ФРАНЦИЯ. Гиень. 1486год.

Следующая неделя в роли горничной молодой графини для чуть более утонченного и впечатлительного создания показалась бы адом.

Жанна твердо решила извести непрезентабельную особу, навязанную ей матерью. В ход пошли все те хитрые, невинные с виду методы истязания, которые обычно дают прекрасные результаты.

Но на беду Жанны, в родительском доме Жаккетты несколько лет гостила старая, давно овдовевшая тетя из Бордо. Тетушка была о себе самого высокого мнения и отличалась на редкость мерзким характером. Она ежедневно третировала приставленную за ней ухаживать Жаккетту, проявляя при этом редкую изобретательность.

Поэтому сейчас Жаккетта даже не поняла, что ей объявили войну. Она машинально ловила роняемые флаконы, уклонялась от шпилек, вовремя убирала руки-ноги ¾ и все это с таким безмятежно-счастливым видом, что госпоже Жанне делалось дурно.

А потом положение вещей изменилось…

Как-то ранним утром у ворот замка возник странный, ярко раскрашенный фургон. Парусиновые полотнища бортов весело развевались и, казалось, что его принес, как каравеллу, свежий ветер с Атлантики.

Это были везде желанные гости – странствующие жонглеры[4] и акробаты. В здешние места такие люди забредали нечасто, предпочитая давать представления при более богатых дворах. И поэтому каждый приезд актеров был большим событием для всей округи. К тому же, как выяснилось из дикого рева толстого здоровяка, труппа долго колесила по долине Луары и, значит, могла сообщить самые свежие сплетни о жизни королевских особ.

Дорогих гостей самолично встретил управляющий. Отдав распоряжение, чтобы труппу накормили и устроили на отдых, он помчался докладывать графине.

Мадам Изабелла принимала поверенного господина Лебрэ – известного бордосского суконщика и торговца тканями. Поверенный прибыл с приятным известием, что в лавку пришел груз прекрасного генуэзского бархата.

Графиня мучительно размышляла, сколько же бархату взять: очень не хотелось тратиться на платье дочери. А с другой стороны, попробуй не купи – мерзкая девчонка устроит скандал на всю Гиень. Сплошной тупик, а бархат лежать не будет… Вот тут-то и появился сияющий господин Шевро.

Мадам Изабелла сразу же поняла, что это знамение Божие и помощь Пресвятой Девы, которой она вчера долго молилась.

В самом деле, представление – прекрасный повод созвать соседей. Кроме этого объявить турнир (как в старое доброе время при живом графе), за турниром бал, – глядишь, какой-нибудь рыцарь и покорит надменное сердце Жанны. Свадьба осенью, после сбора урожая. А к холодам, когда дочь уже мужу будет отравлять жизнь, придет черед и новым теплым бархатным платьям!

– Передайте господину Лебре, что я беру на два. Он знает сколько. Вот этот вишневый – и к нему розовый шелк. И, пожалуй, темно-зеленый, с бледно-желтым шелком на нижнее. Пусть он передаст в мастерскую Мадлен и скажет, чтобы начали шить. Тесьму на отделку я привезу сама, – распорядилась довольная собой графиня.

После долгих споров под представление решили отвести большой зал старого донжона[5] – тот самый, в котором в 1324 году, в Аквитанскую компанию пировали граф Раймон и английский наместник герцогства мессир Бассе.

Служанкам пришлось изрядно попотеть, очищая зал от многолетних залежей грязи. А потом плотники под руководством толстяка (оказавшегося главой актеров) стали сооружать подмостки.

Уже на следующий день стали съезжаться оповещенные гости.

Первым прибыл шевалье дю Пиллон, благо его захудалый замок находился в нескольких часах неторопливой езды.

Бесконечные войны предков под любыми знаменами, будь то с Англией против Франции или с Францией против Испании, и громкие любовные похождения самого дю Пиллона порядком подыстощили его кошелек. Но ведь это был потенциальный жених для Жанны – поэтому мадам Изабелла встретила шевалье с удивившем его радушием.

Дю Пиллон не ставил перед собой великих целей: он хотел лишь осчастливить своим вниманием пару-тройку хорошеньких акробаток, но после такого теплого приема в голове у сообразительного шевалье зароились интересные мысли о штурме добродетелей и самой графини Изабеллы.

Подъехало семейство де Ришар.

Из поколения в поколение они были вассалами графов де Монпеза¢. Рене де Ришар, старшая из семи юных отпрысков, воспитывалась в монастыре вместе с Жанной и была ее близкой подругой, поскольку ни красотой, ни характером, ни состоянием не могла соперничать с молодой графиней. Рене оттеняла ее великолепие и, казалось, была полностью довольна такой участью.

С солидной свитой родственников и знакомых нарисовалась редкая в Гиени гостья – баронесса де Шатонуар.

Она была стариннейшей, еще со времен юности, приятельницей мадам Изабеллы, но в своих родных местах бывала редко, предпочитая проводить время в разъездах между дворами Англии, Франции, Бургундии, Германских земель и ведя бесконечные тяжбы о наследстве земель покойных супругов. (Безутешная, но все еще очаровательная вдова недавно проводила в мир иной четвертого мужа.)

А потом многочисленные гости полностью запрудили повозками и конными носилками дорогу к замку.

Наконец, всех разместили и устроили, и на вечер третьего дня было назначено первое представление.

Во время утренней трапезы глава труппы торжественно объявил госпоже графине, что всё готово и артисты горят желанием показать свое искусство сильным мира сего. Большое представление будет вечером, а днем, для разминки, акробаты, танцовщицы и жонглеры выступят с несколькими номерами для мелкого люда на площади, чтобы никто не чувствовал себя обойденным.

Гости встретили слова толстяка гулом одобрения и многие дамы поспешили завершить завтрак, чтобы успеть за такой ничтожно малый срок успеть приготовиться к вечернему празднику.

Оставшиеся все своим видом показывали, что это просто неприлично – так спешить к туалетному столику. Красота, которая стоит столь длительных усилий, наверняка фальшивая.

Наконец мадам Изабелла встала и тем подала сигнал остальным. Гостей как ветром сдуло. Кто отправился поспать для здоровья и бодрости духа, кто ринулся проверять дорожные сундуки с нарядами. Благородные рыцари отправились на конюшню обсудить стати своих боевых коней (и, попутно, возлюбленных). А большинство дам, после непродолжительной прогулки, улеглось на кровати с намазанными сметаной лицами, чтобы к вечеру покорить кавалеров неземной нежностью бархатной кожи.

… Огоньки ламп потрескивали, образуя вдоль сцены неровную сверкающую дорожку, отделяющую реальный мир от волшебного.

На авансцену мячиком выкатился расфуфыренный толстяк и торжественно-завывающим голосом объявил начало представления:

– Благородные господа и дамы! Сегодня Вы, благодаря усилиям нашей скромной труппы служителей искусства, проведете незабываемый вечер! Не впадая в грех лжесвидетельства скажу, что мы прославились своим умением творить прекрасное во многих городах Франции и Италии. От Тосканы до Брюсселя – везде нас встречали бурными восторгами. И восторги эти всегда оправдывались с лихвой! Сейчас мы покажем Вам небольшое представление, где акробаты, жонглеры и фокусники потешат Вас своими удивительными трюками, а вслед за этим Вашим благородным взорам предстанет новая, абсолютно неизвестная во Франции греческая пьеса «Ливистр и Родамна» с драматическим сюжетом, трагическими сценами, но со счастливым концом!

Половина зрителей на скамьях (да и в ложах тоже) ни слова не поняла из этого завывания. Вторая половина догадалась, что сначала будут трюкачи, а потом сказка, но, глядя на махающего, как мельница, руками толстяка, все решили, что будет интересно.

Пока одетые в разноцветные трико акробаты карабкались по длинному красному шесту, катались колесом по сцене, ходили на руках, жонглировали шарами и горящими факелами, а цыганского вида фокусник оживлял жареную курицу, которая до этого мирно лежала лапами вверх на большом оловянном блюде в окружении слив и инжира, политая дивным бархатистым соусом, барон де Риберак ловко вклинил трехногий табурет (кресла для него не осталось) между креслами Жанны и Рене и громовым шепотом, слышным ползалу, принялся комментировать происходящее.

Жанна холодно – благосклонно воспринимала реплики барона, внимательно глядя на сцену, а Рене тихонько смеялась над его остротами в адрес актеров.

Наконец комедианты самыми причудливыми способами покинули сцену, и занавес закрылся.

Перед закрытым занавесом опять утвердился толстяк и теперь уже более человеческим голосом начал рассказывать завязку пьесы.

– Итак, благородные сеньоры, в одной далекой стране жил прекраснейший юноша Ливистр, который был чист душой, как родник и смел сердцем, как сокол. Однажды он увидел во сне юную деву, красивую, как утренняя роза в росе. Ливистр влюбился в нее всей душой и, проснувшись, затосковал по незнакомке. Самые прекрасные дамы той страны не могли рассеять печаль юноши. Отец его, сиятельный герцог, видя, как сын чахнет на глазах, разрешил ему отправиться в путешествие по свету, чтобы любящее сердце привело его к той, без которой он не может жить!

Заинтригованные началом зрители заворожено замерли, глядя в рот рассказчику, и над залом нависла благоговейная тишина.

– Два года странствовал по свету влюбленный юноша и, наконец, попал в благодатную страну. Там, в серебряном дворце Аргирокастрон, Ливистр увидел ту, что полонила его сердце!

Занавес разъехался и взволнованные зрители увидели в углу сцены серебряный дворец Аргирокастрон в виде одинокой башни, увенчанной зубчатым парапетом, сделанный из раскрашенной парусины, натянутой на реечный каркас. В другом углу возвышалась скала, и торчало одинокое деревце. На втором этаже «дворца» было прорезано окошко, обрамленное широкой деревянной рамой. Из него выглядывала грубо раскрашенная девица – неземная любовь прекрасного Ливистра.

На сцену вышел все тот же толстяк в восточном полосатом балахоне и ярко-малиновом тюрбане с пером. За ним семенил смуглый слуга, тот самый, что показывал фокусы. Он обмахивал толстяка опахалом.

– Дочь моя, благородная принцесса Родамна! – воззвал толстяк девице. – Я вынужден оставить тебя одну и на время покинуть наш серебряный дворец Аргирокастрон, дабы встретить в гавани египетский флот, на котором в нашу страну приплыл египетский король!

– Хорошо, отец мой, благородный король Крис! Дни нашей разлуки покажутся мне годами! – довольно равнодушно отозвалась девица.

Папочка-король, сопровождаемый слугой, важно удалился в левую кулису, а из правой вышел прекрасный Ливистр, довольно смазливый парень пажеского вида в обшитом кружевом коротеньком плаще и маленькой круглой итальянской шапочке. За плечом у него болтался небольшой колчан со стрелами, а в руке он сжимал крохотный лук.

В полном изнеможении Ливистр оперся о скалу и принялся вытирать несуществующий пот.

Увидев в башне свою долгожданную неземную любовь, он, сначала бросился перед ней на колени, а затем принялся с помощью лука обстреливать красавицу записочками.

Прекрасная, но неприступная Родамна всякий раз инстинктивно вздрагивала, когда обвязанная бумажкой стрела вонзалась рядом с ее ухом в деревянную раму, а потом, с величайшим презрением, не читая, рвала послание и выкидывала обратно стрелу.

Сраженный усталостью двухгодичного скитания и твердостью гордой красавицы, несчастный Ливистр изящно опустился на пол сцены у дерева и, приняв грациозную позу, заснул.

Любопытная, как и все женщины, Родамна не удержалась и вышла посмотреть поближе на настырного воздыхателя. Судя по выразительным жестам, зрелище потрясло принцессу до глубины души. Но тут юноша зашевелился, и Родамна опять удалилась в свой серебряный дворец Аргирокастрон.

Освеженный сном Ливистр с новыми силами бросился на штурм неприступной твердыни.

Он привязал к очередной стреле новое послание и опять пустил её в Родамну. Но теперь надменная принцесса развернула письмо, беззвучно шевеля губами, прочитала и, глядя в зал, громко продекламировала:

– К небу взывала я, клялась облакам, земле и воздуху, что никогда не склонюсь перед силой любви! Теперь же я вижу, что гордыня моя сломлена, что свободная доныне становлюсь я рабой твоих желаний!

Общий женский вздох зала подтвердил мудрость этого откровения.

Ливистр переместился к краю сцены, чтобы его было лучше видно и слышно, и в таком же возвышенном тоне ответил возлюбленной:

– Клянешься небу и облакам… Но ведь ты сама частица этого неба, рожденная облаками и спустившаяся на землю с небес!

Ободренный предыдущим успехом, барон де Риберак попытался комментировать также и пьесу, но Жанна решительно пресекла эти попытки, прикрыв губы барона своей узкой ладонью. Де Риберак замолчал, но от языка слов перешел к языку жестов, прикрыв ладошку Жанны своей и нежно ее целуя.

На сцене страсти бушевали вовсю.

В разгар нежного объяснения влюбленных некстати появился король Крис в компании со смуглым и тощим египетским королем Вердерихом и предложил дочери выйти за гостя замуж во имя благоденствия родной страны.

Прекрасная Родамна наотрез отказалась и сообщила удивленному папаше, что любит Ливистра и только его, и предложила благородным рыцарям сразиться за ее руку и сердце.

Покладистого короля Криса такой вариант тоже устраивал, и он охотно согласился на поединок.

Храбрый Ливистр, конечно же, наголову разгромил хилого египтянина и тот с позором удалился. А великолепный победитель преклонил колено перед королем Крисом и торжественно попросил руку его дочери.

Добрый король с радостью согласился, пригласил дочь спуститься к ним из серебряного дворца Аргирокастрона и под деревцем торжественно соединил руки образцовых влюбленных.

Занавес закрылся.

Под бурные восторги зрительного зала первая часть спектакля окончилась.

Вылезший из занавеса толстяк пообещал, что завтра покажут вторую часть пьесы, еще более интересную, чем первая. Зрителей это очень обрадовало, и они шумными криками выразили свое одобрение.

Ободренный таким успехом толстяк потрусил в ложу к мадам Изабелле и сообщил ей, что труппа во время пира может, разумеется, за отдельную плату, разыграть с помощью марионеток забавные сценки из жизни королевского двора и покойного короля Людовика.

Графиня первым делом узнала цену, поколебалась и, махнув рукой на непредвиденный расход, согласилась.

В тонкостях моды и хорошего вкуса камеристки разбирались получше своих хозяек. Маргарита и так, и этак крутилась перед небольшим осколком зеркала, тщательно располагая нужным образом складки платья. Убирая перед представлением госпожу Изабеллу, она и вполовину так не старалась. Платье, конечно же, было не шелковым и без шлейфа, запрещенного простолюдинам, но издалека не хуже королевского!

Аньес пудрила Жанниной пудрой свое миловидное, обрамленное природными локонами личико. Отпихнув Маргариту от зеркала, она посмотрела на себя и, довольная результатом, стала белить и румянить всех желающих.

Шарлотта торопливо выдергивала щипчиками ненужные волоски, добиваясь безупречно тонких бровей, и, попутно, внимательно осматривала подбритый до нужной высоты лоб.

Поднимая юбками пыль, принеслась Анна-Мари с долгожданным сокровищем: она тайком, в отсутствии госпожи Изабеллы проникла в ее заветную шкатулочку с благовониями и надушила кусок полотна бензоем.

Теперь этот благоухающий кусочек осторожно разрезали на лоскутики и спрятали в склянку, за исключением нескольких, которые девушки поместили каждая по своему разумению: кто замаскировал в прическе, кто засунул в вырез на груди.

– Жаккетта, ты чего в углу, как мышь, затаилась? – Аньес вытащила Жаккетту в центр каморки.

– Да нет у меня ничего такого нарядного! – отмахивалась Жаккетта. – Я лучше посмотрю.

– Как это посмотрю?! – возмутилась Маргарита. – Ты теперь не какая-нибудь горничная, ты – камеристка госпожи Жанны, а значит должна быть на высоте. Аньес, тащи свое красное платье, и нижнюю рубашку захвати! Жаккетта, садись на табурет!

Девушки столпились вокруг силком усаженной Жаккетты и принялись обсуждать, как получше принарядить ее.

– Лоб низковат! – авторитетно заявила Шарлотта. – Всего четыре пальца, а нужно шесть. А еще лучше восемь, но сейчас подбривать некогда, не успеем… И, извини, конечно, Жаккетта, но посмотри на благородных дам, что нынче собрались. Самые красивые – госпожа Жанна, госпожа Рене, госпожа Бланка, госпожа Анна. Видишь, какие они все худые, да бледные? Это очень красиво!

– Отстаньте от девки! – заявила тетушка Франсуаза, появляясь на пороге каморки. (Аньес была ее младшей дочкой.)

Тетушка принесла несколько платьев и стала примерять их к Жаккетте:

– Никаких ей ваших выкрутасов не нужно. Мало ли как благородные дамы выглядят – вы-то, прости Господи, не благородные! Раскудахтались тут: толстая, не толстая. Одно дело – господское тело, а другое – крестьянское. Много ты с такими благородными мослами у очага настоишь или в поле напашешь? Главное, чтобы мужики на твое тело поглядывали, а парней у Жаккетты, небось, поболе чем у тебя было, дорогая Шарлотта!

Тетушка Франсуаза выбрала самое широкое платье и вручила его Жаккетте.

– На вот! А этим вертихвосткам не верь, им бы все графинь, да баронесс изображать, нахватались в покоях благородного лоска. Ну не смех? Аньес прискакала, красное, говорит, для Жаккетты возьму. Да оно же на тебе по швам треснет!

– И все-таки лучше бы красное, но и это неплохо… – оглядев принаряженную Жаккетту, решила Маргарита. – Ладно, пойдемте глянем, что там на пиру делается.

Пробраться к залу, где пировало высокое общество, оказалось очень трудно – все подходы к дверям и окнам были забиты слугами. Быстро сориентировавшись в ситуации, Маргарита повела девушек к боковой двери, которую оккупировали свободные от караула охранники замка.

– Ребята, мы тоже хотим посмотреть! – звонко крикнула она.

– Смотри, какие красотки пожаловали, прямо клумба с цветами! – балагуря и отпуская грубые, но очень точные комплименты, солдаты расступились и пропустили девушек поближе.

Дверная арка была явно недостаточной для такого количества людей. Жаккетту сжали со всех сторон пахнущие кожей и дегтем солдатские тела, а впереди она упиралась носом в обтянутые синим платьем ребра Шарлотты и ничегошеньки не видела.

– Эта славная малышка слишком низка, чтобы из-за наших спин что-то увидеть! – прогудел над ухом Жаккетты Большой Пьер, тот самый, что в одиночку поднимал, вращая ворот, подъемный мост замка.

Не успела Жаккетта и охнуть, как он вскинул ее на свое широкое плечо. Теперь она разглядела весь зал.

Вдоль длинных сторон зала располагались столы для публики попроще. Тех, кто во время представления сидел в «партере». А в конце зала на возвышении разместились гости из лож.

Такого наплыва народа лет десять не было и тарелок не хватало. Поэтому, следуя похвальной старинной традиции, гости, сидя попарно – кавалер с дамой – вкушали яства с одного блюда.

Молодых это устраивало, пожилых не всегда: тетушку Аделаиду посадили за одну тарелку с господином д’Онэ, а он, как на грех, отличался пристрастием к жгучему перцу. Тетушка же Аделаида перец терпеть не могла и весь вечер с кислым лицом ковыряла с краешка жаркое, всем своим поведением показывая, что мирской удел для нее слишком тяжек.

Барон де Риберак окончательно угнездился около Жанны, и довольная мадам Изабелла уже подсчитывала в уме, когда же лучше всего сыграть свадьбу.

На другом конце зала, напротив «высоких» столов, актеры установили ширму и небольшую сцену и с помощью грубо вырезанных марионеток вовсю посвящали восхищенных зрителей в самые сокровенные тайны королевского двора.

Как раз в этот момент показывали очередную скандальную историю. Кукла в темной мужской одежде, но с короной на голове, говорила кукле в женском платье и остром колпачке, изображающем эннен[6]:

– Дочь моя, благородная принцесса Жанна, сейчас твой законный супруг Людовик Орлеанский придет исполнять свой священный супружеский долг.

– Хорошо, отец мой, – покорно говорила Жанна и, припадая на один бок, шла к сделанной из реек кровати и забиралась на нее.

С другой стороны появлялись четыре солдата с пиками, которые под конвоем вели Людовика Орлеанского.

Нацелив на узника пики, они заставляли принца тоже забираться на кровать к принцессе.

Сверху спускалась занавесочка, изображающая балдахин, и солдаты вставали по углам кровати на караул, а король, под дикий гогот пирующих, подсматривал в щелочку.

Затем король торжественно объявлял:

– Супружеский долг исполнен!

Занавесочка приподнималась. Принц, как затравленный заяц, спрыгивал с кровати и. сломя голову убегал. А принцесса оставалась сидеть, закрыв лицо ладонями.

Пирующим эта скабрезная пьеска так понравилась, что они требовали повторить ее еще раз.

В дверях представление тоже комментировали на свой манер:

– Ну и падаль этот король, надо же родную дочь так позорить! И чего это он над ними так измывается? Прямо сарацин какой-то!

– А это который король? Неужто нынешний? А, может, вообще не наш?

– Ну, ты и скажешь! Наш это король, только не нынешний Карл, он еще совсем молоденький, а папаша евойный, Луи который. Ну, Людовик Одиннадцатый. А принцесса, надо понимать, сестрица сейчашнего короля.

Большой Пьер в молодости повертелся с покойным графом и в Бургундии, и в королевских землях, и знал эту пикантную историю. Поэтому он охотно объяснил суть ситуации:

– Вишь, этот Людовик Орлеанский – первый наследник на королевство после покойного короля Людовика сынка Карла, если у Карла, опять же, наследник не народится. Карл-то у нас нынче король, а тогда он еще под стол пешком ходил. За то, что трон может к Орлеанскому перейти, король Людовик-то принца и не взлюбил. А Жанна его, младшая дочь, калека – калекой. Вот король-то и задумал их поженить, чтобы деток у них не было. А чтоб святейший отец это безобразие не прекратил, король таким манером их сводил: мол, живут честь по чести, все как положено. Но как только Людовик на небеса отправился, Орлеанский и на пушечный выстрел к жене не подходит. Так она, бедняга, соломенной вдовой и живет, пока муж под чужие юбки лазит. Нечего второй раз на эту пакость смотреть, сменяться пора. Пошли, ребята!

Он бережно спустил Жаккетту на пол, и, топая на весь коридор, пошел в казарму. Жаккетта тоже не стала задерживаться и отправилась на кухню, потому что после всей этой суеты и беготни у нее от голода отчетливо урчало в животе.

Ночная пирушка прислуги и актеров по изысканности манер и тонкости обращения с дамами ничуть не уступала господскому пиру. И актеры, и камеристки понимали толк в благородном поведении.

Длинющий стол посередине кухни ломился от объедков, и еще много всяких вкусностей пряталось до времени в буфете.

Во главе стола восседал толстяк и задавал тон всему веселью. Сидевшая неподалеку Шарлотта зазывно стреляла в его сторону карими глазами.

Мужская часть прислуги (очень, кстати, немногочисленная) допущенная на этот праздник жизни, чувствовала себя несколько неуютно, видя такое великосветское обхождение и слушая напыщенные разглагольствования толстяка:

– Позвольте нам выразить сердечную признательность за такое теплое отношение к скромным служителям муз. Хотя мы и привыкли присутствовать на королевских и герцогских пирах и получать заслуженные награды из рук самых благородных людей Франции, но и такие сельские застолья греют душу актера своей простотой и искренностью. А посетить здешний солнечный край, знаменитый своими винами и красавицами (он сделал поклон в сторону зардевшихся от удовольствия камеристок) было вдвойне приятно не только нашим кошелькам и желудкам, но и, конечно же, душам! Поэтому я не устану рассыпаться в благодарностях радушным хозяевам сегодняшнего пира…

Через четверть часа на оратора перестали обращать внимание и занялись своими делами, а через полчаса, когда толстяк сделал краткую паузу, чтобы промочить пересохшее от словесных извержений горло, он заметил, что никто, кроме подсевшей поближе Шарлотты, не слушает и его внимание полностью переключилось на взирающую на него с немым восхищением девушку. Простодушно хлопая ресницами, она задала давно волнующий ее вопрос:

– Господин Лакруа, скажите, а у придворных дам лоб слишком отличается от моего?

На что толстяк нежно взял ее ручку в свои пухлые ладони и, глядя ей в глаза, проникновенно сказал:

– Душечка моя, ни у одной благородной дамы, будь то даже королевы, принцессы крови и герцогини, я не видел такого чудесного, безупречного своей чистотой, высотой и линиями лба!

Огонь торжества в глазах Шарлотты мог посоперничать с пламенем факела!

Актеры были почти в полном составе: отсутствовали лишь Ливистр, Родамна и самые красивые акробатки, которые, наверняка, предпочли кухонной попойке приятное времяпрепровождение в обществе отдельных благородных особ.

Покровительствуя сегодняшнему собранию, управляющий замка надеялся, что его достойная, частенько прихварывающая супруга по своему обыкновению рано ляжет спать и он сумеет повеселиться в компании с хорошенькой танцовщицей Жоржеттой, чьим согласием он уже успел заручиться.

Но в самый ответственный момент, когда почтенный господин Шевро примостился около кокетливой красотки и, поднатужившись, пытался выдать лихой комплимент, на пороге кухни возникла дородная госпожа Шевро и изъявила желание присоединиться к присутствующим, положив тем конец всем радужным мечтам супруга.

Несчастному управляющему пришлось проводить жену к столу, после чего он уселся рядом с ней и под насмешливым взглядом Жоржетты принялся заливать своё горе вином. Чуть посидев за столом, супруга управляющего увидела, что ее половина быстро превращается в бочонок позапрошлогоднего «Шато Монпеза¢«, сочла, что общество для ее положения, все-таки, низковато и увела господина Шевро домой.

Их уход только развеселил сдружившуюся компанию.

На столе, между блюд, кубков и кувшинов важно расхаживала жареная курица фокусника. Сейчас она была жива-живехонька, только ни перьев, ни пуха на ней не было. Чтобы Ниннетта – так называл ее фокусник – не застудила свое прекрасное тело и выглядела не хуже прочих квочек, он обрядил ее в странный лоскутный балахончик, из которого торчала только ее лысая голова и голенастые лапы.

Фокусник сидел рядом с Жаккеттой и, приобняв ее за плечи, распевал веселую, не совсем приличную песенку, отбивая такт кружкой.

– Милая, у тебя такие круглые, удивленные глаза. С моей стороны неучтиво не разрешить тебе задать вопрос. Спрашивай! – закончив песенку, сказал он.

– Как ты оживляешь курицу? – спросила Жаккетта.

– Тебе, прекрасное созданье, на все вопросы мирозданья отвечу я, но не на этот! – продекламировал фокусник и, отхлебнув полкружки, пояснил:

– Это страшная тайна! Давай договоримся: при следующей встрече я ее тебе раскрою!

– Хи-и-итрый! – обиженно протянула Жаккетта. – Знаешь, что никакой следующей встречи не будет – вы сюда теперь сто лет не заглянете! Небось, всем так обещаешь. А откуда ты родом?

– Надо же, и в такой глуши встречаются сообразительные девушки! – расхохотался во весь голос фокусник.

– Я родился в дороге и в дороге помру. Я живу под звездою, и с звездою по жизни иду! Я – Франсуа, чему не рад, ведь ждет петля злодея, и, сколько весит этот зад – узнает эта шея! Заметь, первые строки сочинил я сам, последнюю – мой тезка, весельчак Франсуа Виньон, который, наверное, давно болтается в петле. Как и предрекал. Конечно, положа руку на сердце, надо сказать, что соединение «живу» и «по жизни» не совсем удачное. Что поделать, хотя мы оба Франсуа, но старик Виньон пишет, почему-то, лучше. Кстати, у меня появилась гениальная мысль, маленькая аквитанская красавица. Давай прихватим этот славный кувшинчик, пойдем в твою лачужку и будем любить друг друга нежно и страстно. Хочешь?

– Не-е! – решительно отказалась Жаккетта. – Ты мне нравишься, Франсуа, правда нравишься… Но сегодня я так умаялась, что не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Сейчас я просто хочу спать. Одна.

– Малютка! А ты высказала еще более прекрасную мысль, чем моя! – неожиданно обрадовался фокусник. – Только нелегкий долг галантного кавалера и слава неутомимого бойца на сердечном поле подвигли меня сделать тебе такое предложение! Честно говоря, я тоже больше всего хочу просто выспаться. Но в нашем углу сегодня это невозможно и, кроме того, у этой пьяной братии всякий раз к концу попойки возникает ужасная идея по-настоящему зажарить и съесть мою драгоценную Нинетту. Не найдется ли у тебя скромного пристанища двум бедным странникам на эту ночь? – он скорчил такую жалобную рожу, что Жаккетта рассмеялась.

– Ладно, – сказала она. – Если тебя устроит куча соломы…

– Благодетельница!!! – заорал фокусник. – Припадаю к твоим стопам. Цып-цып-цып-цып-цып, Нинетта, сюда!

Он схватил подошедшую курицу и, показывая на Жаккетту пальцем, громко ей прошептал:

– Она святая!

Затем, сгребя в свой мешок остатки еды и прижав к груди почти полную флягу, сказал:

– Веди же нас в это райское место!

Пирушка явно угасала. Кто, упившись, лежал под столом, кто из последних сил продолжал тянуть остатки вина. Большинство парочек уже разлетелось по укромным уголкам, а последние оставшиеся тоже собирались уходить.

Жаккетта привела фокусника в свою каморку.

Он тут же с блаженным видом растянулся на соломе, а ощипанная Нинетта примостилась рядом. Не обращая на него внимания, Жаккетта забралась под свое покрывало. Когда она почти заснула, с соломы раздалось:

– Но завтра, если ты захочешь убедиться в моих достоинствах пылкого и галантного кавалера, коими не брезговали даже очень знатные дамы, я всецело к твоим услугам, дорогая!

– Я подумаю-ю-у… – сквозь сон ответила Жаккетта.

Аквитанская ночь была хороша.

Ярко светила луна и под ее волшебным светом большая часть замка была погружена в беспробудный сон.

Но в саду, примыкающему к дамским покоям, для этого времени суток наблюдалось весьма оживленное движение народа.

Барон де Риберак, залегший в кустах в очень изысканном наряде, с неодобрением наблюдал, как какая-то мужская фигура штурмует стену здания.

Пока барон размышлял, не конкурент ли это, и не стоит ли остудить его пыл, фигура, цепляясь за каменные финтифлюшки и плети плюща, добралась до второго этажа и исчезла в окне спальни баронессы де Шатонуар.

«Вот теперь и мне пора», – решил барон.

Внезапно, из соседних кустов выбралась вторая мужская фигура и направилась к стене.

Де Риберак узнал вечного соперника дю Пиллона.

– Ах, недоносок! – прорычал разъяренный барон и, выскочив из засады, преградил дорогу наглому ловеласу.

– И куда это Вы собрались, шевалье? – ласково осведомился он. – Костюмчик помнете, ни к чему это. У Вас их и так немного.

– У меня свидание с графиней и я на него попаду! – сквозь зубы процедил дю Пиллон, готовясь к обыкновенной плебейской драке: никакого оружия при нем не было.

– Да-а? – издевательским тоном спросил де Риберак. – А она об этом знает? Насколько мне помниться, за графиней ухаживаю я. И не без успеха. Так что с дороги!

– Да Вы что, барон, с ума рехнулись?

Даже при зыбком свете луны было видно, что лицо дю Пиллона покрылось пятнами.

– Вы же госпоже Изабелле и пары слов за вечер не сказали! С Вашей стороны это уже не наглость, а тупость!

– Э-э, господин дю Пиллон, да мы, оказывается, штурмуем с Вами разные крепости! – расхохотался барон. – Вы – старшую, я – младшую. Желаю успеха!

Больше не обращая на шевалье никакого внимания, он полез накатанной дорожкой по плющу к окну Жанны. Но несостоявшийся соперник был полегче, и первым добрался до своей цели.

Сердечный друг графини, паж-красавчик Робер хозяйским шагом, со скучающей миной на безусом лице направлялся в покои мадам изабеллы.

«Опять эта липучка будет козочку изображать, дура старая,» – привычно думал он, берясь за ручку двери и готовясь к тому, что мадам Изабелла, как обычно, бросится к нему навстречу.

Но дверь не поддавалась – она была крепко заперта с той стороны.

Полчаса Робер топтался у входа в спальню, не решаясь громко стучать, чтобы не разбудить нежелательных свидетелей.

После получасовых умственных и физических усилий он понял, что открывать ему сегодня не собираются, и в полном расстройстве чувств побрел обратно.

Барон преодолел последние метры до желанного окна и, подтянувшись на сильных руках, перекинул тело через подоконник.

Жанна лежала на широкой деревянной кровати, украшенной изящной резьбой и, несмотря на теплую ночь, была до горла укрыта богато расшитым покрывалом монастырской работы.

Она не спала и внимательно смотрела на влезающего в комнату де Риберака.

Опытный в таких делах мозг барона просигналил своему владельцу, что что-то здесь неладно, но барон решил не отступать и бросился на колени у изголовья кровати.

– Только преклонение перед Вашей божественной красотой заставило меня совершить сей дерзкий поступок и явиться в ночной час в Вашу спальню! – пылко воскликнул он привычные слова.

– Господь с Вами, барон! – насмешливо улыбнулась Жанна. – Если бы все, кто преклоняется перед моей божественной красотой, повинуясь этому благородному порыву, пробрались сюда, то здесь дышать было бы трудно. Так что, смею надеяться, Вас привело желание не только преклоняться?

Сбитый с толку де Риберак замер, не зная, как оценить такое заявление: как поощрение его действий или наоборот.

Жанна откинула покрывало, и барон с удивлением увидел, что она лежит полностью одетая – в домашнее, но достаточно официальное платье, безо всякого намека на фривольность.

Поднявшись с кровати, Жанна аккуратно обошла коленопреклоненного кавалера и подошла к окну. Посмотрев на луну, она села в стоящее рядом с окном кресло, расправила подол платья и приказала:

– Рассказывайте, зачем Вас сюда занесло.

Пытающийся правильно сориентироваться в ситуации де Риберак очень медленно поднялся с колен и опустился в кресло напротив.

– Я прошу Вашей руки, графиня! – торжественно-печальным голосом возвестил он.

– Очень хорошо… – судя по тону, это сообщение Жанну ничуть не удивило, не огорчило и не обрадовало.

– И как Вы представляете нашу совместную жизнь? Вы понимаете, о чем я говорю?

– Я прекрасно понимаю, графиня. У меня прекрасный замок и неплохие земли, дающие хороший доход. С Вашим приданым получится солидный фьеф. В Аквитании Вам не будет равных, и Вы сможете держать не очень большой, но изысканный двор, – в тон Жанне официально ответил барон.

Жанна ласково улыбнулась де Рибераку и спросила:

– Значит, как я поняла, дальше Гиени Ваши мысли не распространяются, и Вы не считаете, что кое-что в нашем краю можно было бы изменить? Ведь графства, как такового, уже больше нет и большая часть земель, которые я могла унаследовать, после войны отошла короне. Но дело не безнадежно…

– Зачем? Я люблю наш край виноградников и песчаных дюн и ненавижу все эти придворные штучки-дрючки. Что корона захватила, то она не отдаст. А наши соединенные земли значительно перекроют бывшие размеры графства. Но Вы меня, право, поразили, госпожа Жанна! Редко встретишь женщину такой красоты и такого ума! – успокоенный барон решил от скучных деловых переговоров (кстати, довольно странных для юной девушки!) перейти к более волнующим темам.

«Скорее всего, Жанна просто из тех девиц, которым прежде всего нужны уверения в законности галантных намерений со стороны кавалера. Боится продешевить, вот и предприняла такой экстравагантный демарш, маленькая дурочка!» – насмешливо подумал он.

Но Жанна выпрямилась в кресле и, холодно глядя в лицо де Рибераку, отчеканила:

– Земли Ваши не так обширны и дела Вашего баронства не так блестящи, как Вы это представляете! А при отсутствии честолюбивых устремлений Вы на всю жизнь останетесь всего-навсего захолустным дворянином даже с моим неплохим приданым! Меня это не устраивает, и я отказываю Вам! Покиньте мои покои!

– Жанна! – воскликнул ошарашенный барон. – Вы рассуждаете не как юная благородная девица, а как старый ломбардский купец! Брак – это соединение двух сердец, а не двух кошельков! Подарите мне эту ночь и утром, клянусь, Вы измените свое решение!

– Или через месяца три-четыре, когда новенький барончик де Риберак будет весело прыгать в моем чреве! – ехидно подхватила Жанна. – Большое спасибо!

– Пресвятая владычица Эмберская! Подобные слова больше пристали прачке, чем графине! – рявкнул взбешенный отпором де Риберак.

– Я не знаю, как отвечают прачки на подобные предложения… – абсолютно спокойно отпарировала Жанна. – Но, судя по всему, Вы частенько слышали из их уст отказы, поэтому я охотно Вам верю. Спокойной ночи, барон! Долг учтивого кавалера – повиноваться желаниям дамы, а мое желание Вам известно.

Благородный барон был учтивым кавалером лишь до определенного предела. Он небрежно развалился в кресле и надменно спросил:

– Прошу прощения, прекрасная дама, но я немного запамятовал, о каком желании идет речь?

– Господин де Риберак! Не будьте смешным и не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Если сегодня я не высплюсь, то завтра меня будет шатать от усталости. И я, конечно же, совершенно случайно, могу задеть Ваш шлем, выставленный перед турниром[7].

Угроза была очень серьезной: такой поступок Жанны был бы равен публичному заявлению, что де Риберак вел себя недостойным для рыцаря образом и по строгим правилам турнирного искусства ни один уважающий себя рыцарь не скрестил бы с бароном копья. А если бы барон все же рискнул показаться на ристалище, то его бы прилюдно опозорили.

Поэтому барон процедил сквозь зубы:

– Прощайте, прекрасная дама! – и направился к окну.

Когда уже все его тело переместилось наружу, на стену, и только голова торчала над подоконником, де Риберак напоследок сообщил Жанне:

– Хотя всю вашу женскую породу я изучил вдоль и поперек, но в жизни такой расчетливой и холодной особы не встречал. С подобными замашками Вы далеко пойдете, божественное создание! Или может дьявольское?

Невозмутимая Жанна подошла к подоконнику со словами:

– Я так и сделаю, барон! – и нежно поцеловала его в лоб и очень обидно рассмеялась.

– Ну и ведьма! – только и нашелся де Риберак.

Когда Жаккетта думала, что предыдущий день был тяжелым, то она глубоко заблуждалась.

Чуть свет всех камеристок созвали в кладовую нарядов. Заспанные, зевающие во все горло девушки медленно собрались, недоумевая, что они тут забыли в такую рань?

Появилась свежая, как после прогулки, Жанна и велела:

– Маргарита! Неси одеться и причеши! Остальные доставайте все мои платья, отрезы шелков! Да быстрей шевелитесь, куры заспанные!

Под ее ледяным взглядом проснулись даже самые невыспавшиеся и кинулись открывать сундуки.

Голосом полководца на поле брани Жанна командовала:

– Оставьте синее, лазоревое тоже, зеленое не пойдет, белое обязательно… Куда, дура, понесла?! Оставь, говорю! Розовое положи рядом с белым!

Когда платья были отобраны, пришел черед и шелкам.

Подбирая по цвету подходящие к нарядам, Жанна рассуждала вслух:

– У меня на завтра четыре платья. По два рукава – это восемь штук. Так. Более-менее приличных рыцарей на турнире будет около тридцати, значит, двадцать пять минимум.

– Никак у госпожи Жанны помутнение рассудка! – шепнула злая от недосыпа Маргарита нервно хлопающей глазами Аньес. – С чего это она так уверена, что господа ринутся за ее рукавами, словно за пасхальными булочками?

Тем временем Жанна закончила расчеты и приказала:

– К синему и лазоревому – по три пары рукавов, к белому и розовому – по четыре. Отправляйтесь наверх и пока работу не закончите, чтобы ни одна и носа не смела высунуть! И никому не открывайте, кто бы не стучал!

– А госпоже Изабелле? – пискнула испуганная Аньес.

– Матушке – в первую очередь! – отрезала Жанна. – Молчите, словно вас и нет!

– Да мы же с голоду помрем! – заявила хмурая Маргарита.

– Не помрете! Обед тетушка Франсуаза вам принесет. А я приду с ней и проверю, заслужили вы его или нет. Да смотрите мне! Чтобы швы были аккуратными, а к платьям приметывайте на самый тонкий шелк, чтобы сразу отрывалось, не как у дурочки Бланки!

Камеристки, взяв в охапку платья и ткани, понуро побрели наверх.

Весь день насмарку – и это когда в замке актеры! Ну не подло?!!

– А что это за дурочка Бланка? – тихонько спросила Жаккетта у Аньес.

– Да в прошлом году был большой турнир в Бордо. А эта Бланка поздно узнала, и ей не успели рукава специальные сделать, над какими мы сейчас до утра пластаться будем. А платье, мне потом ихняя кухарка говорила, ей из бабушкиного перешили. Шелк-то поизветшал за столько лет. Стала она избраннику рукав отрывать, да с рукавом весь перед и оторви! Вот смеху-то было!

Но сейчас девушкам было не до смеха.

Маргарита с ожесточением кромсала шелка и парчу, кроя заготовки. Жаккетта крупными стежками сметывала, а Аньес, Шарлотта и Бриджитта в три иглы стачивали рукава. Но все равно дело двигалось очень медленно.

– Когда настроения нет, так хоть не берись… – Шарлотта со вздохом стала вставлять новую нитку в иглу. – Сегодня даже пальцы как чужие! Так мы и за три дня не управимся. Везет же Анне-Мари: сегодня она госпожу Изабеллу утром оденет и до вечера свободна…

Маргарита вырезала последний рукав и с яростью шваркнула ножницы о каменный пол.

– Мы – как каторжники на галерах!!! Тех хоть за преступления взяли, а нас за что?! Я есть хочу, провалиться им всем со своим турниром! Вон уже к завтраку трубили[8]…

– Вот погоди, скоро хозяйка заявится и скажет, что наша работа никуда не годится. Она явно что-то задумала, видели, как из глаз молнии бьют? – «утешила» ее Шарлотта, с пятой попытки попав ниткой в ушко.

– А может, и госпожа Изабелла нагрянет… Вот скандалу-то будет! Госпожа Жанна не зря нас раньше не дергала: так бы и дала ей госпожа графиня лучший шелк по ветру пускать. А теперь госпожа Изабелла занята… И такое обилие рукавов у дочки будет на турнире для нее бо-о-ольшим сюрпризом, вот увидите! Она эти шелка хотела на выходное платье пустить, а мы крайними будем!

Уныние облаком нависло над комнатой. Казалось, девушки шьют не воздушные одеяния, а грубые паруса. Почему-то ломались иголки, рвались нитки, и работа двигалась вперед черепашьими шажками. Низко склонив головы над ненавистной работой, камеристки молчали.

– Пресвятая Анна! Глазам не верю – целая куча скромных овечек шьет и молчит! Чур меня, чур! Это колдовство! – раздался знакомый веселый голос.

Как по команде подняв головы, девушки увидели удобно расположившегося на подоконнике фокусника с объемной корзинкой в руках. От неожиданности они побросали шитье и с визгом кинулись врассыпную.

Но бежать было некуда: Жанна лично заперла дверь, и камеристки сгрудились в самом дальнем от окна углу комнаты. Все, кроме Жаккетты, сразу узнавшей своего постояльца Франсуа.

– Чего вы? – крикнула она подругам, спокойно продолжая шить. – Это ведь фокусник, ему раз плюнуть.

– Моя маленькая швея, меня восхищает твоя слепая вера в мои безграничные возможности, но увы… Это не чудо, а работа моих же бедных, усталых конечностей! – отозвался с окна Франсуа и спрыгнул на пол.

– Я надеялся на более теплый прием. Ведь, кроме того, что я доставил вам счастье лицезреть меня, я также доставил подкрепление для ваших голодных животиков…

Услышав последние слова, девушки с точно таким же визгом кинулись обратно.

Франсуа с блаженным видом принимал их восторги и подставлял щеки для поцелуев.

Через минуту все рукава были скинуты со стола, и на их месте развернулся веселый пир. Горести вмиг забылись и жизнь опять стала прекрасной!

Фокусник королем сидел в торце стола и, подкрепляя свои слова винцом прямо из фляжки, рассказывал:

– Эти утром я проснулся, томимый двумя нуждами. Первую я скромно опускаю, нечего про малую нужду распространяться, тем более, что я давно ее справил. А вот вторая нужда была куда величественней: восславить доброту приютившей меня Жаккетты! Но принцессы не было в замке, и кровать ее давно успела остыть…

– Держать ночью надо было крепче! – ввернула пришедшая в прежнее жизнерадостное состояние Маргарита.

– Милая дама, Вы меня обижаете! Я честно предложил Жаккетте галантный турнир, но она отказалась, слава Богу, чему я был очень рад, так как сил поднять копье у меня не было… Увы! Но сегодня я грозный боец и предлагаю все желающим дамам поединок во имя Любви! Это к слову, а наша баллада продолжается. Томимый голодом я спустился в кухонный рай, где добрая женщина по имени Франсуаза поведала мне грустную историю, о том, как злой дракон похитил и заточил в неприступную башню пять наипрекраснейших дев. Мое горячее сердце не могло не возмутиться такой несправедливостью и, подкрепившись восхитительным местным блюдом – бобами с «гасконским маслом» – я преисполнился решимостью проникнуть в цитадель и спасти плененных дев от тоски и голодной смерти. К Вашим услугам, прекрасные дамы, я – Ваш преданный рыцарь и трубадур:

Я хотел бы усладить Ваш слух подобными балладами и канцонами[10], но, увы, цитра в корзину не влезла. Позвольте же стать Вашим менестрелем и развлечь вас прелестной и поучительной историей о Флуаре и Бланшфлер! Берите-ка в свои крохотные проворные пальчики иголки и разрешите покорному слуге занять вон ту симпатичную подстилку.

– А что сегодня в театре будет? – спросила Аньес, опять загружая стол шитьем.

– О! Сегодня мы продолжим пьесу о Ливистре и Родамне, и там я буду играть далеко не последнюю роль. Советую посмотреть – король бы не отказался!

Франсуа растянулся на коврике в углу, где громоздились кучи лоскутов, подложив под голову мешок с тряпьем.

– Ну да! – отозвалась Маргарита. – Король, может, и не отказался, а мы от силы семь рукавов сделали. Еще больше двадцати осталось. Не успеем.

– С такой прекрасной историей, как моя?! – возмутился фокусник. – Вы и опомниться не успеете, как нашьете платьев на всю округу! Это вам не какое-нибудь простонародное фаблио[11], а настоящий благородный рыцарский роман!

– Ух ты! – воскликнула Бриджитта. – Я страсть как люблю такие романы слушать. Сразу представляешь себя королевой или там прекрасной дамой, и рядом красавчик рыцарь в разноцветных перьях, совсем как мессира де Риберака на прошлом турнире!

Она приложила к себе белое платье, к которому пришивала рукав, и, подражая походке мадам Изабеллы, павой прошлась по комнате.

– А по мне лучше простые истории… – пробурчала себе под нос Жаккетта. – Веселей слушать, а в этих романах одни вздохи, да слезы рекой!

Но ее никто не услышал.

– В давние-давние времена жила-была в Риме благородная супружеская пара, – начал свой рассказ Франсуа. – Все у них было: и любовь, и достаток, но не имели они детей. И печальные муж с женой уже готовились встретить одинокую старость…

– Бедненькие-е… – шмыгнув носом, прошептала Аньес. – И то правда, счастье не счастье без детишек.

– Но однажды супругам было чудесное видение: во сне к обоим спустилась с золотого престола Пресвятая Дева, протянула им прекрасную белую розу и сказала: «Если вы совершите паломничество к святому Жаку в Компостеллу, то он даст вам дитя!» А когда они проснулись, то увидели, что на розовом кусте, стоящем на окне спальни, распустилась белая роза! Возблагодарив Господа и Деву за это чудо, супруги с небольшой свитой присоединились к паломникам, идущим в Компостеллу.

Вот теперь иголки действительно мелькали в руках. Затаив дыхание, девушки слушали звучный голос Франсуа.

– Но только паломники прошли перевалы, на них напал свирепый король сарацин Филлипп и всех их захватил в плен. Муж не вынес тягот плена и скончался, а его благородную супругу взяла простой служанкой сарацинская королева Лариса. Королева почувствовала в своей горничной знатную даму и приблизила ее к себе. В одно время они родили: королева мальчика, а римлянка девочку. Но королева родами умерла, и римской сеньоре пришлось выкармливать сразу двух младенцев.

– Помня о своем видении, о Деве и Белой Розе, она назвала дочку Бланшфлёр, а новорожденного принца назвали Флуаром. С рождения они росли вместе и, повзрослев, пылко друг друга полюбили. Но свирепый и коварный король сарацин взбесился от ярости, когда узнал о дружбе своего сына с дочерью пленницы-служанки. И решил навсегда разъединить влюбленных!

– Подлюка! – смахнула слезу Бриджитта, у которой в жизни была подобная драма, если заменить прекрасного принца краснощеким увальнем, а свирепого сарацина пузатым мясником.

– Король призвал к себе Флуара и повелел ему направиться в соседнее королевство, населенное такими же неверными, и при тамошнем дворе учиться благородному искусству править государством. Не смея отказаться, Флуар в великой печали пошел к любимой с грустной вестью. Обливаясь горькими слезами, они сидели в саду у фонтана, и прощались. Бланшфлёр дала возлюбленному волшебное кольцо, которое становилось тусклым, когда ей грозила беда, и они поклялись друг другу Пречистой Девой, что будут верны своей любви до гроба.

Уже не одна Бриджитта украдкой смахивала слезы. Крепилась только Маргарита, но и она покусывала губы.

– Не успел принц со свитой выехать за ворота города, как кольцо стало тусклым, как старая миска. Вихрем вернулся Флуар во дворец и в ужасе увидел, как его любимая стоит на костре и палач готовится поджечь поленья. Разметав стражу, принц освободил уже бесчувственную девушку и понес ее к королю, требуя справедливости. Хитрый король сказал, что одна из служанок обвинила Бланшфлёр в колдовстве. Но добрые люди притащили эту мерзкую старуху к трону и все увидели, что настоящая ведьма она сама! Королю Филлиппу ничего не оставалось делать, как снять с девушки обвинение и затаить свою злобу под добрым обхождением. Успокоенный принц уехал, не подозревая об отцовском коварстве.

– Король сарацин дождался, пока не прибыл гонец с известием, о том, что принц благополучно добрался до соседнего королевства, а потом тайно продал Бланшфлёр левантийским купцам. И когда Флуар, предупрежденный кольцом, добрался до дома, его любимая была уже далеко. Безутешный юноша пустился в долгое странствие, чтобы отыскать свою даму сердца. Много стран, населенных самыми разными людьми прошел он, пока, наконец, не достиг великого города Вавилона. Там, на базаре, он услышал рассказы о прекрасной, как белая роза, девушке-пленнице, которая отвергла любовь грозного эмира и теперь заточена в высокую башню. Каждое утро эмир посылает красавице корзину цветов, стремясь смягчить неуступчивое сердце. Флуар бегом направился к башне эмира и там, подкупив за сто золотых флоринов стражников, забрался в корзину.

– Счастью Бланшфлёр не было предела, когда она увидела своего любимого среди колючих роз. Забыв обо всем на свете, они бросились друг к другу в объятия, и предались самой упоительной, самой сладостной любви, которую только можно представить!

Франсуа сам увлекся своим рассказом и уже не лежал на подстилке, а вихрем носился по комнате, махая руками, и скаля гримасы, чтобы лучше изобразить описываемые события.

– Но в разгар страсти в комнату ворвались стражники с эмиром во главе. Эти продажные твари, иуды, не имеющие понятия о чести и истинной вере, отправив Флуара в башню, тут же ринулись к своему хозяину, надеясь и от него получить сто монет. Разъяренный эмир приказал сжечь влюбленных на костре в присутствии всего города. Их облачили в грубые дерюги и сковали одной цепью. Посадили на грязную повозку и под нещадно палящим солнцем повезли на базарную площадь, где уже горел костер высотою с ваш донжон!

Слезы по нежным щечкам текли рекой. Девушки, заслушавшись, незаметно завершили работу и теперь полностью упивались рассказом, искренне переживая все приключения героев.

– Эмир повелел явиться на казнь всем придворным, всем зажиточным людям той страны, всем иностранным послам и купцам. Янычары скинули пленников прямо в огонь, как вдруг из толпы вельмож выступил посол из страны короля Филлиппа. Он узнал давно пропавшего принца! Посол загородил янычарам путь и спросил эмира, по какому праву он хочет сжечь наследника престола его, посла, государства и невесту наследника?!!

В коридоре раздались негромкие шаги, и чуткое ухо актера уловило их. Прервавшись на полуслове, он громким шепотом объявил:

– Кажется, идет огнедышащий дракон! Милые дамы, разрешите откланяться!

Франсуа схватил корзинку с пустыми фляжками и мисками и исчез за окном. И когда уже даже вихров его не было видно над подоконником, девушки услышали последние слова:

– Влюбленные поженились и жили долго и счастливо. А Флуар стал ко-ро-лем!!!

Когда Жанна вошла к своим узницам, даже в ее непробиваемом алмазном сердце шевельнулась какая-то жилка укора: девушки сидели с грустными, залитыми слезами лицами над грудой сшитых рукавов, а в углу красовалось четыре полностью готовых платья.

– Ну, чего разнюнились? – холодно бросила она, стараясь скрыть чувство неловкости. Идите-ка на кухню, перекусите, а вечером скажите Большому Пьеру, что я разрешила, и он проведет вас на балкончик.

Вот так, благодаря вовремя пущенной слезе, камеристки получили возможность не хуже самых благородных особ насладиться спектаклем.

Поскольку девушки не были вчера на представлении, свободный от караула Большой Пьер охотно остался с ними, и объяснил им сюжет и характеры действующих лиц:

– Вот эта вертлявая – главная и есть. Ейный папаша, ну вон тот толстяк, что сейчас на подмостках торчит, полностью у дочурки под каблуком. Кинулся ей женихов искать, да видать бестолковый совсем: нашел какого-то хмыря тощего, да басурмана к тому же! Дочка-то давно поняла, что на старика надежда слабая, засела на самой верхотуре и давай молодцов выглядывать. Вон тот размалеванный, в кудрях, мимо проходил. Отдохнуть остановился – она шасть к нему и охмурила враз. А тут папаша с хмырем подоспели. Эта стерва женихов лбами и столкнула: «Желаю, говорит, посмотреть, кто из вас меня поболее достоин!» Они друг дружку мутузили-мутузили, но размалеванный дохляка-хмыря все-таки замочил. Тут папаша малость ожил и молодца с дочкой повязал, обвенчал, то есть.

Получив такую исчерпывающую информацию, девушки уже не путались в героях, и наравне со всеми с интересом следили за дальнейшим развитием событий.

Как и было обещано ранее, сюжет опять завернулся в тугую петлю.

Тощий хмырь – египетский король Вердерих – не забыл ни чар красавицы, ни обиды поражения, и коварно похитил прекрасную Родамну из супружеских объятий.

Как точно заметил Большой Пьер, Родамна, несмотря на красоту, была сама хозяйка своей судьбы. Менять прекрасного Ливистра на полудохлого египетского владыку она совсем не желала, не взирая на все его сказочное богатство и безграничную власть. Ничуть не запугали ее и угрозы, визгливо выкрикиваемые Вердерихом. Улучив удобную минутку, она поменялась со служанкой плащами, и спокойно покинула место заточения.

В это время возле серебряного же дворца Аргирокастрона шел военный совет. Ливистр решил отправиться в дальний путь в сопровождении вовремя появившегося друга Кливтоса.

Покинув дворец Вердериха, практичная Родамна не кинулась наобум в родные земли, а решила немного поправить своё финансовое положение и в относительном комфорте дождаться любимого супруга. Поэтому из гордой принцессы она безболезненно превратилась в бойкую хозяйку придорожной гостиницы на оживленном перекрестке. Расчет Родамны был верным: каким бы путем супруг не направился на ее поиски, миновать перекресток он не мог.

Тем временем доблестные освободители находились уже в непосредственной близости от гостиницы, но упорно неглядящий под ноги Ливистр запнулся об единственный булыжник на сцене, да так и остался лежать около него, томно стеная прямо в зал.

Кливтос кинулся за помощью к гостинице, но, увидев там смазливую хозяюшку, решил чуть подзадержаться и познакомить ее с интересными эпизодами своей биографии. Родамна в вполуха слушала, больше озабоченная, если верить ее лицу, расчетами, сколько же содрать за ночлег с подвернувшегося постояльца, но при упоминании имени Ливистра дикой кошкой кинулась на ошарашенного Кливтоса.

– Где он?! Где он?! Как ты мог бросить его одного, о чужеземец?!! – кричала Родамна, вцепившись в испуганного такой реакцией Кливтоса и, внезапно вспомнив, что она еще и принцесса, лишилась чувств.

В конце концов, благодаря титаническим усилиям друга Ливистра супруги смогли соединиться вновь и обрести столь долгожданное счастье.

Такой хороший финал зрители встретили бурными воплями одобрения и большая часть зрителей уже обдумывала, как на протяжении долгих лет они будут много-много раз рассказывать эту прекрасную историю по вечерам у очага, каждый раз добавляя:

«…– И клянусь Святым Причастием, я видел это сам, в театре, в тот год, когда госпожа Жанна вернулась из монастыря!»

– Глядите, глядите! Этот Кливтос-то – Франсуа! – Маргарита все-таки разглядела под толстым слоем грима истинное лицо Кливтоса.

Девушки загомонили. Теперь пьеса показалась еще интересней. если это только возможно: ведь такую важную роль в ней сыграл человек, который еще утром спас их от голода и скуки.

Чудеса, да и только!

– Пойдемте, красавицы, пойдемте! Вам завтра еще раньше вставать, чем сегодня! – Большой Пьер каким-то загадочным образом знал все, что происходит в замке, но предпочитал особо не распространяться…

Вслед за ним камеристки заторопились с балкона. Всем им резко захотелось спать.

Причиной тому была даже не физическая усталость, а соприкосновение за один день аж с двумя произведениями искусства.

Наконец наступил долгожданный день турнира. После скоротечной утренней мессы благородное общество устремилось на ристалищное поле, безупречно сделанное по любым строгим турнирным правилам.

На огороженном, вытянутом прямоугольнике было где развернуться и паре рыцарей, и всем участникам сразу (в стычке отряд на отряд). Двойная изгородь надежно защищала участников от азартных зрителей, а трибуны для знати и скамьи для простого люда позволяли в полную меру насладиться захватывающим зрелищем (да и себя показать во всей красе).

Для рыцарей-участников около коротких концов поля были поставлены шатры, а сразу за почетными трибунами такие же шатры были раскинуты для полуденного отдыха дам.

