Искривленная, почти безумная улыбка исказила лицо моей сестры в тот миг, когда она склонилась над моим умирающим телом.

Я лежала на холодном мраморе бального зала, а моё любимое белое платье жадно впитывало кровь, растекающуюся алым цветком по парче. Иззи даже не моргнула. Она смотрела на меня, на свою старшую сестру, которая только что получила титул величайшего мастера духов столетия, и в её глазах плясало торжество.

Ты всегда была слишком доверчивой, Вик, — прошептала она, вытирая мои слезы острием кинжала, которым только что перерезала мне горло. — Сладких снов.

Я умерла, чувствуя, как она срывает с моего запястья фамильный браслет — символ власти над кланом Эшфорд.

Но смерть не стала концом.

Она стала началом.

Удар. Холодный, резкий, как пощечина.

Мрамор прижался к моей щеке, и мир взорвался болью — не смертельной, а какой-то новой, живой, пугающе реальной. Я закашлялась, хватая ртом воздух, и мои руки рванулись к горлу. Там не было раны. Только бешено пульсирующая жилка под тонкой кожей.

Как?

Я моргнула. Ослепительный, безжалостный свет лился с потолка, разбиваясь о полированный пол. Запах горящего шалфея и старого пергамента ударил в ноздри — резкий, горький, почти забытый. Я узнала его. Учебные залы Высшей Академии. Зал Пробуждения.

Я поднялась на дрожащих ногах. Мои руки… На них не было шрамов. Тех самых, которые оставили годы опасной работы с духами высшего порядка. Моя кожа была гладкой, бледной, нетронутой магическим ожогом. Я сжала пальцы — они не болели. Ничего не болело.

И тут я её увидела.

В нескольких шагах от меня, поправляя тяжелые жемчужные серьги, стояла Иззи.

Ей было восемнадцать. Полные губы надуты в капризной полуулыбке, глаза блестят от предвкушения, на шее — мамины любимые жемчуга. Она выглядела точь-в-точь как в тот день, когда всё пошло прахом. Живая. Наглая. Уверенная, что мир вертится вокруг неё.

Моё сердце пропустило удар. А затем забилось с новой, пугающей ясностью.

Май. Шестнадцатое мая.

Наше восемнадцатилетие.

День Пробуждения.

Я перевела взгляд на алтарь в центре зала — туда, где на бархатных подушках покоились два фамильных яйца. Я знала каждую царапину на их поверхности. Знала, что будет дальше. Знала, как Иззи выберет не то, пожалеет, возненавидит меня и в конце концов вонзит нож в мою шею на тридцатилетии.

Только не в этот раз.

В горле пересохло. Но внутри, глубоко в груди, что-то вспыхнуло — холодное, чистое, как лезвие.

Она только что совершила свою первую смертельную ошибку.

Она думала, что убила меня.

Но она подарила мне самое опасное оружие во всех мирах.

Воспоминание о будущем.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как на губах расцветает чужая, опасная улыбка.

— Привет, сестренка, — прошептала я так тихо, что она не услышала. — Давай начнем игру заново.

Я не успела даже осознать чудо своего возвращения.

Тяжёлые дубовые двери Зала Пробуждения со скрипом отворились.

Мастер Элдрик — глава магических владений дома Эшфордов — вошел внутрь с грацией человека, который десятки лет наблюдал за тем, как юные аристократы ломают свои судьбы об эти пороги. В его руках покоилась шкатулка из красного дерева, обитая выцветшим бархатом. Я знала каждую царапину на её крышке.

В той жизни это был момент, который решил всё.

— Девушки Эшфорд, — произнес он бесцветным голосом, ставя шкатулку на алтарь. — Наследницам — по праву крови. Остальным — по воле судьбы.

Я смотрела на шкатулку, и прошлое накрывало меня с головой, как ледяная волна.

В первый раз я подошла к ней с благоговением. Я выбрала алое яйцо — пульсирующую сферу цвета рубина. Мне казалось, что оно поет мне. Иззи, как всегда, захотела быть другой. «Слишком просто, Вик, — фыркнула она, протягивая руку к черному, тусклому яйцу. — В этой тьме скрывается нечто великое. Я чувствую».

Мы все знаем, чем это кончилось.

Моя алая лисица вылупилась слепой на один глаз, с треснувшим ядром и надсадным кашлем, извергающим копоть. Но я не бросила её. Три года. Три года я вливала в неё свою кровь, свои силы, свою душу. Я переплавляла её огонь в своем сердце. И она стала Легендарной Солнечной Китсуне.

Она принесла мне славу. Богатство, которое могло купить королевство. И серые глаза Себастьяна Монтгомери.

Мы поженились. Я стала самым молодым Великим Мастером за столетие. На моем запястье сиял фамильный браслет Эшфордов, а за моей спиной стоял наследник самого могущественного дома страны.

А Иззи?

Яйцо, которое она выхватила с таким упоением, выпустило на свет пепельную ящерицу. Слепую. Слабую. Без магического ядра. Ящерица прожила всего два года — Иззи даже не заметила, когда та умерла от голода и холода под дешевой лампой для обогрева.

Ящерица была не проклята. Она была забыта.

И моя сестра, которая всегда считала себя центром вселенной, не вынесла существования на периферии. Она смотрела, как я поднимаюсь, и гнила заживо. Год за годом. Обида разъедала её изнутри, превращая красивую девушку в сгорбленную, одержимую местью тень.

Она ждала тридцать лет.

Тридцать лет она улыбалась мне, целовала в щеку на балах, дарила на дни рождения безделушки. А потом налила мне бокал шампанского на моем же юбилее.

— За твои успехи, сестренка, — прошептала она, и в её глазах плясало торжество.

Я выпила. Горло сжала невидимая рука. Я упала на мраморный пол, хватая ртом воздух, а она стояла надо мной и поправляла свои жемчуга. Мои жемчуга. Мой браслет. Мою жизнь.

Сейчас я снова стояла перед шкатулкой.

Мастер Элдрик щелкнул замком. Крышка откинулась, и по залу разлилось двойное сияние: теплое, рубиновое — и холодное, черное, как глубина океана.

— Наследницы Эшфорд, — повторил он. — Сделайте выбор.

Я смотрела на алые отблески, пляшущие на лице сестры. Иззи жадно облизнула губы.

Она еще не знала, что её ящерица была не ошибкой природы, а сокровищем, которое она просто не умела раскопать. Она не знала, что камень, который она презирала, был не «яйцом земли», а петрифицированной оболочкой тьмы. Что за тремя годами ада под дешевой лампой скрывалась мощь, которой не было равных тысячелетия.

Она не знала ничего.

А я знала всё.

Я опустила взгляд на свои ладони — гладкие, без шрамов, но уже помнящие вкус крови. Внутри меня клокотало спокойствие хищника, который загоняет добычу.

— В этот раз, сестренка, — прошептала я одними губами, — бери что хочешь. Это ничего не изменит.

— Шаг вперед, Виктория.

Голос мастера Элдрика раскатился по залу, отражаясь от высоких сводов. Он стоял у алтаря, сложив руки на груди, и смотрел на нас с той тяжелой серьезностью, которая заставляла младших аристократов нервно сглатывать.

— Кровь Эшфордов требует выбора, — продолжил он. — Одно яйцо хранит искру пламени. Другое — тяжесть земли. Выберите спутника на всю жизнь.

Я сделала глубокий вдох.

Играем по сценарию, — подумала я, делая шаг вперед. В точности как в первый раз. Протяну руку к алому — и пусть всё идет своим чередом.

Я уже почти коснулась пальцами пульсирующей рубиновой сферы, когда в плечо врезалось нечто тяжелое и жесткое.

Меня толкнули.

