Jane Johnson

THE SEA GATE

Copyright © Jane Johnson, 2017

All rights reserved

© О. В. Полей, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

Я отнимаю телефон от уха, обрываю связь и стою, уставившись на отпечатавшийся на темном экране след жирного крема и пудры – косметики, которой я обычно почти и не пользуюсь. Стираю пятно большим пальцем и убираю телефон в карман пиджака. Трудно осознать смысл слов, только что звучавших у меня в ухе.

«При исследовании кое-что обнаружили…»

Напротив, по другую сторону улицы, две женщины продолжают громко выяснять отношения: их перепалка началась как раз в тот самый миг, когда у меня зазвонил телефон. Женщина на красной машине встала на парковочное место, которое как раз собиралась занять другая женщина, ехавшая задним ходом на грязном внедорожнике. Движение рядом с ними замерло: люди останавливаются поглазеть на скандал. Некоторые выступают в поддержку той или другой стороны. Летят в обоих направлениях запальчивые реплики, щелкают камеры телефонов. Еще минуту назад и меня могла бы увлечь эта бурная маленькая драма. Теперь же она кажется нелепостью. Так и тянет перебежать через дорогу и сказать женщинам: жизнь слишком коротка, чтобы злиться из-за таких пустяков! Однако я не двигаюсь с места. Я словно вырвана из этого мира. Слова, только что услышанные по телефону, жужжат в голове, будто разгневанные пчелы, а потом уносятся прочь, оставив после себя горечь и сожаление с ноткой страха.

«Возможно, ничего страшного и нет, но необходимо проверить еще раз, просто чтобы убедиться…»

«Маме нужно сказать», – думаю я и тут же вспоминаю, почему я здесь. Маме я больше ничего не смогу рассказать, никогда в жизни.

Пригородный автобус дважды сердито сигналит, возвращая меня в реальность, и я наблюдаю, как женщина на грязном внедорожнике, признав поражение, отъезжает, скрипя шинами по асфальту. Людской поток устремляется дальше, обтекая меня, а я все стою на углу – неподвижная точка, камешек в бурном ручье. Затем снова раздается гудок, и кто-то окликает меня по имени.

– Бекки? Давай скорей, мы опаздываем. Вот ей-богу же, бабам за рулем не место. Десять минут проторчал в этой чертовой пробке!

Это мой брат Джеймс в своем блестящем «лексусе», а рядом, на пассажирском сиденье, – его жена Иви. Сердце у меня обрывается. Рядом с Иви, с ее тщательно подобранным гардеробом и изысканными манерами, я и в лучшие-то времена чувствую себя какой-то побирушкой. Стыдясь своей плохо сидящей черной юбки, которую уже много лет не надевала, я забираюсь на заднее сиденье и натянуто улыбаюсь, пряча за этой улыбкой ужас. Мой брат и его жена по сравнению со мной – словно другой биологический вид.

Похороны – тяжкое событие, и неважно даже, что именно связывает тебя с покойным. Ты в незнакомой обстановке, в непривычной одежде, прощаешься с человеком, который тебя уже не видит и не слышит, не знаешь, что делать – сесть или встать, и все эти ритуалы едва ли не мучительнее самой утраты. Непременно что-то выбьет тебя из колеи, что-то окажется не так: дежурное соболезнование священника, который твоего родного человека знать не знал, детский плач, внезапно врывающийся в раздумчивую тишину, фальшивая нота в погребальном гимне… И все это время ты одна со своими мыслями, твоя связь с ушедшим вдруг истончается до такой степени, что становится похожа на трепещущую в воздухе паутинку, и ты уже сама не знаешь, кто ты. А потом, так же внезапно, тебя охватывает почти невыносимая тоска от осознания быстротечности жизни, и ты замечаешь, как дрожат у тебя руки: так, что слова гимна на странице расплываются перед глазами. И в душу закрадывается сомнение: а так ли искренне ты скорбишь по матери, не примешивается ли к этой скорби крупица-другая эгоистичной жалости к себе, приправляющая это горестное событие ужасом перед бренностью твоего собственного бытия?

Когда отпевание заканчивается, я оглядываюсь вокруг. Кроме Джеймса и Иви, я узнаю только парочку маминых друзей из ассоциации «Рамблерс» – мужчину в сопровождении седовласой дамы в темно-красной шляпке с сетчатой вуалью, наверняка пролежавшей до этого в коробке не один десяток лет, со времен чьей-нибудь свадьбы, – и еще одно семейство из четырех человек: Розу, белокурую литовку, которая приходила помогать маме по хозяйству, ее мужа и двоих детей. С Розой мы потом коротко обнимаемся возле крематория, под яркими лучами солнца.

– Мне очень жаль вашу маму. Эта новость стала для меня ужасным сюрпризом. – Она вглядывается в меня. – Какая вы бледная! Как вы себя чувствуете, Бекки? – спрашивает она, и я отвечаю как всегда. Она заглядывает мне через плечо. – А где же ваш красавчик?

Хороший вопрос. Я чувствую, как отчаянная тоска по Эдди опаляет меня изнутри, словно огнем. Бормочу что-то о неотложных делах и быстро меняю тему, стараясь принять бодрый тон:

– А как у вас с Лукасом, все хорошо? Вы хорошо выглядите! А девочки-то как выросли!

– Анна как раз заканчивает вторую ступень. Очень удачно для переезда.

– Вы переезжаете? Куда же?

Она смотрит на меня удивленно, как будто ответ разумеется сам собой.

– Домой, в Литву. Если честно, стало чувствоваться, что нам здесь уже не очень-то рады. К тому же Лукас говорит, что в энергетической компании для нас найдется хорошая работа, так что самое время уезжать. – Она кладет мне руку на плечо. – Знаете, я бы приходила помогать Дженни почаще, если бы знала, что она больна. Не ради денег, вы же понимаете, – поспешно добавляет она. – Но она не говорила мне, что болеет.

– Она и нам не говорила, – отвечаю я.

Мамина смерть кажется чем-то нереальным. Почему я была так невнимательна во время наших с ней телефонных разговоров два раза в неделю? Кучу намеков, должно быть, упустила. Не колебалась ли она слегка перед ответом, когда я спрашивала, как она себя чувствует? Сам ответ всегда был один: «Хорошо, милая. Но это ладно, а ты-то как?», а я и не замечала, как она меняет тему. Мама всю жизнь ставила на первое место других, а не себя. Я даже не знала, что в последний раз она говорила со мной уже из больницы: она ведь отовсюду звонила с одного и того же мобильного телефона.

– Почему она не сказала нам, что так тяжело больна? – спросила я брата, когда он позвонил, чтобы сообщить ужасную новость.

Неловкая пауза.

– Мне сказала, – ответил он. – Но совсем недавно. Сказала, что сделать уже ничего нельзя, а у тебя и так забот хватает. Она знала, что я не стану квохтать, просто сделаю все, как она хочет.

Слово «квохтать» больно ранило меня. Я всегда вываливала на маму свои беды: кому же еще, как не маме, рассказывать о своих самых потаенных страхах и ежедневных несчастьях? Всякий раз, когда случалось что-то ужасное, я думала: «Ну, по крайней мере, будет о чем поговорить с мамой», и отмечала забавные или мрачные детали, которыми уместно будет украсить свой рассказ.

Осознание этого тоже стало своего рода утратой: я скорбела не только по самой маме, но еще и по нашим с ней отношениям. Это было свидетельство того, какой слабой я, очевидно, была в маминых глазах. И теперь мне уже никогда ее в этом не разубедить.

На следующий день мы с Джеймсом и Иви едем на мамину квартиру, расположенную в самом верхнем этаже невзрачного здания на окраине Уорика. Джеймс поворачивает в замке запасной ключ и толкает дверь, но та подается всего на несколько дюймов. Я опускаюсь на колени в пыль у порога, ощупываю раму и обнаруживаю, что открыть дверь мешает гора нераспечатанных писем. Я разгребаю их, пока дверь не подается еще чуть-чуть и Джеймс не заходит внутрь. Я хочу встать, чтобы войти следом, но Иви опирается на мое плечо и перешагивает через меня, аккуратно ступая шипованными каблуками сапог из крокодиловой кожи на островки половиц, виднеющиеся посреди океана конвертов и рекламных листовок.

– Боже правый, – говорит она. – Любой другой подумал бы, что она умерла уже много лет назад.

Я ошеломленно гляжу в ее удаляющуюся спину.

Иви шагает по коридору, мельком бросив взгляд на картины в рамах и не сочтя их достойными внимания. Все верно, Иви, они едва ли стоят холстов, на которых написаны: ведь их писала я.

Я складываю письма стопкой, представляя, как мама лежит на больничной койке, а в почтовый ящик день за днем все сыплются и сыплются бессмысленные, тягостные напоминания о нормальной жизни. Ей было шестьдесят четыре года, она умерла неожиданно; разумеется, счета, письма и всякий спам продолжали приходить – никто не ожидал такой внезапной кончины. И вновь меня поразила чудовищность ее смерти. Я уже никогда не смогу позвонить ей просто так, чтобы спросить, видела ли она, какая сегодня большая луна, или уточнить рецепт булочек; никогда больше не буду ужинать с ней вместе на Рождество, мне никогда больше не придется тайком возвращать в «Маркс и Спенсер» не подошедшие подарки на день рождения. Никогда я не услышу от нее: «Не волнуйся, милая, я уверена, что это пустяки». Я шмыгаю носом и сглатываю слезы.

Джеймс снова появляется с рулоном черных мусорных пакетов, отрывает от него длинную полосу и протягивает мне.

– Держи. Иви, дай ей бог здоровья, разбирает мамину одежду.

Во мне вдруг вспыхивает негодование.

– А тебе не кажется, что стоило попросить об этом меня?

– Успокойся! Мы подумали, что тебе это будет слишком тяжело, вот Иви и вызвалась. Ты бы лучше спасибо ей сказала: у нее, сама знаешь, глаз наметанный. С первого взгляда видит, годится ли что на продажу, хотя она сразу сказала – скорее всего, большую часть придется отдать на переработку или в благотворительные магазины…

– Мама не виновата, что одевалась не так, как Иви хотелось бы. Отец от нее ушел вместе с деньгами и успел спустить все на любовницу, пока копыта не откинул!

Джеймс переминается с ноги на ногу.

– Не надо так выражаться, женщине это не к лицу.

– «Женщине не к лицу», – передразниваю я, глядя ему в спину. С каких это пор мой брат стал таким ханжой? Наверное, с тех самых, как Иви за него взялась.

Собрав письма в охапку, я уношу их в гостиную, где сваливаю на кофейный столик, и при этом маневре они сшибают на пол фотографию в рамке. Джеймс поднимает ее, долго смотрит, а затем протягивает мне. Фотография выцвела до охристого и бледно-голубого – цвета старой фотопленки «Кодак». На ней мы вчетвером, мама, папа, Джеймс и я, стоим перед живой изгородью и старыми воротами, а за нами – сияющий простор моря, уходящий в бесконечность. Нам с Джеймсом на вид лет по восемь. Никто бы в жизни не догадался, что мы близнецы. Мы и внешне не похожи друг на друга, и общего у нас всегда было немного. Едва мы сформировались как маленькие личности, семья разделилась по половому признаку: мы с мамой, светловолосые интроверты со страстью к книгам и растениям, и Джеймс с папой – темноволосые, уверенные в себе, шумные, вечно исчезающие по своим мужским делам. Это фото – окно в ушедшую эпоху.

«Интересно, кто же снимал? – размышляю я. – Очевидно, эта фотография много значила для мамы, но я не припоминаю, где и когда она сделана».

Джеймс пожимает плечами, не проявляя интереса.

– Это можно выбросить. Рамка-то пластиковая.

– Я ее себе возьму.

Я отгибаю черные металлические скобки сзади, чтобы вынуть драгоценное фото из рамки, а Джеймс уже занят другим делом: открывает шкафы и громко удивляется при виде того, чем они набиты.

Мама переехала в эту квартиру, когда они с папой развелись. Заявила: ей нравится, что это жилище такое маленькое, изящное, как ювелирное украшение, и ухаживать за ним гораздо легче, чем за их большим старым домом с четырьмя спальнями. Я приняла это за чистую монету, обманувшись свежевыкрашенными стенами, яркими занавесками и ковриками, и никогда не замечала, что большие ковры под этими ковриками истерлись до дыр, что в ванной и в спальне под окном завелась плесень и что вся эта атмосфера ветхости и заброшенности – отражение маминого состояния. Оглянувшись на Джеймса, я увидела, что от сырости отвалился солидный кусок карниза. Должно быть, он упал недавно, раз остался неубранным: видимо, до тех пор как-то держался, а как только мамы не стало, взял и рухнул.

– Если ты займешься почтой, я загляну в ее письменный стол, поищу документы, которые нам понадобятся для признания завещания. Просто выброси весь мусор, оставь только официальные письма и счета.

С этими словами он выходит в гостевую комнату. Из-за двери доносится лязг вешалок и деловитое шуршание сброшенной с них одежды, которую засовывают в мусорные мешки.

Мальчикам своя работа, девочкам – своя.

Я перевожу взгляд на груду писем. Счета. Банковские выписки. Запросы по кредитным картам. Еще счета. Каталоги, реклама местных читательских клубов, объявления о продаже инвалидных кресел, приборов для улучшения кровообращения, новых садовых украшений, солнечных батарей… Я вздыхаю. Грустно думать, к каким мелочам можно свести человеческую жизнь, сколько в ней сиюминутного и преходящего.

