде прибыли оба К-ра бригад, К-ры Уланск. п. и казач. артилл. дивизиона и Кулжинский (Нач. Штаба). Условившись с ними относительно следующего дня, я отпустил их, а к 6 ч. вечера пошел в Штаб, где за различными делами просидел до 10 ч., а потом вернулся к себе. Сегодня с 9 утра смотрел казаков, лошадей и размещение артилл. дивизиона, а затем сделал некоторые визиты (10 всего, только старшим военным чинам). Закончил около 6 ч. Из дам познакомился только с одной (если не считать М-me Кумсковой, знакомой уже по Новочеркасску) – с женой генерала Кузьмина-Караваева; она производит очень приятное впечатление, очень любезна; довольна, что попала в Проскуров, где большое общество; у них сын – юнкер Никол. учил.; кончает в этом году курс и выходит в Белгородский полк. С квартирой им повезло, т. к. удалось занять очень хорошую, со всеми удобствами. – Другие визиты не представляли ничего интересного, т. к. остальные только холостые или живущие на холостом положении, как напр. Бенуа. – Остаток сегодняшнего дня провожу у себя в номере за этим письмом. Да, успел еще сбегать посмотреть здесь поблизости одну квартиру, про которую писал Кулжинский; в ней 8 комнат; гостиная и столовая несуразно длинные – по 13 ½ арш. при 7–8 в ширину и сравнительно низкий потолок, вода для кухни накачивается в бак на кухне; теплый ватерклозет устраивается; ванны нет; электричество проведено, но оборудования (т. е. лампочек и т. п.) нет; цена 1000 руб., платить можно помесячно, контракт на 1 г. 4 мес. (чтобы начать период с 1 мая); конюшня, ледник, сарай для дров, прачечная. Я сказал хозяину условия, чтобы было его электрическое оборудование и чтобы летом (теперь трудно работать) он устроил ванну (комната для этого есть). Обещал дать ему ответ через несколько дней. Мне квартира несимпатична, т. к. после наших маленьких комнат она мне кажется невеселой и несуразной; в ней теперь идет ремонт (красят полы); печей – 4, кроме кухни; топят углем; квартира, как уверяет фактор, очень теплая и совершенно сухая, что, по-видимому, здесь редкость; крупные вещи придется втаскивать через балкон во дворе, т. к. парадная лестница узкая, низкая и крутая. Боюсь, как бы все-таки не пришлось взять этой квартиры, т. к. квартир подходящих, как все говорят, нет; вдобавок цены на них бешеные, благодаря постройке новой жел. дороги, управление которой будет в Проскурове. В воскресенье буду еще смотреть квартиры, какие укажет фактор. Относительно дома Мейер, про котор. говорила Е. И. Байер, фактор категорически, что она совсем неподходящая; в крайности все-таки я туда заеду и, кстати, передам письмо.
Chou cherie. Продолжаю письмо в воскресенье вечером. Вчера день провел так: с 9 утра до 2 ч. дня был в Уланском полку, смотрел помещения, людей и лошадей; помещения отличные, остальное – неважно. К 3 ч. приглашен был обедать у Альфтана (К-р пехот, бригады, мой товарищ по академии, бывший Дагестанский Губернатор); кроме меня были еще Бенуа и Франковский (К-р улан). Альфтан женат, 2 детей (старшему 2 года) и квартирный вопрос разрешил тем, что купил собственный дом. Квартира очень хороша и богато обставлена. Он в высшей степени симпатичный и порядочный человек; она – любительница поболтать и посудачить, тоже симпатичная. От Альфтана (обед был очень хорош и прекрасно сервирован) зашел по пути в Штаб, а затем около 7 ч. вечера вернулся домой. За это время Гоменко по моему приказанию перебрался в другой номер, этажом выше и рублем подешевле. Остаток вечера посвятил ознакомлению с бывшими приказами по дивизии. Получил тогда же письмо от тебя, где ты спрашиваешь, что тебе делать с полученными пакетами; – передай их в полк, если они адресованы К-ру бригады, а не Г. М. Каледину, и чтобы там вскрывали. Кстати, я распоряжусь, чтобы предложение на перевозку тебя и груза переслали в Изюмский полк для выдачи тебе. Сегодня, в воскресенье, поехал утром с фактором смотреть квартиры и не нашел решительно ничего подходящего. Эти проклятые инженеры позаняли все квартиры, причем цену сразу подняли с 400 на 600, а с 600–700 до 1000–1200. Летом, быть может, освободятся квартиры, если постройка дороги закончится; но сказать об этом что-либо положительное трудно; фактор привез меня на одну квартиру, где инженер предполагал раньше очистить ее в мае, но теперь жена его заявила, что они останутся дольше. Конечно, с 1 мая (срок для условий здесь) освободятся, вероятно, квартиры, но рассчитывать на то, что найдешь вполне подходящую и по удобствам, и по цене, рискованно. Таким образом, нам предстоит решить вопрос: переезжать ли теперь на то, что представляется в настоящее время, или же отложить до 1 мая, когда уже, безусловно, нужно запастись квартирой. В настоящее время квартира, подходящая для нас, только одна, именно та, про которую я тебе писал выше. Сегодня я был в ней вторично, и она мне показалась гораздо лучше, чем раньше. План ее тебе посылаю; Гоменко был в ней и может еще дополнить словами, что тебе потребуется. Сегодня я окончательно уговорился с хозяином (симпатичный, интеллигент, молодой еврей; его очень хвалят, как хорошего, не мелочного человека). Условия такие: годовая плата – 900 руб.; контракт с 15 января до 1 мая 1914 г.; если по служебным причинам должен буду уехать из Проскурова ранее срока, то зимой плачу за 3 месяца, а летом ничего; летом он должен сделать водопровод и устроить ванну; электрическое оборудование его; теплый ватерклозет уже устроен. По-моему, квартиру нужно брать, т. к. по общим отзывам она теплая, а главное сухая, что в Проскурове редкость. Нашим жидам, если они будут претендовать, ты еще заплати за ½ месяца, до 1 апреля; этого за глаза довольно, и они должны быть благодарны, т. к. условие, по-моему, юридически не существует. Ты получишь это письмо 1 января; прочти, подумай и телеграфируй мне в тот же день только одно слово – «бери» или «не бери», так как 2-го января часа в 3 дня я уеду на несколько дней в Волочиск; а ответ хозяину мне нужно дать 2-го, утром.
Поздравляю тебя, cherie[3], с Новым Годом; дай Бог, чтобы он нам принес здоровье и успех в нашей новой жизни на новом месте. Кланяйся всем знакомым. Я получил здесь поздравительную открытку от Краснокутского. Относительно квартирного оклада уже давно возбуждено ходатайство о повышении его для Проскурова, но когда это осуществится – неизвестно.
Газетные известия о политике довольно пессимистичны; я сожалею, что не приехал сюда еще раньше, так как многое предположено делать противно тому, что мне хотелось бы. Сегодня получил повестку на деньги. Ну, au revoir. T’embrasse bien fort. Ton Alexis[4].
Рекомендую брать квартиру и начать немедленно укладываться.
Новый год я буду встречать у улан, куда меня пригласили. Взял денщика; он поляк; служил лакеем у помещика; его очень рекомендовал командир полка; на службе он уже 2 года; но этим не смущайся, т. к. для меня всегда подготовят хорошего человека. – До твоего приезда, если соберешься теперь, решил жить в гостинице (№ – 2 р.]. Очень может быть, что не буду иметь времени приехать в Луцк, т. к. пока еще ничего не сделано главного, о чем сердце болит, а между тем нужно ехать по полкам.
2
№ 25
1 сентября 1915 г.
Chou cherie. Получил письмо Васи из Вольмара (от 8 авг.), ничего нового против того, что ты мне уже передавала; он, вероятно, одновременно писал и тебе и мне, причем твое письмо дошло гораздо скорее. Дневник, который веду, имеет свои невыгодные стороны в отношении нашей переписки: я теперь положительно забываю, что я тебе писал в прошлом письме, и мне кажется, что тебе уже все написано. Должен каждый раз тщательно просматривать свои заметки в дневнике и сравнивать с датой последнего письма тебе, чтобы сообразить. Впрочем, из дневника для тебя мало что можно извлечь, т. к. в нем помещаю исключительно воен. события, о которых пока писать нельзя. – Сегодня послал тебе переводом 700 руб. Не забудь положить Собираеву на книжку 5 р., т. к. я даю ему теперь только 1 р. Он здоров, так же как и Белянкин; лошади тоже; Наивный страшно растолстел, Сольмиоль тоже несколько поправился. – У нас продолжаются бои, хотя и не в очень живом темпе; деремся понемногу, а от времени до времени, собравшись с духом, покрупнее. Последние дни стоит отличная погода; тепло и солнце; сегодня к вечеру опять показались тучки, и нога моя дает показания на туман или дождь. Сижу больше дома, т. к. материала для чтения очень много во всевозможных донесениях и сообщениях и снизу и сверху. В последние дни мало читаю из посторонних (т. е. не военных) книг, стараюсь быть в свободное время больше на воздухе; от времени до времени езжу в автомобиле в какой-либо из пунктов расположения корпуса; изредка – верхом. Урывками читаю «Voyage en Jtalie» Тэна; очень содержательная и интересная вещь. Я тебе уже писал, что у меня был вчера полк. Попов, с которым мы в Радзивиллове жили рядом (помнишь его супругу очаровательную); он командует 49 полком, котор. вместе с 53 составляет бригаду. Командует теперь этой бригадой барон Жирар де Сукантон (он предупредил, чтобы нижн. чинов учили называть только первую часть его фамилии), с котор. я был на парфорсных охотах. Пономарев получил Оренбургскую каз. див. вместо заболевшего Михеева (кажется, уйдет совсем со службы). Попов меня спросил, не получит ли их бригаду Вася; это сомнительно, т. к. все такие назначения делаются в своих армиях. Ну, на сегодня довольно. Извиняюсь, cherie, за 2 страницы, но лучше чаще, хотя и немного, а теперь уже пора спать. – Да, если это письмо придет тогда, когда ты еще не отправишь мне теплых вещей, не забудь положить мне перчатки, которые я забыл на станции Харцызск; они мне пригодятся. Не забывай в своих письмах упоминать номера полученных тобой моих писем. Au revoir, cherie.
T’embrasse tendrement[5]. Ton Alexis. Низко кланяюсь всей фамилии Карповых.
3
№ 26
5 сентября 1915 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 8 от 26 авг. Почти во всех письмах ты жалуешься на неполучение от меня новостей. Я пишу тебе довольно регулярно, раза два в неделю, как ты можешь видеть по датам моих писем. Иногда несколько затягиваю, но очень редко, по недосугу, а чаще, как ты и думаешь, по дурному расположению духа. – В настоящее время мы наступаем и сильно прижали хвост австрийцам. Когда ты получишь это письмо, тебе уже будет об этом известно из офиц. сообщений; может быть, мы уже займем обратно Луцк (лично я в него не попаду, так как район моего корпуса южнее). Не знаю, удастся ли нам разгромить окончательно австрийцев на переправах через Стырь и Икву; для этого есть большие шансы в том благоприятном положении, в которое поставлены теперь правофланговые корпуса; фланг и тыл австрийцев сильно охвачен. – Жизнь идет по-прежнему; больше приходится сидеть на месте в Штабе, чем быть в поле и может быть от этого частью и происходит мое дурное настроение. Очень огорчают наши дела на…
4
№ 27
6 сентября 1915 г.
Chou cherie. Сейчас получил твой № 10; № 9-го не получал. Вчера утром отправил тебе мой № 26, а вечером получил твой № 1, от 13 авг. Я с удовольствием прочитал все подробности твоего пребывания в Киеве и возвращения. Пока, следовательно, не дошло два твоих письма 4-ое (кажется) и 9-ое. Но, надеюсь, придут, хотя и с опозданием. Мои письма доходят очень медленно, я приписываю кавардаку в нашем тылу вследствие овладевшей всем тылом паники. Чтобы восстановить корреспонденцию и дать тебе знать, сегодня напишу перевод на 1 руб. тебе и на обороте сообщу о своих письмах. Как я тебе уже говорил, пишу я довольно регулярно, дня через три-четыре; но иногда этот интервал вследствие особых событий растягивается до недели. Так было, например, между 14 и 20 авг., когда пришлось пережить очень тревожное время при наступлении австр. и нашем отходе за Стырь. Знаю, что ты беспокоишься, и все-таки не могу побороть своей скверной натуры, чтобы чаще тебя извещать. Конечно, всегда можно найти время, чтобы написать несколько строк, но когда я чем-нибудь очень озабочен, мне очень трудно писать до выяснения кризиса. Надеюсь, что теперь наш тыл наладится, и письма будут доходить аккуратнее. Не забывай, пожалуйста, писать мне №№ моих писем и неполученные №№. – За эти дни мы изрядно отколотили австр. и сегодня вечером, вероятно, займем Луцк; Дубно уже заняли. Жалко все-таки, что им удалось относительно благополучно удрать за Стырь (а бежали они весьма поспешно, ибо сегодня в одной деревне один из моих полков захватил котлы с вложенными в них продуктами). Оказывается, по опросу пленных, что у них уже дня 4 тому назад был отдан приказ об отходе; все это время они убирали за Стырь свой тыл. Вообще на нашем фронте (против Галиции) везде успех и если придется осаживать, то разве только вследствие положения на Западном фронте; пока же мы об этом не думаем. Ты знаешь, Альфтан снова получил корпус, на Западном фронте; кажется 3-ий. Кап. Бируля (помнишь его жену в Киеве, приятельницу М-me Альфт.) на днях застрелился; в последнее время стал страдать манией преследования; при вскрытии нашли в мозгу какой-то… – Пишу тебе отвратительным пером, постоянно застревающим в бумаге; са m’agace[6]. Вчера весь день отчаянный ветер. Вечером мы (Штаб) переехали в другую стоянку, вслед за передвигающимися частями корпуса. Переехали в тот же дом (Богуша), о котором я тебе писал. Он был в передовой линии и занимался частями моего корпуса; австр. обстреливали и два тяжелых снаряда попали в дом, развалили всю стену в одной из комнат, а газами вынесло несколько дверей; все окна фасада, обращенного к австр., большей частью выбиты. Когда мы приехали, по всему дому гулял сильнейший ветер, и было дьявольски холодно. Сегодня мы кое-как приспособились; чиним двери, и залепливаем окна бумагой и завешиваем брезентами. К сожалению, в доме центр. отопление, а все машины испорчены. Мы ворчим и бранимся на это распоряжение об увозке машин, медных частей и т. п. Благодаря этому везде испорчены все жизненные приспособления, как отопление, W.K, и т. п., да вдобавок в дверях вывернуты дверные ручки. В комнате рядом с моей есть камин, где мы греемся. Сегодня сильнейший ветер, дождь и собачий холод. Надеемся еще на лучшие дни. Управляющий домом встретил нас радостно и рассказывал о пережитых им треволнениях. Когда первый снаряд разорвался в комнате, пробив стену, он зажег гардероб; управляющий бросился тушить с ведром воды, но в это время ударил другой снаряд, и газами его сбило с ног и контузило; потерял голос и плохо слышит на одно ухо; восторгается действиями нашей артиллерии, очень метко обстреливавшей австр. окопы; в конце концов, он не вытерпел (когда-то он был вахмистром) и сам стал стрелять из наших окопов (были вырыты в парке).
Ну, au revoir, cherie. T’embrasse très tendrement. Ton Alexis.
Низкий поклон всей фамилии Карповых.
5
№ 28
9 сентября 1915 г.
Chou cherie. Получил сегодня твой № 11; 3-го и 9-го до сих пор нет. Второй день как, наконец, перестал дождь, и сделалось немного теплее, ибо и ветер стих; но все-таки холодновато. Мы торжествуем: удалось наладить наше центральное отопление и теперь все повеселели. Вчера по случаю праздника (Рождества Богородицы) служили молебен в деревенской церкви: она прилегает к усадьбе, которую мы занимаем. Во время бывших боев одна граната попала в верхнюю часть свода церкви, разорвалась и осыпала осколками внутренность. Оригинально, что в каплицу (католич.) в парке тоже попал один снаряд, тоже разорвавшийся внутри. Вообще церкви очень часто служат предметом цели для артиллерии, т. к. подозревают, что на них устраивают наблюдательные пункты. – На днях от Невадовского (инсп. артиллер. корпуса) слышал кое-что о Пневском; он жил в Вильно в его доме, и Пневск. каждый год набавлял ему на квартиру и, вдобавок, в то время, когда он был в отпуску, т. е. когда лишен был возможности переменить квартиру. Муж Кати (кажется так) убит в этой войне; у нее двое или трое детей, но все очень болезненные. – Все эти дни сижу дома и, может быть, поэтому удивительное однообразие дней; время идет быстро, а впечатлений мало; живешь, конечно, впечатлениями телефонных и телеграфных сообщений. Части севернее меня уже два дня, как танцуют перед Луцком, где засели австр. и не желают (по крайней мере, до сих пор) уходить дальше. Прошлую ночь у меня Днепровцы переправились на левый берег Стыри, внезапно напали на австр. и взяли 1400 пленн. и 3 пулемета; еще раньше, при движении к Стыри, мой корпус взял еще тысяч до двух. – Кажется, теперь паника в тылу несколько утихла, и в Киеве публика немного успокоилась. – Собираев тоже получил твое письмо и пришел меня спрашивать, когда нужно выписывать полушубок. – Сейчас получил донесение от Нач. 19 пех. див. о подвиге одного из н. чинов Кубанского пех. полка; подвиг этот изложен очень подробно; сообщу тебе его сущность. Разведчикам удалось незаметно для австр. переправиться на лодках на левый берег Стыри; им на подкрепление послали роту; но когда ее стали перевозить, то австр. заняли деревню недалеко от переправы и начали бить переправляющихся; особенно доставалось перевощикам, т. е. кто работал веслом (перевозимые ложились на дно); переправа прекратилась. Тогда к К-ру бат. подошел Нагорный (фамилия н. ч.) и заявил, что он будет перевозить до тех пор, пока не перевезет всю свою роту; когда ему заметили, что дело очень опасное, он хладнокровно ответил: «авось удастся; нужно же выручить разведчиков, а то их либо захватят, либо перебьют». Он стал перевозить, все время стоя в лодке; за переправу было убито и ранено из роты 12 чел., но он остался цел. Посылаю ему Георг. крест. Это один из многих примеров. Вообще на войне в отношении поведения в бою, как отдельных людей, так и целых частей, удивительные контрасты: наряду с замечательным бесстрашием и самопожертвованием случаи самого позорного поведения; что странно, это то и другое повторяется иногда с одной и той же частью; поведение очень часто является результатом случайных причин.
Ну, пока до свиданья, cherie. Будь здорова. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Было бы очень досадно, если пропадут мои письма; в некоторых из них я писал о нашем положении и не желал бы, чтобы они попали в чужие руки. Напиши, какие №№ ты не получишь. – Поклон всей фамилии Карповых и добрым знакомым.
6
№ 29
12 сентября 1915 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 13, от 5 сент.; 12-го нет, так же как и 4-го; 9-ый получил третьего дня. В ночь с 9 на 10 сент. наши войска овладели Луцком (мои в этой атаке не участвовали). К сожалению, атакой запоздали на 2 дня, и результаты получились совсем не те, которых можно было бы добиться раньше. Тем не менее, это все-таки был успех. Вчера мы было двинулись вперед, вели целый день бой, потеснили австрийцев; но ночью отошли по приказанию на старые позиции. Сегодня вновь отодвигаемся назад для «перегруппировки». Пишу тебе, cherie, для того только, чтобы не оставлять тебя долго без писем; я совсем здоров, но положительно в настоящий момент не могу тебе написать сколько-нибудь подробного письма, ибо не могу по недостатку времени и по расположению. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Поклон всей фамилии Карповых.
7
№ 30
16 сентября 1915 г.
Chou cherie. За эти дни получил твои 14 и 15-ое; кроме того, письмо Мили и два деловых: от М-me Трингам и Токай Швили. Мар. Александр. просит о том, чтобы я представил ее покойного мужа в генералы; это уже давно сделано, и я сейчас же послал телегр. в Штаб 12 кав. дивизии; мне ответили, что представление послано в Штаб 8 армии. Я запросил армию и, когда получу ответ, напишу ей. Что касается до Нины Александр., то она, после обычных комплиментов и расшаркиваний по моему адресу, просит взять в Штаб корпуса ее сына из 53-го полка; я очень рад, что полк этот теперь не у меня в корпусе и могу ответить невозможностью; но дело в том, что теперь совершенно недопустимо прикомандировывать кого бы то ни было из строя к Штабу; наоборот, все штабные должности замещаются по возможности (где род службы дозволяет) офицерами, неспособными нести службу в строю. – Мне Н. А. не сообщила своего адреса; пожалуйста, если он тебе известен, напиши ей и скажи, что ее просьба невыполнима по всем обстоятельствам. Сегодня получил твои 3 посылки; дошли в полной исправности. Большое спасибо, cherie, за все. Но должен попенять: ты совсем не осмотрела полушубка, и мех внутри него был разорван (на спине и в рукавах), так и остался; в Н. Черкасске, конечно, было удобнее и лучше это сделать, чем здесь, где единственным мастером у меня – Собираев. – Живу на прежней квартире. Последние дни у нас стоит чудная осенняя погода; сегодня стоит настолько мягкая, теплая погода, что мне вспомнились наши дни в Гаграх. Не знаю, как ты, а я частенько в мечтах вспоминаю чудные осенние гагринские дни, и вся картина Гагр мне так рельефно представляется, как будто я был там на днях. – Если Бог даст, доживем до конца войны, осень непременно будем проводить в Гаграх. Вообще в старости меня все больше тянет к теплу и солнцу, особенно после нажитых приступов ишиаса. – Опять переживаем промежуток между двумя драками: одна прошла, а другая назревает; пока перестреливаемся, что касается моего фронта; севернее меня дерутся, но бой еще развивается. Совсем не читаю газет и не потому, чтобы их не было; ближние интересы все поглощают. Хочу снова возобновить массаж ноги, и вызвал к себе фельдшера, который меня раньше массировал; нога дает себя чувствовать при переменах погоды и после поездок верхом, так же как и при усиленном пешем моционе. – Вообще же чувствую себя очень хорошо. – Вспомнил твой совет относительно своего дневника и заглянул в него; увы, если бы даже я отмечал карандашом последние даты, то ничего из него для тебя извлечь не мог бы, ибо он касается исключительно военных распоряжений и действий. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Mercie[7] еще раз за все тобой присланное; у меня теперь, кажется, чуть ли не 5 флаконов одеколона; вообще я отлично снаряжен во всех отношениях.
Низкий поклон всей фамилии Карповых. Неро и Каро треплю за шиворот. Я ничего не понимаю, что ты говоришь на счет 5 р. и 7 к. (?); я даю Собираеву каждое 1-ое число по 1 р. и считаю, что ты кладешь на его книжку 5 р.; больше ничего. Кстати, ты знаешь, его фамилия не Собираев, а Ксобирай.
8
№ 31
20 сентября 1915 г.
Chou cherie. Сегодня я тебе послал переводом 385 р. – остаток моего жалованья, считая вычет в твою пользу. Себе я оставил 4 руб., думаю, что это не слишком много. Вообще в отношении денег, я очень рад, что военное время не изменило обычаев моей мирной жизни, и мне не приходится беспокоиться о надежном месте для состоящих у меня на руках капиталов. Для того, чтобы ощущать удовольствие иметь деньги, нужно жить в совершенно других условиях и местах. Впрочем, боюсь, что от долгой отвычки даже очутившись теперь в таких местах, я был бы, вероятно, в некотором затруднении расходовать. – Я уже тебе писал, что три твои посылки получил в полной исправности. Твое последнее письмо – № 16. Ты уже претендуешь, что, несмотря на малый формат новой почтовой бумаги, я не заполняю всех 4-х страниц. Ты не права. Если будем сравнивать, должен тебе сказать, что твои каракули гораздо более разбрасываются по бумаге, чем мой сжатый почерк. Потом, русский язык труднее французского; добавь, мой язык несравненно тяжелее поворачивается, чем твой. Поэтому всякие претензии – в сторону. Должен тебе сказать, что у меня страшная пустота. Сидим на одном и том же месте уже более 2-х недель. Конечно, с внешней стороны мы обставлены отлично: прекрасное помещение и отличный стол. Но сиденье надоедает. Погода у нас чудная. Я не помню такой погоды в этих краях: ясная, солнечная и теплая. Осенние тоны в деревне очень красивы. Живу довольно замкнуто, по своему внутреннему миру; впрочем, к этому я привык. – На днях ко мне в Штаб приехал архиеп. Евлогий (бывший Холмский, известен по Думе); он теперь на Волыни; приехал посетить войска и благословить их. Он производит очень симпатичное впечатление. Из моего корпуса, к сожалению, я не мог указать ему ни одной части, куда можно было бы проехать, т. к. все были под обстрелом. Поехал к одному из полков соседнего корпуса и потом хотел проехать к одному из моих батальонов в резерве, но автомобиль не мог пройти. – В официальных сообщениях ты, вероятно, обратила внимание на случай в одном из кавалер. полков на Стыри: офицер и 2 ниж. чина, оставленные на поле сражения, были после найдены мертвыми с выколотыми глазами, выбитыми зубами и вообще с признаками издевательств, быть может даже еще над живыми. Это было в Изюмском полку; фамилию офицера я еще не знаю и надеюсь, что это не из наших знакомых. Из 12-ой кав. дивизии сведений не имею; говорят, будто в К-ры Ахтырск. п. представлен Елчанинов (Гога); Чекатовский тоже представлен в кандидаты на полк. О Кулжинском меня запрашивало Глав. Управл. военно-учебн. заведений ввиду его просьбы о получении Воен. или Юнкерск. кав. Училища. Ответил, что он командовать может. Чего доброго попадет в Новочеркасск, если уйдет Попов. – Не можешь ли ты мне сказать, какую дивизию получил Куз. Карав? Меня это постоянно удивляет, т. к. я его на дивизию не аттестовал. – Как здоровье Сулина? Надеюсь, что он поправился. Я снова возобновил массаж ноги; после 4-х сеансов нога лучше; может быть, тут влияет и то, что я меньше хожу; впрочем, самочувствие и раньше не было дурно. – На фронте у меня пока довольно спокойно; стоим друг против друга, перестреливаемся и роемся в земле. Когда ты получишь это письмо, может быть, события несколько оживятся. На Северном и Западном фронтах, слава Богу, дела начинают несколько налаживаться. Когда немцы наконец побегут, как следует, это будет лучшим днем всей нашей кампании. Время идет. Ведь уже 3 месяца, как я приехал к Корпусу! Мне досадно, что пропали мои два номера (21 и 22), тем более что, насколько помню, я писал в обозленном тоне о нашем положении. Кажется, около этого же времени пропало и твое письмо ко мне. Эта неуверенность в том, что письма дойдут по адресу по той или другой причине, весьма неприятна. Bonne nuit, cherie[8]. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Я очень много теперь читаю по-французски; но, к сожалению, попадается мало интересного, т. к. вкус к романам у меня положительно прошел.
Низкий поклон всей фамилии Карповых. Я очень рад, что вы начинаете немного развлекаться и музицировать. Я положительно не понимаю, почему ты кладешь на книжку Собираева еще 7 коп.; что это за мистическая цифра?
9
№ 32
23 сентября 1915 г.
Chou cherie. Три дня подряд получал твои письма: 18-ое, потом 17-ое и сегодня 19-ое. Последнее дошло в 6 дней; наши сообщения, по-видимому, налаживаются. Сегодня же получил письмо от Скачкова; письмо мало содержательное, как вообще его письма. Он уже недели три в дивизии и по-прежнему ординарцем при Маннергейме; чувствует себя еще слабым для работы в полку; в Штабе Рота уже нет – назначен в Штаб 2-го кав. корпуса; оба бригадные в отсутствии – лечатся; в одном из последних дел Ахтырский п. снова сильно пострадал: более 200 гусар и 11 офицеров (5 убито); можешь себе представить, что Скачков не написал даже фамилии офицеров! Я очень сердит на него за такую непонятную мне недомолвку. Просит мою фотогр. карточку (вероятно, увидел у Макарова, с надписью); пошлю, конечно (меня снял сегодня один из наших любителей), но непременно обругаю за ротозейство. – Сейчас у меня был Жирар. Его бригаду опять дали мне (вероятно, на короткое время); об этом М-me Т-Швили не упоминай, ибо все равно я не могу взять к себе в Штаб ее сына. Несколько дней тому назад один из местных крестьян помогал нашим разведчикам переправиться через р. Икву, перевозя их на лодке; был при этом ранен и продолжал перевозку, спасши таким образом наших людей от наседавших австрийцев; но затем австр. поймали его, когда он пришел к своей семье, и зверски замучили его. У него осталось двое сирот, которых приютил Начальн. 19 див.; он отправляет их в один знакомый ему монастырь на воспитание. Начинают возвращаться на свои места крестьяне-беженцы из деревень, еще занятых австрийцами. Пропускать их, конечно, нельзя (все равно и австрийцы бы не пустили), а между тем они нам снова загромождают дороги. Жалко ужасно этих несчастных, тем более что погода начинает портиться и жить под открытым небом теперь с детишками и всем домашним скарбом станет скоро тяжело. Не понимаю, что делает наша администрация. – Я прочитал в газетах, что походн. Атаманом назначен Вел. Кн. Борис Владимиров.; этим, вероятно, и объясняется экстренный вызов Влад. Анан. в Петроград. Очень может быть, что его назначат состоять при нем. Теперь понятно возвращение Покотило в первобытное состояние; якобы добрая воля Пок и «экономия» тут ни при чем. Прочитал также ультиматум России Болгарии; очевидно, последует война с ней. Так грустно заканчивается вся история усилий России поставить Болгарию на свои ноги и создать из нее государство! – О Васе сведений не имею; послал ему письмо, но не знаю, дошло ли до него. Bonne nuit, cherie. Мои люди и лошади здоровы.
T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Поклон всей фамилии Карповых.
10
№ 33
27 сентября 1915 г.