Я пошатнулась, каблук скользнул по мрамору. Только чудом я не рухнула на пол, успев опереться рукой о край алтаря.

— Не в этот раз, Вик, — прошипела Иззи мне прямо в ухо.

Я повернула голову. Её глаза… Они горели. Не просто триумфом, не просто жадностью. В них плясало что-то темное, безумное, знающее.

Мастер Элдрик открыл рот, чтобы одернуть её за нарушение этикета, но Иззи уже рванулась вперед. Обе её руки вцепились в красное яйцо — мертвой хваткой, как утопающий хватается за спасательный круг. Она прижала рубиновую сферу к груди и отступила на шаг, сверкая глазами.

В этот самый миг я всё поняла.

Эту улыбку. Этот блеск в зрачках. Эту дрожащую, едва сдерживаемую радость.

Она помнит.

Иззи тоже переродилась. Она вернулась назад во времени. И её первый поступок в новой жизни — украсть моё будущее.

Я смотрела, как сестра прижимает к сердцу алое яйцо, и чувствовала, как внутри меня поднимается ледяная волна. Не страха. Не гнева.

Уважения? Нет. Скорее… изумления.

Она действительно думает, что яйцо делает легенду. Она действительно верит, что достаточно просто взять то, что принесло мне славу. Она даже не подозревает, что мой лис родился слепым и с треснувшим ядром. Что три года боли, бессонных ночей и собственной крови превратили его в Солнечную Китсуне.

Она крадет не драгоценность. Она крадет работу. И понятия не имеет, как её выполнить.

— Я выбираю алую лисицу, — объявила Иззи, и её голос дрожал от едва сдерживаемого ликования. — Я чувствую глубокую духовную связь с ней, мастер Элдрик. Она принадлежит мне.

На балконе для зрителей ахнула мать. Елена Эшфорд сложила руки в восторженном жесте.

— О, огненный тип! — воскликнула она, бросая на отца сияющий взгляд. — Как чудесно для Иззи. В ней всегда был огненный дух.

Эдмунд Эшфорд молча кивнул, но его брови сошлись к переносице. Он видел толчок. Он видел нарушение. Но промолчал.

Мастер Элдрик нахмурился. Глубокая складка пролегла между его бровями.

— Это крайне необычно — выхватывать родовое яйцо таким образом, Иззи. Но связь формируется в момент касания. Оно твое.

Он повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Виктория, тебе достается обсидиановая жеода.

Я опустила взгляд на оставшееся яйцо. Оно было размером с небольшую дыню, угловатое, тусклое, абсолютно мертвое. Оно напоминало кусок угля, который забыли в камине после зимнего сезона.

Внутри меня закипал смех. Дикий, истерический, почти болезненный.

Если бы они знали.

— О, бедная Вик, — пропела Иззи, прикрывая рот ладошкой в притворном сочувствии. — Я уверена, что внутри сидит очень особенная маленькая каменная ящерица. Не завидуй слишком сильно, ладно? Не всем нам суждено величие.

Я подняла на неё глаза.

Её лицо сияло. Она была так уверена в своей победе. Она уже видела себя на моем месте — с титулом, с богатством, с сероглазым наследником Монтгомери.

— Не переживай, сестренка, — ответила я с самой мягкой, самой безобидной улыбкой. — Я уверена, что моя ящерица нас ещё удивит.

Я протянула руки и взяла чёрное яйцо.

Оно было ледяным. Но в тот миг, когда мои пальцы сомкнулись на его шершавой поверхности, я почувствовала это.

Едва уловимая вибрация.

Тумм.

Сердцебиение.

Древнее. Терпеливое. Голодное.

Внутри меня разлилось тепло. Нет — не тепло. Знание. Я знала, что скрывается под этой грубой коркой. Не земля. Не камень. Петрифицированная тьма. Запечатанная на тысячелетия, чтобы уберечь того, кто внутри, от безумия внешнего мира.

Иззи в прошлой жизни бросила своё сокровище под дешевую лампу и забыла о нем.

Я унесу своё в самую глубь леса. Я буду поить его своей кровью. Я разбужу то, что не просыпалось тысячу лет.

Лицо я сохранила идеально спокойным.

Ни один мускул не дрогнул. Ни одна эмоция не отразилась в глазах. Я стояла перед алтарём с чёрным угловатым яйцом в руках — и выглядела как покорная жертва, которой достались объедки со стола судьбы.

Но внутри меня бушевал дикий, истеричный, почти безумный хохот.

Пришлось прикусить язык, чтобы не расхохотаться в голос.

Иззи, Иззи, Иззи... Какая же ты дура.

Она стояла в двух шагах, прижимая к груди рубиновую сферу, и в её глазах сияло торжество. Она была уверена, что выиграла джекпот. Она думала, что алая лиса рождается легендой. Что стоит яйцу треснуть — и из него выпорхнет крылатый огонь, чтобы осыпать её золотом и славой.

Она понятия не имела о правде.

Правда первая: мой лис родился слепым на один глаз. Его огненное ядро было раздроблено на куски, как разбитое зеркало. Он был слабым, больным созданием, которое в первые дни даже не могло дышать без хрипа. Я три года тайно вливала в него свою кровь, смешанную с соком растертых слёз феникса. Я проводила бессонные ночи, сплетая собственную духовную энергию с его разрушенным ядром, по миллиметру восстанавливая то, что природа недодала. Я не получила легенду — я создала её. Кирпичик за кирпичиком. Капля крови за каплей.

Правда вторая: в прошлой жизни, после того как пепельная ящерица Иззи умерла от голода и холода, сестра устроила истерику. Она разбила остатки скорлупы о брусчатку внутреннего двора. Я помню, как подобрала один из осколков. Он пульсировал в пальцах — древней, жуткой, бездонной энергией. Энергией, которую Иззи даже не попыталась пробудить, потому что кинула яйцо под дешёвую грелку и забыла о нём на месяц.

Она никогда не узнала, что чёрная скорлупа — не камень. Это петрифицированный кокон тьмы, созданный, чтобы изолировать существо внутри от безумия этого мира. Её не греют. Её будят кровью. Холодом. Тишиной.

Но Иззи было лень копать так глубоко. Ей нужны были готовые ответы.

Как и сейчас.

Я опустила взгляд на чёрную глыбу в своих руках. Она была ледяной. Настолько холодной, что пальцы начали неметь. Но в тот миг, когда я плотнее прижала ладони к её шершавой поверхности, я снова почувствовала это.

Вибрацию.

Микроскопическую, почти невидимую. Едва уловимый трепет, словно где-то глубоко внутри спало сердце, которое замедлило свой бег до одного удара в столетие.

Тумм.

Тихо. Древне. Терпеливо.

Моё сердце пропустило удар в ответ.

Я пришла за тобой, — прошептала я мысленно. — На этот раз я не позволю тебя забыть.

— Я с радостью принимаю обсидиановое яйцо, — произнесла я вслух, и мой голос прозвучал ровно, спокойно, почти безразлично. Я подняла чёрную глыбу над алтарём, словно показывая её невидимым богам. — Судьба имеет забавную привычку давать нам именно то, что мы заслуживаем.

Иззи усмехнулась. Она прижала рубиновое яйцо к щеке, и его алый свет окрасил её лицо в цвет победного румянца.

— Ты понятия не имеешь, Вик, — протянула она, наслаждаясь каждой буквой. — Совсем никакого.

Я посмотрела на чёрный камень в своих руках.

Тумм.

Сердце внутри ответило чуть громче.

— Это ты понятия не имеешь, сестренка, — прошептала я одними губами.

И улыбнулась.

Последующие три недели стали мастер-классом по тому, как рыть себе могилу золотой лопатой.