Появляется Иви, несущая в каждой руке, обтянутой резиновыми перчатками, по объемистому мусорному пакету. Интересно, перчатки она с собой принесла? Может, у нее целый защитный костюм припрятан в сумочке от «Прада»?

– Столько всего нужно перебрать! – выдает она вибрирующую трель. – Как после благотворительной распродажи. – Она проскальзывает с набитыми мешками в дверной проем и выходит в коридор, откуда возвращается уже с пустыми руками. – Надо было заказать мусорный контейнер!

Горло у меня каменеет и сжимается, как будто неуклюже огромные слова застряли в нем и перекрыли воздух. Я смотрю, как Иви стягивает один перчаточный палец за другим и со щелчком возвращает на место – такими быстрыми и четкими движениями, будто проводит медицинскую процедуру. Лак у нее на ногтях темно-сливовый, похожий на застарелые пятна крови.

– Бедная Бекки. – Она знает, что я не люблю, когда она меня так называет: слишком фамильярно. – Это так ужасно – потерять мать после всего, что ты пережила. Она выдерживает паузу. – Так жаль, что Эдди не смог прийти тебя поддержать.

Есть ли тут хоть капля искреннего участия, или Иви просто старается показать свое превосходство?

– Я хочу сказать, это все-таки уже немножко за гранью – не побыть с тобой в день похорон матери. Тем более что ты такая хрупкая.

Меня злит, что Иви настолько в курсе того, в какую яму скатилась моя жизнь. А еще хуже – что она совершенно права. Слезы щиплют глаза, но не плакать же при Иви. Я поднимаюсь на ноги.

– Мне нужно покурить, – бормочу я и спасаюсь бегством.

На самом-то деле я не курю – и никогда не курила. Я сижу на бетонных ступеньках и тычу дрожащими пальцами в экран телефона, пытаясь выбрать из списка свой домашний номер. Мне нужно услышать голос Эдди: это меня успокоит.

Когда я со слезами рассказывала ему о том, какие ужасные стихи из Библии выбрал Джеймс и какое казенное место нашел для траурной церемонии, Эдди прижал меня к себе и дал выплакаться у него на груди. Но едва я упомянула о том, что его костюм нужно отдать в химчистку, он посмотрел на меня так, словно я нанесла ему смертельную рану.

– Бекс, ты ведь в курсе, с костюмами и похоронами не ко мне. Я художник! – Он провел рукой по своей буйной темной шевелюре, раздраженный таким непониманием глубинного свойства его натуры. – Послушай, ты знаешь, как я любил твою маму. Я бы с радостью помог тебе устроить ей достойные проводы. Но сейчас никак – пойми, Ребекка, у меня же выставка! Тут не то что дня – часа терять нельзя! Да и какой смысл? Дженни больше нет, и ей в любом случае был бы поперек горла весь этот ритуал и пустая церемония. Она бы сказала: «Бога ради, Эдди, ты должен сделать все, чтобы твоя выставка имела успех. Это же очень важно».

Да, мама именно так и сказала бы. В тот миг я почувствовала себя жалким ничтожеством. Но это было до вчерашнего телефонного разговора, который изменил все. Он звенел у меня в голове всю ночь, бился о стенки черепа, то тут, то там откалывая по краешку кусочки мыслящей материи, и в конце концов я встала, отупевшая и безучастная, не проспав, наверное, и двух часов. Мне хочется рассказать Эдди об этом звонке. Но нельзя: это слишком эгоистично. Он и так через многое прошел вместе со мной. Расскажу после выставки, а пока я хочу только услышать его голос, хочу виртуального объятия от человека, с которым прожила десять лет.

Мы так и не поженились по-настоящему: Эдди сказал, что брак – мещанский социальный конструкт, придуманный для обуздания человеческой индивидуальности. «Покрасоваться в шикарных нарядах, чтобы куча людей, которые тебе даже не нравятся, накупила тебе подарков, которые тебе даже не нужны, а потом напилась и наелась до отвала за твои денежки, которых у тебя нет, – это глупо!» Я была отчасти согласна: нам не требовалась бумажка для доказательства того, как сильно мы любим друг друга, и религиозность нам обоим не свойственна. А кроме того, мы сидели на мели.

Но если бы мы поженились и если бы Эдди пошел со мной на мамины похороны, я бы чувствовала себя более защищенной от этого мира, в том числе и от колкостей Иви, хотя на общем фоне это сущая мелочь.

Этот общий фон снова обступает меня со всех сторон. Я отбрасываю его на задворки сознания и нажимаю наш домашний номер в списке контактов. Гудки ожидания все идут и идут. Я представляю, как телефон звенит в гостиной нашей лондонской квартиры, как звук отдается от стен, от разномастной мебели, от пустого экрана телевизора, от полузадернутых штор. Я продолжаю звонить – на случай, если Эдди в другой комнате, но уже понимаю, что его там нет. Обрываю звонок, пытаюсь дозвониться на его мобильный, и на мгновение сердце у меня замирает, когда я слышу его голос, а затем падает, когда я понимаю, что это всего лишь голосовая почта. Вероятно, он в студии, заканчивает последние работы для выставки. Для него это заманчивая возможность, и он честно заслужил свой глоток воздуха, свой судьбоносный лучик удачи, который так нужен любому художнику.

Вернувшись в квартиру, я с облегчением вижу, что в гостиной никого нет, хотя мебель за это время украсилась разноцветными наклейками: белые – на диване, кресле, журнальном столике, книжном шкафу; красные – на телевизоре и зеркале георгианской эпохи, принадлежавшем некогда бабушке Джо. Я хмурюсь. Где-то наверху скрипят балки: Джеймс на чердаке, роется в поисках чего-нибудь пригодного для продажи среди обломков маминых надежд и увядших мечтаний.

Собравшись с силами, я выбрасываю каталоги и спам в мусорный мешок, складываю в стопку письма, похожие на официальные. И успеваю перебрать больше половины стопки, прежде чем в руках у меня оказывается адресованный миссис Женевьеве Янг бледно-голубой конверт, подписанный твердой рукой.

Я вскрываю его. Внутри – два сложенных листка почтовой бумаги марки «Бэзилдон Бонд», исписанные неровным почерком.

«Дорогая Дженни…»

Видимо, это от кого-то, кто хорошо знал маму, раз называет ее этим мало кому известным уменьшительным именем.

«Я вынуждена просить тебя приехать немедленно!!!»

Слово «немедленно» подчеркнуто так яростно, что перо прорвало бумагу.

«Эти черти стали поговаривать о том, чтобы упрятать меня в дом престарелых, хотя смешно называть это казенное заведение домом. А я туда не хочу!!! Пусть мне уже давно девяносто стукнуло, пусть кто-то скажет, что стукнуло прямо по голове, но я еще не выжила из ума! Чайналс – мой дом. Мой любимый дом. В этом доме я родилась и в нем намерена умереть! Меня отсюда только ногами вперед вынесут!!!

Ужасно досадно, когда не можешь подняться по лестнице. Износ плоти – дело суровое. Сходить в уборную – все равно что совершить экспедицию на Северный полюс. Я всегда ненавидела холод. Жаркие страны куда приятнее. Когда-то я бродила по пустыне Сахара…»

Кто это пишет? Я переворачиваю последнюю страницу и вижу витиеватую подпись внизу: «Твоя кузина, Оливия Китто». Буква «К» украшена такими причудливыми завитушками, будто выведена чернилами в елизаветинские времена. Имя всколыхнуло во мне далекие воспоминания – давний семейный отпуск в запахах водорослей и соленой воды. Окруженные скалами озера, сети для ловли креветок, бедра трет жесткое, все в песке, полотенце. На конверте написано: Чайналс, Порт-Энис, Корнуолл. Индекса нет, словно этот дом находится не в современном мире, а где-то в Нарнии.

«Милая старая чудачка, – слышу я голос отца. – Бабулька с приветом».

Это у нее мы гостили? Да, теперь я припоминаю ту давнюю поездку в Корнуолл. Смутный образ огромного дома, запах, от которого щиплет в носу, странное чувство тревоги…

«Мне нужно, чтобы ты помогла привести Чайналс в порядок, тогда я смогу доживать свой век в собственном доме. В социальной службе говорят, что в доме должна быть нормальная ванная. Нормальная ванная!!! Да кто они такие, чтобы решать, что нормально, а что нет? Бюрократы чертовы! Я и так прекрасно ополоснусь. Я войну пережила, говорю я им. Тогда у нас никаких горячих ванн и электрических душей и в помине не было. В гробу я видела их “здоровье и безопасность”! И у них еще хватило наглости возмущаться по поводу Габриэля! Моего единственного друга, с которым мы уже столько лет вместе! Обозвали его грязным и негигиеничным.

В былые времена Чайналс был красив, да и я, пожалуй, тоже. Сейчас мы оба уже порядком одряхлели. Со мной-то уже дело дохлое, но, Дженни, дорогая, мне нужно, чтобы ты помогла привести в порядок дом. Humilitas occidit superbiam[2] и все такое, но мне только это и остается – уповать на твое милосердие. Ведь у меня только вы и остались из родных – ты и твоя девочка, такая милая и воспитанная, правда, как ее звать, не припомню. Больше мне некому довериться!!! Они кружат надо мной, как стервятники. Если ты приедешь, мы их живо выставим отсюда! Чтобы духу их тут не было!!! Вот приедешь, и я тебе все расскажу. Ночевать можешь в комнатах наверху: они в идеальной сохранности!!!»

Множественные восклицательные знаки, подчеркивания и зубодробительная латынь настораживают, но мне становится жаль бедную старушку, сраженную болезнями, немощью и хитроумными маневрами социальных служб. Ей, думается, нелегко было перешагнуть через свою гордость и попросить о помощи.

– Что это?

Появляется Джеймс с большой картонной коробкой в руках. Я сворачиваю письмо.

– Да так, ничего, письмо от какой-то старой чудачки.

Папино словцо.

Я смотрю, как Джеймс ставит коробку на пол, и рубашка у него вылезает из брюк. Красных холщовых брюк. Кто носит красные холщовые брюки в тридцать лет? Мужья членов совета Тори, очевидно.

– Что нашел? – спрашиваю я.

– Да всякую чепуху. Ты знала, что она даже те отвратительные старые шторы не выбросила, те, что висели в столовой в старом доме, с гигантскими маками?

Я знаю. Мама постоянно обещала их мне: «Когда вы с Эдди купите собственное жилье». В горле снова застрял комок.

– И больше ничего?

– Кое-какие личные бумаги. Наверное, нужно посмотреть, нет ли там чего важного, прежде чем отсюда все вывезут.

– Вывезут? Но мы даже не обсуждали…

Мой брат пожимает плечами.

– Это единственное разумное решение, Бекс. Мы же все живем далеко: мы в Суррее, ты в Лондоне. Не станем же мы без конца кататься в Уорик и обратно, а жизнь берет свое, знаешь ли. Тут кучу дел придется разруливать, а ты сама понимаешь, что это не твоя сильная сторона… Вот поэтому мама и попросила меня и Иви со всем разобраться.

Так, значит, мама сама пригласила Иви сюда, в свое неприступное убежище. В носу у меня так щиплет, что я моргаю не переставая. Обжигающие слезы выкатываются из уголков глаз и текут по щекам.

– Ох, боже мой… ну вот видишь? Мама знала, что ты с этим не справишься. «Пусть Ребекка выберет украшения и картины, которые она захочет оставить себе, – сказала она. – А от остального избавься. Там ничего стоящего нет, я знаю».

Ничего стоящего… Выходит, мама все это время понимала, что не живет, а существует среди гниющих осколков нашей разбитой семейной жизни. Среди всей боли и предательства, жестокости и печали… Я чувствую, что сердце у меня вот-вот разорвется.

Джеймс все говорит и говорит, и до меня долетают отдельные слова из этого звукового потока.

– …Договор аренды… доверенность на представление интересов… страховые документы…

Я провожу рукой по щекам, вытирая слезы, и делаю усилие, чтобы сосредоточиться.

– …Установить подлинность завещания и заполнить все документы. Просто проверь все и посмотри, есть ли там что-то, что нужно сохранить.

И он снова уходит, чтобы взглянуть на Иви и на то, как продвигается ее рейд по спальням.

Я возвращаюсь к письму Оливии Китто. Какое милое имя! Я и не знала, что у нас в семье есть Китто: настоящая корнуолльская кузина. Бедная старушка, на которую в трудную минуту налетели бесцеремонные чиновники со своими придирками, обратилась к моей матери… но слишком поздно. Я пробегаю глазами первую страницу, но там нет даты, а почтовый штемпель на конверте размазан. Интересно, сколько это письмо здесь пролежало? Несколько недель? Тогда Оливия уже в доме престарелых или, еще хуже, на том свете. Но что, если нет? Что, если она томится в больнице и ждет, когда ее спасет последняя оставшаяся в живых родственница?

В голове у меня мелькает безумная мысль. А что, если мне попробовать заменить маму и доказать, что я тоже на что-то гожусь? Я могу поехать в Корнуолл и выяснить, что нужно сделать, – вдруг и сумею чем-то помочь. И надо же сообщить бедняжке Оливии, что мама умерла. Мне нужно сосредоточиться на чем-то позитивном, и вот Вселенная дает мне шанс. Это же подарок, правда? Подарок и для Оливии, и для меня – для нас обеих, несчастных и страдающих.