В рыцарских шатрах оруженосцы последний раз проверяли доспехи и оружие своих господ, наводя окончательный лоск на и без того сверкающую амуницию. А в роскошном шатре графинь де Монпезá (над которым гордо реял фамильный белый единорог) уже с раннего утра сидели камеристки Жанны и в, тайне от остальных, держали наготове платья, нитки и иголки – оружие, которым их хозяйка намеревалась сразить собравшихся.

Все трибуны, скамьи и пространство перед внешней оградой быстро заполнились народом. Дамы уже успели осмотреть друг друга, но лишь так, на скорую руку, потому что на поле выехали разодетые герольды.

Герольды, по обычаю, объявили условия турнира и рыцарей-участников. Главным рыцарем-зачинщиком был, конечно же, никто иной, как барон де Риберак: он считался не только отъявленным сердцеедом, но и лихим рубакой. Поэтому он первым появился на ристалище и направился к трибунам собирать сладкую дань из рукавов и сердец.

Зрители приветствовали его восторженными криками, отдав должное как былым турнирным подвигам барона, так и его роскошным доспехам и наряду. Облаченный поверх фигурных отполированных лат в яркую красно-желтую тунику, всю в фестонах и зубчатых вырезах и увенчанный над шлемом султаном великолепных страусовых перьев, также выкрашенных в алый цвет, барон казался объятым пламенем.

Трепещущие дамы отвязывали, отпарывали, с мясом вырывали свои рукава и вешали их на копье рыцаря. Их красноречивые взгляды говорили, что в придачу к этим кусочкам парчи, шелка или бархата они отдают красавцу воину и свои нежные сердца.

Объехав половину трибун, барон собрал неплохую жатву, и его турнирное копье стало напоминать палку-вешалку какого-нибудь торговца вразнос женскими фитюльками.

Наконец, неаполитанский боевой жеребец (разукрашенный не хуже хозяина) неторопливым шагом доставил барона к центральной трибуне, которую занимали хозяйки праздника.

На фоне кричащего разноцветья трибун Жанна резко выделялась из общей пестрой массы. Она была одета в ослепительно белое платье с тонкой золотой вышивкой, затянутое тяжелым золотым поясом, а ее роскошные локоны, слабо перевитые жемчужными нитями, падали на грудь и были единственным, но неотразимым украшением.

– Фи… Будто в траур вырядилась, крыса белобрысая! – откомментировала этот наряд из соседней трибуны Бланш де Монфуа. – Тоже мне, белая королева[12]! – но в ее словах зависти было больше, чем правды.

Мужской же половине Жанна казалась ангелом, спустившимся с небес. Между тем барон де Риберак поравнялся с трибуной, почтительно приветствовал мадам Изабеллу и, держа копье вертикально вверх, подчеркнуто пренебрежительно проехал мимо Жанны.

В наступившей тишине отчетливо ступали конские копыта.

Подъехав к соседней трибуне, де Риберак медленно склонил копье перед растерявшейся от такого неслыханного счастья Бланш.

Даже если бы в центре поля шлепнулось невесть откуда взявшееся раскаленное ядро, даже это не произвело бы такого переворота. Еще бы! Почти готовый жених первой невесты округи демонстративно ее объезжает! Пахнет пикантным скандалом!

Бланш лихорадочно отдирала заветный рукав, изо всех сил улыбаясь барону. Наконец, присоединив и свой трофей к разноцветному вороху, она горделиво выпрямилась, послала де Рибераку воздушный поцелуй и обернулась в сторону поверженной и всенародно втоптанной в грязь задаваке в белых тряпках, демонстративно поправляя левой рукой (с которой так не хотел отрываться верхний рукав) затейливую прическу.

Но втоптанная в грязь задавака, казалось, и не заметила, что барон проехал мимо нее и улыбалась направо и налево какой-то очень довольной улыбкой, от которой Бланш даже затошнило.

– Ну и нахалка! – прошипела Бланш сидящим рядом подругам. – Воспитанная дама хоть в обморок бы упала, а то и вовсе прямо с турнира в монастырь ушла, а этой бесстыднице и горя мало! Ну да пусть теперь посмотрит как МОЙ де Риберак победит всех рыцарей и поднесет мне корону королевы турнира!

Она опять села и, расправляя юбки, продолжила:

– Я, правда, всегда знала, что эту кривляку бросит, как поближе узнает. Ведь у нее ни рожи ни кожи, только спесь одна! А мужчинам нравится природное благородство манер и изысканное изящество, недаром моя бабка – плод любви нашего государя Карла V и моей прабабки, уж король-то дурнушку не выберет, хоть она там какая угодно графиня будет! – просвещала Бланш полностью с ней согласных подруг. – Да и Жанна только хорохорится на людях, наверняка на душе кошки скребут. Вон ее прилипала Рене как скисла! Та-то попроще.

Кроткая Рене и в самом деле испугалась такого баронского демарша и, чуть не плача, шептала Жанне:

– Господи, да что же он, чуть не в лицо тебе плюнул! Позор-то какой!

– Да успокойся ты, курочка боязливая! – решительно оборвала ее причитания Жанна и весьма довольным тоном добавила: – Все идет расчудесно! Бедняга де Риберак точно такой дурак, как я и думала. Видишь, как наши клуши зашевелились? Бланш на подушке, как на сковородке вертится! Скоро юбки на заду от волнения протрет. Вон какие гордые взгляды бросает – Агнесса Сорель[13], да и только!

Весть о небывалом инциденте сладким яблоком упала в души участников турнира. Каждый рыцарь сообразил, что хваленый сердцеед получил отпор и лелеял теперь надежду на благосклонность Жанны, выраженную в виде заветного кусочка шелка. Только правила выезда на ристалищное поле удерживали рыцарей от того, чтобы не кинуться всей толпой наперегонки к ложе графинь де Монпеза.

Выехавшие вслед за де Рибераком шевалье дю N и шевалье де L чуть не галопом ринулись к центральной трибуне. Жанна величественным движением оторвала и вручила каждому рыцарю по рукаву, снабдив рукава напутствием:

– Я вручаю, мой благородный рыцарь, с этим знаком расположения к Вам и свое сердце! Сражайтесь доблестно, во славу и защиту моей чести!

Рыцари отъехали с твердым намерением открутить де Рибераку шлем вместе с головой.

К великому изумлению соседней трибуны, других рукавов под оторванными (как у большинства красивых дам) у Жанны не оказалось. А на поле выехало еще несколько рыцарей.

– Тю-тю рукава-то! Нечего больше на копья вешать! – злорадствовали юные дамы, готовясь одарить избранников.

Но Жанна внезапно исчезла и через минуту сидела в кресле уже в новом платье.

По накалу страстей подобного турнира никто припомнить не мог. Большая часть зрителей, не отрываясь, смотрела, как рыцари потоком текут к ложе графинь и Жанна безжалостно отдирает рукава с платья, исчезает и опять появляется уже в новом.

Все, без исключения, рыцари, питавшие хоть крохотную надежду на успех, получили по драгоценному для них куску ткани. Де Риберак, как загнанный волк в кольце флажков, оказался окруженным со всех сторон рукавами Жанны, реющими на копьях соперников.

Наконец, последний участник турнира отъехал от центральной трибуны.

Камеристки в шатре, обессилено свесив руки, сидели в блаженной тишине. Им не верилось, что вся суматоха позади и не надо торопиться, как загнанным ланям, снимать с Жанны одно платье, быстро натягивать другое, прихватывать к сброшенному новые рукава, опять раздевать, одевать, пришивать…

– У меня всю ночь перед глазами иголка с ниткой плясать будут! – пожаловалась Аньес. – Я и сейчас-то глаза закрою, и все по новой вижу. Надо же! С госпожой Жанной не соскучишься, не то, что с госпожой Изабеллой!

По сути, турнир еще и не начинался, а у зрителей сложилось впечатление, что самая главная схватка уже состоялась. Как бы то ни было, но его, все-таки, следовало начать, и по отработанному веками ритуалу на поле опять выехали герольды. Не жалея глоток, они объявили, что сегодня состоится первая часть турнира – «joute»[14] – где рыцари будут сражаться один на один. Лучший боец выберет королеву турнира, а завтра участники будут сражаться отряд на отряд и королева турнира вручит приз победителю.

Затем вперед выдвинулся мессир д’Онэ, устойчиво восседая на солидном тяжеловозе. За знание всех тонкостей поединков и большой боевой опыт, последние десять лет его всегда выбирали ристалищным королем – то есть распорядителем турнира.

Почти не напрягая горла, он принялся читать текст присяги:

– Слушайте меня, высокородные сеньоры, бароны, рыцари и оруженосцы, кои прибыли на сей турнир! Да будет вам угодно поднять правую десницу к небесам и всем вместе поклясться, что ни один из вас на упомянутом выше турнире не будет разить противника в желудок или ниже пояса. Сверх того, ежели случится с чьей-то головы шлему слететь, то никто из вас того не тронет, пока сей шлем одет не будет, а ежели станете действовать иначе, то лишитесь оружия своего и боевого коня своего и будете при помощи глашатых изгнаны со всех турниров, кои еще состояться имеют быть. Итак, поклянитесь в том Святой Верой и Вашей честью! – звучные, на старинный манер произносимые слова были слышны во всех уголках поля.

Рыцари подняли правые руки и дружно прокричали:

– Святой Верой клянемся!

Глашатаи вызвали на ратное поле первую пару: рыцаря-зачинщика барона де Риберака и шевалье дю Пиллона, бросившего ему вызов. Турнир начался.

В этот день де Рибераку пришлось несладко. Что до того, что отшлифованные тысячами турниров правила старались как можно лучше соединить две вместе несовместимые задачи: дать возможность бойцам продемонстрировать все их умение и предотвратить убийство. Ведь если противники настроены друг против друга серьезно, то никакие правила не защитят слабейшего бойца.

А слабейшим все чаще оказывался де Риберак. Да, он превосходил по умению, силе и ловкости почти каждого соперника, но ведь вызовы следовали один за другим и бойцовская (да и просто мужская) гордость не позволяла их не принять: в центральной ложе опять в белом платье сидела и насмешливо улыбалась Жанна, вызывая даже у юнцов, обычно далеко стороной обходивших щит матерого барона, дикое желание скрестить с ним копья, мечи, кинжалы – что угодно, лишь бы понравиться Прекрасной Даме.

Правда, союзников у де Риберака было побольше, чем у Жанны: все юные и не очень юные дамы страстно поддерживали его, но барону-то от этого легче не становилось…

Вот если бы турнир превратился в сельский праздник с состязанием парней на палках, тогда бы дамы, не стесненные строгим воспитанием, предрассудками и условностями высшего общества, задали бы жару этой мерзкой пиявке. Уж они-то воздали бы ей по заслугам: наставили тумаков и шишек и проредили чересчур густую шевелюру, но увы… Приходилось терпеть, стискивать в руках шарфики и бессильно смотреть, как гибнет под численным перевесом та-а-акой мужчина – воистину отрада женских сердец!

Полуденный отдых ничего не решил и пальму первенства в этот раз получил шевалье де Лэгль, рыцарь Зеленого Орла. Он выбрал королевой, конечно же, Жанну.

Увенчанная старинной (по преданию, сделанной для турниров Черного Принца[15]) короной, королева турнира пригласила всех после пира на танцы и, в сопровождении дам, удалилась.

За ней потянулись остальные. Трибуны и лавки пустели, зрители расходились, обмениваясь по пути впечатлениями.

Тетушку Аделаиду судьба, как на грех, опять свела с мессиром д’Онэ.

– Ах, дорогой господин д’Онэ! Современные турниры совсем не сравнить с прежними. Такого блеска уже не будет. И молодые дамы ведут себя просто непристойно, никакого воспитания! – пожаловалась она, чтобы завязать приличный разговор.

– И не говорите, дорогая госпожа Аделаида! Где это видано?! Центральные трибуны заняты девицами, а судей упихнули в боковую. Это же курам на смех! Раньше было строго: судьям центральную, а бабское отродье пусть в боковых сидит, все равно ни черта не понимают! Из-за этого дурацкого места я проглядел, кто первым потерял стремя, когда копья де Риберака и дю Пиллона разом треснули! Проклятье всем юбкам сразу!

Вот вам и светская беседа…

Отмокая в чане с горячей водой, барон де Риберак обдумывал события последних часов. Монастырская выпускница и богатая невеста оказалась кладезем неожиданных сюрпризов и непредсказуемых гадостей.

Получить в мужья красивого, умного и достаточно состоятельного рыцаря этой холеной деве мало. Обозвала провинциальным дворянчиком! Ну и гонор… Да любая другая голову бы потеряла от счастья, обрати он благосклонный взор в ее сторону даже без всяких намеков на супружеские узы! Надо же, почти всех участников турнира сумела натравить на него! Как котята кинулись за ее рукавами! Этой заносчивой гусыне надо преподать красивый урок, а для этого нужно, кровь из носу, победить завтра!

Пока барон так размышлял, сидя по шею в мыльной воде, часть прекрасных дам сумела привести в чувство своих ополоумевших от чар Жанны избранников и направить их на путь истинный. Поэтому в отряд де Риберака записалось много хороших бойцов. Увидев это, барон окончательно вернул себе хорошее расположение духа и, отказавшись от публичного ужина и танцев, пошел отсыпаться перед схваткой.

Второй день турнира начался без происшествий. Мессир д’Онэ отвоевал, все-таки, нижнюю часть центральной трибуны для судей и теперь, довольно потирая руки, приговаривал:

– Уж сегодня-то мы посмотрим на этих голубчиков! Пальчиком незаметно не шевельнут! Ох и люблю я, когда отряд на отряд бьется! Ничего краше в жизни не видел!

Действительно, на такое зрелище стоило посмотреть: кавалькада рыцарей попарно выехала на поле. Там они разделились на два отряда и застыли в противоположных концах, ожидая сигнала.

Замерли зрители, напряженно вглядываясь в стройные ряды и узнавая своих любимцев. Замерли конные оруженосцы, держа наготове запасные копья и готовые тут же примчаться на зов господина. Замерли упакованные в сталь рыцари, готовясь к тому моменту, ради которого и стоит жить на этом свете. Замерли все.

И над этим оцепенением рыкнул бас мессира д’Онэ:

– Руби канаты!!!

Рассеченные полосатые змеи упали в пыль и с тяжелым (как отдаленные раскаты грома) грохотом шеренги схлестнулись и разбились друг о друга на мелкие осколки.

Вот теперь барон де Риберак отыгрался за все свои вчерашние поражения. Он вышибал противников из седла копьем, палицей уминал их роскошные латы в бесформенные комки, превращая грозных кентавров в поверженных божьих коровок. Ни у зрителей, ни у судий, ни у самих сражающихся рыцарей не было и тени сомнений, кто сегодня победитель.

В лучах слепящего полуденного солнца нежная, словно сошедшая с иконы дева вручала мужественному коленопреклоненному рыцарю в алом плаще золотой кубок. Эта идиллическая картинка так и просилась быть нарисованной в каком-нибудь рыцарском романе в обрамлении роскошной рамочки из затейливых узоров, диковинных зверей и прекрасных цветов.

Турнир завершился. Унесли покалеченных, помятых, перегревшихся в глухих панцирях. Оруженосцы бегали от шатра к шатру, ведя переговоры о выкупе коней, оружия и доспехов побежденных рыцарей.

Сами же рыцари, кто был в состоянии шевельнуть хоть какой-нибудь конечностью, собрались в громадном шатре с чанами воды и там, смывая боевую грязь и блаженно потягивая вино, обсуждали прошедший бой. Повседневные заботы, жены, дети, домочадцы, любимые женщины и собаки – все осталось там, за тонкими полотняными стенами. А здесь царила атмосфера настоящего мужского братства, где только удаль и честь имели цену.

«Вот так!» – думал де Риберак, принимая поздравления с победой. – «Я-то доказал, что являюсь рыцарем не на словах, а на деле. А вот вечером я, уважаемая королева турнира, устрою Вам небольшой сюрприз. И посмотрим, выдержите ли Вы испытание на звание первой дамы Аквитании, которую Вы из себя упорно изображаете!»

Турнир закончился, но праздник между тем продолжался.

Простой люд валом валил на свои любимые развлечения: борьбу на палках, поднятие булыжников, лазанье по гладко обтесанному столбу. А главным состязанием была стрельба из лука. На благодатной земле Гиени в дни Столетней войны осело много английских лучников, которые наградили свое многочисленное потомство не только светлыми, а часто и рыжими, волосами, но и пристрастием (да и умением) к этому нелегкому искусству.

Быть может, пышности и благородной учтивости на этих состязаниях было и поменьше, зато веселья от души куда больше!

Пользуясь удачным моментом, чуть в сторонке актеры раскинули свои пестрые подмостки, веселя зрителей сочными, грубоватыми шутками и прибаутками.

Франсуа-фокусник переоделся цыганом и, скаля все тридцать два зуба, передразнивал соревнующихся лучников, борцов и столболазов: с надменным видом долго целился в большую круглую мишень, но попадал, почему-то, в пышную (щедро подбитую паклей) попу Коломбины, напропалую кокетничающей с Турком. Или бессильно прыгал вокруг шеста, изображающего столб, а потом, воровато озираясь и прикладывая палец к губам, подтаскивал к нему лестницу.

Все его движения сопровождались гоготом толпы. Не смеялись только сами участники состязаний. Фокусник изрядно действовал им на нервы, ловко замечая и безжалостно копируя все их огрехи. Несколько парней сбились в небольшую компанию и в перерыве с помощью глазевшего на представление мальчишки вызвали Франсуа.

Очутившись в окружении могучих, с налитыми плечами, спинами и руками серьезных молодцов, фокусник ни на секунду не утратил ни нахальства, ни самоуверенности, хотя рядом с ними казался тощим и хилым подростком.

Ловким сальто он выскочил из круга и, оказавшись вне досягаемости увесистых кулаков, молча поманил парней за собой. Те чуть растерянно двинулись следом, недоверчиво глядя на выкрутасы акробата и готовые в любой момент кинуться за ним в погоню, если он попытается улизнуть.

Франсуа бесцеремонно распихал толпу у столба, с которого только что свалился очередной неудачник. И, не успели зеваки и рта раскрыть, как он уже обхватил столб руками и ногами, и быстро добрался до вершины. Отцепив заветный мешочек с медяками, фокусник помахал им над головой и, заткнув за пояс, съехал вниз.

Затем, опять же кривляясь, но, не говоря ни слова, Франсуа добрался до стрелков и там остановился, озираясь в поисках лука. Пожилой лучник, с интересом смотревший на его подвиги, протянул фокуснику свой. Не целясь, Франсуа спустил тетиву, и свистящая стрела вонзилась в мишень – пусть не в яблочко, но все-таки ближе к центру, чем к краю.

Покончив со стрельбой из лука, фокусник кивнул в сторону громадных каменюк, которые тягали дюжие силачи (в основном, молотобойцы, мясники и прочие уважаемые люди, постоянно имеющие дело с тяжестями). Он оголил свой тощий торс и, проведя пальцем по выступающим ребрам, как по прутьям корзины, отрицательно покачал головой. Но в искуплении этого неумения Франсуа удивил всю поляну цепочкой акробатических прыжков, кувырков и хождением на руках.

Хмурые лица парней постепенно разглаживались: фокусник и вправду имел право высмеивать неудачливых молодцов. Так уж и быть, учит уму-разуму через спину его не придется.

А Франсуа вытащил выигранный мешочек и, позвенев медяками, впервые за все их знакомство открыл рот.

– Ну, ребята, где тут можно выпить хорошего винца? Угощаю! – сказал он.

И уже лучшими друзьями они направились к ближайшему кабачку.

К вечернему балу в замке Монпеза готовились особенно тщательно: он был не только послетурнирным, но и прощальным. Завтра гости разъедутся по домам, разнося по своим землям рассказы, сплетни и слухи о прошедшем празднике.

Мадам Изабелла понимала, что выпустила ситуацию из-под бдительного контроля, но что поделать – неожиданный роман с шевалье дю Пиллоном основательно выбил ее из колеи.

Теперь собственных проблем и переживаний хватало, чтобы еще следить и за Жанной, хотя и затевалось все ради ее замужества.

Совсем неожиданно графиня почувствовала себя не солидной вдовой с взрослой незамужней дочерью на руках, а молодой беспечной девицей, флиртующей направо и налево. И весь турнир, находясь в полной прострации ко всему остальному миру, она напряженно глядела на поле, следя за черно-желто-красными цветами шевалье.

Это любовное приключение заставило ее по-новому взглянуть на отношения с Робером.

Действительно, этот мальчишка, который ничуть не старше, если не моложе Жанны, вообразил себя незаменимым и в последнее время ведет себя с ней, своей благодетельницей, не как с трепетной возлюбленной, а как со старой, давно надоевшей женой. Наглый щенок! А если прибавить к этому все те мерзости с покойным графом, о которых тайком судачат на всех перекрестках и которые, как это не печально, чистая правда…

Боже! Как она была слепа! А ведь сколько этот негодяй вытянул у нее денег, драгоценностей и прочих подарков?! Не-е-ет, определенно дорогой Робер засиделся в пажах!

А за Жанну беспокоиться нечего. Как мило смотрелись они с бароном в момент награждения, да и дю Пиллон шепнул ей на ушко, что в т у ночь де Риберак, как и сам шевалье к ней, спешил в комнату Жанны, а он такой милый, шевалье дю Пиллон, Арман, мой Арман!..

Вечером звучные рога возвестили начало бала. Гости направились в парадный зал, где из уже ждали хозяйки замка. Под торжественную музыку они важно шествовали парами по направлению к графиням. Ради последнего бала все постарались разодеться в пух и прах. Со дна дорожных сундуков доставались лучшие, надежно спрятанные костюмы, надевавшиеся один-два раза в год.

По традиции, бал открыли старинным каролем. Ведущим был ристалищный король мессир д’Онэ. Как и в турнирных схватках, в кароле дядюшка д’Онэ был большим спецом. Он затянул песню и повел танцоров по залу. «Открытый круг»[16] закручивался в спираль, вился змейкой… То под убыстряющуюся песню несся вперед, то топтался на месте под тянучий напев.

Да, господин д’Онэ заставил всех попотеть и после такого кароля требовалось время, чтобы придти в себя.

– Вот так танцевали мы в дни моей молодости. Как сейчас помню, в пятьдесят четвертом году я попал аккурат к королевскому двору, когда там давали представление «Пир Фазана». После него так и хотелось нашить на плащ белый крест и отправиться в поход на Святую Землю. Ну и танцы там были, скажу я Вам! Я тогда стоптал свои новехонькие пулены, а ведь только перед пиром забрал их у башмачника! – довольный дядюшка д’Онэ оттирал зубчатым краем консты[17] пот со лба. – Ну а теперь пусть молодежь трудится, а мы, старики, отдохнем!

Заиграли приглашение к эстапми[18]. Барон де Риберак пригласил Жанну с Рене и они образовали первую тройку. Этот танец был внове для большинства присутствующих, поэтому к ним присоединились только три тройки, в каждой из которых кавалер, высоко приподняв руки, вел двух дам.

Танцующие образовали большой квадрат и при первых тактах танцах две тройки, стоящие по диагонали, двинулись друг к другу. Дамы шли церемонными плавными шажками, изящно приподняв спереди подолы юбок и волоча по полу тяжелые шлейфы, соприкасаясь с кавалером лишь кончиками тонких пальцев. Встретившись в центре, тройки обогнули друг друга, и вернулись обратно на свои места. Теперь такой же маневр проделали другие. Первая фигура завершилась.

– Ах, как это прекрасно, Беатриса! – восторженно шепнула подруге мадам Изабелла. – Ты не находишь? Как ты думаешь, барон будет неплохим супругом для Жанны?

– А с чего ты взяла, что будет? – спросила мадам Беатриса, поправляя головной убор.

– Но как же, он ведь от нее не отходит! Сама не видишь?! – обиделась грубому вопросу графиня.

Баронесса де Шатонуар удивленно посмотрела на подругу и спросила:

– Милая моя, ты не заболела часом? Уж не знаю, что у них произошло, но на турнире барон как-то забыл принять рукав от своей, как ты утверждаешь, невесты. А она на него чуть охоту не устроила. Да что с тобой, ты же рядом сидела? Кстати, я и не знала, что у тебя водятся такие прекрасные шелка. Я и в Париже таких не видела.

– Какие шелка? – машинально спросила мадам Изабелла, чувствуя, что пропустила что-то очень важное и все окружающие видят совсем иную картину бала, чем она.

– А те, что на рукава Жанне пошли. Двадцать восемь рукавов, если я не ошибаюсь… – любезно проинформировала ее мадам Беатриса.

Вот теперь мадам Изабелла припомнила кое-какие вчерашние события, которые она все-таки заметила краем глаза, хоть смотрела исключительно в сторону красавца дю Пиллона. Ей все стало ясно.

Мерзавец барон не поладил с этой негодницей и на турнире вся округа наблюдала, как они выясняют отношения. А мерзавка Жанна, умом пошедшая, конечно, в мать, но характером в своего невыносимого папашу, кидала направо и налево, на любое захудалое копье рукава из ее, мадам Изабеллиного, лучшего шелка! Сейчас выяснение отношений продолжается, иначе дочь так мило бы не улыбалась, и все это может завершиться громадным скандалом! Господи! Зачем ты придумал детей?!!

– Дорогая, пойдем, подкрепимся! – понимающе глядя на ее искаженное лицо, предложила мадам Беатриса.

Бал шел своим чередом. Все с нетерпением ждали темноты, чтобы перейти к любимому развлечению. Наконец, за окнами окончательно стемнело, слуги строем внесли в зал пылающие факелы.

Со всех сторон раздались крики:

– Басданс с факелами! Басданс с факелами!

Кавалеры выхватывали у лакеев факелы и приглашали дам, у которых от восторга горели глаза. Танец с факелами должен был вести рыцарь-победитель и королева турнира. Вот этого-то момента и ждал со вчерашнего поражения барон де Риберак.

Держа в одной руке факел, а в другой прохладную узкую ладонь Жанны, он встал во главе парной колонны.

Заиграла музыка. Скользящими шагами танцующие двинулись по залу. Де Риберак закрутил первую фигуру и в задних парах раздался женский смех: теперь все следили, как дамы управляются со своими хвостами – ведь высший шик танца дамы состоял в том, чтобы на поворотах красиво закруглить шлейф, не отрывая его от плит пола. Именно в этом танце проверялось, кто настоящая дама, а кто так себе, тщеславная выскочка.

Чутким ухом де Риберак уловил, как подкупленные им музыканты стали играть все быстрей, и в такт музыке ускорил шаг. Ведя танцоров очередным кругом по залу, он начал делать повороты, заворачивая колонну то вправо, то влево. Смех стих. Теперь дамам требовалось все умение, чтобы подчинить своим движениям непокорный край платья. Несколько шлейфов оторвалось от пола к великому стыду их хозяек.

Труднее всего, и это все знали, приходилось Жанне: ведь ее графский шлейф был самым длинным, и управлять шестью локтями весомой неодушевленной ткани было ничуть не легче, чем боевым бронированным, но все-таки живым конем.

Вошедший в раж де Риберак начал закладывать такие виражи, что половина дам окончательно потеряла связь со своими взлетающими над полом хвостами. Но Жанна, как ни в чем не бывало, продолжала танец, с большим искусством управляя тяжелым шлейфом и опять, как на турнире, насмешливо улыбалась. С каждым поворотом улыбка становилась все ехидней и, наконец, она сказала:

– Не нервничайте так, дорогой барон. А то наш басданс с факелами превратится в галоп. И не старайтесь зря: мой шлейф от пола не оторвется. Ведите-ка нас во двор, а то уже скучно восьмой круг здесь топтаться.

Де Риберак уже понял, что испытание Жанна выдержала и дальше он, действительно, становится смешным, и вывел колонну во двор. Музыканты сбавили темп, и напряжение танцующих спало. Опять всем стало весело, и под дружный хохот огненная змейка долго кружила под звездным небом по дворикам и закоулкам замка.

Вместе с рассветом, по утренней бодрящей прохладе фургон бродячих актеров покинул гостеприимный замок.

– Побродим по Пуату[19], а там, глядишь, и опять пойдем по Луаре колесить, – решила труппа.

Франсуа сидел на задке повозке в обнимку со своей лысой Нинеттой, а камеристки гурьбой шли рядом с медленно катящимся фургоном, провожая полюбившегося им балагура.

– Эх, красотки! – вздохнул Франсуа. – Если не мой беспокойный характер, я бы остался в вашем благословенном краю. Попивал бы чудесные бордосские вина и любил бы вас на сеновале.

– Надорвался бы, дружок! – расхохотались девушки. – Обещался, обещался все свое умение показать, да так и не собрался! Знать, на ярмарке толстые тетки были слаще, чем мы? Хвастун ты, Франсуа!

– Но, но! Сударыни, только нерасположение к моей персоне всесильных звезд помешало мне проявить всю свою прыть! – отбивался фокусник. – Да и вы, прямо сказать, своим адским трудолюбием не располагали к любовным утехам: хорошо любить девицу, бездельничавшую весь день, тогда она способна достойно ответить на мой безудержный пыл!

– Да ладно, не заливай! Возьми-ка лучше свеженького! – девушки совали Франсуа припасы на дорожку. – Все-таки ваше ремесло хоть и веселое, но уж больно ненадежное и опасное. Мало ли лихих людей на дорогах?

Сложив подарки из девичьих корзинок в объемистый холщовый мешок, Франсуа простроил среди россыпей пожитков сонную Нинетту и спрыгнул с фургона.

– Ну все, – объявил он. – Будем целоваться, а то вам обратно пора. Боже мой, ну почему я не петух и у меня нет такой красивой стайки разноцветных курочек?!

Девушки с визгом и хохотом колотили его по спине корзинками, вырываясь из цепких объятий. Не обойдя никого вниманием, Франсуа попрощался с каждой и, напоследок, дополнительно чмокнул Жаккетту в нос:

– Прощай, моя маленькая аквитаночка! Если мои зоркие глаза опять увидят твою сдобную фигурку, то обязательно расскажу тебе секрет оживления Нинетты!

Чуть попозже начали отъезжать гости благородных кровей.

Первым покинувшим почти родной для себя кров был экс-паж Робер.

За годы пребывания под теплым крылышком семейства де Монпеза¢ он обзавелся солидными пожитками, и теперь слуги укрепляли на задке и крыше экипажа многочисленные сундуки и дорожные мешки.

Сама графиня, неприступная в холодном величии, с материнской заботой в голосе напутствовала отставного любовника:

– Дорогой Робер! Увы…, но годы твоей юности позади и тебя теперь ждет путь взрослого мужчины. Я, как о родном ребенке, заботилась о тебе, но дети улетают из родительских гнезд. Разумно распоряжайся отцовской землей, так как ее мало и будь дворянином в любой ситуации. Удачи тебе…

Робер с кислой миной слушал напутствия графини и думал, что этот мир мерзок, несправедлив и жесток. А он-то отдал этой старой козе свои лучшие годы!

Гости и слуги из всех щелей смотрели на такое диво, и многие непосвященные искренне недоумевали, почему это красавчика, цепко державшегося за графинин подол, выпинывают в большой мир.

А дело было так.

Во время бала мадам Изабелла, разъяренная новостями баронессы, не успокоилась и после принятия большой дозы подогретого вина с пряностями. Распирающий душу гнев требовал какого-то иного выхода и тут на глаза графине попался Робер.

Топчась у закрытых дверей спальни в ту ночь, паж умудрился простудиться и на несколько дней слег в постель, ни сном, ни духом не ведая, какие тучи над ним сгустились.

К балу он малость оклемался, облачился в свое лучшее ми-парти[20], и выполз на люди с твердым намерением потребовать у графини объяснений по поводу этого неслыханного инцидента, но сначала хорошенько ее проучить, оказывая внимание хорошеньким девушкам и тем самым вознаградить себя за тяжкий постельный труд.

Увидев, как разноцветные коленки Робера глубоко утонули в пышной юбке молоденькой девушки из окружения Бланш де Нешатель, с которой он уединился в укромной нише, графиня взбеленилась, как хороший андалузский бык.

Она встала позади увлекшейся парочки, чуть не пуская пар из раздутых ноздрей. Если бы глупый паж имел глаза на спине, он бы понял, что судьба его решена окончательно и бесповоротно.

Когда же он все-таки обернулся, мадам Изабелла ласково поздравила его с выздоровлением и сообщила, что огорчена его решением завтра уехать домой, но понимает его чувства, раз он хочет получить шпоры, как и подобает мужчине и стыдится в таком возрасте оставаться пажом.

Ужас и остолбенение от своих великих планов, появившееся на лице Робера, немного порадовали графиню, но бурю гнева не потушили, и она отправилась дальше, горя желанием кого-нибудь покусать.

Гостей от увечий спас шевалье дю Пиллон, очень вовремя ее разыскавший.

Он увлек графиню обратно в освободившуюся нишу, из которой девица отправилась танцевать басданс с факелами, а паж топиться в пруду, и там основательно ее обезвредил.

Так что каждый, в конце концов, нашел занятие по душе: большинство гостей топтало камни двора в колеблющемся свете факелов; графиня и дю Пиллон страстно целовались, полуприкрытые портьерой, а Робер плюхался в липкой жидкой грязи, поскольку перед турниром из пруда спустили всю воду, так как мадам баронесса на прогулке, по ее словам, уронила в него свою рубиновую шпильку…

… К обеду разъехались все гости. Осталась только баронесса, каждую ночь принимавшая куафера графини и потому решившая погостить в замке подольше.

Объяснения с дочерью мадам Изабелла отложила на завтра: руки Жанны попросило несколько вполне достойных людей и обсуждение этого важного дела требовало свежей головы.

Повинуясь строгому приказу сверху, с утра пораньше, в каморку к Жаккетте пришла внушительная госпожа Шевро, жена управляющего.

Постно поджав губы, она критически осмотрела комнатку и саму Жаккетту. Потом, медленно цедя слова, сообщила, что Жаккетту переводят в комнату Аньес, чтобы камеристки госпожи Жанны были под рукой и, кроме того, теперь она, Жаккетта, каждый день будет ходить к мессиру Ламори для обучения его ремеслу.

Итальянец занимал отдельную башню, и это никого не удивляло: слишком ценным субъектом для графини был мессир Ламори.

Помимо непривзойденного мастерства в деле украшения женских голов, он кое-что смыслил и в астрологии, впрочем, особо не афишируя это свое искусство, дабы не дразнить волков – сиречь доминиканцев.

Башня его полностью устраивала, там он варил свои тайные притирания и бальзамы, составлял для нужд мадам Изабеллы гороскопы и неплохо приторговывал по мелочам, толкуя за сходную цену сны для всей челяди. Люди куафера[21] побаивались и без дела около башни не шныряли.

Чем ближе подходили Жаккетта и жена управляющего к башне, тем медленнее шла мадам Шевро.

Наконец она и вовсе остановилась.

– Теперь не заблудишься! Вон, прямо иди и в итальяшкину дверь упрешься! – махнула госпожа Шевро рукой куда-то вбок и, подозрительно быстро развернувшись, легким галопом, довольно странным для ее лет и комплекции, понеслась обратно.

– Никак на плите что забыла? – удивилась такой резвости Жаккетта и, подойдя к забранной железом двери, постучала по ней ручкой – резным кольцом в виде свернувшейся змеи.

Дверь чуть приоткрылась и сильная мужская рука, схватив Жаккетту за ладонь, затащил ее вовнутрь.

После яркого солнечного света Жаккетте показалось, что она ослепла, так темно было в башне, чьи и без того крохотные оконца-прорези в тесаном камне были закрыты глухими ставнями.

Не тратя времени на разговоры, мессир Ламори тянул ее куда-то вглубь башенки мимо странных предметов на длинных дощатых столах.

Когда глаза девушки немного привыкли к полумраку, она различила вереницу колб, ступок, разноцветных баночек… То тут, то там горели небольшие жаровенки, курясь ароматными дымками, а впереди угадывался большой камин с грудой ярких углей.

Около камина и закончилось их краткое путешествие по башенке. В этом месте, как в центре паутины, находилось сосредоточие жизнедеятельности итальянца.

В глаза первым делом бросался большой прямоугольный стол, полностью закрытый алой суконной скатертью и заваленный свитками, книгами и чистыми листами бумаги. Рядом стоял небольшой книжный шкафчик, сработанный местным умельцем, и глобус на громадной ноге. (Графиня специально посылала человека в Брюгге, свято уверовав в теорию мастера, что глобус и удачная прическа неразрывно связаны. Впрочем, так оно, наверное, и было.) К столу было придвинуто высокое важное кресло, а еще одно кресло, даже не кресло, а, скорее, лежанка – мягкое, обитое в тон скатерти красной кордовской кожей – стояло перед камином.

Куафер, наконец, отпустил руку Жаккетты, и она осталась стоять у стола, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Минуту спустя решив, что видала места позапущенней и поинтересней, как, например, чердак старосты, куда позапрошлым летом она лазила с младшими братьями, Жаккетта принялась поправлять сбившуюся верхнюю юбку.

– Cara mia, тебя не пугает эта комната? – спросил внимательно за ней наблюдавший мессир Ламори. – Невежественный местный люд утверждает, что так же выглядит и преисподняя.

– А чего тут страшного? – удивилась Жаккетта. – Преисподняя выглядит совсем не так. Там большие чаны с кипящей серой и черти туда-сюда шмыгают. Ой, извините сеньор, я хотела сказать, что эта комната меня не пугает, – поправилась она, вспомнив о хороших манерах.

– Очень хорошо! – усмехнулся итальянец. – Тогда приступим к уроку. Начнем с малого, и постепенно я выучу тебя всем премудростям, необходимым камеристке знатной дамы.

Он подошел к одному из столов и принялся доставать с висящей рядом полки какие-то скляночки.

– Cara mia, принеси мне с кресла платок! – приказал мессир Марчелло девушке.

Жаккетта послушно подала ему алую шелковую косынку.

«Надо же, все красное!» – подумала она.

Итальянец обвязал косынку вокруг головы и сразу стал походить на пирата.

Он протянул Жаккетте чашечку с порошком и сказал:

– Это мука из люпина, попробуй. Готовишь ее тщательно. Обязательно просеиваешь на самом мелком сите из генуэзской наилучшей кисеи. Смешаешь с соком свеклы, чтобы вышла жидкая кашица, и будешь мыть голову госпоже – волосы станут пышными. Все поняла? Теперь приготовь!

Жаккетта послушно терла крупную свеклу, отжимала сок, мешала его с люпиновой мукой и чувствовала, что сама становится похожей на ярко-вишневую свеклу. Пот тек по спине между лопаток, подбираясь к пояснице.

Наконец мессир одобрил приготовленную бурду.

– А госпожа Жанна с этой свеклы не покраснеет часом? – робко спросила Жаккетта, утирая передником мокрый лоб.

– Не бойся, сполоснешь ромашкой – и все в порядке!

Мессир Марчелло похлопал Жаккетту по попке и изящным движением отправил всю эту кашицу в помойное ведро.

– Теперь запоминай, что делать, если у госпожи начнут волосы выпадать.

Оказывается, пока Жаккетта воевала со свеклой, куафер закрепил в таганке над жаровней небольшой котелок, в котором уже начала закипать вода.

– Возьми мерную чашечку, вот она, и отмерь одну часть ладана и три части розового масла. Смешай. Вода закипела? Лей!

Жаккетта стала осторожно переливать в кипящую воду сладко пахнущее масло с ладаном, а мессир Марчелло встал за ее спиной, и прямо в ухо ей командовал:

– Теперь сыпь две горсти миртовых листьев и помешай, чтобы все они в воду ушли. Хорошо, подожди чуток… Теперь кидай горсть хмелевых шишек и мешай, мешай. Быстрее!

Жаккетта перемешивала булькающее варево и чувствовала, как ее руки наливаются усталостью.

Неожиданно ладошка Жаккетты утонула в широкой ладони итальянца. Он стал водить ее рукой, заставляя ложку выписывать восьмерки, закручивая в котелке маленькие водовороты. В другой руке мессира Марчелло оказалась небольшая бронзовая кочерга, которой он ловко разгреб угли так, что они стали слабо мерцать, понемногу отдавая свой жар котелку.

– Вот теперь зелье должно долго кипеть на слабом огне, а мы успеем хорошо отдохнуть. Я вижу, как устала маленькая девочка воевать с котелками и терками.

Руки итальянца угнездились на тугой груди Жаккетты, он тесно прижался к ее спине, и принялся страстно целовать в шею около маленького уха. От накатившей усталости и такого неожиданного напора Жаккетта как-то резко ослабла и, полузакрыв глаза, сквозь ресницы смотрела на мерцающие угли жаровни.

В голове ее лениво плавала довольно странная в этой ситуации мысль: «Листья мирта должны быть свежими…»

Тем временем мессир Марчелло очень мягко, но настойчиво разворачивал Жаккетту к себе лицом и, наконец, добившись своего, жадно прильнул к ее губам. Не переставая целовать, он подхватил девушку на руки и понес к креслу у камина…

«… И святая Агата не помогла!» – мрачно думала Жаккетта, из-под опущенных ресниц наблюдая, как взлетает над ней искаженное страстью лицо итальянца. – «Теперь надо молиться святой Агнессе…»

Мессир Марчелло оказался на редкость страстным и любвеобильным кавалером.

Понемногу и Жаккетта включилась в захватывающую игру, резонно рассудив, что раз святая Агата дело проиграла, а святая Агнесса за него еще не бралась, то она, Жаккетта, предоставлена самой себе, а значит не грех и поразвлечься.

От чистой, гладкой кожи итальянца пахло мускусом и еще чем-то очень приятным, а ловкие руки куафера, оказывается, умели управляться не только с женскими волосами…

Котелок с учебным варевом булькал уже часа три, а прекращать свои атаки итальянец, судя по всему, и не собирался.

«Ну и силен мужик!» – с уважением подумала подуставшая уже Жаккетта. – «А с виду не скажешь. Нашим парням до него далеко!»

Внезапно ее плечо что-то укололо. На ощупь пошарив там ладонью, Жаккетта зацепила какую-то небольшую, но острую штучку в щели между спинкой и сидением и осторожно зажала находку в кулак.

Мессир Марчелло, наконец-то, решил, что на сегодня любви хватит, и с видимым сожалением оторвался от Жаккетты.

Выудив откуда-то из-под кресла бутылочку вина, он налил девушке в изящный, явно из графских запасов, бокал. А сам, особо не церемонясь, принялся употреблять божественный нектар из горла.

Жаккетта потихоньку тянула кларет, отдыхая после такого бурного событиями урока. Разжав ладонь, она украдкой посмотрела на свою находку. В руке поблескивала искорками рубиновая шпилька баронессы де Шатонуар.

Когда куафер пошел проверять котелок, Жаккетта спрятала шпильку в замшевый мешочек на поясе и, убедившись, что он ничего не заметил, принялась шнуровать платье, приводя себя в порядок.

– Смотри, Cara mia! Ты приготовила отвар для ращения волос. Его втирают вечером и выдерживают до утра, – мессир Марчелло принес ей котелок.

– Сейчас он будет остывать, а потом я перелью его в бутыль темного венецианского стекла. Гости разъехались, значит, будем пользовать этим отваром госпожу Изабеллу. На сегодня все. Мне, как и отвару, надо остыть. Завтра в это же время я тебя жду.

«А мне будто не надо!» – так и вертелось на языке у Жаккетты.

Но она со скромным видом еще раз оправила юбку, проверила все ли на месте и двинулась к выходу вслед за итальянцем, который опять повел ее извилистым лабиринтом между столов, сундуков и прочей дребедени. У самого выхода он нежно обнял ее и припал к губам долгим прощальным поцелуем.

Но потом объятия из легких превратились в весьма ощутимые, а поцелуй больше стал походить на встречающий.

«Неужто все опять по новой?!» – встревожилась Жаккетта.

Но мессир Марчелло, сам удивленный своим порывом, отпрянул от нее и воскликнул:

– Клянусь Пасхой Господней! Ты необычная девушка, малышка! Меня опять тянет к тебе с такой силой, словно я женщин год не видел!

– Да обыкновенная я, обыкновенная! – Буркнула Жаккетта, пытаясь поскорее открыть неподатливую дверь. – Вы, видать, с утра паштета из щуки переели, вот и все. Нормальное дело. До завтра, мессир Марчелло.

Дверь, наконец, поддалась и Жаккетта с облегчением выскочила на свежий воздух.

Отойдя подальше от башни, она присела на камушек, и принялась размышлять, что же делать дальше:

«Итальянец теперь от меня не отстанет, это ясней ясного. Но он мужик вроде неплохой, хоть и ученый больно. А вот что со шпилькой делать?»

Из-за этой шпильки перед турниром осушили пруд и долго-долго обшаривали дно, а баронесса, закатив глаза и заломив руки, с надрывом рассказывала, как она гуляла по саду и решила полюбоваться водой с мостков, когда рубиновая безделушка выскользнула из ее прически.

«Значит, госпожа Беатриса гуляла не по саду, а по креслу итальянца попой, это как пить дать. Сунешься к ней с находкой – она визг на весь замок поднимет, ежели правду скажешь. А коли соврешь, что из пруда… Так ведь она вроде успокоилась, что не нашли. Не буду отдавать!» – здраво рассудила Жаккетта.

Она вынула шпильку из мешочка и сунула в щель между камнями. Залепила получившийся тайничок комочком глины и пошла в свою каморку.

Войдя в комнатенку, Жаккетта застала там Аньес, которая пришла ей помочь перебраться к себе и теперь сидела на лежанке и болтала ногами.

– Ты чего какая-то кислая? – спросила она. – Радоваться надо, из этой норы в нормальную комнату выберешься, к людям поближе!

– Чего-чего… – пробурчала Жаккетта. – Не каждый день, небось, вместе с учебой еще и трахают почем зря! Ты бы, небось, не веселилась, если бы тебя ни с того, ни сего завалили на травку!

– Ой! Да что ты такое говоришь! – всполошилась Аньес. – Кто?!

– Кто, кто… господин Марчелло, вот кто!

– Врешь! – неожиданно надула губки Аньес.

– Ну, здрасьте! – удивилась Жаккетта. – Меня, значит, три часа по лежанке возили туда-сюда, и я же вру! Больно надо…

Аньес соскочила с лежанки и обошла Жаккетту кругом, внимательно её рассматривая, словно пытаясь увидеть в подруге что-то новое, неизвестное ей.

Ничего не найдя, она села обратно на кровать и задумчиво сказала:

– Извини, Жаккетта, но сама посуди: мессир Марчелло появился здесь три года назад. И за все это время до нас, служанок, ни разу не снизошел. Да ему не больно-то надо. К нему дамы пачками рвутся, не только как к астрологу. Вон баронесса за ним бегает, только шум стоит. И он к ней ночевать в окошко лазит – зря она, что ли осталась! Да и кто из местных красавиц, которые благородные и все такое прочее, у него в башенке не побывал. У Маргариты кузина в камеристках у госпожи де Пуа, так вот эта госпожа, Маргаритина сестра говорила, отравиться хотела, когда он ее бросил. Говорят он та-а-акой кавалер! – она лукаво посмотрела на невозмутимую Жаккетту.

– Наши девчонки знаешь как бы хотели его подцепить?! Маргарита уже год перед ним юбками крутит – и все без толку, а она в замке первая красавица, ну среди нас. И вдруг ты такое говоришь! Да еще, мол, без авансов с твоей стороны! Я, ей Богу, не пойму, что он в тебе нашел, ты уж извини…

– Да чего там! – отмахнулась от последних слов Жаккетта, нисколько, видно, не удивленная, что перебежала дорожку первой красавице. – Ты, лучше, скажи: знаешь, которая статуя в часовне святая Агнесса будет?

– Знаю.

– Покажи мне, очень надо. Прямо сейчас!

– Зачем, Жаккетта? Ты какая-то ненормальная, ей Богу! Я тебе такие вещи рассказала, а ты как будто так и надо! Говорю тебе: он только с благородными, да красивыми спит. Ты первая сподобилась, хоть не благородная, да и не красавица!

– Я-то знаю почему! – отрезала Жаккетта. – Сказала же, в часовню надо. Отведи!

– Ну, нет! – глаза у Аньес загорелись. – Ты расскажи сначала, почему знаешь! Да и что на вечер глядя к святой идти. У нее, наверное, уже голова кругом идет от молитв и просьб. Ничего не вымолишь – точно говорю! С утра и сходим, я всегда так делаю!

– Ну ладно! Не отвяжешься ведь…

Жаккетта забралась с ногами на ложе и, довольно уютно устроившись в уголке, потребовала:

– Только клятву дай, что не расскажешь никому!

– Пресвятой Девой клянусь! – начала Аньес.

– Нет, не пойдет! – оборвала ее Жаккетта. – Пресвятая Дева добрая, она простит, даже если нарушишь. Ты мне вот так поклянись: «Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если разболтаю эту тайну». Бавон – мужик серьезный и за клятвой проследит.

– Ладно… Святым Бавоном клянусь, что не выйду замуж, если проболтаюсь. Рассказывай!

– Я давно это знаю, уже года полтора, наверное. Знаешь, как стали меня родители на улицу, на гулянье пускать – в деревне ни у кого из девчонок столько дружков не было, сколько у меня. Они даже косились… А что я? Я же парней не отбивала у других, сами липли, как мухи на мед. Поначалу-то я ничего не подозревала, думала, нравлюсь, потому как не кривляюсь, не строю из себя святую, как некоторые… Вот дружок всегда и есть. Наш старенький кюре в ту пору помер и прислали нового, молодого. Пошла я как-то к нему на исповедь. Поначалу все было как положено… Слушал он, слушал, да вдруг как накинется с поцелуями!

– Да ты что?! – в тон рассказу охнула Аньес, в полном восторге от такого захватывающего начала.

– Кюре, видно, и сам испугался: оторвался от меня и к кресту кинулся. Схватился за него, а самого аж трясет! Я жуть как перепугалась – и в рев! А меня мой дружок Николя провожал, он услыхал и ворвался, как бешеный. Сообразил, видать, в чем тут дело, и на кюре чуть с кулаками не накинулся. Но тот трястись перестал, наперсным крестом во все стороны машет и вопит, что дело серьезное: не то дьявол во мне сидит, не то еще что. Николя, он вообще отчаянный, давай в ответ орать: «Что мол, святой отец, коли девка не дала, так ее сразу на костер, как ведьму?! Я тебе все кости переломаю, не посмотрю, что в сутане!»

Жаккетта перевела дух и продолжила:

– Тут кюре меня из церкви выпихнул. «Иди, – говорит, – дочь моя, погуляй немного!» А сам с Николя заперся. Долго они там мои косточки перемывали. Николя говорит, падре у него всю подноготную выспросил, такие вопросы задавал, что у Николя уши от стыда горели. Потом они меня позвали, и кюре говорит: «Так и так, Жаккетта, оказывается я не первый мужчина, у которого ты вызываешь дикое желание тобой обдл-…, олбд…, он тогда такое слово завернул…, а-а, вот: „об-ла-дать“! Я должен познать тебя, как мужчина женщину и понять, от Бога у тебя сие или от диавола!»

– И ты согласилась?! – Аньес вцепилась в свои коленки и, открыв рот, слушала исповедь Жаккетты.

– А то… Попробуй не согласись – инквизицией ведь пахнет и Псами Господними… Да я и не жалею – ты что, он таким ловким э-э, ну этим самым оказался… – Жаккетта запнулась, пытаясь найти благопристойное определение кюре.

– Амантом! – помогла Аньес.

– Во-во, никогда бы не подумала! Почти как мессир Марчелло – видать ученость не последнее дело. Неделю он, значит, в храме при свечах проверял меня вдоль и поперек, а дальше Николя на него уже косо посматривать стал, пришлось проверку заканчивать. Так ему, бедняге, не хотелось – глаза тоскливые стали, как у собаки. И вот что он сказал…

Жаккетта изо всех сил зажмурилась и стала монотонно повторять накрепко затвержденные слова:

– «То, чем ты обладаешь, дочь моя, не от дьявола – ибо никакой дьявол не сможет так проявлять свою силу в святой церкви, в присутствии Господа Бога, Девы Марии и всех присных. (И никакой дьявол не даст такого божественного наслаждения…) Но и не Господь Бог сниспослал тебе этот дар, ибо с дьявольской силой тянет об-ла-дать тобой вновь и вновь. Я думаю, тебе чьим то попущением досталось то, чем жены человеческие привлекают мужей человеческих и одна ты получила, что предназначалось десяти божьим душам!» Он много еще чего говорил… – Жаккетта открыла глаза. – Но я запомнила, что от меня навроде как жаром пыхает, как от очага – мужики-то и ломаются. И жар этот иногда больше, а иногда меньше, во как!

– Здорово! Счастливая ты, Жаккетта! Маленькая, толстенькая, лицо простое – а ни один парень не устоит! – заявила Аньес.

– Да ты что! – возмутилась Жаккетта. – Это хуже клейма! Ведь я не выбираю, кто от меня обалдеет и этот чертов жар не могу, как нарядную косынку снять, да до лучшего дня спрятать. Тебе бы понравилось, если бы на тебя мужики ни с того, ни с сего кидались? – она сердито вздохнула.

– Кюре это раньше меня сообразил и велел молиться всяким святым по очереди, глядишь, какая и поможет. Выбрал он мне несколько, и начали мы со святой Агаты. Она тоже от мужского племени натерпелась, должна мое положение понимать. Ведь ее какой-то римский наместник домогался, а она ни в какую! Вон ей, даже грудь щипцами вырвали, вот ведь до чего дело дошло! Сначала-то она хорошо справлялась, вон сколько продержалась, но, видно, выбилась из сил совсем. Теперь святой Агнессе молиться надо. Кюре говорил, ее голой бордель засунули, так она враз волосами по пятки обросла! А сеньор, который к ней приставал, и вовсе ослеп!

– Ты думаешь, она мессира Марчелло уймет? – с сомнением спросила Аньес.

– Да нет, этот уже по уши увяз. Да я, в общем-то, не против… Все равно дружка у меня сейчас нет… Просто я боюсь, что ежели от меня опять эти самым жаром пыхать начало, то бед не оберешься. Замок-то не деревня, народу вон сколько толчется!

– А ты свой жар с мессиром гаси! – хихикнула Аньес. – А как же Николя?

– У человека горе, а тебе смешно! – обиделась Жаккетта. – Дай Бог, чтобы святая Агнесса помогла! Завтра молить буду, пусть защитит. – А Николя ушел в море, тесно ему в нашей деревне было. А потом у меня Жак появился, потом Жерар, потом Дедье…

– И как же ты с таким хозяйством не беременела каждый месяц? – поинтересовалась Аньес.

– А! – махнула рукой Жаккетта. – Кислых яблок и уксусу ведь полно. Меня сестра научила, я только ей из родни открылась.

В дверь задолбил тяжелый кулак.

– Вы чего там, заснули или вшей считаете?! – раздался рев Крошки Аннет. – Госпожа Жанна вас ищет, а вы тут лясы точите! Быстро наверх бегите!

Жаккетта подхватила узелок со своим скудным добром, и девушки заторопились в покои Жанны.

Аньес так и распирало от узнанных новостей.

Она горько сожалела, что опрометчиво дала такую страшную клятву и теперь вынуждена молчать про захватывающую тайну Жаккетту. Но, правда, даже просто новость, что сегодня мессир Ламори и Жаккетта занимались любовью во время ее учения и, судя по всему, их связь будет довольно постоянной, должна надолго отбить сон у остальных камеристок, а особенно у Маргариты.

Красота!

Мадам Изабелла нервно ходила по истертым плитам пола, подметая пыль своим шелковым подолом.

Мадам Беатриса меланхолично жевала леденцы, которые она доставала из подвешенного к поясу изящного омоньера. (Монетки для милостыни, для которых, в принципе, этот парчовый мешочек и был сшит, посещали его крайне редко.) И, попутно, рассматривала развешанные по стенам и расставленные по углам трофеи крестовых походов, в которых принимали участие мужчины рода де Монпеза¢.

Через несколько мгновений предстояло трудное совещание, где надо будет определить дальнейшую судьбу Жанны. Нечего ей на материнской шее сидеть, раз несколько благородных шевалье просят ее руку.

Торг предстоял нешуточный, и мадам Изабелла волновалась с утра. За Жанной давно послали, и она должна была вот-вот появиться.

Чтобы придать совету надлежащую случаю торжественность и обезопасить себя от любопытных ушей, дамы решили устроить его в византийском зале.

Зал этот был средних размеров комнатой в верхнем этаже старого донжона, где хранилась боевая добыча графов-крестоносцев. Львиную долю составляли трофеи легендарного Буйного Гюго, закадычного друга и соратника Бонифация Монферратского.

Когда отличавшийся несколько неистовым характером граф отправился в дальние земли, всё графство с облегчением вздохнуло, и начало истово молиться, чтобы неутомимый сюзерен подольше шастал в чужих краях и на тамошних жителей обрушивал свой крестоносный пыл.

Гюго своих подданых не подвел и вместе с Бонифацием славно обчистил град Константинов. Ходила даже легенда, что во время очередной попойки граф чуть не выиграл в кости у маркиза Монферратского острова Крит и Корфу, захваченные накануне. И если бы звезды в тот вечер были поснисходительней, а рука Гюго не так тряслась от сильных возлияний, то эти славные островки принадлежали бы не хитрым венецианцам, а доблестным графам де Монпеза¢.

Невыносимо грустно, конечно, от такой потери, но и без этого награбленного византийского добра граф Гюго приволок достаточно много. Со временем большая часть трофеев куда-то рассеялась, но и то, что осталось, впечатляло. Разумеется, держать такое старье в покоях мадам Изабелла считала признаком дурного вкуса, поэтому все снесли в донжон, где трофеи прекрасно разместились.

Стены зала были увешаны золототканой узорной парчой и цветастыми восточными шелками, до сих пор даже не выцветшими. Тут и там громоздились золотые и серебряные чаши, кубки, блюда; дамасское, изысканно-коварное оружие; диковинные китайский нефритовый лев; подбитый соболем полосатый зимний халат какого-то богатого бухарского или ургентского бая, страстно любимый молью – все, что столетия притягивал Константинополь со всех краев ойкумены. И крохотную чешуйку с этого золотого дракона один из муравьев-победителей приволок в свою норку.

На почетном месте лежали два громадных, греческим языком писаных Евангелия (у сообразительного графа хватило ума прихватить их целиком, не обдирая только богатых крышек переплета, как поступили его товарищи).

Но главной ценностью коллекции была массивная кровать на четырех львиных лапах, с витыми столбиками, поддерживающими полог, с полным набором перин и подушек и богато вышитым прелестным покрывалом: на весеннем лугу сидели стайкой серые куропатки. В общем, чудо, а не кровать!

Вернувшиеся из похода оруженосцы рассказывали, что на этой самой постели граф усиленно обращал в истинную веру хозяйку кровати, тонколицую большеглазую византийку. И даже подумывал, не взять ли эту даму в качестве трофея домой, но потом из двух чудес выбрал все-таки кровать, решив, что она ценнее.

Госпожа Беатриса все это с интересом рассматривала, коротая время в ожидании Жанны. Она, в отличии от подруги, была безмятежно спокойна: своих детей у нее не было и материнские муки были ей неведомы.

Наконец Жанна появилась.