Иззи была неутомима. Вооружившись абсолютной уверенностью, что её алое яйцо — это готовый билет в высшее общество, она не жалела средств. Вернее, не жалела средств наших родителей.

Она превратила всё южное крыло поместья в инкубационный комплекс. Изголовье кровати — долой, настенные гобелены — вон, напольные вазы — на свалку. Вместо них появились десятки тепловых ламп «Орурелиус» лучшей модели, терморегуляторы с золотым напылением и кроватки из закалённого стекла, которые стоили больше, чем годовая зарплата прислуги. Она заказала вулканический песок с Азорских островов — тоннами, словно собиралась хоронить в нём не яйцо, а целую армию.

И, конечно, социальные сети.

Каждый день — новый пост. Каждый пост — новое фото: она обнимает рубиновую сферу, она целует её, она прикладывает к ней стетоскоп с серьёзным лицом врача.

«Готовлюсь к появлению моей Солнечной Китсуне! #благословенна #будущий_великий_мастер #наследие_Эшфордов»

Под одним из фото стояло: «Она чувствует тепло моего сердца 💕»

Я чуть не поперхнулась чаем, когда это увидела.

Она была нетерпелива. По-настоящему, опасно нетерпелива. По ночам, когда особняк затихал, я слышала, как она ходит по коридору — быстрый, нервный шаг, который замирал у дверей инкубатора. Она постоянно стучала пальцем по стеклу, проверяя, не проснулся ли кто-то внутри.

— Ну давай же, — доносилось из-за двери. — Выходи. Я знаю, что ты там.

Она крутила терморегулятор на максимум. Поднимала температуру до опасных пределов, пытаясь заставить яйцо треснуть. Она думала, что это торговый автомат. Положи монету — получи сокровище. Нажми кнопку «огонь» — получишь легенду.

Она не понимала, что не все двери открываются с ноги. Некоторые нужно отпирать ключом. Или кровью.

Пока Иззи превращала южное крыло в филиал ада, я собрала рюкзак.

— Мне нужна тишина для инкубации, — сказала я родителям за завтраком. — В поместье слишком много посторонней магии. Я уезжаю в лес.

Елена Эшфорд вяло махнула рукой — её мысли были заняты младшей дочерью и её «великим будущим». Эдмунд лишь кивнул, бросив короткое: «Не задерживайся».

Никто не спросил, куда именно. Никто не поинтересовался, что я беру с собой.

А я брала чёрное яйцо, серебряный кинжал и огромный запас высушенных цветов лунного цветка.

Моим убежищем стала старая охотничья хижина дяди Соломона — в самом сердце Шёпотного Леса. Место, где магия текла в воздухе так густо, что обычный человек задохнулся бы после первого шага. Мили и мили древних деревьев, плотных, как каменные стены. Ни души вокруг.

Хижина стояла на краю поляны, заросшей серебристым мхом. Внутри пахло сыростью, прелыми листьями и... временем. Словно сама тишина накопилась здесь за десятилетия забвения.

Я спустилась в подвал.

Холодный. Тёмный. Идеальный.

Я знала правду об этом яйце — правду, которую Иззи никогда не удосужилась бы найти.

Это была не земная жеода. Не камень. Не минерал, который можно расколоть теплом и временем.

Это был артефакт класса «Бездна».

Внешняя скорлупа — не порода. Это петрифицированная конденсированная материя тьмы. Застывшая, спрессованная, превращённая в броню. Её создали не для того, чтобы запереть существо внутри. Её создали, чтобы защитить его. От этого мира. От его хаотичной, грязной, фоновой магии, которая для обычных зверей — как воздух, а для обитателей Бездны — как медленный яд.

В прошлой жизни Иззи швырнула яйцо под дешёвую грелку. Тепло проникло сквозь скорлупу. Оно начало растворять защитный слой — медленно, неправильно, разрушая тонкие структуры, которые складывались тысячелетиями. Зародыш внутри задохнулся. Выжил, но превратился в жалкую, слепую пародию на то, чем должен был быть.

Пепельная ящерица.

Символ её глупости.

Но в этот раз всё будет иначе.

Потому что я знала секрет.

Чтобы пробудить существо Бездны, нужны не тепло и свет. Нужны абсолютный холод, полная темнота и добровольная жертва жизненной силы.

Именно это я и принесла.

Той же ночью я расчертила на полу подвала геометрические круги — защитные руны древнего порядка, которые выучила ещё в прошлой жизни, когда стала Великим Мастером. Сложные, выверенные узоры, где каждая линия была направлена на то, чтобы удерживать энергию внутри и не выпускать наружу.

В центре я положила чёрное яйцо.

Села напротив.

В руке — серебряный клинок.

И я ждала.

Двадцать одну ночь я провела в ледяном подвале охотничьей хижины.

Двадцать одну ночь я сидела на голом каменном полу, окружённая древними защитными кругами, которые чертила по памяти. Геометрические узоры — сложные, изнурительные, требующие абсолютной точности. Я выучила их в прошлой жизни, когда стала Великим Мастером. Тогда они казались мне просто формулами. Сейчас я понимала: каждая линия — это обещание. Каждый угол — это клятва.

Каждую ночь, ровно в полночь, я брала серебряный клинок.

Лезвие касалось ладони — быстрый, точный разрез. Неглубокий — не для крови, а для жертвы. Три капли. Ни больше ни меньше. Они срывались с пальцев и падали на чёрную шершавую поверхность яйца, впитываясь мгновенно, будто камень был не камнем, а сухой губкой.

— Пей, — шептала я тёмному камню. — Я даю тебе свою жизненную силу. Я даю тебе своё будущее.

Пауза.

— Проснись.

Тишина. Холод. И снова ожидание до следующей полночи.

С каждым разом яйцо становилось чуть теплее. С каждым разом вибрация под пальцами становилась чуть сильнее. С каждым разом сердцебиение внутри отвечало чуть громче.

Тумм. Тумм.

Вторую неделю у меня начали неметь кончики пальцев. Не от холода — от потери жизненной энергии. Я чувствовала, как что-то невидимое тянется из моей крови, забирая кусочек меня каждой каплей. Но я не останавливалась.

Третью неделю я перестала чувствовать голод. Сон стал роскошью, которую я не могла себе позволить — каждую минуту темноты я посвящала кругам, медитации, концентрации.

Двадцатая ночь. Яйцо задрожало. Впервые за тысячелетия.

Двадцать первая ночь стала иной с самого начала.

Я спустилась в подвал, и воздух ударил в лёгкие, как нож. Температура упала так резко, что я услышала, как трескаются камни в стенах. Моё дыхание вырывалось наружу густыми белыми клубами — словно я выдыхала не воздух, а сам холод.

Я зажгла единственную свечу.

Она не горела. Она отчаянно цеплялась за жизнь — маленький язычок пламени, который дрожал, метался, словно пытаясь сбежать от чего-то, что приближалось из темноты.

Я села в центр круга. Положила перед собой яйцо. Взяла кинжал.

— Пей, — прошептала я, и лезвие полоснуло по ладони.

Три капли упали на чёрную поверхность.

Тумм.

Очень громко.

Я замерла.

Тумм.

Свеча погасла.

Не задуло сквозняком. Не закончился воск. Она просто перестала существовать — словно тьма вокруг стала настолько плотной, что свет больше не имел права здесь находиться.

Я сидела в полной, абсолютной, беспросветной черноте.

И тогда я услышала звук.

Это был не треск. Не щелчок. Не привычный «крак» лопающейся скорлупы.

Это был звук разбивающегося стекла в вакууме — высокий, чистый, неестественный. Будто что-то невидимое разорвало само понятие тишины.

А затем подвал взорвался серебряным светом.