Chou cherie. Получил сегодня твой № 21, а перед этим № 20. Слава Богу, перестали теряться. Эти дни у нас шли бои, не приведшие пока к каким-либо заметным результатам. В моем корпусе за 2 дня взяли 8 пулеметов и более 1800 пленных, а пространство не выиграли; впрочем, в этом не наша вина. Последние два дня шли дожди; грязь и холод. Сегодня к вечеру просветлело и даже показалось солнце. С грустью смотрю на присланную тобой открытку: как чудно должно быть теперь в Гаграх! Увидим ли мы с тобой вместе еще раз этот край? Сфера войны все расширяется и открываются такие перспективы, что никто не может сказать, когда и как это кончится. – Не знаю, писал ли я тебе, что получил прошение M-me Трингам относительно производства ее покойного мужа в генералы. Представление об этом было сделано уже давно, и я удивился, что до сих пор оно еще не осуществилось. Пришлось для выяснения разослать ряд телеграмм в разные Штабы. Сегодня, наконец, я мог ответить Марье Александровне (кстати, ее адрес – Петроград, Серпуховская 13, кв. 25), что все дело еще 14 авг. отправлено из Штаба нашего фронта в Верховный; советовал ей справиться в Главном Штабе. Послал и телеграмму (офиц.) и письмо. – Получил также из Стародуб. п. офиц. сношение о замене награды Беликову. Он был представлен к Влад. 3 ст.; но этот орден не дали, ибо он подполковник; спрашивают, какой наградой заменить. Вместе с тем получил частное письмо от Беликова, в котор. он жалуется на порядки в дивизии (вероятно, думает мне доставить удовольствие, – хитрый азиат), довольно откровенно поясняет, что он не прочь быть полковником. Написал, чтобы его сделали полковником, ибо такие дубины, как Комнено-Варваци (ты помнишь визит в Меджибоже), произведены в полковники. Елчанинов, по-видимому, действительно получает Ахтырский полк. – У нас в настоящее время производят поголовную прививку против тифа. У нас в Штабе прививает женщина-врач; колет н. чинов, но из офицеров пока еще никто не пожелал (хотя у нас один офицер был эвакуирован из-за тифа, месяц тому назад]. Для прививки приехало целых 5 отрядов; один работает в Штабе, а 4 в дивизиях. – Сегодня у меня был бывший мой товарищ по Училищу и Академии Генерал Толмачев, бывший знаменитый Одесский градоначальник; он теперь состоит для поручений при Начальнике тыла и производит всевозможного рода дознания и расследования. Теперь он выясняет погромы и дебоширства Оренбургской казач. дивизии (Михеева). Ты знаешь, он был устранен даже без предупреждения, из-за этих беспорядков. Жалко его, беднягу; пострадал за свою доброту.
Промассировав мне неделю мою ногу, фельдшер заболел и временно опять прекратил массаж; но за неделю нога очень поправилась и, думаю, можно бы и совсем прекратить.
Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Поклон всей фамилии Карповых. Однако вы там начинаете, кажется, винтить чуть ли не ежедневно. Рекомендую побольше моциона и поменьше сидения на месте. Да, вот что. Вышли мне все мои документы о ранении; может быть, они мне здесь понадобятся. Нужно только, чтобы они на почте не потерялись; может быть посылкой?
11
№ 34
2 октября 1915 г.
Chou cherie. За эти дни получил три твоих письма: два (22 и 23) нормально и одно из запоздалых – № 9, от 28 авг. Получил еще письмо от Макарова (бывшего ординарца), ничего нового, пишет, что дивизия вообще понесла очень большие потери офицерами (опять таки не называет знакомых) и н. чинами; Дистерло, временно командовавший в это время дивизией, кажется, набрался порядочного страха. Хорошо, если потери – не бестолковые. Вчера послал тебе перевод на 740 руб. – Последнее время дни тянутся ужасно однообразно и напоминают мне несколько по моему душевному состоянию наше сидение в ноябре и декабре (частью) в Карпатах, в д. Волчьей. Конечно, обстановка теперь несравненно лучше с внешней стороны, но однообразие и томительная бездеятельность – в том же роде. Когда затихает боевая работа, обыкновенно выплывает вся канцелярская переписка с разными прошениями, кляузами и жалобами. Это тоже не способствует хорошему настроению. На фронте у меня пока затишье продолжается, хотя скоро зашевелится. Погода установилась ясная, солнечная; но ветерок и очень прохладно; под утро заморозки. Эти два дня выхожу мало; в промежутках между бумагами и канцелярской дребеденью читаю французские романы; они мне очень надоели, но за неимением лучшего приходится довольствоваться. Сегодня напал на путешествие в Албанию одного французского корреспондента и теперь несколько отдыхаю от романов. Предисловие к этой книге написано Ганото (бывший Мин. иностр. дел) и я, насколько помню, читал где-то рецензию об этой книге. С внешней стороны чувствую себя очень хорошо; здоров; нога в хорошем положении. Сегодня прочитал в приказе по нашему фронту о награждении «дворянки Елены Безак» золотой медалью «за усердие» за заботы о раненых воинах. Нужно ее поздравить; никто, конечно, не получил эту медаль так заслуженно, как она. Hy, cherie, permet moi t’embrasser bien fort[9]. Ton Alexis.
Посылаю тебе в утешение за короткое письмо фотографию, недавно снятую одним из наших офицеров. Довольно скверно. Поклон всей фамилии Карповых.
12
3 октября 1915 г.
Chou cherie. Посылаю тебе письмо без №, «не в счет абонемента». Ты можешь при возвращении казака передать с ним посылку. У меня собственно нужд никаких нет, а по части съедобного, не прочь получить только французские pruneaux (de Bordecux)[10]; я их ем на ночь, и это прекрасно действует. В съедобном отношении тоже совершенно ни в чем не нуждаюсь; но разрешаю прислать хорошей паюсной икры.
T’embrasser bien fort, cherie. Ton Alexis. д. Сатиев. 3 октября 915 г.
13
№ 35
5 октября 1915 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 24, который мне доставил обычную порцию твоего времяпровождения и твоей жизни; я тебе ужасно признателен за все детали, т. к. (не прими это опять за семь коп.) они мне дают возможность шаг за шагом следовать за тобой. Целую тебя особо за твою аккуратность. Увы, я не могу этим похвастаться, ибо обладаю дурным характером. – Сегодня 5-ое октября; в Новочеркасске – Войсковой праздник и, вероятно, Войсковой круг. Мы сегодня тоже служим молебен в нашей маленькой церкви; я не пошел, т. к. опасаюсь сквозняка; в церкви выбиты стекла и прошлый раз мне сильно продуло голову; схватил насморк, но не в сильной степени. День сегодня серенький, но ветер небольшой и не особенно холодно. Вчера на нашем правом фланге в районе Чарторыйска (на р. Стыри, около Колки) были успешные дела; особенно отличилась 11 кавалер. дивизия и Оренбургская, взявшие более 1500 пленн. и пулеметы. Надеюсь, что это послужит началом нашего сдвига с места для продвижения к Ковелю и Луцку. – В приказе объявлено о назначении Тюлина Оренбургским Атаманом; таким образом, он добился своего и устроился на теплом и безопасном месте; думаю, что в будущем метит на Дон и очень вероятно, что это осуществится. – Если письмо мое придет вовремя, пришли с казаком 2 коробки какао Эйнема; я теперь каждый день пью стакан между 4 и 5 час. дня. Одну коробку израсходовал и теперь принялся за оставшуюся маленькую коробку Ван Гутена, которую таскаю с собой, кажется, с самого начала кампании. Нахожу, что ты права: какао Эйнема вкуснее.
Дописал тебе письмо до этого места и пошел обедать. Сегодня у нас парадный обед по случаю праздника и двух именинников. К концу обеда приехал Воинов, заехавший перед отъездом в Новочеркасск; это очень любезно с его стороны. Он тебе вручит это письмо, но посылок с ним посылать не особенно рекомендую, ибо бригада их может быть послана в совсем другие места. Я очень рад его заезду только потому, что он будет у тебя, а живой свидетель во многих случаях лучше письма.
Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis
14
№ 36
9 октября 1915 г.
Chou cherie. Получил твои № 25 и 26. Сегодня время так сложилось, что ты, моя бедная, опять получишь коротенькую записку вместо письма. Хотя на фронте у меня, кроме обычной перестрелки, спокойно, но тут подвернулись разные канцелярские дела, которым приходится уделять больше времени, т. к. Щедрин уехал в 2-х нед. отпуск. Между этими делами есть несколько кляузных, а это мне всегда портит кровь и расположение духа. – За эти дни не произошло ничего существенного. Приезжали с подарками для н. чинов двое субъектов от редакции «Биржев. ведомостей»; один – сотрудник – Гессен, а другой – сын редактора Пропер; оба из жидов. Пропер – типичнейший, рыжий жиденок, – все просил, чтобы им непременно разрешили раздавать подарки н. чинам в «окопах», и что, мол, они и раньше раздавали, даже под «ураганным» огнем. Послал их в дивизии. Вообще в Штаб корпуса очень часто приезжают по разным случаям и за нашим столом обыкновенно всегда несколько гостей. Наш заведующий столовой кряхтит, ибо все это довольствуется на экономию нашей постоянной платы (мы платим 30 р. наш месячный пансион). Погода портится; сегодня сильный холодный ветер и отчаянная пыль; я выходил смотреть проходившую команду пополнения и вернулся с набитым пылью не только носом, но и ртом. – Больше всего меня мучает, что я чувствую, что все более и более расхожусь во взглядах на ведение дела с высшей инстанцией и в этом отношении, думаю, скоро возникнут осложнения. А переносить их мне спокойно делается все более трудно, т. к. нервы порядочно раздерганы. Меня, как и раньше, только поддерживает сознание моего долга перед Родиной. Не подумай, чтобы что-нибудь произошло особенное; но я стал очень щепетилен и даже мелочь меня волнует.
Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Поклон всей милой фамилии Карповых.
15
№ 37
12 октября 1915 г.
Chou cherie. Получил № 26, 27 и посылку. За все тебя крепко целую, моя дорогая. Ты видишь, что все пришло удивительно вовремя. Письмо Мар. Степ. и Олечки получил сегодня. Написал им сейчас же ответ, а теперь пишу тебе несколько строк. – У меня на фронте по-прежнему затишье. Свой день рожденья праздновал тем, что за обедом и ужином угощал конфетами. Скрывши, разумеется, причину такой щедрости. Конфеты еще из запаса, присланного тобой раньше, который я до сих пор не трогал. Из новой серии обновил полендвицу и pruneaux; к икре приступлю завтра утром, pour durer le plaisir*. Был ли у тебя Воинов и что он рассказывал? Это всегда так приятно видеть и слышать очевидца. Вероятно, и казак уже к тебе заехал. Если бы я предвидел, что Воинов будет у тебя, я не поручал бы заезжать казаку, которому приходится для этого делать порядочный крюк. – Chou! В своих письмах ты забываешь писать №№ получаемых тобой моих писем. – Надеюсь, что в Ростове ты купила что-нибудь хорошее для того, чтобы согревать твои старые кости. Непременно опиши твою покупку. Говорят, что теперь в России мех подешевел. Уже поздно. Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien, bien tendrement. Ton Alexis.
Des tapes amicales pour Nero et Саго[11], a Нине поклон. Ты ею довольна? Собираев, Белянкин и лошади здоровы.
16
№ 38
16 октября 1915 г.
Chou cherie. Сегодня должно было бы быть от тебя письмо, но к моему огорчению не прибыло. За последнее время я несколько избаловался регулярностью известий от тебя и на твои письма, приходящие через день, смотрю как на обязательную получку. – Последнее письмо мое отправлено тебе 12-го, вместе с письмом Мар. Степ. и Олечке, а 14-го получил твой № 29 со внушением относительно ответа на ваши письма; как видишь, внушение запоздало. – Вчера ко мне в Штаб приехал Бр., и мы вместе выехали в расположение дивизий; были на одном из наблюдательных артиллерийских пунктов, а потом в одном из полков, стоявших в резерве. Когда обходили ряды, в числе н. чинов оказались 2 женщины, представленные одна к Георг, кресту, а другая к Георг, медали; Бр. их тут же поздравил с этими наградами. Затем мы вернулись к нам в Штаб, обедали, а затем Б. уехал. Он был в хорошем настроении, очень любезен. За обедом он обратил внимание, что я до сих пор ношу погоны 12-ой кав. дивизии; я ответил, что не теряю надежды, что мне сохранят этот №; Б. сказал, что могу получить мундир одного из полков дивизии. Думаю, если все пойдет благополучно, это сделается. Б. сказал, что был случай «без осечки» получить мундир, если бы я приехал в Ровно, когда представлялась Государю команда от 12 кав. дивизии. Об этом я узнал поздно; да впрочем, если бы и знал, то, конечно, не мог бы выехать из своего расположения. – Жизнь по-прежнему течет удивительно однообразно, тем более, что выезжаю теперь гораздо реже вследствие отсутствия Нач. штаба; впрочем, он уже должен скоро вернуться (21-го). Из полученной провизии икра оказалась превосходной, а полендвица очень соленой; pruneaux съел уже более половины; икру истребляю тоже лично; поделился немного только с Бр., перед обедом. Все это собственно баловство, ибо стол у нас отличный. Погода еще держится; сухо и тихо; по ночам немного морозит; температура днем между +2° и +5°. Верхом уже давно не ездил; моцион делаю пешком, два раза в день по часу. В последнее время стал довольно регулярно читать газеты. Ввиду предстоящего зимнего сидения у нас в Штабе по подписке выписывается много газет и журналов (пока еще не получали). Скоро уже надвинется зима, думаю последняя в таком положении, ибо весенняя и летняя кампании будущего года будут по всем вероятиям решающими. Меня очень волнует судьба бедной Сербии, которую, несомненно, расколотят совершенно прежде, чем успеет что-нибудь сделать «согласие»; последствия этого разгрома могут быть огромной важности для будущих событий и особенно для положения центральных держав, которые воочию убеждаются, что «согласие» не могло защитить ни одну из своих мелких союзниц.
Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. О Васе – никаких сведений; спроси Милю.
17
№ 39
26 октября 1915 г.
Chou cherie. Сегодня в 3 ч. ночи я вернулся из Бердичева и застал только одно письмо от тебя, № 32 от 16 окт. Ты была по случаю дурной погоды в унылом, угнетенном настроении и упрекаешь меня, что я пишу мало и редко, даже делаешь предположения, что я, может быть, не имею достаточно времени (?!!), чтобы читать твои письма! Это прямо стыдно писать такие вещи! Ведь ты отлично знаешь причину краткости содержания моих писем – ужаснейшее однообразие жизни и в большинстве дурное настроение по многим причинам; пишу же тебе очень регулярно, не менее 2 раз в неделю. Надеюсь, ты не заставишь меня еще раз объяснять тебе все это; ты ведь, слава Богу, должна хорошо знать мою натуру.
Объясню тебе, прежде всего, каким образом я попал в Бердичев. Меня вызвали на заседание Георгиевской Думы при Штабе фронта. Должен был выехать 19 вечером, но переменили поезда, и из Ровно отправился 20-го около 7 утра. В Бердичев приехал около 1 ч. дня и с вокзала отправился в Штаб, где все члены Думы представлялись Иванову. Он очень поправился, пополнел и хорошо выглядит. Здесь я пробыл до вечера 25-го октября. Поместился в поезде Главноком., вместе с другими, а занимались в казармах, где помещается Штаб и Ив. и куда мы ежедневно ездили утром, часам к 9, а возвращались около 11 ч. вечера. Таким образом, весь день проводили за разбором и чтением всяких геройских подвигов. Перерывы делались для обеда (в половине второго) и ужина (в 8 ч.). Обедали вместе со всем Штабом под председ. Нач. Штаба (Саввич); Иван. со своим личным Штабом столуется отдельно. Разбор дела для меня представлял интерес в том отношении, что я познакомился со многими эпизодами кампании, а также личностями многих наших военных деятелей. Пришлось также убедиться, как часто нещадно лгут в представлениях, когда дело касается наград. Мне пришлось быть председателем; должен был быть собственно Сахаров, но был задержан служебными обстоятельствами.
Из членов Думы нет никого из твоих знакомых, кроме Кн. Барятинского; по слуху тебе известен только Марков, бывший К-р бриг. 10-й кав. дивизии, а теперь Командующий ею же, после Келлера; он был как-то на мобилизации Изюмского полка и известен был по части кутежей и выпивок; теперь ничего не пьет (по крайней мере так было в Бердичеве). Когда дело касалось Корпусных К-в, председательствовал сам Иван. Он остался таким же, как и был. Возвратившись из Киева, куда ездил для представления Государыне Марии Федор., передал мне поклон от Безак (обоих). Елена Никол. уже давно разрешилась дочкой, очень кланялась мне и расспрашивала Ив. о тебе и где ты находишься. Ив. даже сказал мне, что если я напишу Безак, то у него как раз есть отправка в Киев; я этим не воспользовался по свойственной мне любви к письмам. Может быть ты напишешь Ел. Ник. поздравление с дочкой (Киев, Крещатик, Дворянский дом)? Это было бы очень хорошо. В числе внесенных в список подлежащих рассмотрению Думой был и я. Конечно, когда было заседание обо мне (под предс. Ив.), я в нем не участвовал. Думал, судя по тому, как мы проваливали других (из 80 прошли только 18), что наверное, по меньшей мере, затребуют дополнит. сведения и свидетельские показания по моему делу, т. к. к представлению ничего не было приложено. Но, когда меня снова пригласили, Ив. поздравил меня с благополучным результатом. Таким образом, если это пройдет через Штаб Верховного, то через месяц, полтора, можно ожидать в «Инвалиде». Будет благоразумно, если об этом, во избежание огорчений и разочарований, ты никому не скажешь. – Бердичев – прескверный городишко; я был раньше лучшего мнения о жидовской столице. Единственно, что купил я здесь – уздечку с прибором для Сольмиоля (15 р.); искал войлочные стельки для сапог и не нашел; закажи, Ма, в Новочерк. по размеру моих новых сапог и вышли мне две пары. – Сейчас получена телегр. Ив., что Государю было угодно согласиться на всеподданнейшую просьбу Георг. Думы Юго-Западного фронта – возложить на себя Георг. 4 ст. Тебе, конечно, уже известно, что Государь недавно был на нашем фронте и близко был от наших передовых линий (он был недалеко от моего корпуса). Поэтому возникла мысль в Думе и постановление Думы повез в Петроград Кн. Барятинский. Мы, по правде, потрухивали за результат; но, слава Богу, все прошло хорошо, так как Государь в очень теплых выражениях благодарил Ив. и членов Думы. Ты знаешь, что за это посещение Государь пожаловал Наследнику Георг. медаль? Таким образом, наша Дума сделалась в некотором роде исторической.
Когда я ехал в Бердич., одно время имел мысль, не телеграфировать ли тебе приехать в Киев, чтобы по окончании заседаний проехать туда же дня на 2; но не сделал этого потому, что не был уверен, что при каком-нибудь осложнении на фронте меня экстренно вызовут, и мы не увидимся; кроме того, боюсь, что после такого короткого свиданья нам будет еще тяжелее расстаться. Этот период выжидания и стояния без дела на месте меня прямо угнетает; предпочитаю ясные положения, чем, как говорится, ни 2, ни 1 ½. – Здоров. Крепко тебя целую, cherie. Будь здорова. Твой А. Каледин.
Низко кланяюсь всей фамилии Карповых.
18
№ 40
28 октября 1915 г.
Chou cherie. Сегодня получил твою посылку через казака, письмо и документы. Когда внесли ящик, я пришел сначала в ужас от его размеров; но когда прочитал твою записочку о содержании ящика, то мысленно тебя крепко поцеловал за твое внимание и выбор. При распаковке оказались сюрпризом две бабы, ибо о них ты не упомянула, так же как пряники из офицерского собрания. Mercie, pour tout[12]. Я еще ничего не пробовал, и удовольствие откладываю для будущего. – Меня в твоем письме огорчает твое настроение; нужно немножко взять себя в руки, ибо, если продолжать в том же духе, ничего доброго не будет. Положение все равно не изменишь и нужно вооружиться терпением. Если зимой военные действия затихнут, быть может, нам удастся увидеться; но, впрочем, лучше на это не рассчитывать. – В прошлом письме я тебе писал, что Георг. Дума, в которой я был, обратилась с всеподданнейшей просьбой о принятии Государем Георгия 4 ст.; вот текст ответа Государя Иванову: «Сегодня свиты моей Ген. М. Кн. Барятинский передал мне орден Св. Георгия 4 ст. и просьбу Георгиевской думы Юго-Западного фронта, поддержанную Вами, о том, чтобы я возложил его на себя. Несказанно тронутый и обрадованный незаслуженным мною отличием, соглашаюсь носить наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю Вас, всех Георгиевских кавалеров, горячо любимые мною войска за заработанный мною их геройством и высокой доблестью белый крест». Не правда ли, как сердечно выражено? – Вчера день прошел в ознакомлении с делами за мое отсутствие; сегодня я поехал в передовые линии, повидаться с Нач. дивизий и кое-что посмотреть. Был на одном из наблюдательных артиллерийских пунктов, и австрийцы послали нам несколько шрапнелей и гранат; мне это не доставило никакого удовольствия и можешь себе представить, должно быть вследствие отвычки – прямо-таки это было неприятно.
Положительно военному человеку не следует выходить надолго из сферы огня; я был очень недоволен и огорчен своими внутренними ощущениями. – Сегодня, по возвращении из поездки, застал у себя Беляева (помнишь предводит, дворянства Луцка); он приезжал по делу об устройстве беженцев. Вечером за ужином был другой какой-то чиновник, фамилию которого я не разобрал; он, оказывается, родной племянник M-me Слюжинской (Т. Х. Шура) и передал мне от нее поклон; ты знаешь, муж m-elle (бывшей) Слюжинской (Дагестанск. полка) убит.
Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement et te remercie encore une fois[13]. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Пожалуйста, chou-chou[14], не унывай. Трепка Неро et une tape а Саго[15]. Получила ли ты 450 р.?
19
№ 41
31 октября 1915 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 36 и был огорчен, т. к. ни 33, ни 35 не было; сегодня прибыл № 35. Ужасно жаль и бедную М-me Райко и Софью Павловну, на которую сразу обрушилось столько горя. Передай мое глубокое сочувствие ее горю. – Завтра 1-ое число и я посылаю тебе 700 руб. У меня по-прежнему затишье, которое тянется вот уже более месяца. Дни тянутся страшно однообразно. По возвращении из Бердичева я начал было обозревать передовые позиции; но третьего дня прошел сильнейший дождь, испортивший дороги, и я поджидаю, когда они несколько подсохнут, также и траншеи. Это сиденье всегда мучительно тем, что все как-то совесть неспокойна; кажется, что нужно что-то делать, а в сущности нечего. Верхом уже давно не садился; все поездки для выигрыша времени делаю в автомобиле, а ездить для удовольствия мешают появляющиеся, хотя в слабой степени, боли седалищного нерва. Не считая обычных текущих дел штабной переписки, что вообще берет очень мало времени, большую часть дня провожу за чтением. В Бердичеве купил на 7 р. сочинений Джека Лондона и уже большую часть прочел. Французская библиотечка в нашем доме тоже уже вся использована; впрочем, осталось еще довольно много романов, но они мне так набили оскомину своим однообразием и пустотой содержания, что читать противно. Кажется, скоро наступит для меня книжный голод. – Твоей посылкой начинаю пользоваться. Икра салфеточкой – превосходна; в коробке – еще не пробовал; баба – очень вкусная; пряники ем ежедневно штуки по 4. Сахар дал «Наив.» и Сольмиолю; последний опять похудел; теперь он скребет копытом, как и Наивный, требуя подачки. – Щедрин (Нач. Штаба) вернулся из отпуска во время моего отсутствия; пока идет все благополучно. Ханжин (Нач. 12 п. див.) уехал в отпуск, пользуясь общим разрешением отпусков, установленным недавно, в очень малом проценте; заезжал ко мне представляться и сиял от восторга. – Мы настолько засиделись на месте, что даже жены н. чинов начали приезжать к мужьям (конечно, контрабандой). Обходя недавно землянки саперного батальона, я наткнулся на одну из таких дам, приказал немедленно выселить из района корпуса и отдал по этому поводу приказ, о недопущении жен. Вообще нам грозит опасность пустить корни на месте и потерять подвижность. Твоя новость о получении бригады Неклюдовым меня позабавила: бедная армия! – Да, ты знаешь, что Вельяш. теперь очутился уже К-м конн. корпуса, благодаря случайному соединению дивизий, которое потом закрепили. Вот тоже повезло, ибо в смысле управления он ничего не понимает. Положительно у нас нет людей, чем больше я приглядываюсь.
Сегодня был в бане. Теперь их у нас даже две: одна – на этапе и другая – при Штабе; последняя построена особой организацией (от земства), устраивающей бани при войсках. В гигиеническом отношении части обставлены хорошо; эпидемических заразных болезней у меня в корпусе (да и у соседей) совсем нет. – Теперь усиленно строим землянки. Ну, au revoir, j’espere, cherie[16]. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Из орденов я до сих пор не получил ни одного.
20
№ 42
3 ноября 1915 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 37. У нас ничего нового, кроме погоды, начинающей основательно портиться: сильная сырость, туманы и ветер; не холодно: 1–5° выше ноля. – Мои документы о ране нужны мне для того, чтобы внесли ранение в мой послужной список; об этом я подал рапорт. Кроме того, подумываю о том, чтобы мне освидетельствоваться для причисления к комитету о раненых, если состояние моей ноги признают для этого подходящим. Хотя нога в очень хорошем состоянии, но все-таки это не прежняя, здоровая нога и я ее частенько чувствую. – Эти дни сижу все время дома, не считая, конечно, обычных прогулок для моциона. Прочитал все купленные в Бердичеве книги и снова вернулся к французским. Одолеваю теперь Тэна «Voyage en Jtalie»; прекрасно написанная и интересная книга; начал ее читать уже давно. Мы в Штабе выписали на общий счет много журналов и газет, но до сих пор еще не начали получать. Нам вскоре придется перекочевать в другое место, недалеко отсюда, но гораздо менее комфортабельное. С сожалением расстаемся с нашим домом; другого такого мы не найдем. Впрочем, эти перемещения имеют свою хорошую сторону: вносят разнообразие в нашу монотонную жизнь. – Вчера получил письмо от Скачкова; из Ахтырцев нет в числе тебе известных убитых, слава Богу; из Белгородцев в одном из недавних дел убит Вербицкий и Коншин (корреспондент «Нов. Времени», писавший о 12 кав. дивизии). Скачков жалуется, что здоровье его не улучшается и ему приходится вновь эвакуироваться; сообщает свой одесский адрес. – Нет ли каких сведений о Васе? Напиши, пожалуйста, Миле. – Сегодня вернулся из Киева наш воен. следователь (Совчинский), бывший там по службе; говорит, что настроение в Киеве очень хорошее, в смысле бодрости духа и сочувствия к войне и войскам. Bonne nuit, cherie.
T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Низко кланяюсь всей фамилии Карповых.
21
№ 43
6 ноября 1915 г.
Chou cherie. Пишу несколько навыворот; заметил это, когда уже поставил номер. Ты очень гордишься, что догнала меня по части числа писем. Мне кажется это совершенно естественным, т. к. каждому моему слову ты с легкостью можешь противупоставить по меньшей мере 4; следовательно, если ты меня не только догонишь, но и перегонишь письменными словами, то это будет совершенно в порядке вещей. Сегодня я получил твой № 39 и, надеюсь, ты не будешь считаться и продолжишь твой дневник; ты знаешь, как мне дороги все подробности твоей жизни. Провизию продолжаю аккуратно истреблять; все очень хорошо; но начинаю чувствовать, что от переедания толстею. Погода поворачивает на зиму; выпало порядочно снега, но, к сожалению, мороза нет, и он тает; грязь и сырость. Позавчера ночью в мою комнату через потолок потекли целые ручьи, и бедный Собираев почти всю ночь провозился, подставляя тазы и ведра в комнате и на чердаке. Вчера чинили крышу, хотя оставаться под ней нам приходится очень недолго; 8-го мы перебираемся на другую стоянку. Это как раз день Училищного праздника; сегодня я посылаю поздравительную телеграмму; надеюсь, ее получат вовремя. Относительно моего Георг. 3 ст. ты напрасно смотришь как на какую-то несправедливость. В это время, когда было сделано представление, вышло как раз распоряжение, чтобы все представления к Георг. оружию и кресту на Начальников дивизий и выше рассматривались в Думе фронта (есть еще Думы при армиях); в этой же Думе рассматриваются все представления, независимо от чина, к Георг. 3 ст. Таким образом, представление обо мне, так же как и о нескольких других, было возвращено Ставкой; Дума же при фронте с того времени не собиралась. Вот и всё. Из этого можно только лишний раз убедиться в справедливости хорошо известной всем нам, военным, истины, что раньше, чем не прочтешь в «Инвалиде», нельзя ни в чем быть уверенным. – Дни проходят так же однообразно; начинают собираться для переезда; все не особенно довольны, ибо привыкли (мы уже более 2 месяцев здесь) к комфорту этой стоянки. Удобно было действительно то, что все помещались в одном доме и были общие сборные комнаты; кроме того, в нижнем зале – рояль. Сегодня вечером слышу необычную игру; спускаюсь вниз; оказывается, играл прибывший сегодня новый Начальник нашей искровой станции; играет прекрасно и притом вещи очень интересные и мне неизвестные. – Мы стали получать газеты и журналы. На мое имя бывшие у нас Пропер и Гессен (о них я тебе писал) высылают «Биржевые ведомости», что меня несколько стесняет. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
22
№ 44
10 ноября 1915 г.