Она нарочно постаралась задержаться подольше, чтобы дамы потомились в ожидании и поэтому раза три меняла платья. В конце концов, она надела нижнее шелковое белое, с узкими длинными рукавами платье и верхнее голубое, отделанное по подолу и вырезу горловины тонкой серебряной тесьмой и таким же узким поясом. Волосы приказала просто завить и расчесать на прямой пробор, закрепив цепочкой.

Чувствуя себя в весьма боевом настрое, она довольно осмотрелась в зеркале:

– Ну вот, теперь и поговорить можно! – усмехнулась Жанна своему отражению и пошла в донжон.

– Наконец-то, Жанна, где Вы пропадали? – графиня нервным жестом предложила дочери занять место у круглого столика, где для поддержания сил во время нелегкого разговора было сервировано небольшое угощение из фруктов и сладостей.

Баронесса с сожалением оторвалась от щупания дивного покрывала и тоже заняла место за столиком.

Военный совет начался!

– Жанна! Мой святой материнский долг устроить Вашу дальнейшую судьбу. К сожалению, смерть моего дорого супруга и Вашего достойного отца свалила на мои хрупкие плечи тяжкую ношу забот. Если бы был жив ваш батюшка, конечно, никаких затруднений бы не возникло, и Вы были бы обеспечены супругом, всецело достойным Вам. Сейчас наши дела не столь блестящи – это удел вдов и сирот, на все воля Божия… – несколько сбивчиво начала графиня, пытаясь сразу дать понять дочери, что лезть из кожи вон ради ее замужества не будет, с места трогаться не желает и подвести ее к мысли, что надо жить по средствам, выбирая супруга из реально предложенных кандидатур.

Но на Жанну это вступление никакого впечатления не произвело.

Она резко, в лоб, спросила мать:

– И кого же из местных дворян Вы прочите мне в мужья, матушка?

– Барон дю Санглиэр попросил Вашей руки. Он, конечно, староват – все-таки двадцать пять лет разницы, но у нас в Гиени он пользуется влиянием и земли у него неплохие – а какой виноград на них вызревает! И поверьте женскому опыту Вашей матери, мужчины в этом возрасте полны жизни… – пустила пробный шар мадам Изабелла.

Жанна на секунду скривила губы и, опять невозмутимо глядя на мать и баронессы, сказала:

– Ну, во-первых, он безнадежно молод для меня. Господина барона даже привлекательным назвать трудно, а мужчины в этом возрасте полны жизни, как Вы сами говорите. Что касается влияния… Любой торговец сукном из Бордо, живущий на Английской улице, имеет больший вес в наших краях, чем уважаемый барон. Да и вино его – кислая дрянь, прости Господи! То же самое я могу сказать и про господина дез¢ Арбриссо, и про господина де Грев, которые чересчур дерзко для их скромного положения попросили моей руки. Покойный батюшка не одобрил бы ни один из этих браков! В нашем захолустье людей, равных нам по происхождению, нет, матушка, Вы же сами прекрасно знаете. Подобные мезальянсы лягут грязным пятном на наш герб, и мы не сможем носить наш древний девиз «Безупречный по праву!»

Графиня чуть сжалась от такого полного и логического отпора, и примирительно (против девиза не возразишь!) сказала:

– Ну хорошо. Давайте отправимся ко двору Наваррского короля. Имя графов де Монпеза¢ там в большом почете.

– Вы лучше сразу скажите, матушка, что хотите, чтобы я ушла в монастырь! – обозлилась Жанна. – Жители Наварры и Беарна годами не видят своего дорогого короля, который порхает по всем королевским дворам Европы, но, почему-то, упорно минует свой! Кроме того, меня здесь то убивает запах чеснока от наших горничных, а там, говорят, и от придворных дам несет, как от деревенских кумушек на свадьбе. Покойный граф, Ваш достойный супруг и мой дорогой отец ОЧЕНЬ не одобрил бы этого поступка.

– Хорошо, а что же бы одобрил покойный граф де Монпезá, мой дорогой супруг и Ваш достойный отец?! – ледяным тоном процедила мадам Изабелла, покрывшись красными пятнами.

– МОЙ ДОРОГОЙ ОТЕЦ желал бы видеть свою единственную дочь и наследницу дамой при королевском дворе Франции, где она найдет общество, достойное нашей фамилии, матушка! – отрезала Жанна.

– Дорогие мои, не горячитесь! – выступила в роли миротворца мадам Беатриса. – Ты, Изабелла, вспомни себя в этом возрасте: все мы стремились к сияющим вершинам. Да и странно бы было слышать от представительницы рода де Монпеза¢ иные речи. Жанна вся в покойного графа! А ты, Жанна, не злись на мать. Она знает жестокий мир и хочет уберечь свое единственное дитя от беспощадных ударов судьбы. Поэтому не вини ее, что сияющим, но зыбким вершинам она предпочитает видеть тебя дома, в родной Аквитании, где, может, и нет такого блеска, но есть твердая уверенность в завтрашнем дне. Разреши задать тебе всего один вопрос: где сейчас находится королевский двор?

Жанна задумалась: «А действительно, где? Покойный Людовик XI жил в Плесси-ле-Тур…»

– Не отвечай, милочка, я недавно из тех краев и расскажу. что творится во Французских землях – опередила ее баронесса. – Нам с твоей матушкой посчастливилось провести свою юность при блистательнейшем дворе Европы, где в ту пору находились самые красивые и изысканные дамы, и самые галантные кавалеры. Я имею в виду Бургундию при неотразимом герцоге Шарле[22]. Теперь такого блестящего двора не найдешь, одни моды чего стоили, верх совершенства! Но бедняжка Шарль убит, Бургундию растащили на куски и от былой славы остались лишь лохмотья. Таков удел земной! Христианнейший король Людовик, эта Вселенская Паутина[23], тоже отдал концы, несмотря на все свои молитвы. И теперь официально нашим славным королевством правит его хилый сынок Карл. А на самом деле его старшая сестрица госпожа де Боже, мадам регентша. И вот что я тебе скажу, дорогая Жанна: королевского двора у нас нет и делать там молодой незамужней девице нечего!

Баронесса утерла платочком лицо и продолжила:

– Посуди сама: Анна со своим братцем сидит в Амбуазе и двором тамошнее общество назвать трудно. Еще бы! Госпожа де Боже истинная дочь своего отца. А уж в покойном-то короле и капли рыцарства, да галантности не было. Да и что ждать от этой семьи? На досуге я расскажу вам всю правду, вы ахнете!.. А уж про подружек нашего Луи я и не говорю! Пресвятая Дева! Все эти Югетты и Жигоны – да им бордель больше пристал, чем королевская опочивальня. А Перетта, притча во языцех?!! Помнишь, Изабелла, когда мы ездили в Париж, как раз во времена этой пикантной связи, там из всех окон сойки да вороны в клетках на все лады склоняли ее имя?!

Дамы посмеялись, и баронесса продолжала:

– Ну уж об искусстве одеваться наш любезный король и вовсе не подозревал. Про его линялую шляпу с оловянными образками судачила вся Европа. Невыносимо думать, что такой сморчок тайными интригами и хитрыми кознями свел красавца Шарля, настоящего рыцаря и правителя, в могилу, расправившись с ним чужими руками… Да… И Анна Французская вся в своего папашу. Если бы ей пришлось думать, куда потратить некую сумму денег, будьте уверены – она, вместо того, чтобы купить себе новое платье, купит нового шпиона! Хотя этих шпионов у ней куда больше, чем платьев. Да что говорить! – махнула ручкой баронесса. – Год назад я, через своего старинного знакомого сенешаля Гастона (Изабелла, ты должна его помнить!) добилась аудиенции у регентши, чтобы разрешить кое-какие вопросы о землях, оставленных мне моим дорогим Анри (это мой третий покойный супруг). Так вот, пока искали нужные бумаги, мы втроем – я, Гастон и Анна – сидели в малом кабинете. И какой беседой они меня потчевали? Думаете о поэзии или галантных увеселениях двора? (Как подобало бы благородным воспитанным людям!..) Как бы не так! Госпожа Анна и господин Гастон оживленно обсуждали, какую замечательную породу гончих они выведут из шести щенков, появившихся на свет в результате любви регентшиной выжловки Бод и гастоновского Сульяра. (Сенешаль уверяет, что этого пса подарил ему покойный король, хотя я уверена, что, скорее всего, Гастон просто выклянчил собачку!)

Мадам де Шатонуар перевела дух и отпила хороший глоток кларета:

– Мои дорогие, я не ханжа и не избалованная неженка! И тоже люблю благородное искусство охоты. Тем более, что привалы в лесах, ночевки в охотничьих домиках дают чудесную возможность завязать отношения с интересующим тебя кавалером… Но даме обсуждать собачьи стати и достоинства?! Немудрено, что после Генеральных Штатов[24] благородные сеньоры обходят Амбуаз стороной. Ах, если бы тогда регентом стал душка Людовик Орлеанский, мы бы вспомнили, что такое настоящая придворная Жизнь! Вот уж кто понимает толк в увеселениях и красивых дамах! Но и он, и другие принцы, герцоги и графы, стараются в королевской резиденции не задерживаться, хотя некоторые знающие люди говорят, что Анна не прочь заполучить своего главного противника в свою постель. Но красавец Луи бегает от нее, как от чумы: дочери покойного короля ему не по вкусу, что жена, что свояченица. Ах да, я чуть не позабыла, что мы имеем королеву Франции. Почти имеем. Разумеется, свой двор есть и у малютки Марго Австрийской, которая должна выйти замуж за Карла по Аррасскому договору[25]. Но там больше дрессированных зверюшек, чем кавалеров… А самой старшей придворной даме лет тринадцать от силы, не считая этих вездесущих статс-старух. Конечно, если ты хочешь запинаться там о козлят и барашков, и играть целыми днями в мячик… Но мужа там найти трудно… – усмехнулась баронесса. – И, кроме того, дорогая Жанна, не забывай, что ты – аквитанка. Наш край, слава Богу, всегда жил собственным умом и Англия нам ничуть не дальше, чем Франция. Эта мерзкая война, которую англичане позорно проиграли, нанесла Гиени непоправимый урон. Где то золото, что текло в Бордо из английских карманов? Благодарение Господу, Аквитания потихоньку оправилась от присоединения к французской короне, но до былого величия нам как до Рима пешком. А потом, уже в наше время, разве можно было назвать твоего отца, милочка, преданнейшим слугой короля? Я помню те дни, когда в каждом замке на все лады кричали «Лига, Лига[26] «. И если бы наши грозные мужчины были воинственны на деле так же, как и на словах, и тратили свой боевой пыл не только на дижонских потаскушек, но и на дела… То не пришлось бы мне сейчас вымаливать у семейства де Боже то, что и так принадлежит мне по полному праву вдовы. Хитрюга Людовик обвел их всех вокруг пальца! Уж он-то, в отличие от бедняжки герцога, полагался на свою голову, а не на мешок с алмазами[27], которые Шарль таскал с собой! Попомни мои слова, Жанна! Как только ты появишься при дворе, твое имя и твоя красота быстро заставят зловредных дам регентшиной свиты вспомнить, за какие грехи у вас отняли ваши земли и оставили угасать великий род на крохотном клочке графства. А Анна Французская весьма подозрительна и мстительна…

– И лучше мне, все-таки, уйти от греха подальше в монастырь! – насмешливо закончила Жанна, очень внимательно слушавшая баронессу, но делавшая в уме свои выводы.

Мадам Беатриса, покочевавшая по всем мало-мальски пристойным дворам Европы была (в отличии от мадам Изабеллы) закалена в словесных дуэлях, поэтому на насмешку и бровью не повела. Выпив для подкрепления сил еще один бокальчик, она с новым пылом ринулась в бой.

– Совсем нет, дорогая. Ты мне – как родная дочь и мой христианский долг помочь тебе и твоей матери в этом сложном деле. Я просто делюсь с тобой своими впечатлениями. Думаю, что блистательный бургундский двор канул в Лету. Настоящий французский королевский двор появится только тогда, когда Карл примет из рук сестры бразды правления страной и вступит в брак. В Англии смута, туда даже соваться не стоит. Но остался еще один весьма приличный двор, который (как мне кажется) прекрасно тебе подойдет. Я говорю о герцогстве Бретонском!

– Еще одно захолустье! – фыркнула Жанна и взяла миндальную лепешечку.

– О нет, моя девочка! Посуди сама: герцогство – единственная независимая французская земля, которую проныра Людовик не смог захапать. Поэтому с ней считаются и Франция, и Англия, и Германские земли. Самое же главное для тебя – у герцога нет сына, и Бретань наследует его старшая дочь, госпожа Анна. Кто получит ее руку, тот получит Бретань. Поэтому в Ренне толпятся благородные сеньоры со всех концов и окраин. И каждый, заметь, с подобающей его положению свитой. Вот там ты не будешь чужой. Бретань, Аквитания и Бургундия всегда были связаны общими интересами.

– Кроме того, Жанна, – вступила в разговор мадам Изабелла. – Ваш отец был хорошим другом Франсуа II Бретонского. В Ренне у нас есть небольшой, но приличный отель, пожалованный графу герцогом в пору их дружбы. (За какую-то сверпокладистую шлюху! – добавила она про себя.)

– И благородное французское дворянство, создавшее Лигу Общественного Спасения[28], направленную на то, чтобы оградить нашего юного короля от тирании этой мерзкой семейки де Боже, охотнее проводит время в Ренне, нежели в Амбуазе!

Этими пророческими словами баронесса завершила свое страстное выступление и полезла в омоньер за очередной карамелькой.

Жанна совсем не торопилась с окончательным ответом.

С одной стороны, мадам Беатриса нарисовала весьма убедительную картину. Если так обстоят дела, то соваться в королевскую резиденцию, действительно, особого смысла нет. Южная провинциалочка из нелояльного королевской фамилии рода. Видимо, в самом деле, придется начать с Бретани.

С другой же стороны матушка явно заинтересована в Ренне, поэтому надо поторговаться.

– Хорошо, я согласна. Но с таким гардеробом, как у меня, появляться при герцогском дворе просто позорно! Нужно сшить несколько платьев (кстати, хорошо, что бархатные уже шьются у Мадлен!), подкупить теплых тканей, мехов – ведь в вашей хваленой Бретани холодно и сыро! – наконец отрезала она.

Мадам Изабелла поняла, что спорить опасно и, без слов, утверждающе склонила голову.

– Вот и прекрасно! Милые дамы, я тоже поеду с Вами до Ренна, там у меня несколько дел! – подытожила совещание довольная баронесса.

Пришедшие к долгожданному соглашению высокие договаривающиеся стороны с облегчением накинулись на угощение.

Бедная Бретань еще и не догадывалась, что ее собрались покорить серьезные аквитанские дамы.

Известие о том, что в скором времени мадам Изабелла и мадам Жанна намерены ехать в Бретонское герцогство ко двору герцога Франсуа оживленно обсуждалось вечером того же дня на кухне, где трапезничала челядь замка, свободная в этот час.

Само собой разумеется, это был страшный секрет и жгучая тайна.

В отличие от камеристок, несколько испуганных, но восхищенных такой смелостью графинь, тетушка Франсуаза была настроена очень мрачно, если не сказать трагично.

– Виданное ли дело! – голосом Дельфийской Сивиллы вещала она, ожесточенно кидая в миски тушеные бобы и поливая их «гасконским маслом». – Не нашли лучшего места, куда податься! Добром это не кончится, помяните мое слово!

– Это почему же? – добродушно спросил Большой Пьер, а девушки возмущенно загалдели.

– Потому! – решительно отрезала тетушка Франсуаза, сунув ему миску с бобами. – Самое треклятое место! Нарочно искать станешь, а хуже не сыщешь!

Она резко махнула рукой, и чуть не сшибла миску со стола.

– Всякий знает, что около ихней Бретани волшебный остров стоит, где феи одни только и живут. Оттуда-то они по всему королевству и расплодились. Ладно у нас они все больше в родниках сидят, гор-то нет, как они привыкли. А уж в Бретани шагу ступить нельзя, чтобы на фею не наткнуться. А по ночам эти старухи в лохмотьях шныряют во всех деревнях, в дома невесть как забираются. Никакой запор их не удержит. И, поди разберись, какая к тебе фея забрела – та, что по хозяйству помогает, или злыдня зловредная. А бретонцы эти, даром что христиане, таскают им своих младенцев народившихся, чтобы те их по-своему окрестили. Тьфу! Ровно еретики какие! И море там другое, неправильное. Не то, что наше. Скалы, острова – и у каждого острова хозяйка есть. Белая там дама, черная, серая – на любой цвет. Как луна полная, так они и носятся над волнами и рыбаков от рыбы отворачивают.

– Ах, мама, ты все перепутала! – вмешалась в страстный монолог матери Аньес.

Она, как и тетушка Франсуаза, была большой любительницей и великим знатоком по части фей, эльфов, кобольдов, гномов и прочей волшебной магии и нечисти. Но если тетушка Франсуаза черпала сведения из чистого народного источника, то Аньес серьезно обогатила их еще и слушанием многочисленных романов и поэм в покоях графинь.

– Феи вовсе не шныряют по Бретани. Они переселились на север, на остров яблок Авалон и там у них королевство. В их домах и замках крыши золотые, а в стены вделаны изумруды, топазы и гиацинты. Туда попадают благородные рыцари, где они и живут, не зная горестей и забот. А правит ими король Артур, которого фея Моргана перенесла туда и залечила волшебством его ужасные раны. А феи, которые живут у нас во Франции, вовсе не сморщенные злые старушки. Это прекрасные дамы в богатых платьях. Они выходят замуж за самых благородных рыцарей, но связывают своих супругов клятвой. И раз в неделю, когда остаются совсем одни, превращаются в кого-нибудь. Или запрещают мужу видеть себя без одежды. Мелузина, вон, каждую субботу превращалась в крылатую змею. И вообще. Неприлично и старомодно называть их феями. Надо говорить «Дама Абонда»!

– Может для госпожи Жанны фея и Дама Абонда, а нам, вилланам, лучше держаться от них подальше. Надежней будет! И народ бретонский совсем дикий: нахлещутся своего ужасного сидра – а доброго вина там не найти! – и давай в свои мешки с трубками дудеть. Хлебнете вы там горя, ой хлебнете!!! Живыми бы хоть вернулись когда-нибудь! – тетушка смахнула уголком фартука слезу.

Рассказ дочери ее ничуть не успокоил, и она твердо стояла на своем:

– Нет тут замуж спокойно выйти, детишек рожать, да нянчить, все здешние господа от госпожи Жанны без ума, нет, надо нестись куда-то к черту на кулички. Совсем мозги от гордости посвертывались!

– Да что Вы такое говорите, тетушка Франсуаза?! – засмеялся Большой Пьер. – Бывал я с покойным графом в Бретани. И не раз. Никаких страстей, о которых Вы толковали, не заметил. Народ чудной, это верно. И говорят не по-нашему, но больше по деревням, в городах-то нормально. И сидр у них неплохой, когда привыкнешь. Сыро только и холодно, с нашими местами не сравнить. Но не всем же так везет, а жить можно, точно Вам говорю.

Гул одобрения пронесся над мисками, и тетушка Франсуаза осталась в меньшинстве. Махнув рукой, она молча подсела к столу и, ковыряя бобы, стала думать, какие кусочки мощей, ладанки и амулеты надо раздобыть, чтобы надежно оградить Аньес от колдовских и людских напастей в далеком чужом краю…

Куда ехать за семейным счастьем, наконец, решили. Теперь надо было подумать как.

Со следующего утра в Бретань неторопливо отправилась крепкая повозка с несколькими расторопными парнями, чтобы проверить дорогу и привести реннский отель в порядок. Половина слуг должна была вернуться, а остальные оставались дожидаться приезда хозяек.

И замок Монпеза¢ понемногу стал готовиться к предстоящему отъезду графинь и баронессы.

Как и предполагала Аньес, известие о внезапной и необъяснимой близости мессира Марчелло и Жаккетты серьезно попортило кровь молодому женскому населению.

Такое возмутительное событие не лезло ни в какие ворота. Три дня Жаккетта перемещалась по замку под беспощадным обстрелом любопытных глаз, проникающих в нее до костей. Но даже самые дотошные исследовательницы не могли найти в ней той искры, что могла зажечь разборчивого итальянца.

Ну хоть убейте, колесуйте или сожгите, не обладала эта деревенская плюшка ни легкостью и детской игривой лукавостью Аньес; ни жизнерадостной, победной, плещущей через край красотой Маргариты; ни заимствованной у благородных дам изысканной манерностью Шарлотты!

Спросить мужской пол о достоинствах Жаккетты прекрасная половина обитателей замка, почему-то, не догадалась. А на женский взгляд она была удручающе, просто безнадежно проста.

– Ничего не пойму! – первой сдалась и отказалась от дальнейших раздумий Маргарита, когда девушки в который раз сообща пытались понять это чудо. – Ну ладно, понимаю, когда мессир Марчелло и баронесса. Она хоть в два раза старше, но в пять раз красивее Жаккетты. А Жаккетта, хоть и неплохая девчонка, но так же изящна и привлекательна, как кованый гвоздь!

Все с ней согласились и мудрый инстинкт самосохранения, наконец, подсказал камеристкам две возможные, приятные для самолюбия версии: или итальянец малость свихнулся, глядючи по ночам на звезды; или, как истинному гурману, Жаккетта нужна ему как противовес мадам Беатрисе, чтобы острей ощущать изысканность последней.

У Аньес язык чесался рассказать тайну, но старой девой оставаться не хотелось, поэтому она, стиснув зубы и, кляня в душе страшную клятву, молчала.

Унося в растрепанных душах недоумение по поводу загадочной мужской натуры, девушки разошлись, так и не приблизившись к разгадке.

А Жаккетта, по своему обыкновению, и не заметила, что ее достоинства подвергаются всестороннему анализу, и не изображала ни особой радости, ни особого горя по поводу своей, волнующей весь замок связи.

Да и какая тут радость: мессир Марчелло оказался не только страстным партнером, но и строгим, дотошным учителем. И во время их занятий учил и любил на совесть, так что Жаккетта после визитов в башню чувствовала себя выжатым лимоном. В непривычной к таким усилиям голове путались и переплетались многочисленные рецепты. Руки ныли от причесываний, начесываний, расчесываний, зачесываний, а уж коленки – те просто дрожали и подгибались от всего остального.

Этого нельзя было не заметить: за неделю Жаккетта заметно похудела, и лицо ее осунулось. И (редкий случай в практике женских отношений) недоумение и зависть девушек сменились недоумением и сочувствием.

Но постепенно к концу недели Жаккетта почувствовала, что понемногу втягивается в непривычное дело. Руки приобретают сноровку, рецепты запоминаются все легче и не наводят прежний ужас своей сложностью.

Да и неутомимый итальянец малость выдохся, работая сразу на два фронта, благо баронесса была тоже дама не промах и поблажек ему не давала, и поэтому жизнь для Жаккетты опять приобрела прежнюю привлекательность.

– Хоть убейте, а я не пойду! – почти кричала басом обычно молчаливая Крошка Аннет. – Уж лучше свинарники чистить!

Жаккетта, отзанимавшись с куафером и пропустив обед, торопилась на кухню, чтобы чего-нибудь перекусить. В этот час там должно было быть немноголюдно: посуду после полуденной трапезы уже вымыли, а готовить ужин еще рано.

Возглас Крошки Аннет перебил угрожающий тенорок управляющего:

– Я тебя, дорогуша, не свинарники чистить, я тебя тюремный подвал убирать поставлю. Через денек с повинной приползешь, а поздно будет!

Господин Шевро, видно, тоже обозлился и решил поставить Крошку Аннет перед каким-то очень неприятным выбором.

«Чего она так боится?» – удивилась Жаккетта.

Торчать у входа в кухню, когда от голода урчит в животе было не в ее привычках и она пихнула тяжелую, чуть приоткрытую дверь.

Поначалу спорящие даже не заметили ее появления.

– Значит. И под юбку. Честной девушке. Лазить – Аннет?! И к колдуну. Проклятому. Идти. Опять Аннет?! – перешла Крошка Аннет в наступление, видимо, панически боясь неведомого поручения.

– Кто. Мне. Позавчера. Весь. Зад. На мессе. Исщипал?! Говорят. У госпожи Шевро бальзам есть. От синяков. Пойду попрошу. А то ведь. Сесть трудно!

Тут уж струхнул господин Шевро, вспомнив о беспощадных кулаках своей драгоценной половины.

Скрип дверных петель привлек его внимание и он испугался еще больше, сообразив, что появился нежелательный свидетель.

Но, увидев на пороге всего лишь Жаккетту, ушлый управляющий тут же догадался, как выкрутится из неприятной и опасной ситуации, ибо Крошка Аннет намертво вросла в каменный пол увесистыми ступнями, полная испуганной решимости не соглашаться на страшное дело.

– Жаккетта! – сведя брови в переносице, грозно воззвал он.

– Чего Вам, господин Шевро? – Жаккетта затормозила свой путь к очагу и с любопытством уставилась на управляющего.

– Ты в замке новенькая, поэтому получишь особое поручение. З завтрашнего дня будешь относить кузнецу Жаку утром и вечером по корзине свеженьких булочек. Четыре недели. Поняла?!

– Ладно, – кивнула Жаккетта. – Только если госпожа Жанна разрешит отлучаться из замка.

«И из-за этой пустяковины крик стоял?!» – поразилась она.

Господин Шевро даже растерялся от такого легкого согласия и с огромным облегчением докончил:

– Все остальное тебе расскажет тетушка Франсуаза. Ступай, милая девочка, ступай!

– Я поесть пришла, у меня урок только кончился! – возмутилась Жаккетта.

– А-а, ну кушай, кушай! Пойдем, Аннет, не будем мешать… Про какие там синяки ты говорила?

Тетушка Франсуаза хлопотала около печки, где сидели пышные сдобные булочки. Жаккетта пристроилась рядом с ней на трехногий табурет, держа в руках пустую плетеную корзинку.

Разговор, конечно же, шел о жизни.

– Я этих новомодных штучек не люблю! – рассуждала тетушка Франсуаза, поправляя нижний платок своей любимой романской повязки, туго охватывающей ее полный подбородок и упитанные щеки.

– По мне, нечего простой женщине шею, уши, да волосы всему свету казать. Девчонки, да благородные дамы еще могут голышом покрасоваться, а на кухне незачем непокрытыми космами трясти. И нашей повязки ничего лучше не придумали, чтобы там Аньес про мою отсталость не болтала. Жаккетта, дочка, присмотри – я на минуту отойду! Вот наказание Господне, проспала, собиралась второпях, так не поверишь, будто кто в голову репьев накидал!

Тетушка Франсуаза отошла от печки, закрыла дверь кухни засовом, чтобы не ворвался непрошеный гость, и с облегчением сняла платки. Вытрясла хорошенько. Расправила и, пригладив волосы, принялась заново одевать.

Для начала она ловко обернула шею и голову нижним прямоугольным платом, оставив открытым лишь лицо, и туго сколола концы на макушке. Затем поверх накинула второй кусок полотна и аккуратно закрепила его у висков.

Жаккетта с интересом наблюдала: полдеревни, и ее матушка в том числе, давно перешли на чепцы, щеголяя друг перед дружкой их белизной и отделкой.

Тетушка Франсуаза же упорно держалась старой моды. Посмотревшись в до блеска начищенную крышку котла, тетушка поправила несколько складок и уже куда более довольная собой вернулась к булочкам.

– Вот только ума не приложу, чего это господин дю Пиллон так озаботился питанием нашего кузнеца. Ведь это он попросил госпожу Изабеллу, чтобы мы ему сдобу пекли. А так я сроду не помню, чтобы кузнецу булочки корзинами таскали… Так ты, дочка, говоришь, что тебя послали? Крошка Аннет наотрез отказалась?

Жаккетта согласно кивнула, втягивая носом божественный аромат стряпни.

– Оно и немудрено. Наш кузнец такое же пугало для людей, как и итальянец госпожи Изабеллы. У которого ты навроде как в подмастерьях нынче. Только вишь, мессир-то Марчелло почти благородный. Студентом, небось, был. В книжной премудрости разбирается и потому с господами на короткой ноге. И вообще он птица не нашего полета. А кузнец-то простой, хотя и нездешний. Хоть и зовут его люди Жак-Кривая Нога, а на самом деле он Джекоб Смит. Англичанин, стало быть. А родился здесь. И отец его, да. И дед. Да и прадед, пожалуй. Они тут еще со времен Черного принца осели. Но держатся особняком, жен себе в Англии берут и ту свою родню не забывают. Помню, покойница Мери, Жакова жена, пятнадцать лет тут прожила, а говорить толком не научилась – все будто рот у ней кашей забит. А боятся Жака недаром: он и не скрывает, ирод, что всякую нечисть в своем ремесле использует. Знает, греховодник старый, что искуснее его нету мастера, хоть в Бордо съезди. Так что никто о его колдунских замашках святой церкви не доносит. Кузнечество ведь и так дело темное, а у Кривой Ноги покровители больно высокие – почитай всей Гиени оружие и доспехи делает. Да и в церковь ходит – исправней некуда! С кюре они вообще дружки не разлей вода. Вместе кузнецово вино по вечерам тянут. Так что это не деревенскую кумушку ведьмой объявить, как в позапрошлом годе. Слыхала, небось?

– А почему он Кривая Нога? – спросила Жаккетта.

– В молодости на выучку в Испанию шатался. В Толедо, или еще куда. У мавров, говорят, три года сидел – там-то ему ногу и подрубили. Вот и пошло: Кривая Нога, да Кривая Нога… Любит Жак людей пугать. Как начнет про всяких бесов рассказывать, какие в его роще живут и ему прислуживают, так хоть уши затыкай и беги куда подале. Потому-то без дела к нему в кузницу и калачом не заманишь. Управляющий, вон, какую обузу на тебя свалил и рад-радешенек. А ты не бойся. Крестик в руке зажми – Пречистая Дева в обиду не даст. Гляди-ка, вынимать пора!

Румяные золотистые булочки остывали на столе, заполняя дразнящим душу запахом всю кухню. Опять крепко-накрепко закрыв дверь, Жаккетта с тетушкой Франсуазой с наслаждением угостились парой булочек за счет кузнеца.

– Ты там своего итальянца поспрошай, пусть он мне амулет хороший для Аньес подыщет! – наказал тетушка Франсуаза, смахнув крошки с фартука в ладонь и отправив их в рот.

– Горемыки вы мои… Почитай все, кто поедет, вернутся вскорости, только вы с Аньес при госпоже Жанне останетесь. Она за тряпками, ты за волосами смотреть. Так и будете, как ниточка с иголочкой!

Кузница Кривой Ноги стояла совсем недалеко от замка, в густой дубовой рощице.

«Странно», – думала Жаккетта, пробираясь по узкой тропинке. – «Другие кузни на дорогах ставят, на перекрестках. Чтобы люди мимо не прошли. А этот как будто нарочно от людей хоронится!»

Подходя ближе к кузнице, она сморщилась: в нос ударил едкий, очень неприятный запах.

Кузнец, нестарый еще, но уже весьма потрепанный годами сутулый мужчина с тяжелым взглядом и громадными узловатыми руками, ждал ее на тропке, буровя исподлобья блекло-карими газами.

«Святая Агнесса, спаси и сохрани!» – заранее взмолилась Жаккетта. – «Не дай в обиду, от мессира Марчело-то еле живая хожу!»

– Булочки принесла? – глухим голосом спросил кузнец. – Что так поздно?

– Только спеклись, господи Жак. А чего это тут воняет? – с ходу задала Жаккетта интересующий ее вопрос.

– Сейчас узнаешь. Пошли! – хромая на кривую ногу, кузнец направился в обход кузницы на зады своего «хуторка».

Там, среди могучих дубов стоял большой, низкий, мрачный сарай.

Под деревьями было прохладно, и Жаккетта с удовольствием бы скинула башмаки и босиком пошлепала по прошлогодней листве. Но, в противовес красоте рощи, мерзкий запах становился все сильней и сильней, даже глаза стало пощипывать от такой вони.

– Заходи.

Кузнец отворил ветхую дверь сарая, и волна смрада чуть не опрокинула Жаккетту с ног.

Отрицательно замотав головой, она, вся сморщившись, схватила конец фартука и зажала им нос. Чуть-чуть полегчало.

– Да не бойся ты, дура деревенская! – глухо захохотал Кривая Нога и закашлялся. – Это мой домашний дьявол смердит. Он мне по хозяйству помогает, приказы мои исполняет. Я его крепко держу, не выскочит. Пошли!

Схватив за плетеную ручку, он втащил упирающуюся Жаккетту вместе с корзиной в сарай.

Когда глаза привыкли к полумраку, Жаккетта с ужасом различила в глубине сарая черного клочкастого козла в железной клетке.

Клетка была приподнята над землей на опорах, а под ее мелкосетчатым полом стоял большой чан, откуда и воняло так невыносимо. Рядом с клеткой на помосте лежала куча папоротника, которую козел, просунув точеную морду сквозь прутья, лениво жевал.

Увидев непрошеных гостей, он презрительно осмотрел их янтарными глазами. Коротко, но противно мемекнул и, потеряв к ним всякий интерес, решил справить малую нужду. Пенистая струя полилась сквозь сетку прямо в чан.

– Поняла, дуреха? Вот он, мой помошничек. Хорош? А теперь сюда глянь! – Кривая Нога ткнул пальцем в другой угол.

Жаккетта развернулась и, заметив еще одну клетку с чем-то живым и темным, завизжала во весь голос и, выпустив корзину, сломя голову понеслась к выходу.

Цепкая железная лапа кузнеца безо всяких видимых усилий поймала ее за юбку, вторая впилась в плечо и вернула на прежнее место.

– Пусти, ирод! – визжала Жаккетта. – Набил чертями весь сарай, колдун проклятый!!!

– Говорю же, не бойся, клуша толстомясая! Это не черт, а человек!

Жаккетта недоверчиво глянула на страшный угол.

Действительно, из тесной клетки на нее уставились большие лупастные глаза с яркими белыми белками. Постепенно она различила отдельные части тела: голову, руки, ноги – и разобрала, что в крохотную узкую клетку втиснут чернокожий человек. Клетка же для него настолько мала, что незнакомец может в ней только лежать, почти не шевелясь.

– Вот этому булочки носить будешь. Принесешь, корзину рядом ставь, вон, где кувшин с водой, чтобы он дотянуться смог. И свободна. Поняла? – убедившись, что девушка больше не вырывается, кузнец отпустил ее.

– Да!!!

Жаккетта подняла уроненную корзинку, поставила ее вплотную к клетке и со всех ног кинулась к выходу.

Позади опять раздался переходящий в кашель глухой смех кузнеца.

– Господи, пресвятые угодники! – бормотала Жаккетта на бегу, несясь подальше от сарая. – Свихнуться можно! Козлы, черные люди, все в клетках, вонища адская! Нипочем больше не пойду, пусть запорют!

Ей казалось, что она от пяток до макушки насквозь пропиталась вонью сарая.

«Так в замок идти нельзя!» – решила Жаккетта, остановилась и огляделась.

Оказалось, что она побежала не по той тропинке и теперь находится в незнакомом месте.

В глубине рощи бил родничок и, спеша к опушке, превращался в небольшую речку. Найдя подходящий омут, Жаккетта скинула с себя всю одежду и принялась яростно ее полоскать в проточной воде.

Потом, разложив на солнечном пригорке платье, рубашку и фартук для просушки, с наслаждением погрузилась сама в холодную воду.

Несколько раз окунувшись с головой, Жаккетта, стоя по грудь в воде, перекинула копну волос на лицо и принялась яростно тереть их друг об друга, чтобы противный запах начисто смылся.

«Эх, мыла нет!» – пожалела она, жулькая темные пряди.

Вдруг рядом с ней в ручей плюхнулась какая-то крупная фигура, подняв тучи брызг.

Ничего толком не видя из-за занавесы волос, Жаккетта решила, что это дьявол вырвался из кузнецова сарая и примчался по ее душу. В испуге она дернулась обратно на берег, подскользнулась на мокром камушке, опрокинулась обратно в воду и захлебнулась…

…Очнулась Жаккетта грудью на чьем то мокром колене. А увесистый кулак молотил ее по спине, выгоняя воду, которая ручьем лилась изо рта и носа.

– Ты чего, совсем сдурела? – раздался отлично знакомый голос. – Утопла бы счас, как курица!

– Привет, Жерар! – прохрипела Жаккетта.

– Ну, слава Богу, очухалась! – рука Жерара перестала дубасить ее спину, переместилась чуть пониже и принялась оглаживать пухлые выпуклости. – А то у меня душа в пятки ушла, думал, утопилась.

– Кончай мой зад уминать, это тебе не подушка! – потребовала Жаккетта, сползла с гостеприимного колена и уселась на пригорок.

Ее чуть поташнивало. В голове шумело, и перед глазами маячили какие-то оранжевые круги.

Нащупав свою влажную рубашку, Жаккетта, морщась, натянула ее и спросила своего предпоследнего (перед уходом в замок) сердечного друга:

– Ты чего тут ошиваешься?

– Да я ведь в молотобойцах у Кривой Ноги!

Жерар с сожалением смотрел, как она одевается:

– Уже с полгода, почитай. Я и тебя сразу увидел, когда ты пришла. Тоже удивился, что ты теперь в замке живешь. Думал, поболтаем, как от корзины избавишься. Да только ты вылетела из сарая, как ошпаренная и совсем не той дорожкой побежала. Я за тобой пошел. Смотрю, такая справная девица в ручье голышом сидит. Кто же тут удержится? Вот и сиганул к тебе. А помнишь наш сеновал? Я, как из деревни ушел, так с месяц тебя каждую ночь видел. А чё ты так испугалась?

– Испугаешься тут! – Жаккетту опять затрясло от пережитого. – Этот кузнец твой сам дьявол и есть! И козел его, и этот черный в клетке – кругом нечистая сила! Я так и подумала, когда ты плюхнулся, что кто-то из них за мной пришел, в преисподнюю уволочь!

Жерар загоготал во всю глотку, колотя кулаками по коленям. Отсмеявшись, он снисходительно объяснил:

– Оно, конечно, дело непривычное. Особенно для женской породы. Никакие это не черти, просто господин Жак подшутить над дурачьем любит. Козел взаправдашний, хоть и хитрый, скотина!

– Ну да! – не поверила и обиделась Жаккетта. – А за каким он тогда в клетке сидит в чан мочится? Пасся бы себе на травке…

– Это секрет! – сделал важное лицо Жерар. – Но тебе, так и быть, скажу. Все равно ты в этом ни черта не соображаешь! Видала, он один папоротник жрет? Ничем другим не кормим. А потом в его моче господи Жак мечи закаливает, поэтому они такие крепкие, да острые. Да и люди боятся – прям как ты! – а, значит, уважают. Господин Жак в обиду себя не даст!

– А черный страшила в клетке? Врет он, таких людей нету!

Жаккетта натянула почти просохшее платье и пальцами пыталась распутать волосы.

– Темнота! Это нубиец. Народ такой, по ту сторону Средиземного моря живет. Нехристи, одним словом, поганые. Господин дю Пиллон захотел меч. Не хуже дамасского, чтобы легко мог шелковый платок разрубать, и бревно толстенное. А такой меч без нубийца не сделаешь.

– Что, вместо козла мочиться заставите?! – фыркнула Жаккетта. – А сами не можете?

– Не ехидничай! Нужен нубиец – и все тут! Господи дю Пиллон вот этого у пиратов в Марселе купил. Теперь он будет в клетке сидеть, чтобы шелохнуться не мог, и булки жрать, которые ты носишь. Недельки через две три он, знамо дело, зажиреет, как боров. И когда луна полная будет, господин Жак выкует длинный меч для господина дю Пиллона и закалит его в теле нубийца.

– Как это? – не могла сообразить Жаккетта.

– Как, как! – Жерара возмутила чисто женская непонятливость. – Вонзит ему раскаленный клинок в брюхо, да распорет до горла. И все дела. Вот тогда толк от меча будет! Ты чего засобиралась? Давай еще посидим, дом вспомним!

– Да нет, я пошла! Если опоздаю, крика не оберешься: меня ведь куаферскому делу учат!

Жаккетта поспешно нацепила фартук и поднялась:

– Проводи меня до опушки, а то я все равно боюсь!

– Пойдем… – с сожалением поднялся с травки Жерар. – Хорошо, сегодня денек свободный выдался, а так я с утра до вечера из кузницы не вылажу.

Он догнал Жаккетту и приобнял за плечи.

– Ты-то сейчас свободна или уже дружком там у себя в замке обзавелась?

– Занята, занята! – смахнула его руку Жаккетта.

Возобновление прежних отношений с Жераром ее совсем не прельщало.

– И ревнивый – страсть! Коли дознается, голову открутит. Так что извини…

Весь остаток дня Жаккетта ходила как в тумане. Ее то бросало в жар, то начинал бить озноб. К вечеру ей стало так плохо, что тетушка Франсуаза, потрогав лоб Жаккетты, сказала:

– Э-э, дочка, да у тебя лихорадка! Ложись-ка ты в кровать, да пропотей хорошенько. Аньес тебе травяное питье даст, хорошо хворь выгоняет. А булочки этому ироду я сама отнесу.

Жаккетта с радостью легла, надеясь забыться во сне. Но и сон не принес ей облегчения.

Стоило опустить веки – и перед глазами опять вставал страшный сарай и черный козел. И клетка с черным человеком в углу. А потом Жаккетта сама оказывалась черным человеком, и Жерар выводил ее на лысую поляну при мертвом свете полной луны. Заведя ей руки за спину, заставлял опуститься на колени. Угрюмый кузнец хромал к ней с пылающим мечом в руке и, глухо хохоча, с размаху вонзал меч в ее живот.

Жаккетта слабо помнила, что спит, но не могла проснуться, истошно кричала и видела, как ее дымящаяся горячая кровь заливает неживую темно-серебряную траву…

Встревоженная Аньес сильно трясла ее за плечи, вытаскивая из кошмара, и давала целебное питье.

Послушно выпив, Жаккетта опять обмякала и погружалась в жаркое забытье.

И опять перед глазами вставал сарай, и она сидела в той тесной клетке, сжатая со всех сторон острыми гранеными прутьями и не могла шевельнуться. Клочкастый козел, гремя копытами, скакал по железной сетке и уплетал румяные булочки…

Потом, в маленьком окошке под самой крышей показывался полный лик луны, и при ее свете Жаккетта видела, что вместо рогов у козла раскаленные, брызгающие искрами клинки.

Ехидно улыбаясь и мемекая, козел выскакивал из клетки и, опустив голову, шел на нее, а за стеной сарая смеялся и кашлял кузнец…

Захлебнувшись криком, Жаккетта опять просыпалась, разбуженная испуганной Аньес. Опять пила. И, не в силах сопротивляться смыкающему веки забытью, опять опускалась на дно липкой, зыбучей трясины сновидений.

И опять все повторялось заново с тошнотворным постоянством. Но теперь душа Жаккетты раздваивалась и одна половинка, порхая в воздухе, наблюдала, как ее, Жаккетту, ведут на заклание. А вторая в ужасе металась по телу, чувствуя в горле раскаленный добела клинок. И тут же первая половина видела радостное лицо Жерара за Жаккеттиной спиной.

Пытаясь как-то спастись, Жаккетта бросалась бежать. Но ноги, точно налитые свинцом, не отрывались от земли. Она падала в острую стальную траву и опять над ней висела улыбающаяся полная луна, а уши резал кашель кузнеца и хохот Жерара…

Чувствуя, что еще немного – и ее сердце лопнет от ужаса, Жаккетта из последних сил приподняла голову к луне и закричала: «Пресвятая Дева Мария, спаси-и-и!..» – и резко, точно выдернутая за шиворот из кровавого омута, проснулась, и села на постели.

В окошко ласково светил тоненький серп месяца, мерцали звезды, трещали цикады, и пахло теплой ночью.

Напротив, на своей кровати тихонько посапывала умаявшаяся Аньес.

Жаккетта дрожащей рукой нашарила в изголовье кувшин и долго-долго пила, наслаждаясь безопасной тишиной.

Она душой чувствовала, что Дева Мария незримо стоит за ее плечом, и ощущала ее прохладную ладонь на своей макушке.

Вдруг с руки Богоматери в ее голову разноцветной змейкой скользнула какая-то мысль и начала крутиться там колечком. Жаккетта решила, что это очень важная мысль и надо поймать ее за зеленый хвостик и понять.

Наконец ей это удалось, и все стало просто и понятно.

«Даже ради самого лучшего в мире меча нельзя распарывать людей от живота до горла!»

Словно какой-то тугой обруч, больно стягивающий голову, лопнул от этой мысли, и Жаккетта почувствовала чудесную легкость и покой во всем теле. Теперь она знала, что ей надо сделать.

Успокоенная своим открытием, Жаккетта допила кувшин до дна и уже безбоязненно легла в постель. Только ее голова коснулась подушки, она провалилась в глубокий, лишенный всяких сновидений сон.

Проснувшаяся на рассвете Аньес подошла к Жаккетте и, потрогав ее лоб, с удивлением обнаружила, что он прохладный.

Лихорадка прошла.

Теперь каждое утро и вечер Жаккетта ходила к кузнецу с новым чувством.

Почти без страха оставляла возле клетки с нубийцем полную корзину и забирала пустую, стараясь не попадаться на глаза ни кузнецу, ни его подмастерьям.

Страх к козлу она загнала на самое дно души и, проходя мимо его вонючего обиталища, демонстративно разжимала и показывала рогатому ладонь, где (по совету тетушки Франсуазы) лежал серебряный крестик. Козел равнодушно смотрел и на Жаккетту, и на крест, жевал себе папоротник и делал свое мокрое дело.

– Эх! Говорил бы ты по-нашему! – как-то раз вздохнула безнадежно Жаккетта, обращаясь к пленнику.

– Я мало-мало говорить! – внезапно отозвался нубиец, вращая глазами.

– Ой, мама! – от неожиданности отскочила Жаккетта. – Помру я в этом сарая от разрыва сердца! А чего молчал?

– Зачем говорить? Все враги… Все ненавидят Абдуллу, я понимаю! – печальный голос нубийца был высокого, но приятного тембра.

– Ну и молодец, что понимаешь! Лежи смирно, я тебе помогу.

Жаккетту так обрадовала эта неожиданная возможность общаться с черным человеком, очень упрощавшая дело, что она даже осмелилась протянуть руку и пальцем потрогать его плечо.

– Ничего, вроде людское!..

– Зачем поможешь? Я – чужой для тебя… – безнадежно ответил нубиец.

– Затем! – отрезала Жаккетта. – Моду взяли некоторые здешние в людей, как в поросят, ножи тыкать. Лопай булочки и жди. Я скоро чего-нибудь надумаю. Не пропадешь!

– Ту чудной! Я враг. Я – чужая вера. Я – другой кожа. Зачем для тебя беда? – нубиец с непониманием и жалостью глядел на девушку.

– Дева Мария велела! – чуть гордясь собой и своей миссией, сообщила Жаккетта. – Сам ты чудик! Его спасают и он же недоволен! Ну пока, до вечера.

Уходя, она внимательно осмотрела клетку со всех сторон и убедилась, что та сделана на совесть.

В замке дела шли своим чередом. Понемногу паковались вещи, на конюшне тщательно готовили экипажи к долгому путешествию.

Теперь, утром возвратясь из кузницы, Жаккетта отмывалась в прачечной и спешила наверх, где под строгим руководством мессира Марчелло укладывала волосы госпоже Изабелле, госпоже Жанне и госпоже Беатрисе.

Дамы млели от удовольствия, видя какие чудесные прически возникают на их головах под ловкими руками Жаккетты. А камеристки во все глаза наблюдали, на кого чаще бросает взгляды мессир Марчелло: на баронессу или свою ученицу.

Прошла уже неделя, а Жаккетта никак не могла придумать, как же ей вызволить бедолагу из клетки. Перед глазами маячила картина, как она, обливаясь потом, пилит громадной пилой прутья решетки или дужку замка. Но где взять такую пилу и долго ли ей придется пилить… – Жаккетта не знала.

Она набралась смелости и сходила в замковую кузницу, благо сломался замок ее сундучка. Увидев там, как долго перепиливал мальчишка-ученик тонюсенький пруток, Жаккетта расстроилась.

«Нет, это не то!» – решила она. – «Хоть я, хоть сам нубиец – провозимся до Рождества. А ему через неделю-другую уже брюхо вспорют и кишки выпустят. Ключ нужен!»

Проклятый ключ камнем сидел у Жаккетты в голове, когда она в очередной раз подходила к кузнице. На тропинке стоял Жерар с охапкой папоротника в руках.

– Привет, Жерар! – радостно поздоровалась она, но мысленно напомнила своей заступнице: «Святая Агнесса, огради и защити!»

– Приветик! – расплылся тот в улыбке. – Пошли, я как раз козлу продовольствие несу.

– Я чего ты? – полюбопытствовала Жаккетта.

– Да я же новенький, да чужой вдобавок. Вот и валят мне на плечи всякую дрянь. Козлу папоротник таскать, орешки убирать… – он показал большое кольцо, где болталось два ключа.

– И за нубийцем орешки убираешь? – хихикнула в рукав Жаккетта.

– Ну да, ты меня уже совсем за человека не считаешь?! Загордилась там, в своем замке! Я его вывожу пару раз до кустов – и все дела!

– А он не сбежит?

– Зачем? С такой черной образиной ему податься некуда: в любой деревне за черта примут и сразу камнями забьют.

– Это хорошо. А то я всегда боюсь, что он вырвется. Все-таки он дьявол, чтобы вы там с кузнецом не говорили. Раз уж ты к козлу, то и булочки э т о м у отдай! Я тебя здесь подожду.

Жаккетта уселась на бревнышко у сарая и продолжала болтать с Жераром через открытую дверь.

– Ладно, я еще как-то к этой вони притерпелась, не так в нос шибает. А как в замок прихожу, так с мылом каждый раз отмываюсь. И платье меняю, как к госпоже Жанне в покои идти. Скоро, наверное, дырки на себе протру… Такая чистая теперь хожу – страсть!

– Да ну?! – несказанно удивился Жерар. – Каждый день два раза мыться – да это же все здоровье уйдет! А я вони и не чувствую уже. Притерпелся. Слушай, а нубиец-то толстеет на глазах!

– Еще бы! Знаешь, сколько яиц, сметаны, да сахару тетушка Франсуаза в тесто вбивает? Как на Пасху! Угостись булочкой – язык проглотишь! Меня бы так кормили!

– Ты сама, как булочка! Слушай, и вправду вкусно! Вот так всегда: всякую нехристь булками ублажают, а честный работяга серые лепешки ест!

– Но, зато, и распарывать тебя не будут!

– Это точно. – Жерар выставил Жаккетте пустую корзинку и занялся уборкой козлиной клетки.

– А чего болтают, – спросил он, сметая с сетки помет, – будто графини в дальние края намылились? Ой! Вот паскуда рогатая, бодается, сволочь!

– Ты его крести! – мудро советовала снаружи Жаккетта.

– Какое крести! Его надо крестом промеж рогов двинуть, тогда враз Святым Духом проникнется! – заорал разозленный наскоками козла Жерар.

– Не богохульствуй! – одернула его набожная Жаккетта. – Лучше вон палку возьми!

– Помоги, раз такая умная! – злился бывший кавалер, пытаясь добраться до дальнего угла клетки, где лежала солидная куча орешков, которую зловредный козел решил, почему-то, защищать до последнего.

– Еще чего! Чтобы я к дьяволу подошла! Твой кузнец с ним целуется, пусть он и подходит! – отрезала Жаккетта.

Нубиец равнодушно лежал в своей клетке, меланхолично жевал осточертевшие булочки и в перепалку не встревал.

Наконец Жерар отбил у рогатого его драгоценный навоз и с облегчением закрыл клетку.

– Легче с быком управиться! – вздохнул он и поплелся к выгребной яме.

Вывалив содержимое ведра, он уже куда более веселый вернулся к скучающей на бревнышке Жаккетте.

– А чего сарай без замка? – спросила она, нехотя вставая. – Вдруг сопрут что?

– А что тут красть? – удивился Жерар. – Только козел, да чернокожий заперты. Кому такое хозяйство нужно? Пошли, провожу. Только ключи повешаю.

Они дошли до кузницы, и Жаккетта увидела, как Жерар с порога вешает кольцо с ключами на гвоздь где-то у входа. В глубине кузницы мускулистые молотобойцы ахали громадными молотами по железяке, лежащей на наковальне. Жак Кривая Нога, вцепившись клещами в край железки, поворачивал ее под ударами и что-то командовал. По лицам и телам, отливающим в свете горна кирпично-красными тонами, тек пот.

– Так правда уезжаете или врут? – возвратился к так грубо прерванной козлом теме Жерар, подхватывая Жаккеттину пустую корзину.

– Уезжаем, – подтвердила Жаккетта. – Госпожа Жанна решила в Бретани жениха искать. Там, говорят, они попородистей и побогаче, чем наши.

– А ты тоже едешь или останешься? -

Жерар опять, как при первой встрече, якобы машинально положил свободную руку на Жаккеттино плечо.

Ради пользы дела Жаккетта решила пока не обращать на этот жест внимания, полагаясь на защиту святой Агнессы и близость опушки рощи.

– Обязательно поеду! Я ведь госпоже Жанне волосы укладываю. Способней меня среди камеристок нету! – похвасталась она. – Так что я теперь везде с ней. А ты домой скоро собираешься?

– Да, может, в воскресение пойду. Отцу мотыгу отнесу – сам ковал!

– Здорово! Я тебе узелок дам, моим занесешь. Сегодня вечером и отдам.

– Сегодня не получится.

Не выпуская корзины из рук, почесал в затылке Жерар и еще сильней обнял Жаккетту.

– Господи кюре решетку привез чинить – до ночи провозимся.

Роща кончилась. Жерар с сожалением выпустил из-под руки Жаккетту.

– Ну ладно, тогда завтра занесу! – Жаккетта забрала свою корзинку и заторопилась домой.

К вечеру наползли нежданные тучи, и разразилась сильная гроза.

– Христианское ли дело, по такой погоде невесть куда девчонку гнать? – риторически спрашивала тетушка Франсуаза затылок господина Шевро, который грелся у очага с полной кружкой в руках.

– Вообще полный срам: как проклятая, два раза тесто заводи, булки пеки – ни днем, ни ночью покоя нет. Где такое видано? Два раза в день сдобу печь? Что, один нельзя?! И главное, зачем?! Дьяволу в пасть. Расскажи-ка, Жаккетта, кому ты корзины с моей стряпней таскаешь!

– У кузнеца в сарая два черта сидят! – наверное, в пятнадцатый раз, но от этого не менее охотно, чем в первый начала просвящать всех присутствующих Жаккетта.

– Один – вылитый козел, второй – навроде человека, но оба черные, как закопченный котел! Булками кузнец того, который как человек, ублажает. Я без креста и молитвы в этот проклятый сарай и не вхожу. Знала бы заранее, что к дьяволу пошлете, господи Шевро, нипочем бы не согласилась!

– Обе дуры! – не сошел до пререканий с женщинами управляющий.

– Если человек монетой платит, так хоть пять раз в день печь будете, ежели понадобится! А ваши россказни про дьявола – глупая ерунда! Сколько черных козлов по дворам – и все черти? Жак просто попугал вас, чтобы любопытные бабские носы не совались по чужим углам. А про черного человека, то вообще не ваше дело! И нечего глупые языки распускать. Булки готовы? Так иди, девочка, иди. Плащ, возьми, да корзину получше закутайте, чтобы стряпня, не дай Бог, не промокла. А ты, дорогуша, и так не размокнешь, не сахарная!

Выбравшись за крепостную стену, Жаккетта подставила разгоряченное кухонным чадом лицо тугим прохладным струям.

«Не иначе Пресвятая Дева знак подает!» – подумала она. – «Сейчас надо нубийца вытаскивать!»

Бурым стожком сена в большом, до пят, плаще подобралась Жаккетта к приоткрытым дверям кузницы и затаилась в кустах, гадая, как же ей взять ключ со стены.

Кривая Нога и подмастерья возились у кованной церковной ограды, крепя завитушки и фигурные кресты. Подобраться поближе незамеченной не было никакой возможности.

«Так и простою здесь до скончания века!» – уныло подумала Жаккетта, чувствуя, как промокает спина.

Но на ее счастье, с крыльца дома неуклюже спустилась необъятная кузнецова служанка и неторопливо «поплыла» к кузнице. Встав на пороге руки в боки, она зычно крикнула:

– Жрать идите!!

Кузнецы охотно оставили работы и, как утята за матушкой уткой, потянулись за гром-бабой к жилому дому.

Убедившись, что за последним голодным закрылась дверь, Жаккетта выбралась из кустарника и метнулась к кузнице. Кольцо с ключами спокойненько висело на том же гвозде, куда утром его поместил Жерар.

Схватив ключи, Жаккетта заспешила к сараю.

– Ну все, Абдулла, кончилось твое заточение! – радостно сообщила она, открывая клетку.

Но нубиец выбираться не спешил.

– Над каждый земной тварью Аллах установил фатум. Судьба. Мой судьба – умереть в твой стране. Этот место! – сообщил он в ответ.

– Ну и дурак! – возмутилась Жаккетта. – твой судьба – убежать из этот место! Тьфу, язык сломаешь! Говорю тебе, Дева Мария велела тебя освободить, значит, твоя судьба – бежать! Чего артачишься?! С Аллахом твоим она договорится! Не видишь, даже грозу послала! А где это видано, в такое-то время гроза! В том году ни дождичка за все лето! Смотри, рассердится на тебя, дурака безмозглого, что ее волю не исполняешь, и бежать не хочешь!

В подтверждение ее слов ослепительная молния ударила в могучий дуб рядом с сараем.

От ужасного грохота заложило уши и Жаккетте показалось, что она оглохла. Закрыв лицо руками, она замерла на месте, чувствуя, что какая-то странная, но сильная боль пронзила ступню.

Когда стало тихо и слух вернулся, Жаккетта убрала ладони с лица и увидела, что нубиец лежит зажмурившись и заткнув уши. А земляной пол сарая взрыт глубокой бороздой, идущей снаружи, из-под стены.

Траншея прошла рядом с ногой Жаккетты и, не доходя до помоста с козлом, оканчивалась небольшой воронкой.

– Вот видишь?! А я что говорила! Уже злиться!

Жаккетта сама со злости топнула больной ногой и чуть не закричала.

– Из-за тебя и мне досталось – ступня вся горит! Вылазь, а не то побью!!!

Нубиец не решился дальше спорить ни с разгневанной Пресвятой Девой, ни с разъяренной от боли Жаккеттой и покорно, хоть и неохотно, вылез из своей тюрьмы.

– Теперь помоги!

Жаккетта скинула тяжелый мокрый плащ и сняла холщовый передник.

– Лезем на помост, козла ловить будем! – объяснила она нубийцу.

Тот равнодушно кивал головой, двигаясь, как вареная рыба.

Забравшись на помост и открыв клетку, Жаккетта ловко и привычно набросила фартук козлу на рога так, чтобы он прикрыл морду.

– Тащи его вниз! – приказал она.

Отъевшийся на свежих сдобных булках Абдулла довольно легко поднял козла и снес с помоста.