Он был ослепительным — ярче солнца, но холоднее самой глубокой зимы. Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, и сквозь веки увидела, как чёрная скорлупа не разлетается осколками, а растворяется. Она превращалась в тени — живые, текучие, послушные — и втягивалась внутрь, в центр сияния.

Когда свет начал угасать, я опустила руку.

В центре комнаты парило существо.

Не больше домашней кошки. Но в этой маленькой фигуре чувствовалась сила, от которой у меня перехватило дыхание. Оно было похоже на кошку — плавные, текучие линии мышц под чешуёй. Но чешуя... Я вглядывалась и не могла понять, какого она цвета. Слишком чёрная. Настолько чёрная, что, казалось, поглощает свет вокруг себя, создавая вокруг маленького тела ореол тьмы.

Вдоль спины, от основания черепа до кончика хвоста, тянулись крошечные звёздные скопления. Они мерцали — холодным серебром и глубоким синим, как настоящее ночное небо. Такие же огоньки горели на кончиках небольших перепончатых крыльев, сложенных вдоль боков.

Существо открыло глаза.

Я ожидала увидеть обычные зрачки. Кошачьи. Змеиные. Может быть, ярко-голубые или золотые.

Но его глаза были похожи на затмения. Два круга абсолютной тьмы, окружённые тонкими ободками серебряного света. Они смотрели на меня — не враждебно, не настороженно. Изучающе. С любопытством. С тем древним терпением, которое помнит времена, когда люди ещё не научились говорить.

Я знала, что это.

Полуночный сераф.

Хищник Бездны. Высший класс. Апекс-хищник, который, по официальным данным, вымер три тысячи лет назад.

Они не вымерли, — подумала я. — Они просто ждали того, кто сможет их разбудить.

Существо медленно опустилось на мою протянутую ладонь. Его когти — крошечные, похожие на осколки обсидиана — коснулись моей кожи, не причиняя боли. И в тот же миг я почувствовала это.

Глубокую, низкую вибрацию. Не звук — скорее, ощущение. Будто кто-то невидимый провёл смычком по струнам моей души.

Сераф замурлыкал.

Это мурлыканье не было похоже на кошачье. Оно резонировало в грудной клетке, в позвоночнике, в самых основаниях сознания. Прямая связь. Трос между двумя душами — моей и этой маленькой звёздной тьмы.

— Я назову тебя Нюкс, — прошептала я, поглаживая его звёздный хребет. — В честь богини ночи, которая родила само время.

Нюкс прищурился. Мне показалось, или он действительно улыбнулся?

Мурлыканье стало глубже.

Я сидела в холодном подвале, в хижине посреди леса, за много миль от цивилизации, с кровоточащей ладонью и существом из ночных кошмаров на руке.

И улыбалась.

Потому что я заполучила спутника божественного уровня.

А ведь я даже не начала играть по-настоящему.

На следующее утро мой телефон взорвался уведомлениями.

Сообщения сыпались одно за другим: из семейного чата, от старых знакомых, даже от двоюродной тёти, которая не писала мне годами. Все обсуждали одно и то же.

Яйцо Иззи вылупилось.

Я вернулась в поместье как раз к грандиозному представлению, которое родители устроили в главном дворе. Они хотели парада. Вместо этого я вошла в сцену абсолютного хаоса.

Иззи стояла в центре ухоженного газона. Её дорогое шёлковое платье было опалено по подолу, рыжие волосы растрёпаны, лицо пунцовое от ярости. Рядом с ней, в траве, валялся разбитый инкубатор «Орурелиус» — тот самый, за который она заплатила состояние. Из разбитого стекла сочился вулканический песок, смешиваясь с грязью.

А под кустом роз, вжавшись в землю, дрожало маленькое существо.

Лисёнок.

Скошенный, тощий, жалкий комок шерсти. Он не был алым. Он был тусклым, ржаво-оранжевым, цвета увядших листьев. Одно его глазное яблоко затянула мутная катаракта — бельмо, которое делало его почти слепым. Каждый раз, когда он кашлял, из его пасти вырывался жалкий плевок чёрной сажи.

В точности то дефектное создание, с которого начинала я в прошлой жизни.

— Что с ним не так? — визжала Иззи, пнув ногой остатки инкубатора. — Должна была быть Солнечная Китсуне! Где огненная аура? Почему он такой уродливый?

— Иззи, дорогая, успокойся, — мать заламывала руки на балконе, не решаясь спуститься вниз. — Возможно, ему просто нужно время, чтобы вырасти...

— Нет, он бракованный, — оборвала её Иззи.

Она заметалась взглядом по двору и схватила декоративную палку — тонкую, с затейливой резьбой, которая украшала клумбу. Размахнулась. Ткнула ею в дрожащего лисёнка.

— Выходи оттуда! — заорала она. — Зажгись! Сделай хоть что-нибудь!

Лисёнок взвизгнул и попытался забиться глубже под куст. Из его глаз текли слёзы — настоящие, солёные, совершенно не магические слёзы боли.

И тогда я заговорила.

— Остановись, Иззи.

Мой голос не был громким. Но он разрезал двор, как нож — чисто, точно, не оставляя места для споров. Все головы повернулись ко мне.

Я стояла на ступенях патио. В простом чёрном пальто. Без украшений. Без свиты. Никто не знал, что в глубоком внутреннем кармане, прижавшись к моей груди, прятался Нюкс — полностью скрытый собственной теневой магией, невидимый, неощутимый. Я чувствовала только его тепло, ровный пульс и лёгкую вибрацию мурлыканья, которое успокаивало моё сердце.

— Виктория, — выдохнула Иззи. Её грудь тяжело вздымалась.

Она уставилась на меня, и в её глазах постепенно угасала ярость, уступая место чему-то новому. Подозрению. Страху. Бешеной, иррациональной злобе.

— Это ты. Это ты прокляла его, да? Ты подменила яйца до церемонии? Ты что-то сделала с моим, пока я не видела?

— Я не трогала твоё яйцо, — ответила я. Мой голос звучал так же спокойно, как если бы мы обсуждали погоду. — Ты сама его выбрала. Помнишь? Ты чувствовала глубокую духовную связь.

Я улыбнулась.

Иззи побелела.

Позади неё, под кустом роз, лисёнок тихо всхлипнул.

Иззи открыла рот, чтобы выдать очередное обвинение.

Но прежде чем она успела произнести хотя бы слово, тяжёлые кованые ворота поместья со скрежетом распахнулись.

Чёрный лакированный лимузин бесшумно вкатился на подъездную аллею. На его боку сиял серебряный герб — рыкающий лев с мечом в лапе. Дом Монтгомери.

Моё сердце сделало сложное, болезненное сальто.

Себастьян.

Я знала эту машину. Знала, кто внутри. В прошлой жизни я увидела его впервые через месяц после вылупления — тогда я сидела в грязи, с замотанными бинтами руками, и кормила своего слепого лисёнка с ложечки. Он нашёл меня разбитой, уставшей, но не сломленной. И полюбил мою силу духа, а не магию.

Сейчас же он приехал раньше.

Дверца открылась, и Себастьян Монтгомери шагнул на гравий.

Двадцать лет. Высокий — выше любого мужчины в нашей семье. Острые, точно выточенные скулы. Волосы цвета воронова крыла, зачёсанные назад. И серые глаза — холодные, пронзительные, которые, казалось, видели не то, что лежит на поверхности, а то, что спрятано глубоко внутри.

Он осмотрел двор одним движением головы. Без суеты. Без спешки. Как хищник, оценивающий территорию.

— Мистер Монтгомери! — Иззи выронила палку.

Её лицо трансформировалось мгновенно. Исчезла гримаса ярости, испарились слёзы бешенства. Вместо них — приторно-сладкая улыбка, которую она репетировала, должно быть, перед зеркалом сотни раз. Она судорожно одёрнула опалённый подол платья, пригладила волосы.