Chou cherie. Последнее мое письмо было 6-го и собственно нужно было писать вчера, но пропустил день, чтобы сравняться с получкой твоих писем; они приходят совершенно правильно, через день; сейчас я получил твой № 41. – Главнейшее событие за эти дни тебе известно из моей телеграммы; замечательно быстро дошли как моя, так и твоя (с Карповыми) ответная; последнюю я получил в тот же день (8-го), в 7 ч. веч. Передай мою сердечную признательность и привет милым Карповым за внимание. Иванов мне телеграфировал: «3 ноября Государь Император Всемилостивейше пожаловал Вас орденом Св. Георгия 3 ст. Сердечно поздравляю Вас этой высокой Монаршей милостью и шлю искренние пожелания полного длительного во всем успеха». – Я, конечно, ответил. – Думаю, что в «Инвалиде» это появится еще не скоро; сужу по тому, что только вчера получен номер о награде Брусилову и Сахарову, хотя с этой наградой Государь поздравил их еще во время приезда к нам на фронт. – Дни наши проходят обычным порядком; ничего особенного. Наш «укольный» (прививочный тифа) отряд ушел, не закончив вполне дела, ввиду предполагавшегося нашего перехода в другой пункт. В качестве гостеприимных хозяев мы отказались взять плату за стол от врача (женщины) и двух сестер; взамен этого они щедро дали «на чай» прислуге собрания. Теперь у нас находится зубной врач – типичнейшая еврейка, молодая, но не красивая; наши штабные, страдающие зубами, хвалят ее работу. Собственно и мне следовало бы полечить зубы; ты можешь себе представить, что у меня передний верхний зуб сильно поврежден; помня еще Новочеркасский урок, я побаиваюсь женщин-врачей и не знаю, обращусь ли, тем более, что зуб не болит. – Сегодня за многие дни, если не недели, первый чудный солнечный день; утром было 5° мороза, но, благодаря полной тишине и солнцу, он почти не чувствовался. Все это время, кроме первых двух дней по возвращении из командировки, я никуда не выезжал; ужасно надоело сидеть на месте. Кажется, в скором времени нам предстоит перемещение; пока это еще не достаточно выяснилось. – Из твоих знакомых получил Георг. крест Полковников (помнишь, в Радзивиллове); Фон Валю, несмотря на мое ходатайство, Дума вторично отказала в Георг. оружии. Недавно Елчанинов (Гога) прислал мне наградной лист и просил представить корн. Комова (в Меджибоже ты его знала) к Анне 4 ст.; он дважды был серьезно контужен и теперь в строю служить не может, почему ему боевой орден можно дать только за прошлое. – Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Поклон всей фамилии Карповых.
23
Сатиев 12 ноября 1915 г.
Chou cherie. Посылаю тебе, пользуясь случаем, фотографии; пожалуйста, сохрани их; лучше всего, если ты сделаешь специальный альбом для всех фотогр. за военное время. Сегодня – штабной праздник нашего Штаба Корпуса. Брусилов прислал сердечную поздравительную телеграмму, где высказывает также сожаление, что корпус наш переходит в другую армию. Последнее, конечно, секрет. Мы переходим в 9-ую армию Лечицкого, но куда именно – еще неизвестно; вероятно, куда-нибудь в район Каменец-Подольска или Хотина, но может быть я и ошибаюсь. Штаб Корпуса едва ли тронется отсюда ранее 20-го ноября. – У нас на фронте моего корпуса уже давно ничего нет, кроме обычной артиллер. и ружейной перестрелки (наши окопы местами в 200 шагах от австрийских) и стычек разведчиков. В этих стычках, большею частью ночных, мы неизменно колотим австрийцев. Дня два тому назад мы таким образом захватили целую австр. заставу. В эту ночь австр. вздумали нам отомстить и между 11 и 12 ч. ночи напали на один из наших передовых окопов, занятых ротой Одесского полка; в результате наши взяли в плен 1 оф. и 50 н. чин., остальные удрали, оставив более 30 убитыми. Вот в таких эпизодах и проходит время. – Получил из Штаба армии офиц. телегр. о Высочайшем пожаловании мне Георг. 3 ст. Сегодня, ради праздника, надену в первый раз твой подарок. – T’embrasse bien tendrement, cherie. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Я так и подозревал, что бабы – подарок Марьи Степановны; целую ее ручки и сердечно благодарю за внимание. Бабы были замечательно вкусные. Ма, пожалуйста, не обременяй казака на обратном пути.
24
№ 45
14 ноября 1915 г.
Chou-chou cherie. Сегодня день Марьи Степановны. Приношу отчаянные извинения, что своевременно не послал поздравления. В свое оправдание могу сказать от всего сердца и, конечно, Мар. Степ. этому поверит, что мои самые горячие пожелания всего, что только могу выдумать самого наилучшего, посылаются ей сейчас, мысленно, когда вы теперь все сидите (сейчас 8 ч. веч.) за чайным столом и веселитесь. Надеюсь, что Мар. Степ. и все вы в добром здоровье (как говорят казаки) и в хорошем расположении духа. Надеюсь, Бог даст нам возможность повидаться и повеселиться вместе.
Получил твои 42 и 43, а третьего дня сюрпризом твой № 33 (от 18 декабря), который я уже давно считал затерянным. В этом письме ты упоминаешь о «бабах» для меня от Марии Степ.; приношу еще раз благодарность Мар. Ст.; их я приел исключительно самолично и чувствую, что в этот период сильно пополнел. Георг. крест обновил 12-го Н., в день нашего Штабного праздника; затем я его снял и буду, вероятно, надевать только для начальства. Вообще он, несомненно, доставил бы мне большую радость, если бы получен был тогда, когда я лежал раненым или же в период моего выздоровления. Теперь я больше думаю о тех обязанностях и ответственности, которые он нравственно на меня налагает; каждая неудача будет отзываться вдвойне больнее. – До сих пор я не освидетельствовался для причисления к Комитету о раненых и не знаю, сделаю ли это теперь. Чувствую я себя хорошо; состояние ноги улучшается; теперь же есть масса действительных калек, нуждающихся в помощи. Слава Богу, я могу обойтись без этого, а в случае отставки получу хорошую пенсию. – Мы доживаем здесь последние дни; т. как через 3–4 дня перебираемся в другой район. Будет, вероятно, некоторое время задержка в корреспонденции, пока не наладится новая линия. Уже несколько дней как у нас выпал довольно обильный снег, и подморозило; хороший, здоровый воздух. Наши штабные собираются устроить катанье на салазках с горы. Сегодня я совершил по делам довольно порядочную прогулку в автомобиле – верст 90 и очень доволен, хотя на большом ходу ветер и мороз положительно дерутся, т. е., вернее, дерут. – Меня удивляет и тревожит молчание Мили; не случилось ли чего? Боюсь и за нее и за Васю. – Я тебе как-то писал, что в одном из наших полков служат две женщины; вчера мне представили к награде Георг. медалями еще двух баб, служащих в другом полку. Кажется, я соберусь гнать всех баб, ибо это грозит делам. – Сегодня, обходя один из полков, я вдруг вижу перед строем хорошенькую барышню в офицерской форме с заломленной на затылок серой папахой и спущенными на лоб черными кудрями; я остолбенел и мысленно завопил, неужели вдобавок к бабам-солдатам появились еще и офицеры из баб; спрашиваю, не подходя близко, у К-ра полка, давно у вас этот офицер; с «мая», говорит. Конечно, это была просто ошибка с моей стороны; но оригинально, что Кулеша (мой ординарец) тоже принял этого офицера за девицу. Впрочем, расследования относительно действительного пола я не производил, во избежание конфуза. – Сейчас получил телеграмму: «Госпиталь Киевского Дворянства приносит искренние поздравления с получением высокого ордена. Сердечно все радуемся. Шлем горячий привет. Елена Безак». Я очень был тронут этой памятью и, конечно, сейчас же послал ответную телеграмму. – Сегодня же получил первый из полученных мной орденов, пересланный из Штаба, – Анну I ст. – Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
25
№ 46
24 ноября 1915 г.
Chou cherie. Думаю, что ты теперь очень тревожишься ввиду большого перерыва в моих письмах; но приходится терпеть еще некоторое время, может быть с неделю, пока не восстановится сообщение. Теперь же писем совершенно не принимают. Вчера я послал с Щедриным, ехавшим в Штаб армии, телеграмму для тебя, чтобы передать через Киев; отказали. Это письмо отправляю со случайным посланным и, надеюсь, оно дойдет до тебя, хотя, вероятно, не скоро. – Я распрощался с Бр., очень сожалевшем об уходе нашем от него. При отправлении нашего эшелона со станции, маневрировавший паровоз врезался в бок нашего поезда, сбросил с пути три платформы и разбил 4 повозки; к счастью, вагоны с людьми и лошадьми не пострадали. 20-го вечером я представлялся Лечицкому, которого встречаю впервые. Лицом он мне напоминает А. С. Михеева; ниже ростом; очень сохранившийся, бодрый и подвижный. Здесь на первых же порах встретил много старых знакомых по кавалерии; между прочими встретился с вахмистром 1-го эск. Ахтыр. п.; мы взаимно очень обрадовались встрече; он меня очень тронул, припоминая, как они меня несли раненого на носилках, и своей радостью, что видит меня на ногах. – У меня было несколько интересных встреч, но все это я тебе опишу после, т. к. теперь до некоторого времени положительно не могу ничего сообщить. Как только явится возможность телеграфировать, я буду тебя извещать телеграммами до восстановления нашей обычной корреспонденции. В данную минуту мы прибыли в небольшую и очень грязную деревню (здесь полная оттепель) по отвратительной дороге. Заняли частью Штаба небольшой господ. дом (7 лет не топился, ибо владелец приезжает только на лето); остальные штабные разместились по хатам.
Кончаю, пока, на этом письмо. Очень трудно писать, когда нельзя называть не только мест, но даже лиц. Слава Богу, здоров. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Последнее письмо от тебя получил 15 ноября (№ 44). Низко всем кланяюсь.
26
№ 47
30 ноября 1915 г.
Chou cherie. Пишу тебе без всякой уверенности в том, что это письмо дойдет до тебя. Когда восстановится регулярное почтовое сообщение, до сих пор неизвестно; а когда оно восстановится, то накопится к этому времени такая масса корреспонденции, что, вероятно, значительный процент затеряется или будет уничтожен, за невозможностью разобрать весь материал. Вместе с этим письмом посылаю тебе перевод в 1100 руб.; он-то, конечно, до тебя дойдет. Как только восстановится прием телегр., буду тебе телеграфировать. Твое последнее письмо (№ 44) получил 15 ноября; следовательно, уже более 2-х недель остаюсь без всяких о тебе известий. Возможно, что столько же времени будет еще и впереди. Это, конечно, очень тяжело; но дай Бог, чтобы эта игра принесла ту пользу, которую от нее ожидают. – У меня, пока, никаких крупных событий; они еще впереди. Подучиваемся и сколачиваемся перед делом. Сегодня Команд. армией смотрел одну из моих дивизий и остался доволен видом и выправкой людей, а также состоянием лошадей артиллерии. – Видел Тарасова (артиллер.), обещавшего прислать мне свои фотогр. снимки; но до сих пор я их не получил и едва ли получу. Из бывших сослуживцев видел только Успенского. Франк. и Макаров прислали приветственные письма; рассчитывали мы увидеться, но теперь едва ли по обстоятельствам это удастся. – У нас здесь совершенно весенняя погода; температура все время выше 0° и доходит иногда до +12°; снег совершенно исчез и невероятная грязь; дороги очень тяжелы, и я уже несколько дней как выезжаю верхом; это единственный надежный способ передвижения. Письма Фр. и Макар, прибыли с конн. вестовым, моим бывшим драгуном моего боевого разъезда; я очень ему обрадовался. Он же мне торжественно передал, что «все меня оченно помнят и кланяются». – Жизнь наша несколько оживилась; без этого оставаться без известий было бы еще тяжелее. Что-то Бог даст нам в ближайшем будущем? – Посылка твоя как раз попала в полосу закупорки; буду надеяться, что к Рождеству получу. Мои домашние – Собираев, Белянкин и лошади, – здоровы и тебе кланяются.
Au revoir, cherie, до лучших времен для корреспонденции.
Мой сердечный привет всей фамилии Карповых. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
27
№ 48
16 декабря 1915 г.
Chou cherie. Пишу тебе после долгого перерыва. Теперь уже пропускают от нас письма. Я не писал тебе, как это делала ты (за что крепко тебя целую). Ибо с закрытым ртом трудно говорить; да и до сих пор я еще не могу говорить о том, чем живу, и время для этого наступит еще не скоро. Ты не можешь себе представить, как это тяжело. Я ужасно тебе благодарен, дорогая, что ты мне изо дня в день продолжаешь описывать твою жизнь; для меня это большое удовольствие и отвлечение от всего, что приходится переживать. За этот период я получил много писем с разных сторон и теперь так задолжал в этом отношении, что решил не отвечать никому. От Васи (кроме того, что ты переслала) получил длинное письмо; слава Богу, он здоров и дела его идут хорошо. Несколько поздравительных: от М-me Мирбах (она Елена Мих. или Елена Ник.? Как ее адрес?), и два с Дона (от Жидкова – Окр. Атам. и Павлова Андрея Ильича; увидишь, благодари); от Мар. Степ. милое и сердечное письмо (целую ее ручку с моей глубочайшей сердечной признательностью); от Кн. Горчаковой, просившей сообщить сведения об ее брате, служащем во 2-м Линейном полку (он у меня в корпусе); несколько просьб: от Хохлачева (бывший адъютант в Штабе в Новоч.), писавшего о своем сыне, которому отказали в Георг. оружии (здесь я ничего поделать не могу; дело нужно вести через его бывшее ближайшее начальство – К-ра батар. и К-ра дивизиона); от Вишневского (подп. Ахтырск.п.), желающего получить орден с мечами; от Матковского, претендующего на Георгия; от Черкесова (бывш. Окр. Атам. Хопер. Окр.) о получении какого-либо места в армии (как я могу его рекомендовать после всего дела?); и еще несколько других, более мелких. Сегодня получил телеграмму: «Прошу сын (вероятно, сыну) помочь немедленно согласно письма моего. Шарапова». Что это обозначает, ничего не понимаю, т. к. никакого письма не получал. Припоминаю, что еще будучи в Сатиеве, я посетил госпиталь и дал Георг. крест одному раненому добровольцу Донской Обл. по фамилии Шарапов; тогда я совершенно не обратил внимания на фамилию. – Получил обе твои посылки: с казаком и по почте. Масло и икра великолепны; но масло при такой погоде (у нас совершенная весна) должно скоро испортиться и во всяком случае раньше того времени, когда я в состоянии его одолеть. Очень обрадовался твоей фотографии: манто очень одобряю, но внизу, спереди, полы сделаны расходящимися? Если да, не одобряю. Во всяком случае, оно очень к тебе идет. Не следует только его носить летом, хотя, конечно, у канала, вечером, может быть и несколько сыровато. Лицо на фотогр. вышло несколько в тумане, вероятно, из-за вуали. Присланные стихи, хотя и не особенно складны в смысле рифмы и размера, но содержательны и не без остроумия. «Прочел с удовольствием». – Послал тебе 1 дек. переводом 1100 руб., но на переводе написал несколько строк и потому ты его, вероятно, получишь поздно (об этом правиле я узнал, когда уже отправил). Что тебе писать, дорогая моя, о моей жизни? Я совершенно здоров, но переживаю тяжелые минуты нравственно, т. к. очень серьезный бой, который ведем уже три дня, разыгрывается не так, как ожидалось (не мною). Думаю, конечно, не о себе. – Из бывшей моей дивизии больше, чем тебе сообщал, видел только Баранова. Это офицер искрового отделения, бывшего при дивизии. Он встретился с тобой, когда ты ехала из Киева в Проскуров, вместе с Чекатовск. Видел его только дня 2 тому назад (он уже не при дивизии); нашел меня помолодевшим и… похорошевшим, что меня рассмешило. – Сегодня обходил госпиталя с ранеными, прибывающими непрерывным потоком; тяжелая картина.
Пока, cherie, на этом кончаю письмо. Не сетуй, дорогая, за недоконченные страницы, ибо, право, теперь трудно писать. Будь здорова, cherie. T’embrasse bien fort. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Марии Степановне напишу, когда восстановится душевное равновесие; за срок не ручаюсь. Да, поздравление от Яновых (П. С. и Ляли) получил; очень благодарю за память и внимание.
28
№ 49
20 декабря 1915 г.
Chou cherie. Получил твой № 57. Почта стала получаться регулярно. Боюсь только, что твоя надежда на возобновление правильного обмена письмами не скоро еще осуществится, с моей стороны. У меня теперь время очень занято, так как с 14-го ведем бой. Но, конечно, я мог бы найти время, чтобы писать. Мешает моя натура: когда положение неопределенное и меня слишком захватывает, я не могу писать. Вообще во время развития событий мне нужно себя заставлять, чтобы писать. Обыкновенно пишу уже при ясных положениях, когда душой уже переболеешь. Мы ведем атаку очень сильной укрепленной позиции. Вчера мои части ее прорвали; австрийцы ведут сегодня с 6 ч. дня сильные контратаки, которые пока все отражаем. Взял пока ок. 2 т. пленных и пулеметы. Бой еще продолжается. Развитию успеха мешает задержка у моего соседа справа, до сих пор не могущего совладать с высотой, имеющей большое значение и для меня. Начата была первая атака 14-го дек. по навязанному мне способу сверху; в ней мы понесли большие потери. Затем, подготовившись, повели атаку вчера и на этот раз прорвали расположение австр. и, как уже говорил выше, грыземся из-за прорыва 2-ой день. Положение еще неопределенное, т. к. у австр. есть свежие части; думаю, за ближайшие сутки положение выяснится окончательно. Видишь, сколько я сообщаю тебе подробностей. Дня 4 тому назад я обходил госпиталя (кажется, в прошлом письме я об этом тебе говорил) и награждал некоторых раненых Георг. крестами. Сегодня ко мне зашел священник этого госпиталя и принес просфору (сегодня воскресенье). Рассказывает про впечатление, произведенное на раненых раздачей наград; все радовались, как дети, пропели «Спаси, Господи» и «Боже Царя». Во время этого обхода на меня особенное впечатление произвел один еврей. Пуля попала ему в шею и прошла через полость рта. Когда я спросил, куда он ранен, он приподнялся и начал мычать, вид этого окровавленного рта, с воспаленным лицом, производил удручающее впечатление. Оказалось, он уже имеет 2 Креста и я, к сожалению, не мог ему дать третий, т. к. не захватил с собой Крестов 2-й степ. В общем, раненые очень стойко переносили свое положение, и настроение было бодрое. Не говорю, конечно, про очень тяжело раненных, которых я расспросами не тревожил. Получил письмо от Скачкова и хочу ответить ему несколько строк сегодня, ибо уже на одно его письмо до сих пор еще не ответил. Посылаю его тебе. – Сегодня у меня был Келлер и просидел часа 2, рассказывая о своих делах.
Пока, chou-chou[17], довольно. Крепко тебя целую и постоянно благодарю за твои милые письма к такому неаккуратному мужу, как я. T’embrasse tendrement, cherie. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых. Половинку не додаю не из экономии, а из-за веса.
29
№ 50
25 декабря 1915 г.
Chou cherie. Вчера был Сочельник. Это уже второй раз мы встречаем с тобой Рождественские праздники не вместе. Вчера, поздравляя Собираева (дал ему 5 р. и Беляне 3 р.), услышал от него то же самое, что мы уже второй раз так встречаем. Послал тебе телегр. и, надеюсь, что она попадет к тебе в Сочельник. Может быть этот телегр. привет хоть частью возместит малое число моих писем. Мне ужасно тяжело последнее время; болит душа. Причин слишком много и не личного характера. Не подумай, чтобы у меня были какие-либо личные неприятности. – Надеюсь, что ты здорова. По твоим письмам вижу, что ты нервничаешь; нужно взять себя в руки и терпеть. У нас все время совершенно весенняя погода; часто идет дождь; невероятная, невообразимая грязь. По полям с трудом можно ходить, так как на ноги налипают целые пуды глины. Тут огромное число грачей [галок] и их крик напоминает мне юнкерский лагерь. Из-за грязи почти невозможно гулять. В свободное время верчусь на маленькой крытой веранде перед домом; если же пожелаешь продвинуться дальше, то нужно или верхом (уже давно не садился) или в таратайке; автомобиль уже не в состоянии справиться с грязью. Живу прежней жизнью; занят исключительно касающимся до боевой работы; отвлечения нет, ибо не с кем делиться тем, что переживаешь; виноват, конечно, мой характер. Иногда, когда невтерпеж, начинаю бранить всё и вся. Прошлую ночь против одного из моих полков австр. выпустили газы, к счастью, не удушливые (т. е. не ядовитые) и не в большом числе; сильно действуют на глаза, вызывая слезотечение. После этого перешли в наступление (на небольшом участке), но людьми, успевшими надеть маски (часть бежала), были отбиты огнем. По-видимому, у них большого запаса газа нет. Принимаем меры предосторожности. Пускание газов облегчается тем, что в некоторых местах наши окопы пододвинулись к австр. на 100–50 шагов. Больше всего донимает грязь (не лично меня, конечно); в окопах вода и грязь буквально по колено. Глина хватает, как собака; на днях, идя ходом сообщения (канава для укрытого движения), я едва не растерял сапоги. – Читала ли ты в «Инвалиде» (перепечатано было и в других газетах) о мученической кончине крест. Веремчука; об этом, помнишь, я тебе писал из Сатиева! – Сегодня за обедом (с традиционным рождественским «гусем») заведующим столовой был пущен в ход лист для письменного выражения, кто желает встречать Новый Год с шампанским (для охлаждения пыла добавлено – «это вызовет лишний расход до 10 р. с носа»). Я был сконфужен плачевным результатом Всероссийской проповеди трезвости: единогласный ответ «с шампанским», а многие энергично приписали «и с водкой, в неограниченном количестве». – С 21-го дек. не получаю твоих писем. Доходят ли мои? До сих пор не ответил ни на одно письмо из того длинного списка, который тебе перечислил в одном из моих недавних писем. Даже Васе не написал. Его письмо мог бы переслать тебе, но боюсь, что сочтут нарушением цензуры; для меня содержание его письма не может быть секретом, и для тебя теперь, пожалуй, тоже, ибо события уже давние; но иногда цензоры усердны не по разуму, а мне бы не хотелось потерять это(го) письм(а)о (чуть не написал по-жидовски). – При благоприятных условиях мое Рождественское письмо попадет к тебе к Новому Году. Едва ли пошлю тебе поздравит. телегр., т. к. телеграф перегружен. (Государь приказал не посылать Ему никаких приветственных телегр.) Поэтому всякие пожелания тебе, милым Карповым, и всем добрым знакомым сердечный привет. Дай Бог, чтобы он не принес нашей Родине столько ужасных испытаний, как этот несчастный год. Несомненно, что будущий год для войны будет решающим.
Пока, прощай, моя дорогая. Крепко тебя целую. Будь здорова. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Неро и Каро – дружескую трепку от меня к Новому Году. Нине поклон.
30
№ 51
30 декабря 1915 г.
Chou cherie. Опять прошло уже 5 дней, как я тебе не писал. Знаю, что ты мучаешься из-за нерегулярности писем, но более часто пока писать не в состоянии. Ведь ты не удовлетворилась бы коротенькими записочками о здоровье? Для более же длинных еще до сих пор не приобрел должного душевного равновесия. Время идет очень быстро. Вот уже мы накануне Нового Года. Праздники здесь при настоящих условиях совершенно не заметны и все события идут своим чередом вне зависимости от церковного календаря и соображаясь только с погодой (и то не всегда). За последние два дня немного похолодало, и стянуло страшно распустившуюся было почву. Три дня тому назад должен был отправиться верхом по моим делам, т. к. другого средства сообщения не было. Вчера уже ездил в таратайке (так я называю легкую открытую бричку Штаба), а если погода продержится, завтра, пожалуй, можно пользоваться и автомобилем. Последний дает такой огромный выигрыш во времени, что оставаться без авт. становится трудно. Что у нас делается? Идет затяжной бой, судьба которого еще не решилась. Мой сосед справа встретил такие трудности (созданные первоначальными ошибками), что до сих пор не может выполнить своей задачи; из-за этого держат меня на месте, не смотря на мои протесты. Вот тебе общее, что могу сказать, не нарушая секрета. Вчера снаряд ударил в землянку одного из Командиров полков, сначала думали, что и К-р и его Адъютант погибли; но когда их откопали, оказалось, что оба отделались легкими контузиями. – Бедный Ник. Ив.! Передай мои сожаления всей семье Яновых и Марии Степ. Чем более приближаешься к старости, тем известия о смерти знакомых и близких становятся, увы, обычными и частыми вестями; пока, дорогая моя, наши знакомые не получат таких же вестей и про нас с тобой, чтобы через несколько дней забыть об этом. – Правда ли, что Вася получил дивизию? В Войск. Штабе об этом должны знать; справься и напиши, какую именно. В последнем письме Вася мне писал, что один из штабных офицеров писал из Петрогр. одному из К-в полков, что фонды Васи стоят высоко и следует ждать скорой перемены (т. е. его выдвижения). Я ужасно рад за Васю, что его труды вознаграждены; в дивизии ведь работал исключительно он в каждом бою. – Твои последние письма были 60 и 61; получаю их теперь тоже реже, чем раньше; пишешь ли каждые два дня как прежде? Посылки с праздником еще не было, но заранее тебя благодарю за все, что получу. К сожалению, не могу тебе отплатить тем же; надеюсь, что судьба даст еще мне для этого время в будущем. – Сегодня у меня был бессарабский архиепископ; он недавно назначен и в первый раз объезжает епархию; раньше был в Холме; спрашивает, как мы проводим праздники; отвечаю, что в 1-ый день Рождества у нас был большой бой; «а кто начал его, австрийцы?» – «Нет, должен сознаться, что мы». – Сейчас мне принесли поздравительную открытку от милой Марьи Степановны, с фамилией. Мне ужасно совестно, что никому, решительно никому не посылал поздравлений. Крепко целую ручку дорогой Марье Степ., прошу меня простить; я вполне уверен, что, зная по моим письмам к тебе, мое душевное состояние последнее время, на меня не посетует. Завтра канун Нового Года. Наши штабные собираются его встречать по всей форме и выписывают из Одессы всякую снедь и напитки (о, ужас!). У меня глубочайшее равнодушие и к тому и к другому; сказал бы даже больше – отвращение, в теперешнем настроении. Завтра буду вспоминать наши былые встречи. Я, положим, никогда не был охотником до них, и особенно в больших собраниях. Ты помнишь, мы несколько раз проводили эту ночь, как обычно; и это не было худшее. Хорошо, очень хорошо было бы встретить в самом тесном кругу добрых друзей, с которыми можно вспомнить пережитое и, пожалуй, немного помечтать о будущем, зная, что встретишь сочувственный непритворный отклик, и сам ответишь тем же. Ну, пока, cherie, крепко тебя целую. Будь здорова, дорогая. T’embrasse. Ton Alexis.
Я очень огорчен, что твои письма стали реже.
31
№ 52
8 января 1916 г.
Chou cherie. Заглянул в свою записную книжку и ужаснулся: мое последнее письмо под № 51 отмечено 30-го дек.! Неужели я тебе не писал так долго?! Положительно этого не может быть и, вероятно, я не записал своего письма. Голова моя эти дни так забита, что я положительно не в состоянии вспомнить с уверенностью содержание моего последнего письма. Мне кажется, я описывал тебе нашу встречу Нового Года? Так ли это? Непременно об этом мне напиши. Прости меня, дорогая, за мои провинности. Я так был занят эти дни! Послал тебе за этот период две телеграммы. – Новый Год мы встретили шампанским; я довольно скоро удалился «во внутренние апартаменты», а остальные «за дружеской беседой» просидели, кажется, очень долго, подогреваемые вином и коньяком (водки достать не могли). В день Нового Года у соседа справа была атака и опять без успеха. Дурное начало года. Затем у нас была подготовка к общей атаке с соседом; состоялась она 6 января и, тоже из-за соседа, окончилась вничью; австрийцы вели сильные контратаки против каждой из дивизий моего корпуса, но получили надлежащий отпор. Душа моя не спокойна и болит по-прежнему. Сегодня мне показали вырезку из газеты о капитуляции Черногории. Еще одна несчастная страна, принесенная в жертву колоссальными нелепостями стратегии союза и черствым эгоизмом «дружественных» наций. Впрочем, об этих вещах лучше не говорить во избежание бесполезных волнений и нервного расстройства. Я получаю твои дорогие письма, служащие мне утешением и поддержкой. Мне теперь приходится очень многое переживать. Иногда становится невтерпеж, и тогда начинаю неистово ругаться. Это дает некоторый разряд нервному напряжению.
Получил, наконец, твои три посылки, о чем тебе уже телеграфировал. Раздал Собираеву и Белянкину; очень довольны твоей памятью и благодарили. В моей доле первенство принадлежит, конечно, балыку, который восхитителен; очень хороши орехи (каленые); пряники раздал телефонистам, а конфеты Собир. спрятал в корзинку; таких корзин уже две с коробками; можно было бы удовлетворить целый женский институт. О сладостях я обыкновенно забываю, а Собираев их старательно сохраняет, пока, наконец, я случайно на них не наткнусь и не начну раздавать. – К Новому Году получил поздравление от 12-ой кав. див. и отдельно от Ахтырцев и Белгородцев. От Жовнера также получил письмо; летает, слава Богу, благополучно и удачно; представлен к Георг. оружию; что меня радует, по тону письма видно, что не унывает и в хорошем настроении; пересылает письмо одного из своих товарищей ахтырцев с отзывом обо мне; перешлю его тебе, – для истории. Что тебе рассказать из внешнего мира? Кроме своих дел, теперь всецело меня захвативших, ничего не знаю и никого не вижу. С нового года у нас до сегодня стоит чудная солнечная погода, сухая, с небольшим морозом. Мы несколько отдохнули от бывшей мерзейшей слякоти. Сегодня с утра пасмурно, туман, небольшая оттепель, а к вечеру заморосил дождик. Говорят, что здесь зима вообще очень мягкая и больших морозов не бывает.
Если это мое первое письмо в Новом году, крепко, крепко тебя целую, дорогая. И благодарю тебя за весь прошлый год и за все твои милые заботы обо мне во время моего лежания и хромоты. Увы, дорогая, я не питаю особенно розовых надежд на текущий год и думаю, что нам придется пройти еще через много тяжелых испытаний. Будем с тобой, дорогая, надеяться, что на нашу долю еще выпадет, быть может, период тихой и мирной совместной жизни. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Передай милым дорогим Карповым мои пожелания здоровья и счастья в Новом Году. Поклон всем добрым знакомым.
32
№ 53
13 января 1916 г.