– Засовывай в свою! – как заправский полководец с холма или капитан с мостика командовала сверху Жаккетта, замыкая бывшее обиталище рогатого.

Затем она, прихрамывая, слезла с помоста и, подойдя к клетке, сдернула передник с острых рогов.

Козел недоуменно осматривал новое жилище.

Закрыв и этот замок, Жаккетта оглядела дело рук своих и осталась очень довольна.

– Пошли! – дернула она безвольно привалившегося к стенке Абдуллу.

Выбравшись из сарая, беглецы увидели, что молния ударила в соседний дуб, винтом прошлась от его макушки до середины, врезаясь в деревянную плоть. А на середине ствола точно гигантским топором палача отсекла от великана хороший кусок и от корней расползлась во все стороны змеистыми траншеями. (Одна такая борозда и прошла как раз под сараем, задев разрядом ступню Жаккетты.)

– Стой тут!

Бросив Абдуллу на тропе Жаккетта и заспешила обратно к кузнице, молясь, чтобы кузнецы еще ели.

Там, действительно, было пусто, работники все еще наслаждались ужином. Повесив кольцо на прежнее место, Жаккетта с облегчением перевела дух. Пока все шло нормально.

Вернувшись к нубийцу, она повела его к опушке рощи.

Дождь по-прежнему хлестал землю косыми струями и ни одна живая душа, кроме беглецов, на свежий воздух не рвалась, предпочитая сидеть в каком-нибудь укрытии.

Добравшись до опушки, Жаккетта свернула с тропки в кусты, где она оставила корзину.

Замороченный событиями сегодняшнего вечера, Абдулла понял это так, что его освобождение закончилось.

Безнадежно глядя на залитые дождем в серой вечерней дымке поля и мокрый, темной горой возвышающийся замок, он сказал:

– Спасибо-о… Я свободный?… Я пошел…

И, ссутулившись, грустно побрел вдоль опушки в н и к у д а, загребая землю босыми ногами.

– Э-эй! Ты куда?! – всполошилась Жаккетта. – Сбрендил от счастья?!

Подобрав плащ и юбки, она кинулась за нубийцем.

Догнав беглеца, схватила его за руку и, как маленького, привела опять на тропу.

– Держи! – сердито вручила Жаккетта нубийцу корзину. – У тебя, видать, мозги жиром заплыли от булок! Сейчас мы идем в замок. Там я тебя схороню до поры. Чего ты все боишься?! Тебя же Святая Дева опекает! Мне бы такую заступницу… Пошли!

В прежние, буйные и бурные на войны и стычки годы такой фокус, как проведение в замок незнакомца, Жаккетте вряд ли бы удался.

Но сейчас времена были мирные и дураков торчать под дождем среди охранников замка не было. Поэтому никто и не заметил, как в наступающей темноте две фигуры, одна низенькая и прихрамывающая, другая в лохмотьях и с корзиной, через боковую калитку попали прямо в замковый сад.

– Сейчас я тебя на кладбище отведу, – толковала Абдулле Жаккетта. Ты там в графском склепе схоронишься. Несколько дней пересидишь пока… От голода не помрешь – вон булок сколько! Сразу не сжирай, теперь такого богатства не будет. А потом я приду и тебя перепрячу. Понял?

– Ага… – кивнул нубиец.

Кладбище и склеп в качестве убежища его полностью устроили.

В большом склепе, где покоилось пока только тело мертвого графа, мужа мадам Изабеллы и отца Жанны, было даже уютно. Жаккетта выложила на каменную плиту булочки, закрыла корзину и критически осмотрела забившегося в уголок насквозь мокрого Абдуллу.

– Да… Так ты ночь не пересидишь! – решила она. – Ладно. Сейчас я на кухню быстрей, потом госпожу Жанну ко сну расплетать. А потом я тебе кое-какого тряпья принесу. Потерпи немного!

Забежав на кухню и оставив там корзину, Жаккетту понеслась мыться и переодеваться.

Когда она, уже свежевымытая, надевала чистое платье, за ней забежала нервная Шарлотта: из-за дождя Жанна решила лечь пораньше и Аньес уже раздевала ее.

Пришлось опять бегом мчаться наверх. Разобрав дневную прическу, Жаккетта расчесала и заплела волосы госпожи в косу, а затем шепнула Аньес:

– Пойду помолюсь святой Агнессе! – и исчезла.

Спустившись опять в прачечную, Жаккетта в каморке для грязного белья отыскала пару ветхих дерюжек и свернула их в тугой узел. Спрятав его под плащом, она пошла к склепу.

Абдулла лежал в той же позе, в какой Жаккетта его оставила, и клацал зубами от холода.

Постелив одну дерюжку на землю, Жаккетта заставила нубийца перелечь, и прикрыла его второй дерюгой. Затем, для большего комфорта накинула на образовавшуюся дрожащую кучку грязного тряпья еще и роскошный алый бархатный покров с вышитыми вензелями и белыми единорогами рода де Монпеза¢ с графского гроба.

Постепенно Абдулла согрелся и, тяжело вздыхая, заснул.

Жаккетта подоткнула со всех сторон необычное покрывало, чтобы нубийцу было еще теплей, и пошла в часовню, где от души поблагодарила и Пресвятую Деву, и святую Агнессу за отличное руководство.

Дева Мария, молитвенно сложившая тонкие руки, и святая Агнесса, прижавшая к груди белого ягненка, ласково смотрели со своих высоких постаментов мраморными глазами на смешную толстушку, стоящую перед ними на коленях в лужице набежавшей с плаща воды.

Жаккетта думала, что после таких богатых на беготню событий всю ночь не сможет спать и будет мучится от боли в раненой ноге.

Ничего подобного! Во время бега по лестницам ступня утихла. И только Жаккетта донесла голову до подушки, как провалилась в глубокий сон, да такой крепкий, что утром Аньес с трудом ее разбудила.

Зевая во весь рот, Жаккетта спускалась к кухне и прикидывала, как бы, придя в сарай, погромче завизжать, изображая испуг. Да так, чтобы у всех, находящихся в роще, уши бы полопались! А главное, чтобы до печенок проняло Кривую Ногу!

И надо же – первым, кого она увидела, был господин Джекоб Смит собственной персоной.

Он, словно провинившийся школяр, с убитым видом сидел у стола, зажав мозолистые руки между коленями.

А над ним, как строгий учитель или безжалостный королевский судья, возвышалась чем-то очень довольная тетушка Франсуаза.

Сбоку примостился полусонный управляющий, комкающий в руках ночной колпак и периодически ошарашено моргающий редкими ресницами.

Из посудомоечного закутка выглядывали любопытные лица кухонной прислуги.

– Радуйся дочка! – скрестив руки на груди, возвестила тетушка Франсуаза. – Не придется теперь тебе дьяволу булки таскать!

– А чего? – Жаккетту удивило и встревожило раннее появление кузнеца в замке.

Тот открыл было рот, но тетушка Франсуаза убийственным взглядом пригвоздила его к скамье и ядовито пояснила:

– Погостил он у господина Жака, отъелся на нашей стряпне, да к другим дуракам в гости отправился! Правда, где он еще таких дурней найдет, чтобы булки ему корзинами таскали? Чай, в преисподней его так не ублажали, как здесь! А может, Жак, ты его чем обидел? Молился, иногда, Господу? Или на шабаши не ходил?

– Ну что ты несешь, Франсуаза?! – кузнец потерял весь свой гонор и тихим хриплым голосом оправдывался. – Никакой это не черт!.. То есть, я думал, что не черт, а он, на самом деле, черт, но я же не знал!

– Погодите, господин Смит! – управляющий запутался в чертях и нечертях. – Расскажите все по порядку, что там у Вас стряслось!

– Господин дю Пиллон привез мне сарацина черного, которого он у пиратов купил. Для важного дела привез, не просто так. Этот черный сидел в клетке, в сарае, и козел там сидел…

– И оба черные! – подхватил господин Шевро, вспомнив рассказ Жаккетты. – Ну и что?

– А то, что сегодня утром пошел я в сарай, а черный исчез! И козл в его клетке сидит! И обе клетки закрыты честь по чести, и замки целы!

– А ключи? – поинтересовался управляющий.

– И ключи на месте, в кузнице висят, как обычно…

– Да и зачем черту ключи?! – радостно подхватила тетушка Франсуаза. – Когда он сквозь стены только так сигает?! И нечего врать нам в глаза, отпираться, что, мол, не знал, не ведал! Кто Жаккетту этим чертом пугал?! Скажи, дочка!

– Да Вы же сами, господин кузнец, говорили, что черт у Вас домашний и заперт крепко? – охотно подлила масла в огонь Жаккетта. – Черный человек с булок растолстел, вот Вашему дьяволу и приглянулся… Тому, поди, надоело один папоротник жрать, вот он черного-то и слопал!

– Дуры вы темные! – на остатках былого гонора попытался огрызнуться кузнец.

Но доказательства его неправоты были налицо (сам же и рассказал), поэтому тетушка Франсуаза даже не обиделась, а с превосходством в голосе победно отчеканила:

– А коли мы дуры, чего приперся? Иди-ка, по добру, по здорову, мил человек, нечего нам лапшу на уши вешать! У нас черти из запертых клеток не сбегают!

На втоптанного в грязь кузнеца было страшно смотреть. Казалось, его сейчас хватит удар, или он разрыдается в голос.

Видя такое горе, сердобольная тетушка Франсуаза немного отмякла и, пожалев бедолагу, налила ему для успокоения солидную кружечку.

– Гордыня твоя, Жак, тебя и погубила! – толковала она кузнецу. – Возомнил себя выше Господа, над людьми потешался, козла за дьявола выдавал – вот Господь от тебя и отвернулся. А дьявол сразу углядел твою червоточину и шасть прямиком в козла или в черного – уж и не знаю в кого, может и в обоих. Покайся, грехи отмоли, службу отслужи, кузницу святой водой от нечисти очисти – и живи, как все люди, добрым, веселым католиком!

– Да не за христианским напутствием я пришел! – забубнил из-за кружки малость оживший кузнец. – Дьявол он или человек, вы все-таки посматривайте – может, попадется. А мне, господин Шевро, свинья теперь, позарез, нужна!

– Ну что ты за человек, Жак! – всплеснула руками тетушка Франсуаза. – Неужто не образумишься?! То козел, то свинья – так и мудришь, так и мудришь! Воистину, горбатого могила исправит!

– Раз сарацина нет, без свиньи не обойтись! – не желая раскрывать тайн ремесла, глухо и непонятно объяснил кузнец.

Господин Шевро быстро сообразил, что это дельце можно выгодно провернуть, поэтому грозно обвел опухшими глазами кухню, погрозил всем кулаком и, прихватив флягу с кружками, сказал:

– Пойдемте, господин Смит, потолкуем спокойненько у меня!

– Какая Вы, тетушка Франсуаза, смелая! – восхищенно сказала Жаккетта, когда за управляющим и кузнецом закрылась дверь.

– Так хорошо с эти грубияном говорили! Всю правду ему в глаза высказали, да так складно! А господин Шевро одно заладил: «Господин Смит, да господин Смит».

– Может, для кого Кривая Нога и «господи Смит», – хмыкнула тетушка Франсуаза. – А только с той поры, как тридцать лет назад мы с ним в кустах целовались, так он для меня Жаком и остался, ирод колченогий! И тогда он надо мной не верховодил, а уж сейчас и подавно!

Через день вся округа доподлинно знала, что же произошло в кузнецовой роще:

Кривая Нога давно спутался с дьяволом, который управлялся за него по хозяйству.

До поры, до времени, кузнец и дьявол ладили. Но Кривая Нога вошел во вкус легкой жизни и одного рогатого ему показалось мало.

Недолго думая, он обзавелся и вторым. Да, видать, хилого сторговал, потому что принялся его наилучшей стряпней прямо с графиньского стола откармливать.

Первому-то черту показалось обидным, что новичка булками потчуют, он и решил поквитаться.

Дождался грозы – и давай выяснять, кто главней! Вон, когда молнии били – это черти на огненных хлыстах сражались.

Но первый силы свои не рассчитал. Второй-то на сдобе отъелся и давай его мутузить. Пришлось первому бежать.

Скользнул змеей вокруг дуба – а второй его и настигни! В дуб загнал, исхлестал, и в клетку свою (для пущего позора) запер.

А сам в преисподнюю подался – перед другими бесами хвалиться!

«А коли не верите – подите, посмотрите, как черти у сарая по земле когтями скребли и дуб пополам развалил!»

Маловеров не находилось.

Желающих впустую тратить собственное здоровье и рисковать конечностями, чтобы вернуть кузнецу сбежавшую нечистую силу тоже не нашлось.

Больше ради порядка, стражники обошли замок, лениво тыкая копьями в темные углы. На кладбище никто, конечно же, не заглянул: всем известно, что никакой дьявол по доброй воле у часовни прятаться не будет. Что он, совсем чокнутый?

На всякий случай окропили жилые покои святой водой и на том успокоились.

Пусть кузнец волнуется, раз такой непорядок в хозяйстве завел. Так ему, злыдню ехидному, и надо!

Некоторые, (на голову бойкие) так даже загордились чуток: в каких еще землях услышишь, что местный кузнец двух чертей дома держал, а они передрались, по лбу его треснули и удрали!

Не одну полную кружку первоклассного вина можно таким рассказом честно заработать…

Опять же уважение кругом. Особенно, если небрежно упомянешь, что помогал нечистую силу искать.

И даже застукали их, голубчиков, в старом овине. Но хитрые черти начали кидать в кюре прелую солому и, пользуясь суматохой выскочили через дыру в ветхой крыше…

Важные новости разлетаются быстрее перелетных птиц.

Уже вся Гиень знала, что графини де Монпеза¢ вот-вот покинут родные края и отправятся в дождливый Ренн.

Спеша засвидетельствовать свое почтение и пожелать счастливого путешествия, со всех концов небольшими группками опять потянулись гости.

Первыми, как обычно, нарисовались де Ришары, дю Пиллон и несколько ближних мелких дворян.

Впавшая, было, в тоску перед непонятным будущим мадам Изабелла несколько воспряла духом и небольшое общество принялось развлекать себя, чем возможно в такое жаркое время.

Из-за этой гостевой суматохи Жаккетта никак не могла попасть в склеп, где несчастный нубиец уже третьи сутки сидел на диете из засохших булок.

Вот и сегодня: вместо того, чтобы разбрестись по комнатам и спокойно подремать при закрытых окнах, общество решило предаться одному из самых прекрасных искусств – музицированию.

Расклад музыкантов вышел такой: мадам Изабелла играла через пень-колоду (что поделать, трудное детство), мадам Беатриса не отличалась ни слухом, ни голосом, шевалье дю Пиллон наизусть помнил только непристойные, разухабистые песенки, чета де Ришаров тоже особыми талантами в этой области не блистала, а уж о всех остальных гостях и вышеперечисленного сказать было нельзя!

Поэтому все они охотно остались слушателями, предоставив молодежи показывать свое умение.

Жанна села за столик, на котором стоял маленький, отделанный перламутром и слоновой костью клавикорд. Рене расположилась рядом, с лютней в руках. И девушки приятным дуэтом (в монастыре умели вбивать в будущих дам основы хороших манер) начали концерт.

Теплый, живой тембр клавикорда и серебристое звучание лютни хорошо гармонировали с небольшими, но красиво окрашенными голосами девушек, унося слушателей в романтические дали.

Пасторали[29] сменялись меланхоличными серенами[30] и грустными альбами[31]. Элегии перемежались балладами и сирвентами[32] прошлых веков, и все присутствующие млели от удовольствия.

Камеристки примостились позади гостей, около дверей, и тоже наслаждались пением.

Все, кроме Жаккетты. Она, сидя на низеньком табурете и изобразив полное внимание, пыталась думать.

С непривычки дело шло довольно туго, но Жаккетта не сдавалась. Поняв, что упрямая голова словами думать не хочет, она заставила себя рисовать в мозгу картинки возможных событий.

Думала же Жаккетта о том, куда девать нубийца и как его кормить.

Сначала возникла довольно интересная картина:

Абдулла сидит в конюшне и увлеченно жует овес и сено.

Но Жаккетта, изругав на все корки свою глупую голову, решительно ее стерла.

Вторая картина была пореалистичней:

Абдулла сидит в кладовой и жует аппетитный окорок. За продуктами к праздничному ужину входят тетушка Франсуаза, повара и управляющий…

Вторая картина Жаккетте тоже не понравилась.

Картина третья перенесла нубийца в их (Жаккетты и Аньес) комнату:

Абдулла сидит под Жаккеттиной кроватью и жует Жаккеттин же обед. Входит Аньес, заглядывает под кровать и падает замертво при виде сбежавшего от кузнеца дьявола. Жаккетта, плача, стоит над свежей могилой подруги…

Картина четвертая засунула несчастного нубийца в потайной ход под башней.

Жаккетта с корзинкой съестного тычется во все закоулки, напрочь забыв верную дорогу в тех лабиринтах, и, в конце концов, натыкается на истощенный, умерший от голода труп Абдуллы…

Бедная Жаккеттина голова так измучилась, выдавая различные ужасы, что стала трещать по все швам.

«Да ну его!» – отказалась от дальнейших раздумий Жаккетта, уставшая от видений. – «Пусть сидит в склепе, чай граф его не покусает! А молиться в часовне святой Агнессе я каждый день могу, когда время есть. Кто мне запретит?»

Медленно возвращаясь в реальный мир, она услышала последний куплет элегии Ричарда Львиное Сердце, который проникновенно пела Жанна:

– Вот-вот! – тихонько пробурчала Жаккетта, совсем забыв, где находится. – Друзей полна коробка, а поди монетку выпроси! Сидит, бедолага, и поет с горя. Холодный и голодный – только петь и остается…

Сидевшие впереди господа услышали ее резюме и чуть не покатились со смеху, смазав торжественный финал.

– И поэтому я решила, что двор герцога Франсуа мне подходит!

Жанна с Рене в наступающих сумерках гуляли по саду, рассказывая друг другу последние новости.

– Я сейчас хочу такое важное дело успеть! Представляешь, как будет красиво, если мои камеристки, лакей и кучер будут одеты в парадные платья моих цветов? – взахлеб рассказывала Жанна.

– Это будет великолепно! – охотно согласилась Рене. – Мало кто в наших местах может себе такое позволить. А какого фасона?

– Вот я уже несколько дней и думаю. Ну, лакею с кучером обыкновенный. Ми-парти не хочу. Говорят, при королевском дворе никто уже не носит, но это не важно. Главное – для камеристок подобрать. Я кое-что придумала: само платье темно-лазоревое, а камиза[34] под него тончайшего белого полотна. Лиф впереди шнурованный золоченым шнуром…

– А рукава какие?

Девушки даже остановились, обсуждая захватывающую тему.

– Наверное, разрезные вдоль. И удобно им будет, и красиво. Один большой разрез от плеча через локоть до кисти и по бокам от него в верхней части несколько маленьких, чтобы рубашка выглядывала. И тоже шнуром отделанные. Вот вырез горловины какой сделать?

– О! Сделай квадратный! Мы в Бордо ездили, для приданого тканей взять. Я там говорила с женой суконщика, а они недавно из Флоренции вернулись, так вот она говорит, что там все спереди поголовно носят квадратное декольте! Треугольных и в помине нет, только на спине и остались…

Сначала плавно-дугообразная бровь Жанны несколько приподнялась при упоминании Рене своего приданого (неужели и она рассчитывает выйти замуж в ближайшие пять лет?), но секунду спустя Жанна осознала всю важность сообщения.

– Что ты говоришь!!! Правда, квадратное? Я так и знала!.. А наши уцепились за свои треугольные, не отцепишь! Вот так всегда: все самое важное узнаю в последний момент! Приеду теперь в Ренн дура-дурой! Все платья с треугольными декольте!

Жанна в полном расстройстве опустилась на скамью.

– Да не расстраивайся ты так! Где Флоренция, а где Бретань? Там еще дольше, чем у нас, будут по старинке одеваться! Никто, наверное, о квадратных и не слышал, – утешала ее Рене. – Кое-что тебе Аньес прямо там перешьет, что-то закажешь – и все будет в порядке!..

Мимо них серой мышкой прошмыгнула Жаккетта, торопясь в склеп к голодному Абдулле.

– А ты куда?! – грозно остановила ее обозленная на весь мир Жанна.

Жаккетта замерла, нехотя развернулась, и изобразив подобие реверанса, сказала:

– Я иду в кладбищенскую часовню, госпожа Жанна! – предельно честно и правдиво глядя широко открытыми глазами в лицо своей хозяйки.

– А наша церковь тебя почему не устраивает? – нахмурилась та, чувствуя в словах служанки некий подвох.

– Так ведь там нету святой Агнессы?! – искренне удивилась Жаккетта.

– Как это нет? – вмешалась Рене.

– Да нету, и все! – возмущенная непонятливостью дам, Жаккетта насупилась, как бычок, и принялась объяснять:

– Тут, в часовне, она с барашком стоит на каменюке, а там нету. Я все обсмотрела – ни ее, ни барашка!

– В церкви все святые незримо присутствуют, даже если их статуй там нет! – попыталась объяснить Рене, но Жаккетта стояла на своем:

– Но тут-то она стоит. И барашек при ней! А там ее не видно, может она ушла куда по делам, или обедает?…

– Иди, куда шла! – рявкнула Жанна, схватившись за виски.

А когда обрадованная Жаккетта припустила по дорожке, Жанна, глядя ей вслед, простонала:

– Приеду к герцогскому двору в платье с немодным вырезом, да еще с этой неотесанной дурой в камеристках! Боже, за что мне это наказание?!

– Не говори так! – Рене сладко вспомнила, какой дивный «флорентийский каскад» был на ее голове в т о т день. – Зато руки золотые, а в паре с Аньес на нее никто и внимания не обратит. А почему она с узелком молиться пошла? Что она, барашка святой Агнессы кормит?

– Тогда уж нечистую силу кузнеца! – махнула рукой Жанна, поднимаясь со скамьи.

Она и не подозревала, как близко к истине была ее шутка.

Стоя у ограды кладбища, Жаккетта с тревогой ждала, что будет делать дальше госпожа Жанна. Убедившись, что девушки, метя шлейфами дорожку, удалились, она пошла в часовню и там хорошенько помолилась святой Агнессе, благодаря ее за отведение чуть не случившейся беды. Потом спустилась в склеп.

– Привет! – поздоровалась Жаккетта с нубийцем, завернутым, как в кокон, во все тот же многострадальный покров с гроба: от тесаных камней склепа тянуло холодный сыростью.

Стараниями хозяйственной Жаккетты мрачно – торжественный склеп превратился в довольно уютную холостяцкую берлогу на два спальных места, самое удобное из которых (по праву хозяина) занимал покойный граф.

– Здравствуй! Я тебя давно слышу. Ты был не один? – встревоженно спросил Абдулла.

Постепенно он смирился с навязанной ему ролью беглеца и начал питать слабенькую надежду на то, что эта странная девица с помощью девы Мариам, мамы пророка Исы, действительно сможет его спасти.

– Да, еле отвязалась. Госпожа Жанна с госпожой Рене по саду шастали. И охота им подолы о траву марать? Привязались, куда идешь, да зачем, еле отстали.

В склеп отдаленно донесся звук рога к вечерней трапезе.

– Не бойся, они ужинать пошли. На вот, лепешек поешь!

Изголодавшийся и давно сбросивший наетый на булках жирок Абдулла выпростал из нагромождения алых складок смуглую руку, пристроил на коленях миску и стопку лепешек, и с жадностью накинулся на еду.

– Ты потерпи чуток. Скоро отсюда уедем. Из Бретани-то тебя легче будет на корабль определить. Там о твоем бегстве не знают.

Жаккетта присела на ступеньки и, подперев щеку, смотрела на жующего нубийца.

– Никакой капитан меня не возьмет – золото нужен! – вздохнул Абдулла, выскребая последним кусочком лепешки остатки «гасконского масла». – А золото нет. Ах, сколько золото я имел дома… Много!

– Расскажи немного про себя, про свою страну… – попросила Жаккетта.

Абдулла мечтательно закрыл глаза и, покачивая головой из стороны в сторону, начал говорить:

– О!.. Мой страна так далеко… Так далеко… Вы говорите, я – нубиец… Это правда и неправда… Для вас – я нубиец, для себя – я шиллук. Давно, когда я быть маленький, по нашему стране тек Господин Река. Мы сажали овощи и пасли скот, имели золото, железо… О-о!.. Как хорошо!.. Потом… Потом был война… Мама-папа убили… Я, брат, сестра – много штука – продали… Я попал в дом моего Господина… Получил имя Абдулла… Научился верить в Аллаха… Был верный раб для Господина…

– А что за Господин?

Жаккетта уже привыкла к речи нубийца и легко ее понимала.

– Нельзя! Господин – это Господин! – благоговейно ответил Абдулла.

– Ладно. Нельзя, так нельзя. Мне с ним детей не крестить! – отмахнулась Жаккетта. – А у тебя семья есть? Жена, дети?

– Я не имей жена, дети. Я евнух. Мой семья – Господин! – открыл глаза Абдулла.

С таким словом Жаккетта еще никогда не сталкивалась.

– А что это евнух? – заинтересовалась она. – Навроде наших монахов, что ли?

– Детки не имей, с жена не спи: чик-чик копье для любовь отрезай! – объяснил нубиец. – Ваш папа, который в Рим живет, много такой мальчик имеет: большой хор. Поют тоненько… О-о!

– Ой! – поразилась Жаккетта. – Бедны-ы-ый!.. Плохо, небось, поди? А?

– Хорошо… – пожал алыми, в графских вензелях плечами Абдулла. – Привык давно, еще совсем мальчик был, когда сделай из меня евнух.

– Неужто совсем отрезали?! – допытывалась неугомонная Жаккетта. – Под самый корень?!

– Нет, все как у человека, только с женой спать не моги! – лаконично описал свое состояние Жаккетта.

– А домой, к своему народу ты не хочешь?

Жаккетте было так жалко нубийца, что она твердо решила принести ему в следующий раз что-нибудь особенно вкусненькое. Надо же, как человеку не повезло: и родителей в войну убили, и женщин любить не может, и в плен попал, чуть мечом пополам не распластали, да и дальше неизвестно что будет. Вот беда-то!

– Мой народ после тот война ушел совсем другой место. Я не знаю куда. Теперь я чужой!

Абдулла поплотней закутался в нагробный покров и зевнул.

– Ты иди. Пора!

– Господи, времени-то сколько прошло? – опомнилась Жаккетта и вскочила. – Ладно, завтра попытаюсь придти. Спи, Абдулла!

Мало-помалу отъезд становился все ближе.

Главной фигурой в замке стал мессир Ламори: мадам Изабелла категорически отказывалась трогаться с места, пока домашний астролог не сообщит наиболее благоприятную дату для начала путешествия.

Мессир Марчелло, не споря, прихватил Жаккетту (как он объяснил «для варки нужных ингредиентов метафизической композиции анализа небесных сфер и светил» – все рты так и раскрыли) и заперся с ней на трое суток в своей башне, оставив дамские головы на произвол судьбы.

Но, несмотря на ропот плохо причесанных неумелыми камеристками дам, мадам Изабелла была тверда, как гранит и готова была грудью лечь на порог, но не дать оторвать мастера от наиглавнейшего дела!

Три дня и две ночи у астролога и Жаккетты ушли, естественно, на пылкую любовь.

Мессир Марчелло развернул во всю ширь свой неукротимый итальянский темперамент и проявлял такие чудеса нежности, изобретательности и фантазии, что Жаккетта только диву давалась, открывая все новые нюансы возможностей приятного времяпровождения с противоположным полом. Наверное, в башне не осталось местечка, где бы мессир Марчелло не любил Жаккетту.

В перерывах они подкрепляли силы изысканными яствами с графского стола и итальянец смешил Жаккетту, рассказывая ей разные байки из жизни во Флоренции, Генуе, Падуе и других городах своей родины.

На исходе третьего вечера мессир Ламори нехотя оторвался от Жаккетты, и, сварганив в камине какую-то адскую смесь из трав и вина, полез в толстенный пыльный манускрипт.

Прочитав пару страниц, итальянец захлопнул том, зажал под мышкой, другой рукой обнял Жаккетту за талию и со словами:

– Давай-ка, малышка, поглядим на звезды! – направился в такой теплой компании на смотровую площадку башни.

Но к жуткому разочарованию мессира Ламори, именно в эту роковую ночь небо затянулось тучками.

Жаккетта чуть хмыкнула, вспомнив, какие яркие звезды были вчера и позавчера, когда она, совершенно обнаженная, лежала на спине в объятиях астролога и наблюдала, как покачивается Млечный Путь.

– Да… – почесал в затылке мессир Марчелло. – Надо было тебя вчера сверху пристроить. – Может быть, что и разглядел бы… Не учел! Ну ладно, так напишу!

Прежним манером он спустился обратно, держа одной рукой книгу, другой Жаккетту.

– Свари, Cara mia, что нибудь поесть… – попросил мессир Марчелло, нехотя водружая себя за стол. – Черт, голова трещит, сил нет! Принеси – ка вон тот платок…

Туго повязав больную голову, астролог на секунду задумался…

– Поскольку Солнце, находясь под влиянием Юпитера, проходя меж рогов Козерога, попадает в левую чашу Весов, это указывает на наступление периода, благоприятного для… – начал он бойко строчить заказанный гороскоп. – Cara mia, так госпожа Жанна за мужем в Бретань собралась?

– Да, там она найдет себе равного, – подтвердила Жаккетта, колдуя над горшком с похлебкой, куда она сложила все, что смогла найти после их трехдневной осады: кусочек копченой свининой грудинки, четыре морковки, пару луковиц, репку, несколько горстей фасоли.

Похлебка уже начала закипать, распространяя сытный аромат, а Жаккетта принялась лущить в подол гороховые стручки, намереваясь закинуть в варево и зеленый горошек, чтобы уж ничего не пропало зря.

Мессир Марчелло втянул крупным носом запах и одобрительно заметил:

– Вкусно пахнет! А госпожа Изабелла как?

– Чего ей в какую-то Бретань рваться, не она ведь девица на выданье! Да, тем более от нового дружка… – простодушно раскрыла сердечные тайны графини Жаккетта.

– Ага, теперь понятно…

Мессир Марчелло бросил перо на стол, нимало не обращая внимания на то, что чернила капают на скатерть, и принялся рассуждать вслух.

– Госпожа Жанна обладает столь твердым характером, что даже если все светила ополчатся против нее, мужа она себе отвоюет. На месте бретонцев я не стал бы испытывать судьбу и ввергать герцогство в пучину бедствий, а быстренько сосватал бы ей подходящего супруга… А что касается госпожи Изабеллы – если уж она ехать не хочет, никакой самый благоприятный в астрологическом плане день не убережет ее от несчастий и разочарований. Поэтому выехать можно в любое время… А ты, малышка, когда хочешь?

Жаккетта с ответом не торопилась. Она прикинула и так и этак, вспомнила, что надо будет как-то прятать в обозе Абдуллу и, ссыпая из подола горох в булькающую похлебку, сказала:

– По мне, так лучше где-то в новолуние или сразу после него.

– Cara mia! Да ты прирожденный астролог! – воскликнул довольный итальянец. – Эти дни можно прекрасно обосновать и я уже вижу, какая славная речь получается! Иди ко мне! С этими дурацкими расчетами я уже два часа не испытывал дивного чувства блаженства, лаская тебя! Сейчас мы наверстаем чуть было не упущенное навсегда время любви, а потом отдадим должное твоему аппетитному супу!

– … Двигаться в путь следует в первый день нового лунного месяца, ибо как тоненький серп превращается в полную луну, так и хрупкие замыслы и мечты с каждым днем наливаются силой и обретают плоть творения. Рожденным под знаком Кентавра этот день сулит исполнение всех их надежд и чаяний, если они не убоятся временных преград и смело будут их преодолевать, и если Юпитер не вступит в тень Водолея. Родившимся под знаком Скорпиона он сулит долгое путешествие со многими встречами. Но родившимся под знаком Девы еще до Рождества надлежит вернуться под отчую крышу, иначе звезды лишат их своего благорасположения! – с пафосом закончил свой доклад великолепный, хоть и невыспавшийся мессир Ламори.

Заказчики были в полном восторге.

Жанна поняла, что звезды ей помогают, мадам Изабелла – что надо как можно скорей вернуться домой, шевалье дю Пиллон – что разлука с дамой сердца будет не очень долгой. Мадам Изабелла принялась гадать, кого же из знакомых она увидит в Ренне, а остальные просто наслаждались красивой и ученой речью астролога. Успех гороскопа был налицо.

До отъезда остались считанные дни…

Хотя путешествовать с удобствами любят все, в силу ряда причин не всем это удается.

Мессир Ламори был редким исключением, поэтому ему удалось выторговать для себя и своего имущества целую половину громадного, громоздкого рыдвана, вторую часть которого занимали сундуки и кофры с гардеробами и туалетными принадлежностями графинь.

Это сошло ему с рук потому, что мадам Изабелла брала с собой не только камеристок, повара, лакеев – в общем, целый штат обслуги, но и личного куафера и астролога, намереваясь ни на секунду не выпадать из-под благосклонного расположения светил. Так что мессир Марчелло мог ставить условия.

Упаковывать повозку пришлось Жаккетте: никого другого итальянец и близко бы не подпустил к своим склянкам, книгам и коробкам. (Да и никто не рвался таскать чародейские штучки: себе дороже!)

Жаккетте пришлось выполнить двойную работу.

Сначала они с Аньес наилучшим образом размещали сундуки с платьями мадам Изабеллы и Жанны. Размещали так, чтобы даже в дороге можно было сменить туалет согласно желаниям графинь. Они начали после полудня и провозились с этим трудным делом почти до вечера. Изредка подбегала посмотреть, как идет дело, Маргарита, остальные камеристки в покоях упаковывали все, что бралось в дорогу, и тоже почти не отдыхали.

Наконец все уложили и счастливая Аньес отправилась собирать собственные пожитки. А повозку вместе с Жаккеттой откатили к башне итальянца.

В гордом одиночестве она принялась вносить и складывать в задней половине экипажа бесчисленное количество мешков, коробок и коробочек с атрибутами как причесочного, так и астрологического дела.

Сам мессир Ламори был затребован в господские покои, дабы после вечернего прощального пира развлечь благородное общество ученой беседой о роли светил на судьбу человека. А после беседы (в частном порядке) просветить мадам Беатрису в вопросе, чем отличается любовь астролога от любви куафера.

Жаккетту это очень устраивало – теперь она могла без помех осуществить свой план.

…На безлунном небе поблескивали только крохотные звездочки, когда две темные фигуры в плащах неторопливо прошли к повозке…

Утренняя месса была короткой. Большую часть в ней занимало напутствие путешествующим.

Сразу же после мессы большой караван экипажей покинул цитадель рода де Монпеза¢.

В ту минуту, когда окованные задние колеса последнего экипажа с грохотом съехали с подвесного моста, гордо реющий над донжоном флажок с единорогом упал, возвещая, что сеньора (а в данном случае, сеньоры) нет в замке.

Караван получился очень впечатляющим.

Первым ехал неуклюжий, но вместительный дормез, запряженный шестеркой лошадей, не отличавшийся особой красотой, но достаточно комфортный. Его короб был, как колыбель, подвешен к шасси и не боялся мелких дорожных выбоин.

В дормезе находился салон благородных дам. Проводить графинь, благо это было по дороге к родным поместьям, собрались и дю Пиллон, и тетушка Аделаида, и семейство де Ришар, и господин д’Онэ. Всем им хватило места с удобством разместиться в экипаже.

Следом ехала повозка с кухонными припасами и утварью. В ней же сидели слуги, чтобы по первому требованию примчаться к господскому дормезу, тем более, скорость обоза была такова, что быстро идущий человек мог вполне его обогнать. Как и у остальных хозяйственных колымаг, кузов повозки был поставлен прямо на оси, так что сидевших в ней славно потряхивало.

За ней катила фура с бочками лучшего вина.

За вином, четвертой по счету, была повозка с платьями графинь, принадлежностями куаферного и звездочетского ремесла, итальянцем, Жаккеттой, и потайным пассажиром Абдуллой.

А за ними следовали прогулочная карета из приданого Жанны, экипаж баронессы и дорожные колымаги гостей.

Солидную процессию охранял хорошо вооруженный копьями и арбалетами отряд под предводительством Большого Пьера, способный дать отпор любому посягательству на жизнь и имущество путешествующих дам.

…Когда Жанна в окошечко дормеза увидела, как постепенно уменьшаются башни и крыши замка, у нее защемило, затосковало сердце, постылой и враждебной стала далекая дождливая Бретань. Захотелось никуда не ехать, а остаться дома, выйти замуж за этого дурака и сердцееда де Риберака и жить как все, размеренной, скучной жизнью…

Но только замок исчез за поворотом, сердце тут же забыло прежнюю печаль и устремилось к будущим блестящим высотам.

В каждой повозке зарождалась своя дорожная атмосфера.

В дормезе, в продолжение вчерашнего разговора, мессир Марчелло развлекал общество беседой о магических науках.

– Существует великое множество наук, или, точнее сказать, искусств, позволяющих так или иначе пронзать взором толще времени! – рассуждал он, подкрепляя свои слова энергичными жестами.

– Таковы, к примеру, онирократия – искусство толкования сновидений; хиромантия – искусство предсказывания характера и судьбы по ладони; физиогномия – искусство делать то же самое по голове и лицу. Помимо этих больших искусств есть множество более мелких: гадание на картах, искание кладов и воды с помощью магического прута, угадывание вора и места украденных вещей бобами… Но королевой этого царства является астрология!

– И все они отдают ересью и очень близко стоят к дьявольским козням! – поджала тонкие губы тетушка Аделаида, разобиженная тем, что в прошлый приезд маг не нашел времени, чтобы в долг составить для нее гороскоп.

– Что Вы, госпожа Аделаида! – замахал руками итальянец. – Конечно, нельзя отрицать, что существуют колдовские науки, напрямую связанные с дьяволом и всяческой нечистью, несущие людям зло – но то черная магия. А все те искусства, которые я назвал, причисляют к белым, ведь даже отцы церкви советуются с астрологами, а самые знаменитые толкователи снов – библейские патриархи Иосиф и Даниил!

Библейских патриархов и отцов церкви тетушке Аделаиде крыть было нечем, и она замолкла, недобро поблескивая острыми глазками из своего кресла, как крыса из норки.

– А откуда появилась астрология? – поинтересовалась мадам Изабелла.

– О! – Астрология родилась в незапамятные времена. На равнинах Халдеи ее тайнами владели маги-звездочеты, которые потом принесли свои знания в Египет. Из Египта астрология попала в Древний Рим, где завоевала умы и сердца просвященных людей. Тогда это было искусство для немногих избранных, отмеченных печатью Божией, чтобы постигнуть его азы, нужно было отдать много лет усердным занятиям и только самые высокомудрые мужи достигали заветных высот. Ими-то, в сочувствие и помощь нам, грешным, были составлены звездные таблицы, благодаря которым из этого таинственного источника смогли испить знаний и простые смертные, как Ваш покорный слуга!

– А-а!.. Все это ерунда! Россказни для ублажения женских особ! – отрезал скептик и прагматик господин д’Онэ. – Господь наделил человека свободной душой, и я чихаю, потому что мне так хочется, а не потому, что этот Ваш Козерог пощекотал рогами Деву!

Дамы прыснули от такого приземленного истолкования загадочной науки, а мессир Ламори, нимало не смущаясь, отпарировал:

– Но и отрицать влияния звезд на судьбы людей нельзя. Учеными мужами давно доказано, что важнейшие события, кои случились со дня сотворения мира, произошли благодаря особому положению светил в тот момент. Смешно не верить, что соединение Сатурна и Юпитера в созвездии Тельца, которое происходить раз в девятьсот шестьдесят лет, сопровождается величайшими событиями. Ведь именно в эти года родились Моисей, Александр Македонский и Магомет. А не произойди соединение Марса с Меркурием в созвездии Рыб, не случился бы и Великий Потоп!

– Ах, мессир Ламори! – кокетливо заметила баронесса. – Почему же Вы, человек, наделенный столь глубокими знаниями и умениями, прозябаете на берегу Атлантики, не ища положения, которое, конечно же, больше соответствует Вашим достоинствам!

Мадам Изабелла нахмурилась: мало того, что эта хитрая бестия Беатриса крутит шашни с её итальянцем, отрывая его от важных дел, так она его еще и переманить вздумала! «ПРОЗЯБАЕТ»! Надо же ляпнуть такое! Ну змея-я-а!!!

Мессир Марчелло секунду помолчал, а потом задумчиво сказал:

– Еще в ранней молодости я узнал о поучительнейшей истории моего земляка Чекко из Асколи, и этот рассказ, запав в мою юную душу, уберег меня от многих жизненных невзгод. Если благородное общество позволит, я поведаю эту историю…

– Конечно, конечно! – раздалось со всех сторон.

– Дело было так. Будучи еще совсем молодым человеком Чекко достиг таких высот знания, что приобрел славу первого астролога своего времени. Но ему было мало… Гордыня заполонила его сердце, и он захотел, чтобы мир признал его не больше и не меньше, как величайшим астрологом со времен Птолемея. Знатнейшие мужи удостоили его своим расположением. Он сделался придворным астрологом Карла Калабрийского, сына неаполитанского короля. Но не ценя великих милостей, которые ему оказывали сильные мира сего, Чекко был надменен, самонадеян и насмешлив до крайности. Конечно же, с такими талантами он не долго продержался при дворе. После ухода с должности придворного астролога, Чекко перебрался в Болонью, где решил удивить ученый мир, и написал толкования на знаменитую книгу «Сфера» маэстро Сакрабоско. В своих «Толкованиях» он осмелился утверждать, что с помощью чар при нужном сочетании светил можно заставить злых духов совершать чудеса. Сим постулатом очень заинтересовалась святая инквизиция и привлекла автора к суду. Чекко отделался легким испугом: его заставили отречься от всех заблуждений и выдать астрологические книги. Но вместо того, чтобы опомниться и жить спокойно, а, главное, тихо, он покидает Болонью, перебирается во Флоренцию (которой тогда правил его давний покровитель Карл Калабрийский) и, как ни в чем не бывало, принимается за старое. Когда войска Людовика Баварского вошли в Италию, Чекко предсказал, что Людовик займет Рим и будет там коронован. Не надо быть провидцем, чтобы понять, что без последствий такое заявление не останется. Флорентийская инквизиция арестовала Чекко, пытала. Его судили и сожгли.

– Коли уж он был таким великим звездочетом, что же он по звездам не узнал свою судьбу? – хмыкнул господи д’Онэ.

– Увы… Незнание собственной судьбы – удел всех астрологов… – вздохнул мессир Марчелло. – И именно поэтому я в большей степени полагаюсь на куаферское ремесло, нежели чем на астрологию. И предпочитаю украшать прелестные головки наших дам, находясь под щедрым, теплым, заботливым крылом моей благородной патронессы госпожи Изабеллы. И не хочу иной участи!

Встрепенувшаяся графиня победно посмотрела на баронессу и, лучась довольством, предложила устроить прощальный пикник.

Во второй повозке центром компании стала Аньес – непревзойденная рассказчица страшных историй про нечистую силу и прочие чудеса.

При полном внимании затаивших дыхание слушателей Аньес рассказывала:

– Поспорили как-то в одном монастыре два монаха. Вконец разругались и разошлись в разные стороны. Один монах пошел в лес. Идет себе, идет… Вдруг видит странного человека. Борода черная, лицо неприятное, глазами так и зыркает. И платье у него, значит, до полу. Но монах растроенный был и всего этого не заметил. «Куда идешь?» – спросил он. Человек сказал, что он упал с лошади и теперь, значит, ищет ее. Пошли они дальше вместе. Идут – а на пути река. Монах решил разуться, чтобы перебрести реку, но странный человек сказал: «Не надо, я перенесу тебя!» Монах-то был доверчивый и, значит, залез ему на спину. Человек вошел в воду. А чтоб одежду не замочить, полы приподнял… Монах сидит себе на спине у незнакомца и ничего плохого не думает. Посмотрел вниз – а у того человека вместо ног копыта козлиные! (Слушатели ахнули) Монах, значит, сильно испугался… Схватился за крест и давай читать молитву. Дьявол услышал святые слова и забрыкался, словно необъезженный конь. Скинул монаха в воду и поскакал прочь! А по пути он повалил громадный дуб, так что все ветки на нем переломались!.. – Аньес немного перевела дух.

– А однажды один человек пошел по делам в соседнюю деревню. По пути он, значит, встретил всадника. «Давай подвезу!» – говорит. Человек с радостью забрался позади всадника на коня. Но только он, значит, ухватился, за всадника, тот исчез совсем! А конь заржал, взвился в воздух и полетел, как птица! Человек давай кричать от страха не своим голосом, а конь под ним поднялся выше деревьев и сбросил седока на землю! Человек так расшибся, что только проходившие день спустя люди и спасли его: на носилках домой унесли!

В третьей повозке булькало вино в бочках.

В четвертой Жаккетта кормила Абдуллу, пользуясь отсутствием мессира Марчелло.

Медленно крутились большие, в пять ободов окованные колеса. Легкий ветерок колыхал парусиновую крышу…

Покончив с едой, Жаккетта вытащила из поясного кошелька тщательно завернутую в кусочек кожи рубиновую шпильку баронессы, которую она заблаговременно изъяла перед поездкой из тайничка.

– Посмотри, Абдулла! Может этой штуки хватит, чтобы тебя взяли на корабль? – передала она шпильку нубийцу.

Благодаря парусиновой крыше даже в застенке Абдуллы было достаточно света. Нубиец развернул кожу и долго рассматривал изящную безделушку.

– Пожалуй, хватить… Рубин хороший… Где ты взять? Украсть? Вдруг тебя поймать? – отозвался он.

– Да нет, Абдулла. Это одна дама оставила, которая к мессиру Марчелло таскается. Их у ней целая пригоршня, про эту она и забыла давно.

– У потаскуха не может быть такой дорогой вещь. Она тоже украсть! – убежденно сообщил Абдулла.

– Да нет, ты меня не понял! Она богатая и знатная, просто спит с мессиром! – уточнила Жаккетта.

– Значит, он потаскуха? Шпилька у женщина за любовь берет? – не унимался Абдулла.

– Да нет! – вконец запуталась Жаккетта. – Никто не потаскуха, просто баронесса потеряла эту шпильку в башне, а я нашла, а она думает, что потеряла в пруду. Ту меня совсем уморил! Скажи лучше, как ты в плен попал.

– Я плыть по делу для Господин на корабль… Нападать пират. Я сражаться. Он накинуть сеть – я добыча. Продать другой пират. Тот пират привезти в Марсель. В Марсель рыцарь из отсюда узнать: я – нубиец. Купить. Я думать – я будет слуга. Рыцарь посадить я в клетка на убой. Странно… Глупо убивать дорогой раб… Зачем?…

– Меч в тебе закалить. Вишь, только нубийцы для этого дела подходят, да свиньи! – просвятила его Жаккетта. – Слышишь, вроде останавливаемся?… Сиди тихо, я побегу, узнаю.

На второй день гости оставили караван и разъехались по своим усадьбам.

Мстительная мадам Изабелла, до глубины души оскорбленная попыткой подруги переманить мессира Ламори, твердо решила всеми силами препятствовать их свиданиям, чтобы пресечь повторные попытки увода, и заказала мастеру составить свой гороскоп ближайших трех месяцев с подробными указаниями, какие платья и драгоценности в какой день надевать.

Итальянца это вполне устраивало: помимо значительной материальной выгоды, сопутствующей этому заказу, были и другие причины. Он и сам не хотел всю дорогу бесплодно созерцать прелести дам, не имея возможности поразвлечься, а предпочитал с комфортом ехать в своей половине повозки, попивая винцо и общаясь с Жаккеттой.

Предоставленная самой себе, баронесса, скуки ради, решила сделать исторический экскурс в недавнее прошлое Франции и опытной рукой сорвать все покровы с грязных делишек королевской семьи.

Теперь из колыхающегося дормеза с утра до вечера раздавался резкий голос госпожи Беатрисы:

– …И что самое интересное, они этого даже не скрывают. Вселенская Паутина прилюдно заявлял, что его бабка была первой потаскушкой королевства, и он не знает имени своего деда! Каково?! Хотя, это чистая правда!.. Вы и эту историю не знаете? Нет?! Ну, ничего! Я вам расскажу подлинные события, без тени вымысла:

Когда Карла VI женили на Изабелле Баварской, королевская чета очень недолго жила в относительном согласии, плодя наследников короны. Молодая королева достаточно быстро показала свой нрав и свой характер, так что за ней намертво закрепилось имя Изабо. Прямой намек на то, что только настоящие дамы имеют право носить полное имя, а не какие-то там подстилки, будь они хоть королевской крови… Изабо быстренько закрутила амурные истории со многими людьми своего двора, не обойдя вниманием и младшего брата короля, красавца Луи Орлеанского.

Уж на что Карл был дурак, но и он заметил, какие рога у него наросли! Он приказал сбить с королевской колыбели свой герб и отселился с какой-то служаночкой подальше от гулящей жены. Так что Карл VII родился под черно-белыми ромбами герба баварского дома, королевских лилий там и в помине не было!

Одни говорят, что его отцом был Луи Орлеанский. И это было бы неплохо, все-таки королевская кровь. Но другие (довольно здраво) замечают, что Изабо, наверное, и сама не знала, кто же из любовников отец ее ребенка. Ведь тогда, в Блуа в двадцатом году, она открыто признала Карла незаконнорожденным, но отца его так и не назвала. А это, согласитесь, говорит о многом. Ну, если говорить о предполагаемом прадеде нынешнего короля, Луи Орлеанском, то этот вообще отличался темпераментом жеребца и изрядной долей бесстыдства. Это надо же додуматься, отдать своего бастарда на воспитание собственной жене! Ну, вы понимаете, что я говорю о красавчике Дюнуа…

Мадам Изабелла в такт рассказу и колыханиям дормеза кивала головой, охотно слушая разоблачения баронессы, и радуясь, что подложила ей хорошую свинью.

Жанна краем уха цепко выхватывала нужные ей факты, пропуская едкие комментарии мадам Беатрисы, и параллельно размышляла, в каком платье совершить первый выход.

Во второй повозке неутомимая Аньес продолжала вчерашнюю эпопею:

– Один человек из Риберака приехал в Бордо к своей родне погостить. И вот как-то ночью сидит он у окна и слышит, что кто-то зовет на помощь. Он, значит, кинулся туда и видит: какого-то юношу волочет страшная, вся косматая образина! Человек схватил юношу и, значит, стал тянуть в свою сторону. А на улице темно, только луна светит, и нет кроме них никого… Образина была жутко сильная и почти затянула их в полуразрушенный дом, темный совсем. Человек перепугался до смерти, и давай громко молитвы творить! Косматое чудовище как завоет – и исчезло! А парень, которого он спас, рассказал, что он плохо относился к своим родителям, а сегодня так им нагрубил, что они выгнали его из дома. Только он очутился на улице, как эта тварь накинулась на него и потащила куда-то, наверняка в преисподнюю! А в одной деревне жила девушка…

В третьей повозке булькало вино.

В четвертой мессир Марчелло учил Жаккетту играть в карты и хохотал над ее ошибками. Жаккетта уже проиграла Африку, французскую корону, право на торговлю в городе Марселе, три горшка супа, пять поцелуев и глиняную кружку.

Абдулла в своем узилище меланхолично грыз морковку.

Через несколько дней дорожный быт вошел в колею и стал более-менее привычным.

Из дормеза неслось:

– И именно с того момента обострилась вражда между королевской семьей и Орлеанской ветвью Валуа. Законным претендентом на корону должен был стать Карл Орлеанский, сын Луи, а никак не бастард Изабо Баварской! О! Это понимали все заинтересованные стороны. И тут страшную глупость совершила Англия. Англичане решили как можно дольше задерживать на своем сыром острове герцога Орлеанского, чтобы у французов не возникало соблазна объединиться вокруг законного наследника трона.

Карл сидел пленником в Лондоне, писал с горя баллады и серены, а партия дофина не дремала. Заправляла всем его теща, Иоланта Анжуйская, которой мало было своих четырех корон. Она спала и видела свою дочь на французском престоле. Но тут, дорогие мои, дело (как ни странно) осложнил сам дофин. К его чести, надо сказать, он страшно терзался тайнами своего происхождения и не чувствовал за собой морального права быть королем. А кто мог разрешить эту дилемму? Только Господь Бог.

И вот, будто по заказу, нарисовалась посланница Божия, некая Дева Жанна… Крестьяночка из забытой богом деревни. Но облеченная Господом высокой миссией спасти несчастную Францию от англичан и дать ей, Франции, короля в лице дофина. С чем она, Жанна, блистательно справилась, пройдя с шайкой своих головорезов почти половину страны.

Ну, подумайте сами, мои дорогие, – баронесса на секунду замолкла, выбирая образ поубедительней.

– Если, к примеру, вдруг ваша Жаккетта станет ясновидящей, сможет ли она тут же надеть латы и взобраться на боевого коня?! Никогда! Даже если Господь будет вещать ее устами, ни знатной дамой, ни рыцарем женского пола она от этого не сделается! И рядиться, как эта Орлеанская Дева, в капюшоны с золотыми лилиями, доспехи за сто турских ливров и прочие роскошества ей и в голову не придет! Только наивные простаки верят в сказочку про нежданную – негаданную Спасительницу, которую ловко состряпала королевская фамилия.

Орлеанская Дева никто иная, как родная сестра Карла VII и самая младшая дочь Изабо Баварской и Луи Орлеанского! – баронесса с торжеством хлопнула веером по ручке кресла.

На этом месте у дам от изумления открылись рты.

– Да, да, дорогие мои! Обстановка вокруг их скандальной связи тогда настолько накалилась, что даже эта бесстыжая бестия не рискнула оставить новорожденную во дворце, как предыдущих детей. Объявили, что родился мертвый мальчик, его назвали не то Филлиппом, не то Генрихом и быстренько захоронили. А девочку отдали на воспитание мелким дворянам д» Аркам, которые изо всех сил выслуживались перед дворцом, надеясь, что королева посодействует возвращению их герба. За что их его лишили, не помню уже деталей… Так вот, спасти младшенькую дочь Изабо удалось, но вот любовника она не уберегла. Говорят, именно после того свидания, когда они отмечали удачное пристройство малютки, Луи, возвращаясь домой, неожиданно напоролся на чей-то загадочный кинжал. Очевидно, это был привет жене от короля!

И вот эта девчонка лет с тринадцати стала слышать разные голоса. Это вообще в Баварской линии не редкость. То один помешанный, то другой… Да и как не крути, а король-то, брат Луи и супруг Изабо, был дурак!..

И когда Изабо отпихнула сыночка от трона, в чьей-то умной голове зародилась гениальная мысль о Деве-Спасительнице. Исподволь внушить Жанне ее задачу было, наверное, не так уж трудно. Эти святые и ясновидящие просты, как дети! Тут же прокатилось пророчество, что, мол, Женщина погубила Францию, а Дева ее спасет! Жанна окончательно уверилась в своей святой миссии. А как только она объявила о себе, как о Деве, ее с такой скоростью доставили к дофину, что просто диву даешься! И она вела с окружением дофина так, будто он один ей ровня, а все остальные чуть ли не сервы…

Во второй повозке Аньес покончила с историями типа «Жил один человек…» и переключилась на истории о таинственных сокровищах и загадочных кладах:

– Давным-давно, где-то в горах между Индией и Персией жил великий индийский колдун, вроде нашего итальянца, только куда могущественней. Он наколдовал себе целую кучу золота, алмазов, изумрудов, рубинов, жемчуга, и серебра. И спрятал все это в неприступный горный замок. Охранять же сокровище поставил страшных демонов – ну, ихних дьяволов. Король той страны захотел завладеть этими сокровищами и, значит, послал туда войска. Но демоны посбрасывали их в пропасть. Тогда персидский король позвал своих магов-чародеев. Они пытались победить демонов и выгнать их из замка, но ничего у них не вышло. Тогда король позвал хитрых еврейских колдунов. Те, значит, целую неделю читали свои заклятья, но бесы только посмеялись над ними и закидали грязью и, м-м-м, навозом… С горя король вспомнил, что в его стране живут и добрые католики. И попросил тамошнего епископа отогнать демонов. Святой отец согласился и, не взяв никакой помощи, один, значит, пошел в горы. Там, у заколдованного замка, он отслужил мессу, и испуганные демоны с визгом убежали в чистилище. А король завладел замком и всей этой горой сокровищ!..

В третьей повозке булькало вино.

В четвертой Жаккетта и мессир Марчелло упоенно целовались, лежа на пушистом ковре, всю дорогу исполнявшем роль постели.

Абдулла, скорчившись червячком, мирно спал, видя во сне своего Господина.

Бретань становилась все ближе.

Карета баронессы де Шатонуар неспешно катилась по улочкам Ренна.

Со дня приезда в Бретань пошли третьи сутки. Дамы направлялись с визитом к могущественной фаворитке Франсуа II – и это благодаря усилиям мадам Беатрисы. Весь вчерашний день она пропадала в городе и в дворцовом замке и вернулась поздно ночью, переполненная боевым духом, впечатлениями и новостями.

Сейчас она возбужденно, насколько это позволяли приличия, рассказывала:

– Ах, милые дамы, за что я так люблю жизнь при дворе – все так и кипит, так и меняется! Пока мы с вами безмятежно нежились под солнцем нашей Гиени, тут та-а-акое произошло! Луи Орлеанский заключил союз с герцогом Бретонским. Теперь у нас коалиция!

Жанну несколько удивило слово «нас». Создавалось впечатление, что мадам Беатриса была чуть ли не главным участником заговора.

– Принц пытался похитить короля! – продолжала мадам Беатриса. – Вырвать несчастного юношу из цепких лап мадам де Боже и открыть ему глаза на злодейства сестрицы. Но, к сожалению, мерзавка хитра, как сто чертей!

Мадам Изабелла испуганно перекрестилась.

– Она вместе с королем покинула Амбуаз и увезла его в Монтаржи: знает, стерва, что оттуда их не выкурить!

Жанна ехидно подумала, что мадам Беатриса, как говорящий дрозд, дословно повторяет разглагольствования какого-нибудь лихого вояки.

– Луи решил приструнить, наконец, эту заносчивую особу и написал послание парламенту, где изложил все ее грязные делишки. О-ла-ла! Там было все: и то, что эта бестия нарушает решения Генеральных Штатов, одаривает любимчиков пенсиями и транжирит королевскую казну, как хочет, – а для удовлетворения своих непомерных запросов повышает налоги, заставляя страдать наш бедный народ!

В этом месте в голосе мадам Беатрисы прозвучала искренняя озабоченность страданиями несчастного народа.