Ощутив прилив энергии, я сжигаю остальную гору писем, набиваю пакет рекламным мусором, а оставшиеся официальные бумаги складываю аккуратной стопкой. В куче корреспонденции возле маминого кресла обнаруживаются еще письма от нашей кузины из Корнуолла. Я как раз перебираю их, когда вновь появляются Джеймс и Иви: Джеймс – с битком набитыми мусорными пакетами, Иви – с картонной коробкой. Джеймс выставляет мешки в коридор, а затем возвращается, вытирая ладони о брюки.

– Надо бы поторапливаться, – говорит он.

– Сегодня на ужин придет градостроительница с мужем, – весело говорит Иви, глядя на меня поверх коробки. – Я хотела перенести встречу, но иногда полезно отвлечься на что-то практическое, как ты думаешь?

Я настолько ошеломлена, что не могу подобрать слов и просто смотрю на своего брата-близнеца в недоумении. Он, надо отдать ему должное, выглядит смущенным.

– Прости, Бекс. Жизнь продолжается, да?

Я сглатываю комок и киваю. Поднявшись на ноги, начинаю складывать стопку официальной корреспонденции в картонную коробку.

– Подбросить тебя до станции? – спрашивает Джеймс.

Я качаю головой.

– Я еще немного побуду здесь.

Иви наклоняется ближе, чтобы послать мне воздушный поцелуй, и я чувствую аромат ее духов – мускусных, дорогих, к которому примешивается легкий запах резиновых перчаток.

– Шкатулку с драгоценностями твоей матери я оставила на кровати, – говорит она, кивая в сторону спальни. – Там одна дешевая бижутерия, но, может, ты решишь оставить что-нибудь на память. И еще, – она передает коробку Джеймсу, лезет в сумочку и протягивает мне рулон красных наклеек. – Наклей это на те картины, которые хочешь сохранить, чтобы их не забрали, когда придут вывозить вещи. – Она отстраняется. – И знаешь, дорогая, тебе бы лучше не курить…

Многозначительная пауза.

Я пристально смотрю на наклейки, а потом на Джеймса.

– Береги себя, сестренка, – говорит тот, проталкивается плечом вперед в узкую дверь мимо меня, и вот их обоих уже и след простыл. Я почти чувствую, как квартира вздыхает с облегчением: надругательству конец.

Я иду в мамину комнату. Следов разбойного налета Иви там почти не видно, но когда я открываю дверцы шкафа, то обнаруживаю, что внутри не осталось ничего, кроме запаха камфары и пары десятков пустых вешалок. Шкатулка с драгоценностями лежит на покрывале в цветочках, наброшенном на кровать, на которую мама не ложилась уже два месяца. Ничего от нее не осталось, ничего, кроме пустоты! С тяжелым сердцем я открываю шкатулку и разглядываю ее скудное содержимое: нитки разноцветных бус, коралловое ожерелье со сломанной застежкой, старую брошь-камею, несколько колец… Вот это, с длинным зеленым камнем в серебряной оправе, я помню, мама его носила. Когда я беру его в руки, меня внезапно и властно окутывает аромат ее духов. Je Reviens от Worth. «Я вернусь»… Но нет, она не вернется, никогда не вернется. Я так ясно помню, как она надевала это кольцо, как вытягивала руку, любуясь им. «Не все ли равно, ценное оно или нет? – говорила она. – Да хоть бы оно из хлопушки выпало, я бы его любила все равно. Никогда не носи украшения, которые не любишь».

Ах, мама… Я откладываю кольцо в сторону: оставлю на память.

Подойдя к окну спальни, прикладываю руку к стеклу, и от моего дыхания на стекле расцветает узор, – как раз в тот момент, когда «лексус» Джеймса исчезает за поворотом на перекрестке. Мои растопыренные пальцы выглядят как жест мольбы, а маленький мерцающий камешек в «обручальном» кольце словно подмигивает насмешливо.

Я опять набираю номер Эдди и опять попадаю на голосовую почту.

– Привет, – говорю я в диктофон, – это я, Бекс. Слушай, это довольно сложно, я объясню все как следует, когда мы сможем поговорить, но я уезжаю на несколько дней в Корнуолл. По семейным делам. У тебя как раз будет время закончить последние приготовления к выставке. – Я делаю паузу. – Эдди… Жаль, что ты не смог поехать со мной.

Я нажимаю на красный значок и сижу, уставившись в экран. Зря я это сказала. В этих словах слышится нытье, навязчивость… слабость.

Не совершаю ли я глупую, а то и опасную ошибку? Или это шанс помочь тому, кому сейчас еще хуже, чем мне? Впрочем, вероятно, и не хуже. В конце концов, эта кузина, Оливия Китто, совсем древняя старушка, а я-то, в сущности, и не жила еще.

«Не жалей себя, милая, ты сильнее, чем думаешь».

Иногда кажется, что мамин голос звучит прямо у меня в голове.

«Знаешь, мое обручальное кольцо – просто мерзость. Я его не то что не люблю, оно мне никогда даже не нравилось». Я облизываю костяшку, дергаю, кручу, терзаю распухший, покрасневший палец, пока кольцо наконец не стягивается. Оно лежит у меня на ладони – два витка дешевого девятикаратного золота с одним цирконом в середине. Тридцать фунтов, куплено в дешевом сетевом магазине, которого больше не существует, по случаю… Я даже не могу вспомнить, по какому именно случаю. Единственный шанс для нас с Эдди забронировать номер в отеле? Пустой жест? Шутка? В любом случае это не настоящее обручальное кольцо, связывающее два сердца навеки, хотя мне очень хотелось, чтобы это было так, и поэтому я столько времени не расставалась с ним – с маленькой, кричаще безвкусной фальшивкой.

Без него рука выглядит голой, кожа бледной.

Но у меня такое чувство, будто с меня сняли кандалы.

– Вам точно сюда надо?

Я смотрю на дом, смутно вырисовывающийся на фоне лесистого холма. Серый гранит, серые деревья, теряющиеся на фоне серого-серого неба.

Таксист что-то бурчит. Я так взвинчена после дороги, которая заняла почти восемь часов, включая две пересадки и бесконечную беготню по лестницам вокзала с багажом, каждый раз на грани опоздания на поезд, что даже не переспрашиваю. Большую часть пути я пыталась убедить себя в правильности собственного решения, но чем дольше поезд полз по самому длинному графству страны, тем сильнее таяли мои надежды, уменьшаясь буквально с каждой милей.

– Пятнадцать семьдесят пять, – говорит водитель – похоже повторяясь, и даже без всяких «пожалуйста».

С ума сойти! Мы же всего-то три мили проехали.

Я протягиваю ему драгоценную двадцатифунтовую купюру и демонстративно забираю сдачу целиком. Водитель, пыхтя, выбирается из машины, открывает багажник и выволакивает мой чемодан на обочину, где тот тут же падает. Не подняв его и не сказав ни слова на прощание, таксист садится обратно в машину, захлопывает дверцу, сердито разворачивается в пять приемов на узком пятачке и уезжает прочь по разбитой дороге, оставив за собой клубящееся облачко пыли.

На воротах перед домом нет названия – я даже не знаю, туда ли приехала. Дом смотрит на меня мрачными слепыми окнами.

Я достаю телефон, чтобы сообщить Эдди, что добралась. Сигнала, разумеется, нет. Чувство, что я совершаю колоссальную ошибку, начинает усиливаться. Разве я знаю, как помочь старой женщине? Я свою-то жизнь так исковеркала, что слишком самонадеянно брать на себя чужие проблемы. Но, похоже, другого выхода нет: нужно войти, поздороваться и сообщить печальные новости. А потом, может быть, вызвать такси и убраться отсюда.

Подхватив чемодан, я вхожу в ворота и пробираюсь сквозь буйную растительность. Гроздья ярко-оранжевых цветов пламенеют над бледными листьями, крапива так и норовит уцепиться за мое пальто. Среди всего этого откуда-то пробивается запах лаванды.

Наконец, задыхаясь от натуги, я добираюсь до лачуги с крыльцом, на котором из-под облупившейся, неопределенного оттенка краски проступает серебристое дерево. Трупики давно умерших насекомых покачиваются в густой паутине по углам. По обе стороны крыльца тянутся пыльные полки, заставленные всякой всячиной. Панели витражного стекла обрамляют старомодный дверной звонок, на который я нерешительно нажимаю. Звонок издает усталый дребезжащий звук, как будто я привела в действие какой-то неисправный механизм. В ответ – настороженная тишина, словно дом затаил дыхание, ожидая, когда я сдамся и уйду. Затем резкий голос:

– Иди на хер, говна кусок!

В испуге я делаю шаг назад и спотыкаюсь о свой чемодан. Хватаюсь за перила крыльца, чтобы устоять, но все равно падаю спиной вперед. После громкого треска наступает долгий миг неизвестности – словно какая-то важная часть мира висит на волоске, – а затем вся шаткая конструкция со скрипом рушится, осыпая меня осколками гнилого дерева и стекла. Перекатившись с боку на бок, я успеваю убраться от греха подальше как раз перед тем, как островерхая крыша крыльца, словно миниатюрная пирамида, приземляется посреди всего этого разгрома.

Приподнявшись и сев, я обнаруживаю, что у меня ноет копчик и расцарапана ладонь. Правая лодыжка болит. Я сгибаю ногу для проверки. Не сломана. Я поднимаю взгляд на дом, на голый кусок гранита, который наверняка не один век прикрывало это крыльцо, пережившее взлеты и падения королей и королев и две мировые войны, и мне делается дурно.

Дверь, несмотря на шум, остается закрытой, в темных окнах не видно ничьего лица, и через некоторое время становится ясно, что выходить никто не собирается.

Мои вещи высыпались из чемодана и разлетелись по ступенькам: трусы, косметика и запасная одежда вперемешку с письмами и блокнотами. А потом небо чернеет, и на меня обрушивается дождь, мгновенно заливающий все вокруг.

Я кое-как спускаюсь по ступенькам, полуослепшая от потоков воды, чертыхаясь от досады, и торопливо собираю письма, пока они не размокли и их не унесло бурей. Я так увлечена, что не слышу шагов, пока перед глазами не появляется пара ног, обутых в гигантские растоптанные башмаки с разномастными шнурками.

Убрав с глаз мокрые волосы, я вглядываюсь в морщинистое, как высохшее яблоко, лицо, окруженное, словно нимбом, кривобоким зонтиком для гольфа с двумя-тремя сломанными спицами, висящими вниз.

– Осторожно, пташка, не обстрекайся, – говорит лицо и протягивает мне что-то черно-зеленое.

Мои самые модные трусики, в которых запутался стебель жгучей крапивы. Крапиву, чтобы она не жалила, нужно хватать твердой рукой, а твердость – то, чего мне всегда не хватало в жизни, и сейчас тоже. Я разражаюсь слезами.

– Ну-ну, не расстраивайся так. – Человек с зонтиком засовывает мое белье в карман и протягивает огромную ладонь. – Господь посылает нам невзгоды, чтобы испытать нашу веру.

Я принужденно улыбаюсь.

– Да ничего, все в порядке.

– Вот и чудненько. Давай-ка.

Рука ныряет мне под мышку. В шоке от такой бесцеремонности я вскакиваю на ноги, держа разбитый чемодан, из которого одежда вываливается, будто кишки из распоротого живота.

– Прошу прощения за крыльцо, – говорю я.

Человек с зонтиком наклоняется, чтобы поднять корзину.

– Оно и держалось-то на паутине да на воспоминаниях.

Это и есть Оливия Китто? Она – или он? – на вид и впрямь довольно стара. Но если это кузина Оливия, то кто же только что ругался?

Человек в тяжелых башмаках словно читает мои мысли.

– Я Джеремайя Спэрроу. Люди зовут меня Джем, – говорит он, прикрывая меня сломанным зонтом, хотя этот любезный жест несколько запоздал. – А ты кто будешь? Она никогда не жаловала чужаков.

– Я Ребекка Янг. Я приехала вместо мамы, потому что она…

Я не могу заставить себя выговорить это слово.

Лицо у Джема становится настороженным.

– Вот как? Она никогда не говорила о тебе. Зачем ты здесь?

– Кузина Оливия написала маме, просила приехать помочь ей.

Джеремайя замирает. Затем поворачивает голову к дому и пристально глядит на него из-под полуопущенных век.

– Вот, значит, как? – тихо говорит он. – А нам с хозяйкой об этом ни слова. – Он снова смотрит на меня. – Ну а я пришел навестить Габриэля.

Габриэль… Теперь я вспоминаю: в письме к маме Оливия упоминала некоего друга. Негигиеничного друга. С некоторым трепетом я иду за Джемом к двери, он открывает ее, и мы оказываемся в мрачной прихожей.

Внутри дом кажется огромным, гораздо больше, чем снаружи. Длинный коридор, обрамленный обшитыми панелями стенами, уходит куда-то вдаль и теряется в полумраке. Лестница поднимается в темноту. Здесь пахнет плесенью и еще чем-то похуже. Я опускаю чемодан на плиточный пол, готовясь приветствовать престарелую родственницу. Джем не объявляет о своем приходе, просто шагает через холл и щелкает выключателем. Ничего не происходит.