— Мы не ждали вас так скоро. Пожалуйста, проходите, посмотрите на моего... моего фамильяра.

Себастьян не ответил. Он медленно повернул голову, изучая двор.

Обгоревшая трава. Разбитые инкубаторы — их осколки блестели на солнце, как намёк на потраченное состояние. Вулканический песок, смешанный с грязью. И под кустом роз, вжавшись в землю, — рыжий, слепой, дрожащий лисёнок.

Его взгляд упал на палку, валяющуюся у ног Иззи.

Я видела, как меняется его лицо. Красивое, аристократичное, бесстрастное — оно затвердело. Превратилось в маску ледяного отвращения.

— Я вижу, репутация семьи Эшфорд сильно преувеличена, — произнёс он.

Голос — низкий, командный, бархатный баритон, от которого у мурашек бегут по коже. Но сейчас в нём звучал не шарм. Звучал приговор.

— Это ваше обращение с новорождённым фамильяром, мисс Эшфорд?

Иззи заморгала. Её идеальная улыбка дала трещину.

— Нет-нет, вы не понимаете... Он дефектный, — затараторила она, делая шаг к нему. — Он должен быть Солнечной Китсуне! С огненной аурой! А он...

— Фамильяр — зеркало души своего хозяина, — оборвал её Себастьян.

Его тон стал смертельным. Каждое слово — как удар кинжала.

— Если зверь ущербен, я советую вам заглянуть внутрь себя.

Иззи побелела как полотно. Её рот открывался и закрывался, издавая только беззвучные хрипы. Она напоминала рыбу, выброшенную на берег — задыхающуюся, беспомощную, жалкую.

В прошлой жизни она убила меня, чтобы заполучить Себастьяна. Она переродилась, чтобы украсть его внимание. И сейчас, за каких-то три минуты, она полностью его оттолкнула.

Даже не прикасаясь.

Он отвернулся от неё.

Не попрощался. Не кивнул. Просто повернулся и уничтожил её одним жестом — отсутствием интереса. Для человека его уровня не существует ничего более оскорбительного, чем быть проигнорированным.

Его серые глаза скользнули по двору, по балкону с родителями, по ступеням патио.

И остановились на мне.

Я стояла совершенно неподвижно. Чёрное пальто. Руки по швам. Ни страха, ни замешательства, ни желания броситься к нему с объяснениями.

Я просто смотрела в ответ.

Он медленно склонил голову набок — так внимательно, будто увидел нечто, что не вписывалось в его картину мира.

Между нами повисла тишина.

Звенящая.

Тяжёлая.

И в этой тишине я почувствовала, как Нюкс пошевелился у меня в кармане — и тихо, едва слышно замурлыкал.

Он наклонил голову, и лёгкая морщина пролегла между его бровей.

— А вы, — спросил он, и в его голосе прозвучало не просто любопытство, а что-то более острое, почти оценивающее, — кто вы?

— Виктория Эшфорд, — ответила я, делая шаг вперёд и ступая на траву. — Старшая сестра.

Его серые глаза прошлись по мне — от лица до пальцев, сжатых в карманах. Оценивающе. Изучающе. Как будто он пытался прочитать то, чего не было написано на моём лице.

— Вы не вылупили фамильяра? — спросил он, делая шаг ко мне. Не спеша. Плавно. Как хищник, который уже выбрал жертву, но пока наслаждается моментом.

— Вылупила, — ответила я.

— И где же он?

Я улыбнулась.

Медленно. Опасно. Так, как улыбается человек, который знает то, чего не знает никто в этой комнате.

Я запустила руку в глубокий внутренний карман пальто. Нюкс замер у меня на груди, и я почувствовала, как он взволнованно вздрогнул — его звёздная чешуя завибрировала в такт моему сердцебиению.

— Он не любит свет, — сказала я, не отводя взгляда от серых глаз Себастьяна. — Но для вас, мистер Монтгомери...

Пауза.

— Думаю, он может сделать исключение.

Я медленно вытащила руку из кармана.

В первый момент казалось, что я держу в ладони сгусток чистой, абсолютной тьмы — такой плотной, что она не пропускала ни единого луча. Но потом что-то изменилось.

Свет в саду начал искривляться.

Я видела, как солнечные лучи, падавшие на мою ладонь, вдруг свернули в сторону, словно испугавшись прикосновения. Воздух вокруг моей руки замерцал, затягиваясь тонкой рябью — как поверхность пруда перед землетрясением.

В саду воцарилась тишина.

Не просто тишина — звенящая пустота. Даже ветер замер. Птицы перестали петь. Слуги замерли с подносами в руках. Родители на балконе не дышали.

Нюкс развернулся.

Он выскользнул из моего кармана, как жидкая тень, и поплыл в воздухе — грациозно, плавно, почти лениво. Его тело, сжатое в тесном убежище, теперь расправилось. Он стал больше — размером с крупного кота, — и его чешуя, абсолютно чёрная, пила солнечный свет, не отражая ни капли.

А затем зажглись звёзды.

Вдоль его спины, от макушки до кончика хвоста, замерцали крошечные созвездия. Холодное серебро. Глубокий синий. Они сияли так ярко, что обожжённая трава под ними покрылась инеем, а воздух наполнился запахом озона.

Нюкс издал звук.

Низкий, резонирующий, вибрирующий — он не был похож ни на мурлыканье, ни на рык. Это была трель, чистая и звенящая, как бой далёких колоколов. Звук прошёл сквозь меня, заставляя сердце биться в унисон, и разлился по двору, заставляя каждого, кто его слышал, вздрогнуть.

Себастьян Монтгомери сделал резкий шаг вперёд.

Его знаменитая стоическая невозмутимость дала трещину. Глаза расширились. В них не было страха — только изумление, голодное, почти детское восхищение.

Он смотрел на парящее существо, и в его взгляде читалось то, что я уже видела однажды — в прошлой жизни, когда он смотрел на меня.

Только сейчас он смотрел на Нюкс.

И это было даже лучше.

— Клянусь Основателями... — прошептал Себастьян.

В его голосе не было обычной ледяной сдержанности. Только благоговение. Чистое, неподдельное, почти религиозное.

— Сущность класса «Бездна», — продолжил он, делая шаг ближе к парящему Нюксу. — Полуночный сераф. Их не документировали со времён Первой Эпохи Легиона. Как вам... Как вы смогли превратить обсидиановую жеоду в...

Он запнулся. Впервые за всё время я видела, как Себастьян Монтгомери теряет дар речи.

Я позволила Нюксу плавно обвиться вокруг моих плеч, как живому покрывалу из звёздной тьмы. Его чешуя холодила кожу, но это было приятно — как прикосновение снега в летний день.

— Это не была земная жеода, — ответила я плавно, спокойно. — Это была петрифицированная оболочка стазиса. Её не греют. Её пробуждают.

Я не стала уточнять — чем. Себастьян и так понял. Его серые глаза скользнули по моим пальцам, и я заметила, как он заметил тонкие белые шрамы на ладонях — свежие, ещё не зажившие до конца.

Он понял всё.

Челюсть Иззи отвисла так резко, что я испугалась — не вывихнула ли она её. Её лицо было отдельным спектаклем. Сначала непонимание — она хлопала глазами, пытаясь осознать услышанное. Затем отрицание — она покачала головой, словно надеясь, что реальность рассыплется, если достаточно сильно зажмуриться.

А потом пришло осознание.

И следом за ним — глубокая, уродливая, багровая волна ревности, залившая её щёки.

— Невозможно, — завизжала Иззи.

Её идеально наманикюренный палец трясся, указывая на Нюкса. Существо лениво приоткрыло один глаз, посмотрело на неё — и демонстративно отвернулось.