– Она даже велела страже в Амбуазе присягнуть ей на верность! Каково? Ей! Будто она уже королева! Я вам прямо скажу, мои дорогие, это тирания! Да, да! Бедный король!.. Но вы же знаете наш трусливый парламент – он и пальцем не пошевелит, чтобы защитить закон, порядок и юного короля! Вся Франция стонет от тирании четы де Боже, а эти люди, ничтожные люди, отписывают принцу: «Постарайтесь, мол, уберечь Французское королевство от расколов и не нарушайте мира в обществе.» Это принц, что ли, его нарушает? Если бы эта семейка де Боже не цеплялась так за короля, никаких волнений, расколов и в помине бы не было. Все, чего добивается благородный Луи – это соблюдение его законных прав, назначения главой Регентскогот Совета – и тогда во Франции воцариться мир, покой и закон! В общем, мои дорогие, сейчас у нас война с регентшей. Вот-вот подъедет сам Луи, он собирает армию. Говорят, Максимилиан Австрийский тоже будет на нашей стороне. И Англия, возможно, поможет. В покоях герцога ни о чем другом и не говорят: война, война, кругом война! Все настроены очень решительно, у всех куча дел. Мне с громадными трудностями удалось добиться сегодняшней аудиенции у Антуанетты де Меньле!

– Дорогая, но, может, лучше было сначала представиться мадам де Фуа? – робко спросила госпожа Изабелла, растерявшаяся от обилия новостей и почувствовавшая себя не в своей тарелке.

– Ах, Изабелла, не будь настолько наивной! – раздраженно отмахнулась мадам Беатриса. – Ну, кто такая Маргарита де Фуа? Всего лишь жена Франсуа II, мать его дочерей, Анны и Изабеллы. Ничтожество…

– А Антуанетта? – спросила Жанна.

– О! Антуанетта – душа и сердце герцога. Её появление в Бретани, кстати, довольно интересно. Она была фавориткой Карла VII после смерти Агнессы, а когда король скончался, Антуанетта была вынуждена покинуть Францию, чтобы избежать притеснений со стороны нового короля: Вселенская Паутина терпеть не мог любовниц своего отца. Да и они его тоже. Правда, некоторые говорят, что Людовик сам послал красавицу в Ренн в качестве шпионки и поручил ей завоевать сердце герцога. Но с другой стороны, когда Франсуа сильно нуждался в деньгах, Антуанетта продала свои драгоценности, чтобы помочь ему. Поручения поручениями, но, чтобы добровольно расстаться с собственными украшениями, нужна серьезная причина или серьезное чувство… В общем, если мы хотим видеть Жанну в числе фрейлин наследницы Бретонского герцогства, герцогини Анны, то надо просить госпожу де Меньле. Я с ней, слава Богу, в неплохих отношениях!

Может баронесса де Шатонуар и была в хороших с фавориткой герцога Бретонского, но на то, что мадам Антуанеттта как-то об этом не догадывалась, указывал такой красноречивый факт, что дам заставили довольно долго томиться в приемной.

Госпожа де Меньле не спешила увидеть заезжих провинциалок.

Скрашивая затянувшееся ожидание, мадам Беатриса, в продолжение своих дорожных рассказов, решила для полноты картины поведать и о гадостях из биографии Луи Орлеанского, главы новоиспеченной коалиции.

Глядя на дверь, ведущую в комнаты госпожи де Меньле, она трагическим шепотом рассказывала:

– Как обычно, официально принц Людовик – сын Карла Орлеанского, нашего венценосного поэта и трубадура. Он продолжатель Орлеанской ветви Валуа и первый среди принцев крови претендент на престол. Но это официально… На самом же деле, когда Карла Орлеанского так ловко обошли с короной Франции, он, естественно, любовью к Карлу VII и Людовику IX не запылал. Он ведь вернулся из английского плена стариком. Детей у него не было и всем было ясно, что с его кончиной Орлеанская ветвь засохнет. Но самого Карла эта ясность не устраивала. Он хотел отомстить королевской семье любой ценой. И нежданно-негаданно (для общества) взял и женился на молоденькой Марии Клевской. Мужчиной в свои почтенные годы он был никаким, но досадить королю (к тому времени уже Людовику IX) хотелось… И поэтому Карл чуть ли не открыто разрешал своей жене крутить романы с молодыми людьми своей свиты, лишь бы появился наследник! Первый залп оказался неудачным. Мария родила девочку. Но затем некто Рабадаж (то ли камергер, то ли мажордом) помог Карлу Орлеанскому получить долгожданного сына. И на крестинах довольный Карл насмешливо наблюдал, как орущий тезка короля обмочил взбешенного Людовика IX. А после смерти Карла, Мария Клевская на весь мир протрубила о своей постыдной связи, выйдя за этого Рабадажа замуж. Вот так, мои дорогие! Бастарды каких-нибудь лакеев правят королевствами, а дамы безупречных кровей вынуждены томиться в передней у куртизанок и шпионок!

Мадам Изабелла вздохнула, кивком подтверждая эту печальную истину. Жанна же лишь мило улыбнулась, вслушиваясь в приближающиеся за дверью шаги.

И точно, дверь раскрылась. Величественный лакей пригласил дам в будуар.

Мадам Антуанетта встретила гостий любезно, но холодно. За всеми ее приветливыми фразами читалось одно: «Стоило ли переться в такую даль?»

В поведении мадам Беатрисы произошла интересная метаморфоза: не то мыслями она была уже вся в новой коалиции, не то решила, все-таки, ответить местью за месть, но она полностью выключилась из беседы, бросив приятельницу одну беспомощно барахтаться в липкой трясине вежливых, но равнодушно – неприязненных фраз.

– Да, дорогая графиня, – говорила мадам Антуанетта, с почти нескрываемой жалостью глядя на угловатый головной убор мадам Изабеллы, именуемый «кораблик».

Мадам Изабелла надела его, несмотря на все возражения Жанны, твердо веря, что, раз двадцать лет назад это было верхом шика, то и сегодня произведет впечатление.

– Я много раз слышала от Франсуа о Вашем покойном супруге. Ах, как нам не хватает сейчас его, неустрашимого бойца и блестящего стратега! Но раз мы в состоянии войны, то герцог резко уменьшил расходы на содержание двора… Что поделать, война стоит дорого! Возможно, через год-другой мы сможем принять Вашу очаровательную дочь в свиту Изабеллы, младшей дочери герцога…

Жанна (опять как на турнире) безмятежно улыбалась, словно эти разговоры ее не касались, пряча за приветливым выражением лица кипящую ярость: «Надо же, одолжение! Да этой малявке, наверное, и пяти лет нет! Матушка совсем раскисла, придется самой пристраивать себя!»

– Как прошло Ваше путешествие? – всем своим видом заканчивая разговор, поинтересовалась мадам Меньле.

Вообще-то, по правилам учтивой беседы, эту фразу приличия требовали произносить в начале. Но мадам Антуанетта умышленно перенесла ее на конец, чтобы сначала отказать невесть откуда свалившимся просительницам, а затем уж слушать жалобы на плохую дорогу и долгий путь сюда.

Мадам Изабелла раскрыла, было, рот, намереваясь описать путешествие в трагических красках и разжалобить сердце надменной фаворитки, но Жанна опередила ее:

– Путешествие было замечательным! – таким ангельским голосочком пролепетала она, что мадам Беатриса от неожиданности чуть не икнула, а мадам Изабелла так и осталась сидеть с открытым ртом.

– Кровь крестоносцев, текущая в нас, учит не боятся дальних дорог. Вот только фура с вином нас несколько задержала: колесо отвалилось, пришлось ждать…

Мадам Беатриса и мадам Изабелла недоуменно посмотрели друг на друга: никакое колесо и не думало отпадать.

А Жанна продолжала:

– Конечно, глупо было везти такое количество бочек, но мы, аквитанцы, любим отменные вина. Это наша слабость… – полностью в рамках приличий, но достаточно нагло глядя в лицо госпожи де Меньле.

Ноздри мадам Антуанетты чуть дрогнули.

– Да, потомки доблестных освободителей Святой Земли, как и их героические предки, не боятся лишений, – подтвердила она. – Я вспомнила, что одна истерическая девица из свиты госпожи Анны, убоявшись войны, покинула нас. Я думаю, что если юную графиню де Монпеза не испугает бряцанье доспехов и звон оружия, то она может занять ее место!

Винная фура из обоза графинь, всю дорогу ехавшая третьей по счету, стала на несколько бочек легче…

Большой Пьер узнал о коалиции и надвигающейся войне куда раньше баронессы.

Она не успела еще объехать и половины намеченных для беседы жертв, как Пьер, с утра уйдя в город, к обеду уже вернулся. И на кухне Аквитанского отеля (как прозвали их особняк соседи) рассказывал своим:

– Вперлись мы прямо в заварушку. Принц Орлеанский попытался украсть короля, да сестра, госпожа регентша, не дала. Увезла его подале… Здешний герцог принца поддержал, еще пара-тройка государей присоединилась – на всех улицах судачат. Да пусть хоть языки протрут, а я вот что скажу: дурак герцог Франсуа, хоть и в летах уже! Орлеанскому-то что! Он как был принцем, да зятем короля, так им и останется, что бы не случилось. А вот герцог свою Бретань потеряет, это как пить дать! Госпожа Анна, дочка покойного короля, баба серьезная и спуску всем им не даст. Разобьют ихнюю лигу или коалицею – как уж они в этот раз обозвались, не знаю! К чертовой бабушке расколошматят!

Чуть позже вернулась с рынка Аньес, вся в слезах.

Отшвырнув пустую корзинку в угол, она села за стол, обхватила голову руками и заревела в голос.

Те, кто находился в кухне, испуганно столпились вокруг нее, пытаясь успокоить и дознаться, что же случилось. Услышав рев подруги, со второго этажа прибежала Жаккетта. Бесцеремонно распихав всех мешающих, она пробралась к столу и обхватила Аньес. Прижав головой к своему фартуку, принялась гладить по волосам.

Прорыдавшись в Жаккеттин передник, Аньес постепенно затихла и успокоилась настолько, что смогла рассказать, что же произошло.

– Ни в жизнь в этот треклятый город не выйду, пропади он пропадом! – всхлипывала она. – Только на рынке к луку прицениваться начала, как подвалила толпа солдат. Человека три. И да-а-авай пристава-а-ать! И не наши вовсе – говорят, будто лают!

– Это немецкие наемники, – авторитетно пояснил подошедший Большой Пьер. – В городе много всякого отребья собралось.

– Вот – вот! – кивнула Аньес. – Один меня как ухватит за талию – мол, пойдем с нами… А дружки его гогочут во все горло! Ну, все, думаю, пропала: сейчас за угол заведут и… Я со страху как вцеплюсь ногтями в его щеку! Этот изверг от неожиданности руки-то и разжал! Я бегом – куда глаза глядят! В такое место забралась – никогда, думала, не выберусь! А кого ни спросишь, все не по-нашему бормочут!

– Так то ж бретонцы! опять пояснил Большой Пьер. – У них язык не наш, совсем чудной.

– В общем, пока дорогу домой нашла – натерпелась страху! – Аньес совсем успокоилась и почти не плакала. – А все потому, что матушкин амулет не взяла, от лихих людей! Но теперь даже спать в нем буду!

– Ну и правильно! – подытожила Жаккетта. – А на базар, к амулету в придачу, Большого Пьера бери. Или, вон, Ришара: парень здоровый, у любых лиходеев охоту лезть отобьет. А то вместе давай вместе ходить будем.

Аньес вытерла слезы и, почему-то засмущавшись, тихо сказала:

– Тогда уж лучше пусть Ришар нас охраняет, чего Большого Пьера от дел отрывать!

– Ришар, так Ришар. Вот повезло парню! И почему я не такой молодой! – засмеялся Большой Пьер.

Не одна Аньес, а вся челядь графинь де Монпеза чувствовала себя в Ренне неуютно: все было чужим, не похожим на родину.

Аквитанский отель казался осажденной неприятельским морем войск крепостью. Одна Жаккетта, да, пожалуй, еще Большой Пьер не ощущали неудобств.

Большой Пьер – потому что был старым воякой и привык чувствовать себя как дома в любом месте, где была еда, питье и охапка соломы для ночлега, тем более, что в Бретани он был в молодости.

Жаккетте же было просто некогда отвлекаться на такие пустяки, хотя кроме родной деревни и замка Монпеза¢ она ничего больше не видела.

Со дня приезда Жаккетта ломала голову над новой проблемой: как извлечь Абдуллу из повозки и поместить его в безопасное место и где это самое место найти.

Пока экипаж нераспакованным стоял во дворе. Мессир Марчелло, не тратя время на переезд в дом, быстро составлял заказанный трехмесячный гороскоп. Жаккетта кусачим цербером охраняла его покой, никого не подпуская к повозке и самолично выдавая Аньес и Шарлотте нужные для графинь платья и сопутствующие мелочи.

Жаккеттой руководила, конечно же, не любовь к мастеру, а голый корыстный расчет: пока Абдулла был в относительной безопасности. Но такое положение должно было, вот-вот, кончится: мессир Марчелло дописывал последние листы.

От частых теперь упражнений по раздумью голова Жаккетты натаскалась по части разумных идей и, поднатужившись, выдала вариант: надо посмотреть чердак – идеальное место для духов, призраков, разноцветных дам и беглых нубийцев.

Чердак оправдал ожидания Жаккетты: там было пыльно, паутинно и темно. Кругом валялась какая-то старая рухлядь, наверняка еще с тех времен, когда отель принадлежал не графу де Монпеза¢, а другим хозяевам.

Стоя по щиколотку в бархатно-пушистой пыли, Жаккетта прикидывала, в какой угол поселить нубийца и как всю эту многолетнюю грязь хоть частично убрать.

Вошедшая во вкус думания Жаккеттина голова неожиданно выдала сразу две умные вещи. Для начала надо на чердаке устроить место сушения трав для кудрей Жанны – под это святое дело госпожа мигом прикажет вычистить чердак и запретит соваться туда посторонним. А Абдуллу можно обрядить в женские тряпки – и готова Черная Дама Абонда!

Спускаясь вниз, Жаккетта отчаянно чихала от набившейся в нос пыли и сильно уважала свою умную голову.

По времени драматический визит со счастливым концом оказался не столь долгим, и к полудню дамы вернулись домой.

Баронесса, сославшись на неотложные дела, тут же куда-то уехала. Судя по всему, она, наконец-то, почувствовала себя в родной стихии.

Мадам Изабелла, вконец растроенная ужасным утром, даже не пообедав, отправилась спать, заказав мессиру Ламори успокоительный настой.

Так что итальянцу пришлось бросать недоконченный гороскоп и переквалифицироваться в лекаря.

Довольная победой Жанна поела в своих, наспех обставленных покоях и занялась хозяйством: приказала отправить вино госпоже де Меньле.

Тут, в разгар хозяйственной деятельности, подоспела Жаккетта с претензиями на чердак. Дело, действительно, было стоящее и шестеро молодцов, чихая во все горло, принялись скрести многолетнюю грязь.

Только к вечеру трио путешественниц опять собралось вместе на вечерней трапезе, но мысли и желания у всех были совершенно разными.

– Ах, мои дорогие, что я узнала! – со страшно загадочным видом щебетала баронесса. – Оказывается, красавчик Луи Орлеанский тайно обручился с герцогиней Анной! Это при живой-то жене! Надеется, что папа согласиться расторгнуть его брак с Жанной Французской… Вот почему герцог так охотно ему помогает! Завтра я вас, к сожалению, покину. Мне надо ехать дальше. Личные дела должны отступить перед общественным долгом, а коалиции нужны и мои слабые руки! Через несколько месяцев я вернусь в Ренн. Надеюсь, к тому времени наша Жанна будет чувствовать себя в герцогском дворце, как дома!

У мадам Изабеллы тоже с каждой минутой крепло убеждение. что надо ехать. Домой.

Причины? Да сколько угодно!.. Война. Суматоха. Живот болит от здешней пищи. А главное, эта герцогская подстилка осмелилась недоуменно воззриться на ее любимый «кораблик», мерзкая шлюха!

– Дочь моя! – нервно перебирая тонкими пальцами ложечку, обратилась она к Жанне. – Война – дело не женское и очень скучное. Госпожа Меньле, хоть я и не одобряю скандального поведения этой особы, была права: надо вернуться домой, и переждать досадную заваруху!

– Ах, что Вы, матушка! – церемонно ответила Жанна. – Я не могу столько ждать!

«Не за горами и старость» – добавила она про себя.

– Но Вы правы. Вы должны выехать обратно немедленно! Мы не можем подвергать наши земли риску, столь долго оставляя их без госпожи, раз уж началась новая усобица. Да и Ваше здоровье, я вижу, заметно пошатнулось в здешнем климате. Мессир Ламори был, как всегда, прав. И пока военные действия не развязаны, Вы должны как можно скорее вернуться в Гиень.

Мадам Изабелла очень растрогалась и чуть не прослезилась от неожиданной чуткости дочери.

– Но Жанна, как же я Вас оставлю? – спросила она.

– Раз я теперь фрейлина Анны Бретонской, то большую часть времени я буду проводить во дворце, так что волноваться за меня нет абсолютно никаких причин. Завтра мы будем представлены герцогу и герцогине, а послезавтра Вы покинете Ренн, – рассудительно сказал Жанна, внутренне ликуя:

«Война – это же здорово! Это множество кавалеров, множество интриг! Вихрь событий, пьяные от побед мужчины! Матушка со своим глупым „корабликом“ была бы только помехой!»

– … И запомни, Cara mia, как настанут холода, смазывай лицо госпожи маслом из лилий или нарциссов. Если же летом на солнце долго пробудет и кожа станет сухой и шершавой, смешай розовое масло, яичную муку и выжимку из дыни. Намажь на вечер… Если же госпоже Жанне приспичит совсем белокурой стать, возьми смолы сосновых шишек и розового масла по одной мере. И две меры осадка старого вина. Смешай хорошенько и нанеси на волосы. Пусть три дня так ходит, не стонет. Правда, потом отмывать замучаешься… Эх, наши итальянские донны лучше делают: одевают широкополые шляпы – одни поля, тульи нет – волосы по эти полям ровно раскладывают, смачивают морской водой и на балкон, или на крышу… Под летнее солнышко. Сидят, выгорают… Потом долго-долго отполаскивают волосы в ромашке, потом в слабом уксусе. И опять в морской воде… И на крышу… Бросить бы это все к чертовой бабушке, забрать тебя и вернуться на родину!.. – напоследок учил и философствовал мессир Ламори, обнимая в повозке Жаккетту.

Ему так и не пришлось перебираться в дом.

Содержимое повозки только уменьшилось на сундуки Жанны, да на нубийца, уже заселившегося прошлой ночью на чердак. (По пути, он чуть не столкнулся нос к носу с вышедшей по неизвестным надобностям госпожой Изабеллой. Только темнота спасла Абдуллу от разоблачения, а графиню от нервного припадка и седых волос.)

Жаккетте тоже было жалко расставаться с итальянцем, к которому она очень привязалась.

С утра ее сердце грызла ноющая тревога: теперь она останется одна и, значит, святой Агнессе придется в меру сил отгонять от нее, Жаккетты, неизбежных ухажеров (если их можно будет так вежливо назвать). А надолго ли хватит сил у святой? В том-то и дело…

Она плотней прижалась к мессиру Марчелло и грустно сказала:

– Не врите уж себе-то, мастер. Ну, куда Вы вернетесь без денег? Вам еще лет пять копить надо, а то и шесть. И меня никто не отпустит. Ерунда все это!

– Вот те на! Такое впечатление, Cara mia, что ты заглядывала в мой кошель! – удивился мессир Марчелло. – Откуда такая хозяйственность?!

– А! – мотнула головой Жаккетта. – Много ума не надо. Я же не слепая, вижу, какое добро у Вас есть и сколько монет госпожа Изабелла Вам отстегивает. Да и не рветесь Вы, господин Марчелло, на родину. Боитесь чего-то…

– Так… Я, оказывается, все это время общался с ясновидящей девицей! – скрывая смех, процедил итальянец. – Может Вы, милая дама, подскажите и мое будущее?

Обиженная Жаккетта высвободилась из объятий мессира Ламори и уселась на большой сундук (тот самый, что был краеугольным камнем в баррикаде, отделявшей Абдуллу от итальянца). Повернувшись к мастеру спиной и пристально глядя в дощатую стенку повозки, она сказала:

– А чего его предсказывать? Опять будете в башне сидеть, к благородным дамам в окошки сигать, да простых людей пугать своими ремеслами. А мой Вам совет: к Маргарите приглядитесь. Давно она по Вас сохнет, а вам и горя мало!.. Одни баронессы на уме!

– Так-так… Теперь уже не только ясновидящая прорицательница, но и милосердная христианка, направляющая грешника на путь истинный. То есть на достойных любви девиц!

Развеселившийся мессир Марчелло подсел к Жаккетте и, прижавшись к ее спине, положил голову на Жаккеттино плечо. Посидев так минут пять (Жаккетта, надув губы, продолжала пялиться в одну точку) итальянец, посерьезнев, сказал:

– Ты угадала, малышка. Жаль, ты не слышала той истории, что я рассказывал в пути дамам. Но суть одна: святая инквизиция стала дышать мне в спину… Пришлось покинуть гостеприимную Флоренцию и затаиться где подальше. Я с этими людьми не борец: уж слишком много костров я видел на площади моего родного городка… Раз уж мы сегодня обмениваемся советами на прощание то вот тебе мой: держись подальше от людей в сутанах. Ведь они, в конце концов, тоже мужчины. Но то, что для меня было райским наслаждением… Ты понимаешь, о чем?

– Угу! – кивнула Жаккетта. – Только говорить не буду, слово больно неблагородное…

– Да? – удивился мессир Марчелло. – Тогда скажи двумя словами: «занятие любовью». Ведь так?

– Угу! – еще раз кивнула Жаккетта.

– Ну, так вот, то, что для меня было райским наслаждением, в их исхлестанных догмами и запретами умах примет вид бесовского наваждения. Я думаю, вряд ли Господь Бог, создавая землю и наделяя мужчину и женщину способностью любить друг друга, думал, что устами его служителей это будет называться грехом… Святые отцы инквизиторы, поскольку они люди и наделены плотью, часто свои грязные похотливые желания приписывают демоническим чарам несчастных жертв, попавших им в когти… Сколько красавиц только из-за этого сгорело живьем! А твои возможности пополнить их число очень велики. Ведь ты и сама прекрасно знаешь, что вызываешь желание обладать тобой практически у каждого мало-мальски нормального мужчины… Как видишь, я тоже ясновидящий! Что-то очень грустное прощание у нас вышло… Выше нос, малышка, тебе повезло! В придачу к такому опасному сокровищу, Создатель наделил тебя на редкость здравым умом, крепкими нервами и большим запасом физической прочности! Так что уповай на себя и не пропадешь! Поверни, наконец, свое личико! Я совсем запамятовал: ведь на сундуке мы любовью не занимались! Как же можно упустить такое необычное наслаждение?!

…Слезая с повозки, Жаккетта пыталась успокоить упорно терзаемую тревогой душу, говоря себе, что ничего страшного, в сущности, не произойдет, даже если мессир Марчелло уедет. Святая Агнесса начеку и в обиду не даст.

Но только она, отряхивая фартук, подошла к черному входу, как от ворот отделился один из остающихся при госпоже Жанне копейщиков, стоявший в карауле. Сально усмехаясь мясистым ртом, он игриво сказал:

– Что, красотка, ты теперь свободна? Может, покувыркаемся вечерком, а? Я жеребец что надо, не хуже всяких итальянских колдунов!

Жалея, что не имеет сжигать, или, как святая Агнесса, ослеплять взглядом, Жаккетта молча осмотрела наглеца от пяток до макушки и, стиснув зубы, молнией влетела по крутым ступенькам. Уже оказавшись в коридорчике, она несколько раз, чуть не ободрав ребро ладони до крови, яростно стукнула кулаком по стене.

Спокойная жизнь под надежным прикрытием внушавшего страх своими загадочными занятиями итальянца закончилась…

Безмерно счастливая тем, что, наконец-то, вернется в родной тихий замок, подальше от северных смут и междуусобиц, мадам Изабелла спешно покинула столицу Бретонского герцогства.

Жанне оставалась часть людей, привезенное имущество и довольно крупная сумма денег.

Полегчавший обоз уехал и Аквитанский отел стал потихоньку приноравливаться к новой жизни. Помимо Жаккетты и Аньес остались Большой Пьер, Ришар-конюх, пять копейщиков, два лакея и кучер. Горничных и кухарок Жанна решила нанять из местных.

Мало-помалу самостоятельная жизнь без родительской опеки начала входить в нормальную колею.

Жанна быстро освоилась при герцогском дворе.

Это было нетрудно. После такого гадюшника, который царил в женском монастыре, девиц не пугало ни одно общество. Кусаться и брызгать ядом они могли в совершенстве.

Герцог Франсуа на первом же приеме сам узнал ее и громогласно объявил, что Жанна – вылитая копия отца. Под покровительством герцога она быстро вписалась в свиту юной герцогини Анны – любимицы всей Бретани.

Жанну поразило недетское выражение лица девятилетней хорошенькой девочки. Анна уже прекрасно знала, кто она и почему со всех концов Европы, как мухи на мед, слетаются искатели ее руки.

Несмотря на лицемерное заявление мадам де Меньле о сокращении расходов в связи с военными действиями, пока недостатка в деньгах не было, и двор весело проводил время, устраивая охоты, пиры, балы и маскарады.

Армия коалиционеров понемногу продвигалась к Парижу. Серьезных стычек с королевскими войсками еще не было. Анна де Боже, казалось, чего-то выжидала и счастье, похоже, было на стороне заговорщиков.

Первым делом убедившись, что ее туалеты по новизне и красоте ничуть не уступают нарядам других дам, (Слава Богу, квадратный вырез горловины сюда еще, действительно, не дошел и, значит, будет можно первой блеснуть новинкой итальянской моды!) Жанна кинулась в водопад развлечений.

Но одно обстоятельство сильно ее тревожило: подходящего жениха на горизонте пока не было.

Нет, конечно, кавалеры имелись в достаточном, даже избыточном количестве! Она уже получала и страстные сонеты, и изысканные монограммы, и льстивые анаграммы… А на последнем турнире два шевалье славно сцепились на ристалищном поле, добиваясь ее благосклонного взгляда. Но все это было не то!

Приходилось ждать…

– Ума не приложу, что мы эту неделю есть будем?

Жаккетта только-только управилась с грязной посудой после завтрака и теперь скоблила ножом струганный стол в кухне, за которым ели слуги.

В обязанности камеристок такие занятия, в общем-то, не входили.

Но сейчас тому была своя причина: хитрая Жанна отказалась брать с собой горничных и кухарок, говоря, что наймет местных – и под это дело взяла определенную сумму у матери.

На самом деле, она рассчитывала нанять слуг за половину денег, а остальные пустить на докупку всяких мелочей к нарядам, наличие которых всегда выгодно подчеркивает разницу между элегантной дамой и наивной простушкой, чего матушка не понимает и открыто денег на такую, по ее мнению, ерунду, ни за что не даст.

План был неплохой, но слугам, находящимся сейчас в наличности в Аквитанском отеле, пришлось попотеть.

Пока Жанна пыталась найти горничных и кухарок подешевле, их обязанности исполняли лакеи и камеристки. Жан и Робер, ругаясь про себя нехорошими словами, уныло наводили порядок в доме, а Жаккетта и Аньсе надрывались на кухне, кляня свою несчастную судьбу.

– Госпожа Жанна на завтра холодную утку с соусом из апельсинов и вишни затребовала. Ладно, утку мы сделаем, а вот мужчин чем кормить? Хоть в харчевню их отправляй! Каждый день столько варить, да еще посуду мыть – это же с ума сойти!

Аньес с отвращением чистила песком жирную сковороду.

– У меня после этой сковородки руки никогда не отмоются! Вот заляпаю жиром все платья, тогда госпожа Жанна узнает, как камеристок на кухню отправлять! Хоть бы посудомойку наняла! Ей, наверное, денег жалко – хочет их на наряды извести, а мы надрывайся!

Назревал кухонный бунт.

Девушки не успевали распаковывать и приводить в порядок платья госпожи, одевать и причесывать ее, и, параллельно, готовить на двенадцать человек прислуги, из которых восемь были любившими вкусно покушать мужчинами.

Требовалось придумать что-то серьезное.

– Слушай, у нас ведь там гуси в чану солятся. Давай их в жиру потушим – моя матушка всегда так делала! Знаешь сколько они потом хранятся! Если надо – достал кусок, разогрел. Чечевицу к нему или горошек зеленый… Или фасоль – тоже хорошо! Вот неделю-то на гусях и протянем.

– Тогда давай я утку буду делать, а ты гусей! – лукаво прищурившись, сказала Аньес, быстро прикинувшая, что утка-то всего одна, а гусей – полный чан. – Я их по-вашему, по-деревенски, готовить не умею: мы ведь какое поколение в замке живем! Привыкли к дворянскому столу!

– Ну и хорошо! – охотно согласилась простодушная Жаккетта и пошла за припасами.

Стол поделили пополам.

Теперь на правой половине красовался аппетитный натюрморт из уже выпотрошенной, вымытой и насухо вытертой утки, сала двух видов, коробочек соли и перца, кувшина сухого белого вена, луковицы, четырех морковок, нескольких зубчиков чеснока, кучки шампиньонов, двух апельсинов, миски вишни, бутылки вишневого сиропа и букетика душистых трав: сельдерея, укропа и чабера.

На левой половине гордо возвышался одинокий чан, в котором лежали четвертинки гусей, еще три дня назад натертые солью, и большой горшок с топленым нутряным гусиным жиром.

Правая половина поражала многообразием продуктов и изысканностью их подбора, зато левая брала реванш солидностью продовольствия и основательным его количеством.

Для начала, Жаккетта поставила в уголке очага замоченную со вчерашнего вечера фасоль, чтобы та потихоньку напревала к обеду, и девушки приступили к готовке.

Аньес принялась натирать утку солью и перцем. Натерла, сняла с апельсина цедру и положила ее во внутрь тушки. Связала ножки и крылышки утки тряпочками и отложила ее в сторону.

Затем принялась готовить бульон: растопила в котелке сало, кинула туда мелко нарезанного лука и утиных потрохов. Порезала и добавила две морковки, петрушку, укроп, сало шпик. Добавила соли. Подождала, пока все подрумянится и влила кружку вина. Когда продукты чуть потушились в вине, Аньес долила воды и пододвинула котелок к Жаккеттиной фасоли, чтобы бульон потихоньку кипел, пока она дальше занимается уткой.

Жаккетта на своей половине вынимала четвертинки гусей из чана, резала их на куски поменьше и плотно укладывала в громадную гусятницу. Набив ее доверху, принялась заполнять вторую и так, пока гуси не кончились. Всего вышло три чугунных посудины.

Чан исчез со стола, пришла очередь глиняного горшка. Залив все три гусятницы доверху жиром так, чтобы ни один кусочек не высовывался, Жаккетта закрыла их крышками и водрузила на огонь, довольно сообщив подруге:

– У меня все! Теперь три часа тушиться будут. Вкуснятина-а!

Аньес горестно вздохнула: ее утка не приблизилась и к середине готовки.

Она поставила на огонь утятницу и положила в нее немного свиного топленого сала, соль, перец, порезанные лук, морковь и грибы, толченый чеснок и веточку чабера.

Как только жир растопился, в утятницу отправилась и сама Госпожа Утка, затребовавшая столько забот.

– Теперь я понимаю, почему матушка так уставала на кухне! – вздохнула Аньес, утирая обильный пот. – Ведь сегодня эту тварь я не сделаю: сейчас она тушиться будет, а потом еще ночь в утятнице лежать. А завтра, чуть свет, я должна выложить ее на блюдо, а из гущи, апельсинового сока, цедры, вишни и сиропа соус сделать…

– И как вы на такой еде выжили?! – удивилась Жаккетта – Ладно, благородным господам вся кухня готовит, а если простому человеку одну утку два дня мурыжить, так он ведь ноги с голоду протянет?

Сначала Аньес не поняла, о чем это Жаккетта. Но потом вспомнила их разговор о том, что кому готовить, и залилась смехом:

– Да ты что, Жаккетта, думаешь, матушка нам такие расносолы готовила?! Ну, ты даешь! У меня же и прабабка, и бабка, и мама на кухне работали. Мы и ели все, что от господских трапез оставалось. Это только я в камеристки выбилась!

Между тем утка, не подозревая, что ее обсуждают со всех сторон, стала покрываться румяной корочкой. Как только ее бока позолотились, Аньес влила в утятницу кружку вина.

Оставив, на время, утку в покое, она опять занялась бульоном: он уже проварился и его требовалось процедить. Жаккетта принялась помогать.

– А ты почему мрачная ходишь? – спросила Аньес, наклоняя котелок над металлическим ситом на длинной ручке, которое держала Жаккетта.

– С чего же веселиться? – вздохнула Жаккетта. – С тех пор, как мессир Марчелло уехал, сдается мне, что святая Агнесса из последних сил борется, меня защищая. Один из солдат, противный такой… Губастый… Ну, Шарло, который… Проходу совсем не дает! Так бы и плюнула в его мерзкую рожу!

Словно услышав слова Жаккетты, на пороге кухни возник копейщик Шарло собственной персоной.

Делая вид, что не замечают пришедшего, девушки повернулись к очагу и занялись своими делами: Аньес добавляла в утятницу бульон, а Жаккетта, сняв со стены длинную двузубую вилку, принялась протыкать куски гусятины, аппетитно шкворчавшей в жиру, проверяя их готовность.

– Э-эй! Мордашки! Чего отвернулись?! – нимало не смутясь, воззвал Шарло. – Ежели вы так к мужикам относиться будете – просидите в старых перечницах до седых волос!

– Не твоя печаль! – отрезала Аньес, возмущенная грубым тоном.

– А ты вообще помолчи! – посоветовал копейщик, приближаясь к очагу.

От него сильно несло дешевым сидром и желанием покуражиться.

– Я вон с той, толстозадой, побеседовать хочу! Чё-то строит из себя, немую изображает! Небось, с итальяшкой так не ломалась, сама юбку задирала? А для меня чистая, что ли, слишком?!

Аньес уже испуганно прикидывала, как бы пробраться мимо пьяного верзилы и крикнуть кого-нибудь на помощь.

Разгоряченный спиртным Шарло, чуть покачиваясь, встал за спиной Жаккетты.

– И во-о-обче! Кто так гостя принимает? – выплевывал он слова, упиваясь собственным всевластием в пустой кухне. – Хоть бы пожрать дали, хозяйки хреновые!

– На!!! – круто развернулась Жаккетта и вложила ненавистному приставале в согнутую ковшом лапу огненно-горячий, в шипящих пузырях жира кусок гуся.

Он чудовищной боли копейщик дико заорал и моментально протрезвел.

Отшвырнув жгучий кусок, он с искаженным лицом шагнул, было, к Жаккетте, намереваясь измочалить, растерзать, стереть эту паскуду в порошок. Но резко отшатнулся, увидев, какой яростью полыхают глаза девушки.

Чуть согнув ноги в коленях и пошире расставив их для устойчивости, так, что натянувшаяся юбка обрисовала бедра и голени, держа двузубую вилку нацеленной прямо в выпирающее над ремнем брюшко копейщика, Жаккетта мелкими, но очень решительными шажками наступала на Шарло. Глаза ее были прищурены, верхняя губа зло вздернута. Так, наверное, ходили с вилами на медведя, когда деваться было некуда, крестьяне.

Обезумевшая от ужаса Аньес с криком бросилась прочь из кухни, представляя, как сейчас копейщик живьем сожжет Жаккетту в очаге, или Жаккетта пропорет ему насквозь живот. Уже во дворе, визжа на всю округу, она с разбегу врезалась в Большого Пьера, который спокойно шел куда-то по своим делам.

Вцепившись в него, Аньес махала рукой в сторону кухни, и продолжала визжать так, что закладывало уши. Уж на что закаленным в передрягах человеком был Большой Пьер, но и он немного испугался, гадая, что же могло произойти на кухне.

На свое счастье, Шарло не успел перепиться до такой степени, чтобы совсем потерять инстинкт самосохранения. Или же просто его ноги были умнее головы, и, усмотря угрозу внутренностям, по сравнению с которой обоженная ладонь – детская забава, они поспешили унести незадачливого ухажера подальше от разбушевавшегося объекта его чувств.

Так что Шарло тяжелым галопом выскочил из кухни, оря на ходу:

– Придурошная баба! Ведьма чертова!!!

Увидев бегущего копейщика, Аньес решила, что он уже прикончил Жаккетту, и ее визг перешел в терзающий душу вой.

Единственный сохранивший в этот бедламе здравый ум, Большой Пьер схватил извивающуюся девушку в охапку и понес ее в кухню, чтобы там отпоить и, наконец, самому увидеть, что же твориться за обычной кухонной дверью.

По сравнению с сошедшим с ума двором, кухня показалась Большому Пьеру тихой и мирной. Невозмутимая Жаккетта снимала с огня вкусно пахнущие гусятницы и выставляла их в ряд на каменные плиты.

Увидев подругу живой и невредимой, Аньес отцепилась от безрукавки Большой Пьера и кинулась к Жаккетте, уже смеясь сквозь слезы.

Большой Пьер недоуменно рухнул на дубовую скамью.

– Ну, девки! Вы меня уморите вконец! В скольких баталиях был, а такого страха нигде не натерпелся, как сейчас. А ну рассказывайте, что тут было? Ты что, Жаккетта, на метле летала или еще чего, что люди из кухни, как ошпаренные скакали?!

– Да ну его! Чуть из-за этого дурака гуси не пригорели! – совсем невпопад объяснила Жаккетта, выкладывая куски гусятины на поднос на столе, чтобы они обсохли.

Судя по ее виду, ничего больше говорить она не собиралась, считая, что и так все сказала, подробней некуда.

К чести Аньес, она быстро пришла в себя и принялась сама объяснять Большому Пьеру.

– Тут этот приперся. Шарло ваш. Пьяный в стельку. И давай к Жаккетте приставать. Он к ней давно лезет, гад противный! Давай обзываться, оскорблять нас по-всякому! Из кожи вон лез, как мог! Под конец стал есть требовать. Ну, Жаккетта не выдержала и горячего гуся ему в руку всунула! А потом чуть вилкой его не пропорола. Хорошо, что это дурак убежать догадался!

– А чего же ты орала, как резаная? – удивился Большой Пьер.

– Вы бы видали, как они тут друг напротив друга стояли, тоже бы заорали! Я думала, они поубивают друг друга насмерть!

Громко, во все горло, так, что отдавалось в кухонных сводах, Большой Пьер захохотал. Засмеялась и Жаккетта, прыснула в передник Аньес. Неприятная история осталась позади и они, кто вспоминая, а кто представляя произошедшую сцену, веселились от души.

Отсмеявшись, Большой Пьер сказал:

– Так вот кого надо в караулы ставит. Вы любого врага сковородками раскидаете. Но вилка, Жаккетта, ненадежное оружие!

– Еще как надежное! – не согласилась Жаккетта.

– На кухне – может быть. У Шарло ты надолго охоту к женскому полу отбила, но ведь кроме него найдутся желающие. Не будешь же ты всюду эту вилку таскать. Что-то поудобней тебе надо, раз уж парни так заглядываются.

– Ага, пушку чугунную! – мрачно заявила Жаккетта. – На веревочке таскать буду – враз разбегутся.

Она принесла из кладовой кувшины с деревянными пробками и принялась складывать туда подсохшие куски.

Большой Пьер взял кусочек на пробу и, жуя хорошо протушившегося гуся, вслух рассуждал:

– Вот бы тебе такую штуку, кинжал не кинжал, но что-то такое, что и вреда сильного не нанесет, но и проучит наглеца как следует…

У Аньес утка тоже сготовилась, она унесла ее прямо в утятнице в кладовую, чтобы та отлежалась за ночь в жирном наваре и принялась толочь разопревшую фасоль, делая гарнир к тушеной гусятине.

– Я попрошу Ришара, пусть он Жаккетте хлыст подберет! – подкинула она неожиданно здравую идею. – И обращаться с ним научит. Ришар говорит, хлыстом даже волка убить можно – значит и противного ухажера отогнать тоже! Ведь, правда, Большой Пьер?!

А, пожалуй… – солдат задумался и почесал макушку. – Я видел, как кнутом с человека кожу ремнями сдирали. Страшное зрелище. Давайте-ка, я сам с Ришаром потолкую.

– Ладно, это не к спеху… – недоверчиво заметила Жаккетта.

Она процедила жир, в котором тушились гуси, залила им кувшины по горлышко и плотно забила деревянные крышки. Из отложенных к обеду кусков она выбрала самый маленький, кинула его в глиняную миску, добавила туда половник приготовленного Аньес пюре из фасоли, сунула ложку и прикрыла все пресной лепешкой.

– На! – протянула она миску Большому Пьеру. – Отнеси этому извергу, чтобы он мне на глаза не показывался. И есть понемногу всех зови. Сейчас мы кувшины в погреб спрячем, и на стол накрывать будем.

Большой Пьер ушел.

Аньес понесла два первых кувшина. А резко уставшая Жаккетта на минутку присела у стола и задумалась: может и правда, какой-нибудь хлыст поможет ей и святой Агнессе держать оборону?…

– Видите вон тот колпак? – спросил компанию конюх Ришар, показывая рукояткой бича на свой бегуин, висящий на гвозде, вбитом в столб, поддерживающий балки перекрытия конюшни.

Не откладывая дела в долгий ящик, Большой Пьер вечером переговорил с Ришаром и сегодня с утра, как только Жанна уехала в замок, Аньес с Жаккеттой и Большой Пьер собрались в каретном сарае.

Как настоящий знаток и приверженец своего дела, Ришар сначала захотел показать, что можно делать кнутом.

Из висящей на стене коллекции кнутов, кнутиков, бичей, хлыстов и плеток он выбрал довольно невзрачный, с корявым кнутовищем, бич и вышел с ним на середину просторного, высокого сарая.

Зрители нашли себе места по душе. Аньес с Жаккеттой забрались на старую телегу, а Большой Пьер присел на мешок с сеном. Они с любопытством смотрели за действиями конюха.

Правда, Жаккетта была настроена довольно скептически, с недоверием поглядывая на увлеченных друзей: бич казался ей слишком несерьезным оружием.

Разминаясь перед выступлением, Ришар сделал легкий, но резкий взмах рукой и бич ожил, зазмеился, и с сухим треском щелкнул, словно взорвалась петарда.

– Ап!

Конюх опять взмахнул бичом, и не успели зрители что-нибудь понять, как он уже держал в руках свой бегуин.

– Давай, Аньес! – кивнул он.

Раскрасневшаяся Аньес принялась вынимать из корзинки, в которую она до представления упорно не давала заглянуть, куриные яйца и стала раскладывать их по всему сараю на достаточном удалении от Ришара. Под конец она вытащила несколько свечей.

Заинтересовавшийся Большой Пьер отобрал у нее свечи, сам принес лестницу и расставил их на балке.

– Сейчас зажечь, или как? – крикнул он сверху.

– Сейчас! – ответил конюх, поигрывая бичом.

– Прямо балаган! – шепнула Жаккетта севшей обратно на телегу Аньес. – Как на ярмарке! Я смотрю, ты быстро с Ришаром поладила – всего-то пару раз на рынок сходили!

Аньес пихнула ее локтем в бок.

Наконец декорации к представлению установили.

Ришар, стоя в центре, как укротитель, высматривал начальную жертву.

Первый взмах – и первое яйцо разлетелось на мелкие осколки и липучие брызги! Еще взмах – и второе яйцо взорвалось, забрызгав желтком сено. Ришар, ни на шаг не сходя с места, словно невидимой рукой, дотягивался бичом до нужных ему мест.

Когда все яйца из корзинки Аньес были расщелканы, конюх принялся посылать извивающийся конец бича в сторону шеренги свечей, взмах, за взмахом гася огоньки пламени и не задевая при этом самих свечек.

– Ух ты! – восхитилась поверившая в достоинства бича Жаккетта. – Как дракон языком пламя слизывает!

– Это только цветочки! – услышав ее возглас, довольно сообщил конюх. – То простой бич, а теперь посмотрите кнут со свинчаткой.

Ласковыми движениями он аккуратно свернул и повесил любимый инструмент на место, и снял другой. У этого кнута в конец сужающегося плетеного хвоста был вплетен кусочек свинца.

Конюх согнал Большого Пьера с мешка с сеном и прислонил этот мешок к столбу. Затем опять вернулся в центр сарая.

Взмах! В дерюжном боку упитанного куля лопнула дыра, из которой полезло сено.

Еще взмах! Еще дыра. Под ударами кнута, мешок на глазах разлетелся в клочья, раскидав ошметки сена вокруг столба.

– Вот так! – чуть надменно сказал Ришар.

– Вроде простая штуковина – веревка на палке… А не хуже меча мешок разодрала! – уважительно сказала Жаккетта – А почему так получается?

Конюх взъерошил затылок пятерней и пожал плечами.

– А кто его знает? Только с веревки толку не будет. Видишь, как кнут плетен? У кнутовища толстый, а к концу совсем сходит, ровно хвост у морковки. Сдается мне, когда махнешь кнутовищем, вся сила на конец хвоста, навроде как, стекает, и там уже бьет во все стороны. Сама сейчас попробуй.

Жаккетта слезла с телеги, сняла приглянувшийся ей бич с красивой резной рукоятью и, подражая Ришару, взмахнула им.

Но бич, вместо того, чтобы красиво щелкнуть, почему-то змеей обвился вокруг ее ног, спутав их не хуже аркана.

Жаккетта сердито его распутала, взмахнула еще раз… Но простой, с виду, предмет оказался на деле хитрым и коварным. И слушаться не хотел.

– Не-е, этот плохой, испорченный какой-то! – с досадой сказал она.

Ришар очень ловко примостился около Аньес и что-то ей нашептывал.

– Это рука у тебя непутевая! Пока… – отозвался он и, спрыгнув с телеги, взял неправильный кнут.

Тот взорвался щелчками, полностью послушный Ришару.

– На! – вложил он рукоятку в руку Жаккетту. – Смотри лучше: вот так держишь, взмах легкий. Руку, как деревяшку, не зажимай. Пробуй!

Под его строгим надзором кнут, постепенно, стал подчинятся Жаккетте и скоро она защелкала. как заправский пастух.

– Будешь пока этим руку набивать, а на днях я тебе подходящий хлыст сплету! – конюх опять подсел к Аньес.

Большой Пьер тоже решил поиграть бичом, и они с Жаккеттой по очереди безуспешно пытались сбить с гвоздя капюшон под тихое воркование Аньес и Ришара.

К концу недели Жанна, вконец объевшаяся холодной уткой с апельсинами и вишней (которую ей регулярно подавали), и не в силах больше видеть мрачные лица прислуги, все-таки наняла кухарку, посудомойку и горничную.

Сначала, распрощавшись с горшками и кастрюлями, камеристки облегченно вздохнули, то тут обнаружилось новое неудобство. Бретонская кухарка готовила пищу на свой манер, и привыкшим к большим количествам чеснока аквитанцам ее стряпня казалась безнадежно пресной и невкусной.

Поэтому, когда уж становилось совсем невмоготу, Аньес с Жаккеттой спускались на кухню и под косым взглядом кухарки Филлиппы (вот уж людям делать-то нечего!) готовили такое родное, такое вкусное «гасконское масло»

На знакомый чудесный аромат, как по волшебству, изо всех углов и закоулков отеля сползались страждущие этой амброзии.

В очередной раз, когда теплая компания, истосковавшаяся по родной пище, млея от удовольствия, уминала бобы с масляным чесночным соусом (под аккомпанемент неодобрительного гремения сковородками кухарки и посудомойки), на кухню разъяренной гарпией ворвалась только что вернувшаяся из замка Жанна.

– Так!.. – зловеще процедила она, стоя на пороге, – А я-то все думаю, почему это, как к нашему отелю подъезжаешь, чесноком аж на улице разит! Впредь, чтобы ни от кого… Слышите?!! Ни от кого даже намека на вонь чеснока не было!!! А не то я вам всем покажу!!! Жаккетта, Аньес! Быстро наверх! И рты, сначала, прополощите!!!

Наградив напоследок всех убийственным взглядом, Жанна, подобрав подол, круто развернулась и исчезла.

Аньес с Жаккеттой недоуменно переглянулись и пожали плечами.

– Ну все, теперь всю жизнь преснятиной питаться будем… – вздохнула Жаккетта. – Ты уж извини, Филлиппа, просто мы в Гиени по-другому готовим.

Она отчаянно боролась с искушением насухо вылизать миску, зная, что с таким грозным приказом это последнее в ближайшее время гасконское масло.

Не в силах удержаться от соблазна, Жаккетта нашла компромисс, показавшийся ей более благородным, чем облизывание посуды. Она принялась водить пальцем по стенкам миски, собирая остатки соуса и слизывать соус уже с пальца.

Над столом нависло похоронное молчание.

Кто растягивал последние ложки бобов, кто, отставив пустую посуду, просто смотрел в столешницу, вспоминая гостеприимную кухню замка Монпеза¢, где тетушка Франсуаза так щедро добавляла всем желающим дивные чесночные соусы и подливки…

– Последнюю радость в жизни отняли! – сплюнул Большой Пьер. – Пойти, что ли, вечерком в «Жирную хавронью» сидру дернуть!

– Вы обленились вконец! С сегодняшнего дня будете сопровождать меня в герцогский замок, а то я больше похожа на бедную бюргерскую дочку, чем на девицу знатной фамилии! – объявила камеристкам Жанна.

Она пристально изучало свое лицо в ручное зеркальце, словно видела его в первый раз.

– Сегодня вечером бал и я должна быть на нем самой привлекательной!

– А что случилось, госпожа Жанна? – робко спросила Аньес.

Такой близкой подруги, как Рене, в Бретани у Жанны пока не появилось, поэтому она поделилась захватывающей новостью с камеристками.

– Кажется, я нашла мужчину, достойного быть моим супругом!

– Он молодой, знатный и красивый? – Аньес перенесла достоинства Жанны на неведомого жениха.

– Конечно нет, глупая! – рассмеялась Жанна. – Он очень знатный, старый и богатый. Второе качество в нем особенно ценно. Это герцог де Барруа, сегодня он приехал с послом Максимилиана Австрийского. Максимилиан тоже, в числе прочих, сватается к Анне Бретонской. А его дочь должна стать женой Карла VIII. Герцогство же Барруа находится в Лотарингии. Кстати, деревушка, в которой провела детство Орлеанская Дева, как раз находится на землях герцогства. Интересно, зачем я все это вам рассказываю? В общем, я должна быть настолько привлекательной, чтобы у герцога сердце в груди заскакало галопом. Аньес, приготовь темно-синее платье! Ну то, шитое золотом… Подбери к нему пояс и украшения! Жаккетта, завьешь меня волнами! и шевелитесь, времени мало!

Аньес кинулась в гардеробную, Жаккетта – к сундуку с куаферскими принадлежностями. Вынув оттуда кожаный футляр, Жаккетта достала из него U-образные загогулины, напоминающие громадные, толстые шпильки. Эти устрашающие предметы, навевающие мысль о пыточном подвале, были всего лишь приспособлениями для создания волнистых локонов.

Пока Жаккетта накручивала на загогулины влажные пряди волос госпожи, Жанна (продолжая рассматривать свое лицо) рассуждала вслух:

– Сегодня я буду с ним танцевать… Жаккетта! Сделаешь мне брови потоньше – опять как беличьи хвосты стали! Завтра, после официального приема, будет большая охота… С лошади, что ли, упасть… Да нет, не пойдет. Сразу набежит такая толпа спасителей, что герцог, бедняжка, и не пробьется сквозь этот заслон! Жаккетта! Будешь сидеть наготове в охотничьем домике – вдруг охота затянется и придется там ночевать! Говорят, сегодня должен подъехать сам принц Орлеанский… И цвет лица какой-то серый… Принц, утверждают некоторые дамы, такой любвеобильный кавалер, мимо новенькой юбки нипочем не пройдет… Черт! Если бы не замужество… Ай! Жаккетта!!! Поосторожней, корова ты этакая! Кстати… (Жаккетта насторожилась). Что за имя у тебя дурацкое?

– В честь святого Жака из Компостеллы! – невнятно пробормотала Жаккетта, держа в зубах зажимы.

– О, Господи! Ну и челядь у меня! Чесночным перегаром от них за лье несет, имена какие-то придурошные! Любого герцога отпугнут! Жак на немецкий манер это Якоб… Значит так. Будешь теперь Якобиной!

– Никакая я не Жакобина, я – Жаккетта! – пробовала протестовать новоиспеченная Якобина, но Жанна ледяным взглядом заставила ее замолчать.

Принаряженная Жанна и камеристки, одетые в новые, еще ни разу не ношеные платья, отправились на бал покорять герцога де Барруа.

– По замку не шнырять! Сидите там, где велено! – отдавала последние распоряжения натянутая, как струна, Жанна. – Господи, помоги мне, грешной!

Появление юной красавицы аквитанки в бальном зале не прошло незамеченным. От такого массированного натиска расчетливой красоты половина мужских сердец, как перезрелые абрикосы, упала к ногам божественной Жанны.

Жаккетта, сидя в комнате для камеристок, растерянно держала в руках омоньер Жанны, похожий сейчас на раздувшуюся вареную колбасу – так плотно он стал набит нежными посланиями, которые вручали камеристкам для передачи госпоже.

Аньес приносила все новые и новые порции заарканенных сердец, которые уже не влезали в распухший от бумаг парчовый мешочек. И Жаккетте приходилось складывать их в подол, так как времени пристроить послания не было. Жаккетта сидела как на иголках и, по своему обыкновению мрачно, стреляла глазами по сторонам.

– Закрывай лавочку, не могу больше! – сказала она Аньес. – Беги к нашему возку и бери у Жерара мешок из-под овса. В него бумажки кидать будем! А самого герцога ты видела?

– Ага! – несмотря на грозный запрет, Аньес уже побывала во многих местах и видела почти всех гостей. – Он, кстати, очень приятный – такой задумчивый весь и галантный! А одет как красиво! Неужто он не женат?

Жаккетта, хоть и сидела, как приклееная, тоже кое-что разузнала:

– Вдовый два раза! – сказал она. – Госпоже Жанне как раз в отцы годится, а то и в деды.

В танцевальном зале победное шествие Жанны по поверженным мужским сердцам продолжалось.

Герцог отнюдь не был исключением среди сильной половины и пригласил ее на танец. Танцуя, он не уставал делать изысканные комплименты на старинный манер ее красоте (чуть-чуть, правда, отдававшие охотничьими терминами) и после танцев даже проводил к накрытым столам, развлекая по пути небольшим анекдотом:

– Это было давно, очень давно, милое создание! Больше ста лет назад… Как-то раз, в Париже герцогиня Беррийская давала в своем отеле бал. Четверо ветреных молодых людей захотели поэпатировать публику, переоделись в какие-то шкуры и устроили танец дикарей, совершенно неприлично прыгая и кривляясь… Герцог Орлеанский захотел узнать, кто это, снял со стены факел и подошел к танцорам поближе. Но случайно, пламя факела лизнуло шкуру одного молодого человека, перекинулось на другого, запылал третий – и все четыре юноши сгорели живьем… От огня пострадало и много гостей. Эту грустную историю назвали «маскарадом пламенных»…

Но тут герцога нечестно, просто из под носа у Жанны, увела вдовая баронесса де Круа (тоже имевшая на него свои виды).

На следующий день официальный прием послов от Максимилиана Австрийского плавно перешел в чествование побед коалиционеров во главе с очаровательным Луи Орлеанским (весьма, кстати сказать, скромных). И закончился довольно поздно.

Вечером в замок явился лучший пикер Франсуа Бретонского и сообщил своему герцогу, что его любимая нормандская гончая Красотка взяла след матерого самца оленя. Место его жировки определено, и с утра можно начинать гон.

… Несмотря на то, что на охотах Жанна бывала довольно редко: после смерти графа мадам Изабелла совсем не поощряла это благородное занятие, а про монастырь и говорить нечего, – она уверенно сидела в новом седле из оленей кожи на отцовском боевом жеребце Громобое. С возрастом Громобой подрастерял былую прыть и вполне годился на роль верховой лошади для молодой охотницы.

Помимо рыжих бретонских гриффонов герцога Франсуа, в охоте участвовала стая сан-гуверов герцога Барруа (которых он привез с собой) и несколько стай других рыцарей. Среди них выделялись красивые белые гончие маркиза де Портелу – та самая новая порода, которую вели от Сульяра Людовика XI – и маркиз хвастался, что его собаки лучше королевских.

Впрочем, так утверждал каждый владелец стаи, твердо уверенный, что только его собаки настоящие гончие, а все остальные – безносые пустолайки!

Наконец, по сигналу, кавалькада всадников углубилась в лес. Большинство охотников, забыв про все на свете, кинулось по следу оленя.

Жанна с такими же чувствами напрямик поскакала в сторону герцога де Барруа. Она вспомнила рассказ баронессы об ее аудиенции у мадам де Боже и рассудила, что раз принцесса так разбирается в собачьих статях, то ей интересоваться гончими тоже никто не запрещал!

– Доброе утро, герцог! – поздоровалась она, чуть осаживая Громобоя. – Какие у Вас интересные собаки! В Гиени я таких не видела.

– Доброе утро, прелестная графиня! – герцог с удовольствием приветствовал очаровательную всадницу. – Как отрадно видеть, что юная дама любит и понимает высокое искусство охоты! Ничего удивительного, что в своих родных краях Вы не видели гончих святого Губерта. Сейчас они не в моде и поэтому только мы, дворяне Бургундии, Лотарингии, Фландрии и Гайнау, любим и ценим нашу древнюю породу гончих!

– О, как это интересно! Мой предок, граф Гюго, друг Бонифация Монферратского, перед каждой охотой загонял всю стаю гончих в церковь и кропил святой водой! Но он вообще отличался экстравагантностью!.. Дорогой герцог, расскажите, пожалуйста, о Ваших сан-гуверах!

Жанна чуть не с мольбой смотрела на герцога, всем своим видом давая понять, что он единственный в мире человек, способный удовлетворить ее страсть к изучению истории этой породы.

Герцог де Барруа был заядлым охотником и страстным любителем охотничьих собак, поэтому он охотно пустился в рассуждения, галантно придерживая бег своего скакуна, чтобы даме было удобней следовать рядом.

– Эту породу черно-подпалых гончих вывел сам святой Губерт, понимавший толк в хороших собаках, и первые стаи французских королей, милая графиня, были сплошь из сан-гуверов. В десятом веке от Рождества Христова король Луи перенес мощи святого Губерта в Арденнский лес и основал там монастырь его имени. Самые чистокровные гончие оттуда. Каждый год настоятель посылает к королевскому двору шесть собак – такова подать монастыря. Но на вкус и цвет, как говорится, товарища нет: Людовику Святому больше нравились серые брудастые гончие и он охотился именно с ними, отдавая сан-гуверам всего – лишь роль ищеек. А когда с нашими освободителями Гроба Господня в Европу хлынуло из заморских стран множество диковинных гончих и борзых, сан-гуверы вообще остались в тени… Что поделать, госпожа Жанна! Некоторым людям, почему-то воображающим себя охотниками, глубоко наплевать на рабочие качества собаки, лишь бы она была новомодной породы, да причудливой окраски!

Как нарочно, мимо скакал маркиз де Портелу, отчаянный приверженец белых грефьеров и хорошеньких девушек, во все горло оравший: «Алла-ли, алла-ли!»