Chou cherie. Продолжаю получать аккуратно твои письма; сегодня – № 68. Отвечаю тебе редко, по причинам тебе известным из моих последних писем. Мое настроение не улучшается. Но лечиться от него отпуском, как ты пишешь, нельзя; об этом нечего и думать. Мы теперь в положении почтовой лошади: нужно умирать в оглоблях. Ты мне не упоминаешь в своих письмах, все ли мои номера до тебя доходят, а если есть утраченные, то непременно пиши какие. Для меня это нужно. – С австрийцами ведем затяжной бой. Сошлись так, что австр. начали против наших частей на некоторых участках минную войну. Кроме того, они пакостят газами и бомбами с каким-то веществом вроде формалина. После небольшого периода прекрасных солнечных дней при небольшом морозе, снова оттепель, туман и дождь. Снова отчаянная грязь. Это ужасно вредит всем нашим действиям. Прямо в отношении погоды нас преследует какой-то злой рок с самого начала операций. Я вполне здоров и даже удивляюсь, что нервы выносят относительно легко все, что приходится переживать. Как всегда, худшее – это люди с их всевозможными дрязгами. Это портит больше всего крови. Для очищения ее ежедневно ем твой балык; он превосходный! Воображаю, как за него содрали. Судя по письму Мили, что ты мне переслала, Вася дивизии не получил; ты не справлялась в Штабе? С Неклюд. действительно интересно. При таких порядках мы скоро будем драться, обороняя Куричью балку. Весенняя кампания уже близка.
Au revoir, cherie. Уже поздно. Ложусь спать. Прости меня за короткие письма. Может быть, настанет время, когда поправлюсь и заглажу свою вину.
T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей семье Карповых.
33
№ 54
15 января 1916 г.
Chou! Твои письма приходят чаще. Спасибо, дорогая, за них. Я тебя очень, очень благодарю и крепко целую. Письмо Тани и Веры тоже получил. Завтра мой штаб переходит отсюда за несколько верст. Время у меня будет очень занято; потому и пишу тебе теперь, чтобы не беспокоилась, если задержусь со следующим письмом. – У нас опять грязь, опротивевшая до последней степени. Войска несут тяжелый труд, дай Бог, чтобы он только принес свою пользу. Посылаю тебе сегодня коротенькую телеграмму, так как вижу, что между моими прошлыми письмами был большой промежуток. Телеграммы отправлять очень удобно, ибо частные тел. принимает станция штаба корпуса. Мои все здоровы, и вестовые, и лошади. Нога ввиду сырости ноет и больше в голеностопном (не люблю этого длинного слова) составе, чем в колене. Погоду предсказываю безошибочно за сутки, не менее, но только в дурную сторону. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Поклон и привет всей семье Карповых. На краткость письма не ворчи, дорогая.
34
№ 55
19 января 1916 г.
Cherie. Последнее твое письмо получил вчера; оно было за № 71. На сколько ты обогнала меня! Но это так и должно быть, как это уже я тебе объяснял. Боюсь, что мои письма скоро сделаются похожими на посылавшиеся когда-то отцу из корпуса: «Жив, здоров, чего и Вам желаю». Голова моя положительно пустеет и не вмещает мыслей кроме военных операций, писать о которых нельзя. Вдобавок, последние два дня она (т. е. голова) не в порядке. Вчера ездил верхом и вернулся с мигренью, а сегодня еще не пришел в норму. Должно быть, к перемене погоды. Эти дни сильно подморозило; снега нет; ясные солнечные дни. Перебрались мы в деревню, и здесь мне больше нравится, хотя ютимся кое-как. У меня комната размерами, как твоя, даже меньше. Изводит печка, ибо сосед (Нач. Штаба) любит тепло, а у меня от жары головная боль. В ожидании будущих событий пока временное затишье. Столовая у нас в отдельной хате, в которую набиваемся до предела; изводят курильщики, превращающие очень скоро атмосферу в нечто невозможное; вчера в первый раз воспользовался своим правом и за ужином запретил курить. Крепко тебя целую, cherie. Не смущайся краткостью моих писем и пиши мне по-прежнему. Ton Alexis. Привет сердечный всей фамилии Карповых.
35
№ 56
21 января 1916 г.
Cherie. Вчера получил твой № 73. Жалуешься на отсутствие моих писем. В свое оправдание могу тебя только поцеловать, cherie, ибо вину свою сознаю, а причина ее тебе известна. Ты мне опять посылаешь посылку. Мыло и зубной эликсир одобряю; все остальное – суета сует. Увы, с возрастом приходится убеждаться, что чем меньше ешь, тем лучше. Я охотно бы присоединился к вашим «молочным» дням, но здесь это не особенно удобно. «Какаву» пью аккуратно, стакан между обедом и ужином; на меня хорошо действует, хотя Невадовский (инспектор артиллерии корпуса, из отставки, ровесник Иванова) уверяет, что какао способствует склерозу и вредно для ревматиков. Стол наш не отличается разнообразием, ибо чем дальше, тем труднее по части продуктов; но аппетит всегда есть, что главное. В общем, жаловаться грех. Ты знаешь, что я до сих пор еще не кончил икры (Рождеств. подарка). Из многочисленных коробок, тщательно сохраняемых Собираевым, на днях извлек сухари Марии Степановны и теперь пользуюсь ими к чаю и какао. При переезде сделал смотр накопившемуся багажу и, несмотря на протесты Собираева (отстоявшего, впрочем, несколько коробок), приказал часть раздать н. чинам. Старость понемногу отнимает у нас все, что ранее доставляло наслаждение. Это облегчает переход к небытию. – Сегодня утром собирался поехать осмотреть часть позиций, но стоит густой туман; проехал в один из полков, расположенных в глубоком резерве, и был на занятиях; солдатики вели атаку на возведенные окопы и страшно неуклюже через них перебирались. – Сегодня вернулся из отпуска наш воен. следователь (полк. Совчинский); семья его в Киеве, где все страшно веселятся. То же рассказывают и про Москву и Петроград. Мне как-то становится жутко, когда я слышу про этот разгул и веселье. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых.
36
№ 57
24 января 1916 г.
Chou cherie. Сейчас получил твой № 75 (от 17 янв.). Да, cherie, это как раз период, когда по моему расчету у тебя должен был получиться долгий перерыв в моих письмах, поэтому я тебе и послал телеграмму, чтобы ты не беспокоилась. Не думай, что я все время сижу у телефона. Выезжаю почти ежедневно или в автомобиле или верхом. Небольшой мороз, стоящий последние недели, высушил дороги, и они сделались более или менее доступными для автомобиля. С 20-го янв. ежедневные туманы целыми днями; сегодня несколько виднее, но все-таки день серый, несколько влажно и очень скользко. Туман несколько нервирует, но морозу мы радуемся, ибо хуже всего – грязь. Ты верно отгадываешь мое настроение и, к сожалению, впереди не вижу причин для перемен к лучшему; скорее обратно. Физически чувствую себя хорошо, если не считать мелочей. Твоей посылки еще не получил; но ты знаешь, что у меня еще до сих пор не истощен запас икры? Я очень доволен, что перебрался в деревню из этого скверного жидовского местечка. Теперь могу дышать воздухом и гулять. Сейчас только что вернулся после небольшой пешей прогулки и продолжаю тебе письмо. Принесли газеты и «Инвалид»; в нем усмотрел, что Багговут получил Анну I ст. с мечами. В противуположность сидению в Сатиеве теперь кроме газет ничего не читаю, ибо времени не было, да и книг нет. Мне до сих пор бесплатно высылают «Бирж. Ведомости». Я думал, что с Нового года прекратят эту любезность, но она еще продолжается. Очень рад, что ты их выписала, и я могу считать это достаточной отплатой. Только что читал переданные вечерние донесения. Вот тебе маленькая выдержка из одного: «вчера днем, около 1 ч., были вызваны разведчики N полка, которым было приказано, пользуясь туманом, подобраться к проволоч. заграждениям, и высмотреть расположение замеченного австр. корпуса, выбрать к нему подступы. Среди охотников был Ефрейтор Иосиф Глущенко (он же девица Евдокия Чернявская).
Глущенко подобрался к заграждениям, высмотрел все, что нужно. В это время туман начал рассеиваться. Глущенко заметили и открыли огонь. Глущенко был ранен в ногу ниже колена с повреждением кости.
Несмотря на это, он отполз с винтовкой к нашим окопам и доложил о всем виденном». – Эпизодов в этом роде (но без женщин) много. Теперь без ¼ 7 веч.; нужно идти на ужин; расстояние приблизительно как от Карповых до Юнкерского Училища. После ужина, может быть, тебе напишу еще несколько строк.
Ну, вот, вернулся с ужина (котлеты с горошком). Ничего нового. Знаешь, что я заметил в твоих письмах? Ты стала писать гораздо крупнее и отчетливее. Может быть, чтобы занять больше места? Ну, au revoir, cherie. Bonne nuit. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Глубокоуваж. дорогой Марии Степановне мой низкий, низкий поклон и пожелания всего лучшего ко дню ее именин; он уже так близок. Суждено ли мне в будущем году поздравить ее лично? Буду надеяться.
37
№ 58
27 января 1916 г.
Cherie Позавчера получил одно из долго блуждавших твоих писем – № 64, от 26 декабря. Вчера пришел твой № 76. На этих же днях получил письмо от Унт. офицера 12-ой кав. дивизии, Курского, со стихами по случаю смотра Государя под Клеванью; посылаю его тебе. Твоя посылка еще не пришла. То, что рассказывала Анна Павл. о Петроградских нравах, я уже слышал и из других источников; в Киеве, Москве и других больших городах делается то же. К стыду нашему, в обществе господствует чрезвычайное легкомыслие в отношении переживаемого нами периода. Эта общая погоня за наживой, не стесняясь средствами, распущенность нравов, оргии и наряды – скверные признаки, и знаменуют ничтожество и отсутствие глубокого патриотизма в обществе, в так называемой интеллигенции. Подлое время. Общество не хочет знать, что оно танцует, быть может, на краю пропасти. Впрочем, на эту тему лучше не распространяться; быть может, я слишком мрачно смотрю на вещи. У нас – непрекращающиеся туманы, целыми днями, вот уже более недели. Сегодня ночью выпал небольшой снежок, еле прикрывший землю; стало еще сырее и туманнее. Да, читала ли ты в «Нов. врем.» статью о братьях Панаевых (кажется, в № от 19 янв.)? Она за подписью «поселянина» (не знаю, кто это) и написана, по-моему, еще не достаточно ярко, но прочесть ее для тебя будет интересно. Было бы легко воевать, если бы у нас имелось побольше людей, подобных Панаевым. Все они умерли прекрасной смертью, но мне их ужасно жаль, особенно последнего, Льва. – Наши дела подвигаются туго; вернее, совсем не подвигаются, т. к. мы остановились. Может быть, это к лучшему.
Вчера я праздновал именины Марьи Степановны тем, что угощал конфектами офицеров Штаба. У меня еще осталось несколько коробок. Из этого запаса время от времени даю офицерам, ибо сам не ем. Впрочем, вчера наткнулся на коробку с халвой и истребил ее очень быстро. Ну, пока, bonne nuit, cherie. Кланяйся милым Карповым.
T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
38
№ 59
30 января 1916 г.
Вчера и сегодня получил твои №№ 77 и 78. За письма тебя крепко целую и благодарю. Посылки до сих пор еще нет. Как видишь, перехожу к другой бумаге, из нашей лавочки. Она вполне удовлетворяет своему назначению, у меня ее большой запас. Поэтому, пожалуйста, не высылай мне другой бумаги, – не стоит. Невыгода ее – большой формат, но зато можно писать более крупно и разгонисто; для руки это удобно. Сегодня целый день подписываю наградные листы. Побед мы не одержали; но начальство представило неимоверное количество всяких отличий, в расчете, конечно, соответственно возвеличить и себя. Что единственно охотно подписываю, это награды прапорщикам и подпоручикам. Чин поручика уже встречает во мне некоторое сомнение; что же касается до более высших, то награды подписываю им, только осмотрев со всех сторон, и если придется утвердить, то все-таки в глубине души остается чувство, как будто меня надули. Конечно, я немного утрирую в рассказе, но действительно, в общем, это так.
С ночи целый день идет мокроватый снег; выпало уже много и все это грозит в ближайшем будущем отчаянной грязью. Сырой ветер. В общем, погода, как я говорю, собачья. В окопах теперь тяжело. – Да, chou-chou, чтоб не забыть: собираюсь уже несколько раз приписать к своему письму, но, в конце концов, забываю. Передай, пожалуйста, Нине Кумсковой мою сердечную благодарность за ее новогоднее поздравление; я очень тронут этой милой памятью, но, к своему стыду, до сих пор не мог ей ответить. Кстати, передай привет Ив. Петр, и всей фамилии. – У нас временное затишье продолжается. Об отпуске, Ma, не думай; также и твой приезд сюда немыслим. Вооружись, cherie, терпением, пока не сбудется предсказание Петроградской гадалки (вздор, конечно) или Сазонова. В последнее я тоже не верю и удивляюсь, как он мог это сказать, ибо немцы это учтут в свою пользу (уже это сделали); нас же едва ли это заставит напрячь все силы, ибо к этому мы не способны; мы можем воевать только кое-как. Никто не знает свою судьбу и, может быть, в этом – счастье. Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse tendrement, chou. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
39
№ 60
4 февраля 1916 г.
Последнее твое письмо получил вчера; оно отправлено на другой день после именин Марии Степановны, на которых все вы пообъедались. Надеюсь, это не имело для вас длительных неприятных последствий, и все вы снова пришли в норму. У нас опять мерзейшая погода: дождь и снег, и снова отвратительная грязь. Одним словом, погода для скверного настроения, в котором и нахожусь. Радостный луч – полученное вчера известие о взятии Эрзерума. Удержатся ли там надолго! Получил твою посылку. Очень тронут твоими заботами. Икру передал в собрание (никаких знаков внимания по твоему (также и по моему) адресу за это выражено не было, что уже меня не удивляет), а свою ем; она превосходна, но больше присылать положительно не стоит, ибо это роскошь; кроме того, несмотря на всю тщательность упаковки, икряной жир пропитал все решительно остальные предметы, от мыла и до Денисовского масла (дошло превосходно, но тоже есть излишество). Я прочитал рецензию брошюры английского министра с призывом ко всем гражданам есть поменьше, и вполне ей сочувствую. Твои «молочные» дни меня несколько утешают, а Олечка возмущает (она, ты писала, отказалась поститься). – Что это за танец, который кончается так некрасиво (начало забыл), на «пу». Думаю, он был бы подходящ здесь, для наших солдатиков. – У нас ничего нового. Вернулся недавно из Киева Медведев (мой ординарец); ему вытащили полипа и он счастлив. От Скачкова получил письмо. Он в дивизии, но чувствует себя плохо и опасается, что придется оставить совсем военную службу. Ты мне так и не ответила на несколько уже раз повторенную просьбу: все ли мои номера писем получаешь? Если какого номера не будет, непременно пиши. Мне это необходимо знать по разным соображениям. Эпизод с обыском у Мили меня крайне возмутил; этакие скоты! Я бы не хотел заканчивать письма таким некрасивым восклицанием, но уже пора. Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Надеюсь, Марья Степановна на меня не сердится, что до сих пор еще не писал ей в ответ на ее письма. Чувствую себя виноватым, не смотря на ее разрешение не отвечать. Ты как-то вскользь сказала о моей телеграмме; боюсь, может быть, и здесь как-нибудь проштрафился.
40
№ 61
6 февраля 1916 г.
Cherie. Сегодня получил твой № 81 от 29 декабря; письма, как видишь, доходят очень хорошо. Мужайся, chou, и держи свои нервы в руках, на сколько это возможно. Думаю, твои молочные дни должны принести пользу. Мне тоже не легко. По своей натуре, по малой склонности к общительности, мне приходится жить почти в одиночном заключении, морально, конечно. Частенько бывает тяжело. Будем надеяться на лучшие дни. Эти два последние дня из-за скверной погоды сижу дома. В нашу «столовую» хожу только обедать; утренний чай и ужин Собираев приносит ко мне. Наш заведывающий столовой все кряхтит и жалуется на трудность что-либо достать и на страшную дороговизну всяких продуктов, а особенно живности. Тем не менее, кормят сносно. Я усиленно пропагандирую скромность и воздержание в еде. Чеснок у всех в большом почете, и у меня тоже. Теперь бы я мог составить кампанию Дубенцевым (ты помнишь, в лагере?). Последние дни начинаю, кажется, толстеть; следовало бы перестать пить какао. Рядом с моей комнатой помещаются телефоны. Я уже притерпелся к этому соседству, довольно беспокойному, ибо работа их идет почти беспрерывно круглые сутки, а у меня слышно решительно все; только вот оттуда на меня совершают нападения блохи и в большом количестве. Собираев приходит в негодование на их следы в белье, по своей роли прачки. – Вчера получил письмо от Ив. Кап. Мишарева; это сын старшего брата матери. У него сын в 9 Донском казач. полку (1-ой Донск. Дивизии) офицером, просит, чтобы я его взял под свое родственное покровительство, дабы он «не заглох» в своей карьере. Право, оригинальный народ! Прежде всего, я никакого отношения к 1 Донской дивизии не имею, а если бы и имел, то тебе известны мои взгляды в этом отношении. Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет Карповым и всем добрым знакомым.
41
№ 62
8 февраля 1916 г.
Chou cherie. Письмо это тебе передаст вахмистр 12-ой сотни, которая состоит при Штабе нашего Корпуса. Спешу, прежде всего, тебе сказать, что я ни в чем не нуждаюсь, слава Богу. Здоров, если не считать насморка, со вчерашнего дня. Сейчас спрашиваю Собираева, в чем у нас нужда? Он начинает перечислять и говорит, что все имеется; только вот находит мало «забав» для зубов (еще 4 флакона в запасе). Со времени последнего моего письма ничего нового; благодаря погоде, сижу два дня почти безвыходно и через это кисну. Не люблю писать письма наспех: зазевался, а вахмистр уже пришел и ждет. Расспроси его, если хочешь знать о нашем житье-бытье. Да, впрочем, тут и рассказывать нечего, ибо очень уж жизнь серенькая. Это ужасно глупо, что наука еще не дошла до изобретения аппарата, чтобы можно было видеть друг друга на большом расстоянии. Я всегда рад случаю, когда приезжает кто-нибудь тебя видевший. Поэтому непременно покажись посланнику и поговори с ним. Mon nez coule[18], и я беспрерывно чихаю. Au revoir, cherie. T’embrasse bien, bien tendrement. Ton Alexis. Покажи казаку Неро и Каро. Им дружескую трепку.
42
№ 1
16 апреля 1916 г.
Cherie. Сегодня уже второй день, как ты уехала. Я рад тому, что как раз подошло столько дела, что не приходится много думать о нашей разлуке. Тебе вероятно тяжелее. Но, дорогая, нужно благодарить Бога, что мы виделись, и терпеливо нести свой крест. Ты теперь, вероятно, уже недалеко от пределов Донской области (теперь без ½ 23 ч.) и завтра днем будешь на месте. Надеюсь, застанешь всю фамилию, и нашу и Карповскую, в должном порядке. Передай еще раз мой сердечный привет Карповым. Сегодня получил письмо от Васи. Он уже знает о моем назначении, поздравляет и в свою очередь сообщает, что ему предложена 1-ая Донская каз. дивизия, которой командовал Чоглоков. С дивизией его поздравить (если получит) можно, но только не с Начальником (Келлер). Историю отчисления Чоглокова не буду тебе рассказывать. Возможно, его скоро реабилитируют и восстановят в должности. В этом случае Вася останется до новой вакансии. Кажется, Граббе имеет большое желание стать вместо Покот., и тогда Вася получит его дивизию. Все это – в области гаданий. После твоего отъезда не произошло ничего существенного. Сижу по-прежнему безвыходно. Вчера был съезд К-в Корпусов. Сегодня приехали два корресп. – англичанина; обедали у меня; один кое-как говорил по-русски, а другой – отлично по-франц. Завтра Базилевич тащит их на позиции. Сегодня был у меня Кашталинский. Говорит, что Плеве страдал прогрессивным параличом и умер в помешательстве, даже буйном; переход в православие – без его участия и сознания.
Сейчас окончил вечерний доклад. Теперь 23 ½ ч. Иду спать.
Bonne nuit, cherie. Писем пока от тебя нет. T’embrasse bien fort[19] Спасибо, моя дорогая, за твой визит. Бог даст, вновь увидимся. Твой А. Каледин.
Сегодня в одном из моих корпусов австр. перешли в наступление, заняли было часть выдвигаемых вперед по моему приказанию окопов; затем мы перешли в контратаку и взяли в плен более 20 офицеров и 600 н. чинов. Это было у Фодетова (первоначально донесли 15 оф. и 547 н. ч.).
43
№ 2
20 апреля 1916 г.
Chou cherie. Получил от тебя пока только одно письмо (первое) с дороги. Рассчитывал, что сегодня вернется вагон, но он тоже не пришел. Очевидно, твои письма с пути, которых по моему убеждению должно быть несколько, до сих пор еще бродят. Вернулся из Киева Кусонский и привез Георгия для Скачкова. Орден сейчас же отправил с посыльным. Сегодня Скачков приехал уже украшенный и благодарил. Я очень рад за него; он до сих пор еще в восторженном состоянии. Ты знаешь, сколько теперь Маршак взял за Георг. 4 ст.? 55 руб; цены действительно раздуты неимоверно. У меня это время ничего особенного. Ежедневно идут дожди, но теплые; все уже цветет. Сижу почти безвыходно дома за разными делами; выхожу все же гулять по той же дорожке во дворе, что ходили с тобой. Завтра собираюсь поехать посмотреть некоторые части, что займет весь день. К нам приехали два англ. корреспондента; сегодня ездили в сторону Дубно и очень довольны своими впечатлениями. Доктор навещает меня ежедневно и страшно заботится о моем носе, который себя чувствует отлично; ранка совсем закрылась. Ты, кажется, наговорила с три короба доктору про мой желудок, нелюбовь к лечению и т. п. и, по-видимому, взяла с него клятву заботиться о моей драгоценной персоне. Должен тебе заявить, что он исполняет свое обещание, которое ты, конечно, от него исторгла, в высшей степени добросовестно. Он вообще очень симпатичный. Вчера вечером после обеда, вижу, Собираев тащит целое блюдо чернослива в мою спальню; спрашиваю, что это такое? Оказывается, все это результат твоих наветов и коменданту и доктору. Я освирепел и приказал ничего мне не давать, если я сам не потребую. Начинаю «вживаться» в новый режим, и талия уже заметно расширилась; если все пойдет таким темпом, скоро превращусь в паука, как говорил Вася. Сегодня у меня был Гуславский, украшенный Георгием; жалуется, что до сих пор ему не дают дивизию, и просил моего содействия. Едет в Штаб фронта за тем же делом. Я обещал поддержать «ходатайство Командира Корпуса» (какового я не получал еще). Думаю, что Бр. сделает кислый прием, ибо в мирное время он не терпел Гусл. Гуславский выглядит очень хорошо, потолстел и, вероятно, еще более неотразим в дамском обществе, чем раньше, в Новочеркасске. От Жовнера получил газетный номер «Крымск. вестника», где корресп. пишет о бр. Панаевых и вспоминает посещение меня в Киевск госпит. (ты помнишь?) и разговор про Панаевых; конечно, не преминул прибрехать для красоты положения; упоминает про сдержанные «рыдания» «высокой, стройной женщины» (это ты!). Я тебе пошлю этот номер с условием, чтобы ты никому не показывала всей этой брехни. – За историю с Чоглоковым Келлеру Бр. объявил выговор. – Не будет ли Гусл. просить себе 1 донскую дивизию, вместо Васи? Ну, au revoir, cherie. Будь здорова.
Крепко тебя целую, дорогая. Твой А. Каледин. Сердечный привет всей фамилии Карповых. Имей в виду, я получил за тебя поздравительные письма Кумсковых и М-me Елизав. Л. Ефремовой. Передай от меня поклон.
44
№ 3
24 апреля 1916 г.
Chou cherie. Вчера вечером прибыл наконец проводник и привез твои гостинцы. Икру послал коменданту, а балык – в буфет; сегодня за завтраком пробовали и одобрили. Тарань пока в неприкосновенном запасе. За подушку бранюсь и ворчу на Собираева, которого считаю виновным в увеличении всякого хлама. Он оправдывается, что когда-то в Сатиеве я пользовался чужой подушкой. Слава Богу, что ты доехала благополучно, а то я уже начал тревожиться. Интересно, писала ли ты с дороги кроме твоего первого письма; я ничего еще не получил. Теперь, думаю, в Новоч. ты уже рассказала все, что могла нового, и вошла в свою обычную колею. Я тоже вхожу в колею и первый признак этого – начинаю расширяться в талии. Ты посмеешься над моим вечным припевом, но это сущая правда. Меня это (т. е. утолщение) не особенно смущает, ибо, когда начнутся бои, живо похудею за разными тревогами. Пока все спокойно. Много канцелярщины, в которую весь погружен Сухомлин. У меня впереди еще очень много работы. С нетерпением жду Ханжина, еще до сих пор не приехавшего. Наши англичане накануне уехали; Базилевич страшно рад, что наконец их сплавил. Япошка убывает в Петроград сегодня или завтра (помощником военного агента); вчера он меня интервьюировал по кавалерийским вопросам; перед отъездом ездит повсюду и все вынюхивает; не люблю этих желтолицых шпионов. – В числе твоих писем было от Гавриила Каледина, из которого я, к удивлению и огорчению, увидел, что он ранен и при том тяжело. Когда это и как случилось? Постарайся узнать и напиши мне. Пока, chou-chou. До свидания. T’embrasse bien tendrement.
Кланяйся всей фамилии Карповых. Надеюсь, все они в добром здоровье. Ton Alexis. Сегодня месяц, как я принял армию.
45
№ 4
29 апреля 1916 г.
Chou cherie. Это письмо задержалось, ибо 25-го вечером выехал на правый фланг моего фронта и вернулся только ночью на 28-ое. Вчера целый день сплошь до 12 ночи был занят накопившимися делами, а сегодня рано утром выехал на автомобиле в район одного из Корпусов. На наблюдательном пункте неожиданно столкнулся с Марковым (бывший Донской артиллерист), командующим нашей артиллерийской бригадой. Вернулся к завтраку, после которого и пишу тебе. В этом кратком перечне событий этих дней есть, конечно, многое, о чем можно порассказать. Вся двухдневная поездка была очень интересна, т. к. познакомила меня с совершенно новым для меня районом южной части Полесья. На одном из смотров здесь австр. аэроплан усиленно кружился над нами, и в конце концов его подбили; он опустился; аппарат достался нам, а летчиков взяли в плен. Погода была отличная, особенно второй день. Видел Краснова (писателя) и Гуславского; поездка последнего в Штаб фронта по-видимому была неудачна. – 25-го и 26-го здесь был Клембовский (нач. штаба Бр. и экс-кандид. на 8 армию); осматривал позиции. Приехал он 24-го вечер, был у меня, а 25 веч. я был у него (в вагоне), т. к. в эту ночь уезжал сам и больше уже не мог с ним встретиться. Уехал он 26 веч., не заехав обедать к нам в Штаб, как я его приглашал, и не повидав Нач. Штаба, а также не поделившись своими впечатлениями о виденном. Сегодня от Бр. получил телеграмму, что при посещении позиций одного из корпусов Клемб. не был встречен и сопровожден К-м корпуса, хотя Кл. ездил по приказу Бр и пользуется правами Командующего армией. Меня позабавила эта мания величия Клемб. Ожидаю дальнейших результатов этого визита, ибо без сомнения найдет многое не по нем, что естественно. – Вчера был у меня Фажов. Его тянут в армию, что его совершенно не устраивает. Должно быть, это ты ему напророчила. Просил, не могу ли его взять к себе или устроить где-либо в тылу. К счастью, я мог совершенно правдиво ответить, что в моем штабе мест нет, ибо они уже замещены по просьбе Бр., что же касается других мест, то нужно, чтобы он указал желательное ему. Действительно, по возвращении из поездки мне передали письмо Бр., где он мне предлагает двух бывших адъютантов Иванова (Бобрикова и Кочубея), а вместо Яхонтова, которого берет к себе, дает Булацеля. Я уже ответил согласием. – На фронте у нас ничего существенного, но все больше и больше задираемся с австрийцами; пока, впрочем, мелкими партиями.
Что тебе, cherie, еще рассказать? Да, в прошлом письме совсем забыл упомянуть о встрече из далекого прошлого, т. е. не так далекого, но все события до войны кажутся теперь ужасно далекими. Обозревая части, пришлось проехать через Забороль, через парк дома Лессигов. Вижу в парке какую-то даму; мне говорят, что это M-me Лессиг; я подошел; она сейчас же припомнила; волосы у нее теперь совсем белые; с ней была какая-то француженка и дочь (может быть и внучка), хромая, довольно полная молодая девушка. Мне так припомнилось наше с тобой посещение в былые времена. Если бы я знал, что M-me здесь, мы могли бы с тобой проехать в автомоб. Ма! Нас тут кормят на убой, и моей талии действительно грозит самая серьезная опасность; особенно коварны куличи; за чаем истребляю огромную порцию. Вчера приехал сюда капит. англ, службы, фамилию которого не могу припомнить по ее неудобоваримости для русского слуха. За обедом была окрошка; я спросил, не дать ли ему суп, ибо это блюдо чисто русское; он ответил, что напротив очень рад познакомиться с русским блюдом и уплел большую тарелку. Сегодня к завтраку он не явился; думаю, что он еще переваривает наше национальное блюдо. Сегодня вечером капитан-англичанин демонстрирует нам синема из жизни Британской Армии. Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Твои письма с проводником получил. Кроме того, получил все четыре номера (1–4); еще одно письмо с дороги (единственное). Сердечный привет всей фамилии Карповых.
46
№ 5
1 мая 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил твой 5-ый номер и встревожился относительно твоего здоровья; послал тебе телеграмму; надеюсь, что тебе лучше. Каким образом это случилось с тобой? Что это, от простуды или от других причин? Напиши подробно и будь осторожна. – Сегодня 1 мая и воскресенье. Был в церкви, хотя не надолго. За завтраком был Беляев, вместе с другим уполномочен. по части беженцев. Получил от Васи коротенькое письмо с приложением очень длинного от одного из его бывших подчиненных по 12 полку, от полк. Дронова. Его изобидела Канцелярия Походного Атамана, и Вася просит меня ему помочь. Вася пишет, что о своем назначении ничего не знает; очевидно, сведения о реабилитации Чоглокова не дошли до него. Пишу тебе после обеда, во время которого после уже долгого перерыва снова открылась стрельба по двум воздушным гостям; конечно, улетели благополучно после несколько позднего визита. Выслал тебе сегодня переводом 850 р. из суточных (вернее – полевых порусонов); получил (за май) собственно 930 р., но остальное удержали за разные расходы; между прочим подписал 20 р. на стипендию имени бывшего Главнок. Иванова. – Купил себе автомобильные очки, т. к. езжу в открытом автомобиле, и глаза страдают от пыли. Время мое идет по-прежнему. За исключением дней поездок, сижу у себя в кабинете, но стараюсь ежедневно побегать в «тюремном» дворике, как я его назвал. Он теперь очень мил, весь в зелени; каштан развернулся во всю свою ширину и весь в цветах; это великолепное дерево. Лошадей уже давно не видел. В последней двухдневной поездке не взял с собой в поезд Наивного и после сожалел, ибо приходилось ездить на скверно выезженных лошадях. Не помню, писал ли я тебе, что на одном из смотров мне подали от Изюмского полка лошадь, на которой постоянно ездил Мирбах еще за время моего командования Бригадой; гусар подавал тоже из бывших в полку в мое время. – Вельяшев сильно потолстел, распух и обрюзг. У Изюмцев не был. Ну, пока bonne nuit, cherie. Выздоравливай поскорее. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
47
№ 6
5 мая 1916 г.