– А, черт тебя подери… Клянусь, в этом доме привидения водятся. – Он отходит вглубь прихожей, достает из шкафа алюминиевую стремянку, устанавливает ее под распределительной коробкой и неуклюже взбирается на верхнюю ступеньку.

– Где же мисс Китто? – спрашиваю я. Джем что-то бурчит, копаясь в густом клубке проводов, и я с замиранием сердца понимаю, что уже знаю ответ. На письме не было даты. Сколько оно пролежало нераспечатанным в маминой квартире? Недели, месяцы? По какой-то жестокой симметрии обе женщины ушли из жизни в одни и те же дни?

Мои мысли прерывает голос Джема:

– Если ты пойдешь в гостиную и откроешь ставни, мне хоть будет видно, что делать.

Я подхожу к первой двери слева. Латунная ручка ложится мне в ладонь, и засов со скрипом поддается. Когда я вхожу в полумрак, в нос ударяет резкий, как горчица, запах. А потом я каким-то первобытным инстинктом ощущаю на себе пристальный взгляд. Неужто кузина Оливия сидит в темноте и наблюдает за мной? Или ее тень устроилась в одном из этих громоздких мягких кресел – злобный призрак, готовый напугать до смерти любого, кто осмелится переступить порог? От этой мысли становится так неуютно, что я скорее бегу к окну.

Едва я кладу руку на задвижку, как в воздухе чувствуется какое-то колыхание, и мимо моей головы проносится что-то невидимое.

– Блэээк! Блэээк!

Что-то задевает меня по лицу, и я вскрикиваю. Распахнув ставни, чтобы впустить в комнату свет, я поворачиваюсь лицом к демону… а тот недоброжелательно смотрит на меня холодным, белесым глазом с верхушки торшера.

Это попугай. Серый попугай с крючковатым клювом и аккуратным веером малиновых перьев в хвосте. Я мгновенно переношусь в те давние корнуолльские каникулы – в большую солнечную гостиную, где мы с мамой сидели бок о бок на обтянутом ситцем диване и жевали ароматный желтый хлеб, щедро намазанный маслом и усыпанный кусочками сухофруктов, а с книжного шкафа внимательно наблюдала за каждым нашим движением большая серая птица. Я тогда не выдержала, отвела взгляд, и в тот же миг она, расправив крылья, спланировала вниз, вонзила чешуйчатые серые когти в мой шафрановый пирог и с громким шелестом перьев удалилась обратно на шкаф, где и принялась поглощать свою добычу. Но не может же это быть одна и та же птица? Сколько лет живут попугаи?

– Впредь не зевай! – рассмеялась тогда Оливия. – Если Габриэль чего-то хочет, он свое возьмет. – И, повернувшись к нему, спросила: – Что о тебе подумают наши гости? Не знаю, почему мы назвали тебя в честь ангела, ты же сущий дьявол!

– Завали хлебало! – рявкнула птица.

Мама охнула, а я зажала рот руками, словно это я, а не птица, произнесла запретные грубые слова. Но старушка смеялась, попугай переминался с ноги на ногу, чрезвычайно довольный собой, а на меня вдруг напал такой смех, что даже мама улыбнулась.

Как я могла забыть о таком странном происшествии?

Сейчас комната выглядит меньше и гораздо более обшарпанной. Ситцевые розы выцвели почти до неразличимости, все вокруг покрыто пылью и птичьим пометом.

Джем появляется в дверях.

– Вижу, ты нашла Габриэля, – говорит он, и при виде его Габриэль испускает вопль банши, а затем выдает непонятное:

– Меси мешки!

Джем морщится.

– Иногда он совсем как человек. – Он тычет пальцем в птицу. – Опять вскрыл замок, паршивец ты этакий? Шею бы свернуть этому говнюку. – Он бросает на меня острый взгляд. – Извини за такие выражения. Не думаю, что ты захочешь здесь остаться: говорят, попугаи много болезней переносят.

– Да-да, пситтакоз, – говорю я: это слово первым подворачивается на язык. – Но я уверена, что тут можно все убрать. – Я оглядываюсь вокруг. – Думаю, летом это прекрасная комната: столько окон, вид на сад… – И на обломки крыльца. – Но кузина Оливия, видимо, уже давным-давно здесь не бывает. Где же она?

Я боюсь услышать ответ.

Джем отвечает каким-то непонятным словом, а потом добавляет:

– В больнице. Упала, сломала ногу.

Я чувствую, как все сжимается внутри при самом слове «больница». До чего же я их ненавижу.

– Как же так? Как она себя чувствует?

Джем отвечает невеселой улыбкой.

– Если бы ты знала ее, ты бы больше за медсестер беспокоилась.

– С характером, да?

– Сущая чертовка.

Он делает шаг к птице, и та подпускает его, но затем взмывает в воздух, проносится мимо его головы к книжному шкафу. Там она и сидит, издавая звуки, похожие на удар прутом по мягкому месту. Щелк, щелк, щелк! Звук ехидный, торжествующий.

– Когда-нибудь я сверну тебе шею, приятель. В свое время я немало кур порешил. – Джем снова поворачивается ко мне. – Моя хозяйка присматривает за мисс Оливией, но в эту комнату она ни ногой.

Что это он – пытается сменить тему?

– А больница далеко? Я должна навестить Оливию.

«Вот ты и схватила рукой крапиву, милая. Молодец!»

– В Труро, – отвечает Джем.

Я помню, как проезжала мимо Труро на поезде, – симпатичный городок, окружающий собор в ложбине между невысокими холмами. Но по моим ощущениям путь от Труро до Пензанса занял целую вечность, и мысль о том, что сейчас, под вечер, придется тащиться на вокзал, а потом в Труро и обратно, пугает.

Джем замечает, что я упала духом.

– В деревне есть паб, и там сдают номера – стоит переночевать. А завтра моя хозяйка может отвезти тебя в Труро, проведать мисс Оливию.

С минуту я раздумываю. Последние месяцы не в том я состоянии, чтобы много работать, и на банковском счете почти пусто.

– Если вы не против, я переночую здесь. Оливия написала в своем письме, что наверху все в идеальном состоянии. Можно так?

Джем кривится.

– Как знаешь, пташка. Если останешься, покорми Габриэля. В кладовке есть для него еда.

И с этими словами он уходит, оставив меня одну. С попугаем.

Габриэль смотрит на меня мрачным взглядом.

– Что мне с тобой делать? – спрашиваю я.

– Иди на хер, – говорит он так тихо, что это звучит почти ласково.

– Какой ты грубиян.

Я иду через комнату, лавируя между островками птичьего помета, но, когда берусь за ручку двери, на мое плечо обрушивается гигантская тяжесть – это Габриэль налетает сверху и впивается когтями в мое пальто. Я кричу, и попугай повторяет мой крик точь-в-точь, да так, что у меня барабанные перепонки звенят. Затем он снова взмывает, усаживается на крышу своей клетки и принимается чистить перья с таким видом, будто все это просто безобидная игра.

Теперь, когда Джем починил электричество, холл освещает электрическая лампочка без абажура, и освещает с беспощадной яркостью. В плитку и дорожки въелась многолетняя грязь; обои в цветочек поблекли, превратившись в непривлекательную палитру коричневых оттенков, напоминающих засохшие полевые цветы. За лестницей в холле стоят безмолвные напольные часы, отбрасывая тень, как от великана-часового. Не слышно ни тиканья, ни звона, а в окошке, открывающем внутренности часов, виден неподвижно висящий маятник. Красивая антикварная вещица, но я, пожалуй, рада, что они неисправны: есть ли что-то более жуткое, чем звон часов в ночи, разносящийся эхом по пустому дому?

За часами – ряд закрытых дверей. Я открываю первую и попадаю в столовую с массивной темной мебелью, с фарфором, расставленным как для ужина, словно с корабля «Мария Селеста».

Напротив – две узкие двери. Первая открывается в проем под лестницей, где сложены веники, ведра и та самая стремянка, на которую забирался Джем. Когда я пытаюсь открыть соседнюю дверь, она оказывается запертой. Железная ручка ледяная, и на мои голые ноги дует холодом.

В конце коридора – еще одна дверь, закрытая на защелку. Я открываю ее, щелкаю выключателем – старомодным, латунным, с шариком на конце – и оказываюсь в пропахшей сыростью комнате со старинной плитой и парой грязных неглубоких медных раковин под окном. На полу – металлическая бадья, кажется, тоже медная, в пятнах ярь-медянки. К дальней стене прислонено какое-то странное приспособление с деревянной ручкой, а рядом – кафельная столешница, на которой стоит блюдо с яблоками и мешок с надписью «“Притти бой” – корм для попугаев».

К двери тянется прорезанная в полу канавка. Для стока воды? Или, еще того хуже, крови? Меня пробирает дрожь. В комнате так холодно, словно она впитала в себя добрую сотню зим. Это как шагнуть на век назад. Но у меня такое чувство, что призрак тут я.

Я возвращаюсь в коридор и исследую его дальше. За следующей дверью находится что-то вроде кухни, состоящей из ветхого набора деревянных шкафчиков, старой плиты, батлеровской раковины и холодильника высотой мне до подмышек, с надписью «Electrolux» шрифтом, который уже лет пятьдесят никто не использует. Бледно-голубой интерьер кухни украшен сложной системой лепных украшений, на которых умостилась бутылка молока, что-то в коричневом бумажном пакете – как выясняется, полбуханки хлеба, – блюдечко с маслом, полпачки шоколадного печенья для улучшения пищеварения и несколько яиц. Я беру бутылку и осторожно нюхаю. Сколько там, по словам Джема, Оливия уже лежит в больнице? Пару недель? Но плесени нет, и кислым не пахнет. Кто-то пользовался этой кухней – возможно, жена Джема, когда приходила делать уборку в доме. Меня это несколько успокаивает: по крайней мере, с ужином забот не будет. Центральная дверца плиты еще теплая на ощупь, а заглянув внутрь, я вижу отблески тлеющих углей – судя по всему, кто-то только что был здесь и разжигал огонь.

Я вновь ощущаю на себе чей-то взгляд и, обернувшись, вижу над деревянным столом портрет молодой женщины с пронзительными черными глазами. Рукава у нее закатаны, на руках, сложенных под грудью, со сдержанным вызовом проступают мускулы. Одежда ее выглядит мужской, лицо выразительное, костистое. Плененная мастерством художника, я забываю о своих суеверных страхах. Картина написана гораздо более текстурно, чем можно было бы ожидать, – как будто масляную краску наносили не кистью, а мастихином. Стиль свободный, смелый, свет выписан яркими пятнами кадмия.

Продолжая осмотр, я обнаруживаю еще две комнаты: в одной шкафы полны книг, а возле дровяного камина стоит кожаное кресло; в другой – раскладная кровать, застеленная одеялами, и фонарь со свечой на самодельном столике рядом с ней. Груда одежды в углу явно нуждается в стирке, а за ширмой с ручной росписью, изображающей Адама и Еву в райском саду, стоит необычайно огромный, но, к счастью, пустой фарфоровый ночной горшок Викторианской эпохи от «Флоу блю». Ухмылка быстро сползает у меня с лица, как только я вспоминаю слова из письма о походе в «уборную», сравнимом с полярной экспедицией. О господи… Я тут же ощущаю настоятельную потребность сходить в туалет.

Я бегу наверх и распахиваю дверь за дверью. Спальня. Спальня. Кладовка. Спальня. Шкаф для постельного белья…

Туалета нет.

– Ни за что… – говорю я вслух, сбегая обратно по лестнице, – ни за что не сяду на этот чертов горшок! Лучше умру!

Мой голос замирает в пустоте дома.

Из гостиной доносится сардонический смешок.

Дверь из буфетной выходит на неровную мощеную площадку, камень под ногами покрыт лишайником. В сгущающемся мраке, сквозь все еще накрапывающий дождь, я различаю кирпичный сарай. Бегу к нему и распахиваю дверь. Там стоит треснувший фаянсовый унитаз. Темные пространства между высоким бачком и потолком покрыты паутиной, ею же затянуты щели между кирпичами и облеплен держатель для туалетной бумаги с превосходным рулоном «Изаль». Меня передергивает. А не лучше ли все-таки горшок? Нет! Я просто не могу.

Я шарю рукой в поисках выключателя. Его нет. Я чувствую, как стены моего самообладания начинают рушиться.

«Держи себя в руках, Бекки», – мягко укоряет мамин голос.

Сидя в темноте на холодном бакелитовом сиденье, под мириадами паучьих глаз, я проклинаю свой импульсивный порыв. Кажется, что я уехала не просто на триста миль, а на триста лет назад.

На следующее утро я скатываюсь с кровати в одной из комнат наверху – в той, где оказалось меньше всего плесени, – подхожу к окну и раздергиваю тяжелые шторы, ожидая увидеть серый пейзаж и потоки дождя. Вместо этого я чувствую на лице солнце – словно благословение. Вдали, на горизонте, море и небо сливаются друг с другом. Блестки света сверкают, будто рассыпанные сокровища, на невысоких волнах. Вдалеке бороздит просторы залива одинокий краболовный бот, неуклюжий и приземистый, как игрушечный кораблик. На востоке – окутанная туманом, словно легенда, гора Сент-Майклс-Маунт – легкий контурный набросок диснеевского замка, поднимающегося из моря.