Увидев Жанну, он сбавил ход и прекратил улюлюканье, поэтому расслышал последние слова герцога. И ринулся в спор:

– Мое почтение, прекрасная Жанна, сегодня красотой Вы спорите с рассветом! Дорогой герцог, Ваши сан-гуверы безнадежно устарели! Что это за собаки – воды боятся, холода тоже, быстроногую дичь не любят!

– Полноте, уважаемый маркиз! – взвился задетый за живое герцог. – Где Вы найдете среди своих новомодных пустолаек таких чутьистых собак, как сан-гуверы?! А Ваши хваленые гревьеры только вид имеют изящный (вот уж воистину секретари!), а пусти их по матерому волку, так они первый день еще бегут, зато уж потом их три дня не поднимешь! А то, что сан-гуверы воды и холода боятся – слуг порите, чтобы собак не портили! Мои – в любой мороз бодры!

– Возможно, белые по волку, действительно, плохо идут, зато оленя гонят впереди английских, дорогой герцог! – отпарировал маркиз. – А Ваши черно-подпалые в хвосте плетутся!..

– Сан-гуверы – собаки серьезные! По волку, лисе, кабану идут как никто другой! Хоть и ноги коротковаты, не такие ходули, как у грефьеров. Зато, если на след встанут – только держись! А Ваши белые, говорят, овсянку апельсиновым соусом поливать требуют, уважаемый маркиз!

– Не больше, чем сан-гуверы, дорогой герцог, не больше! Может Ваши по вонючему зверю и хороши, но для оленной охоты они мало пригодны. Смешно сказать – гонного оленя держать не могут, а коли свежий след тропу перебьет, вообще встают ни туда, ни сюда!

Еще немного – и спор кончился бы поединком.

Жанна решила обратить на себя внимание забывших про нее спорщиков и, с натугой вспомнив один охотничий термин, с видом знатока спросила:

– А какая паратость у этих пород?

– О! Милая графиня! – взорвался фонтаном радости маркиз. – Конечно же, белые грефьеры куда резвей сан-гуверов! Просто никакого сравнения! Вы, прелестная Жанна, смотрите прямо в корень! Паратость – основное качество для гончих!

Герцог оскорблено замолчал, поправляя свою охотничью шляпу, надетую на бегуин.

«Вот дура набитая!!!» – последними словами ругала себя Жанна. – «Вылезла, называется! Кокетничай теперь с этим дураком в подбитых паклей чулках!»

… Наверное, черт дернул Жаккетту выйти из охотничьего домика.

Ничего ей снаружи не требовалось, просто надоело сидеть в четырех стенах и захотелось подышать лесным воздухом, обойти вокруг домика, очень, кстати, солидного: каменного, двухэтажного, с вместительным пиршественным залом и уютными комнатами для отдыха благородных охотников.

Выйдя черным ходом, Жаккетта неторопливо пошла меж буков. Солнце золотило их листву, и было тихо. Охота умчалась далеко.

Жаккетта вспоминала родной дом, представляла себе лица родных: отца, матушки, братьев, сестры… Хорошо вспоминалась даже противная тетя, теперь казавшаяся не такой противной…

Внезапно, над ее ухом раздался повелительный мужской голос:

– Ты служанка одной из дам?

От неожиданности Жаккетта вздрогнула. Вернувшись из воспоминаний, она обнаружила рядом с собой лошадь, на которой сидел всадник в красивом, но полностью заляпанном грязью охотничьем костюме.

– Да, господин! – подтвердила она, гадая, откуда он появился, и что ему надо.

– Вот и прекрасно! Поможешь мне добраться до комнаты. Я подвернул ногу.

– Может, позвать Ваших слуг? – спросила Жаккетта.

– Еще чего! Через час вся округа будет рассказывать друг другу, что я чуть не свернул себе шею на охоте! Проведешь меня черным ходом!

Он направил лошадь к домику.

У черного входа было пустынно и тихо.

Большинство слуг в отсутствии хозяев трепалось на кухне. рассказывая байки из жизни своих господ. Часть безмятежно спала, где придется, пользуясь свободной минуткой, и лишь несколько человек сидело у главного входа на случай появления кого-нибудь из охотников.

Всадник спрыгнул с лошади на одну ногу. И, обхватив Жаккетту левой рукой за плечи, похромал с ее помощью к двери. Разница в росте была велика – почти фут – и незнакомец просто навис над девушкой, тяжело опираясь на нее, как трость.

С великим трудом они поднялись на второй этаж к покоям для отдыха. Незадачливому охотнику, по-видимому, стало чуточку легче, потому что его лицо перестало кривиться при каждом шаге.

Жаккетте же казалось, что она взобралась на крутую гору с тяжелым мешком муки на плечах.

Радуясь, что ее помощь заканчивается, она завела незнакомца в указанную им комнату. Комната была рассчитана на важную персону: пол был устлан медвежьими шкурами, а стены увешаны рогатыми и клыкастыми трофеями.

Исполняя долг вежливости, Жаккетта сказала:

– Как жалко, господин, что сегодняшняя охота на оленя для Вас завершилась падением!

– Ничего страшного, милая, зато охота на куропаток началась! – улыбаясь, сообщил ей незнакомец. – У тебя замечательная, упругая грудка! Я хочу познакомиться с ее родной сестренкой!

Оказывается, пока Жаккетта, надрываясь, добросовестно тащила незнакомца наверх, его левая рука, поначалу безвольно лежавшая на её плече, чуть продвинулась и удобно угнездилась на Жаккеттиной левой груди, вовсю ее исследуя. Жаккетта, полностью занятая подъемом, слишком поздно обнаружила захват.

Не теряя понапрасну времени, резко оживший незнакомец правой рукой обхватил ее за пышную попку и очень умело переместил в горизонтальное положение. С ловкостью незаурядного бабника он моментально высвободил обе девичьи груди из матерчатых оков платья.

Опрокинутая, как майский жук, лапками кверху, Жаккетта отчаянно жалела, что хлыстом нельзя отходить благородного человека. И что ее новая красивая (казенная!) юбка будет испорчена липкой грязью костюма незнакомца.

На ее относительное счастье, незнакомец не любил делать дел наполовину и очень скоро вся одежда Жаккетты, как и костюм всадника, лежала в сторонке.

Почувствовав даже что-то вроде благодарности за такую предупредительность, Жаккетта уже с меньшим возмущением наблюдала, как вишенка ее правой груди исчезает во рту незнакомца, атакуемая его вибрирующем языком.

Над колыхающейся на медвежьей шкуре парочкой святая Агнесса безнадежно махала белым флагом…

К безмерной радости Жанны, сан-гуверы герцога Барруа смогли исправить ее непростительный промах насчет паратости.

Произошел тот самый случай, о котором упомянул маркиз, перечисляя пороки гончих святого Губерта. След старого оленя, которого гнали с утра, пересекся свежим следом молодого, и гончие дружно двинулись по нему.

Все, за исключением равномерно трусивших в арьергарде собак герцога. Те (словно в пику утверждению маркиза) не дали себя провести и упорно продолжали держаться старого следа.

Основная часть охотников унеслась за бретонскими гончими и белыми грефьерами, но опытный в таких делах герцог, всецело доверявший чутью своих собак, спокойно пропустил их всех и насмешливо объяснил Жанне с маркизом:

– Вот чего стоят ваши хваленые носы, да и охотники тоже. Слепому видно, что старый олень прошел здесь! Смотрите, на какой высоте обломаны его рогами ветки на этой тропе, и на какой сшиб их резвый, но низкорослый молодец там, куда умчалась вся эта свора горе-охотников!

– Браво, герцог! – искренне восхитилась захваченная азартом охоты Жанна. – Скорей за ним!

И первая пустила коня по старому следу.

Воодушевленный герцог ринулся вслед за ней.

Маркиз, недоверчиво хмыкавший себе под нос, скептически осмотрел обе тропы, обшарил взглядом стройную фигуру удаляющейся Жанны, мысленно ее раздел, и, поправив некрасиво завернувшийся плащ, поскакал вдогонку.

После того, как герцог, благодаря чутью и упорству своих собак, к вечеру, все-таки, загнал, и по всем правилам охотничьего искусства заколол старого оленя, он стал героем охоты. И на вечернем пиру в охотничьем домике довольно парил в лучах славы.

Но, если охота на оленя завершилась, то на самого герцога она была в самом разгаре!

С одной стороны Жанна мило улыбалась герцогу, направо и налево рассказывая, каким он был героем.

С другой стороны баронесса де Круа, на охоте отставшая от всех, бросала на него томные взгляды и восхищенно ахала в драматических местах Жанниного рассказа.

Отдав должное ужину из добытой дичи, охотники и охотницы отдыхали, слушая менестреля (не забывая налегать на вино). Атмосфера в зале становилась все теплее.

За окнами вечерело.

В большом камине пылали поленья, стреляя искрами, и яркое пламя отбрасывало красноватые блики на пол, мебель, лица… Факелов не зажигали и в уютном сумраке зала над пирующими парил чистый звонкий голос, поющий о любви.

Быстро образовывались случайные и неслучайные парочки, совместно исчезавшие в неизвестном направлении…

Взгляды баронессы стали уже огненно-страстными и громадными буквами призывали герцога унестись с ней в сладкую голубую даль…

Жанна, стиснув зубы, продолжала мило улыбаться, поскольку приличия не позволяли незамужней девице прибегать к таким же приемам, как вдовой матроне.

Тем более что рядом сидел маркиз, и, опрокидывая рог за рогом, не хуже баронессы молил глазами Жанну унестись, для разнообразия, в сладкую розовую даль.

Один герцог сидел бодрый, как огурчик, и нахваливал своих замечательных собак.

– Ах, дорогой герцог! – уже прямым текстом открыто намекала подвыпившая баронесса. – Вы такой бесподобный мужчина!.. На Вашем счету, наверное, бездна сердечных побед! У Вас такие обаятельные манеры, что ни одна дама не устоит!

И она игриво коснулась кончиками пальцев его манжета.

– Милая госпожа де Круа… – спокойно отозвался герцог, никак не отреагировавший на ее пассаж. – Время моих любовных турниров прошло! Увы… Я уже немолод годами и не могу, как прежде, одерживать победы над прекрасными противницами… Теперь, видя красоту и молодость, – он галантно поцеловал сначала ручку Жанне, а затем баронессе, – я чувствую только платоническую радость от созерцания прекрасного и не ощущаю того божественного пыла, который толкал меня на дерзкие подвиги! Еще раз увы…

У Жанны после этих слов внутри все оборвалось.

«Это конец!» – пронеслось у нее в голове. – «Полный! Такого под венец не затащишь!»

Резко почувствовав страшную усталость, она тихо сказала:

– Проводите меня, дорогой герцог. Девушке нельзя столь долго задерживаться на пиру, пора на покой.

– Давайте я Вас провожу, графиня! – встрял уже совсем пьяный маркиз. – Лучшего защитника Вам не найти!

– Нет, милый маркиз, только герцог, в силу обстоятельств, о которых он нам рассказал, может, не вызывая пересуд и кривотолков, проводить меня. Если пойдете Вы, многими это будет неправильно истолковано. Спокойной ночи, дорогая баронесса, так приятно было провести время в Вашем обществе!

И расстроенная Жанна в сопровождении герцога удалилась.

Вернувшись с охоты, Жанна в полном расстройстве чувств заперлась в своих покоях.

Нужно было лечить обветренную, воспалившуюся с непривычки кожу и успокаивать растревоженную душу.

За первое дело взялась Жаккетта. Для начала, она сделала госпоже ванну из ромашки, мяты и крапивы. Пока Жанна отмокала в целебной воде, Жаккетта, выстроив перед собой крепостную стену из склянок и водрузив на стол корзину со свежайшими яйцами, еще мрачней, чем обычно, колдовала над снадобьями, которые должны были вернуть коже госпожи былую нежность, а волосам – утраченный блеск.

Жаккетта тоже находилась в препаршивом настроении.

После того, как святая Агнесса не сумела отстоять ее от посяганий неизвестного шевалье и бесславно сдала вверенную ей цитадель, она, Жаккетта, закончив знакомство с телесными достоинствами незнакомца, пулей вылетела из комнаты, кое-как натянув на ходу платье.

Добравшись до покоев дам, Жаккетта просидела там до самого отъезда, боясь даже высунуться за дверь, чтобы не натолкнуться на других любителей охоты на куропаток.

– Отвоевалась святая Агнесса! – лаконично объяснила она Аньес. – Святую Анну о защите просить придется…

Аньес хотела разузнать, кто этот незнакомец, но пока они с Жаккеттой оттирали все-таки немного запачкавшуюся юбку, вернулись охотники и камеристкам пришлось переодевать Жанну к ужину, а затем до ночи возиться с ее охотничьим костюмом, приводя его в порядок. Поэтому в разговорах девушек неузнанный охотник так и остался «вывихнутым всадником».

Сейчас Жаккетта хотела побыстрей добраться до церкви и умолить святую Анну о помощи. Но пока госпожа Жанна мокла в ванне, об этом и думать было нечего. Оставалось, стиснув зубы, ждать.

Угрюмая Жаккетта замешала из яичных желтков и миндального масла смесь по рецепту мессира Марчелло и принялась намазывать ее на лицо госпожи.

Довольно скоро из ванны торчала жутковатая (для непривычного глаза) голова: на застывшей глянцево – желтой маске неестественно выделялись натуральные глаза, брови и рот. Затем Жаккетта натерла кисти рук Жанны розовым маслом и упаковала их в специальные перчатки.

Осталось обиходить только волосы. Ливанув в оставшиеся желтки крепкого рому, Жаккетта хорошо переболтала гремучую смесь, и прядь за прядью стала наносить ее на волосы.

Жанна, не открывая глаз, дернула желтым носом и спросила:

– Это что, ром? Налей немного!

Аньес, в обязанности которой сейчас входило следить за тем, чтобы вода в ванне не остыла, кинулась к поставцу и принесла оттуда крохотную рюмку венецианского стекла.

Жаккетта плеснула туда рому и вложила рюмочку в перчатку госпоже.

Жанна открыла один глаз, скептически осмотрела предложенную дозу и ровным, бесстрастным голосом сказала:

– По-твоему, недотепа деревенская, э т о немного? – и с размаху хлестанула рюмку о стену.

Пришлось нести и наполнять бокал.

Такая емкость Жанну устроила, и она принялась усиленно топить в ней свое горе, врачуя истерзанную душу.

Горе оказалось строптивым, и тонуть не хотело. Наоборот, оно упорно рвалось и из бокала, и из души на свет божий.

– Сволочь этот герцог! Такой подлости я от него не ожидала! – еле шевеля ртом, стянутым засохшим желтком, косноязычно сказала Жанна.

– А что произошло, госпожа?

На всякий случай, Аньес встала за спиной госпожи рядом с Жаккеттой, чтобы, если Жанне придет охота запустить в нее бокалом, можно было бы увернуться.

На ее счастье, Жаннино горе решило излиться в широкий мир. Поэтому довольно миролюбиво Жанна сказала:

– Этот подонок уже не может, видите ли, общаться с женщинами тет-а-тет. У него, мерзавца, время любовных турниров прошло, а значит, удочерить меня он, может быть, и согласится, но вот обвенчаться – никак! Правда, баронесса тоже села в лужу! – хихикнула она, вспомнив вчерашний вечер. – Но герцога это никак не оправдывает! Такой замечательный замысел погубил своей мужской немочью! Наверняка, в молодые годы скакал, как жеребец, под юбки, вот и выдохся к концу! Осел винторогий!!!

– Ослы безрогие! – пробурчала Жаккетта и поплатилась: бокал полетел в нее.

Она машинально увернулась и даже не расплескала месиво для волос. Не обращая особого внимания на разбушевавшуюся в ванне госпожу, принялась надевать на измазанные липкой, но страшно полезной, смесью волосы колпак и укутывать это сооружение кипой полотенец.

Внезапно, глядя на вышитый на верхнем полотенце герб де Монпеза¢, Жаккетта радостно сообщила:

– Госпожа Жанна, а винторогий осел это единорог!

– Я тебя когда-нибудь прибью! – прорычала Жанна. – Катись со своим винтоногим ослом сама знаешь куда! Тут не знаешь, что делать, а это дубина широкомордая лезет со своими дурацкими сообщениями! Ну, герцог, ну удружил!.. Хоть к колдунье какой обращайся, да где их найдешь!

– На соседней улице одна живет… – пискнула Аньес, осторожно доливая в ванну кувшин горячей воды.

– Что ты сказала? А ну повтори!!!

Жанна рывком высунулась из ванны.

Аньес, с испугу, чуть не выронила кувшин в воду.

– А я что, я ничего!.. – пролепетала она. – Это не я, это Филлиппа говорит!

– Что говорит твоя Филлиппа?! Жаккетта, живо сними с меня свою липучую гадость! Сил никаких эту мерзость терпеть нет!

От усиленной жестикуляции гладкая корочка яичной маски стала трескаться, как подсохшая глинистая грязь в выбоинах дорог после дождя.

Жаккетта, с видом мученицы за веру, стала смывать хорошо приставшую маску.

А Аньес, пригвожденная к полу взглядом Жанны, поеживаясь, рассказывала:

– Мне Филлиппа говорила, что самая известная здесь колдунья живет на соседней улице. Ее зовут Мефрэ. И мать ее Мефрэ звали, и бабку… А эта бабка ее душегубу Жилю де Ре детишек поставляла для его злодейств. А когда его казнили, сухой из воды вышла, потому как с дьяволом еще в более тесной дружбе, чем Жиль, была. И эта Мефрэ, которая внучка, что хочешь может: хоть грозу послать, хоть приворожить кого. Все к ней ходят, когда нужда приспичит…

Оказывается, Аньес с Филлиппой легко нашли общий язык на почве россказней о колдовстве, волшебстве и чародействе.

Когда выдавалась свободная минутка, они отводили душу, ублажая друг друга историями о чертях, злых и добрых духах, оборотнях и привидениях.

Отмытая до блеска Жанна отправилась в постель.

Долгое измывание над лицом и телом принесло свои результаты. Кожа, благодарная за то, что ее, наконец-то, больше не мучают, стала нежной и мягкой, а волосы пышными и блестящими.

Нежась под шелковым покрывалом, Жанна сонно прикидывала и так, и этак, что же делать дальше… Подумав, решила, что особого вреда не будет, если разок сходить к колдунье… Ну просто так… Поинтересоваться… Только осторожно…

И заснула.

– Ой, пресвятая Анна, мне так тяжко!

Наконец-то освободившаяся Жаккетта выбралась в церковь и истово молила святую о помощи.

– Тебе, наверное, святая Агата, да святая Агнесса, уже все рассказали? Если нет, то послушай: мужики, да парни ко мне липнут, как мухи к навозу. Без святого заступничества житья мне не будет. Святая Агата сперва защищала, потом святая Агнесса… Тяжело им, бедным, было, сколько могли – держались, а все зря! Молю тебя, защити и огради, ведь ты бабушка Господа нашего, а, значит, часть его божественной силы и на тебе есть! С простыми-то парнями я, может, и сама бы как-нибудь разобралась, вон хлыст Ришар сделал, но с благородными без твоей помощи – никак! Я все понимаю, дел у тебя великое множество. Бретани покровительствуешь, герцогова дочка в твою честь названа, тоже догляд нужен… Но хоть одним глазком за мной присматривай?! Пожалуйста!..

– Ну чего ты стоишь, как вкопанная?! Пойдем!

– Да не пихайте Вы меня, госпожа Жанна, не колдуньин этот двор!

Стоя у чистенького домика, переругивались Жанна и Жаккетта.

Несколько дней прособиравшись с духом, Жанна решилась таки пойти за помощью к колдунье. Ближе к вечеру она надела плащ, взяла Жаккетту в качестве щита и тарана, и отправилась на соседнюю улицу.

Но там, указанный Филлиппой аккуратный дом, в качестве жилища для ведьмы Жаккетту не устроил. Уж теперь-то, с многочисленных рассказов Аньес, она доподлинно знала, как выглядят настоящие дома колдунов: страшные, ветхие, с совами на чердаке и змеями в подполе.

А тут все как у людей, даже получше, чем у некоторых.

Их спор прервала появившаяся на улице хозяйка дома.

– Вам чего? – нелюбезно спросила она.

– Это ты Мефрэ? – тоже не утрудила себя вежливостью Жаккетта. – Дело есть.

– Заходите.

Женщина повернулась и пошла во двор.

Жаккетта, критически осмотревшая ее неброское, но дорогое шерстяное платье, тонкое полотно чепца, полнощекое лицо, убежденно прошептала Жанне:

– Да нет, наврали… Какая она колдунья! У нас дома была одна: нос крючком, космы седые, зубов нет совсем. И ходила в лохмотьях. Сразу было видно – ведьма!

У идущей впереди женщины чуть дернулись лопатки.

Хозяйка провела их мимо дома в птичий дворик, где важно расхаживал красавец петух и суетились пестренькие курицы. Жестом указав девушкам на лавочку, она вернулась к прерванному делу: принялась раскидывать курам мелко рубленую травку.

– Ну что, девицы, вам от меня понадобилось? – чуть насмешливо спросила она.

– А ты точно та самая Мефрэ? – решила уточнить Жаккетта.

– Та самая… – спокойно подтвердила женщина.

– И бабка твоя Мефрэ? – не унималась Жаккетта.

– И мать, и бабка, и я Мефрэ!

В ответах хозяйки чувствовалось, что она забавляется страхом и недоверчивостью глупых посетительниц.

– Что там у вас? Парень стороной обходит или ребеночка сделал, да бросил?

– Ты можешь сделать так, чтобы пожилой мужчина, потерявший способность любить женщин, опять ее приобрел?

Неразличимая под плащом Жанна медленно роняла слова, неотрывно глядя в воду каменного корытца, из которого пили домашние птицы.

– Я тебе хорошо заплачу.

Женщина, не торопясь, бросила последнюю горсть травы курицам, аккуратно вытерла руки о фартук и, смерив взглядом фигуру Жанны, сказала:

– Да, госпожа графиня. Я могу сделать так, что герцог Барруа обретет утраченную способность любить молоденьких девушек. Но это будет дорого стоить!

Вот тут-то Жаккетта поняла, что перед ними настоящая колдунья! Да еще какая! Враз отгадала, кто они и для кого нужно зелье!

А поняв, решила сбежать от греха подальше и подождать госпожу на улице.

Но Жанна вцепилась ей в локоть и, как якорь, держала их на скамье.

– Я согласна…

Жанна откинула ненужный теперь капюшон.

Она тоже удивилась и испугалась, как быстро колдунья узнала ее, но отступать было поздно.

– Задаток сейчас! Пойдемте!

Колдунья направилась прямо в курятник.

Удивленные девушки, приподняв юбки и осторожно обходя куринные подарки, последовали за ней.

В темном, усыпанном перьями и уляпанном пометом углу, куда по доброй воле, без нужды, ни один бы человек не сунулся, обнаружилась незаметная крохотная дверь.

Крутые ступеньки увели куда-то вглубь, не то в подвал, не то в землянку.

Подземная каморка уже больше походила на ведьмовское пристанище.

Пока Жанна выкладывала на грубо сколоченный стол золотые монеты, Жаккетта, с любопытством и страхом, озиралась. Кругом висели пучки сухих трав, какие-то причудливые коренья, плотно набитые мешки и корзины. Под одной корзиной нашлась и черная толстая кошка, позыркивавшая на посетительниц желтым глазом.

Приметив в углу новенькую метлу, Жаккетта так и ахнула в душе:

«Ну точно, на шабаш на ней голой летает!»

После осмотра стен ее взгляд, наконец, зацепился за стол и Жаккетте стало по-настоящему страшно: подсвечником свече служила скрюченная, высохшая человеческая рука, точнее, кисть руки. Обтянутые темной кожей кости цепко охватывали толстую восковую свечу, горевшую ярко и ровно.

Колдунья перехватила ее взгляд и, улыбаясь, пояснила:

– Это рука повешенного. Когда его повесили поближе к небу. я отрезала у него руку, плотно запеленала ее в кусок савана, чтобы кровь ушла, засолила и высушила. Теперь она мне верно служит. За своим зельем придете послезавтра.

… Выйдя за ворота, Жанна и Жаккетта, не сговариваясь, припустили так. что пятки засверкали. Но путь их лежал не к отелю: они торопились к ближайшей часовне.

– Ну а как же! Какая колдунья, да без мертвой руки?!

Аньес выслушала рассказ Жаккетты с видом учителя, принимающего урок у ученика.

– А еще у нее обязательно есть свеча, сделанная из жира, натопленного с удавленных, воска и северной травы. Она вставит эту свечу в мертвую руку, зажжет и все вокруг оцепенеют – делай, что хочешь! А еще она, наверное, оборачивается черной кошкой и бегает по ночам по соседским крышам. А может наоборот: подсовывает кому-нибудь заколдованную вещь или еду – и тот человек становится зверем, ну хоть той же курицей… Кто знает, может это люди заколдованные ей яйца несут? Ты уж там не трогай ничего, от греха подальше, вдруг тоже закудахтаешь! А что на шабаш летает – и разговору нет! Филлиппа говорит, что ее кума говорит, что соседка кумы сама видела: как-то ночью она шла из кабачка, а эта Мефрэ на метле куда-то неслась, голышом и простоволосая! А вокруг нее дьявол так и вился, так и вился!

Пузатая скляночка темного стекла стояла на столе, поблескивая в огоньке свечи выпуклым боком.

– Ложку снадобья подольешь в питье и твой герцог запрыгает козликом! – колдунья пересчитала принесенные монеты и опустила в свой кошель.

Она стянула двумя завязками его матерчатое горло, ограниченное посеребренным кольцом, довольно покачала увесистый мешочек в ладонях и повесила обратно на пояс.

– И постарайся его вашей бордосской кухней угостить – это ему тоже пылу прибавит. Вино, рыба, пряности…

– Дорогое у тебя ремесло, но опасное. Не боишься? – не удержалась, и спросила Жанна.

Ее возмущал тот снисходительный, чуть презрительный тон, с которым простая горожанка, пусть и колдунья, разговаривает с ней, придворной дамой.

«Тыкает, как равной, ведьма чертова!» Но Жанна нуждалась в услугах колдуньи куда больше, чем та в деньгах (если судить по округлости ее кошелька). Приходилось терпеть.

– Потому и дорогое, – усмехнулась Мефрэ. – Все мы под Богом ходим…

Набитый кошель приятно тяжелил ей бок и она немного разговорилась:

– Раньше, при одном из прежних герцогов, Артуре, тяжело таким, как я, было. Жгли пачками. Сейчас легче. Все хотят мандрагору иметь, да не одну. А к кому за ней идут? Ко мне. Хоть герцог, хоть виллан. И зелья приворотные – отворотные кто сварит? Мефрэ, опять же… Вот что, госпожа Жанна, если еще золотой дашь, скажу что-то интересное для тебя.

Но у Жанны больше монет не было, а в третий раз прийти сюда она ни за какие бы блага не согласилась. Поэтому она не узнала. что за час до нее, такой же пузырек, с таким же содержимым получила баронесса де Круа.

На выходе из курятника на девушек внезапно напал колдуньин петух.

С наскоку долбанув клювом в ногу Жанну, он отскочил и с боевым видом стал подбираться к Жаккетте.

– Ах, ты, сволочь!

Жаккетта ухватила попавшуюся под руку жердь и заняла оборонительную позицию, оберегая скривившуюся от боли госпожу.

Драчливый петух после каждого ответного выпада Жаккетты еще больше рвался в бой. Он топорщил яркие перья и боком-боком подступал к девушкам.

Прижав под плащом к груди заветный пузырек, Жанна поспешно дохромала до выхода. Жаккетта, прикрывавшая ее отход с тыла, спиной выбралась к уличной ограде и, с облегчением запустив в хвостатого забияку жердиной, нырнула в калитку.

Стоя на пороге курятника, колдунья смеялась в фартук.

Ну, где же подсунуть герцогу бодрящее мужское естество питье, как не на пиру?

А где должен быть пир с бордосской кухней, как не дома, в Аквитанском отеле?

И делать вечеринку надо как можно скорее, пока зелье не прокисло.

Слава Богу, мадам Изабелла не забыла про дочь, и на прошлой неделе прислала новый запас вина и домашних вкусностей. Прекрасный повод.

Одним из многочисленных достоинств Жанны была решительность. Пришлось Аньес и Жаккетте опять спуститься на кухню, благодаря их ценным указаниям, Филиппе удалось соорудить что-то, отдаленно напоминающее блюда родной Гиени.

Ради пира даже для такой маленькой компании – человек двадцать, не больше, – пришлось изрядно попотеть все обитателям отеля.

Кроме Абдуллы, конечно. Он тихонечко сидел на чердаке в дамском, до смерти ему надоевшем платье, сортировал и сушил травы, приносимые Жаккеттой, очень облегчая своей помощью ее работу.

Абдулла, конечно же, давно бы сбросил женские обноски. Пугать было некого, на чердак и так никто не рвался. Но уже стояла осень, не за горами была и зима… С каждым днем становилось все прохладнее и прохладнее. Мужской же одежды у Жаккетты не было, приходилось терпеть такой маскарад.

Время шло, а возможности выбраться к ближайшей гавани – Нанту – не представлялось.

– Ты не грусти! – утешала нубийца забежавшая на секундочку перед пиром Жаккетта. – Сейчас госпожа своего герцога охмуряет, ей не до того. А как под венец его запихает, так обязательно в Нант поедем, помяни мое слово. Да может и раньше, коли герцог Франсуа всем двором туда двинет. Ты шпильку-то не потерял?

Абдулла погладил висящий на шее мешочек:

– Вот он. Я крепко прятать.

– Ну и ладно. Пошла я. Госпожа Жанна с утра не своя: нафуфырилась вся, аж блестит! Минутки посидеть не дает, всех загоняла!

Гости не заставили хозяйку томиться в ожидании.

К неудовольствию и тревоге Жанны, герцог де Барруа и баронесса де Круа явились вместе. И в глазах герцога поблескивал огонек оживления.

Объяснялось это достаточно просто:

Баронесса квасить такое дорогое средство взбодрения мужчин тоже не собиралась, и герцог, неосторожно нанесший ей визит перед пиром, уже получил одну ложку колдуньиного зелья.

Но к счастью Жанны, для немного перезревших прелестей баронессы этой дозы оказалось недостаточно. Герцог хоть и пришел в чудесное расположение духа, большого интереса к достопримечательностям вдовы не проявил, и баронессе оставалось надеяться, что на пиру, хватив отличного бордо, он дойдет до нужного состояния.

Слуги постарались на славу, создавая необходимую обстановку для вечера, и гости чувствовали себя, как дома.

Они дружно налегали на мясо под соусом бордолез, да так, что за ушами трещало, несмотря на все попытки соблюдать приличия и умеренность.

(Для соуса Жаккетта утром дробила мозговые кости. Грохот стоял на всю округу. На шум из конюшни явился встревоженный Ришар. Узнав в чем дело, он спас барабанные перепонки жителей Аквитанского отеля и соседей, прогнав Жаккетту, и сам осторожно добыл нужное количество костного мозга.)

Пирующие хором восхищались качеством и количеством вина, и довольно скоро (как надеялась Жанна) должна была воцариться атмосфера всеобщей раскрепощенности.

– А знаете, дамы и господа, я занялся сельским хозяйством! – развлекал соседей по столу маркиз де Портелу.

– Да что Вы говорите! – ахнула баронесса. – Гусей сами пасете или репу в замке посадили?!

– Дорогая баронесса, Вы меня прямо обижаете! – возмутился маркиз. – Я, если хотите знать, не чужд и наукам! По латыни читаю не хуже местного архиепископа! – врал он напропалую. – И последний трактат, на который я потратил бессонную ночь, был посвящен агрономии!..

На самом деле маркиз пропьянствовал эту ночь в кабачке с залетными студиозусами, из чьих речей он и почерпнул нужные сведения.

– Мы с вами живем дикари дикарями. Хозяйства пущены на самотек, а ученые мужи гово…, пардон, пишут, что все должно быть разумно и с пользой. Культурно надо вести поместья, в ногу со временем! Я вчера приказ отправил управляющему: срубить все дубы и засадить те места сосной, как советуют ученнейшие авторитеты. Надо жить по науке!

Гул одобрения встретил его слова.

Ай, да маркиз! Ну все человек умудряется успевать!

Жанна тут же предложила тост за облагороженные культурным вмешательством земли маркиза.

Когда же все выпили за процветание его сосновых боров, она, сделав слугам знак разливать, стала обходить гостей с подносом, говоря:

– Друзья мои, по нашему обычаю, хозяйка должна сама поднести каждому гостю бокал лучшего в замке вина.

На это мужчины дружно заявили, что кроме вина, хозяйка должна дарить и поцелуй в придачу. Жанна не протестовала.

Бокал герцога был первым…

Непринужденный разговор, легко порхавший по столу, неожиданно (как это бывает) от воспоминаний о знаменитых праздниках перекинулся на знаменитого местного злодея, негодяя с общеевропейской известностью, Жиля де Ре.

– И все-таки, что ни говорите, самая пышная мистерия – это «Пир Фазана», которую барон де Ре устроил в честь Орлеанской Девы. Это представление влетело ему в копеечку, но ничего более дивного за свою долгую жизнь я не видел! – бросил камень в омут герцог де Барруа.

И пошли круги по воде.

– Разве этот душегуб мог создавать что-то прекрасное! – несказанно удивилась баронесса.

– Не скажите, госпожа де Круа, не скажите! Пока он стоял под стягом Девственницы и служил королю, это был безупречный воин, разве что, чуть более жестокий, чем подобает истинному рыцарю! – вмешался маркиз.

– И вдруг он сразу стал душегубом, святотатцем и извергом! Не смешите!..

– Верьте больше глупым россказням!

Разговор мячиком заметался по столу.

– Вас послушать, так все – глупые россказни. Значит, колдовские печи в Тиффоже не пылали? И истерзанные детишки не погибали в страшных муках?

– И Вы это все своими глазами видели? Барон де Рэ не был святым человеком, но и исчадием ада тоже. Как может внучатый племянник коннетабля Дюгесклена связаться с Сатаной? Человек, в чьих жилах течет кровь Монморанси и Краонов? Кто знает, сколько чужих преступлений на него повешали?!

– Но обвинялся-то он в колдовстве?!

– Все это чепуха, он такой же колдун, как мы с Вами!

– Раз обвиняли, значит, было за что! И он все признал! А что до родства… Супруга Дюгесклена, леди Тифана, ведь тоже общалась с духами. Может он по ее стопам пошел!

– Видения леди Тифаны от Бога были, она с серебрянным крестом не расставалась, не путайте сюда ее имя! А под пыткой Вы бы тоже признали все его грехи!

– А я слышала, что итальянец-астролог его с толку сбил!

– Барон могущества и власти захотел, вот дьявол его и поймал на крючок. И со всеми так будет, кто с мандрагорой не расстается, философский камень ищет. да свинец в золото обращает!

– А говорят, у этого итальянского некроманта и черт домашний был, монеты для них воровал!

– Зачем? У Жиля подвалы от золота трещали!

– И совсем не трещали, он потому к дьяволу и обернулся, что мошна опустела!

– А раз Дева Жанна была ясновидящей, что же она слугу дьявола рядом не разглядела? Они, говорят, в походе и спали в одной постели!

– А хотя бы и спали! Господь Бог ее изначально на всю жизнь девственницей сделал, во имя пророчества. Так что никакого греха в этом не было, не надейтесь! И солдаты, когда в плен ее у Компьена взяли. не смогли с ней позабавиться, как это водится. А там такие мастера были – ни одной деревни на этот счет не пропускали.

На этом интересном месте разговора Жаккетта, стоявшая на подхвате, мысленно воскликнула: «Вот счастливая, везет же некоторым!»

– Когда он королю служил, может и был порядочным человеком. Но как только в замке заперся, да книжки стал читать, тут и с нечистой силой связался. Чтение никого до добра не доводило! От всех наук, кроме богословия, ересью несет!

– Это, как я понимаю, камешки в мой огород, дорогой сосед? – возмутился маркиз. – Если у человека душа больная, да завистливая, он и без чтения прекрасно в ад попадет!

– Тише, господа! – положил конец спорам герцог. – Я старше всех вас, а, значит, стою ближе к тем далеким событиям и знаю побольше вашего. Конечно, наклонности у барона де Ре были не такими, какие подобают доброму католику, но он до поры, до времени мог их обуздать, отдавая свои силы служению Франции. В его оправдание, вернее в понимание его пороков, можно сказать, что он рано лишился родителей. Без твердой отцовской руки Жиль вел праздную и разгульную жизнь, что и довело его до таких ужасных вещей. Барон и сам это признавал в письме королю.

Добрый духовный наставник и ученый лекарь, может быть, исправили бы положение, когда барон покинул королевский двор и засел в своих владениях, но ни того, ни другого рядом не оказалось. Жиль предался мотовству и распутным злодеяниям, закладывая для удовлетворения своих прихотей замки и земли. точнее сказать, он их продавал соседям, но с условием обратного выкупа. Вот это-то, по-моему мнению, его и сгубило: дикий своевольный нрав, склонность к порочному времяпрепровождению и заклад земель.

Почему заклад земель? Потому что часть продаваемых владений купил герцог Бретонский Иоанн, часть его канцлер епископ Нантский Малеструа и часть казначей герцога Феррон. и все они, конечно, не были заинтересованы в том, чтобы барон откупил назад свои поместья.

Слухи о преступлениях Жиля де Рэ давно ходили по округе, а тут еще у барона вышла ссора с братом казначея, лицом, замечу, духовным. Жиль похитил святого отца и заточил в подземелье. Возник крупный скандал: и без того, такой разбой вещь некрасивая, а кроме этого, человек духовного звания – лицо вдвойне неприкосновенное. за дело взялись и герцог, и епископ Малеструа. если с герцогом Жилю удалось помириться, то духовная власть надругание над священников не простилаю.

Жиля арестовали и предъявили ему обвинения по всем его злодействам, но главным пунктом было сношение с дьяволом. под пыткой он признал все и был сожжен…

Но мне кажется, что это слишком неприятная история для такого веселого застолья, особенно в присутствии наших прекрасных дам. Я предлагаю ненадолго оторваться от этого роскошного стола и немного потанцевать. Я привез дивных флорентийских музыкантов!

Предложение было принято с восторгом. Герцога тут же пленила баронесса и расстроившейся Жанне пришлось танцевать с маркизом.

«У-у, кобыла старая, мое зелье на себя переводит! От этих вдовых баронесс житья нет! Тоже, наверное, как госпожа Беатриса, не одного муженька своим нравом в могилу свела, карга мерзкая!» – яростно думала Жанна, закладывая затейливые фигуры и краем уха слушая глупости маркиза.

Довольная собой и качеством зелья, мадам де Круа во время танца поняла, что герцог, наконец-то, дозрел. И ощутила острейшее желание остаться с ним наедине.

Танец окончился, и баронесса индюшкой порхнула к Жанне.

– Дорогая, перед пиром Вы показывали мне прекрасные шпалеры и коллекцию оружия Вашего отца. Герцог обязательно должен на них взглянуть!

– Ну конечно, госпожа де Круа. Ведь там прекрасные образцы клинков! Пойдемте, друзья! На оружие, привезенное из Азии и Африки стоит посмотреть! – воодушевлено сказала Жанна, кровожадно при этом подумав:

«Тебя бы этим клинком отходить, жаба разряженная!»

И любовный квадрат пошествовал в угловую гостиную смотреть шпалеры.

Расчет баронессы был прост: после осмотра достопримечательностей, они с герцогом чуть задержатся у какого-нибудь заслуживающего особого внимания меча и присоединятся к гостям попозже.

Маркиз думал точно так же в отношении Жанны.

Под предлогом слабого света, (а маркиз галантно взялся сам нести двусвечник) баронесса клещом вцепилась в герцога, картинно ахая и запинаясь на ровном месте, но удивительно точно, несмотря на шлейф, проходя ступеньки и порожки.

Жанна шла с маркизом первой парой и спиной чувствовала, как эта греховодница без стыда и совести провоцирует несчастного герцога на действия, которые, на самом деле, он не хочет совершать, просто снадобье может толкнуть его в объятия этой прожженной шлюхи, а еще баронесса, бывают же такие бесстыжие…

Слава Богу, их шествие вскоре окончилось. Они пришли в угловой зальчик. Здесь, по примеру зала трофеев в замке Монпеза¢, Жанна устроила выставку небольшой, но прекрасно подобранной коллекции мечей, сабель, ятатаганов и кинжалов.

– Вот это, – гордо рассказывала она, – испанский клинок. Настоящая толедская сталь. Отец победил на турнире одного благородного идальго из Кастилии и этот «кинжал милосердия» так ему приглянулся, что он оставил его себе, несмотря на большой выкуп, который давал за него кастилец. Отец тогда, кстати, сражался на Громобое, и резвее и послушнее коня в тот день на ристалище не было!

Тут баронесса сделал озабоченное лицо и виновато сказала:

– Дорогая моя, Вы, наверное, клянете в душе мое несносное любопытство?! Я совсем запамятовала, что юность горит ненасытной страстью к танцам! А я Вас оторвала от веселья и затащила в какой-то темный угол! Прошу Вас, не обращайте на нас внимания, Вы уже с лихвой выполнили долг гостеприимства, идите танцуйте! Мне так стыдно, что из-за меня Вы пропустили столько танцев! Я покажу герцогу шпалеры и мы присоединимся к Вам, благо дорогу назад я уже запомнила.

Жанна соляным столбом застыла на месте, не зная, что ответить на такое откровенное выпроваживание, но решила умереть, а не допустить герцога к рассматриванию шпалер.

Взрывоопасную ситуацию разрядил сам герцог. Кинжал его очень заинтересовал и, рассматривая его, он прослушал слова баронессы.

– Так значит, Громобой – боевой конь? Я еще на охоте обратил внимание, что для изящной девушки он крупноват. Как он себя чувствует? – спросил герцог, возвращая кинжал на место.

Как за соломинку схватилась Жанна за эти слова, и, подхватив герцога под локоть, со слезами в голосе пролепетала:

– Ах, герцог! Мой мальчишка-конюх, утверждает, что с ним все в порядке, но мне кажется, что он болен! Он иногда места себе не находит, мечется в стойле! Посмотрите на него, пожалуйста, может, Вы поймете, в чем дело? Извините, дорогая баронесса, через несколько минут я верну Вам Вашего кавалера! Пойдемте, герцог, пойдемте!

Неожиданно оставшиеся в одиночестве баронесса и маркиз посмотрели на друг друга и поняли, что найдут общий язык.

«Подразмяться можно и на костях баронессы, чтобы время зря не пропадало!» – думал маркиз.

«Маркиз немного собьет мой любовный пыл, чтобы герцог, бедняжка, не надорвался часом!» – рассуждала баронесса.

Герцог с Жанной спустились во двор.

По периметру он был освещен глиняными плошками с жиром. Так, что прямоугольник брусчатки, ограниченный отелем, стеной ограды и хозяйственными постройками, оказался окаймленным тонкой цепочкой огоньков. Этот прием Жанна подсмотрела на одном из последних маскарадов в замке герцога Бретонского и он ей очень понравился.

Сейчас ею владела лишь одна мысль: увести герцога подальше от любвеобильной баронессы.

Поэтому она решила провести его в конюшню через каретный сарай, а потом другим ходом вернуться в пиршественный зал, оставив баронессу сидеть в одиночестве у шпалер.

Как ни странно, но этот, казалось бы, неравный союз молодости и зрелости получился очень гармоничным.

Герцог очень гордился красотой своей юной жены и с удовольствием наблюдал, как грациозно она танцует, сидит в седле и молится в церкви.

Жанна была страшно довольна, что теперь она супруга герцога. Появляясь на балах и приемах, выезжая на охотах и торжественных процессиях, она теперь свысока посматривала на незамужних девиц и мило приветствовала баронессу де Круа при каждой их случайной встрече.

Вслед за герцогом Жанна полюбила охоту, постоянно сопровождала его в лесных экспедициях и еще жарче, чем он, доказывала всем преимущества сан-гуверов перед остальными породами.

С супружескими отношениями тоже получилось как нельзя удобней. Герцог, в меру сохранившихся сил, старался доказать, что он достоин столь молодой супруги. А Жанна, познав этот, ранее не очень известный ей аспект жизни, считала, что было бы еще лучше, если бы сна было побольше, а любви поменьше.

Жанна довольно примеряла новенький чепчик.

Изящно выгнутый, он точно повторял сооруженную Жаккеттой прическу с двумя валиками над ушами. Отделанный золотой сеточкой и украшенный жемчужинками подарок супруга был чудо, как хорош.

– А как он к вашим серьгам подойдет! – восторженно воскликнула Аньес, державшая зеркало так, чтобы госпожа могла разглядеть себя со всех сторон.

– И правда… – задумчиво сказала Жанна, не отрывая взгляда от своего изображения.

Она неторопливо поворачивала голову из стороны в сторону, любуясь изящной безделушкой, и лениво рассуждала:

– В дороге я его носить, конечно же, не буду. А вот по приезду в Нант сразу надену… Как хорошо, что двор перебирается в Нант! Там, говорят, можно с заходящих в порт кораблей купить прекрасный ткани. Кипрский шелк, атласы… И куда дешевле, чем у этих хитрых торгашей в городе! У госпожи Антуанетты есть почти такой же чепец, но куда грубее… Вот она обозлиться! Жаккетта, тьфу ты, Якобина, серьги давай!

– Так вы же сами их ювелирщику на прошлой неделе снесли! – фыркнула обиженная онемеченным именем Жаккетта, вкалывая в правый валик еще одну шпильку.

– Ой, точно… Я совсем забыла с этим отъездом! – расстроилась Жанна. – Они уже два дня, как готовы, надо было давно забрать. А завтра, с утра выезжаем… Яко…, да ладно, Жаккетта! беги к ювелиру и забери их!

– А почему я? – попыталась отвертеться Жаккетта. – Уже темнеет, госпожа Жанна, я боюсь!

– Молчи, дура! – стукнула кулачком по подлокотнику Жанна. – Кому же еще идти, раз когда я серьги чинить отдавала, ты со мной была?! Никому другому ювелир и не отдаст! Неси бумагу и чернила!

Черкнув несколько строк, она сложила записку и скрепила своей печаткой с помощью восковой свечки.

– А чтобы не бояться, возьми кого-нибудь, кто свободен! – сказала Жанна, отдавая Жаккетте письмо.

– И шевелись быстрее – ты мне вечером понадобишься!

Легко сказать – возьми кого-нибудь свободного!

Все свободные были при деле, не говоря уж про занятых. Готовились к отъезду в Нант. Большой Пьер, на которого возлагала надежду Жаккетта, вообще исчез, пользуясь привилегиями начальника. (Последний месяц он вечерами регулярно испарялся из отеля). Более-менее незанятым был только Шарло.

«Ну его, такого провожатого, к дьяволу!» – подумала Жаккетта. – «Обойдусь и одна, как-нибудь!»

В ее планы тоже входило вернуться пораньше: ведь надо было опять куда-то пристраивать нубийца, чтобы он незамеченным доехал до места.

Лавка золотых и серебряных дел мастера располагалась в центральной части города, в небольшом тупичке, который вся округа звала «Жирный Тупик». Там держали свои конторы и лавки почтенные горожане, знавшие звон денег не понаслышке.

Сухонький старичок ювелир, казалось, совсем утонул в тяжелых складках своего суконного, отороченного мехом нарамника[35]. Он уютненько дремал в кресле у прилавка, изредка шевеля во сне узловатыми пальцами.

Звук дверного колокольчика разбудил его и ювелир недоверчиво осмотрел Жаккетту, бесцеремонно сунувшую ему прямо под нос записку от госпожи.

Чуть не скрипя на ходу всеми конечностями, старичок достал из ящичка стола и надел очки в простой железной оправе. Морщась, словно жуя неспелый виноград, он начал медленно читать письмо.

Чтобы скрасить ожидание, Жаккетта потихоньку оглядывала внутреннюю обстановку лавки. Кроме нее и ювелира здесь еще находились только два человека. Приказчик обслуживал какую-то женщину, тоже, как и Жаккетта, полностью закутанную в теплый плащ.

Покупательница, по-видимому, была переборчива, потому что приказчик доставал и раскрывал перед ней все новые и новые футляры, стараясь найти то, что понравится капризной клиентке. Весь прилавок перед женщиной был уставлен квадратными, круглыми, прямоугольными коробочками.

Старичок, наконец, прочел послание и, закончив читать, чуть ли не обнюхал его со всех сторон.

По-прежнему, брезгливо морщась, вяло махнул рукой – приказчик, почти спиной стоявший к ним, в мгновении ока возник около ювелира и почтительно склонился над плечом хозяина. По его знаку он принес изящную коробочку, где лежали, как новенькие, искусно отремонтированные серьги Жанны.

– Скажешь госпожу… – прошелестел ювелир. – Пусть заглянет, как вернется из Нанта. Я отложу до нее прекрасное кольцо, как раз в пару к серьгам.

На пороге лавки неожиданно возникла грязная фигура в вонючем рванье, резко диссонирующая с неброским, но солидным и опрятным убранством ювелирной лавки.

– Подайте, Христа ради!.. – загнусила фигура, стреляя по сторонам бесоватыми глазами, поблескивающими из-под сальных сосулек волос, закрывающих половину лица.

– А ну пошел вон, разбойник! – взвился над прилавком приказчик и нищего, как ветром, сдуло.

Получив сережки госпожи, Жаккетта благопристойно отошла в уголок и стала прятать футляр в мешочек, подвешенный к поясу под юбками на голое тело. (Надежней места она и представить не могла.)

Когда Жаккетта стала поднимать подол платья, ее плечо, казалось, просверлил чей-то любопытный взгляд.

Скосив глаза, она увидела, что покупательница, наконец, выбрала понравившееся ей украшение. И теперь расплачивается с приказчиком, доставая монеты из кошелька, чем-то смутно знакомого Жаккетте.

А приказчик, машинально принимая плату, просто приклеился взором к ее, Жаккеттиным, ногам и жадно пожирает глазами как весь процесс помещения сережек в матерчатый тайничок, так и открывающиеся при этом детали, обычно скрытые от посторонних глаз.

Жаккетта мысленно выругалась совсем не теми словами, которые пристало знать воспитанной девице, и постаралось побыстрее вернуть подол на место.

Женщина уже выходила, и Жаккетта, чуть не бегом, кинулась к выходу вслед за ней, смерив напоследок нахала убийственным взглядом.

Улица встретила их настороженной темнотой.

Жаккетта старалась держаться как можно ближе к идущей впереди женщине. Настолько, насколько это было возможно, не нарушая приличий. Ей было страшно.

«Странно…» – думала она, непроизвольно приноравливаясь к шагам женщины. – «Эта-то чего одна идет? Богатая, небось, вон сколько в побрякушках ковырялась! Надо было, все-таки, хоть Шарло взять… Ничего, не облезла бы за дорогу… Зато не так страшно…»

Внезапно перед выходом из тупичка, на камнях мостовой опять возникла та же фигура нищего, загораживая узкий проход.

Жаккетта машинально принялась нашаривать мелкую монетку для милостыни в поясном кошельке и почти врезалась в спину резко остановившейся женщине.

Еще не сообразив, в чем дело, она тоже остановилась и даже при тусклом свете тонюсенького месяца увидела, как из лохмотьев оборванца чуть поблескивает нацеленное на них лезвие ножа.

– Давайте все, что вы унесли из лавочки этого золотого паука! – полусвистящим голосом сказал нищий. – И ваши денюжки вместе с кошельками, кисоньки. Быстро!

Странное дело: умом Жаккетта боялась, но руки так и чесались кинуться в драку. Темнота и нищий грабитель были партнерами. Но темнота с ее воображаемыми ужасами показалась Жаккетте страшнее, чем реальный нож в руке оборванца.

Пока голова безнадежно думала:

«Ну вот, серьги отберет, снасильничает в подворотне и прирежет прямо тут же!» – правая рука осторожно сняла с пояса висящий у кошелька кнут, подаренный Ришаром.

– Быстрее копошитесь! – потерял терпение нищий и шагнул к ним.

Поначалу он ничего не понял. Резкая боль пронзила руку и выбитый нож без видимых причин отлетел на мостовую.

Недоумевающий оборванец кинулся за своим оружием и получил второй удар хлыста, заставивший его отшатнуться. А стоящая рядом с Жаккеттой женщина, неожиданно, ловким движением ноги отправила нож в сточную канаву.

Моментально уразумев, что расстановка сил переменилась не в его пользу, и беззащитные женщины смогут постоять за себя, нищий зло выплюнул:

– Ну берегитесь, телки! Кишки выпущу! – и исчез за углом.

– Бежим! – сильная рука схватила Жаккетту за запястье, не дав даже убрать на место хлыст. – Он сейчас дружков приведет!

Поддерживая левой рукой подол, и ничего толком не видя из-за сразу наползшего на глаза большого капюшона, Жаккетта, во всю прыть, неслась, увлекаемая женщиной, мимо уже спящих домов.

Они недолго бежали в одиночестве.

Минуту спустя, позади стали слышаться пересвистывание и шарканье бегущих подошв.

Отчаянно вывернув голову в закрывшем лицо капюшоне, Жаккетта на бегу увидела, что их постепенно нагоняют три оборванца, лохмотьями похожие друг на друга, как орехи.

Дыхания уже не хватало и вечерний воздух обжигал высохшее горло. Грудь резала острая боль, и ноги все труднее поднимались, с каждым шагом наливаясь свинцовой тяжестью.

На их счастье, из открытой настежь двери какого-то дома лилась дорожка теплого света. Запахло жареным мясом с луком, и стали слышны веселые голоса.

Из последних сил Жаккетта и женщина вбежали в спасительный кабачок.

«Это же „Жирная Хавронья“!» – вяло удивилась Жаккетта, пытаясь отдышаться и прогнать режущую боль из груди. – «С Жирного тупика попали в „Жирную Хавронью“! Дела… А, может, тут нас еще быстрее обдерут, чем в тупике… А!.. Больше не побегу, пусть грабят!»

Она скинула замучивший ее во время бега капюшон и левой рукой с наслаждением принялась убирать с потного лба прилипшие прядки волос. Правую все еще держала женщина, которая привалилась к стене и, полусогнувшись, заходилась свистящими вздохами.

– Лопни мои глаза! Жаккетта! Ты что здесь делаешь?! – раздался над головами сидящих голос Большого Пьера.

Теперь уже Жаккетта поволокла еле переставляющую ноги женщину к столу, где в гордом одиночестве сидел Большой Пьер.

– Здрасьте-пожалуйста! Ты чего это с кнутом в руке по улицам в такую пору носишься? В лошадку и кучера играли? – веселым тоном Большой Пьер скрывал свою встревоженность загнанным видом Жаккетты.

Понимая ее состояние, он протянул ей кувшин.

Женщина, наконец, отпустила запястье Жаккетты. И Жаккетта принялась тушить полыхающий в горле пожар. В кувшине оказалось совсем неплохое вино, явно не из той бочки дрянного пойла, что глушили остальные посетители кабачка.

Честно отпив только половину, Жаккетта отдала кувшин женщине, рухнула на табурет рядом с Большим Пьером, и, не сводя тревожного взгляда с входа, принялась рассказывать:

– Меня госпожа Жанна за своими сережками к ювелиру в Жирный Тупик послала. Я, сдуру, одна и пошла. А как только из лавки вышла, так какой-то оборванец чуть не прирезал, за здорово живешь! Кнутом-то я его отогнала, так он за дружками кинулся. Еле мы убежали. Они, наверное, где-нибудь поблизости затаились. Я так неслась, что у меня коленки трясутся от усталости. Что делать будем, Большой Пьер?!

– Не бойтесь, сейчас домой пойдем! При мне они не посмеют показаться! – старый воин довольно погладил рукоять клинка. – А подружка твоя кто?

Женщина уже отдышалась, выпила кувшин до дна и тоже откинула капюшон, внимательно глядя на Жаккетту.

Жаккетта оторвалась от слежения за входом и глянула на невольную попутчицу. Ужас почище недавнего приморозил ее к табурету.

Это была колдунья Мефрэ собственной персоной.

Сначала Жаккетта хотела завизжать, чтобы Большой Пьер прогнал ведьму прочь, но некстати вспомнила, что, как ни крути, а колдунья спасла ей жизнь – ведь пока она, Жаккетта, копошилась бы у выхода из Жирного Тупичка, переживая после нападения, нищий бы вернулся с подмогой и никакой хлыст не помешал бы им перерезать Жаккетте горло.

Поэтому она хрипло выдавила:

– Это наша соседка, тоже из лавки шла…

– Госпожа Андриё! – церемонно представилась Мефрэ и опять накинула капюшон.

Под надежной охраной Большого Пьера они беспрепятственно покинули кабачок и пошли домой. Но Жаккетте все время казалось, что из подворотни в подворотню за ними крадутся три темные тени, и она постоянно оглядывалась.

А только она переводила взгляд на спокойно идущего Большого Пьера, то видела шагающую по другую сторону от него колдунью, и сразу вспоминала слова Аньес: «Бегает по крышам черной кошкой и людей в зверей обращает!»

Мефрэ тоже изредка поглядывала на нее и, как тогда, во время визитов за любовным зельем, чуть презрительно улыбалась.

На последнем перекресте перед Аквитанским отелем она остановилась и сказала:

– Спасибо за охрану, здесь я уже одна дойду.

Жаккетта очень обрадовалась, что проклятая ведьма оставит их в покое, но с громадным удивлением услышала собственный голос:

– Еще чего! Прирежут у самого дома – и все дела! Мы Вас лучше до калитки доведем!

И совершенно несчастная от своих же слов, первой обреченно пошла к дому колдуньи.

Жаккетта с Абдуллой сиротливо стояли в шумном порту Нанта, втиснувшись в узкое пространство между крепостной стеной и деревянной башней подъемного крана.

Уже в третий раз они приходили сюда в надежде, что подвернется какая-нибудь оказия и нубиец, наконец, сможет покинуть Французские земли.

Первые два похода оказались неудачными, несмотря на то, что у причала стояло несколько венецианских и генуэзских кораблей, вполне пригодных, чтобы подбросить Абдуллу к североафриканскому побережью.

Но, глядя на лощеные лица купцов с хитрыми глазами, Жаккетта никак не могла отделаться от мысли, что нубиец, попав на любой из этих кораблей, очень быстро опять превратится в живой товар.

С каждым днем Абдулла становился все грустней. Сегодня он уже не верил в удачу.

– Но тогда я вообще не никогда не уплыву! – говорил он, притулившись к холодной стене и мрачно глядя из-за их укрытия на колыхающую мусор воду. – Где взять другой лицо? Весь купец такой!

– У этих рожи скользкие! – стояла на своем Жаккетта. – Опять в клетку захотел? Я тебя на первый попавшийся корабль не пущу, и не думай! Пока Дева Мария не скажет мне, что можно. И отлепись от стены – Ришарово блио[36] попачкаешь! Как маленький, ей Богу!

Последние фразы Жаккетты объяснялись следующим образом:

Явиться в порт в женском платье Абдулла не мог, и Жаккетте пришлось ломать голову, где же достать мужскую одежду. На ее удачу, отношения между Ришаром и Аньес потеплели настолько, что однажды Жаккетта застала подругу убирающей узелок с попачканной одеждой конюха в свою корзинку для грязного белья.