Chou cherie. Сегодня получил твой № 7 и позавчера № 6. Слава Богу, ты поправляешься, но нужно быть осторожной. 2 мая получил твою ответную телеграмму. – За это время ничего особенного из того, что я мог бы тебе рассказать. Получил письмо от Васи с приложением очень длинного письма Полк. Дронова 12-го Донск. п. У Дронова на почве сплетен и дрязг, обычных, к сожалению, в казачьей офицерской среде, были неприятности с Ес. Максимовым; этот, попав в Штаб Походного атамана, постарался подложить ему свинью и, по-видимому, в этом настолько успел, что Дронову грозит опасность совсем не получить полка (Богаевскому передали слова Дронова, иронически будто бы отозвавшегося о роли Атамана и его Штаба и о противуаэропланных мероприятиях при их объездах частей войск; добавлю от себя, смотры бывают в достаточно глубоком тылу). Дронов категорически отрицает все эти сплетни и просит Васю заступиться, а Вася сплавил его мне. Послал Дроновское письмо Богаевскому. Не знаю, выйдет ли толк, ибо сомнение в храбрости самая ядовитая вещь для людей, не бывавших в близкой опасности. История во всяком случае чрезвычайно не рекомендующая нравственных качеств и порядочности Максимова. – Сегодня у меня был Пржеславский (Белгор. п.); его за долгие отлучки из полка выперли офицерской баллотировкой (по новым правилам, если офицер отсутствует более 2-х мес., то обществу офицеров предоставлено право исключить из полка). Хочет перейти в Черноморский кон. полк, которым командует Князь Эристов (Изюмец). Я дал ему письмо к Эрнстову, предварительно прочитав отеческое наставление. – Вчера Тарасов (донской батареи) привез мне снимки, обещанные мне еще с очень давних времен. Их не так много, но все-таки был очень рад этой памяти о прошлом. При удобном случае перешлю тебе, ибо боюсь у себя испортить или затерять. – В последние дни Сухомлин меня меньше достает канцелярией. – Чаще выезжаю на позиции, но еще многое нужно посмотреть. Погода очень меняется. Теперь сушь и сильный ветер. Отчаянная пыль. Мой барометр вчера показывал на дождь, но сегодня дождя нет; я несколько сконфужен за свою ногу, ибо вчера сказал за завтраком о перемене погоды. Вчера к нам налетело целых 5 аэропланов, и наши батареи подняли отчаянную пальбу. Из любопытных пострадали муж и жена, получившие бомбу с аэроплана. Я очень рад, что тебя не было. Один из стаканов нашей же шрапнели при обстреливании аэроплана упал на дом, где заседает суд с Гречко (помнишь славного, маленького, круглого генерала, коротко остриженного), пробил крышу, потолок и упал на пол одной из комнат. Никто не пострадал. Сейчас являлся мне офицер Ахтырск п. с француз. фамилией (что-то вроде Жафар), бывший у меня в Киеве после перенесенного им сыпного тифа. За это время он уже вернулся в полк и получил контузию в голову, после которой ему делали трепанацию черепа. Теперь хотя оправился, но строевой службы еще нести не может. Из боязни попасть в какой-нибудь транспорт приехал сюда. Вероятно, удастся его устроить. – На днях Лерке мне сказал, что в один из хирургических отрядов назначен Бутс, был в Ровно и проехал в свой отряд. Может быть, увижу в одну из своих поездок. – Сейчас пришел Бобриков, назначенный ко мне в адъютанты. Не помню, знала ли ты его. Пока приехал предварительно. Окончательно переберется с устройством разных своих дел.
Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien, bien tendrement. Будь осторожна до окончательной поправки здоровья. Сердечный привет всей фамилии Карповых. Твой А. Каледин.
Сегодня видел Наивного и Сольмиоль, оба здоровы. Пожалуйста (это для будущего), не посылай мне бумаги: получаю еще сотню из Киева, куда едет офицер Штаба (сболтнул, когда просили какого-нибудь поручения, хотя мне и не нужно). Эти отчаянные желтые конверты купил в местном магазине.
48
№ 7[20]
10 мая 1916 г.
Cherie. Со времени моего последнего письма получил твои номера 8, 9 и сегодня 10-й. Атаманом на Дон назначен Граббе, о чем узнал еще третьего дня. Новочеркасск теперь успокоится. Начнутся обычные волнения перед приездом атамана, так мне знакомые, и затем по приезде сплетни в служебном мире. Во всяком случае, у вас жизнь оживится и будет новый матерьял для болтовни. – Не писал тебе уже 5 дней; время идет очень быстро. 6-го мая был в церкви; после – обычный парад, на котором неизменно фигурируют рота дружины ополчения и сводный эскадрон (пешком) Штаба армии. Парад даже мизернее Новочеркасского и совсем не дающий понятия об огромной скрытой силе, расположенной в близком районе. День прошел довольно томительно и все были как-то в нерасположении. Австрийцы в разных местах фронта кричали в своих окопах «ура», давали залпы (конечно, в нашу сторону], местами была даже музыка. Через несколько дней вывесили плакат, что они одержали большую победу на Итальянском фронте. Взяв будто бы в плен 236 оф., 16 т н. чин. и 76 оруд. Может быть, в цифре трофеев и прибрехали, что обычно у всех наций, но что у итальянцев произошло что-то неладное – это несомненно, судя по сообщениям их Штаба об очищении позиций. – После завтрака был Маннергейм. Просил вместо К. Карав, отчисленного на днях в резерв, назначить Черткова (к-р Старод. п.). Представил также к зачислению в резерв Чигирина, постоянно болеющего и пробывшего в отсутствии из полка более 2-х мес. 7 мая явился из полка Рожаловский с пригласит. письмом на праздник Белгор. п. Ты помнишь, как мы его проводили в Проскурове? Я ответил, что пусть меня не ждут, ибо не знаю, смогу ли быть. В остальном день прошел серо. Явился еще один англичанин – помощник английского воен. агента, из Шотландских стрелков, в клетчатых панталонах; говорит по-русски довольно удовлетворительно. 8 мая ездил в один из корпусов. Заезжал по пути повидать Бутса, но, к сожалению, не застал его, а также не видел никого из персонала, ибо по случаю воскресенья куда-то все сбежали. 9 мая с Кусонским поехал в автомоб. в Белгородский полк. Денек был серенький и моросил небольшой дождь. К счастью, потом он перестал, хотя было довольно холодно. Парад был в конном строю. После молебна и обычного церемониала поехали в офицерск. собрание, где обедали. К. Карав. был в полку; он считается еще в отпуску до истечения 2-х мес. срока. Интересно, что наша встреча ограничилась тем, что на параде мы пожали друг другу руку и проделали то же при прощании; ни одного слова не пришлось сказать, ибо по дороге с парада ехал все время с Маннергеймом, толкуя главным образом о судьбе Чигирина (он был у меня 8 мая и казался совершенно убитым предстоящим отчислением в резерв); в конце концов сказал, что Чиг. нужно оставить в полку. За обедом, как обычно, были речи. Пришлось отвечать и я чуть-чуть не разревелся. Офицеры пели песни про боевую жизнь полка, сочиненные Чекатовским. В конце он спел импровизированные тут же стихи, и припев повторился всеми присутствующими. Видя, что «дружеская беседа» слишком затягивается, я говорю Кусонскому, сидевшему от меня через несколько человек, что нам пора собираться. Кус., чувствовавший себя прекрасно и подвыпивший, приподымается и громогласно объявляет: «Рано, В-е Пр-во, сами потом будете жалеть». В 17-м часу выехал обратно, чтобы поспеть к дневному докладу. За обедом встретил всех командиров полков и многих офицеров Ахтыр. и Стародубовцев; между прочими Калугина, располневшего. Бетлинг тоже в полку, говорит, что чувствует себя хорошо, хотя грудь еще побаливает.
Ну, вот тебе, cherie, краткий отчет за все эти дни перерыва писем. Сегодня наша метеоролог. станция грандиозно оскандалилась, предсказав вчера на сегодняшний день пасмурную, облачную погоду и возможность дождя; вместо этого чудное, совершенно безоблачное небо; несколько холодно. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
Да, у Иванова были три адъют. с фамилиями на букву К: Кн. Куракин, Кочубей и Кринский. Про кого ты пишешь?
Совсем забыл тебе сказать: получил, наконец, своего Бел. Орла. Жалею, что тебя нет, т. к. твоя радость может быть и доставила мне удовольствие. Он был сейчас же водворен Собираевым в сундук. Владимира 2 ст до сих пор еще не высылают.
49
№ 8
14 мая 1916 г.
Cherie. Сегодня получил, в порядке постепенности, твой номер 12-й. Вот ты меня обогнала уже в полтора раза. Прошу только тебя не смущаться этим и продолжать писать так же, как всегда. Собственно сегодня – не день для ответа, ибо чувствую себя уставшим; причина – сиденье дома за разными делами и перееданье; тяжелею. Взявшись за перо, подумал даже, не отложить ли письмо до завтра; но, пожалуй, лучше писать почаще, хотя и покороче. Последнее мое письмо отправлено 10-го. Вчера был у меня некий генерал Баумгартен, член Опекунского Совета; живет в Москве, бывает у Одоевских, знает Родионова; весьма почтенных лет (близко знал Скобелева), любящий поболтать; рассказывал много интересного о своем плену в Германии (он лечился в Киссингене и был задержан при мобилизации). Сегодня был в церкви и на параде. После у меня был старший врач Кауфманского госпиталя (Бутс его сменил, они чередуются) с сестрой Танберг по случаю отъезда в Киев, где вторая половина их госпиталя. Я вручил ей медаль (большую серебряную, на шею, на Владимирской ленте, ибо оказалось, что первая медаль, посланная мною, ей уже была пожалована раньше). Она очень благодарила за внимание. Затем в 1 ч. д. (в 13 ч.) поехал на вокзал встретить Брусилова, приезжавшего для переговоров по делам. Мы пробыли в вагоне до 15 ч., когда он отправился обратно. Он сопровождал Государя в поездке в Одессу и говорил, что Государя все население очень горячо приветствовало. Наследник совсем здоров и большой шалун. Вот тебе самые крупные новости. Одно время тут распространили слухи о будто бы испортившихся наших отношениях с Румынией, но все это оказалось вздором. Увы, все наши «нейтральные» соседи отлично учли всю выгоду своего положения и выкачивают золото из всех окружающих их «воюющих» сторон; предприятие, без сомнения, самое выгодное.
Je t’embrasse bien fort tendrement, cherie[21]. Ton Alexis. Низкий поклон всей фамилии Карповых.
50
№ 9
18 мая 1916 г.
Cherie. Сегодня получил твой 14, а вчера 13-ый. Получил ответ от Богаев. о Дронове; ему дадут полк, но не 12-й, командир которого уже назначен. Какая досада, что так неудачно вышло с назначением Васи. Обидно, когда дивизии дают, чтобы устраивать разных господ, мало бывших в войсках, а то и совсем не нюхавших серьезного дела. Васе я передал ответ Богаевского еще до получения твоего письма об этих комбинациях с дивизиями. Вчера заехал по пути в госпиталь Бутса. Мне было очень приятно его видеть. Предлагал мне посмотреть госпиталь, но я отказался, сказав, что приехал с визитом только к нему, а не смотреть госпиталь. Кроме Бутса никого не видал, но его ассистент и перевязочная сестра остались те же. Бутс мне презентовал маленький фотогр. снимок, сделанный в момент, когда во Львове меня на носилках отправили из госпиталя. У меня вообще набралось теперь довольно много снимков, которые хотелось бы переслать тебе, но посылок здесь, кажется, не берут. Справлюсь об этом. Эти дни погода стоит у нас солнечная и теплая, но я с удовольствием бы подставил свои старые бока Новочеркасскому солнышку и понюхал бы запаха акации. Будем надеяться на будущий год, если не придется ехать в южные страны раньше «для поправки здоровья». Не знаю, что Смагин волнуется? Теперь уже давно перестали считаться с каким бы то ни было старшинством; осталось это, по-видимому, только в Черкасске. Сейчас получил письмо Васи (от 12 мая). Пишет, что от канцелярии Поход. Атам. получил уведомление, что т. к. Нач. 1 Донск дивизии назначается Греков, то ему предлагается 4 Донск. див. Вася телеграфировал о своем согласии, но в нем нет уверенности, что эта комбинация осуществится. – Затем рекомендую (после Васи) П. Х. Попову взять в Училище раненого Донского офицера Вениам. Вячесл. Попова, подъесаула. Очень интересную характеристику дает Вася своим полковым командирам, Кутейникову и Неклюдову. Первый исключительно канцелярист и полное ничтожество в строю. Про второго Вася пишет: «при тех же строевых знаниях, что и Кутейников, не занимается ни строем, ни хозяйством, ни канцелярией. Это он предоставляет своим помощникам, а сам лишь от времени до времени налетает на них с требованием: «чтоб было!» Налетит так же неожиданно на сотню, разжалует несколько урядников за грязь в конюшне или что другое. Завел себе экипаж с четверкой вороных, в котором и наезжает часто в Штаб показать себя и разнюхать, откуда дует ветер. При наездах начальства устраивает хорошие обеды с участием всех офицеров. Выписал музыкальные инструменты, причем рапорт о разрешении купить их составлен в столь высокопарных выражениях (инструменты, мол, будут трубить нашу победу и т. д.), что меня стошнило. Остальное время он проводит в охоте на баронских коз, тетеревов, глухарей и т. д.». – Уф!! Нарочно тебе все это выписал, чтобы ты могла занять красноносую першь[22] интересным чтением, в случае визита. Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых.
51
№ 10
24 мая 1916 г.
Chou cherie. Последнее мое письмо, если не считать приписку на денежном переводе, было 18 мая. Прошу простить, cherie, но я был очень занят (впрочем, это продолжается и теперь). Теперь уже не секрет и можно тебе сказать. С моего вступления в командование и до сих пор у нас шла большая подготовка к наступлению. 22-го мая мы начали артиллер. подготовку и утром 23-го на фронте нашей армии мы атаковали австрийцев. Ожесточенный бой шел весь день вчера и сегодня. В результате мы прорвали сильно укрепленную позицию (около 8 мес. ее укрепляли австр.) на фронте около 40 верст и гоним австр. к Луцку. Мои передовые части от него уже верстах в 15, не больше. За эти 2 дня моей армией взято более 15 т. плен., свыше 40 орудий и, думаю, не менее 80 пулеметов. Трофеи еще не подсчитаны и, думаю, по числу пленных больше указанной цифры. Ко мне все время поступают донесения о восторженном настроении войск. Всё беспрестанно прет вперед, соперничая друг с другом. Наши бронированные автомобили вылетают вперед прямо в австрийские цепи, прорываясь через горящие деревни. Даже на раненых отражается: все весело и бодро (разумеется, не из тяжелых) переносят страдания.
Bonne nuit, cherie. Я «устал». T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых.
52
№ 11
28 мая 1916 г.
Chou cherie. С 22-го мая армия ведет непрерывный бой. У меня под рукой пока точных сведений о трофеях за первые 3 дня (23–25); атаку мы начали 23-го, а 25 вечером взяли уже Луцк. Прорвав три сильных оборонит. линии, последнюю под Луцком; за эти три дня моя армия взяла: более 900 офицеров, 43 ½ т. н.чин, 64 ор. и 168 пулем.; не говоря о громадной военной добыче в разных матерьялах. Теперь число пленных возросло, думаю, до 60 т., а орудий – более 70. Я рад, что удалось дать Родине эту победу.
Je t’embrasse bien fort, cherie, ибо «устал» и очень занят. Совсем здоров. Нос уже в полном порядке. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
53
№ 12
2 июня 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 20 от 26 мая. Меня удивляет, что ничего не пишешь о начавшемся с 22–23-го мая сражении почти на всем Юго-Западном фронте. Неужели газеты еще тогда не писали? Ты уже, конечно, получила мои два коротенькие письма, писанные в разгар операций. Ставке, дающей сведения для газет, по-видимому неизвестна моя скромная фамилия, ибо она упоминает в своих бюллетенях о генер. Лечицком, Щербачеве, а меня игнорирует. Говоря честно, мне это безразлично; но для удовлетворения тебя скажу, что роль моей армии в начале операции была наиболее важная. Также победа моей армии имела наиболее грандиозные последствия. Из общего числа пленных, взятых всеми армиями Брус., в первую неделю (с 22 по 28 мая), что-то около 106 т. (в газетах объявлялось), – на долю одной моей приходится 1178 офиц, 64 859 н.ч., 83 оруд., 226 пулем., не считая всего прочего по части военной добычи, которая колоссальна. Стоявшая против меня австр. армия Эрц-Герцога Иосифа Фердинанда совершенно разгромлена, так же, как и часть армии Бем-Эрмоли. Луцк, Дубно и Рожище были взяты также 8 армией. Я не люблю хвастаться, и несколько даже суеверен; военное счастье переменчиво; неизвестно, что ждет меня в будущем; но, тем не менее, этой операцией, с 22 по 28 мая, являющейся законченным эпизодом, я могу, что бы ни случилось, гордиться, как блестящей, очень крупной победой. Мы к ней готовились 2 месяца, но результаты превзошли ожидания. В армии, благодаря победе, страшный подъем духа. Да и на всей России это отразилось. Таким образом, chou-chou, ты можешь быть спокойна за своего мужа: слава Богу, я исполнил свой долг перед Родиной и взамен моего назначения, вызвавшего так много толков и зависти, дал Отечеству победу. – Перед началом операции ко мне в Армию приехал помощник Итальянского военного агента; сегодня он уехал; он в полном восторге от всего виденного и называет операцию классической. Не думай, что все кончено. Это только блестящая интродукция к огромной пьесе, развитие и конец которой от нас скрыты. Темп войны, несомненно, будет возрастать после зимней спячки, стряхнутой нашим громовым ударом. Мы будем свидетелями грандиозных боев, где разразится вся энергия, накопленная долгим стоянием на месте. Будем надеяться, что Бог даст нам победу. – Не описываю тебе подробностей, ни даже общего. Я очень занят. Здоров. Крепко тебя целую и кланяюсь Карповым и всем добрым знакомым. Au revoir, cherie. Ton Alexis. Получила ли ты 900 р.? (посланы вчера).
54
№ 13
9 июня 1916 г.
Дорогая Ma! Последнее письмо отправил тебе 2 июня. Целую неделю не писал. Это, конечно, очень долгий промежуток. Твои письма получаю, но как будто редковато (последнее № 23 получил 6 июня). Надеюсь, дорогая, ты не в претензии. Беспокоиться тебе нечего, ибо теперь сижу безвыходно дома и никакой опасности извне не подвергаюсь. Тяжеловато, chou-chou, – au moral[23]. Ты знаешь, я не могу много писать, когда чем-нибудь очень занят. Теперь в официальных бюллетенях пишут так много (и напрасно, по-моему), что об общих делах ты из них больше узнаешь, чем я считаю возможным сказать. Газетные корреспонденты тоже изощряются и разводят ужасные стратегические вензеля, причем весьма часто тычут пальцем в небо. Что касается до батальных картин, то в большинстве это отчаянная брехня, над которой вы, бедные жены, проливаете слезы умиления. Пожалуйста, только не разглашай этого, ибо фантазии газетные все-таки имеют значение для общего настроения. У меня теперь корреспонд. «Таймса», американец, приехавший с фотографом и переводчиком. Он ни слова по-русски и очень похож на обезьяну; манеры американские, т. е. держится вроде развязного мастерового в праздничный отдых. – Был В. Кн. Сергей Мих.; осматривал взятые нами позиции; довольно долго просидел у меня с разговором об общем положении моей армии.
Ну, дорогая, крепко тебя обнимаю. Твой А. Каледин. Сердечный привет всей фамилии Карповых. Очень был тронут телеграммой Жеребкова. Приготовься, что вместо писем буду посылать короткие телеграммы. Как твое здоровье, cherie?
55
№ 14
12 июня 1916 г.
Дорогая моя. Сегодня получил твой № 26. Мне очень трудно писать тебе, cherie, много и подробно, т. к. переживаю уже около 10 дней кризис, который еще не миновал и в какую сторону повернется еще не известно. Против моей армии ведутся настойчивые атаки прибывающих с разных концов немцев и австрийцев. Нам они стоят больших усилий и потерь; но, конечно, и нашим противникам. Я уже думал, что переломил их, но сегодня немцы снова навалились на один из Корпусов; их опять отбили. Изводят главным образом большим числом тяжелой артиллерии. Много еще есть и другого, чего мне невозможно теперь рассказать. Дня 3 тому назад тяжело ранен Чекатовский (высоко в бедро, с раздроблением кости); опасаются газовой флегмоны; лежит пока, до возможности его перевезти, в Луцке; может быть, Бог даст, поправится. Сегодня я был в одном из госпиталей, навестил одного из Ком. полков, раненного в шею. Потом пошел по палатам н. чинов. Тяжелая картина, и меня очень волнует. Живу исключительно в кабинете, выбегая изредка на «тюремный дворик» и меряя известную тебе дорожку. – Недавно у меня была леди Педжет, из англ. аристократии, приехавшая с доктором и несколькими автомобилями для перевозки раненых. Говорит отлично по-французски. В восторге от всего виденного и говорит, что мы имеем успех на всю Европу. Сегодня получил письмо от сестры m-me Брусиловой; я был тронут ее деликатным вниманием: она была огорчена, что обо мне и 8 армии, сделавших больше других, ничего не упоминается в газетах и бюллетенях; она негодует на это и высылает обо мне маленькую газетную заметочку. Я благодарил, ибо и видел ее всего раза два у Брусилова в Виннице. Это – та самая заметка, о которой пишешь ты, и где меня называют «молодым». Увы, chou-chou, я чувствую себя очень старым. От сиденья на месте было немножко простудился и покашливал; теперь уже проходит; нос цветет; в общем здоров. Ну, cherie, я тебя крепко целую, дорогая. Au revoir. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
56
№ 15
16 июня 1916 г.
Chou cherie. Сейчас получил твой № 28. Это ужасно, что до сих пор у тебя так упорно держится ишиас; да вдобавок еще ангина! Ты должно быть очень ослабела от такого продолжительного лежания в кровати. Будь осторожна; ведь в Новоч. с его жарой так легко простудиться. Останешься ли ты все лето в Новоч.? Думаю, тебе будет очень тяжело в июле и августе. Может, ты бы собралась проехать на некоторое время в деревню или в Кисловодск? У нас тоже жарко. Принимаются меры против возможности холеры; пока благополучно. В эти недели непрерывных боев я очень изнервничался; пришлось очень много пережить. В период перелома, т. е. после 1 июня начались к тому же постоянные недоразумения с Бр. и Штабом. Меня изводили мелочные и совершенно неправильные замечания по поводу действий Армии, на которые я ответил самым энергичным образом. Затем взгляд мой на дальнейшее развитие наших действий расходится с Бр. и Клемб., по-видимому, способствует развитию атмосферы недовольства и взаимного недоверия, создавшейся между Бр. и мной. Я дошел до того, что несколько дней тому назад едва не подал просьбу об отставке. Моя прямота и резкое отстаивание своих убеждений, по-видимому, не нравятся. Кажется, воображают, что, мол, я зазнался, тогда как у меня ничего нет кроме сознания правоты моих взглядов и необходимости применения их для пользы Армии и всего дела. По-видимому, считают меня недостаточно почтительным и послушным. У меня глубокое равнодушие к моей личной судьбе и моей карьере; я об этом совершенно не забочусь. Мне только дорога моя честь и ответственность перед Родиной. Не правда ли, дорогая, все это для тебя страшный сюрприз? Я долго мучился, переживая все это в своем одиночном заключении. У меня нет людей, с которыми я мог бы поделиться душевно с переживаемым. Штабные знают возникшую разладицу между мной и Бр. и уже принимают свои меры, чтобы гарантировать себя от возможных неприятностей; сказываются мелочные и подлые душонки. Все эти признания тебе вылились как-то сразу и, боюсь, не даром ли я тебя ими беспокою, мою бедную больную и без того энержированную ишиасом. Но стало невтерпеж. Сегодня хорошо поспал ночь. Чувствую себя бодрее. Мои отношения с верхами восстановятся только новой победой, если таковую суждено мне еще видеть. При сколько-нибудь крупной неудаче я сейчас же подам в отставку. Будь об этом предуведомлена, cherie, и не строй воздушных замков для будущего. Пожалуйста, дорогая, храни все, здесь сказанное, только для себя и никому не рассказывай. Я совершенно спокоен и хладнокровно смотрю на возможность ухода со службы, которому, мне известно, чрезвычайно будут рады в сферах, считающих меня выскочкой. Ну, прощай пока, дорогая. Выздоравливай поскорее и не волнуйся перспективой нашей возможной мирной, скромной жизни отставного генерала.
Твой А. Каледин. От Васи получил письмо: он назначен Нач. 4 Донск. див. (кстати, напиши, где она; Граббе должен знать). Сердечный привет фамилии Карповых и «Коллеге», которого прошу поскорее поставить тебя на ноги.
57
№ 16
19 июня 1916 г.
Chou cherie. Боюсь, что я тебя очень встревожил своим прошлым письмом; но, как говорится, нервы не выдержали, и я разразился. Во всяком случае, лучше предупредить, чтобы ты не думала, что моя дорога устлана розами. Постоянное огромное нервное напряжение, и когда к нему присоединяются разные пререкания с Начальством, то по временам так озлобляешься, что готов на все. Иногда кажется возможность ухода со службы совершенно нормальной; но потом как подумаешь, что отставка для военного, в сущности, жалкое прозябание, доедание пенсии и бесполезное житие в ожидании более или менее обидной смерти, то становится страшно той огромной пустоты в жизни, которая неразлучна с отставкой.
Эти два, три дня я несколько успокоился. Ты следишь за операциями? Если ты проведешь на карте линии от Луцка на Владимир-Волынский и от Рожище на Ковель, то все то, что случится в этой полосе (приблизительно), касается меня. Напряженное положение продолжается, и кризис еще не миновал. Употребляю все усилия, чтобы он для нас благополучно разрешился. – Сегодня отпустил Белянкина в Проскуров, где он завел любовь и собирается жениться (это нельзя); просился устроить дело, ибо, кажется, там речь идет о наследнике или наследнице. По-прежнему почти безвыходно сижу дома, т. к. присутствие нужно постоянно для решения неотложных вопросов ввиду идущих боев. Нос мой упорно не поддается, и бутон продолжает цвести наперекор всякому воздействию докторов; скоро уже буду праздновать полугодовой юбилей. Доктор уверяет, что это сальные железы, которые приходится прижигать, и относительно ничего опасного нет; обещает даже «красоты» не испортить. Всему этому верю, хотя весьма надоело подвергаться ежедневному ковырянию. – Сегодня был у меня Архиеп. Евлогий.
Письмо писал 19-го, но вечером пришлось прекратить, ибо получил очень тревожные известия от одного из корпусов. Кончаю на другой день, утром 20-го. Ночь, слава Богу, и утро прошли благополучно. Утро отличное. Аэропланы были уже с обычным визитом в двух сериях. Постоянно сбрасывают бомбу; вчера одна бомба разнесла крышу дома на… улице около собора. Боюсь, chou-chou, если не закончу письмо, то что-нибудь опять помешает, и оно не пойдет.
Кончаю. T’embrasse bientendrement, cherie. Чувствую твою теплую поддержку и сочувствие. Быть может, все наладится. Не подумай, что у меня какие-либо прорухи в управлении армией; я убежден в правоте своих мероприятий, и армия делает больше, чем можно было бы требовать в очень трудной обстановке.
Hy, T’embrasse encore une fois[24]. Ton Alexis. Поклон всей фамилии Карповых и добрым знакомым. Не рассказывай о моих переживаниях; для посторонних – ведь это будет только матерьял для сплетен; нужно пережить все в себе, хотя это и очень трудно.
58
№ 17
22 июня 1916 г.
Chou cherie. Сейчас получил твой 31. Это ужасно упорство твоей болезни. Не следует ли тебе воспользоваться грязевым лечением? Может быть, съездишь в Евпаторию (на Маныч не решаюсь тебе предлагать). Нельзя давать болезни упрочиться. Пожалуйста, подумай хорошенько, посоветуйся с «Коллегой» и сделай, как лучше. – Бои у нас продолжаются и, вероятно, будут все больше и больше развиваться, пока не истощатся обе стороны. После схватки с начальством меня оставили уже несколько дней в покое, и я немного отдохнул душой; но волнений все-таки очень много: положение командующего – положение азартного игрока, ставящего крупные ставки на разных столах и мечущегося от одного к другому. Армия делает свое дело и бьется не только за свои прямые задачи, но и помогает другим. В этом отношении моя совесть спокойна, и меня ни в чем упрекнуть не имеют права. – Отзывы о себе не читаю, но иногда мне дают то ту, то другую заметку, где корреспонденты несказанно брешут за мой счет, собирая гривенники за строчки. – Так же и в том цикле, который ты мне цитируешь, и где отчаянно набрехано про хутор и т. подобную дребедень; мне здесь еще раньше показали эту заметку. Жовнер, бывший у меня третьего дня, привез номер «Искры», где помещен мой портрет; он взят из снятой на Ровненском вокзале группы во время проводов Брусилова: он похож; посылаю тебе. У нас стоит отчаянная жара уже третий день; такой на Волыни я не запомню. По-прежнему живу там, где тебе известно. Аэропланы навещают ежедневно, и неизменно подымается безрезультатная (для аэропланов, но не для обывателей) стрельба нашей артиллерии. Живу так же, как писал: на положении арестованного при квартире. Вокруг ничего нового: все лица, тебе известные. Вчера послал тебе перевод в 800 руб. Тут финансисты утверждают, что после войны обязательно будет у нас «девальвация», т. е. другими словами кража Государством из кармана обывателей (вернее открытый грабеж) путем объявления нового курса рубля, разумеется, в значительно низшей расценке.