Вот таким я всегда и представляла себе Корнуолл. Ощущение дикости и уединенности, сказочности и заманчивых возможностей. Воздух так и светится, как будто за ночь все вокруг обновилось. Никакого тебе запаха дизельного топлива или жареного лука из шашлычной, никакого гула автобусов или самолетов. Никаких соседей или плача детей, никаких гулких басов из квартиры наверху. Ничего, кроме криков одинокой чайки, усевшейся на изгородь в переулке.

Когда чайка резко взмывает в голубое небо, я различаю вроде верхушку ворот, просвет в живой изгороди за домом. Интересно, куда эти ворота ведут?

Ощутив внезапный прилив энергии, я натягиваю джинсы и кроссовки и в той же футболке, в которой спала, сбегаю вниз. Даже туалет мне теперь не страшен. Оставляю дверь приоткрытой, сижу в солнечных лучах, гуляющих по моим бедрам, и разглядываю заросли красно-оранжевых настурций: их перечный запах висит в воздухе. Потом я мою руки в буфетной, вытираю их насухо чайным полотенцем и выбегаю в парадную дверь. Пробираюсь через обломки рухнувшего крыльца, спускаюсь по ступенькам и пересекаю узкую дорожку, где меня накануне высадил таксист, – и вот они! Затянутые сорняками и ежевикой, но восхитительно настоящие маленькие деревянные воротца, покрытые восхитительно облупленной краской.

Засов проржавел, но поднимается легко. Ворота оплетены длинными нитями вьюнков и подмареника. Я обрываю их и с любопытством провожу рукой по резной верхней перекладине. За воротами открываются крутые земляные ступени, виднеющиеся среди зарослей травы, и они ведут к морю.

Я проскальзываю в ворота, оборачиваюсь, чтобы захлопнуть их, и тут мое внимание привлекает ряд косых квадратиков – ромбов, вставленных друг в друга, похожих на длинный ряд глаз, – вырезанных по всей наружной стороне, благодаря чему она выглядит богато и искусно украшенной. В самом доме нет ни ванной, ни каких-то других удобств, зато над простыми воротцами, ведущими к морю, кто-то потрудился! В этом несоответствии есть свое очарование.

Тропинка бежит под уклон пугающе круто, но я тихонько спускаюсь на полусогнутых ногах, раздвигая крапиву и держась за обнаженные корни боярышника, отполированные так, будто их уже давным-давно использовали вместо перил. Я думаю о людях, которые спускались по этой тропе до меня, хватаясь за те же корни: маленькая Оливия, ее родители, их родители… И моя мама. Ведь среди бумаг, которые я нашла возле маминого кресла, обнаружились и письма от ее кузины, в которых та вспоминала мамины каникулы в Корнуолле: как мама девочкой гостила здесь, в Чайналсе, у Оливии, вместе с моими бабушкой и дедушкой. Мамин отец состоял в каком-то родстве с матерью Оливии: выходит, эта ветвь семьи отсохла, если мы с мамой остались единственными, к кому старушка могла обратиться. Я представляю, как женщины, стараясь не уронить корзинки для пикника и приподняв юбки, спускаются по ступеням на полусогнутых ногах, совсем как я, а дети, проворные, как обезьянки, резво скачут к морю далеко впереди. Трогая камни и корни, я представляю, как моя мама прикасалась к ним в детстве, и чудесная дуга связи пронзает меня насквозь, словно электрический ток.

Наконец растительность кончается, остается голая скала, и я вижу крошечную бухточку между двумя каменными рукавами, за ними бурлит и бьется прибой. Еще мгновение – и я уже стою на гальке и смотрю на бело-золотой песок, разглаженный волнами, на валуны, усеянные прядями зеленых и бурых водорослей. Вдыхаю свежий, чистый воздух, любуюсь на сверкающее море. Мир словно говорит: пора начать все сначала.

Сняв кроссовки, я подхожу к воде с кружевной каемкой пены и вначале вздрагиваю от холода, но вскоре уже наслаждаюсь ощущением: волны набегают и откатываются, вымывая песок между пальцами моих ног. За ожерельем скал уплывает на восток лодка, за ней тянется облако белых чаек. Все это могло бы существовать в любое время и вне времени. Я живу в моменте, и мне хорошо.

Я иду по пляжу – разгребаю гальку и водоросли, подбираю то симпатичный камешек, то кусочек мутно-зеленого обкатанного морем стекла, нахожу раковины – конические, спиральные, фиолетовые с жемчужно-белым; маленькие круглые раковины, крепкие, как медь, и золотистые, как английский дрок; иссиня-черные раковины мидий, сдвоенные, будто темные крылья ангелов, а один раз мне попадается белая каури – крошечная, не больше ногтя на моем мизинце, и изгиб ее слегка гофрированных губ манит в розовые глубины, будто потаенная улыбка.

В приливных лужицах среди камней полупрозрачные креветки выскакивают из расщелин, пытаясь укрыться за завесами зеленой травы от маленьких рыбок – морских собачек. Анемоны, круглые и блестящие, как желе, скопились чуть ниже уровня воды, а по берегам лепятся колонии рачков. Я подкарауливаю одинокого моллюска и успеваю сдвинуть его на пару миллиметров, прежде чем его крупная желтая нога прилипает к камню намертво. Я вдруг понимаю, что вот так радостно, бесцельно, упоенно не играла с самого детства.

Наконец живот начинает урчать, настоятельно требуя кофе с тостами. Я решаю сходить в деревню за провизией и заодно узнать, не перезванивал ли мне Эдди. Эта мысль приносит с собой тупую боль. Он не отвечал на мои многочисленные звонки, пожалуй, даже голосовое сообщение не прослушал – в поезде я проверяла телефон всю дорогу. Я понимаю: он, наверное, занят, заканчивает роспись своих горшков в студии – корпит над ними, не поднимая головы. Он полностью сосредоточен, когда работает. Я люблю наблюдать за ним в такие минуты: его мастерство и артистизм переполняют мое сердце гордостью. А когда его руки ласкают глину на вращающемся круге, я вспоминаю, как эти руки касались моего тела, хотя и не всегда так же бережно. Можно ли ревновать к глине?

Я счищаю с босых ног песок, натягиваю кроссовки и иду обратно к земляным ступеням. И тут замечаю их: еще одни ворота, но уже из железных прутьев, вделанные в скалу в глубине бухты. Я бреду туда, похрустывая галькой, и вижу за воротами пещеру. Прижимаюсь лицом к ржавым прутьям, но темнота сурова и непроницаема. Вероятно, пещера проходит прямо под дорогой. Или даже под домом. А что, если туда ведет тайный ход из подвала? Тьма за решеткой населяется всевозможными фантазиями: пираты, контрабандисты, охотники за контрабандистами, революционеры… Отголоски «Мунфлита», «Трактира “Ямайка”» и «Полдарка».

Мне кажется, что засов на воротах должен быть облеплен ржавчиной, но он легко поднимается, и я проникаю в пещеру. Когда глаза привыкают к темноте, я начинаю различать каменные стенки на расстоянии около метра друг от друга и песчаный пол. Я ощупью продвигаюсь внутрь. Холод пробирает до костей.

Дальше в пещере обнаруживается уступ, а затем она снова расширяется. Тут уже совсем темно, но я нащупываю наросты рачков на уровне пояса – выходит, море заходило прямо сюда. «Пройду еще чуть-чуть, – говорю я себе, – посмотрю, может, она там дальше попросту кончается». Пещера начинает уходить вверх по склону. Я шарю руками вверх и вниз по стенкам и вскоре дохожу до точки, где уже не нащупываю ни одной ракушки. «Ну что ж, по крайней мере, не утону», – думаю я лишь наполовину в шутку. Ступаю осторожно, но все-таки ударяюсь ногой о камень. Протянув руку, нащупываю над ним пустоту, а дальше опять камни. Ступеньки? Я поднимаюсь на первую, нашариваю рукой вторую и основание третьей. Вытянув руку над головой, чтобы не стукнуться о потолок пещеры, я поднимаюсь все выше и выше. Кажется, что ступени идут вверх до бесконечности. Я начинаю подумывать, не повернуть ли назад.

«Ну что же ты, Бекс, ты же хотела приключений!»

Хотела ли? Жизнь в последнее время меня не слишком радует – сплошной мрак. Тревога гложет, но все-таки любопытно узнать, где же кончается этот туннель. Я лезу все выше и выше. Наконец подъем прекращается, и я натыкаюсь на какое-то препятствие. Приложив к нему ладони, чувствую, что оно не такое холодное, как камень вокруг. Дерево? Дверь? Я осторожно провожу руками сверху вниз, нахожу какие-то углубления – на одинаковом расстоянии, правильной формы, – но ручки нет. Обидно. Придется прийти в следующий раз с фонарем.

Я медленно спускаюсь обратно, упираясь руками в холодные, шершавые каменные стены: не хотелось бы поскользнуться, удариться головой и потерять сознание здесь, где меня никто не найдет. Никто не знает, что я здесь, кроме старика Джема, а тот, скорее всего, решит, что я бросила свою испорченную одежду и уехала домой.

Внезапно меня начинают одолевать мрачные мысли. «А может, это и к лучшему? – нашептывают они. – Вспомни тот телефонный звонок. Только подумай, что ждет тебя в Лондоне. Не лучший ли выход – просто дать морю забрать себя? Тогда это будет твой выбор, и тебе не придется снова проходить через все это: анализы, больницу, трубки, яд… и разочарованное лицо Эдди: “Только этого не хватало, Бекс…”»

У меня начинают дрожать ноги, и на мгновение я ощущаю такую же слабость, как после операции, когда впервые, еле держась на ногах, вышла на центральную улицу, где меня то и дело обгоняли даже восьмидесятилетние старики, и я была уверена, что вот-вот потеряю сознание.

«Перестань, милая, – мамин голос такой сильный, что почти отдается эхом. – Сконцентрируйся на настоящем, здесь и сейчас. Это все, чем мы владеем по-настоящему».

Отогнав мрачные мысли, я возвращаюсь по туннелю к узкому входу – и тут же слышу шум воды. Прилив начался!

Внезапно я чувствую, как давит на меня тяжесть камня над головой и вокруг. Как в могиле! Шлепая ногами по воде, не опасаясь промочить джинсы и кроссовки, я выскакиваю из пещеры и вот наконец стою по колено в морской воде, вдыхая холодный соленый воздух, чувствуя на лице долгожданное солнечное тепло. Все вокруг изумительно, великолепно яркое.

«Вот и молодец, девочка моя. Шаг за шагом, битва за битвой».

С земляной лестницы, ведущей к морским воротам и дальше к дому, я оглядываюсь на бухту. Вначале она показалась такой безмятежной – словно подарок, предназначенный для меня одной, – но не исключено, что это место обмана и тайн, даров, которые протягивают одной рукой, а другой тут же отнимают.

Дома, едва закрыв за собой дверь, я слышу шум. И запах чувствую – безошибочно узнаваемый. Я иду по неровно освещенному коридору на кухню, где и обнаруживаю женщину, помешивающую что-то в кастрюле на плите, – грузную, в пальто и низко натянутой шапке, похожую на состарившегося медвежонка Паддингтона. Я покашливаю, она оборачивается, и я убеждаюсь, что сходство мне не померещилось.

– Вот, позавтракать вам принесла.

На сковороде скворчит бекон, и рот у меня наполняется слюной.

– Большое спасибо. Вы, должно быть, жена Джема?

– Да. Зовите меня Рози.

Она заправляет за уши вьющиеся рыжие волосы. Лицо у нее бледное, невзрачное, возраст определить трудно. Когда она улыбается, меня поражает, какие ровные и блестящие у нее зубы. Не старушечьи, пятнистые и щербатые, а прямо как у какой-нибудь голливудской старлетки. Виниры? Но это обошлось бы в целое состояние. Я вспоминаю Джема, его истрепанные башмаки и сломанный зонтик. Нет, наверное, протезы.

Я достаю две чайные чашки и ставлю рядом с греющимся чайником. Рози берет одну из них – с нарисованными на боку увядающими незабудками – и отставляет в сторону.

– Эту не берите. Это мисс Оливии! – резко говорит она и, порывшись в шкафу, достает другую, украшенную лютиками.

Мы сидим за столом под неодобрительным взглядом портрета и едим яичницу с беконом.

– Мне-то, по правде говоря, не надо бы, – признается Рози, похлопывая себя по животу. – Я уже поела с Джемом.

– Я бы все равно сама все это не съела.

– Вы совсем тростиночка. – Она встает, начинает убирать тарелки и бросает через плечо: – Джем сказал, вы приехали к мисс Оливии из-за какого-то письма?

– Да, она написала моей маме, просила помощи.

– Да? И что же там было, в этом письме?

– Я сама не все поняла. Надеялась навестить ее в больнице и разузнать точно, что она имела в виду.

– Вот уж не знаю, какая такая помощь ей понадобилась, старой перечнице. Мы с Джемом и так все для нее делаем, и всегда делали, – ворчит Рози.

– Уверена, что это так, и уверена, что она вам благодарна.

Рози разражается смехом.

– Благодарна? От нее дождешься, как же. Ну, если хотите ее повидать, я вас отвезу. Мне все равно нужно навестить отца Джема.

– О! Он что, в той же больнице?

Она неопределенно хмыкает.

– Бедные медсестры… Я уж Джему сказала – если я когда-нибудь дойду до этакого состояния, просто накрой мне лицо подушкой.

– Боже мой. Неужели он такое чудовище?