— Это каменная ящерица! — продолжала Иззи. — Она должна быть слепой и слабой! Ты сжульничала! Ты подменила яйца!

— Мы все видели, как ты выхватила алое яйцо, Иззи, — сказала я спокойно.

Она поперхнулась.

— Иззи, — голос отца прозвучал тяжело, с оттенком стыда.

Эдмунд Эшфорд вышел вперёд, бросая на Себастьяна извиняющийся взгляд.

— Прошу простить мою младшую дочь за эту вспышку, мистер Монтгомери. Она не сдержана в эмоциях.

Себастьян даже не посмотрел на неё.

Его глаза были прикованы ко мне. Оценивающе. Анализирующе. И с явным, не скрываемым восхищением.

— Распознать артефакт Бездны и успешно пробудить его, — произнёс он, медленно обходя меня вокруг, словно рассматривая редкое произведение искусства, — требует огромного понимания древней магии, мисс Эшфорд. Более того... существо приняло вас. Оно полностью ручное. Это не просто удача. Это... совпадение душ.

— Мы понимаем друг друга идеально, — ответила я, протягивая руку и почесывая Нюкса за ухом. Тот замурлыкал, и звёзды на его спине засияли ярче.

Себастьян остановился напротив меня. Его лицо снова стало серьёзным, но в уголках губ затаилось что-то похожее на улыбку.

— Я официально приглашаю вас, — сказал он, и каждое слово звучало как указ, не терпящий возражений, — в элитную тренировочную программу Легиона Монтгомери под личным руководством командора Корвина Блейка.

В саду воцарилась тишина.

Такая же звенящая, как при появлении Нюкса.

Даже Иззи заткнулась.

Это было беспрецедентное предложение. Обычно рекруты пробивались через жестокие региональные отборы годами, чтобы их хотя бы рассмотрели для программы. А меня приглашали сразу. Без тестов. Без квалификаций.

— Я принимаю, — ответила я, встречая его серый взгляд.

Между нами пробежала искра.

Не магическая — хотя и она тоже. Что-то более древнее. Понимание. Признание. Та самая связь, которая зажглась между нами в прошлой жизни, когда он нашёл меня в грязи с умирающим лисёнком на руках.

Тогда он полюбил мою силу духа.

Теперь он видел мою силу.

И в его глазах не было жалости. Только уважение. Равного к равному.

— Добро пожаловать в Легион, мисс Эшфорд, — тихо сказал Себастьян.

Нюкс довольно фыркнул и свернулся у меня на плече клубком.

Я улыбнулась.

Игра только начиналась.

— Нет, подождите!

Иззи рванулась вперёд, прежде чем кто-либо успел остановить её. Она схватила рыжего лисёнка за шкирку — грубо, небрежно, как тряпичную куклу, — и подняла в воздух. Бедное создание жалобно взвизгнуло, забило лапами, но её хватка была железной.

— Мистер Монтгомери! — воскликнула она, поворачиваясь к Себастьяну с дрожащей, отчаянной улыбкой. — Посмотрите! Это же огненный тип. У него есть потенциал! Я смогу его тренировать, я...

Она не договорила.

Себастьян наконец повернул к ней голову.

Его лицо было холоднее, чем тень Нюкса. Холоднее, чем ледяное дыхание Бездны. В серых глазах не было ни гнева, ни раздражения — только тихое, ледяное отвращение.

— Хозяин, который причиняет боль своему связанному зверю, чтобы доказать свою правоту, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово, — не имеет места в Легионе.

Пауза.

— Всего хорошего, мисс Эшфорд.

Он коротко кивнул мне — уважительно, почти по-рыцарски, — развернулся на каблуках и зашагал к своему чёрному лимузину. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Двигатель мягко заурчал. Машина выкатилась за ворота, и тяжёлые створки сомкнулись за ней с металлическим лязгом.

Иззи стояла посреди двора с лисёнком в руке, глядя вслед уезжающей машине.

Её лицо было пустым.

А потом ворота закрылись — и плотину прорвало.

— Ничтожество! — заорала она, швыряя лисёнка на землю.

Зверёк кубарем покатился по траве, жалобно заскулил и, поджав хвост, бросился обратно под спасительный куст роз. Иззи пнула гравий, разбрасывая камешки.

— Бесполезный кусок дерьма! Уродец! Из-за тебя! Из-за тебя он меня не принял!

Она резко развернулась ко мне. Глаза налились кровью, ноздри раздувались, на шее вздулись вены.

— Ты знала, — прошипела она, почти выплёвывая слова. — Ты знала, что чёрное яйцо — особенное. Ты подставила меня.

Я смотрела на неё с лёгкой, ледяной усмешкой.

— Я буквально протянула руку к красному, Иззи. А ты набросилась на меня, оттолкнула и выхватила его. Физически. При свидетелях.

— Ты...

— Ты сделала свой выбор, — перебила я, и мой голос стал тихим, почти ласковым, отчего Иззи вздрогнула. — Ты вырыла себе могилу. А теперь — ложись в неё и не вздумай жаловаться на холод.

Нюкс тихонько фыркнул у меня на плече, выпустив крошечное облачко тьмы.

Иззи посмотрела на него, на меня, на рыжего лисёнка, который дрожал под кустом, — и её лицо исказилось гримасой чистой, бессильной ненависти.

Она развернулась и, громко топая, ушла в дом.

Я осталась стоять во дворе.

Нюкс потёрся мордой о мою щеку.

А под кустом роз тихо всхлипывал лисёнок, которого никто не хотел.

— Ещё не время, малыш, — прошептала я одними губами, глядя на него. — Но скоро. Очень скоро.

За следующие два месяца динамика в доме Эшфордов изменилась кардинально.

Родители — существа прагматичные до мозга костей — быстро поняли, где теперь бьёт настоящий источник силы. Все финансы, все ресурсы, все связи — всё посыпалось к моим ногам. Мать, которая ещё месяц назад смотрела на меня с вежливым равнодушием, теперь сама приносила завтрак в мою комнату. Отец, который никогда не помнил имени моего фамильяра, теперь цитировал древние тексты о серафах.

А Иззи осталась наедине с собой.

Она была слишком горда, чтобы просить помощи. И слишком ленива, чтобы что-то менять. Работать над слабым, дефектным лисёнком? Это требовало усилий. Это требовало терпения. Это требовало того, чего у Иззи никогда не было — настоящей самоотдачи.

Она перестала покупать ему дорогой корм. Перестала чистить клетку. Перестала даже заходить в ту комнату.

Лисёнок сидел в темноте, грыз собственный хвост от голода и тихо скулил по ночам.

Его скулёж пробивал стены.

Я слышала его каждую ночь.

Однажды в дождливый вторник я нашла Иззи в коридоре. Она сидела на подоконнике, вцепившись в телефон, и с агрессивной сосредоточенностью листала что-то на экране.

— …Импортированный ядоплёт? — бормотала она себе под нос. — Да, класс Б, агрессивный, уже обученный… Сто двадцать? Дорого, но…

— Отдай мне лисёнка, — сказала я, прислоняясь к дверному косяку.

Иззи подняла голову. Её губы скривились в жестокой, подозрительной усмешке.

— Зачем? Хочешь ещё раз посмеяться над моим провалом?

— Я хочу его, потому что ты моришь его голодом, — ответила я ровно. — И его плач не даёт мне спать по ночам.

Это была ложь. Но не совсем. Плач действительно мешал спать, но не потому, что раздражал. Он разрывал сердце.

— Сто тысяч из моего стипендиального фонда Легиона, — добавила я. — Наличными.

Глаза Иззи загорелись.