Завтра, вероятно, будет перемена погоды: что-то нога ноет. Слава Богу, здоров. Если и болею, то душой, по временам. Нос улучшается и мой симпатичный доктор радуется.
Ну, моя дорогая, au revoir. T’embrasse bien fort, cherie. Мне очень бы хотелось посмотреть всю свою фамилию, но, к сожалению, дорогая, этого никак нельзя сделать.
Timbrasse encore une fois. Ton Alexis. Привет всей фамилии Карповых. Получил значок от Новоч. училища: он прекрасной работы.
59
№ 18
26 июня 1916 г.
Chou cherie. Получил твой 33. Очень обрадовался, что ты наконец в состоянии выходить. За это время мы снова понажали на австро-немцев (против меня теперь главным образом немцы) и сильно прижали им хвост. Об этих боях (начались 21-го и продолжаются) ты, конечно, читала. Тебе, бедной, только трудно разбираться, что именно касается моей армии, т. к. меня умышленно замалчивают в бюллетенях, подаваемых Ставкой для печати; даже стараются не называть армии, а перечисляют части и пункты так, что можно для неосведомленного читателя понять их отношение к другим армиям. Я никак не могу объяснить себе причину этого, ибо совершенно «в дамки» не лезу и ничего другого не хочу, кроме честно выполнить свой долг перед Родиной. За последние (с 21-го июня) действия войска моей армии получили благодарность Государя; в самой редакции опять была странность: благодарность объявлена «частям 3 армии» (Леша) «и таким-то корпусам (без указания номера моей армии и принадлежности их к ней), т. е. выходит, как будто бы и они были приданы 3 армии. Удивительно странная и непонятная для меня вещь. По-видимому, в сферах сложился взгляд, что я делаю какую-то особую блестящую карьеру, и меня следует придержать. Я положительно, по сравнению со своими сверстниками, не могу этого сказать, ибо масса моих товарищей давно командуют корпусами, а командующие армиями есть даже моложе меня (Гурко). Поэтому в моей карьере ничего особенного нет. – Думаю, что когда у меня начнутся неудачи (а кто от них гарантирован?), тогда начнут вовсю пропечатывать «в войсках Ген. Каледина». Ну, да Бог с ними. Ты спрашиваешь, какое впечатление произвел на меня Сер. Мих. Он очень умный и вдумчивый человек с колоссальной памятью; чрезвычайно прост; внимательно вслушивается в доклад и верно ценит. Вообще выдающаяся личность. Он просидел у меня более получаса. Весьма возможно, хотел узнать, что я из себя представляю. – Бру. чрезвычайно доволен последними успехами 3 армии и моей, благодарил. Сегодня от M-me Брус получил из Москвы письмо: шлет моей армии 125 пудов махорки. Письмо Мили получил, но фотографий детей – нет. Сегодня приезжал от Скобелевского комитета офицер с кинематогр. аппаратом и по поручению комитета снял меня отдельно, потом в группе с Сухомлиным и Стоговым, а потом в среде всего Штаба. Может быть, попадешь когда-нибудь на сеанс. Говорит, недели через три ленты будут готовы. Мы собираемся выписать. Чувствовал я себя довольно глупо и перед сеансом бранился; но это до известной степени обязательно, т. к. снимается для истории войны. – Был сегодня в церкви (воскресенье). – От нашей исторической части Штаба получил великолепные снимки (фотогр.) из событий последнего периода (с 23 мая, со дня нашего наступления). Получил еще сегодня письмо от Конст. Осип. Замчалова с выражением его восхищения перед подвигами моей армии и с добрыми пожеланиями (адрес свой скрыл, дабы не тревожить меня ответом). Я был очень тронут этим вниманием. От Матковского тоже получил письмо с поздравлениями.
Ну, будь здорова, cherie. Я чувствую себя хорошо. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Поклон Варваре Ник. и Вл. Ан.; всей деревенщине привет.
60
№ 19
29 июня 1916 г.
Cherie. Получил твое негодующее письмо по поводу моих внутренних переживаний. Теперь все это несколько смягчилось. Дело в том, что приходится почти все время жить в сильном нервном возбуждении, и иногда это разражается таким состоянием, что можно все сделать. Все зависит от хода операций, чем только и живу. Впереди предстоит еще много испытать, и я не знаю, долго ли я выдержу это нервное напряжение. В особенности трудно сдержаться тогда, когда приходится делать не то, что считаешь лучшим для дела. – Сегодня большой праздник, но я его прозевал. Думал, что он будет только завтра; ошибку обнаружил только за завтраком. Я не могу сказать, чтобы все время я был перегружен работой, но непрерывное ведение операций и трудные условия армии меня всецело приковывают к дому, и, при моем характере, это обратилось в род одиночного заключения. Впрочем, заключение не особенно тяготит, к нему привык за войну, а отсутствие общения с людьми скорее благоприятно действует на нервы. – Вернулся из Проскурова Белянкин. Говорит, что там очень хорошо: тихо, спокойно. Был даже в нашей квартире, которую занимает какое-то тыловое Управление. Сторож тот же и спрашивает, когда вернемся. – Погода меняется: прохладно, частые дожди. Получил письмо Мили и карточки детей. Скоро ведь будут совсем взрослые барышни. Время ужасно быстро идет. – Сегодня перед обедом вздумал пройтись по городу и на обратном пути зашел в кинемато; просидел с ¼ часа и посмеялся немного над забавным фарсом. Это немного меня развлекло. – Прочел, наконец, в приказе о назначении Васи. Дай Бог ему успеха и здоровья. Будь здорова, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Привет фамилии Карповых. Неро и Леро – дружескую трепку. T’embrasse.
61
№ 20
2 июля 1916 г.
Cherie. Хотя ты пишешь, что ходишь, как черепаха, но, слава Богу, что ходишь, и, надеюсь, теперь тебе еще лучше. Во всяком случае, не забывай, что я тебе писал относительно пользования грязями или ваннами; кстати, ты мне на это предложение совершенно ничего не ответила; нужно серьезно поговорить с коллегой. У меня предстоит крупная перемена в штабе: сегодня я получил письмо от Брус., где он говорит, что Сухомлин предназначается на должность помощника будущего Галицийского Генер. Губернатора Трепова и спрашивает, согласен ли я; конечно, возражать против этого нечего. Место Сух. я предложил Стогову. Боюсь одного, что у нас сильно будет хромать часть дежурного генерала, которой исключит. руководил Сухом.; ибо милейший Гр. Гейден очень слаб по своей части. В остальном дело пойдет, хотя Стог. крайне угловат в сношениях, и с этой стороны тоже могут быть недоразумения в сношениях со всевозможными лицами и инстанциями. Сегодня беру номер «Киевской мысли» и вижу абзац с заметкой жирным шрифтом «Полицмейстер Каледин», в котор. сообщается о проделках полицм. в Александровске-Грушевском. Хотя я не имею никакого отношения к этому субъекту, но очень неприятно было видеть мою фамилию над такой статьей. И ведь этакая подлая газета! Очень ей нужен какой-то полицм. на Дону, но напечатала, вероятно, для того, что фамилия стала известной. – Пока временное затишье. Ничего нового, по крайней мере, не могу тебе сказать ничего нового до поры до времени; скорее, вероятно, узнаешь из газет. – Погода хмурится; собирается дождь. Вчера после долгого перерыва поехал верхом в поле на «Наивном»; было чудно, и я немножко отдохнул. Сегодня был Маннергейм и сообщил весьма неприятные сведения о Середине, которым он очень недоволен по управлению полком в бою; Середину придется, вероятно, уйти. Вчера был Ахтырский полковой праздник; за несколько дней приезжали приглашать Елчанинов (брат Гоги) и Псиол; я благодарил, но отказался за невозможностью отлучиться так далеко; послал им вчера телеграмму. – С внешней стороны чувствую себя хорошо. Последнее твое письмо получил вчера, № 36.
Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Поклон всей фамилии Карповых. – 1-го июля послал тебе переводом 900 руб.
62
№ 21
8 июля 1916 г.
Chou cherie. Это письмо с большим запозданием (последнее отправлено 2 или 3 июля). Причина – переезд в Луцк. Уже год, как я в нем не был (проезжал, когда в июне прошлого года ехал принимать корпус). Он мало изменился и совсем почти не пострадал, так как мало был под огнем. Садик перед нашей бывшей квартирой сильно разросся и от собора дома почти совсем не видно. Рядом с нами вся сторона занята красивыми 2-х этажн. домами (один из них, кажется, уже строили при нас). Вчера я пошел пройтись пешком и переживал нашу бывшую жизнь здесь; помнишь, как при обычном выходе Нерошка стремительно летел вдоль сада, опрокидывая бедного Бобку (сохранилась ли его могила?); мне нужна была земская управа; спрашиваю у полицейского, который отвечает: «она через два дома от Вашей квартиры», оказывается, полиц. знал меня, когда мы жили еще в Луцке. Вообще город для меня полон воспоминаний. Зашел в фруктовый магазин, где мы обычно покупали. Торгует та же еврейка (дочь), сильно постаревшая, но в ответ на мое замечание в этом духе, заявившая, что ей только 19 лет (врет, должно быть) и что она еще всегда успеет выйти замуж. Поселился я вместе с Штабом в костельном здании (кажется, мы с тобой были, когда осматривали костел), где помещался и австрийский Команд. армией Эрц-Герцог Иосиф Фердинанд. Ты знаешь, эта часть города совершенно изолирована от шума и толкотни, обычных в Луцке, и теперь еще более увеличившихся. После боев отдыхаю от шума. При приезде и здесь приветствовала депутация от дворян и города во главе с Беляевым, благодарившая за освобождение от австр. Луцка и его уезда. Вчера был корреспонд. «Нов. Врем.» Ксюнин с каким-то художником (фамилию забыл). Последний просил уделить ему в будущем несколько времени, чтобы зарисовать мою физиономию, я внутренне послал его ко всем чертям. – У нас постоянно продолжаются перемены распределения войск и ролей; моя армия сведена к минимальной величине с очень скромной ролью. Не жди поэтому особых новостей в газетах и сообщениях обо мне. Все эти перемены вызываются условиями общей обстановки, в которую посвящать тебя я не имею права; оговариваюсь об этом, чтобы ты не беспокоилась. Вместе с твоим последним письмом получил также от Васи; он всецело погрузился в дела дивизии; слава Богу, кажется, в общем, он доволен. Идут непрерывные дожди, что очень досадно, т. к. это затрудняет развитие наших операций, а время очень дорого. За это время сделал много интересных знакомств из военного мира, но пока о них говорить несвоевременно, ибо по лицам нужно бы называть и войска. Напишу, когда уже никакого секрета не будет. По дороге от Ровно к Луцку совершенно необычный вид полей: посевов почти совершенно нет, и поля поросли самой буйной травой вперемешку с разными сорными травами; масса полевых цветов; повсюду краснеют тюльпаны и маки. Деревень почти не осталось: все уничтожено, а оставшиеся только усиливают общий грустный колорит. Лишь бы удалось поскорее выбросить из наших пределов всю эту сволочь и особенно немцев, т. к. австрийцы сведены нашими победами к совершенно второстепенной роли, и с ними мы справимся без большого труда. Ну, как Бог даст.
Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Будь здорова, дорогая. Поклон знакомым и сердечный привет фамилии Карповых.
63
№ 22
10 июля 1916 г.
Chou cherie. Сегодня утром, раскрывая папку с телеграммами за ночь, первой увидел телегр. от Шуваева, в которой он сообщает о состоявшемся 7 июля Высоч. приказе о производстве меня в Генералы от кавалерии и добавляет «сердечно поздравляю». Я послал ему ответ, а потом депешу тебе – старшинство в чине мне дали с 10 июня. Почему с 10-го, – совершенно не понятно; число это взято было Брус. случайно, ибо протекло 3 недели с начала операции и он счел ее почему-то законченной; собственно же, по моему мнению, первый период операции нужно считать от прорыва (23 мая) до взятия Луцка (25 мая), и обе эти даты мне дороги и памятны; 10-е же июня ничего не говорит ни моему сердцу, ни уму. Наоборот, это число было критическим периодом, начавшимся с 4–5 июня и тянувшимся до 21–24 июня, когда вторым ударом, совместно с 3 армией, мне удалось выправить свой правый фланг и обеспечить фланг и тыл. Дни этого критического периода навсегда останутся для меня памятны; я очень много пережил и выстрадал, но не отошел назад. За это именно время едва не произошел полный разрыв с Б., и отношения наши, конечно, никогда не будут такими, как раньше. Все это, конечно, будет тебе известно только после окончания кампании, когда все события сделаются уже достоянием истории. Сейчас я получил от Бр. поздравительную телегр.; привожу ее дословно, дабы судила сама: «По ходатайству моему Госуд. Императору благоугодно было 7 сего июля Всемилостивейшее пожаловать Вас за операции с 22 мая по 10 июня 1916 г. Поздравляя вас с высокой милостью нашего Верховного вождя, я твердо верю в неизменный успех доблестных войск 8 армии под Вашим руководительством». Я ответил: «Глубоко благодарен В-y В-ву за поздравление с высокой Монаршей милостью, которой я удостоен. Сколько имею сил и уменья, положу их на пользу нашего обожаемого Верховного Вождя и Родины». – Сегодня за обедом дали по бокалу шампанского, чтобы поздравить меня. Этим ограничилось наше торжество, в котором, увы, даже в такой скромной дозе я не мог принять участие, ибо мой кишечник в неполном порядке (виноваты томаты, которыми злоупотребил). Моему производству я рад, но не вижу в этом ничего особенного, ибо много случаев производства в такой же чин других лиц, ничего особенного не сделавших. Во всяком случае, для тебя это принесет увеличение квартирных денег (имей это в виду и передай об этом Воинск. Начальнику, оттуда тебе выдают твое жалованье), а для меня прибавка жалованья (рублей, должно быть, на 10 в месяц!). – В отношении упоминаний моей фамилии в бюллетенях, Б. обратил внимание на пропуски и потребовал, чтобы назвали меня (это в первый период еще операции). Кажется, там что это если кто-то в Ставке находил, что якобы я делаю слишком быструю («головокружительную») карьеру и потому, мол, не следует меня еще «рекламировать». Я как-то взял списки Генер. Штаба (это по поводу «головокружит.» карьеры) и положительно ничего не вижу головокружительного; впереди и старше меня есть много моложе меня возрастом, благодаря службе в гвардии и японской войне; я только понагнал несколько их; вот и всё. Ну, да суть не в этом. Мне досадны все эти мелочи и дрязги. – Сегодня ко мне заходил Псиол; едет в Киев по вызову Ольги Александр.; он не знает, по какому поводу (завтра ее день). У нас целую неделю идут непрерывные дожди; вчера и третьего дня шли целые потоки воды. Это скверно для наших дел и задерживает всё. Сегодня немного просветлело. Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien, bien tendrement, cherie.
Ты мне огромное удовольствие доставила своей карточкой с собаками; у обеих удивительные морды, и бублик для них, очевидно, страшно соблазнителен. Собирался тебе написать только несколько строк, а вышло длинное письмо.
Bonne nuit, cherie. Ton Alexis. Поклон и привет всем Карповым.
64
№ 23
14 июля 1916 г.
Chou cherie. Письма твои получаю аккуратно. Получил также обе карточки с собаками; на последней (где сидят) собаки вышли неудачно. Морду Неро совсем нельзя различить, зато задорно вырисовывается Карошкин нос; ты в очень естественной позе. Обе карточки, во всяком случае, меня очень порадовали, и я тебе очень за них благодарен. – Затишье у нас на фронте еще продолжается. Дня 3–4 как перестали дожди; но сегодня небо снова что-то хмурится и меня очень беспокоит погода на завтра, когда предстоит серьезное дело. Меня удивляет, что ты ничего не ответила на мою телегр. (послал 10-го) о производстве меня в генералы от кавалерии; я беспокоился, не случилось ли чего с тобой; может быть, ты куда-нибудь поехала? Получил поздравление из Новоч. от Кумсковых, пожалуйста, передай мой поклон им и сердечную признательность за внимание; не телеграфировал в ответ по незнанию адреса квартиры. Получил интересное поздравление: от двух казаков Забайкальской батареи, из Забайкалья, где я служил по выпуске в офицеры, до академии (прошло уже 30 лет, как я оттуда уехал): эти казаки были у меня во взводе. Послал им ответ. – Вчера у меня была Японская миссия из нескольких офицеров; были на позициях в одном из Корпусов и сегодня, слава Богу, перебрались в соседнюю армию. – Вчера ночью приехал сюда В. Кн. Борис Влад. Мне передали, что он сегодня будет у меня. Утром ок. 10 ч. я поехал к нему на вокзал; он еще одевался; встретил Берладина (он состоит при Пох. Атамане) и Генер. Сазонова и вернулся к себе; около 11 ч. В. Кн. был у меня; остался с ¼ ч. и затем уехал в соседнюю армию; был любезен. 12 июля проводили Сухомлина, получившего место, как я тебе уже, кажется, писал, помощника Галиц. Генер. Губернатора (как говорится, делят шкуру еще не убитого медведя). Его замещает Стогов. – На днях Шереметьев очень расхваливал какого-то зубного врача (из его ведомства), приехавшего в Луцк; я просил прислать ко мне, чтобы показать свои зубы. Он нашел их в отличном виде, m’a complimente[25], вычистил и один зуб запломбировал; относительно моих передних зубов сказал, что в них было начался процесс, но сама натура справилась и теперь идет образование эмали. Ну, пока, cherie, au revoir.
С завтрашнего дня начнется опять период волнений после долгого затишья. Бог даст успех, тогда прогоним окончательно врага из Волынской губернии, а может и дальше. Обо всем будешь знать по газетам. Я смотрю на Вл. Волынск; к Ковелю меня не ищи. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет фамилии Карповых.
Меня все-таки тревожит, почему нет ответа на мою телегр.? Не запрашиваю телеграммой потому, что уверен, если бы что произошло, Вл. Ананьев мне бы сообщил или же другие. Не уехала ли ты в Тарасовку с Вл. Ан.?
65
№ 24
19 июля 1916 г.
Chou cherie. Сегодня получил твой 44-ый. За это время из газет тебе уже известно, что операции с 15 числа у нас снова возобновились. В первый же день моими частями взято было около 12 т. пленных и ок. 40 орудий. К сожалению, в дальнейшем не мог развить успеха по слабости. В моей теперешней скромной роли мои части делают, что возможно. К сожалению, действия к северу от меня развиваются очень медленно. За эти дни у меня был, из крупных посетителей, Родзянко (Председ. Государ. Думы). Долго просидели, разговаривая о наших военных делах. Он здесь с женой и приехал навестить сына (офицер Преображенск. полка). Он должен был вчера у меня вместе с женой обедать, но прислал телегр., что прибыть не может и очень извиняется. Вчера за обедом был Терещенко (ты помнишь по Львову и Киеву?), который приехал из Киева вместе с Родзянко. Сегодня у меня снова был Родзянко (он сейчас уезжает в Киев) с извинениями, что вчера не мог быть: они с женой просидели целую ночь в Рожище в ожидании приезда сына, а потом хоронили близкого родственника М-me, убитого в последних боях в эти дни. Родзянко – очень видный и крупный мужчина, бывший воспитанник Пажеского корпуса; очень простой. Как всегда, с началом операции живешь другой жизнью; но на этот раз, благодаря малым размерам моей армии и моей скромной роли, все протекает пока значительно спокойнее. Многое меня не удовлетворяет, но, поскольку возможно, сдерживаюсь от пререканий с высшим начальством. Ты вспоминаешь Луцк. В фруктовой лавке ничего не купил, а заходил просто из любопытства; тоже зашел и в экономку, но там все новые лица; ничего тоже не купил, да и материала у них мало; масса всякой австрийской минеральной воды, навезенной за время австр. владычества. Теперь мой район прогулок ограничивается исключительно площадкой у костела и районом развалин замка; мимо него я хожу на луг, к Стыри; раз ездил верхом (луг совсем сухой и по нему идет дорога). Вчера ездил в автомобиле в Штабы моих Корпусов, чтобы поговорить о делах на месте; была ужасающая пыль; много транспортов с ранеными; на меня всегда эта картина болтающихся на телегах солдатских тел в окровавленных повязках, часто полуобнаженных, производит тяжелое впечатление; кажется, пора бы уже было привыкнуть. Письмо это, cherie, запоздало; уже 5 дней, как тебе не писал. Надеюсь, ты за это не посетуешь. Это письмо хочу поскорее отправить, хотя оно далеко еще не заполнено и при первом взгляде на свободные страницы ты, верно, начнешь жаловаться; попрошу тебя принять во внимание почерк и формат.
T’embrasse bien tendrement, cherie, et te baise[26]. Ton Alexis.
Сердечный привет фамилии Карповых. Прошу В. А. извинить: об именинах узнал из твоего письма сегодня. Каюсь, что забываю про всякие именины; прошу только помнить, что не претендую, когда забывают о моем дне (никому неизвестном).
Неро и Каро – дружеская трепка. Я очень рад, что твой нос оказался в порядке; я очень беспокоился до твоего второго письма. Мой нос, по-видимому, совсем пришел в порядок (чтоб не сглазить). Ну, au revoir, cherie.
66
№ 25
24 июля 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 47, твоего 46-го не могу разыскать ни письма, ни отметки в моей записной книжке (я отмечаю все твои и свои номера); вероятно, не получил. Вместе с твоим письмом получил также от Марии Степановны с поздравлением. Эти дни все время идут дожди и совсем не кстати. Дня три тому назад для разговоров по делам приезжал сюда Бр.; опять чуть не сцепились, но, в конце концов, расстались мирно. Сегодня на улице встретил Кн. Вяземского; он совсем высох и превратился в старичка с белой бородкой; он теперь в Изюмском полку; говорит, что там осталась о нас самая хорошая память и очень просил тебе кланяться; он (т. е. Вяземский) недавно женился на особе, которую знает уже более 20 лет и очень счастлив. Я его зазвал к себе и вместе завтракали. Ты читала, конечно, о гибели французского летчика Пальпе (он, собственно, русский, но после окончания Московского Университета еще до войны поехал во Францию и при мобилизации поступил во французск. авиационн. отряд, где отличился, произведен был в сержанты, а потом sous-lieutenant[27] и получил médaillé d’honneur[28].
Когда отправлялись франц. летчики в Россию, он просил, чтобы его назначили тоже). Он погиб в Рожище, а отпевали его тело в Луцке, в костеле (он католик). На похороны из Киева приехал Дюсиметьер с французск. капитаном-летчиком. Служба была очень торжественная, а после наши летчики офицеры на руках перенесли гроб на вокзал для отправки на родину (он, кажется, из Риги).
Сижу по-прежнему больше дома, и погода удручает. В такое время лезут в голову всякие черные мысли и на душе тяжело. Пишу тебе теперь только, чтобы не было слишком большого промежутка между письмами, чтобы ты не волновалась. Ответ Марии Степановне откладывается до более благоприятного времени, которое, Бог даст, наступит.
Твои три карточки с «фамилией» у меня на столе; самая лучшая – это, конечно, первая, где ты сидишь, а Неро и Каро на столе с высунутыми языками
Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Привет фамилии Карповых.
67
№ 26
28 июля 1916 г.
Моя дорогая Ma! Сегодня сейчас получил твое уже 49 письмо, на которое отвечаю только 26-м. Твои письма – мое утешение и если более 3 дней не получаю от тебя, то начинаю беспокоиться. Mercie, chou! – Все это время у нас был период дождей; сегодня первый сухой, солнечный день за последнюю неделю, а то и больше. Настроение у меня прескверное и усугубилось еще неудачей последней атаки в моих корпусах, бывшей 26 июля. В чем всецело виноват один пришлый с другого фронта корпус, части которого в бою показали себя очень скверно. Эта атака не имела значения в общем ходе дел нашего фронта, но меня очень огорчила. Кроме того, мне все-таки приходится делать то, чего бы мне не хотелось, по моим взглядам на дело. Все это создает тяжелое внутреннее чувство, которое приходится переживать в себе и для которого единственное лекарство – хорошая победа; но ее близко не вижу. Впрочем, тебе известно, что я склонен смотреть несколько пессимистично вообще и слишком, может быть, много требую. Дай Бог, чтобы я ошибался. На этих днях был у меня Кауфман – главный уполномоченный по Красному Кресту при Ставке, бывший Министр Народ. Просвещения (кажется, очень недолго был). Госпиталь, в котором я лежал во Львове, назван (их целая серия) в честь его отца. Он уже пожилой человек, очень простой и приятный. Вообще, должно быть вследствие близости гвардии (теперь уже это не секрет), сюда наезжает много разных лиц, попадающих проездом и ко мне. Попадаются интересные знакомства.
Я, может быть, немного огорчу тебя, cherie, но должен закончить письмо. Постараюсь писать почаще. T’embrasse bien tendrement, cherie. С каким удовольствием посидел бы с тобой на балконе (как ты мне описываешь) в обществе нашей «фамилии». Ты с ней по-прежнему перед моими глазами – на фотографии, к сожалению только.
Крепко тебя целую, дорогая. Твой А. Каледин. Сердечный привет Карповым.
68
№ 27
31 июля 1916 г.
Chou cherie. Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (еще до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т. п. Разве, chou, не достаточно того, что судьба нам послала? Не следует ее искушать и говорить еще о чем-нибудь. Пишу это тебе по поводу нелепых слухов, которые распространяют в Новоч. и о котор. ты мне сообщаешь, относительно великих перемен. Ты знаешь, какое обостренное положение было у меня; а теперь в моей скромной роли мое имя, сделавшее одно время всероссийский шум, скоро очень совершенно забудется. Я не буду в претензии, лишь бы Бог дал мне успешно выполнить мою задачу (даже маленькую) до конца и лишь бы был общий успех наших армий. Поэтому, cherie, мечтай только об этом, и, пожалуйста, не возмечтай, что твой муж какая-то особая птица, а ты, его жена, важная дама. – Ну, вот тебе маленькая проповедь, cherie. Ты не будь в претензии, что я иногда стремлюсь стащить тебя с облаков, куда ты охотно забираешься. – У меня ничего нового. Вчера объезжал части, заехал в деревню, где стоят Ахтырцы, и обедал у них; в полку очень много новых лиц и делается грустно; скоро совсем поисчезнут мои бывшие сослуживцы, а с ними воспоминания и тесная связь с дивизией. – Сегодня у меня обедал Дистерло (он ведь командует 11 кав. дивизией, под нач. Вельяшева); мало изменился, т. е. пополнел и поздоровел; очень доволен, что отделался от штабной работы. – Время идет обычным порядком. Бр. получил бриллиантов. оружие за победы (Лечицк и Сахар. – Александра Невск., а Щербачев – Бел. Орла, я – чин). Послал поздравит. телегр: «от 8 армии приношу В-е В-y поздравление с высокой Монаршей милостью». На что получил: «Благодарю Вас и геройскую 8 армию за поздравление». – Куропаткин назначен в Туркестан, а вместо него еще нет назначения; временно, кажется, Гурко. На нашем фронте, слава Богу, 7 армия, наконец, продвинулась вперед и весь фронт более или менее теперь выровнялся. – Погода улучшилась. Ну, пока, cherie, T’embrasse bien, bien tendrement. Ton Alexis.
Прочитал, что в H. Черк. введены карточки на сахар. Не придется ли мне тебе посылать по декретному? Bonne nuit, cherie. Привет Карповым.
69
№ 28
2 августа 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил от тебя письмо; читаю его и чувствую, что что-то не то, остается впечатление несвоевременности; смотрю на № и оказывается – № 46, который я считал затерянным; в нем нашел клочок с рекомендацией знакомого твоего коллеги; конечно, можно только посмеяться над вашей наивностью: ведь доктор находится совершенно в другой армии и от меня никого заграницу не отправляют. Сегодня получил твой очередной № 51. Ты опять возишься с желудком; будь осторожна и, мне кажется, тебе нужно воздерживаться от фруктов, особенно, если не в порядке кишечник. – Вчера у меня был Дистерло, приехавший на несколько часов в Луцк; он пополнел и поздоровел; кланяется тебе. Сегодня был Лобачевский; помнишь, который был адъютантом в Войсков. Штабе; теперь он генерал, Георг. кавалер и едет на Кавказ Начальником Штаба Корпуса; пополнел, но нерв подергиваться стал еще заметнее. Между завтраком и обедом был Хан Нахичеванский, мой бывший К-р корпуса, а теперь командует Гвард. Кавалер. корпусом; с ним расцеловались и вспоминали прежнее время; он за разными болезнями почти все время отсутствовал и сравнительно недавно снова вернулся в строй, но числясь все время командиром корпуса. Затем приехал Вел. кн. Андрей Владимирович; он командует гвард. конной артиллерией в корпусе Хана. Оба просидели у меня более часа в разговоре, главным образом, о бывших операциях 8 армии и теперешних делах. – За обедом сегодня была М-те Шереметьева, жена нашего начальника санитарной части, который тебе, кажется, не нравился своей манерой говорить. Она находится в гвардии, сестрой в Русско-французском передовом отряде, стоящем в Рожище. С ней недавно был любопытный эпизод. Т. к. к ним постоянно летают в большом числе немецкие летчики и бросают бомбы, то на рассвете, около 6 ч., они на некоторое время все забираются в блиндажи (особые землянки). Шереметьевой было лень вставать, и она отказывалась перейти, но пришла старшая сестра и категорически приказала ей сейчас же встать и идти в блиндаж. Едва она успела это проделать, как осколками брошенной поблизости с аэроплана бомбы была разбита ее кровать. Муж претендует за это (кровать была его) и говорит, что кровать служила ему 2 года в походах, а теперь испорчена. Вообще аэропланы делают много вреда и доходят в своих предприятиях до большой наглости, т. к. у нас аппаратов для борьбы с ними мало; попасть же из орудий очень трудно; у нас каждый день идет отчаянная пальба, а до сих пор еще ни одного не подстрелили.
В прошлом письме не вовремя похвалил тебе погоду: сегодня с небольшими перерывами целый день шел дождь. На фронте у меня ничего нового. Посылаю тебе свой портрет: его мне презентовали в Ахтырском полку, где я был несколько дней тому назад (я тебе об этом писал). Под портретом можно подписать любую фамилию с таким же успехом, как и мою; вдобавок меня нарядили в неизвестно какой мундир.
Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых. По слухам сев. армию получил Сахаров, а западную – Рузский, или наоборот. Это – для твоего успокоения.
70
№ 29
6 августа 1916 г.
Cherie. Сегодня и вчера получил по письму от тебя. Спасибо. Ты постоянно пишешь последнее время, что тебя нервирует отсутствие в бюллетенях и газетах известий о действиях моей армии. Пожалуйста, не волнуйся; ведь тебе же известно в общих чертах, по моим письмам, есть у меня события (большие, конечно) на фронте или нет; потом не следует думать, что мы беспрерывно сражаемся и ежедневно одерживаем победы (или терпим нашлепки). Правда, был период после прорыва очень оживленный. Теперь обе стороны поистощились и собираются с силами. Такие эффекты, как прорыв и его использование, повторяются раз в год, не реже. Поэтому, chou, вооружись терпением, не ищи и не жди ежедневно «éclatantes victories»*; моли Бога, чтобы все шло хорошо и подвигалось бы вперед, если даже и не очень быстро. В отношении писем я, кажется, довольно аккуратен: в среднем пишу не менее 2-х раз в неделю. – За это время получил письмо от Васи; он в корпусе у Павлова и пока доволен его действиями и распоряжениями; они находятся в полумирной обстановке. Потом получил письмо от Тюлина; ему очевидно чужие лавры не дают покоя, и он уже заявляет желание получить корпус; пишет мне под видом поздравления с моими успехами (хотя немного поздно), а затем, после нескольких переходных фраз в отношении операции к Ковелю, скромно упоминает о своих заслугах на боевом поприще после возвращения в дивизию из Кисловодска и как он был оторван совершенно неожиданно для него от его боевой карьеры на должность Воен. Губернатора и т. п. Письмо не содержит никакой прямой просьбы и даже не ждет ответа на какой-либо вопрос, но очевидно это пробный шар: отвечу ли я подходящим предложением. Конечно, я не могу ничего предлагать, ибо не раздаю такие высокие должности, как Командиры корпусов, почему и нахожусь в большом затруднении, что и как писать в ответ на любезное письмо. – 3-го авг. вечером ок. 9 ч. (21 ч.) приехал в Луцк В. Кн. Кирилл Владимирович и просидел у меня более 2 часов в ожидании передачи его вагона; ужинал. Из братьев он наиболее симпатичен. – Сегодня был у меня Саша Мишарев, теперь полковник л. казач. полка (ему 32 года). Он совсем облысел и при молодом лице сильно (возмутительно, как я ему сказал) растолстел. Я ему сказал, что он скоро догонит Родионова. Даже как будто и ростом стал ниже. Его полк теперь в резерве и он заехал ко мне. – Прочитал все сенсационные новости с Московской улицы: они поразительны. Но ничего невозможного нет. Я уже давно перестал отрицать всякие возможности, как бы они ни казались по здравому рассудку маловероятными и неправдоподобными. Ну, bonne nuit, cherie. Не хочу задерживать письма. T’embrasse bien, bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
71
№ 30
13 августа 1916 г.
Дорогая Ма! Просматривая свою записную книжку для отыскания последнего номера своего письма, с огорчением увидел, что не писал тебе уже целую неделю. Послал тебе сейчас же телеграмму, чтобы ты не беспокоилась за этот период (он еще впереди у тебя) неполучения от меня известий и пишу тебе это письмо против обыкновения утром, только что вставши и проглядев только телегр. за ночь. Все это время я был очень занят и озабочен вследствие разных перемен и подготовки к близкому будущему; с тобой же был, так сказать, в постоянном общении, ибо получил несколько твоих писем. Писал ли я тебе, что я виделся с Мишаревым? Кажется, писал: он – полковник, растолстел и облысел; пессимист. – Балуев на днях подчинен мне и прислал мне письмо с выражением, между прочим, своего удовольствия по поводу этого события; его драгоценная половина состоит при нем, числясь где-то сестрой милосердия, и воюет по-прежнему; в его корпусе я еще не был и по обстоятельствам едва ли скоро соберусь туда. – В настоящее время здесь осматривает санитарные учреждения и раздает медали раненым Генер. Адъют. Гр. Бобринский, бывший Галицийский генерал Губернатор; он теперь состоит в распоряжении Брусилова без особого дела и очень рад, что получил поручение объехать армии, ибо сидеть в Бердичеве без дела осточертело. Он был Ген. Губер. во Львове, когда я лежал раненым; ты помнишь, он прислал мне с визитом своего помощника, а сам заехать не удосужился. Разумеется, этого сюжета я не затрагивал, хотя без сомнения он его помнит. Он производит очень хорошее впечатление с внешней стороны.
Вот тебе главнейшие внешние новости за эту неделю из того, что вправе тебе рассказывать. Погода поправилась, но дожди перепадают, и сильно похолодало. В эти дни довольно часто выезжаю в автомоб. в разные концы моего района. Чувствую себя хорошо физически; но морально не вполне, ибо недоволен общим ходом наших дел; возможно, что ошибаюсь близкого окончания войны; совершенно не вижу возможности и дай Бог, чтобы было так. Это подтверждается и поведением Румынии, трусливо рассчитывающей час своего выступления и страшно боящейся выступить слишком рано; она мне напоминает трусливую гиену, голодную, ходящую вокруг издыхающего крупного животного, но еще боящуюся последних предсмертных судорожных движений тела.
Да, cherie. Не забудь передать М-me Машлыкиной: я получил письмо от И. Н. Ефремова (члена Госуд. Думы) с просьбой устройства сотника (кажется) Семенова, Донской артиллерии, ныне живущего в Новочер. в распоряжении Начальника Донской Артилл. Конечно, в армии найдутся места, но мне интересно знать, на что рассчитывает Семенов? Я мог бы предложить по этапно-хозяйств. отделу в транспорт или на этап. Вообще лучше, если сам Семенов подаст об этом докладную записку и напишет мне письмо, указав, что он получает теперь и чего бы желал. Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых, теперь, когда ты получишь это письмо, уже переселившейся из деревни. Поклон добрым знакомым.
72
№ 31
14 августа 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил твой № 57, а сегодня 58. Спасибо, дорогая. Твои письма – это подробный дневник и я могу действительно следить за твоей жизнью. Мне очень жаль, что я не могу отвечать тебе тем же. Иногда после нескольких дней, между моими письмами к тебе, я заглядываю, перед тем, как писать новое письмо, в свою записную книжку, чтобы поделиться с тобой интересными для тебя фактами; и вот весьма часто, проглядев события, я вижу, что все это не для тебя, а так как я живу всем этим, и вне моих дел ничего нет, то иногда мой матерьял оказывается весьма скудным. Вчера после долгого отсутствия снова вернулся к Штабу Гречко (маленький, лысый генерал, судейский); ему было поручено расследование дела Маврина и результатом было оставление Мавриным своего поста; главную и очень некрасивую роль играла М-me Мавр., ведшая весьма некрасивые коммерческие предприятия через одного Киевского присяжного поверенного жида Фурмана. Последний имел большое влияние на служебные дела. Вообще история грязная. – Об уходе Шуваева тоже и здесь говорят, хотя преемниками называют других лиц, чем ты. – Сегодня за завтраком был у меня Балашов (член Госуд. Думы), известный по истории поставки шпал из лесов имения его жены, из-за которой лишился места Нач. Юго-Зап. дороги Шепилин. Теперь почти ежедневно выезжаю в автомобиле. Сегодня был в районе позиций, выехав в 8 утра и вернувшись к завтраку. – На фронте было довольно тихо, благополучно, если не считать отчаянную пальбу по немецким аэропланам, уходящим, куда им угодно. Комендант меня угощает фруктами, полученными из его сада; вчера и сегодня съел столько груш, что удивительно как это прошло благополучно. Я заметил, что на мой кишечник благотворительное влияние оказывает какао и пью ежедневно два раза: утром и между завтраком и обедом. В общем здоров, но душа болит и по-прежнему чувствую себя в таком положении, что ежедневно могу уйти в отставку. Война все-таки сказывается на всех, и нервы у всех чрезвычайно натянуты; посмотришь, с виду как будто и вполне здоровый человек, а поговоришь или посмотришь на дело – нервная система никуда не годная.
Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien. Ton Alexis. Сердечный привет фамилии Карповых.
73
№ 32
17 августа 1916 г.
Chou cherie. Вчера была 21 годовщина нашей свадьбы. Телегр. тебе не посылал и на твою и Карповых не отвечал, ибо было поздно; но, дорогая, это не значит, чтобы я не вспоминал о тебе и всей нашей жизни. Как много прошло времени! Мы прожили несомненно больше, чем нам осталось впереди нашей общей жизни. Бог даст, у нас еще будет несколько лет. Будем бодры и не будем печаловаться, что лет этих, увы, увы, немного. За эти дни самая крупная весть – выступление Румынии, что всех нас так обрадовало. Мы поспешили об этом оповестить наших противников, в ответ на что они нас начали ожесточенно обстреливать, а сегодня на Луцк было нашествие целой эскадры в 8 аэропл., сбросивших в Луцке и других местах много бомб. Наши летчики, вылетевшие в этот день, были атакованы и два аппарата были сбиты; при этом был ранен, между прочим, Боуфал (Футбиль], ему прострелили ногу и фуражку (последнее не опасно); он находится в отряде Жовнера в качестве наблюдателя. Бомбами перепорчено порядочно народу и в Луцке, между прочими одна сестра милосердия. – На днях ко мне явилась с пропуском от Дежур. Генерала Ставр. и с рекомендательной карточкой от Брус. некая Г-жа Третьякова, вдова владельца известной Московской картинной галереи. Она собирает матерьялы для зарисовывания эпизодов настоящей войны. Рисунки эти поступят в особый музей, который составляет личную собственность Государя и для которого строится особое здание в Царском Селе. Это небольшого роста старушка, очень подвижная и страшная болтунья. Она тут уже живет несколько дней и посещает разные места моего фронта. Брусил. обещал дать ей все матерьялы для увековечения Луцкого прорыва. – Одна из свежих новостей: вместо Безобразова командовать армией гвардии назначен Гурко (он, значит, теперь будет моим соседом справа), а вместо Гурко – Драгомиров (Абрам; кавалерист, командовавший до этого 9-м корпусом]. – Вчера в виде прогулки ездил верхом на один из Луцких фортов у кол. Борятин. На нем был казнен австрийцами один из н. чинов 8 стрелк. полка. Он был взят в плен, а потом бежал и скрывался в районе Борятина; его выдал один чех-колонист; австрийцы причислили его к шпионам и повесили. По рассказам очевидцев, он мужественно держал себя и перед казнью произнес: «Здесь всегда была Русская земля и такой останется; пошли, Господь, победу нашим войскам». Мы поставили крест над могилой и написали на нем эти слова. – Ну, au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement ma cherie vieille femme. Ton jeune mari Alexis[29]. Bonne nuit, cherie. Tape amical a nos chiens[30]. Карточка нашей семьи у меня на столе. Сердечный привет и благодарность фамилии Карповых.
74
№ 33
20 августа 1916 г.
Chou cherie. Сегодня получил твой 61; очевидно очередной 60-й где-то застрял в дороге. Ты пишешь как раз по получении известия о выступлении Румынии. На него вообще возлагают много надежд; оправдаются ли они? Но, во всяком случае, я считаю, что для нас большой плюс и, особенно, для Юго-Западного фронта. На днях у меня был Князь Белосельский, отец бывшего начальника дивизии Васи, приехавший по поручению Государя раздавать медали раненым; он сказал мне, что Бр., у которого он только что был, в страшном восторге от выступления Румынии. Этот Белосельский женат на сестре Скобелева и ему теперь 74 года, для своего возраста он еще очень бодр. – 18-го у меня была большая атака, к сожалению, сведшаяся к незначительным результатам, сравнительно с введенными в дело силами, благодаря неудачным действиям некоторых частей (вернее их начальников). Мы сбили противника на 6 верстах с его позиций, взяли 3 ½ т. пленных, 12 пул. и 4 ор.; но все это пустяки сравнительно с теми огромными результатами, которые могли бы быть. Я очень огорчен всем этим. – Сегодня получил письмо от Скачкова. Он еще в Одессе; поправляется, но страдает головными болями, неврастенией и чувствует себя не в состоянии служить в строю; просится ко мне адъютантом; но у меня обе вакансии заняты. Сегодня послал тебе переводом 900 руб. Относительно увеличения тебе квартирных я, кажется, ошибся, т. к. женам дают эти деньги по тем чинам, которыми мужья выступили в поход. Значит, в этом отношении тебе суждено остаться генерал-лейтенантшей. Думаю, ты не будешь на это в особой претензии: ведь наиболее счастливое время было именно в этом чине. – Да, лето прошло, а для меня оно просто промелькнуло, и я его совсем не заметил; как то с весны – твоего приезда – прямо перенесся к осени. Через месяц придется посылать за зимним платьем, ибо убежден, что кампания окончится только к будущей осени, как предсказал Китченер. Более раннее окончание кампании будет половина дела, компромисс, который не даст прочного мира. Не знаю, выдержат ли мои нервы эту длинную кампанию. Ну, не будем загадывать. Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сегодня к нам в Штаб приехал из 2-ой армии офицер Ген. Штаба по служебному поручению; был за обедом и несколько оживил наше обычно молчаливое общество, рассказывая эпизоды из их жизни. Ты знаешь, Рагоза (ты помнишь по Меджибожу Начальника 19 пех. дивизии?) женился на войне на вдове своего адъютанта. Курьезно, что, когда он умер (или был убит), то составилась подписка в пользу его жены, и сам Рагоза тоже подписался. За разрешением жениться Рагоза (он командир армии) обратился к Эверту, который, говорят, на его рапорте написал: «может… если может».
Bonne nuit, cherie. Сердечный привет всей соединенной фамилии Карповых.
75
№ 34
24 августа 1916 г.
Cherie. Получил твои 62 и 63. Слава Богу, ты, по-видимому, поправилась, судя по количеству истребляемых тобой фруктов. Комендант меня тоже угощает фруктами, но они мне не впрок, особенно яблоки, и я воздерживаюсь; виноград тоже мне не по желудку и не по зубам. Погода стоит солнечная; страшная пыль. Сегодня аэропланы задали нам бенефис: утром было 21 штука, а вечером 7; наделали весьма много неприятностей, особенно на жел. дор. станции. От загоревшегося вагона произошел взрыв снарядов, от которого повыбивало все стекла в ближайших к вокзалу казармах, где помещаются наши госпиталя; много раненных и убитых. Я поехал в госпиталь и раздал раненым сестрам (одна очень тяжело) медали. Познакомился при этом с сестрой Лерке (ты помнишь уполномоченного Красн. Креста). Эти дни здесь гостит брат Лерке – атташе при посольстве в Афинах; рассказывал много интересного из греческих порядков и событий последнего времени в Салониках. – На фронте у меня перемен нет. Время от времени деремся, но без ощутительных результатов в смысле продвижения. – Заканчиваю письмо, ибо не знаю, буду ли завтра иметь время тебе написать, а не хочу откладывать.
Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых.
76
№ 35
28 августа 1916 г.
Chou cherie. Твое последнее письмо получил вчера (№ 65). Ты напрасно так волнуешься все время; следует спокойнее относиться к событиям, ибо никакое сердце и никакие нервы не выдержат волнений, длящихся уже третий год. Твое письмо содержало газетную выдержку о награде Клемб. Редакция ее меня сильнейшим образом возмутила, ибо представляет беззастенчиво и непомерно раздутое представление Бр., чтобы наградить Клемб. Георгиевским оружием. Возмутительно то, что в отношении значения посещения моей армии (это о ней идет речь) Клембовским, это, безусловно, ложно, ибо его фазаний налет не имел и не мог иметь никаких последствий в смысле успеха всей армии. В свое время, когда я это прочел в приказе (до получения твоего письма), меня это сильно взволновало и взбесило; но ведь описание «подвига» Клемб. взято было из реляции Бр., и тут сделать уже ничего нельзя, кроме разве грандиозного скандала. Дело в том, что в результате посещения моей армии (Клемб. пробыл два неполных дня) в свое время появился приказ Бр. по фронту, как результат, конечно, доклада Клемб., расписавшего свои подвиги. Этим приказом был задет один из Нач. Штабов корпусов, подавший офиц. рапорт с указанием на неправильности и с просьбой довести до сведения Нач. Штаба Верхов. Главнок. Я этот рапорт представил Бр., указав, что факты рапорта я подтверждаю. Бр. это дело замял и дальше его не пустил. – Тем не менее, этот урок ни к чему не послужил, и Бр. не постеснялся в представление Кл. включить фразы совершенно неуместные и по существу неправильные. Ну, да все равно. – Начал тебе это письмо навыворот. Сегодня получил письмо от М-гпе Литвиновой, посланное еще 24 июля и бродившее более месяца вследствие неверного адреса (она написала в «7 армию»); поздравляет с успехами и с чином; спрашивает о тебе; адрес ее Москва, Знаменка, д. 13, кв. 4; сообщаю его тебе на всякий случай; про А.И. пишет, что он хотя бодрится, но годы берут свое. – Тюлину до сих пор не ответил, да и затрудняюсь, что ему писать; к тому же собственно он и не ставил прямых вопросов. От Васи давно не имею сведений, ибо, кажется, писать очередь за мной. Сегодня был у меня Середин. Скоро уже истекает 2 месяца его эвакуации и, чтобы не попасть в резерв, нужно уже устраиваться; говорит, во фронте ему обещали дать другой полк. Но он боится, что назначение затянется до окончания срока; поехал в Штаб дивизии и был у меня вторично, сказав, что дело устраивается. Сын его поступает в Морской корпус и Аг. Юрьевна скоро едет с ним в Петроград. – Аэропланы нас бомбардируют почти ежедневно; иногда целыми эскадрами по 20 и более аэропланов. Делают много вреда, а мы им грозим кулаками. – Доканчиваю письмо после обеда; из гостей был Елчанинов (Гога), бывший проездом; он толстеет.
Пока до свиданья, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Сердечный привет всей фамилии Карповых. Получила ли Мария Степановна мой ответ в Тарасовке? Получила ли ты деньги, посланные 1-го и 20 августа? Имей в виду, что ежемесячно посылаю 2 раза в эти числа аккуратно.
77
№ 36
2 сентября 1916 г.
Cherie. Твои письма получаю часто, за что (т. е. за писание) крепко тебя целую. К сожалению, по своей скверной натуре, не могу писать тебе так же часто. Вот и теперь идет уже 5-ый день от последнего письма, если не поставишь мне в счет несколько слов на денежном переводе 1 сент. в 850 руб. – За эти дни у меня переменились два корпусных командира: ушел Драгомиров, обидевшись за сделанный ему выговор мною, хотя и в очень (сказал бы «слишком») вежливой форме – в предписании и притом «в собств. руки». С ним вообще у меня не ладилось, и положение создалось такое, что если бы он сам не подал, я бы его удалил от должности. Он нервно развинченный человек и отчаянно мне надоел; последнее время видимо страдал, что его не отличают и не выдвигают (другой брат получил армию); по военным вопросам мы не сходились. Я рад, что развязался с ним, хотя, несомненно, по поводу его ухода будет еще масса кляуз, т. к., конечно, он постарается во всем обвинить меня. Другой командир – В. Кн. Павел Александр., отозванный Государем для другого назначения. Он перед отъездом был у меня и рассказывал об этом отозвании. Он произвел на меня глубокое впечатление благородством и прямотой своих взглядов. Ты, конечно, удивишься, что у меня оказалась гвардия. Об этом я могу теперь сказать, т. к. от пленных мы узнали, что это уже известно противнику, хотя передача гвардии мне состоялась всего несколько дней. Но – это опасный дар и если операция, перед которой я теперь вплотную стою, не удастся, то вероятно мне придется сдавать командование армией. О будущих боях ты, вероятно, узнаешь ранее, чем получишь это письмо. – Был у меня дня два тому назад Кривошеин, бывший Министр. Он теперь Главноуполномоч. по Красн. Кресту на фронте Эверта. Находился здесь проездом и зашел ко мне уже поздно вечером около 11 ч. (23 ч.) Прощаясь со мной, он вдруг сказал что-то вроде коротенькой, очень сердечной речи, благодарил меня за то, что было сделано моей армией для России, и совершенно неожиданно поцеловался. Я был очень тронут этим теплым вниманием. Затем у меня была в своем роде знаменитость – баронесса Икскюль. Она играет крупную роль в Красном Кресте, в свое время (теперь ей более 60 лет) была красавицей и знаменитостью даже в Париже (она была женой посланника). До сих пор чрезвычайно подвижная, живая и с совершенно молодыми, очень красивыми глазами. Она знает все и всех и очень интересная собеседница. – Был Огородников (ты помнишь, первые годы в Черкасске, когда я ездил с ним и Лашкевичем по Донской Обл. в комиссии?). Он теперь Ген. Лейт. и получил дивизию у меня в армии, уйдя из другой дивизии, где не сошелся с Командиром Корпуса. Он очень постарел и отяжелел. – Наконец остается еще вчерашнее посещение. Утром я получил от Бр. депешу, что в Луцк приезжает из Парижа Княгиня Мюрат с секр. Франц, посольства Шамбренен. Т. к. мне нужно было ехать по делам, то я послал встретить своего адъютанта и предложить завтрак. Вернулся домой я к обеду и мне сказали, что гости приехали; Стог. их направил в одну из частей, расположенных в резерве, ибо просили что-нибудь показать при условии qu’on ne l’estropie pas[31]. Вечером сижу у себя, когда уже позже 11 ч. ночи, входит Кочубей и говорит, привез Княгиню с секрет. и что если можно, она просит ее принять. Небольшого роста, худая, некрасивая и говорит с таким Парижским (певучим) говором, что я должен был напрячь все свое внимание, чтобы разбираться. Оказывается, ее приняли в одном из пехот. полков, показали ей песенников, танцы, знамя, примерную атаку и т. п. Она в страшном восторге от виденного и говорит, что к ней так отнеслись (это верно – офицеры были очень обрадованы и сделали все, что можно, чтобы развлечь), что все раньше ею слышанное о русском радушии и гостеприимстве не дает понятия о действительности. Она вообще несколько экзальтированная особа. Попала она сюда из Шепетовки, где гостила у Потоцкого, и куда случайно заехал Брус., бывший на этой станции по служебным делам. – Вот тебе так сказать «воинские» дела за это время. Мы готовимся и последние две недели у нас затишье. Погода последние дни резко изменилась: очень холодно, пытается идти дождь, и я сильно боюсь за завтрашний день, когда необходима будет благоприятная погода. Я крепко тебя обнимаю, дорогая моя.
Au revoir, cherie. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
Да, письмо Семенова повергло меня в большое недоумение: я думал, нужно устроить человека без места. Он его имеет, и лучшего я не могу ему дать. У меня должностей адъютантов нет; в Штабе армии все заполнено, а в другие учреждения (этапы, транспорты) едва ли он захочет. Наконец, я ужасно боюсь чью-либо карьеру связывать с моим влиянием, ибо смотрю на свое положение, как временное. Военное счастье переменчиво. Скажи ему это.
78
№ 37
6 сентября 1916 г.
Дорогая моя. Наша атака 3 сентября была безуспешна. Действия продолжаются, а чем они закончатся, знает один Бог. Я тебя крепко целую и надеюсь на тебя, мою единственную опору. Здоров. Крепко тебя целую. Твой А. Каледин.
Сердечный привет Карповым. Вчера получил твой 71.
79
№ 38
9 сентября 1916 г.
Дорогая моя. Ты знаешь, сколько сегодня я получил твоих писем? Пять! № 72, 73, 75, 78 и 79. Очевидно, где-то была пробка, которая сразу прорвалась, или может быть нашлись люди, которым стало интересно следить за нашей перепиской? Я, впрочем, этого серьезно не думаю. От всяких трений и огорчений становишься подозрительным. Эти дни тоже получал твои дорогие мне письма, и ужасно благодарен тебе, chou, что не забываешь их писать. Крепко тебя целую за это. – Что тебе сказать о моих делах? Мы вели несколько атак, но успех не соответствует нашим потерям и главное ожиданиям, и моим, и особенно свыше. Поэтому отношения еще хуже, ибо делают чрезвычайно сладкие мины только при успехе. Живу все время с неспокойной, тяжелой душой, что нехорошо, когда ведешь крупное дело; нервы сильно раздерганы именно от ожидания всяких пакостей. При таких условиях, конечно, нечего и думать о твоем приезде сюда. Возможно, скорее я к тебе приеду, чтобы мирно дремать остаток жизни где-либо в глуши в ожидании переселения в лучший из миров. Однако, довольно. Боюсь, дорогая, что я тебя даром терзаю. Отчасти виновата ты, прося откровенно делиться настроением. Пишу тебе также, чтобы приготовить ко всяким неожиданностям в нашей судьбе. – Эти дни занят был всецело военными делами, а потому материала для впечатлений посторонних, о которых мог бы тебе рассказывать, нет. У нас погода еще держится, дождей почти нет, но сильно похолодало и ночью температура спускается до нуля. Я здоров, если не считать нервную раздерганность. От Васи известий нет, но и сам не писал. Сегодня получил телегр. от Валя (он назначен Командиром Смоленского уланского полка) о том, что он женился на m-ll Щербачевой (дочери команд. армией) и сообщает об этом мне «как бывшему своему дорогому и любимому начальнику». Я был тронут этим вниманием, но только не знал, куда ему послать поздравления. – Да, ты можешь себе представить, что в одной немецкой газете про меня напечатали отчаянную и гнусную ложь: будто открыто какое-то грандиозное злоупотребление с реквизиционными квитанциями, которое поручено расследовать Шуваеву, и что будто я покрыл мошенников, сказав или удостоверив, что все сделано по надобностям войны. Разумеется, все это вздор и по отношению ко мне тут нет ни капли правды. Мне наше отделение Штаба преподнесло перевод этой статьи (у нас делают выборки из иностр. газет) и я потребовал себе подлинную газету, я сохраню ее на память в pendant[32] к «лестной» литературе, которую, кажется, собираешь ты. Да, по части рекламной, – ко мне уже несколько раз приставало какое-то агентство, предлагая свое посредничество для сбора всех отзывов печати обо мне. Я не отвечал. Дня 3 тому назад оно прислало целую пачку газетных вырезок, но т. к. они на англ. языке, то я совершенно не могу тебе сказать, что они содержат. Может быть, это рецепты против насекомых.
Je t’embrasse bien fort, cherie. Ton Alexis.
У меня тоже электричество и горит очень хорошо. Вскоре и в Луцке возобновится городское, как было в наше время (инженер Ярг). Сердечный привет Карповым.
80
№ 39
13 сентября 1916 г.
Chou cherie. Следишь ли ты, Ma, за номерами моих писем и помнишь ли мою просьбу сообщать мне все номера, до тебя не дошедшие? Я тревожусь, чтобы мои письма не пропадали, т. к. не хочу, чтобы содержание их стало известно постороннему. Я начинаю думать, что напрасно тревожу тебя всякими мрачными мыслями последнее время; ведь все это не изменит хода событий и судьбы, а ты, и без того нервная, будешь напрасно тревожиться. За эти дни получил твои 80 и 82; почта снова задерживается. У меня, дорогая моя, ничего нового и мало хорошего. Получил карточку Усть-Хоперского дома. Я в нем видел мало радостей, и много тяжелых сцен осталось на душе; но все же, при взгляде на него, как-то сердце заныло, и потянуло на родину. Это признак, Ma, старости. Как-то все чаще обращаешься к прошлому, и оно к себе притягивает.
Сегодня перед завтраком Шереметьев пришел с баронесс. Икскуль, о которой я тебе писал; я поднес ей Георг. медаль за труды в последних боях, и потом она с нами завтракала. Она рассказывала, какая ужасная картина была вчера, когда 2 бомбы с аэроплана упали в большую толпу н. чинов, ожидавших около бани, и переранили, исковеркали и убили до 100 чел.; у многих были оторваны ноги, руки, и раненные страшно кричали. – С Балуевым до сих пор не виделся, т. к. он далеко от Штаба и на участке для меня не интересном.
Ты меня не брани, chou-chou, если я здесь уже поставлю точку и закончу свое письмо. У меня совсем пустая голова и не хочу откладывать отправки письма.
Крепко тебя обнимаю, моя дорогая. Мне очень бы хотелось тебя видеть, но теперь это совершенно невозможно. Вот, если уйду, а в этом отношении возможность очень близкая, то можем увидеться только поздней осенью. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
81
№ 40
17 сентября 1916 г.
Дорогая моя chou. Стал последние дни реже получать твои письма: через день, через два. Одно время получал почти ежедневно и избаловался. Как я понимаю твое состояние, когда ты мне пишешь, что иногда тебе кричать хочется. Это именно в тех случаях, когда все перерабатываешь в себе, когда чувствуешь, что надвигается что-то непредотвратимое и невыразимо тяжелое. Дорогая моя! Нужно быть бодрее и не сокрушаться перед тем, что готовит нам судьба. – Последний твой № 85. Фотогр. Усть-Хоперского дома получил, о чем тебе уже писал, а письма Васи еще нет. Последние дни сижу больше дома. Дня 3 тому назад немцы напали на один из участков моего фронта и сильно потрепали одну из дивизий; меня это очень огорчило и нарушило мои расчеты для будущего. Дал Собираеву медаль, а Белянкину вторую в воспоминание об их бывших боевых странствованиях в дивизии и подвигах. С внешней стороны – здоров. Сегодня свиделся с Непрашевичем. Не помню, была ли ты с ним знакома или нет. Это один из офиц. Ген. Штаба Штаба Варшав. Окр. времени нашей свадьбы (21 год!). Вернее, что ты его не знаешь. Что тебе еще написать, дорогая моя? Последние дни внешних событий мало, а о военных писать нельзя. Стою снова накануне больших событий. Буду тебе телеграфировать в случае, если запоздаю с письмами.
Крепко тебя обнимаю, cherie. Думаю, что, во всяком случае, мы увидимся с тобой не позже месяца, а может и раньше. Топ Alexis. Сердечный привет фамилии Карповых. Нашим собакам – дружескую трепку. С радостью смотрю на тебя с фамилией ежедневно.
82
№ 41
18 сентября 1916 г.