– Я про мисс Оливию. – Рози ставит тарелки в раковину и поливает горячей водой из чайника. – В деменции, бедняжка. Вы лучше свои вещи соберите да захватите с собой. Как только вы ее увидите, вам захочется вернуться прямиком на станцию, а оттуда на поезде домой.

До больницы час езды. Она представляет собой разбросанные малоэтажные корпуса из стекла и бетона, перед которыми расположена битком забитая парковка. Рози гоняет свой огромный «Мерседес» кругами в поисках места, заставляя меня вздрагивать, когда проскакивает в миллиметре от чужих зеркал и бамперов. На кольцевой развязке в Чивертоне у нас уже вышло небольшое недоразумение, вызвавшее целую симфонию гудков, а теперь начинается стычка с недовольным водителем, в чье пространство Рози только что вторглась, зацепив пассажирскую дверцу.

– Ох, мать твою! – стонет она. – Что ж у них вечно парковки такие тесные!

Она широко распахивает свою дверцу и неуклюже выбирается из машины, не переставая ворчать и не обращая внимания на яростную жестикуляцию другого водителя.

Я перелезаю через рычаг переключения передач и выхожу вслед за Рози с водительской стороны, волоча за собой сумку с виноградом, шоколадом и журналами.

– Она вам за все это барахло спасибо не скажет. – Рози сует руку в сумку за водительским сиденьем и достает оттуда маленький термос. – А мне скажет – вот за это.

– Что это?

– Ее фирменный чай, такой, как она любит. Ужасно жалуется, что здесь слабый чай дают.

– Очень мило с вашей стороны.

Рози замирает на мгновение, словно вспомнив что-то, а затем заправляет ожерелье под блузку.

– Руки… – непонятно говорит она. – Ну, идемте.

– Проснитесь, мисс Оливия. У вас гостья.

Рози опускается на кровать в самом конце палаты гериатрического отделения. Я смотрю на женщину, сидящую на стуле рядом с кроватью: плечи опущены, голова свисает на грудь, розовая кожа просвечивает сквозь пряди белых волос. За складками и морщинами трудно разглядеть черты ее лица: женщина напоминает полурасплавленную восковую фигуру. Она кажется такой хрупкой, совсем не похожей на обладательницу воинственного голоса, слышавшегося за строчками писем, и у меня замирает сердце. Конечно, Джем был прав: она уже не окрепнет настолько, чтобы вернуться домой.

– Кузина Оливия? – робко говорю я.

Старушка не шевелится.

Вот сейчас можно просто уйти. Я в шоке от этой мысли, но прежде, чем я успеваю ей последовать, голова старушки поднимается, черные глаза открываются, она пригвождает меня к месту бесцеремонным взглядом в упор, и я, как пойманная бабочка, вынуждена покориться судьбе.

– Кто ты такая? – Она оглядывает меня с ног до головы. – Без формы? Не медсестра?

Я качаю головой.

– Богомолка, что ли? Терпеть не могу богомолок. Если ты из них, то лучше просто убирайся к черту. Тут пытаешься вздремнуть, а эти чертовы богомолки приходят и будят, не успеешь заснуть. Надоели до смерти.

– Я не богомолка. Я принесла вам вот это, – говорю я и протягиваю подарки, словно пытаясь умилостивить капризное божество.

Оливия заглядывает в пакет.

– Фрукты – это для птичек, а журнальчики – для идиоток. Шоколад можешь оставить у кровати.

Рози закатывает свои бледные глаза.

– Вот видите? – говорит она мне. А кузине Оливии замечает: – Будьте повежливее с этой девушкой. Она в такую даль ехала, чтобы повидать вас. Говорит, вы в панике написали ее маме письмо. Вот зачем, спрашивается? Разве мы о вас не заботимся – я и Джем?

Старушка прищуривает глаза.

– Я прекрасно знаю, что ты для меня делаешь, Рози Спэрроу. Так почему бы тебе не свалить отсюда?

Черные глаза, такие же маленькие и круглые, как у Габриэля, напоминают мне портрет на кухне, – глаза, которые следят за каждым твоим движением.

Рози поднимается на ноги.

– Ну, будь по-вашему. – А мне тихонько говорит: – Не верьте ни единому ее слову. – Она постукивает себя по виску. – Жду вас на парковке через час. Не опаздывайте, а то без вас уеду.

Она идет к двери через всю палату, остановившись по пути, чтобы передать фляжку женщине, катящей тележку с чаем.

Оливия дергает меня за рукав.

– У нас мало времени.

– Простите?

– Мне нужно пальто. Твое подойдет. У меня в сумочке двадцать фунтов. Поймаем такси. – Она приводит свое дряблое тело в более или менее вертикальное положение, хватается за загипсованную ногу, лежащую на подставке, приподнимает ее и ставит пятку на пол. Шевелит пальцами и удовлетворенно кивает. – Ну вот, а теперь устрой какой-нибудь переполох, а я проскочу, пока они отвлекутся. Встретимся у лифта. Так, где моя палка?

– Я… – Я тревожно озираюсь, и в этот момент мимо проходит медсестра.

– Опять задумали побег, миссис Китто?

– Мисс Китто! – рявкает Оливия.

Медсестра усмехается.

– Не позволяйте ей впутать вас в свои планы! Мы уже ловили ее, когда она пыталась умаслить волонтерку, которая пришла почитать ей книжку, и когда пыталась прошмыгнуть мимо ночной дежурной. К счастью, лифт не работал, не так ли, миссис Китто? – Оливия бросает на нее убийственный взгляд, отчего улыбка медсестры становится еще шире. – О, она женщина с характером.

– Шла бы ты!..

Медсестра вздыхает.

– К счастью, у меня есть несколько милых, вежливых пациентов, которых нужно проведать. – Она грозит Оливии пальцем. – А вы ведите себя прилично.

Оливия провожает ее глазами, а затем снова переводит взгляд на меня.

– Вечно лезет не в свое дело. Ну, так кто ты и что здесь делаешь?

Я собираюсь с духом.

– Я Ребекка, дочь Женевьевы. Вы писали ей, помните? Просили ее о помощи.

Оливия хмурится.

– Дочь, говоришь? Это письмо я писала очень давно. Очень невежливо было не ответить сразу, но, полагаю, лучше поздно, чем никогда. Где она, твоя мать?

– Она… она… – Мне все еще трудно выговорить это. – Она умерла пару недель назад. Я нашла ваше письмо у нее в квартире и приехала, чтобы предложить вам свою помощь – вместо нее.

Оливия качает головой.

– Ох, это совсем некстати. Я-то всегда думала, что в нашей семье у людей стержень потверже.

Потверже? Я чувствую, как вспыхивают щеки.

– У нее был рак.

Мерзкое слово слетает с губ, и во рту делается сухо и горько.

Старушка затихает, словно из нее вышел весь воздух.

– Не могу в это поверить. Дженни не могла…

Только те, кто хорошо знал маму, звали ее Дженни. Она всегда была Женевьевой, разве что папа иногда называл ее Виви или Вивьен.

– Но она же такая молодая… Ты уверена?

Как я могу не быть уверена, жива моя мать или мертва? Я подавленно киваю.

Наступает долгая пауза, затем Оливия говорит, так тихо, что я еле слышу:

– Я так любила ее. Сколько еще мне предстоит потерять?

Глаза у нее наполняются слезами, она резко отворачивается и трет лицо, словно пытаясь стереть боль. Несколько раз моргает, затем снова поворачивает голову и берет меня за руку.

– Как там Габриэль? Здоров? Ест? Я ужасно по нему скучаю: он все, что у меня осталось на свете.

– С ним все в порядке, – успокаиваю я ее. Я не упоминаю об испорченном ковре, загаженной мебели и вони. – Он с удовольствием поклевал яблочко, которое я ему дала, и вел себя очень прилично.

Габриэль подлетел к лампе, чтобы хорошенько рассмотреть мои подношения, а затем уселся мне на руку и стал издавать умилительные воркующие звуки, призванные уверить меня в его мирных намерениях. Я стояла, завороженная и в то же время тронутая доверием птицы, наблюдая, как он жадно клюет яблоко, чувствуя его вес на руке. Время от времени он склонял голову набок и бросал на меня обескураживающе умный взгляд: «Видишь? Мы можем прекрасно поладить. Но если ты вздумаешь меня провести…» Мигательная перепонка прикрыла глаз-бусинку, словно попугай подмигивал.

Оливия усмехнулась, показав темно-желтые зубы.

– Габриэль отлично разбирается в людях. Если ты ему понравилась, значит, тебе можно доверять. Садись на кровать, дай мне взглянуть на тебя.

Я сажусь.

– Ты не очень похожа на Дженни, – говорит Оливия через минуту. – Подними волосы. Все равно они у тебя растрепаны. Дай мне рассмотреть твое лицо хорошенько.

Что за бесцеремонность! Однако я все же собираю волосы одной рукой и стягиваю в хвост резинкой, достав ее из кармана пальто. Волосы на ощупь грубые, липкие от соленой воды. Придется как-то исхитриться вымыть голову.

– Вот так-то лучше. Наклонись поближе – у меня глаза-то уже ни черта не видят.

Оливия берет меня за подбородок, крутит мою голову то в одну, то в другую сторону.

– Хм-м-м… Кость хорошая. Теперь я вижу в тебе твою мать. В этом лице чувствуется характер, юная леди.

Медсестра возвращается, катя перед собой аппарат.

– Пора проверить ваше давление, миссис Китто.

Оливия будто не слышит ее, но выпускает мой подбородок.

– Думаю, тебе пора, дорогуша. Где мои туфли? – Она смотрит на гипс на ноге так, будто он появился за ночь каким-то волшебным образом. – Что это за гадость? Вот еще морока на мою голову. Но я уверена, что мы справимся. – Она поворачивается к медсестре. – Если у тебя есть ножницы, можно разрезать на моих брюках одну штанину, тогда я смогу одеться. Давай-ка, девочка, займись делом. Тогда моя юная родственница отвезет меня домой. Ты ведь на машине, дорогуша? Или у тебя водитель есть?

О боже, я начинаю понимать, что имела в виду Рози.

Медсестра усмехается.

– Очень изобретательно. – Она повышает голос. – Вы очень изобретательны, не так ли, миссис Китто?

– Мисс Китто, – тихо бурчит Оливия в ответ, но уверенность уже покинула ее. Она позволяет девушке надеть ей на руку манжету и измерить давление. Когда медсестра убирает аппарат, старуха говорит мне: – Они не в состоянии представить, что к моим годам можно не побывать замужем, эти молодые девчонки. В мое время все было по-другому. Я войну пережила, знаешь ли!

– Вы должны рассказать мне все свои истории. Я с удовольствием послушаю.

Оливия поворачивает голову и недоверчиво смотрит на меня.

– Что это вдруг? Что ты слышала?

– Ничего, – заверяю я. – Я вообще ничего не знаю.

– Оно и видно. Тогда… если ты не готова помочь мне выбраться отсюда, то сделай хоть что-то полезное. Я буду диктовать… есть у тебя ручка?

Через полчаса я снова на парковке. Голова идет кругом, я рада, что вырвалась из стен больницы с такими знакомыми больничными запахами дезинфицирующих средств, мочи и человеческого горя. В кармане моего пальто лежит список инструкций: запросы у кузины Оливии оказалась немалыми. В сумочке – ее чековая книжка: первые три чека пустые, но с подписью и датой, а четвертый выписан на меня – на тысячу фунтов. «На расходы», – сказала Оливия, как будто уже наняла меня на работу. Интересно, чеки еще где-то принимают? Оказывается, социальные службы постановили, что ей необходима полностью оборудованная ванная комната с поручнями («Поручни, смотрите-ка! Фигли-мигли всякие!»), возможность подниматься на второй этаж в кресле-каталке и нормальная кровать – только после этого ее отпустят домой. Иначе ей придется отправиться в дом престарелых. Я понимаю, что все это разумно, учитывая состояние Чайналса, и в интересах самой же Оливии, но такое вмешательство в частную жизнь хозяйки мне кажется слишком навязчивым, а трудности совершенно непреодолимыми.

Рози сидит на переднем сиденье «Мерседеса», доедая пастилу. Она не делает ни малейшего движения, чтобы открыть мне пассажирскую дверь, и, кажется, не замечает, с каким трудом я забираюсь в машину.

– Поняли, о чем я говорила? – произносит она невнятно, с набитым ртом.

– Да уж, характерец.

Закончив трапезу, Рози открывает окно и выбрасывает бумажный пакет. Я открываю было рот, но она жмет на кнопку зажигания, и рев мотора заглушает мой протест.

– Как там отец Джема? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на главную улицу.

В ответ Рози идет на лихой обгон, и я закрываю глаза.

Я заставляю себя думать. На то, чтобы переделать все дела по списку, который дала мне Оливия, уйдут недели… месяцы. Как же мне остаться здесь так надолго? И хочу ли я этого? Но на меня давит бремя долга: я ведь ее последняя оставшаяся в живых родственница, дочь ее любимой Дженни. Если я сбегу, то буду чувствовать, что подвела не только эту старую полоумную кузину, но и маму. Но что скажет Эдди? И как же моя собственная жизнь? Не лучше ли вернуться и сдаться на милость консультантов? В конце концов, то, что врачи увидели на снимке, может оказаться пустяком. Но если это не пустяк, тогда это все, конец всему…

Мой разум противится этому. Бывают моменты, когда затея с ремонтом чужого ветхого дома кажется более привлекательной, чем работа с собственной реальностью. Но за последние два года я не приняла, кажется, ни одного решения: Эдди пришлось все взять на себя. Внезапно я ощущаю такую острую тоску по нему, что готова расплакаться.