Жадность — вот что всегда работало лучше любых уговоров. Она не видела в моём предложении спасения для несчастного зверя. Она видела сделку. Она думала, что обдирает меня как липку. Сбывает мусор — слепого, больного, никчёмного зверя — за бешеные деньги.

— Сто двадцать, — выпалила она. — И ты подписываешь магически заверенный контракт о том, что зверь полностью переходит в твою собственность.

Пауза.

— Чтобы, если он сдохнет, это не отразилось на моём официальном статусе в Легионе.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было ни капли сомнения. Ни капли жалости. Только голый, прозрачный расчёт.

— Идёт, — сказала я.

В тот же день я подписала контракт. Чернила высохли на пергаменте — и пепельный лисёнок перестал быть её проблемой.

Он стал моим.

Я взяла маленькое, покрытое копотью тельце на руки. Оно весило не больше пуховой подушки. Ребра проступали сквозь тусклую шерсть. Лисёнок даже не пискнул — только устало закрыл глаза и обмяк, будто впервые за долгое время почувствовал, что его держат не для того, чтобы ударить.

— Я назову тебя Игнис, — прошептала я, спускаясь в свои тренировочные покои. — Ты снова станешь огнём. Обещаю.

Я знала этот путь.

В прошлой жизни я прошла его с первым лисом — от слепого, кашляющего комка шерсти до ослепительной Солнечной Китсуне. Три года ада. Три года крови. Три года бессонных ночей и слёз феникса, которые я вплавляла в его разрушенное ядро.

Теперь у меня было преимущество.

Игнис был слабее моего первого лиса. Его ядро оказалось раздроблено почти в пыль — Иззи постаралась. Но я знала, что делать. И у меня был Нюкс.

Существо Бездны, которое я пробудила, оказалось не просто грозным боевым зверем. Его магия — холодная, древняя, текучая — действовала на разрушенный огонь Игниса как успокаивающий бальзам. Тьма гасила не пламя — она гасила боль. Она стабилизировала то, что должно было взорваться. Обволакивала треснувшее ядро, не давая ему развалиться окончательно, пока моя кровь по капле переписывала повреждённую ДНК.

Каждую ночь я сидела с Игнисом на коленях. Нюкс сворачивался рядом, и его звёздная чешуя мягко мерцала в темноте. Я разрезала ладонь. Кровь смешивалась с толчёными лепестками слёз феникса. И маленький, измученный лисёнок пил это варево, не отрываясь, — как будто знал, что это его единственный шанс.

Месяц. Два.

Игнис начал меняться.

Его шерсть из тускло-рыжей превратилась в глубокий, тёплый янтарь. Глаз, который был затянут катарактой, начал проясняться — сначала слабая тень, потом проблеск, потом яркое, живое сияние. Он перестал кашлять. Перестал дрожать по ночам. Он начал расти.

А Иззи?

Иззи получила свои сто двадцать тысяч.

Я видела, как она переводила их на счёт заморского торговца живым товаром. Через неделю в поместье прибыла огромная клетка, накрытая чёрной тканью. Внутри копошилось нечто большое, многоногое, покрытое хитиновой бронёй и капающее зеленоватой слюной.

Импортированный ядоплёт. Класс «А». Обученный убивать.

— Теперь у меня есть настоящий зверь, — заявила Иззи, похлопывая по прутьям клетки. — Монтгомери пожалеет, что отвернулся от меня.

Я смотрела на её нового «фамильяра» и чувствовала только тихую, ледяную жалость.

Она купила оружие. Она не воспитала друга.

Паук не был с ней связан душой. Он был куплен. И в тот день, когда он испугается, он повернётся не на врага, а на того, кто стоит ближе всего.

Но Иззи об этом не думала.

Она думала, что победу можно купить.

А я в это время сидела в подвале, гладила по голове Игниса, слушала мерное урчание Нюкса — и терпеливо, капля за каплей, переплавляла тьму в свет.

Я не покупала легенду.

Я её строила.

Гранд-Арена Колизея Монтгомери ревела.

Пятьдесят тысяч зрителей — аристократы, простолюдины, маги всех рангов — заполнили трибуны до отказа. Воздух дрожал от криков, свиста и топота тысяч ног. Испытания Легиона были самым ожидаемым магическим событием десятилетия. Жестокая полоса препятствий, где элита доказывала своё право называться элитой.

Я стояла в подземной зоне подготовки, затягивая ремни чёрной боевой униформы из заговорённой кожи. Пальцы двигались автоматически — слишком много раз я проделывала это в прошлой жизни. Но сейчас всё было иначе.

Нюкс сидел у меня на плече.

Его звёздная чешуя тихо вибрировала, наполняя воздух вокруг низким, едва слышимым гулом. Он не издавал ни звука — просто пульсировал тёмной сдержанной энергией, готовый в любой момент сорваться с места.

А у моих ног, скрытый плотным пологом иллюзии, сидел Игнис.

Он больше не был тем тощим кашляющим лисёнком, которого я вытащила из-под куста роз. За два месяца тайной работы он вырос до размеров крупного волка. Его шерсть переливалась ослепительным, кричаще-ярким алым цветом — таким насыщенным, что на него больно было смотреть. И тот глаз, который когда-то затянула мутная катаракта, теперь сиял как маленькое солнце, впуская в мир столько света, сколько Иззи даже не снилось.

— Волнуешься?

Я обернулась.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Себастьян. Его официальная форма Легиона сидела на нём безупречно — чёрная кожа, серебряные заклёпки, алый плащ поверх левого плеча. Он выглядел так, будто сошёл с полотен древних баталий.

— Ни капли, — улыбнулась я.

— Хорошо, — он кивнул и перевёл взгляд на монитор, встроенный в стену. — Твоя сестра — следующая на арене.

Я повернулась к экрану.

Иззи вплывала в центр арены. «Вплывала» — единственное слово, которое описывало её походку. Она нацепила наряд, который больше подошёл бы для подиума во время недели высокой моды, чем для смертельной полосы препятствий. Стразы. Открытые плечи. Каблуки, ради бога.

Рядом с ней ползла тварь.

Огромный, размером с небольшой автомобиль, ядоплёт класса «А». Его хитиновая броня отливала маслянисто-зелёным. Из жвал капала густая слюна, прожигающая гравий там, куда падали капли. Паук перебирал восемью мохнатыми лапами, и каждое его движение заставляло зрителей на верхних рядах вздрагивать.

Иззи купила его за сто двадцать тысяч, которые вытянула из меня.

Она не воспитала его. Не связала с ним душу. Она просто предъявила чек.

— Директор Тургуд выставил элитного земляного голема, — заметил Себастьян, указывая на противоположный край арены.

Там, за металлическими воротами, громоздилась каменная туша. Голем был в два раза выше человека, его кулаки заканчивались шипастыми набалдашниками, а из трещин в «коже» сочился пар.

— Начинаем, — прошептал Себастьян.

Я придвинулась ближе к экрану.

Сердце билось ровно. Я знала, что произойдёт дальше. Я видела это в прошлой жизни — правда, тогда Иззи нанимала не паука, а какого-то костяного дракона. Итог был одинаковым.

Тот, кто покупает верность, не должен удивляться, когда его предают.

Нюкс тихонько замурлыкал.

Игнис глухо рыкнул из-под полога иллюзии.

И на арене прозвучал гонг.

Поединок начался.

Директор Тургуд щёлкнул пальцами, и земляной голем сделал шаг вперёд. Один шаг — и трибуны вздрогнули. Два шага — и гравий под его каменными ступнями превратился в пыль. Третий шаг — и он поднял кулаки, готовясь к удару.

Иззи запаниковала.

— Атакуй! Его! Расплавь! — заорала она, размахивая руками в сторону ядоплёта.