– Постираю Ришару!.. – скромно объяснила Аньес, опуская глаза и розовея до ушей. – А то он, бедный, та-акой одинокий… Даже позаботится о нем некому!..

И в конечном итоге, к проблемам Жаккетты прибавилась еще одна головная боль: как пристроить нубийца на корабль, но одежду конюха в прежнем виде вернуть обратно, пока ужасная кража не обнаружилась.

Поэтому Жаккетта отогнала Абдуллу от стены и принялась чистить испачканный рукав.

Вчера в Нант пришел еще один торговый корабль, вот почему они и оказались в порту при первой же возможности.

Но тут Жаккетта с Абдуллой чуть не столкнулись нос к носу с герцогом и Жанной, которых приглашал именно на этот корабль разодетый купец.

От очень нежелательной встречи их спасла толчея на причале, а затем они укрылись за старым подъемным краном.

Кран представлял собой высокий дощатый сарай с выброшенной в сторону воды «рукой», с конца которой свисали прочные подъемные канаты. Большое ступенчатое колесо (очень похожее на те, с помощью которых черпают воду в колодцах) приводили в ход несколько человек, ступая внутри него. Кран позволял бочкам и тюкам перемещаться с палуб и из трюмов прямо на причал порта, минуя потные спины грузчиков. Крану было больше ста лет, но прекращать работу он не собирался.

Жаккетта недолго выдержала в укрытии и решила посмотреть, где сейчас госпожа. Осторожно высунувшись, она увидела, что Жанна с супругом в сопровождении торговца шествуют к кораблю.

Рядом с герцогом, строго одетым в скромный упленд[37] темного бархата, купец казался королем.

Поверх роскошного зеленого бархатного кафтана он набросил длинное, до пят, алое парчовое одеяние, без рукавов и застежек. Поверх золотых узоров одеяние дополнительно было расшито толстым золотым шнуром. На фоне всего этого кричащего великолепия, особенно бросался в глаза дорогущий белоснежный нагрудник из тончайшей ткани.

Ведя сиятельную пару к сходням, купец обстоятельно перечислял товары, которые он привез:

– Высокородная донна, Вам очень повезло! Мы везем товар с Фессаллоникской ярмарки. Фессаллоникинийцы устраивают ее в честь покровителя своего города святого Димитрия, и слов нет, чтобы описать все великолепие тамошних товаров. Специально для дам, я закупил на ярмарке отрезы великолепного атласа, бумазеи, бархата, сирийских тканей! Есть так же шелк-сырец золотистого цвета, тончайшие вуали. Для украшения платьев не забыл я прикупить и мишуры, и золотой пряжи! Особо рекомендую сукно. Помимо обычного, мантуанского и падуанского, я привез штуку прекраснейшего «бастарди скарлатини». Есть большая партия отличного гаэтского мыла – такого Вы во Франции не найдете! Ступайте осторожно, сеньор, здесь коварная качка. Прошу Вас в мою каюту! Пока принесут образцы товаров, и имею честь предложить Вам бокал кипрского вина и восточные сладости!

– Надо же, он их, как нарочно, как раз на тот корабль повел! – с досадой сказала Жаккетта. – Придется ждать, пока госпожа с герцогом уйдут! А посмотри-ка, Абдулла, какой красивый этот корабль!

Корабль, действительно, был красив.

В отличие от остальных судов в порту, он имел три высокие мачты вместо обычных одной или двух. А нос и корма его поражали высокими расписными надстройками в несколько этажей.

Для сухопутной Жаккетты, знать не знавшей всяких морских тонкостей, любое судно было просто кораблем, но Абдулла был осведомлен больше, поэтому он объяснил:

– Это каракка. Добрый корабль!

– Смешной какой-то! – хмыкнула Жаккетта. – Для чего-то домики спереди и сзади… А почему каракка? Все остальные здесь тоже эти твои каракки?

Абдулла, как черепаха из панциря, высунул голову из-за сарая и оглядел порт.

– Нет. Каракка один. Я вижу когг, хольк. Каракк больше нет. Его мало. Это новый корабль. Совсем новый. У каракка другой обшивка. Видишь, его сосед, куда бочка грузят – обшит доска на доску. Как чешуя у рыбы. А у каракки борт гладенький!

– Ну да, скажешь тоже! Гладенький! – возмутилась Жаккетта – Вон какие-то доски, как ребра, только по вдоль идут!

– Да, это есть ребро для корабля! – подтвердил Абдулла. – Чтобы крепкий был. У холька два якоря. У каракк три. С каждого бока и один на нос.

– Это который к той палке прикреплен? – Жаккетте понравилось разбираться в конструкции каракки, и она воодушевлено махала руками. – А почему сетки какие-то с мачт до бортов натянуты?

– Палка на нос – это бушприт, – терпеливо объяснял Абдулла. – Другой корабль на него парус весит, блинд называется. Каракка якорь. А сетки зовут ванты. По ним моряк наверх бегает. Ваш христианский моряк еще зовет такие ванты «Лестница святой Жак».

– Лестница святого Жака? Ишь, ты! – поразилась Жаккетта. – Значит, святой Жак и за морями присматривает. Надо же, какой у купца кораблик славный! А удобно-то как! Ни лошадей тебе, ни овса им! Плыви, куда хочешь, торгуй, где хочешь!

– Это не торговый судно… – внезапно сказал Абдулла. – Военный. Смотри – вверх у его борт заваливается внутрь. Зачем? Так тяжелые пушки и арбалеты стоят у середины палубы. Если большой волна, корабль качает, качает, но он не тонет! Купец такой корабль не имеет!

– Как же не имеет, когда именно купец на корабле приплыл?! – возмутилась Жаккетта. – Слышал же сам, что он госпоже Жанне заливал: «Атласы, мишура, мыло заморское!» С кем ему тут воевать?

– Я не знаю! – пожал плечами Абдулла. – Но это – корабль для хороший война! Что говорит твоя Дева Мариам? У этот купец такой же скользкий рожа?

– Ничего не говорит! Надо подойти поближе, когда госпожа Жанна уйдет, тогда скажет! – Жаккетта надула губы, обидевшись неверием Абдуллы в возможности Девы Марии.

Она немного подождала и еще раз выглянула в сторону каракки.

В это время над бортом мелькнули темнокожие курчавые головы, оживленно между собой переговаривающиеся.

– Гляди-ка! – удивленно воскликнула Жаккетта, мигом позабыв про обиду. – Там по кораблю парни шастают, ну вылитые ты, Абдулла!

Нубиец не очень доверчиво подошел к ней и поглядел туда, куда нацелился указательный палец девушки.

Раньше Жаккетта не верила, что люди могут неузнаваемо меняться буквально на глазах. Особенно те, которых, вроде бы, знаешь неплохо. Но, увидев, как вечно сонный и вялый Абдулла вдруг ожил и бурей кинулся к кораблю, она остолбенела и безоговорочно уверовала в эту истину.

Нубиец мчался, как носорог, словно боясь, что каракка исчез в любую минуту, и на ходу громко кричал на непонятном языке.

Курчавые головы на палубе дружно повернулись в сторону бегущего. Встречающиеся на пути нубийца люди старались свернуть в сторону, от греха подальше.

Абдулла взлетел по сходням на палубу и очутился в любопытствующем кольце темнокожих моряков.

Жаккетта услышала, как один из них на том же языке спросил задыхающегося от стремительного рывка нубийца.

Абдулла посаженным голосом что-то просипел в ответ и моряки дружелюбно загомонили. Всей толпой, поддерживая, кто под локти, кто под спину, они повели его куда-то вниз.

Жаккетта осталась одна на берегу.

Как испуганная мышка заметалась она туда-сюда.

То, тревожась за Абдуллу и костюм Ришара, подбегала к кораблю, то, вспомнив, что в любой момент на палубу может выйти госпожа, отшатывалась обратно к убежищу за краном.

Наконец она устала носиться по причалу и присела на камушек около стены, не сводя глаз с корабля.

Сидеть ей пришлось долго.

Жаккетта успела несколько раз осмотреть каракку от ватерлинии до верхушек мачт и в обратном порядке, а Абдулла все не появлялся. Госпожа с герцогом тоже.

Зато, на самой верхней площадке кормовой надстройки появился еще один моряк и, облокотившись о балюстраду ограждения, как со смотровой площадки донжона, принялся лениво оглядывать снующую по пристаням разношерстную толпу.

Чтобы скрасить затянувшееся ожидание, Жаккетта принялась разглядывать и этого человека.

Первое, что сразу бросалось в глаза – золотисто-рыжая шевелюра, которая так и поблескивала в лучах солнца каждым волоском.

Моряк был одет безо всякого шика, в потертую кожаную куртку, затянутую широким поясом, отделанным металлическими бляхами. По-видимому, он больше заботился об удобстве и надежности одежды, чем об ее красоте.

В придачу к волосам, необычным был и загар незнакомца: в отличие от обычных медно-красных, или шоколадных тонов, он был теплого золотисто-коричневого оттенка. Понравились Жаккетте и прямой, с легким намеком на горбинку, нос; и глубоко посаженые глаза; твердая линия скул; и очень четко обрисованный рот.

«Красивый…! – вздохнула она про себя. – „Солнечный весь… Небось в каждом порту красотки гроздьями на шею вешаются!“

Рассматривать рыжего моряка понравилось Жаккетте больше, нежели чем его корабль, но появились госпожа Жанна с герцогом и стали спускаться на причал. За ними спешил нагруженный мальчишка. По всему было видно, что кошелек герцога полегчал, зато сундук Жанны стал куда тяжелее, чем прежде.

Жаккетта еще немного подождала и решительно двинулась к кораблю, намереваясь потребовать у команды отчета, куда они дели бедного Абдуллу.

«Уж я им покажу!» – твердила она на ходу.

Каракку от разрушения грозной Жаккеттой спас сам Абдулла.

Он появился на палубе в тот момент, когда Жаккетта уже занесла ногу над сходнями.

Теперь бывшего узника кузнеца, предназначавшегося для закаливания меча, было не узнать.

И дело было совсем не в том, что нубиец щеголял новой одеждой – белоснежной долгополой хламидой и тюрбаном – сразу сделавшей его важным и солидным. Нет. Главное – изменилось выражение лица Абдуллы: с него исчезла апатия и грустная безнадежность. Изменилась и его походка. Из устало-заплетающейся она превратилась в уверенную и упругую.

Он, наконец-то, попал в свой мир. И в этом мире был явно не последним человеком.

Жаккетта даже заробела, увидев его преображение, и решила первой не заговаривать.

– Твой Дева Мариам – Великий Женщина!

Абдулла выдержал значительную паузу, позволяя Жаккетте налюбоваться его новым обликом, а потом расплылся в широченной улыбке.

– На этот каракка плыть мой друг! Большой друг и много друзья! Я прямо не верить, что все позади! Ты меня спасти, как и обещать!

– Я-то что, это все Дева Мария!.. – заскромничала Жаккетта. недоверчиво щупая полу его одеяния. – Ишь ты, какая шерсть хорошая! А точно довезут, куда надо? Надежные люди?

– Очень надежный. Возьми одежда, – Абдулла сунул Жаккетте узелок с вещами Ришара. – Я теперь у друг, возьми тот шпилька, что ты мне дал!

– Вот еще! – не согласилась Жаккетта. – Тебе до дома плыть и плыть. С ней надежней, мало ли что в пути…

Абдулла не стал настаивать и с хитрым видом выудил из складок хламиды небольшой мешочек.

– Тогда возьми это. Маленький подарок для ты. Финик сушенный. Вкусно!

– Спасибо! – растрогалась Жаккетта. – Пойду я, наверное, уже хватились… Ты уж с корабля не сходи… Лучше поберегись лишний разок!.. Прощай, Абдулла! Счастливого тебе пути!

Жаккетта медленно шла в шумной портовой толчее, жуя на ходу липкие финики.

На душе у нее было легко, но пусто. Она настолько привыкла к присутствию Абдуллы, к тому, что его надо прятать и заботиться о нем, что теперь ей было очень одиноко и как-то неуютно.

«Не обидел бы его по пути кто!» – думала Жаккетта, выходя к рынку на припортовой площади.

«Надо Деве Марии помолиться, чтобы приглядывала за ним, все-таки божья душа… На ихнего Аллаха надежда мало, одно слово – нехристь!»

Финики были вкусные, тянучие и медово сладкие.

Съев почти весь мешочек, Жаккетта почувствовала, что пустота в душе улетучилась, уступив место приятной тяжести в животе.

Теперь весь мир вокруг казался добрым и радостным, люди приветливыми, святая Анна – самой надежной защитницей от напастей и бед. Хотелось не то петь, не танцевать веселый брань.

Внезапно Жаккетта, как ужаленная, подскочила на месте и усомнилась в доброте мира.

Кто-то сильно и больно ущипнул ее за попу, грубо вернув с небесных высей на грешную землю.

Развернувшись, она чуть не уткнулась носом в потертую кожаную куртку. Подняв голову, Жаккетта увидела смеющееся лицо того самого солнечного моряка.

Чуть не плача от обиды, она зло крикнула:

– Козел рыжий!

И, подобрав юбки, шмыгнула в узкий проход между лотками торговцев рыбой.

– Ну и синяк у тебя! – покачав головой, сказала Аньес, осматривая багровый урон чести, понесенный Жаккеттой. – Давай, примочку приложим!

– Давай! – хмуро согласилась Жаккетта.

Через минуту она лежала на кровати с мятной примочкой на левой ягодице и, через губу, рассказывала Аньес эпизод на рынке, опуская все остальное.

– И чего тебя на рынок занесло? – удивилась Аньес. – Ты вообще сегодня какая-то не такая! Весь день пропадала где-то… Благо, что госпожи Жанны не было. Знаешь, какие красивые ткани ей господин герцог купил! Глаз не оторвать!

– Я за травками, да на рынке снадобья искала. Вон, почти все миндальное масло извели, да и розовое тоже на донышке. Скоро госпожу мазать нечем будет! И герцог требует, чтобы я ему отвар сделала.

– Какой? – Аньес расправила юбку Жаккетты и присела рядом. – Завтра стирку устрою. Поможешь?

«Фу-у…, пронесло!..» – расслабилась Жаккетта (узелок с одеждой уже вернулся в корзинку).

– Конечно, помогу, а отвар от лысины, – объяснила она. – Ну, то есть, чтобы плешь обратно заросла, или, хотя бы не увеличивалась…

– А у него плешь есть? – страшно заинтересовалась Аньес. – Нипочем не скажешь!

– Есть маленькая, когда зачесана, то не видно. Мессир Марчелло говорил, что в таком случае лучшее средство – настойка на жгучем перце, а он дорогущий… Сегодня денег не хватило…

Жаккетта положила голову на руки и постепенно начала уплывать в сон.

– А ты, никак, ревела? – приглядевшись, спросила Аньес. – Вон дорожки от слез остались. А что, красивый тот моряк был?

– Красивый, сволочь! – вздохнув, уже сонно сказал Жаккетта. – Это-то и обиднее всего… Конечно, ревела. Словно за сердце ущипнул, паразит рыжий, до сих пор щемит…

Как раз в это время, когда Жанна пожинала плоды охоты на супруга, а Жаккетта устраивала судьбу беглого евнуха, Бретонское герцогство медленно, но неотвратимо вступало не в самый светлый период своего существования.

Можно сказать, один из самых темных.

Неожиданно скончалась Маргарита де Фуа, жена Франсуа II Бретонского. Анна и Изабелла, дочери герцога, осиротели. Старшей, Анне, не было еще и десяти лет…

Двор погрузился в траур.

Не радовали и успехи армии коалиционеров. Успехов, попросту, не было. О продвижении к Парижу больше никто и не заикался. Анна Французская начала воевать всерьез.

Между тем в большом мире «странная война» продолжалась.

Королевские войска, руководимые хладнокровной Анной де Боже, упорно и неуклонно теснили разношерстную армию коалиционеров. Поражение следовало за поражением, и довольно скоро заговорщиков оттеснили к Нанту.

Герцогский двор безвылазно засел в Ренне, фактически находясь на осадном положении. В городе опять появились отряды наемников, теперь, правда, больше похожие на банды разбойников.

Они требовали от герцога денег, денег, денег…

Брюссельские и ломбардские купцы, державшие свои филиалы в Ренне, все неохотнее ссужали под громадные залоги скромные суммы, которых все равно ни на что не хватало.

Семь женихов Анны Бретонской больше заботились о том, чтобы никто из них не обошел остальных в сватовской гонце, где призом победителю была суверенная Бретань, и гораздо охотнее ставили друг другу палки в колеса, чем сражались против общего противника.

В Аквитанском отеле только Большой Пьер сознавал, какие тяжелые времена могут скоро наступить, и, не жалея сил, превращал дом в подобие крепости.

– Уж вы мне поверьте, госпожа Жанна, – доказывал он. – Что бы там не случилось, а запас дому не помешает! По всему видать, война эта – дело дохлое! Госпожа женихи одеяло на себя тянут, а пользы шиш! Я с Вашим батюшкой не в одной баталии побывал, и сколько живу, вижу, что где война, там и голод, и холод, и прочие напасти! Так что я еще зерна подкуплю?

Жанна только кивала согласно головой: надежней Большого Пьера во всей Франции не было.

Но отлучаться из отеля он продолжал почти каждый вечер…

– Что-то мне не нравятся исчезновения Большого Пьера! – решительно заявила Аньес Жаккетте. – И ты мне тоже не нравишься, подруга называется!

– Ты чего? – удивилась Жаккетта, слизывая капающее сладкое масло.

Они шли с рынка и уплетали горячие вафли.

Пришлось до хрипоты сбивать цену с яиц у громогласной торговки, но зато и на вафли осталось, и на яркую ленточку в сундучок с приданым Аньес.

Молчаливый Ришар нес корзину с покупками и ревниво оберегал Аньес от посторонних мужских взглядов, с угрозой посматривая на проходящих молодцов.

– А того!

Аньес, в подражание благородной даме, вытащила носовой платочек (за ветхостью подаренный ей Жанной) и аккуратно вытерла губки.

– Будто я не знаю, что перед тем, как мы в Нант ездили, когда ты вечером за сережками бегала, на обратном пути вы с Большим Пьером колдунью Мефрэ до дому провожали. Чем она вас заколдовала?!

– А, это…

Жаккетта дожевала последний кусочек и без церемоний вытерлась подолом фартука.

– Все времени не было, да и болтать о таком не хотелось. Зачем лишний раз былье ворошить?

– О чем? – Аньес не устроил уклончивый ответ, и она решила выпытать из Жаккетты все до конца. – Рассказывай по порядку, все равно не отстану!

– Да ну тебя! – Жаккетте очень не хотелось вспоминать тот вечер, но она знала, что Аньес не отвяжется.

– Я с этой ведьмой в лавке столкнулась, она тоже чего-то там покупала. А на обратном пути нас один оборванец чуть на нож не посадил, пришлось его кнутом проучить, а потом деру дать от его дружков…

– А почему не взяла с собой никого?! – Ришар от возмущения даже остановился. – Как стрекотать с утра до вечера – вы умные, а как до дела дойдет, хуже детей малых! Надо же додуматься, одна вечером в такую даль поперлась!

– И правда… Мы думали, ты сразу с Большим Пьером ушла! – поддержала друга Аньес.

– Да не было его! – с досадой объяснила Жаккетта. – Один Шарло без дела слонялся… Вот я и пошла одна. Чего разорались, я еще не все рассказала. Кинулись мы убегать, и эта Мефрэ меня, как лошадь, до «Жирной Хавроньи» доволокла. А там Большой Пьер как раз сидел. Он нас до дому и довел. Не могла же я ему сказать, что она ведьма, ведь эти изверги по пятам шли…

– Ну и прирезали бы чертовку, тебе-то что? – удивился Ришар. – Ведьму пожалела, ну и дела!

– Не пожалела… Не знаю… – отбивалась Жаккетта, искренне возмущенная таким глупым предположением.

Не зная, что сказать в свое оправдание, она надулась и замолчала, но секунду спустя сообразила, как можно выкрутится и радостно воскликнула:

– Если бы я сказала Большому Пьеру, что она ведьма, то пришлось бы объяснять, откуда я ее знаю!

Аньес испугалась, что Жаккетта проболтается об истории с любовным зельем и незаметно, но ощутимо, ущипнула ее. На это Жаккетта и рассчитывала.

– Ну, все и так понятно! – строго заявила Аньес, уходя от опасной темы. – Ты лучше скажи, Большой Пьер до ведьмы дотрагивался?

– Да… Она в темноте перед самым своим домом споткнулась, чуть нос о камень не расшибла. Он ей подняться помог, – вспомнила Жаккетта.

– Ну вот, все ясно, я же говорила! – торжествуя от собственной проницательности, изрекла приговор Большому Пьеру Аньес. – Она его заколдовала! Чего ей спотыкаться – колдуньи в темноте, как кошки, видят! Теперь он под ее властью, что хочет, то и ворочит!

– Ой, мама! – не на шутку испугалась Жаккетта. – Она же и меня за руку сколько держала!

– Не бойся! Вы же тогда убегали, ей не до того было. А чуть очухалась, опять злодействовать принялась! – «успокоила» ее Аньес. – Филлиппа говорит, по этой ведьме один парень так сильно сох, аж почернел весь от любви! Наверняка приворожила.

– И что?! – сразу представила драму Жаккетта. – Петухом в ее курятнике стал или повесился от любви?!

– Да нет, дом ее поджег, чуть всю улицу не спалил. И к кокийарам[40] ушел!

Глаза Аньес блестели, щеки разгорелись.

Теперь даже суровые взгляды Ришара не удерживали встречающихся на их пути мужчин от восхищения такой красивой девицей.

Нахмурившийся Ришар переложил, для надежности, корзину в левую руку…

– Но не в этом парне дело! Просто, совсем не по-христиански бросить Большого Пьера в лапах Сатаны! – продолжала Аньес. – Надо ему обязательно помочь и вырвать из ведьминых чар.

Жаккетта поежилась…

Трех встреч с колдуньей ей хватило за глаза.

– А вдруг она нас тоже заколдует? – на всякий случай спросила она.

– Да нет, мы с тобой всякие оберегающие штуки возьмем, к нам так просто не подступишься! Самого Пьера насчет этого пытать бесполезно, он и не знает, не чувствует, что околдован. Ты же видела: к вечеру становится беспокойным, если уйти не может – ходит чернее тучи. Значит, чары с темнотой действовать начинают. Сегодня все приготовим, а завтра…

– А как же мы его расколдуем?

У Жаккетты холодок полз по спине, но раз подруга так загорелась бороться против ведьминого злодейства, признаваться в собственном страхе было стыдно. Оставалось уповать на то, что Аньес и вправду знает, как уберечься от колдуньи и спасти Большого Пьера от лиходейки.

Ришар же их спора не слышал: от ревности он весь был как натянутая тетива. Долго ждать выстрела и не пришлось.

Они подошли к мясной лавке. Сам мясник стоял на мостовой и гордо оглядывал свисающие с крюков свеженарубленные куски свинины, говядины, баранины и тушки самой разнообразной битой птицы. Стоял он не просто так, а по делу, давая какие-то ценные указания своему помощнику.

Увидев идущую троицу, мясник подтолкнул своего собеседника и, ухмыльнувшись, сказал:

– Смотри-ка, какая милашка в середке шагает! Спорим, мясцо у нее понежнее, чем у молочного поросеночка?! Не то, что моя дражайшая засохшая подметка! И вторая ничего, аппетитные окорочка!..

Закончить гастрономические сравнения ему помешал кулак Ришара. Молча накинувшись на мясника, Ришар принялся молотить его с такой лютой яростью, что со стороны казалось, будто мясник сам превратился в окорок, истекающий от страха жиром.

На вопль помощника выскочили дюжие подмастерья и кинулись скопом спасать хозяина.

Жаккетта, вручив Аньес корзинку, которую ей сунул на ходу Ришар, воодушевлено кинулась на помощь приятелю и принялась колотить парней по спинам метелкой, подхваченной у входа в лавку.

В разгар битвы подоспела и «засохшая подметка».

Встав на пороге руки в боки, она внесла большое разнообразие в потасовку, на все лады обзывая своего супруга и повелителя, и подбадривая Ришара.

– Так его, молодец, так! Проучи его, борова жирного! Небось, опять на чужих баб зарился, а законную жену стороной обходит, морда толстомясая! Ну что это за мужик, прости Господи, люди добрые, коли у него с женой любиться то грех, то пост, то еще какая лихоманка! Врежь ему милок так, чтобы он и думать забыл на сторону бегать, кобель клочкастый! Убавь ему, козлу вонючему, пыла, только спасибо скажу! Люди добрые, посмотрите на этого прохиндея: как за соседками таскаться, он жеребец здоровый, а как супругу уважить – сразу мерин сивый!

Распалившись своими воплями, супруга мясника перешла от слов к делу и кинулась помогать Жаккетте, дубася сковородой всех, кого ни попадя!

Наконец, в основном благодаря ее усилиям, враждующие стороны разбежались, кто куда.

Жаккетта и Аньес увели с поля боя клокочущего гневом Ришара и, немного отойдя от лавки, принялись врачевать его раны.

Аньес своим платочком вытирала ему лицо, и Ришар млел под ее ласковыми руками. Было видно, что теперь ему от жизни ничего не надо.

Жаккетта выбрала среди синяков самый заметный и приложила оставшийся медяк.

– Сковородка бы лучше помогла! – вздохнула она.

– Нет уж, отходили меня сковородкой, хватит! – отказался Ришар. – А что вы там про Большого Пьера чирикали?

– Большого Пьера спасать надо от ведьминых чар. Завтра и пойдем. Аньес – главнокомандующий! – пояснила Жаккетта.

– Да, дела… – пробурчал Ришар.

Поморщившись, он ощупал сбитую скулу.

– Тогда соблаговолите, непобедимые воины, принять меня в ваши ряды скромным младшим оруженосцем!

– Принимаем! – величественно кивнула Аньес.

Вечером следующего дня только человек с сильнейшим насморком, проходя по соседней с Аквитанским отелем улице, не обнаружил бы засаду на Большого Пьера: такая сшибающая с ног волна чесночного аромата неслась от заросших кустами развалин.

Борцы с ведьмой притаились в очень удобном месте: как раз напротив жилища колдуньи, у ограды заброшенного дома.

Аньес шепотом пояснила, что это дом того самого парня, который из-за навороженной любви чуть не сжег пол улицы.

После смерти его родителей селиться здесь, можно сказать, перед самым носом ведьмы, никто из родственников не захотел, покупателей, тем более, не было, вот дом и стоял пустой, ветшая и разрушаясь год от года.

Заросли лопухов, бурьяна и крапивы, и разросшиеся кусты позволили Аньес, Ришару и Жаккетте расположиться очень удобно, коротая ожидание в тихой беседе.

Чесноком от них благоухало недаром.

Аньес применила все известные ей средства против колдовства.

Первейшим наинадежнейшим был, как раз, чеснок. Так как его дух ни один дьявол и на дух не переносил.

Чесноком с хлебом наелись от души. Так, что во рту горело.

Кроме того, целые головки висели у каждого на поясе, отгоняя всякую нечисть своим видом и чесноком же были натерты подошвы башмаков.

Вторым важнейшим средством был, естественно, святой крест.

Помимо обычного нагрудного, Аньес велела повесить все еще по кресту на спину, чтобы и грудь, и спина были надежно защищены.

Жаккетта ежеминутно поправляла врезающийся в шею шнурок, основательно перекрывавший ей дыхание. Грубый массивный крест, который удалось раздобыть у посудомойки Марго, оказался страшно тяжелым. А поменять кресты местами Жаккетта боялась.

Кроме этого, Ришар утром углем исчеркал крестообразно подолы подкладок их плащей.

Третьим, тоже достаточно надежным средством, были браслеты и ожерелья из гальки, набранной в ближайшем ручье: против окатанной водой камней ни одна ведьма устоять не могла.

Жаккетта с Аньес долго ломали голову, как, не просверливая дыр, сделать из галек подобия бус и, в результате, так обмотали веревками, что за переплетениями узлов камней не видно было.

Для страховки, место засады Аньес окружила веревочным кольцом. Веревка, конечно же, тоже была натерта чесноком!

Вот так, грозно вооруженные против всей преисподней, они сидели в веревочном круге и ждали появления Большого Пьера.

– Хорошо еще, что ты его весной надумала спасать, а не зимой! – поежился Ришар, продрогший в еще по-зимнему холодном вечернем воздухе.

– Отогревай теперь, в наказание! – прижал он к себе Аньес. – Иди к нам, – по-дружески пригласил Ришар и Жаккетту. – Костер все равно жечь нельзя. Окоченеешь, сидя.

– Нет уж! – наотрез отказалась и Жаккетта. – Я не вы, ледышки, мне так, жарко даже – от страха!

Несмотря на хорошее покровительство святой Анны, Жаккетта не собиралась искушать судьбу и доставлять ненужные проблемы Ришару, лишая его верного счастья с Аньес.

Луна поднялась высоко и светила вовсю.

В ее мертвом свете дом колдуньи Мефрэ казался еще безлюдней, чем заброшенная хижина, возле которой притаилась засада.

– Только он у дома ведьмы появится, – объясняла план операции Аньес. – Мы его, взявшись за руки, окружим кольцом, ну, как в бранле, и начнем читать «Ave Maria», только сначала надо семь раз сказать «amen». Тогда чары с него падут… И ни в коем случае нельзя рук разжимать, чтобы зло не прорвалось. После этого отведем его на церковную паперть, там она помолится, а утром на мессу. Вот тогда ему бояться нечего!

– А почему мы сейчас за руки не беремся? – опять на всякий случай, спросила Жаккетта.

– Сейчас нас веревочный круг ограждает! – успокоила ее страхи Аньес. – Мы вообще для нечистой силы не видны.

За разговором они и не заметили, когда на улице появилась крепко сбитая, высокая фигура.

– Ой, вот он! – первой опомнилась Аньес. – Шляпу-то как низко на лоб надвинул, идет, наверное, ничего не видя. Как во сне!

От ее неожиданного возгласа Ришар испуганно дернулся и свалился с камня, на котором сидел, держа Аньес на коленях. Упав спиной в колючий куст не то боярышника, не то еще чего, ощутимо придавленный сверху подругой, он сдавленно зашипел, борясь с желанием заорать во все горло.

Пока Жаккетта поднимала Аньес, а потом они вдвоем выпутывали бедолагу из колючек, Большой Пьер успел войти в калитку.

– Хорошо еще, что нас не заметил! – облегченно прошептала Жаккетта. – Ты чего дергаешься, как полоумный?

– Орите больше! – огрызнулся Ришар, выдирая шипы из штанов. – «Вот он, вот он!» От неожиданности всякий свалится! Черт! Мне крест так в спину вдавился, что теперь неделю синяк не сойдет!

– Совсем с ума сошел?! – накинулась на него Аньес. – Кто же в таком месте черта поминает?! Накличешь на нашу голову!

Но потом ее мягкое сердце взяло верх, и она сменила гнев на милость:

– Подождем, может скоро выйдет!

И опять пристроилась под крылышко Ришара.

Большой Пьер, действительно, задержался у колдуньи совсем недолго.

Не успела Жаккетта хорошенько замерзнуть, а дверь в колдуньином доме опять открылась.

– Сейчас выйдет, бежим! – подала сигнал Аньес, и они дружно кинулись к калитке.

Как только высокий человек в надвинутой низко шляпе шагнул на улицу, три благовоняющие на всю округу фигуры в плащах с поднятыми капюшонами и крестами поверх плащей на груди и спине, окружили его и принялись водить хоровод, как вокруг майского дерева.

«Амэн, амэн, амэн, амэн…» – громко при этом шептали они.

В первую секунду человек ошарашено застыл, но потом прорычал:

– Это еще что за шуты?!!! – и потянулся к клинку у пояса.

Аньес испуганно взвизгнула: это был голос не Большого Пьера!

Круг распался, фигуры замерли.

Ришар схватил человека за руку, не давая выхватить кинжал, и быстро сбил с него шляпу.

Под шляпой оказалась круглая, абсолютно лысая голова со злющими глазами и крючковатым носом.

Совершив сей героический поступок, конюх тоже замер, не зная, что же делать дальше и как объяснить незнакомцу, что они ошиблись.

В этот трагический момент на крыше колдуньиного дома дико взвыли коты, повинуясь древнему весеннему инстинкту, наступающему у них в этом месяце.

Вопль котов и развязал запутанную ситуацию.

Отряд борцов с чарами кинулся врассыпную, оставив недоумевающему клиенту Мефрэ (он пришел за средством для ращения волос) только запах чеснока и ожерелье из мелких булыжников, развязавшееся и свалившееся с шеи Ришара.

Под покровом темноты три жалкие тени осторожно пробрались по неосвещенному двору Аквитанского отеля и шмыгнули в комнату камеристок. Там они принялись грустно складывать в углу испачканные плащи, каменные ожерелья и чесночные пояса.

Жаккетта с наслаждением стянула чуть не придушивший ее во время бега наспинный крест и рухнула на кровать.

– Весь подол в угле… – мрачно подытожила она приключение. – Хорошо, платье старое… Пойду, воды принесу, чтобы сполоснуться, да молока – чеснок перебить[41]. Веревку жалко, там ведь осталась. Надо завтра забрать.

Она вышла.

Заробевший в девичьей комнате Ришар осторожно присел на старенькое, но очень приличное кресло, (выделенное, как-то, раздобрившейся Жанной) и растерянно ковырялся в затылке.

Аньес же застыла у стола, невидящими глазами глядя сквозь кучу сложенных на столешнице крестов.

Жаккетта вернулась с ведром воды и кувшином молока.

На звук открывающейся двери Аньес обернулась. Обвела комнату расширенными глазами и с холодной убежденной тоской сообщила:

– Все ясно! Эта тварь заколдовала Большого Пьера куда сильней, чем мы думали! И он приходит к ней в зверином обличье. Он оборотень!

Кувшин выпал из рук ужаснувшейся Жаккетты.

Новый план спасения Большого Пьера и превращения его из заблудшего оборотня в доброго католика был таким:

– Как только Большой Пьер выйдет со двора, мы пойдем за ним. Когда он превратится в зверя, надо плеснуть на него святой водой и стукнуть по спине крестом – тогда он из оборотня опять превратится в человека!

Своими знаниями по части борьбы с нечистой силой Аньес могла поспорить с коллегией инквизиторов.

Небесное счастье Жанны с Марином Фальером длилось недолго.

В начале июля 1488 года он получил послание от родителей с приказом закончить заграничный вояж и явиться к родным пенатам.

Как почтительный и послушный сын, он тут же собрал пожитки и галантно распрощался с Жанной, горячо ее уверяя,

что, во-первых, скоро вернется,

что, во-вторых, в разлуке с возлюбленной сердце его высохнет от тоски,

что, в-третьих, его заветная мечта – сделать Жанну королевой Кипра и всего Востока.

После чего отбыл на свой солнечный остров.

Был конец июля.

– Наваждение какое-то! Муж скончался, любовник сбежал! – мрачно охарактеризовала свое положение Жанна, пытаясь вернуть себе бодрое расположение духа. – Значит, настало время заняться общественной жизнью и политикой. Жаккеттина, ты теперь опять Жаккетта! Вели подать экипаж, мы едем в замок слушать последние новости про поражения наших войск. Не может же быть, что только мне одной было плохо!

Мрачная шутка оказалась правдой.

Герцогский двор гудел, как растревоженный улей. Новостей было с избытком и все, как на подбор, одна хуже другой.

Как сообщил прибывший с плацдарма боевых действий гонец, двадцать восьмого июля в Сент-Обен-дю-Кормье войска противоборствующих сторон схлестнулись в решающем бою.

Королевская армия, как раскаленный утюг насекомых, уничтожила войска коалиции.

Де ла Тремуй увенчал и без того блистательную победу пленением Луи Орлеанского. На первое время принца упекли в темницу замка Лузиньян, дальнейшую его судьбу будет решать регентша.

Сейчас королевские войска идут маршем на Сен-Мало.

Король находится в замке Верже, что в Анжу, и с воодушевлением наблюдает за успехами своей армии, готовый в любую минуту двинуть на помощь де ла Тремую расквартированный в Верже резерв.

Да… Новости были, что называется, убийственные.

Бледное личико герцогини Анны стало непроницаемой маской, взрослой и невозмутимой, лишь глаза с тревогой и состраданием следили за отцом, подавленным лавиной плохих известий.

– Луи взял в плен Луи! – состроумничал на ухо Жанне маркиз де Портелу. – Теперь принцу остается уповать только на фею Мелузину[42] – раз уж она все равно взяла привычку облетать свой замок крылатой змеей, может, прихватит и его, да унесет в безопасное место. Лично я сегодня уезжаю домой. Может и Вы, прекрасная Жанна, посетите скромное жилище отшельника? Охота в моих лесах бесподобна!

– В каких лесах? – не удержалась от ехидной шпильки Жанна. – Дубовые Вы вырубили, а в Ваших сосновых борах пока даже зайцу трудно укрыться. Нет, дорогой маркиз, я предпочитаю остаться тут, рядом с госпожой Анной!

– Ваш порыв благороден, но я не рискую находиться рядом с человеком, который расплачивается со своими солдатами кожаными деньгами… Да и дома дел невпроворот! – и, откланявшись, маркиз отправился искать в спутницы более сговорчивую даму.

Через несколько дней пал и Сен-Мало.

Бретань оказалась разрезанной пополам, как головка сыра.

Не имея больше ни армии, ни крепостей, ни денег, герцог Франсуа отправил парламентеров с белым флагом к королю в Верже.

Там их заставили до дна выпить горькую чашу унижения.

На заискивающие слова послов:

– Герцог был бы рад, если бы эта война закончилась…

Король холодно ответил:

– Возможно… Но не забудьте ему напомнить, что я б ы л н е р а д, что она началась!

Парламентеры молча проглотили пилюлю и отправились обратно докладывать герцогу о согласии Карла VIII начать мирные переговоры.

Судили и рядили недолго.

Уже девятнадцатого августа французский король и бретонский герцог подписали договор. По этому договору герцог Франсуа был обязан изгнать со своей территории иностранных принцев и их войска, и не выдавать замуж своих дочерей без согласия короля Франции.

Как и предсказывал Большой Пьер, герцог, ввязавшись в чужую авантюру, в результате потерял больше всех.

Было от чего придти в отчаяние. Видимо, поражение в войне стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюду.

Вернувшись с переговоров, подавленный Франсуа II Бретонский слег пластом и седьмого сентября скончался.

В одиннадцать лет Анна Бретонская стала герцогиней суверенной Бретани. И круглой сиротой.

Вступление во владение герцогством никакой радости ей не принесло. Какая уж тут радость – женихам никакой договор был не указ, они и не собирались покидать гостеприимную бретонскую землю. Наоборот, галантный натиск на сердце юной герцогини удвоился.

Некоторое время Анна Бретонская просто убегала от настойчивых ухажеров, переезжая из замка в замок. Из этой когорты только Луи Орлеанский был ей небезразличен, но его уже перевели под надежные своды каземата в Бурже.

Трясясь по ухабистым дорогам в экипажах, многие придворные дамы хныкали, но Жанне нравилась такая кочевая жизнь. Благодаря титаническим усилиям Аньес и Жаккетты. она всегда выглядела прекрасно и несколько бравировала своей неприхотливостью перед остальными.

Двор метался по стране, а иностранные принцы вольготно расположились в бретонских крепостях, как в собственных замках.

Каждый был сам себе господином, и чихать хотел на обязательства покойного герцога по договору в Верже.

Война опять возобновилась.

Королевские войска осадили Нант, который оборонял один из претендентов на руку герцогини, Ален д» Альбрэ.

Своих войск у Анны Бретонской не осталось.

Нужно было определяться в женихах и просить помощи у кого-то одного… У кого?

С тех пор, как пал Сент-Обен-дю-Кормье, Жаккетта ходила сама не своя, чувствуя себя впрямую виноватой за беды Бретани.

Наконец она, замученная укорами совести, собралась с духом и пошла в церковь святой Анны.

– Знаешь что, пресвятая Анна! – так начала она свою молитву. – Лучше тебя мне заступницы не найти. За тобой я, как за каменной стеной. Да… Только сдается мне, трудно тебе сейчас приходится: и за Бретанью приглядывать надо, и моими бедами заниматься – это ведь никаких сил не хватит! Я так думаю: больно уж много напастей на герцогиню Анну навалилось, взрослому впору взвыть… Ни отца теперь, ни матери… А что дядя рядом, да что дядя… Не отец ведь, так душа болеть, как у родного, не будет! Давай уж ты ей помогай получше, не надо обо мне заботиться… Невелика птица, не пропаду… Святую Бриджитту Шведскую попрошу – она женщина серьезная, ученая. Опять же, недавно в святых. Вроде, и ста лет не прошло. Дел, наверное, поменьше, чем у тебя… – не зная, что дальше сказать, Жаккетта замолкала и, шумно вздыхая, немного постояла в раздумье, что бы еще умного добавить.

Не найдя нужных слов, она в полном расстройстве махнула рукой и пошла обратно в Аквитанский отель.

– Дорогая моя девочка! Знала бы ты, какое это огромное счастье, наконец-то увидеть родное лицо!

Еще не совсем проснувшаяся, а точнее, совсем не проснувшаяся Жанна с изумлением смотрела на неизвестно откуда свалившуюся баронессу де Шатонуар, по-хозяйски расположившуюся в ее будуаре.

Уже больше полутора лет баронесса отсутствовала (пообещав, при отъезде, вернуться через несколько месяцев). Но сейчас она сидела с таким видом, словно и не уезжала никуда.

– Ах, как я рада вновь посетить милый Ренн, но здесь столько всего поменялось, просто ужас, а ты теперь настоящая придворная дама, просто не узнать, хотя, должна заметить, несмотря на перемены, дороги в Бретани все те же, просто кошмар, пока я не приму ванну и не смою с себя корку грязи, я буду чувствовать себя просто отвратительно! – строчила мадам Беатриса без остановок, налегая на слово «просто».

– Просто чудо, что ты еще в Ренне, я слышала, двор, ну просто как цыганский табор, разъезжает по всей стране, ручного медведя только не хватает!..

Щебет баронессы прервала Аньес, доложившая, что ванна готова.

Мадам Беатриса отправилась смывать дорожную грязь, а Жанна постаралась побыстрее проснуться.

За завтраком пошел более связный разговор.

Правда баронесса упорно обходила тему своей жизни за время отсутствия, лишь мельком обмолвившись:

– Ах, Жанна, ты представить себе не можешь, какие подлые и нечестные люди, родственники моего покойного Анри! Он и при жизни был единственным светлым пятном на их грязном, уродливом фоне… Но я не какая-нибудь провинциальная дурочка, и ущемлять свои права никому не позволю! – и тут же принялась настойчиво расспрашивать Жанну про ее жизнь:

– Ты, говорят, вышла замуж за герцога Барруа? Поздравляю, прекрасная партия!

– Да, и уже успела овдоветь. К сожалению, это произошло очень быстро… – развела руками Жанна.

– Но как вдова герцога ты, надеюсь, владеешь теперь многими землями и получаешь солидный доход? – баронесса умудрялась одновременно и есть, и спрашивать.

Жанна вздохнула.

– Увы… Там и без меня наследников пруд пруди… Того, что мне досталось в наследство после смерти Филлиппа, не хватит даже уйти с почетом в монастырь, чтобы оплакивать там свое вдовство и прославиться богоугодными делами, как это модно сейчас у некоторых святош. Вот если бы родился ребенок, другое дело…

– Дорогая моя, да они просто воспользовались твоей молодостью и обобрали тебя до нитки!

Баронесса от возмущения швырнула вилочку на стол.

– Уж если бы я была на твоем месте, я заставила бы их считаться с собой и расставила бы все по своим местам, можешь мне поверить! Вот негодяи! Боже, ну разве в мою молодость было возможно такое, чтобы вдову герцога обрекли на нищету! А что до ребеночка… – баронесса снисходительно улыбнулась:

– В сущности, ты еще неразумное дитя. И пока не знаешь, что было бы желание дать супругу наследника, а все остальное приложится! Будь ты поопытнее, через девять месяцев после кончины герцога его наследник или наследница уже сучил бы ножками и пускал пузыри в колыбельке. В том-то, моя дорогая, и преимущество положения жены, что, сколько бы муженек не таскался по любовницам, законных наследников рожаешь ему только ты! Хотя, возможно, и без его участия! – довольная собой и своей речью, баронесса захрустела печеньицем.

– Но почему же Вы, госпожа Беатриса, не воспользовались этим надежным средством? Ведь, как я понимаю, у Вас такие же проблемы, как и у меня?

Видимо, баронесса давно смирилась с положением вещей, поэтому она без тени огорчения объяснила:

– Ах, моя дорогая, я как последняя дура, честно рожала своим супругам законных детей. Но они не задерживались на этом свете, как и мои мужья… После четвертого ребенка я, к сожалению, навсегда потеряла способность плодить потомство. Но при здравой голове и без этого можно прекрасно закрепить свое положение. В следующем браке я буду умней и не допущу прежних ошибок. Но бог с ними, с этими приземленными речами! Я рада, что с тобой уже можно разговаривать, как со взрослой женщиной. Почему ты одна? В таком цветущем возрасте просто опасно для здоровья не иметь кавалера!

– Мой прекрасный рыцарь со сладкой земли Кипра отбыл к родным берегам, и сердце пока не подобрало ему замену! – рассмеялась Жанна. – Да сейчас, как-то, и не до этого…

– Да… Столько утрат!.. – в тон вздохнула баронесса, ковыряя ложечкой крем. – Страшно подумать, совсем недавно и герцог, и Антуанетта Меньле были живы, и госпожа де Фуа… Как резко все изменилось… А теперь к бедной девочке сватаются все, кто ни попадя, а по полям Бретани маршируют убийцы, хоть и непрямые, ее отца…

Баронесса промокнула губы и, легко взглянув на Жанну, спросила:

– Герцогиня Анна уже решила, женой какого государя Европы она будет?

– Да, она уже написала о своем согласии Максимилиану Австрийскому! – беззаботно открыла политическую тайну Жанна. – Но это пока секрет!

– О чем ты говоришь! – слегка обиделась баронесса. – Я все прекрасно понимаю. Это хороший выбор. Помимо массы военных и политических достоинств, которыми он обладает, Максимилиан, к тому же, удивительно красив и застенчив. Интересное сочетание, правда? Став его женой, малютка Анна, дай Бог, в скором времени сделается императрицей Священной Римской Империи и мачехой королевы Франции.

Завершая завтрак, Жанна спросила:

– Надеюсь, Вы погостите у нас подольше, госпожа Беатриса?

– О нет, я – птица перелетная! – засмеялась баронесса. – Если ты меня приютишь, то сегодня я переночую у тебя, а завтра в путь! Ты, я вижу, торопишься? Езжай, не думай, что со мной делать и как развлекать! Я с удовольствием загляну в несколько лавок, а потом буду с наслаждением отдыхать от бесконечной дорожной тряски последних недель. Что поделать, душа рвется путешествовать, а тело стенает и ноет!

Масляно-желтая луна, как ей и положено, заливала ночным светом пустые улицы и погруженные в сон дома Ренна. Серебрила листву и траву, придавая ночному пейзажу какое-то оцепенение.

Группка прекрасно одетых молодых людей, в количестве четырех человек, стояла у спящего темного Аквитанского отеля и о чем-то тихо совещалась.

Эта компания состояла из молодых придворных, имевших знатных родителей и солидный гонор, но пока не успевших приобрести ни громких титулов, ни собственных земель.

Довольно унылая, в последнее время, атмосфера герцогского двора заносчивую молодежь не устраивала, и они веселились по ночам самостоятельно, в меру своих сил и фантазий.

К Аквитанскому отелю компанию привело несколько необычное пари.

Жан, тот самый, что скромно выдал кансону Раймбаута Вакейрасского за свою, решил красиво отомстить надменной Жанне за позор, и поспорил с друзьями на приличную сумму, что проникнет к ней в спальню. (Для чего – нетрудно догадаться!)

Надо сказать, замысел этот зрел в голове Жана давно, и он заблаговременно принял кое-какие меры для беспрепятственного попадания в охраняемый отель.

Поэтому, вместо того, чтобы карабкаться на стену ограды, рискуя в любой момент получить стрелу из арбалета (как с радостной надеждой ждали друзья, желавшие в волю повеселиться), Жан спокойно и открыто подошел к калитке, которая гостеприимно отворилась рукой щедро подкупленного накануне Шарло, который сегодня стоял в карауле.

Жан уже бывал пару раз в Аквитанском отеле, на изредка даваемых Жанной пирах и знал расположение комнат.

На цыпочках он крался по лестнице на второй этаж, вздрагивая от каждого шороха.

Шевалье прекрасно помнил неясный и сбивчивый рассказ маркиза де Портелу, как-то проболтавшегося о том, что видел здесь собственными глазами призрачную черную даму, страшную, как сама смерть.

Старый дом, казалось, вздыхал во сне. Где-то в темноте шуршало, шелестело, поскрипывало…

Жану казалось, что кто-то следует за ним по пятам, но обернуться было невыносимо страшно.

Ах, как пригодился бы в этот момент Абдулла, чье появление навсегда отучило бы шевалье навещать спальни ничего не подозревающих дам, но нубиец был уже далеко… Поэтому Жан беспрепятственно добрался до заветных дверей.

Они не были заперты.

На трясущихся ногах ночной обольститель втянулся в покои Жанны и в изнеможении замер, прислонившись к стене.

Первое время он не видел и не слышал ничего, полностью занятый биением своего испуганного сердца.

В комнате было темно.

Роскошные плотные портьеры не пропускали ни единого лунного лучика. Терпко пахло какими-то восточными благовониями, не то сандалом, не то жасмином.

Половину совсем немаленькой комнаты занимала огромная кровать с пышным балдахином. Из-под опущенных штор балдахина слышалось легкое посвистывание и даже, пардон, похрапывание.

Постепенно Жан успокоился и обрел способность снова двигаться и соображать…

Давно желанная цель безмятежно храпела в пяти шагах от него. Надо было действовать.

Первым делом Жан осторожно запер дверь, благо ключ беспечно торчал в замочной скважине.

Затем обеспечил себя доказательством пребывания в столь интимной обстановке: глаза его немного привыкли к темноте и стали кое-что различать, поэтому, где с помощью зрения, где на ощупь, он нашел и нагло похитил из разложенных предметов женского туалета одну подвязку.

Пора было приступать к главной части операции.

Сдерживая растущее волнение, Жан полностью разделся и, раздвинув полотнища штор балдахина, медленно забрался на вместительное ложе.

Шторы сомкнулись за его голыми пятками.

Кровать была не менее полутора туазов в ширину.

Жан медленно пополз на четвереньках к середине кровати, где лежала о н а.

Подобравшись вплотную, он осторожно стянул со спящей одеяло и резко рухнул на обнаженную добычу, одной рукой зажимая ей рот, а другой обезвреживая руки.

Главной задачей шевалье было занять такое положение, при котором малейшее движение жертвы только углубило бы близость.

– Не волнуйтесь, прелестная Жанна, это всего лишь я! – произнес он заранее придуманную на досуге фразу.

– Прошу Вас, постарайтесь расслабиться, чтобы получить такое же удовольствие, какое получу сейчас я от обладания Вашим пре… Ой!

Объект нежных чувств Жана очень быстро пришел в себя и сильно укусил зажимающую рот ладонь, одновременно рывком высвобождая руки.

Жан понял, что его карьера насильника стремительно завершается.

Но вместо того, чтобы сбросить наглеца с себя и вызвать слуг, бывшая жертва неожиданно обхватила хилый торс шевалье крепким объятьем, превращая теперь его самого в добычу.

– Ты еще совсем невоспитанный кавалер, малыш! – промурлыкала баронесса де Шатенуар, которой Жанна, повинуясь долгу гостеприимства, выделила лучшую комнату для отдыха – свою спальню.

– Разве можно так набрасываться на даму?! – продолжала она, очень довольная подвернувшимся развлечением. – Если ты будешь себя хорошо вести, я тебя, может быть, прощу… Сейчас мы неплохо повеселимся… Начинай!

Задним умом, который, как известно, крепок, шевалье Жан горько пожалел, что собственной рукой запер дверь…

Развеселой компании пришлось очень долго томиться в ожидании у Аквитанского отеля.

Сначала они развлекали себя плоскими шуточками о забавах Жана и Жанны.

Затем – грязной руганью на этот же счет.

Потом, утомившись, просто тупо ждали.

Ночь прошла впустую – без драк, вина и девиц.

Уже почти на рассвете наспех одетый Жан на трясущихся от слабости ногах выковылял из калитки отеля, являя собой живой ключ к разгадке тайны, почему же так недолго жили мужья баронессы.

«Корень лопуха – первейшее средство от выпадения волос!»

С этим мудрым изречением мессира Марчелло, как с девизом, Жаккетта отправилась в экспедицию за город.

Надо заметить, что выгодное и почетное ремесло куафера таило в себе и опасные стороны.

Жаккетта на собственном опыте поняла, откуда за мессиром Ламори тянулась слава колдуна: собирая нужные травы, нужные для поддержания пышной шевелюры госпожи, она ловила косые взгляды прохожих.

Жаккетта не обижалась. И правда, кто же с первого взгляда поймет, честная ли девица на хорошее дело или колдунья для лихих целей траву режет. Но старалась выбираться в места побезлюднее, подальше от недобрых глаз.

Сегодня же ей особенно хотелось прогуляться и подумать над новым происшествием, свалившимся на головы обитателей Аквитанского отеля.

Дело было так.

Когда выжатый, как лимон, шевалье Жан вырвался на волю из цепких объятий темпераментной баронессы, он поспешил покинуть спящий сладким предутренним сном отель.

Похищенную повязку мадам Беатрисы он повесил на держатель факела у входа, резонно полагая, что таким сувениром хвалиться перед друзьями не стоит. (У придворных дам герцогини Анны лиловые повязки были не в почете. Так что выдать вещицу баронессы за Жаннину все равно бы не удалось.)

Утром одной из первых захлопотала по хозяйству кухарка Филлиппа.

Она-то и обнаружила на вделанном в каменную ограду держателе эту лиловую штучку, чуть колыхающуюся от легкого утреннего ветерка.

Недолго думая, Филлиппа решила, что это чудо, ниспосланное Пресвятой Девой, бухнулась на колени и принялась горячо молиться.

В таком виде ее застал конюх Ришар, вставший пораньше, чтобы загодя накормить лошадей баронессы. Просвященный Аньес по части колдовства и проделок нечистой силы, он сделал прямо противоположный вывод и объявил находку кознями дьявола.

Утро разгоралось, разгорались и страсти.

Во двор спустилась Аньес, придирчиво осмотрела ленточку, поклялась, что у госпожи Жанны такой сроду не было, и присоединилась к мнению Ришара.

Филлиппа стояла на своем.

Подошедшие лакей и посудомойка примкнули к ее лагерю.

Услышав шум, вышла на свежий воздух Жаккетта. Ни та, ни другая версии ее не устроили, и она заняла пока нейтральную позицию.

Решив, что дело серьезное, Аньес кинулась будить госпожу.

Жанна, услышав про происшествие, зевнула, сказала, что всыплет караульным, принимающим шлюх по ночам, повернулась на другой бок и снова уснула.

Мадам Беатриса вообще крепко спала, утомленная ночными забавами, не обращая внимания на переполох во дворе.

Ее камеристка не вытерпела и тоже спустилась посмотреть на чудо. Изучив взглядом подвязку, она испуганно созналась, что подобные есть у ее хозяйки.

Но чтобы такая пикантная часть туалета солидной дамы оказалась в столь неподобающем месте в столь неподобающее время?! Быть такого не может!

Правда, у Аньес зародилось подозрение, уж не ведьмует ли мадам Беатриса по ночам… Но, вспомнив позорный провал с оборотнем, она промолчала.

Молчал в тряпочку и Шарло, больше всех осведомленный о событиях этой ночи.

Поэтому собрание единогласно решило, что мадам Беатриса здесь не причем.

Ее камеристка спорить не стала и пошла укладывать вещи. Она обнаружила пропажу одной подвязки, но благоразумно решила, что это не ее дело и лучше помолчать.

В общем гаме Жаккетта никак не могла определиться, чью же сторону принять, поэтому она решила соединить два полезных дела и отправилась копать корни, благо госпожа Жанна с утра никуда не собиралась.

За раздумьями работа шла споро, и мешок быстро наполнялся.

Набив его доверху, Жаккетта перекусила захваченной с кухни лепешкой, запила ее холодной водичкой из ручья, вышла на дорогу и отправилась в обратный путь.

Она шла и думала.

Если бы в карауле в эту ночь стоял не Шарло, а кто-нибудь другой, Жаккетта бы тоже поверила в чудо или проделку дьявола. Но к Шарло веры у нее не было, и она подозревала, что в этом деле он свою руку обязательно приложил.

С другой стороны, Шарло страшной клятвой поклялся, что никаких женщин сегодня ночью не принимал, вот и думай, что же произошло!

Почти у самого Ренна Жаккетту нагнала небольшая процессия.

Увидев копья, щиты, флажки, гербы и кресты, Жаккетта уважительно сошла на обочину.

Мимо нее чинно проехали медленным шагом копейщики, неся на флажках копий, упертых в стремена, значки епископа Реннского. Его же герб был и на конных носилках, которые перемещали раскормленные нормандские тяжеловозы. Позади катился неуклюжий экипаж куда более скромного вида.

За раздернутыми шторками носилок были видны два монаха, ведущие беседу.

Старший, упитанный не хуже своих лошадок, блистал лиловой роскошной сутаной и подбитой мехом мантией того же цвета.

Его молодой прыщавый спутник был в обычном черном одеянии.

Кланяясь епископскому поезду, Жаккетта, приоткрыв рот, смотрела на переливы лилового цвета епископских одежд. Потеснив все остальное, в голову ворвалась шальная мысль, что загадочная подвязка принадлежит именно этому лиловому патеру.

Мысль ворвалась и прочно засела в мозгу.

Но как столь деликатная вещь из гардероба епископа могла попасть во двор Аквитанского отеля, Жаккетта не смогла себе объяснить. Просто поверила и на том уперлась.

Когда Жаккетта вернулась домой, там по-прежнему царили разброд в умах и шатание по двору без дела.

Ну какая же тут работа, когда непонятно, кто из высших владык христианского мира почтил своим вниманием Аквитанский отель, Мать Божия или Враг Человеческий?

Помимо этого философского вопроса возник и чисто практический: что же делать со злополучной находкой?

Лиловая полоска ткани по-прежнему сиротливо висела на факельном держателе. Снять ее оттуда смельчака ни из той, ни из другой партии не находилось.

Проветрившаяся на природе Жаккетта предложила здравую идею.

– А давайте ее в собор отнесем? – сказала она Ришару и Филлиппе. – Коли это Пресвятая Дева потеряла, то в церкви ей самое место. А коли черт подсунул – тем более под святую защиту снести надо.

Мысленно же добавила:

«Ну, уж если епископ посеял, пусть сам решает, что с ней делать!»

– И верно, как это я сама не догадалась! – обрадовалась Филлиппа. – Сейчас бархатную подушку у Аньес спрошу. Ту, что госпожа под ноги кладет. На ней и понесем!