Дорогая моя chou! Получил твои №№ 86 и 87. За твои чувства и мысли в последнем номере глубоко тебя благодарю и крепко обнимаю. Для меня большая поддержка твоя вера и любовь. Ведь ты знаешь, я редко с кем близко схожусь и стою одиноко среди окружающих, из которых каждый заботится только о собственных интересах. Перевариваю все в себе, а переживать внутренно приходится много. Вчера, до получения этих твоих двух последних писем, я тебе отправил свой № 40, тоже бедный содержанием, как и это коротенькое письмо. Не жди длинных и интересных писем пока не переживу кризиса, продолжительность которого, думаю, не велика. – Здоров.
T’embrasse bien tendrement, chou cherie. Ton Alexis.
83
№ 42
24 сентября 1916 г.
Chou cherie. Ты знаешь, мы с тобой были очень близки к свиданью, и вот все это расстроилось. Перед этим думал несколько дней и решил послать за тобой вагон; послал его третьего дня, а вчера получился сюрприз, перевернувший все мои планы. Мне приходится (со Штабом) переезжать в другое место, о котором пока писать рано; но пока ты можешь успокоиться и не искать известий в газетах в тех районах, где до сих пор я действовал. Это даст на несколько дней отдых твоим нервам. По получении этого сюрприза, пришлось телеграфировать, чтобы вагон с дороги вернули обратно. – Завтра я отсюда уезжаю. – Эти дни у нас гостит Итальянская военная миссия из 3-х человек: 1 генерал, майор и капитан. Все очень симпатичные и милые (фамилии Ромен Граф Лонген (это генерал), маркиз Ориго (майор) и Альбертини (капитан). Маркиз – полурусский (по матери), но по-русски говорит очень плохо, хуже капитана; генерал объясняется по-французски (как и все другие). Они посещают теперь различные части фронта, где их фетируют[33]; сопровождает известный тебе Базилевич. Сегодня за обедом (были итальянцы) я обращаюсь к Базил. и спрашиваю, почему он не пьет вино; он несколько со смущенным видом отвечает, что нужно сделать некоторую передышку, т. к. последние два дня (они обедали в Штабах корпусов) были несколько тяжеловаты. Генерал мне неофициально сообщил, что Итальянский король решил пожаловать ордена всем командующим армиями, участвовавшим в Майском наступлении, оказавшим, как известно, благодетельное влияние на положение Итальянской армии. Орден этот получится в октябре-ноябре. Нахожу, что собрались жаловать довольно поздно. Вчера ночью бедных итальянцев потревожила в гостинице подвыпившая кампания офицеров, ломившихся в гостиницу с требованием номеров; мне было очень досадно и совестно за своих (хотя это были офицеры соседней армии). – Сегодня я получил два твоих письма (93 и 94) и письмо Васи. За регулярность твоих сведений крепко тебя обнимаю, дорогая. Досадно, что Васю допекают, но без этих историй не обойдешься; бедный, как ухнули все его сбережения; для него наверно было огорчительно отказаться от своих хозяйственных мечтаний. Ты помнишь, как он все говорил о хозяйстве на даче, водопроводе, поливах и т. п. – Сегодня послал тебе перевод на 900 р.; не отправлял потому, что надеялся на твой приезд. Я все-таки теряю надежду с тобой повидаться, когда на новом месте наладим дело и когда к зиме операции, вероятно, несколько приостановятся. Без теплых вещей пока совершенно могу обойтись; вот нужно бы мне ватное пальто, больше даже, чем полушубок. За ними пришлю. Ну, пока, cherie, au revoir. Я ужасно огорчен, что наше свидание приходится отложить на неопределенное будущее; но что же делать, дорогая?
Крепко тебя целую, Ma. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых.
84
Chou cherie. Пишу тебе с пути, в вагоне. 2 часа тому назад я оставил Луцк и теперь нахожусь между Ровно и Луцком. Оставляю, может быть навсегда, знакомые и столь памятные для меня места. Я еду поездом Штаба армии, в тебе известном вагоне; с нами кухня и вагон-столовая. Будем проезжать через Бердичев, где заеду к Бр., чтобы ориентироваться в новой обстановке, свалившейся неожиданно, как снег на голову. Нас передвигают в Буковину и мой Штаб будет в Коломые. Об этом никому не передавай. С посланным пришли ватное пальто, полушубок и сапоги, которые ты взяла с собой из Ровно; чулки к ним не нужны. Больше мне ничего не нужно. Не удивляйся, что прошу ватное пальто (оно хотя и старое, но, думаю, еще послужит); оно в настоящем положении для меня удобнее полушубка, т. к. последний очень неудобно надевать на тужурку; мне же при разъездах нужно быть в форме. Если пальто пришло в негодность, тогда пришли только полушубок. Не обременяй посланного еще какими-нибудь вещами, ибо ему их девать некуда, а в багаж сдавать – могут застрять где-нибудь или пропасть. Вещи мне нужны не к спеху, так что посланный может пробыть на месте 2–3 дня. – Мне теперь ужасно досадно, что я с моими мучительными сомнениями давно не послал за тобой, и мы потеряли время. Теперь, конечно, до зимы едва ли увидимся; но я твердо решил, что когда настанет зимнее затишье в операциях, непременно тебя выписать хотя бы на неделю. Пока, au revoir, cherie. Крепко надеюсь еще видеть тебя, дорогая. Что-то Бог даст на новом месте. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет Карповым.
25 сентября 1916 г.
Вчера послал тебе 950 р. Как твои сбережения? Т. к. ты теперь сделалась богачкой, то не забудь сделать меня твоим наследником. Глубоко убежден, впрочем, что умру раньше тебя и, слава Богу, могу это сделать по отношению к тебе, дорогая, со спокойной душой, что ты будешь иметь свой угол и кусок хлеба.
Не вздумай заказывать мне новое ватное пальто. Мне новое совсем не нужно и, если бы понадобилось, можно сшить у штабного портного. Je t’embrasse encore une fois.
Приписываю тебе из Бердичева. Был у Бр. с разговором о новом положении. Также видел Клемб. Много добрых пожеланий и мало существенного.
Au revoir, cherie. 26. IX. 916.
85
№ 43
28 сентября 1916 г.
Chou cherie. Сегодня рано утром мы проехали столь памятные мне по прошлому году Новоселицы. Я их не видел; но встал как раз вовремя, чтобы видеть часть тех позиций, где был с 12 корп. Очень долго стояли у первой маленькой станции от Новоселицы, у Бояна, – который занимала когда-то дивизия Ханжина. Мы с ним вспоминали прошлое. Погода стоит чудная (вчера и сегодня): ясные, солнечные, теплые дни. От Новоселицы до Черновиц тащились очень долго, несмотря на короткое расстояние, и приехали в последние только около 11 ч. утра. Все штабные и я поехали в Штаб 9 армии (Левицкого) за справками. Леч. не было; вернется часам к 6 веч., видел и говорил по делам с Нач. Штаба, Санниковым, а потом в 1 ч. дня у них же обедал. Черновицы очень хороший и благоустроенный город; красивые окрестности, хорошие постройки и отличные мостовые; трамвай. Штаб занимает великолепное помещение наместника Буковины. С новым перемещением у меня будет очень много хлопот, пока все не устроится и не направится в новых местах так, как хотелось бы. – После обеда я вернулся к себе в вагон (поезд остановился в нескольких верстах от города) и застал окна раскрытыми, а на соседнем пути поезд со свиньями; можешь себе представить, как надушен был вагон. – В пути от Казатина – ничего интересного. К сожалению, Днестр мы переехали ночью, и мне не пришлось видеть очень живописных его берегов. – Вот тебе пока внешние впечатления. В отношении внутреннего состояния – как-то странно себя чувствуешь эти дни, когда ничем не командуешь и ни за что не отвечаешь. В некотором роде это является отдыхом и освежает. Ужасно жаль расстаться со своими войсками, которые знаешь, и с районом, который изучил. – Теперь приходится ориентироваться в совершенно новой обстановке, но это возбуждает интерес и освежает. Будущее неизвестно. Мне передавали высказывание одного из наших офицеров, бывшего недавно в Англии и в англ, армии. Он говорит, что англичане, в противуположность нам, совершенно не торопятся и готовятся совершенно серьезно к 4-х летней кампании, считая с настоящего времени. Сегодня в штабе 9 ар. я познакомился с помощн. англ. воен. агента, которому передал это замечание, а он говорит, что действительно у них говорят, шутя, что первые 7 лет войны будут трудны, а потом дело пойдет быстрее. Ты знаешь, что англичане, высаживаясь во Франции, заарендовали разные нужные им под склады и учреждения места и здания сразу на пять лет. Ну, пока, cherie, au revoir. Крепко тебя целую, дорогая. Твой Алексей. Сердечный привет Карповым.
86
№ 44
2 октября 1916 г.
Chou cherie. Утром 30 сент. приехал на место и первые два дня объездил Штабы корпусов, чтобы познакомиться с положением. Эти дни стоит чудная, теплая (даже жаркая) погода. При этом условии поездки были очень приятны, т. к. местность очень живописна. После долгой разлуки я вновь увидел Карпаты; ты ведь знаешь, как я люблю горы. Район мне незнакомый, но характер гор тот же, что видел я раньше. Край сильно пострадал от войны; сильно разрушены заводы, фабрики, усадьбы и местечки; многие представляют только груду развалин. – Встретил много старых знакомых по первой половине кампании. Вчера был вечером в церкви, а сегодня был (сегодня воскресенье) на обедне; местным начальником гарнизона сформирован прекрасный хор певчих и служба отправляется очень торжественно. Город совершенно другого типа, чем Черновицы: очень широко разбросанный, много пустырей, сравнительно мало больших зданий, плохо мощен и грязноват; но масса зелени, хорошие тротуары и для тихой провинциальной жизни хорош; очень много жителей бросило город, много магазинов пустует; город вообще очень мало оживлен и после Луцка, где движения было, пожалуй, больше, чем на самом бойком месте столичного города, город кажется совсем мертвым. Зато моя квартира гораздо более шумная, чем в Луцке: над головой постоянный непрерывный шум телегр. аппаратов Юза; в общем, это напоминает фабрику на полном ходу. Занимаю 2 маленьких комнаты; освещение газовое и скверно пахнет. Конечно, я мог бы себе взять отдельный дом и выбрать какое угодно помещение, но мирюсь с неудобствами, чтобы быть вместе с Нач. Штаба, оперативным отделением и телеграфом; этого правила я держался всю кампанию, хотя иногда и приходилось из-за этого претерпевать некоторые личные неудобства в смысле комфорта; но это – вещь второстепенная. – Сегодня получил твое письмо, где ты пишешь о полученном тобой поздравлении М-те Лютенсковой. – Я посмеялся. Все это Петроградские россказни и преувеличенные слухи. Никакого нового назначения я не получал, оставаясь тем же Командующим 8 армией (от армии, впрочем, остался только номер). Ма! Только, пожалуйста, перестань мучиться и волноваться. Я не знаю, на сколько еще хватит у меня нервов и сил для работы, но пока выношу; если же станет невмоготу, что особенно иногда чувствуется при разных огорчениях, то, если Богу угодно, будем с тобой мирно доживать свой век, живя воспоминаниями.
Bonne nuit, cherie. Крепко, крепко тебя целую, моя дорогая Ma. Ton Alexis.
Кажется, я тебе писал, что в Луцке у меня была баронесса Икскуль, ведающая сестрами милосердия всех Кауфмановских госпиталей. Я ей поднес Георг. медаль за участие ее в боях районе Луцка. Сегодня через нашего Уполномоченного Кр. Креста она прислала мне из Киева маленький образок Св. Варвары и Пантелеймона. Я был очень тронут этим.
87
№ 45
5 октября 1916 г.
Chou cherie. Вчера получил твои 95,100 и 102. Ты жалуешься, что не получаешь моих писем. Но, дорогая, это не моя вина. Я пишу более или менее регулярно, хотя, быть может мало. Кроме того, послал тебе телеграмму перед переездом. Но теперь, вероятно, опять нарушена правильность доставки и боюсь, что и моя телегр. идет к тебе почтой, т. к. когда ты писала свое последнее письмо (102), ты уже должна бы ее получить. – Эти дни довольно много разъезжал. Вчера в горах застал снег; даже здесь и то шел дождь со снегом. Сегодня снова солнце, хотя несколько холодновато. Казак с теплыми вещами еще не прибыл, но это не беда, т. к. пока они мне не нужны. Ты все ломаешь себе голову по поводу сообщения М-me Лютенсковой. Думаю, что в Петрограде распустили слух, что меня посылают в Румынию. По обыкновению преувеличили и переврали. Как видишь, я в Буковине, и ничего особенного в моей роли нет. Приходится здесь налаживать совершенно новое дело с новыми войсками и формировать вновь весь тыл. Надеюсь, все понемногу образуется.
Во всяком случае, дорогая, ты не волнуйся и не тревожься. Когда наступит затишье, постараюсь дать тебе возможность приехать ко мне погостить. Будем жить, пока, надеждой на это свидание. На верное вперед сказать ничего нельзя: все зависит от хода событий. – Пока чего-либо особенного у меня нет. На фронте сравнительно спокойно. Если ты что читаешь в газетах про дела в Карпатах, то это левее меня, у Лечицкого. Bonne nuit, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis.
Послал тебе из Луцка 950 р. и отсюда 900 р. Получила ли? Сердечный привет всей фамилии Карповых. Надеюсь, Варвара Николаевна совсем поправилась.
88
№ 46
7 октября 1916 г.
Дорогая Ma! Сегодня приехал казак с вещами; передал также твое письмо (и Мили), икру и виноград. За все спасибо. К сожалению, он толком не мог рассказать про свое пребывание в Новом, и в этом отношении меня не удовлетворил. Ответы на твои вопросы ты, вероятно, уже получила. Повторяю – никакого нового назначения я не получил и остаюсь в той же роли, только на новом месте, и, к сожалению, с другими войсками. Вызвано это было необходимостью перемещения по общим условиям. Никакой особенно важной роли тоже нет; скорее обратно. В общем, это вопрос, которым тебе не стоит заниматься. Увидимся, тогда поговорим. – Здесь в противуположность прежнему месту, мы в глухом углу и к нам никто не заезжает. Живем исключительно своей штабной семьей. Эти последние дни ежедневно моросит дождь; грязно в городе, а в горах грязь и снег. Сижу дома и кисну. Нового ничего нет. Крепко тебя целую, моя Ma! Топ Alexis. Сердечный привет фамилии Карповых.
89
№ 47
9 октября 1916 г.
Chou cherie. Твои письма получаю (это ответ на твой вопрос в последнем письме), о чем тебе неукоснительно пишу. Вчера получил 104 и 105, а сегодня 106 и, как всегда, крепко тебя благодарю, дорогая, за частые вести. Со своей стороны стараюсь писать тебе почаще, но боюсь только, что они очень бедны содержанием. На это есть много причин. – Ты по-прежнему ломаешь себе голову над разрешением загадок, которые ты сама себе задаешь. Ведь я тебе совершенно ясно об этом писал. В общем, то, что ты пишешь в последнем (106) письме, правильно; но раз я чем-нибудь командую, то это не половина чего-нибудь, а совершенно самостоятельное целое. Номер – это переносный ярлык, который можно наклеить на любом месте. Вот это и сделали, перенеся мой номер туда, куда нужно. Повторяю, положение мое осталось совершенно то же. – Сегодня весь день был в разъездах, осматривал войска. Вернулся к обеду и застал у себя Гр. Бобринского, продолжавшего свой объезд госпиталей и лазаретов, начатый еще у меня на старом месте и прерванный его болезнью. Теперь вместе с ним ездит Герцог Лейхтенбергский (молодой), полковник. Они обедали с нами. – Погода очень сырая, туман. – Виноград и икра дошли в полной исправности и уже уничтожены (это тоже ответ на твой вопрос). Очень жаль бедного Михеева. Надеюсь, что Миолович поправится. – Если ничего особенного не случится в общем нашем военном положении, то дней через 10, вероятно, буду в состоянии послать за тобой с приглашением навестить меня. Сказал и боюсь, что ты начнешь высчитывать по пальцам, а обстоятельства вдруг изменятся. – Поверь, cherie, что если только будет возможность, я сделаю все, чтобы нам видеться.
Ну, bonne nuit, cherie. T’embrasse bien. Ton Alexis. Привет всей фамилии Карповых.
90
№ 15
28 февраля 1917 г.
Chou cherie. 26 февраля только что отправил с жандармом сдать мой № 14, как получил твои № 21 и 22 и кроме того еще твое письмо от 28 января, писанное тобой по пути в Новочеркасск. Бедный Алекс. Матв.; вечная ему память! Эта наша общая участь! Я не думаю, чтобы Мар. Ив. очень сокрушалась и, вероятно, более озабочена собственной судьбой, хотя после 38-летней жизни смерть А. М., при невозможности вернуться теперь во Францию, создаст для нее большую пустоту.
Англичане вернулись с фронта, где присутствовали, между прочим, при стрельбе из гаубиц, которыми они нас снабдили, и были весьма сконфужены плачевными результатами. 27-го, т. е. вчера, они вернулись в Черновицы и осматривали устройство нашего артиллер. тыла, что для них было большой новостью, и просили дать им все данные, чтобы завести то же у себя. Уехали днем дальше, из моей армии, и перед отъездом заходили благодарить за гостепр. и все им показанное. – Тебе уже известно, конечно, о роспуске Думы и последовавших после этого беспорядках в Петрограде. Я очень боюсь, как бы эти обстоятельства не помешали твоему приезду. У нас отпуски офиц. и ниж. чин, было разрешенные с 1 марта, снова приостановлены до 15 марта из опасения нерегулярности движения на жел. дорогах. Если только будет беспокойно, тебе невозможно подвергаться риску застрять в пути и попасть в центр какой-либо неурядицы. Возможно, и я надеюсь на это, что все пройдет благополучно. Но, во всяком случае, не удивляйся, если обещанный в прошлом моем письме вагон не придет в указанное время. Постараюсь известить тебя по телеграфу, хотя за верность и особенно быстроту и этого средства тоже нельзя поручиться. – Меня беспокоит то, что Миля тебе писала о Васе: если анализировали, значит, было подозрение, что это могло быть что-нибудь скверное; не дай Бог! – Вчера день прошел обычным порядком. Перед завтраком гулял с Неро в парке, где, к моему удивлению, до сих пор отлично сохранился сад, и гулять очень хорошо. Неро был в восторге; по-видимому, прошлое его бегство было последним эпизодом его любовных похождений и страданий; перестал плакать, очень весел и проявляет обычный аппетит. Бр. не приехал ни вчера, ни сегодня. – Сегодня утром делал на площади смотр, а потом ездил с Воскобойниковым по предместьям Черновиц (за мостом через Прут), осматривая различные артиллер. учреждения. – Вернулся из Киева Кусонский, встретивший там много общих знакомых, между прочими, Хачатурова и Чигирина (еще полк не получил). В остальном ничего нового; на фронте по-прежнему спокойно.
Au revoir, cherie. T’embrasse bien tendrement. Ton Alexis. Сердечный привет всей фамилии Карповых. Неро кланяется.
91
№ 17
10 марта 1917 г.
Дорогая моя милая Ма! Я тебе сегодня телеграфировал, чтобы ты не тревожилась перерывом в моих письмах с 3-го по 10-е марта; я надеялся, что со дня на день пошлю за тобой вагон, и все время вел переговоры по этому поводу с жел. дор. администрацией. Они теперь боятся отправлять вагон, так как на это нужно разрешение Министерства, а ответ от него можно ожидать при текущих обстоятельствах только отрицательный. Вчера вечером окончательно выяснилась полная безнадежность плана; кроме того, можно опасаться, что из-за этого вагона ты по дороге можешь подвергнуться всяким неприятностям. Затем все события в последние дни повернулись так, что не дают надежды на спокойствие в армии и стране. Дай Бог, чтобы я в этом ошибся, и новое правительство, которому сочувствую всецело, вывело Россию из тяжелого положения, созданного захватом исключительного влияния на дела крайними партиями. До вчерашнего дня у меня в армии и тылу было все спокойно. На сегодня назначена была присяга, и все штабные учреждения были собраны на площади, где обыкновенно происходит смотр. Все прошло гладко; я произнес небольшую речь. Затем около 11 ч. мне передали, будто толпа солдат ворвалась в Комендантское Управление и арестовала коменданта (городского, генерала). Балаболка Палибин, несмотря на отданные ему приказания, ничем не распорядился и не принял должных мер. Послав ему по телефону внушение, я со Скачковым пошел в Комендантское, где оказалось, что толпа уже разошлась, не сделав ничего дурного. Под влиянием агитаторов требовали только освобождения заключенных и собирались арестовать коменданта. Сделав внушение коменданту за ротозейство, вернулся к себе. На улице народу было немного более обыкновенного: много солдат, офицеров и сестер, разукрашенных красными лентами. Затем, после завтрака около 4 ч. мне сказали, что явилась большая толпа на квартиру Ставицкого, арестовала его и полковника Маркова (его помощн.) и увела их, по-видимому, в Комендантское. Кроме того, получил сведение, что на улицах собираются большие сборища. Балаболка опять ничего не сделал. Я решил идти сам; взял Скачкова и Бобр. и на углу сада, только что выйдя из Штаба, встретили огромную смешанную толпу с флагами; за толпой вдали виделся ряд автомобилей – грузовиков, битком набитые солдатней с флагами. Остановил толпу и несколько минут говорил с ними, приказав расходиться, а затем пошел дальше в Комендантское; вся толпа (встречала меня хорошо и кричала мне ура) повернула за мной. Далее по пути старался разогнать по местам грузовики и солдатню. У Комендантского стояла огромная толпа, запрудившая всю улицу; окна обоих этажей раскрыты настежь и заполнены солдатней; перед входом на стуле стоял какой-то солдат и держал к толпе речь; протискиваясь вперед, я слышал выкрики: «согласны ли, товарищи, их освободить»?! Проникая к этому оратору, я видел, как он быстро соскочил со своей кафедры и смешался с толпой. Овладев центром, я прогнал сейчас же всех с подъезда и с окон; потом вошел в Коменд., где застал каких-то штатских депутатов, объяснивших мне, что у них здесь назначена сходка. Я растолковал, что здесь не место, и просил их удалиться; затем прошел к Ставиц. и Маркову, бывших, к счастью, в полном здоровье, приказал их освободить и выйти тогда, когда я удалю толпу. Затем спустился вниз на улицу и после получасовых усилий, разговоров разредил толпу и пошел домой; толпа пошла за мной; чтобы не стеснять движение главной улицы (Комендантское на главной улице, где трамвай), свернул в боковую и, доведя толпу до Штаба, скомандовал «правое плечо», а сам вернулся к себе. Конечно, с моим уходом шатание по улицам не прекратилось и сейчас (теперь без ¼ 7) слышу отчаянные крики ура. Боюсь, как бы с темнотой не добралась до винных складов. Положительно не на кого мне опереться. Надеюсь, что с завтрашнего дня водворю порядок. Мне ужасно грустно и тяжело, дорогая, что мы по все вероятности не увидимся на Пасху. Будь тверда, дорогая. T’embrasse bien tendrement. Поклон Карповым.
92
№ 19
13 марта 1917 г.
Дорогая Ма! Прочитал в газетах, что в Новочеркасске арестован Войск. Нак. Атаман вместе с его приближенными, я страшно обеспокоился за Влад. Ананьев. и послал тебе телегр.; на нее сегодня получил от тебя ответ, из которого заключаю, что, по-видимому, у вас все благополучно. – Политические события продолжают развиваться и начинают захватывать армию. В последних письмах я описывал тебе события в Черновицах 10 марта. Из-за всяких распоряжений по войскам, которые я считаю крайне вредными в настоящее время, у меня идут постоянные пререкания с Б.; делаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать в армии дисциплину и сохранить для Отечества боеспособную армию. Сегодня утром был в Коломые, смотрел отправляющихся на фронт запасных, затем говорил с офицерами запасного полка, призывая их к работе в новой обстановке. Вернулся в 3 ч., а в 5 ч. пошел в школу прапорщиков здесь, тоже для разговора. Сейчас вернулся и пишу тебе. Вчера твоих писем не было; сейчас принесли два, оба за № 35; все предшествовавшие номера получил. В твоих письмах, слава Богу, все благополучно; у тебя опять тяжесть в голове? Сохраняй, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах, свои нервы. Для меня теперь единственным другом и утешением является Неро, который страшно ласков; я с ним постоянно разговариваю, что он очень любит. Вчера у него был насморк, и он пресмешно чихал и никак не мог найти себе места. Сегодня ему лучше. Я здоров, но нравственно глубоко страдаю из боязни за нашу армию. Если ее расшатают, то это грозит катастрофой. Меня глубоко возмущает отношение к жизненным интересам армии Поливановской комиссии, а бывший военный Совет, очевидно, за 30 сребреников, по примеру Иуды, тоже предал интересы армии, выразив свое восхищение новым реформам в армии.
Крепко тебя целую, дорогая. После отвратительнейшей вчерашней погоды (снег с дождем) сегодня совершенно весенний день. Грязь. До свиданья, моя дорогая. Поклон Карповым. Твой Алексей. На адресах не нужно «Его В-ву», а просто Генералу Каледину.
«Каледин просто, скромно и расчетливо не посылал, а водил в бой свои войска, которые ему верили и шли за ним»
М. П. Каледина среди братьев Калединых.
М. П. Каледина перед отправлением А. М. Каледина на войну в кругу «семьи», как она называла пуделей и лошадей.
А. М. Каледин и его жена Мария Петровна Каледина-Гранжан.
Казаки перед отправкой на фронт.
Донские казаки, демонстрирующие мастерство джигитовки.
Штаб 8-й армии: В. А. Сухомлинов, Н. Н. Стогов, А. М. Каледин.
Великий князь Георгий Михайлович среди старших офицеров: А. М. Каледина, М. В. Ханжина, Н. И. Тимченко, Н. В. Раковича.
А. М. Каледин и А. А. Брусилов на фронте Первой мировой войны.
А. И. Деникин (
М. В. Алексеев в Ставке Верховного главнокомандующего вместе с Николаем II и М. С. Пустовойтенко.
Генералы штаба армий Юго-Западного фронта вместе с военным министром А. И. Гучковым (
Генерал А. А. Брусилов – главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта.
Казачья лава в атаке.
Казаки с пленным австрийцем.
Брусиловский прорыв, в котором армия генерала А. М. Каледина одержала победу над 4-ой австрийской армией.
Австро-венгерский миномётный расчёт на позиции.
Австрийские орудия, захваченные русскими войсками после Брусиловского прорыва.
М. П. Каледина в лазарете у раненного А. М. Каледина.
Демонстранты с лозунгом «Война до победного конца».
Император Николай II с детьми в окружении офицеров.
Военный совет в Ставке. Император Николай II, генералы В. Н. Клембовский, А. А. Брусилов, М. В. Алексеев и другие.
Очередь у продовольственного магазина в Петрограде.
Сорванные двуглавые орлы.
Офицеры приветствуют Л. Г. Корнилова.
Избрание А. М. Каледина Донским атаманом.
Л. Г. Корнилов и А. М. Каледин.
Казачья конференция. Новочеркасск. Слева – кубанский атаман А. П. Филимонов, в центре – А. М. Каледин, справа – терский атаман М. А. Караулов.
Внутренний садик Атаманского дворца. Новочеркасск
Генерал Каледин. Новочеркасск.
Заседание военного министерства Временного правительства 4-го состава: В. Л. Барановский, Г. А. Якубович, Б. В. Савинков, А. Ф. Керенский и Г. Н. Туманов
Похороны офицеров-казаков, убитых во время июльских событий. А. Ф. Керенский на Невском проспекте.
«Заклятый друг» М. А. Каледина – военный министр Временного правительства А. Ф. Керенский
Смотр войск в присутствии генерала Л. Г. Корнилова.
Похороны казаков.
Человек с ружьем. Часовой революции.
Есаул В. М. Чернецов с казаками 39-й Донской отдельной сотни.
Генерал А. И. Деникин – командир «Железной бригады» и позже главнокомандующий Добровольческой армии
Офицерский караул встречает генерала А. И. Деникина на вокзале Ростова-на-Дону.
А. И. Деникин принимает парад корниловских частей в Екатеринодаре (Краснодаре).
Ставка Верховного главнокомандующего. Председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов, А. И. Гучков и М. В. Алексеев.
А. И. Деникин и А. П. Филимонов у могилы М. В. Алексеева. Екатеринодар (Краснодар).
Генерал М. В. Алексеев – один из создателей и Верховный руководитель Добровольческой армии
Область Войска Донского. Предтеченская церковь.
Парад Донской армии (формирование Белого движения) на Соборной площади. Новочеркасск.
Казаки Белой армии.
Офицер и казак Белой армии. Одесский железнодорожный вокзал.
Семья Карповых, у которых М. П. Каледина в Новочеркасске снимала квартиру. В. А. Карпов сидит в военной форме.
Автограф письма А. М. Каледина.
На прощание с А. М. Калединым, которое состоялось в Вознесенском соборе, собралось много людей.
Похоронная процессия.
«Не “белый генерал”, а гражданин в белой тоге независимости мысли. Гражданин, каких мало. Россия гибнет потому, что нет Калединых»
Здесь и далее приводятся расшифрованные письма А. М. Каледина, хранящиеся в ГАРФ. Ф. 6944. Оп. 1. Д. 23.
Chou cherie (
cherie (
au revoir. T’embrasse bien fort. Ton Alexis (
[je] t’embrasse tendrement (
са m’agace (
Mercie (
Bonne nuit, cherie. (
… cherie, permet moi [de] t’embrasser bien fort. (
pruneaux (de Bordecux) (
Des tapes amicales pour Nero et Саго (
Mercie, pour tout. (
[je] t’embrasse bien tendrement et te remercie encore une fois. (
chou-chou (
et une tape а Caro. (
au revoir, j’espere, cherie (
chou-chou (
Mon nez coule (
[je] t’embrasse bien fort (
Внизу страницы пометка рукой М. П. Калединой «англичанин доктор, извлекший пулю из ноги А. М.».
Je t’embrasse bien fort tendrement, cherie. (
першь (от
au moral (
[je] T’embrasse encore une fois (
m’a complimente (
[je] t’embrasse bien tendrement, cherie, et te baise (
sous-lieutenant (
médaillé d’honneur (
bien tendrement ma cherie vieille femme. Ton jeune mari Alexis. (
Tape amical a nos chiens. (
qu’on ne l’estropie pas
pendant (
их фетируют (от