Паук не двинулся с места.

Потому что паук не был её фамильяром. Она его купила. Между ними не было связи — ни кровной, ни духовной, ни даже самой примитивной, основанной на уважении. Был только чек на сто двадцать тысяч и контракт, подписанный наспех.

Голем заревел. Его кулаки обрушились на землю — и арена вздрогнула так, будто само небо решило рухнуть вниз.

Земляная волна прошла под ногами паука.

Испуганное существо — огромное, опасное, но лишённое воли к борьбе — не бросилось на голема.

Оно развернулось.

И кинулось на того, кто стоял ближе всего.

На Иззи.

Толпа взвизгнула. Кто-то закричал, кто-то отвернулся, дети на верхних рядах заплакали. Иззи застыла, глядя в бездонные зелёные глаза твари, которая мчалась к ней на восьми лапах с раскрытыми жвалами.

— А-а-а! — вырвалось у неё — не крик команды, а визг чистого животного ужаса.

Себастьян выругался сквозь зубы и рванул к коммуникатору на стене, чтобы отдать приказ о прекращении боя.

Но я уже бежала.

Я вылетела из туннеля, как пуля, в ослепительный свет арены. Кожаная форма скрипела на бегу, ветер бил в лицо, но я не чувствовала ничего, кроме одной-единственной команды, отданной не голосом — мыслью.

«Нюкс. Гравитационный коллапс. Сейчас».

Он сорвался с моего плеча, как сгусток чистой тьмы. Быстрее стрелы. Быстрее мысли. Я даже не увидела траектории — только чёрную вспышку, разрезавшую воздух.

Нюкс материализовался прямо над головой ядоплёта.

Завис на секунду — и выдохнул.

Я почувствовала это всем телом — резкое, почти болезненное изменение давления. Воздух вокруг паука стал тяжёлым. Невидимая сила обрушилась на восьминогую тварь, как пресс. Хитиновая броня жалобно скрипнула. Лапы подкосились. Огромное тело рухнуло в грязь в каком-то дюйме от лица Иззи, придавленное локальным гравитационным ударом.

Паук дёрнулся раз, другой — и замер, только слюна продолжала капать на гравий, прожигая в нём дырки.

Иззи сидела в грязи.

Дизайнерское платье — всё в земле и пятнах, волосы растрёпаны, по щекам текут чёрные от туши дорожки слёз. Она смотрела на меня снизу вверх — с ужасом, с унижением, с бессильной злобой.

Арена замолчала.

Пятьдесят тысяч человек — тишина, как в склепе. Судьи на своих местах застыли с открытыми ртами.

Я медленно — специально медленно — пошла в центр арены. Нюкс спланировал мне на плечо, довольно потягиваясь. Игнис всё ещё ждал за кулисами под пологом иллюзии, но я чувствовала его волнение, его желание вырваться.

Я остановилась напротив сестры.

Наклонилась.

И сказала — тихо, так, чтобы слышала только она:

— Ты жалкая.

Иззи всхлипнула.

— Ты думала, что знать будущее — достаточно. Думала, что успех — это то, что можно просто украсть. Яйцо — украла. Деньги — выманила. Зверя — купила. А теперь сидишь в грязи и плачешь, потому что твоя кукла сломалась.

Я выпрямилась.

— Ты не заслужила второго шанса, Иззи. Ты просто нашла способ провалить его красивее, чем в первый раз.

Она попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался только хрип.

Я развернулась и пошла прочь.

Нюкс заурчал у меня на плече.

Сзади всхлипывала Иззи.

А пятьдесят тысяч человек смотрели на меня и не понимали, что только что произошло.

Но они поймут.

Очень скоро.

Иззи подняла на меня взгляд.

Её лицо исказилось в жуткой смеси животного страха и безумной, почти нечеловеческой ярости. Глаза налились кровью, губы дрожали.

— Это было моё, — прошипела она, срываясь на крик. — Та жизнь была моей! Ты забрала Себастьяна! Ты забрала славу! Я выбрала красное яйцо! Я!

Она кричала, размахивая руками, глотая слёзы, теряя остатки самообладания. Пятьдесят тысяч человек смотрели, как наследница дома Эшфорд превращается в безумную фурию в грязном платье.

Я улыбнулась.

Холодно. Безжалостно. Так, как улыбается палач, заносящий топор.

И щёлкнула пальцами.

Полог иллюзии, скрывавший Игниса, рухнул в один миг.

Воздух на арене сверхнагрелся.

Толпа ахнула — тысячеголосый выдох, который слился в единый стон. Температура подскочила так резко, что у ближайших зрителей затрещали волосы. Справа от меня взметнулся столб чистого золотого пламени — ревущего, яростного, живого.

Из огня шагнул Игнис.

Он был великолепен.

Размером с крупного волка, но с грацией пантеры. Его шерсть переливалась алым и золотым, отбрасывая на гравий танцующие блики. Девять хвостов — девять языков пламени — развевались за его спиной, как знамёна победы. Глаза горели расплавленным солнцем.

Солнечная Китсуне.

Та, которую я создала из слепого, голодного, покинутого щенка. Капля крови за каплей. Бессонная ночь за бессонной ночью.

Арена взорвалась.

Пятьдесят тысяч человек орали, свистели, топали — кто-то плакал, кто-то смеялся. Это был не просто шум. Это был катарсис. Два мифических зверя высшего ранга у одного хозяина. То, чего не случалось за последние три столетия.

Иззи смотрела на Игниса с расширенными, вылезающими из орбит глазами.

Она узнала его.

Белое звёздное пятно на груди — тот самый рисунок, который был у того тощего, кашляющего лисёнка, которого она швырнула под куст. Та же форма ушей. Тот же изгиб хвоста.

— Нет, — прошептала она.

— Нет, нет, нет!

Она рванула себя за волосы, царапая лицо, сползая в грязь.

— Я вылупила его! Я покупала лампы! Он мой!

Толпа не слышала её. Или не хотела слышать.

Я сделала шаг вперёд, и голос мой зазвенел над ареной, усиленный магией и чистой, абсолютной уверенностью:

— Ты вылупила тлеющий уголёк, Иззи. Я построила пожар.

Нюкс спланировал мне на левое плечо, свернувшись кольцом из звёздной тьмы. Игнис занял место справа, его шерсть всё ещё мерцала остаточным жаром. Два существа. Две стихии. Одна воля.

С гостевой трибуны спрыгнул Себастьян.

Он бежал ко мне, расталкивая ошеломлённых судей, не обращая внимания на восторженный рёв толпы. Подлетел, схватил меня за плечи, осмотрел с головы до ног — ища раны, ища повреждения — и, не найдя ничего, кроме гордой улыбки, выдохнул.

А потом рассмеялся.

Чистый, искренний, счастливый смех — такой, какого я никогда не слышала от него даже в прошлой жизни.

— Виктория Эшфорд, — произнёс он, беря мою руку в свои, поворачиваясь лицом к пятидесятитысячной толпе. — Ты совершенно ужасающая. И абсолютно великолепная.

Трибуны взревели.

А Иззи осталась сидеть в грязи.

Одна.

Разбитая.

Позабытая.

Она промотала свой второй шанс на жадность и лень. Она думала, что вселенная должна ей величие только за то, что она помнит будущее. Она не понимала, что судьбе плевать на украденные яйца и купленных пауков. Судьба смотрит только на то, что ты создаёшь своими руками. Кровью. Потом. Бессонными ночами.

В прошлой жизни я умерла в её тени.

В этой жизни ей придётся прожить остаток своих жалких дней, сгорая в моём свете.

Нюкс замурлыкал.

Игнис тихо рыкнул.

А я подняла голову к солнцу и улыбнулась.

Потому что это было только начало.

Конец