Мы с Эдди познакомились на художественной ярмарке. Я устанавливала свой стенд, и у меня возникли проблемы с освещением. Его стенд был соседним, и, как оказалось, он перегрузил точку своей установкой. «Между нами проскочила искра», – говорит он всегда со смехом. Эдди делал горшки – замечательные горшки, пузатые, тяжеленькие, покрытые восхитительной бирюзовой глазурью. Я продавала свои картины. Заработала на этом всего ничего, но меня это не смущало. Эдди подтолкнул меня к «монетизации продукта»: помимо горшков, он выпускал поздравительные открытки и принты, у него был сайт и странички в популярных соцсетях. «В тяжелые времена людям сложно покупать оригинальные вещи, – объяснял он. – Но они чувствуют себя виноватыми, когда уходят от твоего стенда с пустыми руками, так почему бы не получить с них хотя бы пару фунтов?» Дела у него шли хорошо, но до полного успеха всегда чего-то не хватало. Именно Эдди – без моего ведома – умудрился вытянуть у мамы некоторую сумму на гараж в задней части нашего дома, чтобы превратить его в студию и «расширить бизнес». Я пришла в ярость, когда узнала об этом, но мама ни в какую не хотела брать деньги назад. «Ты должна идти за своей мечтой, дорогая. Я вот не пошла за своей и очень жалею. Ты прекрасная художница, и я хочу видеть тебя счастливой». Очевидно, Эдди соврал ей, что студия предназначена для меня, а не для него. Могу представить, как он это провернул: Эдди всегда был добр к маме, флиртовал с ней, осыпая изысканными комплиментами. Они много смеялись вместе – и этого мне будет очень не хватать теперь, когда ее не стало. Можно бы позвонить Эдди сейчас – сигнал есть, и, кажется, есть несколько пропущенных звонков. Но это не тот разговор, который я хочу вести в присутствии кого-то еще, тем более незнакомки, которая ведет себя на дороге как сумасшедшая. Как раз когда я думаю об этом, Рози тормозит, чтобы не врезаться сзади в машину, поворачивающую на Сент-Эрт.

– Никудышный водитель, – говорит она, показывая тому вслед букву V двумя пальцами.

– Вы можете порекомендовать хороших строителей, Рози? – спрашиваю я в наступившей тишине.

– А что она хочет делать? Мелкими починками для Оливии всегда занимались Джем с мальчиками.

– Это не мелкая починка. В социальной службе говорят, что ей нужно соорудить ванную к тому дню, когда она вернется домой. Настоящую ванную, внизу, рядом с ее спальней: с унитазом, с ванной или душем, с поручнями, предохранительными ручками и так далее.

Рози хмыкает.

– До сих пор она прекрасно без всего этого обходилась. Да и вообще, бедная старушка уже не вернется домой. Вы же видели, в каком она состоянии.

Я прикусываю губу, вспоминая пожилую женщину, с которой только что познакомилась. В ней все еще столько огня, столько характера, какого-то яростного и хрупкого героизма… Жаль, я не знала Оливию в ее молодые годы.

Сквозь дверную щель Оливия наблюдала за тем, как в гостиной обнимаются ее родители. В то утро они всерьез повздорили, так что мама даже убежала в сад. Из своей комнатки наверху Оливия слышала крики и стук входной двери, захлопнутой с такой силой, что стало боязно за украшавший ее витраж. Потом она увидела, как мама в красном платье бежит, будто флажок, знак опасности, среди высокой травы и увядающих цветов, к саду, а отец догоняет ее, слегка прихрамывая и продолжая спор на ходу, однако его протесты остаются без внимания.

Отношения родителей были, по маминому выражению, «полны страсти». «Он – мел, а я – сыр, превосходный бри де Мо!» С маминым французским прононсом это звучало очень экзотично. Оливия уже смирилась с тем, что такие вспышки стали нормой в их жизни. Родители, когда им выпадала роскошь побыть вместе, смеялись и весело, с размахом, кутили, но временами в хорошо отлаженном механизме их брака случался какой-то сбой, и разражалась ссора.

Мама – на каблуках ростом почти с отца – прижимала его к себе так крепко, что костяшки пальцев побелели, а лакированные ногти впились в шерсть его кителя, так что их почти не было видно. По тому, как вздрагивали мамины плечи, Оливия догадалась, что та плачет, а ведь она никогда не плакала. Кричала, вопила, ругалась, но не плакала. Отец, такой красивый в военной форме, снова надетой после нескольких недель в штатских брюках и клетчатых рубашках, бережно держал в ладонях темноволосую голову жены, но смотрел в ее светло-голубые глаза каким-то отсутствующим взглядом, словно был уже там, в Северной Африке, с товарищами.

– Ш-ш, Эстель, – прошептал он. – Это же не конец света.

Оливия навострила уши. О чем это он? О том, что возвращается в свой полк? Но ведь было известно, что после отпуска по ранению отец уедет, что этот день наступит, так почему же мама плачет сейчас? Может, это она, Оливия, что-то натворила? Она виновато перебрала в памяти недавние проступки: пролила чай на лучший в доме ковер, плохо помогала по дому, подралась с Ниппером на ферме, и ее привели домой, красную и злющую. Виноватой она себя не считала: просто защищала Мейми от нахальных парней – те задирали девушке юбку, чтобы посмотреть, какого цвета у нее трусики. Мейми была младшей дочкой фермера, ей недавно исполнилось восемнадцать, а местные жители говорили про нее: «простоватая». У нее было плоское доброе лицо и маленькие черные глазки. Оливия всегда чувствовала себя обязанной вставать на ее защиту, вот и полезла в драку, хотя мама все время твердила ей, что она юная леди и должна вести себя соответственно. «Tu es un garçon manqué, Olivia[3], – бранила она дочь. – Сорванец, дикарка!» Щеки у Оливии вспыхнули при воспоминании о том, как Ниппер пытался пощупать ее грудь, недавно обозначившуюся на ее меняющемся теле, – эту ненавистную грудь. Джаго, управляющий фермой, увидел, как Оливия пинает его племянника в интимное место, оттащил ее от Ниппера и отвел домой. Но хоть родителям не рассказал, в чем было дело, за что она была ему благодарна.

Но это случилось три дня назад. Не могла же эта история опять всплыть сегодня, перед разлукой, когда отец возвращается на действительную службу?

– Пойдем, – успокаивающе сказал Тони Китто жене. – Не будем тратить остаток времени на упреки.

Оливия нахмурилась. Упреки – это значит, кто-то в чем-то провинился, но в кои-то веки, кажется, не она.

Отец направился к двери и потянул за собой Эстель.

– Пойдем-ка наверх, попрощаемся как следует.

Оливия поспешила убраться подальше, бесшумно скользя в носках по натертой пчелиным воском плитке, и успела добраться до столовой, когда родители начали подниматься по лестнице. Очередная ссора, ничего катастрофического. Но слова «остаток времени» тревожно пронеслись в голове.

Оливия вышла на кухню. Солнце лилось в окно, ромбик света лежал на только что испеченной буханке хлеба. За окном вились стебли настурций, золотые и оранжевые раструбы их цветков солировали в изумительном буйстве красок. Когда папа был дома, все казалось ярче и лучше, каждая комната в доме служила чему-то осмысленному, наполнялась светом, жизнью и энергией. Папа разжигал камины в пасмурные дни, папины вещи разбредались по всему дому – трубка и кисет с табаком рядом с книгой, лежащей вверх обложкой на полочке для лампы в маленькой угловой комнатке; альбом для рисования и палочки угля на тумбе в прихожей; шашечная доска и разбросанные шашки на столе в столовой, где радиола играла свинг. Без отца они с мамой пользовались только гостиной и кухней, и Оливия стала замечать, что по остальным комнатам Чайналса проходит тихонько, крадучись, как незваный гость, зашедший без спроса.

Она отрезала корочку от свежей буханки хлеба, с преувеличенной щедростью намазала маслом и медом и принялась сосредоточенно жевать.

Через полчаса родители спустились. Папа нес в руке свой вещевой мешок. У мамы глаза блестели слишком ярко, зато она заново накрасилась и выглядела как кинозвезда. Миссис Китто заметила дочь.

– Неси свой купальный костюм, chérie[4], на обратном пути искупаемся!

Это был неожиданный подарок. Оливия взбежала наверх, в свою комнату, схватила вязаный купальник цвета морской волны и полотенце и в считаные секунды снова оказалась в прихожей.

– Вот молодец, дочка!

Папа потрепал ее по волосам.

Когда Эстель наклонилась, чтобы уложить вещи Оливии в корзину, он сунул руку в карман, достал десять шиллингов – целое состояние! – и украдкой, приложив палец к губам, передал купюру дочери. Оливия улыбнулась и спрятала деньги в карман шорт, уже прикидывая, как их потратит. Потом они двинулись по крутой тропинке через лес за домом к старому сараю, где стояла машина.

Оливия любила кататься на их «Standard Flying 8». Это был великолепный автомобиль с длинными подножками и широкими крыльями, и, хотя сзади было немного тесновато, она чувствовала себя принцессой Елизаветой, разъезжающей с личным шофером и иногда удостаивающей царственным кивком жителей деревень и фермерских домиков, мелькавших за окнами. Отец вел машину осторожно, так что дорога под ними вилась изящными хордами и параболами, поворачивал аккуратно, чтобы Оливию не мотало из стороны в сторону на жестком кожаном сиденье. Она прижимала к себе папин вещмешок, вдыхая запах, в котором был он весь: табак, выглаженная хлопковая ткань, полироль, вещи, которые он брал с собой в Северную Африку. Когда отец вернулся домой, ему пришлось показывать ей в атласе, где это. Оливия любила его старый атлас: отец получил его в награду, когда был чуть младше нее нынешней. На титульном листе карандашом было выведено: «Первый приз по географии присуждается Энтони Джону Китто, школа Болито, Пензанс, 5 июня 1917 года». Подумать только: они с мамой оба были подростками во время войны! Оливия вспомнила, как папа вел пальцем через Ла-Манш, через Францию и Средиземное море в такие далекие Тунис и Алжир. «Не могу тебе точно сказать, где я был и что там делал: у стен есть уши», – добавил он с усмешкой. Невозможно было представить, что в мире идет война, на которой ее отец получил пулю: ведь в Корнуолле так спокойно.

Оливия снова стала прислушиваться к тихому разговору родителей.

– Я могла бы принести много пользы, – убеждала мама. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида и быстро заговорила по-французски. Теперь, даже сосредоточившись изо всех сил, Оливия понимала только одно слово из десяти – что-то о переводах и связях. Отец слушал, но, очевидно, не соглашался. Он говорил медленнее, так что Оливия уловила слова péril[5] и les lignes ennemies[6], потом мама снова затараторила и, наконец, перешла на отчетливый английский:

– Столько лет прошло, Тони, а твой акцент все еще неистребим!

– У меня хватает других дел, помимо оттачивания языковых навыков, дорогая.

Они обменялись многозначительными взглядами, а потом Эстель положила ладонь на ладонь мужа.

– Ты же не будешь геройствовать, правда? Не будешь рисковать без необходимости?

Отец повернул голову.

– Ты что же, не хочешь, чтобы мы выиграли войну? Или твое сердце все-таки тяготеет к режиму Виши?

– Espèce d’idiot![7]

После этого оба рассмеялись, и напряжение, казалось, ушло.

Скоро, слишком скоро они подъехали к вокзалу, где толпились пассажиры – кто-то в форме, большинство в штатском. Оливия смотрела, как группа детей, выстроенных в колонну по одному, в плащиках с поясками, с ранцами, перекинутыми на грудь, выходит из вагона в сопровождении двух женщин в очках.

– Эвакуированные, – тихо сказал отец.

Эстель поджала губы, но ничего не ответила.

Тони Китто остановил свою «восьмерку» у вокзала, заглушил двигатель, вышел из машины, затем открыл заднюю дверь. Оливия подала ему пальто и кепку, пододвинула к нему по кожаному сиденью вещмешок, а затем выскользнула сама и, соскочив с подножки, встала рядом с ним.

– А ты, гляжу, выросла? – заметил отец, как будто вовсе не обращал на нее внимания все эти недели. Его светлые глаза блестели на солнце, в их уголках разбегались морщинки. Ветер разметал его песочного цвета волосы, бросил на лицо, папа нетерпеливо откинул их назад, нахлобучил фуражку и в одно мгновение стал уже не папой, а человеком в форме, солдатом.

Оливию пронзило внезапное чувство утраты.

– Мне восемнадцать скоро, – напомнила она, пытаясь восстановить связь между ними.

Отец серьезно посмотрел на нее.

– Это верно. – Опустившись на одно колено, он порылся в вещмешке и достал жесткий кожаный футляр. Протянул его Оливии, она неуверенно взяла и чуть не уронила: он оказался неожиданно тяжелым. Перевернув футляр, она увидела вытисненное на коже слово «Leica».

– Твой фотоаппарат! – проговорила она в благоговейном восторге.