– И крестом сверху придавим, от греха подальше! Все-таки дьявольские козни! – добавил Ришар.

Филлиппа кинулась за подушкой, а Ришар принес из конюшни вилы и ими осторожно стал подцеплять подвязку, бормоча при этом «Ave Maria» в очень вольном переводе с латыни на французский:

– Радуйся Мария благородная…, нет, благодатная! Ты, короче, между женами одна такая и плод живота твоего…, то есть Иисус Христос тоже того, благославлен… Черт, зацепилась, прости, Господи!.. Что же там дальше?! Мария, Божия Матерь, молись за нас, грешных, и, значит, сейчас и в час, когда мы помрем! Амен!

Ришар снял подвязку на вилы, но Филлиппа где-то задержалась.

Несчастный конюх застыл изваянием с поднятыми вверх вилами, боясь сделать что-нибудь неверное и этим навсегда погубить свою душу, став рабом Сатаны. Вцепившись в древко так, что пальцы побелели, он, как заклинание, обречено бормотал:

– Спаси, Господи, Царица Небесная раба твоего Ришара, спаси, Господи, Царица Небесная раба твоего Ришара, спаси…

– Ну вылитый Георгий Змееборец! – восхитилась вернувшаяся с чердака Жаккетта и, пожалев друга, самоотверженно предложила:

– Давай, я подержу?

Ришар, с облегчением, сунул ей вилы и кинулся на поиски Филлиппы.

Наконец он, кухарка и Аньес появились, чуть не вырывая друг у друга подушку.

Жаккетта скинула на нее повязку. Ришар придавил, как припечатал, тяжелым крестом, и вся прислуга Аквитанского отеля торжественной процессией пошествовала с подушкой к собору.

Жанна, глядя из окна на то, что вытворяют ее слуги, покрутила пальцем у виска, но мешать не стала.

По пути к ним присоединялись зеваки, дети и нищие, так что к собору подошла уже солидная толпа.

Только что вернувшийся с прогулки епископ самолично вышел навстречу, чтобы узнать причину крестного хода и несколько растерянно принял от светящейся благочестием Филлиппы дамскую подвязку.

Когда довольные исходом дела простолюдины удалились, епископ приказал сжечь эту странную находку, а любопытствующим говорить, что подвязка исчезла.

Так и было сделано, но страсти еще долго не улеглись.

Те, кто верил в чудо, окончательно убедились в своей правоте:

– Пресвятая Дева гуляла с придворными дамами по облачному саду и уронила со своей божественной ножки подвязочку… – рассказывала при каждом удобном случае Филлиппа. – Она и попади к нам в отель. А когда мы ее в собор отнесли, Дева Мария ее обратно на небо забрала!

Сторонники версии козней дьявола остались при своем мнении.

Для них исчезновение подвязки из собора было самым убедительным доказательством того, что ленточка побывала в лапах Сатаны.

Жаккетта же убедилась, что епископ прибрал свою вещицу.

«Небось обрадовался, что нашлась!» – думала она.

Баронесса уехала.

Через несколько дней пришло известие о сдаче Нанта королевским войскам.

Вскоре на всех углах шептались, что перед этим событием Алена Д» Альбрэ посетила некая загадочная дама.

После ее визита он во всеуслышанье объявил, что раз герцогиня Анна предпочла сделаться супругой Максимилиана Австрийского, то он, Ален д» Альбрэ покидает Лигу и дело покойного герцога пусть защищает официальный жених. А ему, Алену д» Альбрэ, с королем делить нечего!

Таким образом, второй по значению город Бретани попал в руки Карла VIII.

На душе у Жанны было мерзко и гадко: по всем описаниям загадочная дама очень походила на мадам де Шатонуар.

«Вот дура!» – запоздало злилась на себя Жанна. – «Размякла, разболталась, как последняя простофиля! Подруга матушки, видите ли! И ведь за руку не схватишь! „Ах, милочка! Ах, дорогуша! Да я на твоем месте! Да тебя обобрали! Ну о чем ты говоришь, будто я сама не понимаю!“ Ведьма двурушная!!!»

Падение Нанта серьезно осложнило положение Бретонского герцогства: под контролем короля оказались водные ворота Бретани. Ее окно в широкий мир.

Горечь от предательства Алена д» Альбрэ немного скрасило появление австрийского гонца с важной бумагой.

Дело было в том, что когда герцогиня Анна отправляла австрийскому императору письмо со своим согласием стать его женой, все заинтересованные и незаинтересованные стороны знали, что пока идет война, Анна с Максимилианом встретиться не смогут.

Бретань это обстоятельство очень огорчало, Францию радовало.

Но хитроумный Максимилиан Австрийский не собирался откладывать такое важное дело в долгий ящик и решил жениться по доверенности.

Эту-то доверенность и привез гонец.

Надо было оформить бракосочетание.

Как и положено при любой свадьбе, епископ Реннский торжественно обвенчал Анну Бретонскую с Максимилианом Австрийский, чью роль играл посол с доверенностью наперевес. Но этого было мало.

Для того, чтобы брак был официально заключен, нужно было, кровь из носу, соблюсти правило брачной ночи.

Среди молодых фрейлин никто толком не знал, как это делается, а важные сановники и статс-дамы, организовавшие церемонию, не сходили до каких-либо объяснений.

В покоях герцогини порхали разные догадки и предположения на тему, как же далеко может зайти посол, реализуя законные права своего господина.

Юную Анну Бретонскую это тоже тревожило: ведь и ей никто не удосужился объяснить, почему обязательно нужна брачная ночь. Для взрослых, серьезных людей она была лишь символом герцогства, живым олицетворением куска суши.

«Так надо для блага Бретани!» – эти слова были клеймом, хлыстом и уздой для маленькой девочки, отказывая ей в праве быть просто ребенком.

По торжественности обстановки и количеству народа, это мероприятие мало напоминало ночное свидание молодоженов, скорее уж официальный обеденный прием.

В пышно убранной комнате празднично одетую невесту уложили в постель, у изголовья которой почетным караулом выстроились ее приближенные дамы. Остальные свидетели стояли поодаль.

Жанна, стоя в середине шеренги, во все глаза смотрела, что же будет дальше: положит ли посол бумагу на постель или же сам займет место рядом с невестой.

Но все оказалось куда интересней, чем она предполагала.

Чтобы наглядно продемонстрировать воссоединение молодоженов на брачном ложе, фон Польхейн обнажил свою правую ногу и на несколько секунд сунул ее под покрывало.

Фрейлины стояли с каменными лицами…

Исполнив таким образом супружеский долг, посол надел чулок, обулся, почтительно попрощался с герцогиней Анной и торжественно (как на параде) вышел.

За ним потянулись и остальные.

Как только спальня герцогини опустела, оставив Анну Бретонскую и ее дам одних, раздался дружный женский смех.

Но как бы то не было, а герцогиня Анна стала теперь замужней женщиной.

В обычный для визитов час в Аквитанском отеле появился необычный посетитель.

Когда лакей возвестил:

– Господин Балдуин Дюбуа!

И на пороге возник прыщавый молодец в сутане, Жанна, с недоумением глядя в незнакомое лицо, стала лихорадочно вспоминать, где ее дорожка могла пересечься с монахом.

– Здравствуйте, госпожа Жанна! Я к Вам с поклоном и письмом от Вашей матушки! – поклонился юноша.

Жанна с облегчением вспомнила что под пышным именем Балдуин скрывается племянник мессира д’Онэ, с детства пошедший по духовной стезе.

– Здравствуйте, дорогой господин Дюбуа! – сказала она. – Я, признаться, сразу не узнала Вас, Вы так возмужали! Какими судьбами Вы в Ренне?

Юноша польщено улыбнулся и снова принял заученный высокомерно-бесстрастный вид.

– Я теперь в Ренне надолго… – начал он.

– Ни слова больше! – замахала руками Жанна. – Сначала Вы разделите со мной трапезу. Я угощу Вас прекрасным рыбным паштетом, а потом мы наговоримся вволю. Я так рада видеть земляка!

Отсутствием аппетита Балдуин не страдал.

Уничтожив все мало-мальски съедобное на столике, он вздохнул (не то от сытости, не то от разочарования количеством пищи) и принялся речитативом сообщать Жанне новости из дома, одну интереснее другой:

– В наших краях, госпожа Жанна, пока, Слава Господу, все тихо-мирно. Виноград, правда, уродился меньше обычного, ваша матушка здорова, очень помолодела после такого приятного события в ее жизни…

– Какого? – удивилась Жанна, гадая, с каких это пор неурожай винограда стал приятным событием и почему он вызвал такую странную реакцию у мадам Изабеллы.

– Ах, Вы же еще не читали письма… Ваша матушка, госпожа Изабелла, сочеталась законным браком с господином дю Пиллоном.

Рот у Жанны непроизвольно открылся.

– Но эта не единственная свадьба в наших краях. Месяцем раньше господин де Риберак тоже женился. На Вашей подруге, госпоже Рене.

Теперь у Жанны округлились глаза.

– А Ваша тетушка, госпожа Аделаида… – продолжал Балдуин.

– Постойте, я сама угадаю! – немножко пришла в себя от таких сногшибательных новостей Жанна.

Тетя Аделаида, чей жизненный путь был строг, благочестив и прям, никаких фортелей выкинуть была не должна. И Жанна уверенно докончила фразу монаха:

– Ушла в монастырь, как и грозилась.

– Не угадали! Мессир д’Онэ…

– Тоже, как и прочие (что, там у нас, свадебная холера напала?!) сочетался с ней законным браком? – встревожилась Жанна.

– Нет! – победно улыбнулся довольный монашек. – Госпожа Аделаида судится с дядей, обвиняя его в нарушении обещания жениться. И настроена весьма решительно. Дядюшка д’Онэ категорически все отрицает!

– Фу-у… А я уж решила, что они живут в грехе! Да уж, тетя Аделаида на коне! – восхитилась Жанна. – А я-то думала, она уже давно в монастыре. Надо же! Оказывается, в ее груди пылает пламень жгучих страстей! Бедный мессир д’Онэ… Он, наверное, сказал что-нибудь безобидное в ее присутствии, а уж тетушка постаралась истолковать это в свою пользу. Не знаю. Как он теперь выкрутится: у тети Аделаиды хватка, как у сен-гувера! Остается уповать на бога и здравомыслие судей. И от барона де Риберака я такого поступка не ожидала… Рене, конечно, славная девушка, но уж очень тихая и бесцветная… Совсем не в его вкусе! – добавила она, чувствуя, почему-то сильнейшую досаду, словно де Риберак обманул ее.

Про замужество мадам Изабеллы Жанна вслух решила ничего не говорить. На уме у нее на этот счет вертелись пока одни ругательства.

– А Вы чем занимаетесь? – спросила она у Балдуина. – Ваша учеба уже закончена?

– О да! – приосанился монашек. – Я, госпожа Жанна, вступил в ряды братьев-доминиканцев и являюсь теперь помощником Реннского инквизитора брата Жиля. После того, как я в достаточной степени овладею этим ремеслом, а точнее, искусством (ведь это настоящее искусство, видели бы вы госпожа Жанна брата Жиля в деле!), то намереваюсь вернуться домой и там, занимая пост инквизитора, буду ограждать наш край от всякой нечисти во Славу Господню! Без ложной скромности должен Вам сказать, я подаю большие надежды, – об этом все говорят! А господин епископ даже удостоил меня личной беседы несколько дней назад во время поездки по епархиям. Я как раз ехал из дома к месту служения и нагнал его кортеж. Он был очень ласков со мною, потому что знает нашу великую миссию. Мы – молодые Псы Господни – призваны обновить Святую Инквизицию и стать верной защитой Его Святейшества и всего христианского мира. Уже почти пять лет прошло с того момента, когда Святой Отец Иннокентий VIII опубликовал свою буллу «Summis desiderantes»…

– С величайшим рвением? – немного неуверенно перевела Жанна.

– Да, да, госпожа Жанна, и с величайшим рвением призвал направить карающую десницу Господа против чародеев, колдунов и ведьм. Скажу вам по секрету, дорогая госпожа Жанна, армады ведьм и колдунов с Сатаной во главе буквально захлестывают нас, грозя великими бедами христианскому миру. Но пока на страже мы, Святая Инквизиция, этому не бывать!

Огонь фанатизма загорелся в глазах Балдуина, превращая глуповатого монашка со смешной свежевыбритой тонзурой в беспощадного, не знающего сомнений и жалости палача.

Такое превращение Жанне очень не понравилось, особенно, когда она вспомнила о своих визитах к колдунье.

– Уже восемь лет в Испании действует Новая Инквизиция с братом Томасом во главе! – продолжал Балдуин. – Им тяжелей, чем кому-либо: страна полна лживых морисков и марранов! Но ведомый Волей Господней, брат Томас не дает уйти от суда Божьего ни якобы крещеному иудею, ни хитрому, притворяющемуся католиком, мусульманину! Но знали бы Вы, госпожа Жанна, как трудно выискивать и судить ведьм! Светские судейские крючкотворы имеют десятки томов и комментариев, наставлений и пособий, а бедные инквизиторы зачастую вынуждены слушать только голос Господа в сердце, обороняющий нас от козней диявола! Но скоро появится книга «Melleus maleficarum», которую в помощь всем нам пишут ученые мужи, мои братья по ордену, Григорий Инстисторис и Иоанн Шпренгер, живущие в Немецких землях. И эта книга будет воистину Великий Труд! «Melleus maleficarum», госпожа Жанна, это «Молот ведьм». Брат Жиль посещал брата Иоанна в Равенсбурге, где знакомился с отрывками из будущей книги. Он говорит, что не читал в своей жизни ничего более полезного! Сам Господь направляет брата Иоанна по святой стезе и открывает его взору то, что недоступно глазам несведущих! За короткое время он арестовал и отправил на костер в своем маленьком Равенсбурге сорок восемь ведьм. Это ли не доказательство его святости?! А недавно… – разошедшийся Балдуин взмахом рукава смел на пол бокал и, отчаянно покраснев, растерянно замолчал.

Жанна несказанно обрадовалась наступившей тишине.

Страстная речь будущего инквизитора ее напугала и утомила.

– Вы идете правильным путем, дорогой Балдуин! – ласково сказал она, думая:

«Да когда же ты уберешься, осел прыщавый! Волосы дыбом встают от твоих речей!»

– Видит Бог, мы еще увидим Вас Папой Римским! А пока мой дом всегда открыт для Вас! Приходите, не стесняйтесь! Ваши речи так интересны и поучительны – ну просто готовые проповеди. Ваш дядя недаром гордится Вами!

Выпроводив Балдуина, Жанна села читать письмо мадам Изабеллы, гадая, какие же неприятности принесет в будущем неожиданное матушкино замужество.

Месса подходила к концу.

Жанна сидела на скамье почти у клироса, рядом с одной из фрейлин герцогини Анны, Франсуазой де Ларю. Подругами они не были, но поболтать друг с другом любили.

Позади, шушукались их служанки, державшие плащи, подушечки для коленопреклонений и прочие мелочи. (В церковь Жанна всегда брала Аньес, куда более соответствовавшую облику служанки знатной дамы, нежели чем неотесанная Жаккетта.)

В соборе собрались сливки общества и Жанна, постреливая по сторонам глазами, прикидывала, с каким кавалером пококетничать по окончании мессы.

Ее взгляд скользнул по разноцветью одежд и зацепился за новый роскошный жакет[43] зеленого бархата с алой атласной отделкой и алым же поясом.

В жакете находился шевалье Жан.

– Смотрите, Франсуаза, с чего это красавчик Жан так разоделся? Пытается склонить чье-то неуступчивое сердце? – насмешливо шепнула Жанна соседке.

Та немного недоуменно посмотрела на нее и тоже шепотом спросила:

– Так Вы уже расстались?

– Что? – не поняла Жанна.

– Ну-у, дорогая, не делайте удивленное лицо! Шевалье Филлипп, приятель шевалье Жана, рассказал мне, что Жан поспорил с ними на крупную сумму денег насчет Вашей благосклонности. И выиграл пари, проведя ночь у Вас. Они же стояли на улице. Я Вам завидую: молодая вдова может позволить себе повеселиться, не то, что мы, девицы! Видимо, этот костюм и приобретен на выигранные деньги… Но я думала, Вы продолжаете встречаться?

У Жанны от ярости и гнева спазмом сжало желудок, вызвав приступ тошноты.

Она быстро связала воедино ночь баронессы в своей спальне, подвязку, появившуюся утром у ворот, удовлетворенный вид мадам Беатрисы за завтраком и поняла подоплеку сплетни.

– Я не буду клясться честью, ибо не вижу причин оправдываться, но этот подонок, пардон, господин НИКОГДА не был со мной близок, дорогая Франсуаза! Боюсь, свое пари он выиграл, общаясь с более покладистой дамой! Или вообще соврал! – прошипела она, искоса сверля убийственным взглядом фигуру шевалье.

– Соврать он не мог! – хихикнула в молитвенник Франсуаза. – Филлипп говорил, что бедняжка Жан несколько дней замазывал белилами следы поцелуев и лепил пластыри на укусы. Филлипп просто поразился Вашей страстности, извините, я теперь понимаю, что не Вашей…

Вот теперь ярость по-настоящему заполонила каждую клеточку Жанниной души и тела!

Обстановка и необходимость соблюдать приличия не давали гневу выплеснуться, и Жанна чувствовала, как просто закипает изнутри, горя желанием испинать, исцарапать, исхлестать мерзкого хлыща!

Она с трудом дождалась конца мессы, первой окропила пальцы святой водой и вышла из собора, стремясь быстрее добраться до дома и дать там волю чувствам. Растерявшаяся Аньес, то и дело роняя подушку на пол, поспешила за ней.

Сразу уехать Жанне не удалось: на ступеньках к ней подбежал сияющий Балдуин Дюбуа.

– Доброе утро, госпожа Жанна! – радостно поздоровался он. – Я так рад Вас видеть!

– Доброе утро… – равнодушно сказала Жанна, высматривая свой экипаж. – Как Ваши дела?…

– О! У меня большая новость! – расцвел Балдуин. – Пришла бумага с предписанием задержать баронессу де Шатонуар. Ее родственники, точнее родственники последнего супруга, обратились в инквизиционный суд с заявлением. Они утверждают, что госпожа баронесса колдовством извела всех своих мужей. К сожалению, она успела уехать.

Жанна даже не слушала монашка, погруженная в свои переживания.

– О, это интересно! – растянув губы в фальшивой улыбке, сказал она. – Извините, дорогой Балдуин, я очень спешу. Приглашаю Вас в следующий четверг отобедать со мной. Приходите, я представлю Вас нескольким влиятельным господам. До свидания!

Подоспевшая Аньес накинула ей на плечи плащ и Жанна, чуть не бегом, поспешила к экипажу.

Но и дома ярость не улеглась.

Жанна мерила шагами спальню, пинала мебель, швыряла в стенку фрукты из вазы – ничего не помогало.

Она наяву видела, как вцепляется своими отполированными ногтями в подрумяненные щечки шевалье и резким движением оставляет ему на память кровавые полосы. Пальцы сами собой напрягались, словно лапа пантеры перед ударом.

«Нет, я так свихнусь!» – поняла Жанна и, сделав над собой усилие, крикнула Аньес:

– Скажи, чтобы Громобоя седлали! И неси костюм для верховой езды!

«От быстрой скачки полегчает!»

Она долго носилась галопом по улицам Ренна, с мрачной радостью наблюдая, как шарахаются от Громобоя люди, и, вереща, улепетывают поросята из-под копыт.

Позади, еле успевая за хозяйкой, скакали Большой Пьер и один из солдат.

Ветер, бивший в разгоряченное лицо, постепенно ее успокоил и Жанна, уже медленней, поскакала обратно к отелю.

Внезапно впереди мелькнула ненавистная зелено-алая спина.

Увидев злодея, Жанна без раздумий направила коня прямо к нему.

– Доброе утро, милый Жан! – приветствовала она шевалье, испуганно обернувшегося на приближающийся цокот копыт.

– Доброе утро, прелестная Жанна… – растерянно ответил он, пятясь от надвигающегося громадного жеребца.

Тесня его конем, Жанна, улыбаясь, спросила:

– А как Ваше самочувствие? Следы от поцелуев уже сошли?

– К-каких поцелуев? Громобой почти придавил Жанна к стене дома, загнав его в вонючую лужу помоев.

– А тех, что я Вам дарила, когда Вы выигрывали пари, чтобы обновить свой сундучок!

Жан понял, что сейчас будут бить и не ошибся.

Хлыст в руке Жанны обрушился на его плечи. От боли и страха шевалье стал зеленее своего костюма. Он скорчился у стены, закрыв голову руками, и изредка вскрикивал.

– Простите, госпожа Жанна! – проскулил он. – Это была ошибка!

– За ошибки надо платить! – ласково объяснила ему Жанна. – И за оскорбление чести дамы тоже. Вы, кажется, еще не рыцарь? Жаль… Ну ничего, не тревожьтесь, я исправлю Вашу ошибку!

Бросив униженного шевалье барахтаться на склизких объедках, Жанна вернулась домой и, переодевшись, поехала в замок.

В покоях герцогини Анны она появилась в распрекрасном настроении, и через час весь двор хохотал над приключениями шевалье Жанна в объятиях баронессы де Шатонуар.

Только вечером, уже засыпая, Жанна вспомнила встречу с монашком и поняла, что он сказал…

Жаккетта сидела на чердаке среди сушеных трав и грустила.

В таком состоянии она в последнее время пребывала довольно часто: не то время свободное появилось, не то еще что…

Если говорить честно, то она даже не грустила. А, как бы поточнее выразиться, недоумевала.

У нее зародилось страшное подозрение, что если она неправильно молилась святой Бриджитте и та не так поняла обращенную к ней молитву.

Ведь Жаккетта просила оградить ее только от нежелательных ухажеров, а, похоже, что святая Бриджитта отгоняет скопом всех мужчин.

Думы, одна страшней другой витали в голове Жаккетты.

Может быть, святая вообще не признает несупружеских отношений?

А может, исчезло то самое, божьим попущением приобретенное, свойство Жаккетты, а без него ни один парень на нее и не посмотрит?

Или она просто стареет – ведь двадцать лет не за горами?!

«Дома, небось, все ровесницы детишек нянчат, даже косоглазая сплетница мари! Аньес со дня на день за своего Ришара замуж выйдет, даже Большой Пьер и то свое счастье нашел… Одна я – одна! Не с противным же Шарло якшаться!» – думала Жаккетта, теребя в руках какой-то корешок и отрешенно наблюдая, как падают с него в подол кусочки кожуры.

– Жаккетта!!! Куда эта корова запропала?! – раздался снизу вопль Жанны. – Жаккетта!!!!!

«И чего это госпожа разоралась?» – вяло удивлялась Жаккетта, спускаясь. – «И не лень же ей горло драть. Колокольчика, что ли, нет?»

– Долго, скажи на милость, тебя искать?! Я чуть руку не оторвала, пока колокольчик трясла! – накинулась на нее Жанна. – Приходила горничная от Франсуазы. Скорее беги в лавку Жана Лебрэ, там появились венецианские сеточки для волос. Сама выберешь, какая мне больше подойдет, и купишь одну! Да смотри, поторгуйся!

– Так мы же ему еще с прошлого раза не заплатили?

– А-а, какая ерунда! Скажешь, что скоро заплачу! Пошли, причешешь меня скорее, я и так опаздываю!

В лавку, так в лавку.

Молниеносно управившись за каких-то полтора часа с прической госпожи, Жаккетта (нога за ногу) поплелась куда велено.

Она шла по мостовой и прикидывала, как бы поделикатней намекнуть святой Бриджитте, что она, Жаккетта, не против того, чтобы к ней приставали. То есть, не то, чтобы не против, а точнее, не совсем против. Ну, то есть, в каждом случае надо посмотреть, против она или, все-таки, не против.

Сама запутавшись в многочисленных «против» и «не против», Жаккетта плюнула на раздумья и принялась с любопытством разглядывать людей на улочке.

Этот район, сосредоточие лавок, был одним из самых оживленных, и публика шастала там самая разнообразная: от новеньких бархатных и суконных костюмов, до драных дерюжных рубищ.

Впереди Жаккетты шествовала ярко разодетая и приторно благоухающая на весь квартал девица.

Ее платье, выглядывавшее из-под короткого, коричневого плаща, обшитого потрепанной малиновой бахромой, было сшито из простой, даже не шерстяной материи. Но, зато, выкрашено в абсолютно дикий оранжевый цвет. Неряшливо завитые локоны и накладные косы украшали ленты цвета подгнившего салата.

Девица плыла, как каракка по волнам, покачивая и одновременно виляя бедрами при каждом шаге.

«Ух, ты!» – восхитилась своеобразию походки Жаккетта и попыталась несколько шагов пройти так же.

Попытка чуть не закончилась плачевно: с непривычки и от неумения, Жаккетта запуталась в собственной юбке, ее ноги сбились с прямого курса, и повели куда-то в сторону.

Сбоку, из темного зева скобяной лавки вынырнул толстенький, прилично одетый господин, в которого Жаккетта чуть не врезалась в конце своего загогулистого виража.

– Скучаешь, красотка? – спросил он, подмигивая.

Жаккетта перешла на обычный шаг. Холодно, прямо как госпожа.

Жанна, осмотрела незнакомца и отрезала:

– Ничуть! По делу иду!

– Вот и славно! – обрадовался толстячок. – Я тоже люблю деловой подход, безо всяких там кривляний и ужимок. Моя плата – восемь денье[44].

– Чего? – не поняла Жаккетта.

– А что? – удивился в свою очередь господин. – Не экю же с солнцем[45] тебе платить?! Твоя товарка и половину сейчас согласится! – он махнул в сторону разряженной девицы.

Около той семенил кривоногий молодчик.

Выгнутые колесом ножки не облагораживали даже толстые слои пакли, вшитые в алые чулки. После коротких переговоров он по-хозяйски облапил девицу за бедра и повел в какую-то подворотню.

«Так это же шлюха на промысле…» – запоздало поняла Жаккетта. – И этот боров меня за такую же принял! Вот козел!»

– А что же Вы к ней не подошли, раз дешевле? – поинтересовалась она, глядя прямо в лицо собеседнику.

– А ты мне больше по вкусу. Люблю таких сдобненьких! Так и быть, еще две монетки накину, – решил, что дело на мази, толстяк.

– Обращаться с подобными гнусными предложениями к честной девушке из приличного дома подло и недостойно порядочного человека! – в лучших традициях мадам Изабеллы, нравоучительно изрекла Жаккетта и, прибавив шагу, оставила позади растерявшегося толстяка.

Теперь ее апатии и грусти как не бывало!

Жаккетта лихо мела юбкой пыль, а душа ее пела:

«Работает! Не надо со святой Бриджиттой говорить! Никуда э т о не делось! Клевали парни на меня, и будут клевать!»

Главным блюдом небольшого застолья в четверг Жанна решила сделать Балдуина Дюбуа.

«Раз уж все равно придется терпеть его болтовню, о великой роли инквизиции и ее слуг, то хоть не одной. Пусть развлекает гостей. Да и нужно узнать, кстати, что там за дела с баронессой де Шатонуар. Это надо же надо придумать, колдовством извела своих супругов! Видимо, родственники решили раз и навсегда вывести ее из игры. Очень ловкий ход… интересно, как мадам Беатриса будет выкручиваться? Она дама с опытом, хотя какой опыт поможет против святого розыска?…»

Подобные раздумья настроения Жанне не прибавили, но и на внешнем облике не отразились.

Усилиями Жаккетты окончательный глянец из притираний и белил скрыл даже намеки на то, что в головке Жанне когда-либо гостили мысли.

Гостей собралось больше, чем предполагалось. Взглянуть и послушать диковинку захотели многие. Тем более что всерьез ученика инквизитора никто не принимал.

Франсуаза привела даже шевалье Филлиппа. Тот, впрочем, без малейшего стеснения раскланялся перед Жанной, сравнил ее с амазонкой и вообще проявил полное равнодушие и пренебрежение к судьбе наказанного друга, шевалье Жана.

Балдуин не подвел ничьих ожиданий и, как глухарь на току, самозабвенно рассыпал перед ехидно переглядывающимися слушателями алмазы своего красноречия.

Разговор начала баронесса де Круа, после смерти герцога считавшая Жанну чуть ли не родственницей.

– Дорогой господин Дюбуа, а Вы не боитесь иметь дело с колдунами? Ведь они могут заколдовать кого угодно!

– Нет, госпожа баронесса, – снисходительно улыбнулся Балдуин. – Как только чародей попадает к нам в руки, дьявол отступается от них и они становятся кроткими, как телята. Ну и, конечно же, мы принимаем меры безопасности.

– Какие? – в меру округлила глаза баронесса.

– Главное, это не позволить арестанту взять что-либо с собой из дома: любая вещь может быть амулетом. И, обязательно, нужно первым увидеть колдунью, прежде чем она бросит на тебя взгляд – тогда она не сможет воспользоваться своими чарами.

Порхая серебряной вилочкой над салатом, Франсуаза вскользь заметила:

– А я слышала, господин Дюбуа, что некоторые отцы церкви не верят в колдовство…

– Всякого, кто не верит в колдовство и чародейство, Святой Отец объявил еретиком! – отрезал Балдуин.

– А почему же, несмотря на усиленную борьбу Ваших братьев по ордену с этим злом, оно все больше ширится и процветает? – насмешливо спросил шевалье Филлипп, поправляя роскошный пояс.

– А потому, что нет числа козням Сатаны и многие души, горящие греховными желаниями, прельстившись его посулами, встают в ряды нечестивого воинства и имя им Легион! Как же не радоваться Врагу Человеческому, если некоторые человеки больше думают о красе одежд, нежели о спасении души?! – воинственный вид монашка говорил, что он считает свою сутану более весомой в этом мире, чем все придворные наряды собравшихся щеголей.

От его страстных слов «некоторые человеки», особенно дамы, заметно смутились.

– Когда пастырь пасет свое кроткое стадо на зеленых лугах, злые волки, затаившись в оврагах, готовы разорвать агнцев на части. Но верные пастушеские псы вступают в бой с серыми хищниками и, самоотверженно охраняя стадо, дают ему возможность мирно пастись на тучных угодьях в достатке и сырости. Так и пастыри духовные хранят свои стада божьих душ с помощью нас, Псов Господних, и нет ноши почетней этой! – перешел на язык образов Балдуин.

– Святые слова, святые слова! – лицемерно подхватил шевалье Филлипп. – Но скажите мне, брат Балдуин, слышали ли Вы об аррасском деле? Лет этак тридцать назад оно было. Я упомянул о нем, потому что немного в курсе тех событий…

– Очень мало… – насторожился монах.

– Я Вам расскажу. Я знаю об аррасском деле, потому что тогда пострадал мой родственник по материнской линии господин Пайен де Бофор. Ему тогда было семьдесят лет и его (в числе прочих знатных и богатых людей города) обвинили в колдовстве. Его – человека, который на собственные деньги основал три монастыря и среди нашей, довольно легкомысленной родни отличался особым благочестием и глубиной веры!

– Дьявол могущ и умеет совратить даже благочестивые души… – спокойно сказал Балдуин.

– Возможно… Но вслед за де Бофором арестовали почти весь городской магистрат. Жизнь в городе замерла: горожане боялись и носа высунуть. Аррас объезжали стороной, как зачумленный! И все эти страсти свалились на город благодаря показаниям одной распутной девки и одного аббата, стукнутого еще в детстве по голове. Чтобы скончаться в своей постели, дядюшке Бофору пришлось отдать все свое состояние. Поубавились денежки и в кошельках остальных. Так может, все их преступление было только в их богатстве? – шевалье Филлипп поигрывал столовым ножичком и, нехорошо усмехаясь, смотрел на монаха.

– Не нам судить деяния Господа и слуг его! И пусть пострадают десять невинных, но не уйдет от кары один виноватый, ибо от рождения страдание – удел наш земной! – пошел пятнами Балдуин, с ненавистью глядя на шевалье.

Тот бросил ножичек на скатерть и небрежно заметил:

– Конечно, конечно, но дядюшка заплатил восемь тысяч ливров штрафа и четыре тысячи ливров персонально герцогу Филлиппу Доброму, который держал руку на пульсе этого процесса. А процесс вышел, кстати, вышел преинтереснейший! Дело вели инквизитор брат Жан и юрист Жак Дюбуа – я это знаю, потому что с детства питаю слабость к запоминанию имен и фамилий. Многие заключенные добровольно признали свою вину, но потом случился небольшой конфуз: когда грешников приговорили к смертной казни, они в один голос кричали, что вышеупомянутые господа обещали им полное прощение в обмен на признание вины. Их, разумеется, сожгли… господин юрист не приходится Вам родственником?

Балдуин Дюбуа резко встал и, с грохотом отодвинув кресло, звенящим голосом сказал:

– Госпожа Жанна, я прощаю этого человека, потому что он не ведает, к т о сейчас говорит его устами, но я покидаю Ваш дом, ибо в моем лице оскорбляют Святую Инквизицию!

Гости оцепенело замерли.

Жанна, испуганно моргая, хотела что-то сказать, но монашек уже развернулся и с каменным лицом пошел к выходу.

Шевалье Филлипп улыбнулся дамам, опять взял ножичек и, спирально срезая кожуру с груши, заметил в пространство:

– Не всем правда по вкусу…

Балдуин никак на это не отреагировал и исчез за дверью.

После такого скандала разговор как-то не клеился, и гости быстро разъехались.

От переживаний у Жанны разболелась голова.

Выпроводив последними Франсуазу и шевалье Филлиппа (мысленно желая последнему шлепнуться по дороге в грязь с головой), она поднялась к себе в спальню и села в кресло у горящего камина.

Жаккетта осторожно разбирала ее прическу, вынимая шпильки и гребни, а затем принялась легонько массировать голову, прогоняя боль.

«Ну вот, все насмарку!» – думала Жанна, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. – «Про баронессу узнать не удалось, два придурка именно здесь сцепились насмерть. Вот подлец, этот Филлипп! Нашел место, где правду резать! Такое застолье испортил! Что он, что Жан – одного поля ягоды. Поэтому и дружки! Надо к нему на пирушку попасть и тоже какую-нибудь гадость сделать! В может, и к лучшему все? Теперь оскорбленный Балдуин не будет хоть своими визитами тоску наводить…»

Из зала пришла Аньес и принесла забытую кем-то книгу.

– А-а… Это миссал[46] господина Дюбуа! – глянув на нее, сказала Жанна. – Жаккетта, отнеси ему завтра!

Угли потрескивали, рождая волну тепла.

Боль прошла, и Жанна задремала прямо в кресле. Ей очень не хотелось идти в пустую кровать. Так и представилось, что появляется Марин, берет ее на руки, относит на постель и ночь отступает…

Жаккетта, держа под плащом завернутый в чистую тряпочку молитвенник Балдуина, нерешительно топталось у входа в палаты инквизиции.

Добровольно идти туда страсть как не хотелось…

Помаявшись с полчаса, она, наконец, собралась с духом и толкнула дверь.

– Ты куда? – спросил ее скучающий караульный.

– Мне к господину Дюбуа… – робко сказала Жаккетта.

– За углом первая дверь по эту сторону, – махнул рукой солдат и потерял к посетительнице всякий интерес.

Стараясь не топать, Жаккетта дошла до указанной двери и заглянула вовнутрь.

Лысый монах в такой же, как у Балдуина, сутане сидел за столом и листал какую-то папку.

– Что тебе надо, дочь моя? – удивился он.

– Мне господину Дюбуа книгу передать… – жалобно протянула Жаккетта.

– Оставь здесь, он заберет – указал на стол доминиканец.

– Не могу, мне самому ему передать надо, госпожа приказала!.. – еще жалобней сказала Жаккетта, по-прежнему не входя в комнату.

– Ну что же, воля твоя! – усмехнулся монах. – Он в подвале. Пойдешь прямо и упрешься в ступеньки. Спустишься по ним. Внизу скажешь караульным, они тебя пропустят.

…Ступеньки были совсем истерты и кое-где выщерблены. На стенах и сводах выступала соль, медленно, но неотвратимо съедавшая кирпич.

Лестница уперлась в крохотную привратную площадку. На ней, при свете чадящего факела резались в кости два караульщика.

– Смотри! – пихнул один другого локтем, при виде спускающейся Жаккетты. – Первый раз вижу, чтобы баба сюда сама шла. Обычно волокут.

– Эй, красотка, ты что здесь потеряла?! – подхватил второй, противный на вид молодец, весь заросший черным сальным волосом.

– Я должна передать господину Дюбуа ихний миссал! – заявила Жаккетта.

– Чего?! – солдаты явно не знали такого слова.

– Ну, требник его! – сердито объяснила Жаккетта.

– Не положено! – опять начал трясти стаканчик с костями волосатый.

– Мне ваш лысый монах разрешил! – возмутилась Жаккетта. – Я ему пожалуюсь!

– А-а, ну так бы и сказала…

Не прекращая трясти кости, караульный ногой пихнул полукруглую дверь.

– Иди.

Жаккетта нырнула в низенький проем и очутилась в большом, но не высоком подвале.

Пузатые колонны поддерживали нависавший свод, и, казалось, проседали под его тяжестью.

Это был пыточный подвал и сейчас он использовался по своему прямому назначению.

Трое обнаженных по пояс молодчиков суетились около лежащей на животе поперек скамьи женщины. Голова ее почти достигала пола, изо рта и носа лилась вода.

– Сейчас очухается, и повторим! – сказал один. – Крепкая стерва – почитай полночи и все утро с ней возимся, а ей все нипочем! Только-только говорить начала.

Очень довольный Балдуин примостился за столом и быстро гонял перо по листу, записывая показания, вырванные только что под пыткой.

Стараясь не глядеть по сторонам, Жаккетта выпростала книгу из-под плаща, освободила ее от тряпки и скованно подошла к столу.

– Это Вы вчера забыли! – сунула она миссал под нос монашку.

– А-а, спасибо! Мой поклон госпоже Жанне! – сдвинул его на край стола Балдуин и сказал палачу:

– Жак, давай-ка ее сейчас на колесе прокрутим. К воде она уже притерпелась. Что сама созналась, это очень хорошо. Пусть теперь соучастников называет!

В его голосе чувствовалась радость человека, выполняющего любимую и нужную работу.

Женщина глухо закашлялась.

Жаккетта машинально повернулась, – и ее пятки примерзли к полу.

В подвале пытали колдунью Мефрэ.

Ватными ногами Жаккетта сделала один крохотный шажок к двери, другой… Ей казалось, что у нее на лодыжках чугунные гири. Сердце металось в груди, колотя по ребрам.

Наверное, через столетие она достигла выхода.

Очутившись за дверью, Жаккетта на секунду прислонилась к сырой стене, чувствуя, как мелкой дрожью трясутся коленки.

Караульщики по-прежнему резались в кости.

И тут из подвала раздался дикий, истошный женский крик.

От рвущего сердце ужаса Жаккетта закрыла ладонями уши и кинулась по неровным ступенькам наверх, подальше из этой преисподней.

Позади, хохотали довольные развлечением караульные.

«До Нанта уже всего ничего. Еще ночь, день – и к вечеру увидим город во всей своей красе. Только удастся ли нам в него попасть? И насколько, при этом, опустеет кошелек госпожи Жанны?» – такие тревожные мысли все чаще возникали в голове Большого Пьера, самого опытного из четверки беглецов.

Остальные безгранично в него верили, и поэтому подобных вопросов себе не задавали.

Но когда идет война все, кому не лень, у кого есть хоть мало-мальски ощутимая сила, будь то чугунной крепости голова и налитые мускулами плечи, или шайка дружков за спиной, или доброе оружие с конем в придачу – все стараются сколотить себе состояние за счет грабежа других сограждан.

С каждым поворотом колеса, приближающего к занятому королевским гарнизоном Нанту, дешевела жизнь плохо вооруженного человека.

Час назад только убедительные доводы копья уговорили двух лихих молодцов отказаться от ненужного желания остановить экипаж. Третьего, зашедшего сзади, снял кнутом Ришар.

Им повезло еще, что нападавшие не имели другого оружия, кроме ножей и старой алебарды и, видимо, впервые вышли на большую дорогу, стремясь заполнить пустоту в своих домах, образовавшуюся после чистки их деревни проезжавшим отрядом, вещами случайных путников. Но долго ли будет длиться такое везение?

Впереди на дороге замаячила движущаяся точка.

Большой Пьер поднапряг глаза и сумел разглядеть медленно катящийся фургон.

«Похож на купеческий. Может, удастся к нему пристроится? – подумал он. – „обозом-то куда надежней…“

И, подъехав к окошку кареты, сказал Жанне:

– Госпожа, там впереди повозка едет. Если люди честные, да попутные, пристанем к ним.

Жанна и Жаккетта тут же высунулись с двух сторон кареты, с любопытством рассматривая возможных попутчиков.

Через полчаса они нагнали повозку.

Фургон с парусиновым верхом неторопливо вдавливал в дорожную пыль широкие, окованные железом колеса. Из его чрева раздавались нежные звуки флейты и отрывистые буханья бубна.

Очень толстый и очень тощий субъекты сидели на задке фургона и угощались из оплетенного кувшина вином, на закуску пожирая взглядом окрестности. Тощий поглаживал пальцем крохотный гребешок лысой квочки в цветастом балахончике, примостившейся у него на коленях.

– Привет, Франсуа! – звонко крикнула Жаккетта. – Расскажешь, как ты оживляешь жареную курицу?!

Фургон бродячих артистов и экипаж Жанны стояли в ложбинке у ручья. Распряженные и стреноженные кони пытались щипать позднюю травку. Ярко горел костер. Темнело.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу тебя, да еще здесь! – заметила Жаккетта, блаженно подставляя пятки теплу костра.

– Я тоже никогда не думал, что очутюсь в такой дыре! – возмущенно воскликнул Франсуа. – А кто виноват? Он!

И обвиняюще ткнул пальцем в толстяка.

– И ради чего?! Рыцарь, пригласивший нас – скряга! Замок его старый и маленький, винный погреб пустой, служанки страшные, а его супруга прилипучая, как свежий коровий навоз! Играли себе в убыток, только ради высокого искусства! А имей кое-кто хоть капельку ума, сидели бы себе в Нанте и в ус не дули!

– Уж ты-то не прибедняйся! – насмешливо отпарировал толстяк. – Только благодаря твоим усилиям винный погребок в этом замке опустел и господин рыцарь правильно рассудил, что уж если ты отведал и его вина, и его жены, то не он остался в долгу у тебя, а ты у него! Молись, что цел… А Вас, госпожа, что заставило в такую опасную пору путешествовать по неспокойным дорогам? – обратился он к Жанне.

– Не в обиду Вам будь сказано, но охраны у Вас маловато. Для такой красивой дамы это большой риск.

– Очень серьезные обстоятельства вынуждают меня как можно скорей добраться до Нанта и отплыть оттуда домой, – обтекаемо ответила Жанна, тоже сидевшая у огня, как простые смертные, но на раскладном стульчике. – Я бы тоже хотела иметь эскорт посолиднее, но увы, приходится довольствоваться тем, что есть.

– Если вы не против, мы бы доехали до Нанта в вашем фарватере, – неожиданно щегольнул морской терминологией Большой Пьер.

Толстяк задумался.

– Раз уж наш разговор поплыл по волнам, то скажу, что быстроходной галере тяжело держаться кормы медлительного селандра[47]. У меня, госпожа графиня, есть предложение получше… – он поворошил веточкой угли, повертел ее в руках и закинул в костер. – Я уверен, что в своем экипаже Вы попадете в город с куда большими трудностями, чем в нашей колымаге. Мы ведь в Нанте долго выступали, нас знают и пропускают беспрепятственно.

– То есть, я отправляю с Большого Пьера с конюхом домой, а сама с камеристкой поеду с вами? – быстро сообразили все выгоды предложения Жанна.

– Ну да, – подтвердил толстяк. – Если госпожа не сочтет это путешествие недостойным своего положения…

– Госпожа не сочтет! – Жанна развязала кошель, достала несколько монет и вложила в ладонь толстяку. – Я поеду с вами.

Всем сразу стало легче от такой удачной развязки проблемы.

К этому моменту подоспел ужин. Непринужденное веселье согрело сердца и развязало языки. Уплетая жаркое, актеры вспоминали представление в замке, где они были, и вся поляна тряслась от дружного хохота.

Жанна не отставала от остальных, начисто забыв, что ей, в принципе, не полагается веселиться в компании подобной публики, а надлежит хранить гордое молчание, обозначая разницу в положении бродяг-актеров и знатной дамы.

«Пусть тетя Аделаида его хранит!» – отмахнулась она от слабых укоров совести. – «А то интересно получается: веселиться с ними нельзя, а смазливых актеров по ночам принимать можно!»

– А где вы прекрасного Ливистра потеряли? – сквозь смех спросила Жанна у толстяка.

– О! Он остался в замке одной дамы, страстной театралки. Помогает ей устроить театр из сарая и актеров из вилланов. Скоро вернется муж той дамы и Ливистр приползет в родную труппу весь в синяках и кровоподтеках. А пока я – прекрасный Ливистр! – опередив толстяка, сообщил Франсуа, перемалывая крепкими зубами жесткое мясо.

– Ты?! – фыркнула Жаккетта. – Ну и Ливистр, за палкой не видно!

– А мне нашили столько пакли в костюм, что на сцене я толще его! – махнул в сторону толстяка костью фокусник.

– Только благодаря этому костюму ты и вызвал интерес у хозяйки замка! – заметил один из жонглеров. – А как только ты очутился в ее постели в костюме Адама, то был с позором выгнан возмущенной обманом дамой.

– Наглая ложь!!! – заорал Франсуа, кидая обглоданную кость в обидчика. – Она рыдала у меня на груди и говорила, что если я отвергну ее, то она уйдет в монастырь. Или переоденется в рубище и пойдет, босая, за нашей повозкой, подставляя распущенные волосы ветру, дождю и снегу, пока я не смягчусь и не соглашусь приласкать ее!

От хохота многие повалились на землю.

– Но я отказался! Да-да, отказался! – патетически продолжал Франсуа. – Потому, что столь бурные забавы опасны для моего юного организма и могут привести его к истощению. Я убедил прекрасную сеньору, что ее христианский долг любить законного супруга и заботится о нем!

– А тот, в благодарность за вправление мозгов жене, спустил на тебя собак! – простонал толстяк, дрыгая короткими ножками и утирая бегущие слезы. – В роли Ливистра ты опасен для труппы, и я молю Господа, чтобы поскорее вернулся муж увлеченной театром дамы.

Наевшись и насмеявшись, Жанна пошла в свою карету устраиваться на ночь.

Дорога быстро приучила ее к спартанским условиям, хотя до смерти хотелось выспаться в обычной постели.

Сменив госпоже обувь, и укрыв ее плащом, Жаккетта удалилась. Жанна поудобнее устроилась в тесном пространстве и заснула.

Понемногу и актеры отправились на ночлег. Кто в фургон, кто под фургон, кто около фургона.

У костра остались Жаккетта и Франсуа.

– А ты мне что-то должен! – заявила Жаккетта, бросая щепочки в огонь.

– Ночь любви, я помню, пойдем! – охотно отозвался Франсуа.

– Нет, не это! – возмутилась Жаккетта.

– Разве? А-а, вспомнил… Конечно не это! Ты должна мне ночь любви!

– Эй, молодежь! Любезничать и лежа можно! Торчите тут у костра, как два столба, рождая у честных людей укоры совести! – прорычал из-под фургона толстяк.

– Рядом с этим Голиафом невозможно устроить личную жизнь, будь ты хоть трижды Давидом! – возмутился Франсуа. – Пойдем, маленькая красавица, и продолжим наш интересный разговор в другом месте. Только тихо!

Схватив Жаккетту за руку, он вместе с ней подошел к повозке, и бесцеремонно стащил с кого-то лоскутное одеяло. Нацепив его на манер плаща, фокусник повел Жаккетту за экипаж Жанны.

Выйдя на дорогу, они прошли немного по ней, а затем спустились к речке и долго блуждали там в кустарнике.

– Мы чего, всю ночь бродить будем? – забеспокоилась Жаккетта.

– Тс-с… Тихо! Со следа сбиваю! – шепотом объяснил Франсуа.

Еще немного потоптав кусты, он вывел Жаккетту к небольшому, хорошо спрятанному стожку.

По-видимому, его схоронил местный житель из близлежайщей деревни не сумевший во время вывести сено, но и не желавший бесплатно кормить им лошадей проезжающих.

Франсуа разгреб ямку в боку стожка, умял, кинул туда покрывало и рухнул в травяную норку.

– Ну, если мы плохо замели следы, то сейчас сюда явится целая вереница лежебок, желающих провести ночь в тепле и уюте. Я этот стог сразу заприметил. Такие вещи нюхом чую! – довольно сказал он. – А ты, малышка, почему застыла? Замерзнешь на ветру, а здесь тепло… Так что я тебе обещал?

– Ты обещал рассказать, как оживляешь жареную курицу! Помнишь ту пирушку у нас в замке? – Жаккетта примостилась на краешек покрывала, держа пока приличную дистанцию.

– Конечно! – уверенно ответил Франсуа, и стало ясно, что он ничегошеньки не помнит.

– Вот мы и встретились второй раз. Рассказывай! – пристукнула кулачком Жаккетта.

– А-а… Вспомнил! – захохотал Франсуа. – Кто бы мог подумать, что такое надежное условие даст осечку! Ладно, раз обещал, расскажу. Я все вспомнил: ведь, несмотря на мои страстные уговоры, Вы, госпожа Маленькая Аквитанка, не согласились тогда разделить со мной ложе любви. Так что за Вами тоже должок!

– Там видно будет… – уклончиво ответила Жаккетта.

– Значит так. Оживление жареной птицы вещь небывало сложная! Поклянись, что никому не откроешь этого секрета!

– Пресвятой Девой клянусь! – округлив глаза, серьезно сказала Жаккетта.

– Нет, просто рассказывать неинтересно, я лучше буду рассказывать и показывать! – продолжал диктовать условия Франсуа. – Согласно?

Жаккетта кивнула.

Франсуа рывком сел, подтянул девушку поближе к себе и, глядя пристально ей в глаза, тихо и медленно начал говорить:

– Чтобы курочка ожила, сначала ее надо превратить в жареную. Я снимаю с птички все перышки, обнажая ее нежное тельце.

Ловкие руки фокусника начали раздевать Жаккетту. Она не сопротивлялась, лишь немного надула губы.

– Затем, когда ни одной пушинки на ней не осталось, я гипнотизирую ее, и укладываю на блюдо – совсем как неживую!

Франсуа уложил Жаккетту на одеяло и принялся раздеваться сам.

В сенной пещерке было теплее, чем на свежем воздухе, но все равно Жаккетта покрылась «гусиной кожей».

«Теперь я и правда похожа на ощипанную курицу!» – со смехом подумала она.

– А потом я беру яичный желток и нежно обмазываю ее со всех сторон! – не дал ей заскучать Франсуа.

Под его ласковыми ладонями Жаккетта ежилась от удовольствия и холода.

– Когда желток засыхает – курочку не отличить от жареной! В нужный момент она оживает, вызывая бешеный восторг зрителей! Я свое обещание сдержал, очередь теперь за Вами, моя прекрасная дама! – Франсуа прижался к Жаккетте, шепча последние слова ей на ушко. – Вы принимаете мой вызов?

…Оказывается, Франсуа не врал, когда еще в замке Монпеза¢ утверждал, что является опытным и искусным бойцом в любовных турнирах. Жаккетта даже почти поверила, что неизвестная госпожа умоляла его остаться, как болтал фокусник за ужином.

В своем перечне кавалеров Жаккетта поставила Франсуа наравне с мессиром Марчелло – и это была очень высокая оценка его талантов.

Судя по всему, фокусник тоже высоко оценил ее достоинства.

Вот так, довольные друг другом, они довольно долго общались, пока их теплые отношения не прервало сопение, донесшееся из кустов.

С треском раздвинув ветки, к стожку вывалился толстяк с одеялом в руках.

– Ага! Нашел! – довольно прогудел он. – Так и знал, что тут можно помягче устроиться, чем на голой земле. Меня не проведешь! И почему девушки предпочитают тощих, костлявых дохляков, которых, того и гляди, унесет ветром, нам, солидным людям? Что-то незаметно, чтобы этот наглый фигляр боялся надорвать свой юный организм?!

– Иди отсюда! – посоветовал Франсуа. – Это – старый должок! Ишь, налетел, толстый филин, все удовольствие из-за тебя набекрень!

– Язык у тебя неплохо подвешен, а вот как все остальное – не знаю! Может, и вправду набекрень! А ты как считаешь, красавица? – толстяк устраивался с другой стороны стожка, пыхтя и ворочаясь, как поросенок в луже.

– Все в порядке! – фыркнула Жаккетта. выбирая из волос стебельки.

Давно ей не было так хорошо, просто и весело, как в эту ночь.

– Благодарю тебя, небесное создание, за то, что ты засвидетельствовала перед этим ехидным бочонком нормальное состояние моих мужских статей! – оставил последнее слово за собой Франсуа и опять прильнул к Жаккетте, не обращая больше никакого внимания на присутствие в стогу соседа.

Наутро повозка и карета разъехались в разные стороны.

Большой Пьер и Ришар спешили в Ренн.

Там Большой Пьер собирался твердой рукой держать на плаву Аквитанский отель вплоть до возвращения госпожи. Старый солдат не сомневался, что оно состоится.

Ришар просто рвался домой всем сердцем, чтобы, наконец, отвести Аньес под венец.

Фургон актеров медленно двинулся в сторону Нанта. Им спешить было некуда, вся жизнь в пути.

Жанна с интересом разглядывала сложенные декорации, реквизит, костюмы – словом все то, что так ярко и притягательно выглядит на сцене. И так убого, аляповато и грубо вблизи.

Актеры занимались кто чем.

Франсуа обучал Жаккетту кидать разноцветные шарики, и Жанна с легкой завистью слушала их веселый смех.

Шарики, так красиво порхавшие в руках Франсуа, почему-то пролетали мимо растопыренных ладошек Жаккетты, раскатываясь по всему фургону. Два шарика Жаккетта одолела, но на этом ее успехи закончились.

Побившись с неумелой ученицей часа два, Франсуа посадил ее к себе на колени, и жонглирование в четыре руки пошла куда веселее и быстрее.

– Какое счастье, что ты хоть ростом не вышла! – сказал Франссуа. – Не то не видать бы мне белого света из-за твоей спины. Как доберетесь домой, передавай привет той чудесной бочке, второй по счету справа в подвале!

Актриса, играющая Родамну, робко присела рядом с Жанной и завела с ней беседу, почтительно, но жадно выспрашивая про этикет, манеры и привычки придворного общества.

Сначала Жанна отвечала не очень охотно, но потом сама увлеклась и пустилась в длинные воспоминания, рассказывая про жизнь двора герцогини Анны.

– Война, не война, а город-порт всегда будет жить своей жизнью. Вроде бы вот он, крепко стенами в землю врос. Ан, нет! Какой-нибудь далекий Танжер или Левант ему куда ближе, чем соседняя деревня в двух лье. Лицо его всегда смотрит в морскую даль, а к земным проблемам он повернут, простите, тылом, кормой или задом – кому как больше нравится именовать эту часть тела. Да и война войне рознь. Нынешняя, можно сказать, уже даже не война, а так – охота на козочку! Не то, что два года назад: тогда бы мы со своим хрупким ремеслом и близко носа сюда не показали. А теперь пожалуйста, хоть до Сен-Мало с представлениями кати себе по холодку. Ну куда, скажите на милость, Бретонскому герцогству деваться? Хорошенький кусочек у него уже оттяпан, дело за малым… А госпожа Регентша что-то задумала, помяните мое слово! Она Бретань из рук не выпустит, чтобы там австрийский император не воображал. Да будь ты хоть трижды супруг, коли уж Нант и Фужер в руках Анны Французской – Бретань все равно, что удавкой стянута. Ну а Нанту все едино, король ли его суверен, герцогиня ли Бретонская Анна. Он морем живет, а на море Господь Бог правит, да тот, кто сильней! Вы сами, госпожа Жанна, сейчас увидите: как шумел порт, так и шумит. Кораблей – тьма! Вы правильно делаете, что домой спешите. Я Ваши благославенные края, не поверите, со слезой вспоминаю! А сборы какие были!.. – философствовал толстый директор труппы.

Фургон уже ехал по темным улицам Нанта.

– Робер, правь к «Золотой Гусенице» – приказал он. – Мы, госпожа Жанна, в ней останавливаемся: недорого, и кормят отменно. Рекомендую Вам! Даже для знатной дамы там пара приличных комнат есть. И от порта недалеко. Или Вас в другую гостиницу отвести?

– Да нет, не надо. «Золотая Гусеница» подойдет, – решила Жанна. – Я же не жить в городе собралась, а на корабль попасть побыстрее.

За этим разговором, повозка вкатилась в просторный, ухоженный двор «Золотой Гусеницы».

Жанна отказалась от ужина, решив сначала отоспаться за все путешествие. С наслаждением она, чисто вымытая, растянулась под свежими простынями.

Тело блаженствовало, как окончившийся ужас вспоминая ночевки в карете, тряску и тревожное напряжение дороги.

Душа ликовала: самый главный этап бегства преодолен, теперь ее не так просто найти. Кто может подумать, что девица в здравом уме ринется без хорошо вооруженного эскорта на территорию военных действий.

«Пусть считают, что я сижу в Бресте и жду оказии. А главный сюрприз для них всех будет на днях, хотя многие о нем и не узнают никогда! Нет, все-таки, насколько разнообразнее идет жизнь, когда перемещаешься в пространстве! Цыгане, по-своему, мудрые люди, хоть и дикари…» – сонно думала Жанна.

«Жаккетта ускакала опять к актерам, вот мерзавка! А рожа у этого ее фокусника довольно смазливая… Интересно, почему же удается жонглировать тремя шариками – руки-то две? А эти мячики мелькали как колесо… Колесо повозки больше колеса моей кареты… У госпожи Беатрисы было платье из такой же ткани, как и обивка в моем экипаже, вот умора! Госпожа Беатриса тоже беглянка, только ей не привыкать… Госпожа Беатриса сдала королю Нант, шпионка… Нант стоит задом к проблемам… Чьим задом?… Госпожи Беатрисы?… Ну нет, тогда не задом, а кормой… Кормой, разукрашенной флагами… Такими же, как обивка кареты… Моей…

Как всегда, ей не удалось уловить тот момент, когда сознание плавно въехало в сон…

Пузатый, неуклюжий корабль солидно продвигался по эстуарию Луары к Галльскому океану[48].

По внешнему виду грубоватому хольку было далеко до красавицы каракки, не так давно увозившей отсюда же Абдуллу. Крепко, но неказисто сработанный, он был дорог своему владельцу главным качеством: своим объемным чревом, вместительным трюмом, куда входила уйма талантов груза.

При крещении судно получило красивое имя «Санта Маргарита». Но из-за характерной внешности к нему намертво прилипла кличка «Пузо».

И как не старались все его хозяева смыть с холька обидное прозвище, заменив его, на худой конец, хоть «Толстухой Марго», но во всех портах от Копенгагена до Генуи никто не ведал о судне «Санта Маргарита», но все прекрасно знали «Пузо».