– К моему возвращению ты должна овладеть искусством делать и печатать хорошие фотографии, – сказал отец. – Все необходимое – учебники, книги, фотобумагу, химикаты – ты найдешь в дальней спальне.

Эстель поморщилась.

– А тебе не кажется, что она еще слишком юна для такого дорогого аппарата, chéri[8]?

– Юность – это не «слишком», да и зачем начинать с негодной техники? К тому же она унаследовала мое художественное видение, и это нужно поощрять, правда, Ливи?

Оливия крепко прижала к груди футляр с фотоаппаратом: теперь она никому его не отдаст! Он казался таким тяжелым, солидным – прямо-таки символ перехода из детства в более взрослый мир.

– Я буду его беречь, – пообещала она.

Эстель колебалась.

– Ты уверен, что он тебе самому не понадобится?

Тони пожал плечами.

– Куплю новый в Лондоне, когда буду там проездом, – ответил он беспечно, как будто «Лейка» была грошовой вещицей, а не лучшей немецкой аппаратурой, какую только можно купить. Он погладил жену пальцами по щеке. – Помнишь инструкции из министерства? Держи машину запертой в гараже, канистры с топливом – в каменном строении, заводную рукоятку уноси с собой домой, а если вообще не собираешься ездить, не оставляй автомобиль на ходу. Джаго поможет – он и водить умеет, если что.

– Я тоже умею! – воскликнула Оливия, и отец усмехнулся.

– Лучше не надо без меня, Ливи.

– Это уж точно, – заявила мама.

– А если немцы придут, уничтожьте все карты и спрячьтесь в подвале, хорошо? Ключ на перекладине – заприте за собой дверь. Там есть все необходимое – походная печка, запасные пайки, одеяла, свечи, спички. На всякий случай держите там канистры с водой, а если дела пойдут совсем худо, спуститесь по туннелю в бухту и уплывайте.

Эстель уставилась на него.

– Но не явятся же немцы прямо сейчас в Корнуолл? Ты же говорил, что в войне произошел перелом?

– Кто может предсказать будущее?

Отец приложил палец к губам жены, а потом поцеловал ее, размазав помаду.

Оливия смущенно отвела взгляд. Когда она оглянулась, отец уже шагал к ожидающему поезду, а потом его поглотили облака пара.

Мама вела машину назад по главной дороге, где все указатели были сняты, чтобы сбить с толку врага, если тот высадится. Дороги Западного Пенвита и в хорошие-то времена напоминали лабиринт – там легко было потерять ориентиры, когда пытаешься срезать путь, – однако, когда они внезапно свернули с Сент-Бьюриан Хилл, Оливия поняла, где они. Машина загрохотала по неровным камням проселочной дороги в сторону фермы Трин, но, когда они подъехали к гостинице «Логан Рок», на дорогу вышел военный в форме и махнул рукой, делая знак остановиться.

– Куда направляетесь?

Эстель поставила машину на ручной тормоз, но двигатель не выключила. Она опустила стекло и одарила молодого капрала ослепительной улыбкой.

– Мы только что отвезли моего мужа, капитана Энтони Китто, на вокзал, чтобы он мог вернуться в свой полк. Это ужасно, ужасно расстроило нашу дочь, не так ли, дорогая? – Она повернулась к Оливии и едва заметно подмигнула. Оливия, которой до сих пор удавалось сдерживать слезы при мысли о том, что папа снова отправляется на войну, шмыгнула носом и кивнула. Как странно, подумала она, слышать от матери такой образцово английский голос. Она говорила как актриса, и Оливия почувствовала, что между ними вдруг пролегла пропасть. – Я пообещала ей, что мы заедем ненадолго искупаться, чтобы отвлечь ее от разлуки с отцом.

Капрал словно бы смутился.

– К сожалению, все окрестные пляжи закрыты, мэм. Это запретная зона.

– Я знаю, что Атлантическую кабельную станцию приходится защищать из соображений национальной безопасности, – решительным тоном продолжила Эстель, и молодому человеку, судя по его виду, стало еще более неловко, – но мы собираемся не в Порткурноу, а в одну маленькую бухточку, не доезжая до него.

– Это небезопасно, мэм. Мне приказано разворачивать всех. Разве что у вас есть пропуск?

Эстель нахмурилась.

– Но ведь…

– Простите, мэм: всех. И если у вас нет пропуска, я должен взыскать с вас штраф в пять фунтов.

Пять фунтов!

– Ничего, мамочка, – тихо сказала Оливия, – можно же спуститься через морские ворота и поплавать в нашей бухте. Я не против.

Мать обернулась к ней.

– Не перебивай, когда взрослые разговаривают! – Она снова перевела взгляд на военного, и Оливия почувствовала себя уязвленной. – Вы служите под командованием майора Эллери?

– Да, мэм.

– Тогда передайте ему, что миссис Эстель Китто шлет привет и намерена выиграть у него в бридж на следующей неделе. Пять фунтов, надо же!

Молодой человек переминался с ноги на ногу. Несмотря на звание и форму, он был, как подумалось Оливии, всего-то на пару лет старше нее, и она постаралась взять себя в руки, чтобы он не счел ее плаксой. Уж кем-кем, а плаксой она никогда не была.

– Передам, мэм. – Он поколебался. – Но пропустить вас я все равно не могу.

Эстель бросила на капрала гневный взгляд, затем подняла окно и так круто развернулась, что чуть не сбила его. Она гнала машину обратно в сторону Порт-Эниса с какой-то сосредоточенной яростью, так что шины визжали при каждом торможении, а на крутых поворотах их заносило так, что Оливию то и дело с силой ударяло о дверь; заросли цветов и трав так и хлестали по блестящему корпусу машины, пока они неслись по узким дорожкам. Если бы папа знал, его бы инфаркт хватил, подумала Оливия. Ей представился отец в поезде, мчащемся вглубь страны, с каждой минутой все больше и больше удаляясь.

Когда они свернули в переулок, ведущий к Рагиннису, дорогу им преградила пробка из служебных машин камуфляжной расцветки, и Эстель разразилась яростными французскими ругательствами, которые Оливия мысленно записала себе на будущее.

– Что еще такое? – раздраженно сказала мать и подъехала поближе, чтобы выяснить.

От толпы отделился высокий мужчина в потрепанных вельветовых штанах и дырявой майке и направился к ним.

– Добрый день, миссис, – сказал он.

– Добрый день, Джаго. Что происходит?

– Военнопленные, миссис Китто. Из Сент-Коламба партию привезли, на ферме работать будут. Министерство же требует повышать урожаи.

– Военнопленные? – ахнула Эстель. – Работать на полях? А они не сбегут?

Джаго рассмеялся.

– Мы за ними присмотрим, не волнуйтесь. Куда им бежать отсюда, с края света? Вплавь до Франции?

– Все-таки шанс, – коротко ответила Эстель.

Оливию до глубины души взволновала мысль о пленных иностранцах, вражеских солдатах, побежденных и захваченных их войсками.

– Можно посмотреть?

Не дожидаясь ответа, она распахнула пассажирскую дверцу и побежала туда, где вооруженные солдаты выводили из грузовиков небольшую группу мужчин в форме цвета хаки.

Если она ожидала увидеть рога и копыта или какие-то другие признаки инаковости, то ее ждало разочарование: враги выглядели совсем как люди, разве что более худые и оборванные. Военнопленные оглядывали свое новое место обитания без особого интереса, и Оливия вряд ли могла их в этом винить. Они были побежденными, заброшенными в далекие края, а перед ними лежала ферма Робертсов – запущенная, беспорядочно расползшаяся в разные стороны, с большим открытым двором, заставленным ржавеющей техникой, с аскетичным домиком (ставшим холодным и безрадостным после смерти жены фермера) и рядом полуразвалившихся сараев и пристроек, где водились крысы. Если их поселят там, им не позавидуешь, а скорее всего, так и будет, поскольку фермер Робертс известен злобным нравом. Наверняка им, ко всему прочему, поручат охотиться на крыс и истреблять их. Оливия вспомнила, как Лео, Ниппер и другие начиняли отравленным мясом обрезки водосточной трубы, а потом забивали до смерти пойманных грызунов, и содрогнулась.

Последний пленный выбрался из кузова грузовика и остановился, чтобы поглядеть вокруг, на раскинувшиеся фермерские угодья, море вдали и толпу зевак. Кожа у него была темно-каштанового цвета, а в глазах светилось любопытство. У Оливии перехватило дыхание, когда он окинул ее взглядом.

– А ну, Смуглый, пошел! – Один из охранников ударил его прикладом и толкнул в сторону других военнопленных. – Не на курорт приехал!

Через минуту их всех завели в ворота, и они скрылись из виду, а вскоре солдаты вернулись к своим машинам и двинулись в сторону Порт-Эниса. Оливия вернулась в автомобиль.

– Не убегай так! – гневно упрекнула Эстель. – Ты уже не маленькая. Я не хочу, чтобы ты бывала на ферме теперь, когда там разместили этих людей. Ты должна быть осторожной, слышишь?

Оливия кивнула, но знала, что не послушается.

Дома они ужинали холодными ломтиками роскошного жареного мяса, приготовленного накануне на обед, – «покутим напоследок!», как триумфально заявил Тони Китто, бросив заветный кусок говядины на мраморную столешницу в буфетной, – когда в прихожей зазвонил телефон. Эстель с преувеличенной аккуратностью отложила нож и вилку и сказала Оливии:

– Поди спроси, кто это, будь добра. Если твой отец, то позови меня, а если нет, скажи, что меня нет дома.

Оливия бегом пронеслась по коридору и схватила трубку.

– Добрый вечер, – проговорила телефонистка на другом конце линии. – Это Пензанс, двести семьдесят два?

Оливия подтвердила номер и приняла звонок.

– Алло? – произнесла она в шипящий вакуум. Через минуту отозвался женский голос:

– Алло, это Чайналс? Миссис Китто дома? Миссис Эстель Китто?

– Очень жаль, но ее нет, – соврала Оливия самым убедительным телефонным голосом. – Ей что-нибудь передать?

Опять потянулось долгое молчание.

– А когда она вернется?

– Думаю, не скоро.

– Понятно. – Вздох. – Мистер Китто сказал мне позвонить по этому номеру.

– Папа? – Оливию бросило в жар, а потом в холод. – То есть капитан Энтони Китто? Это точно? Он жив и здоров? С ним что-то случилось?

– Что-то случилось, но не с ним, – холодно ответил голос. – Послушайте, передайте миссис Китто, что завтра мы приедем в Пензанс на поезде.

– Что? – переспросила Оливия, от потрясения забыв о вежливости. – То есть… прошу прощения? Кто приедет на поезде?

– Меня зовут миссис Огден, Уинни Огден, и я привезу Мэри поездом в полдень. Все улажено. Я бы оставила номер для миссис Китто, чтобы она перезвонила, но, видите ли, от дома ничего не осталось, – добавила она с невеселым смешком.

Оливия нахмурилась.

– Простите? Какой дом? Где вы находитесь?

– В Эксетере, дорогая. Вы не слышали новости? Позавчера у нас была ужасная бомбежка. – В голосе на другом конце провода – голосе Уинни Огден (что за кошмарное имя) – зазвучало легкое раздражение: – В общем, просто скажите, пожалуйста, миссис Китто – поезд в полдень. Поняли?

– Да, – неуверенно ответила Оливия, и связь оборвалась. Она долго смотрела на черную бакелитовую трубку, а потом опустила ее обратно на рычаг, словно та ее ужалила.

По коже бегали мурашки. Какой-то глубинный инстинкт подсказывал Оливии, что она только что имела дело с причиной утренней размолвки между родителями и что мама не обрадуется известию, которое она, Оливия, собирается ей передать.

Чувствуя странную слабость в ногах, Оливия двинулась обратно на кухню, на ходу подбирая слова, охваченная страхом, что ее мир вот-вот изменится навсегда.

Вернувшись в Чайналс, я кладу список на стол под пристальным взглядом женщины с портрета – очевидно, как я теперь понимаю, молодой Оливии. Я смотрю на эту девушку с решительной нижней челюстью, выписанную жирными мазками масляной краски, с неожиданной симпатией. За то короткое время, что я провела с ней в больнице, она успела проникнуть в мое сердце.

– Обещаю, – говорю я ей вслух, – сделать для вас все, что в моих силах.

На обратном пути из Труро я приняла важное решение. Во что бы то ни стало я должна помочь Оливии вернуться домой! Я не могу допустить, чтобы она зачахла в больнице, как моя бедная мать. Интересно, как я объясню Эдди такую долгую отлучку? И тут я понимаю, что сама отлучка меня не беспокоит. Это одновременно любопытно и тревожно.

Я вновь смотрю на список. Выглядит пугающе.

Первый пункт кажется странным, но Оливия на нем настаивала. «И не позволяй никому совать туда нос!» Придется найти самого нелюбопытного строителя в мире.

Пункты пятый и шестой – явно самые важные задачи, которые необходимо решить, чтобы Оливия могла вернуться домой, однако, как ни странно, она озаботилась ими не в первую очередь. Пункт три – это даже весело… хотя нет. Что же касается медальона, то он всплывал в разговоре раз за разом. Оливия описала его в мельчайших подробностях: с гравировкой, с потайным замочком на обратной стороне, на который ни в коем случае не надо нажимать. Интересно, зачем же она упомянула об этом? Время от времени, когда разговор шел совсем о другом, она хлопала себя по голой шее и тихонько ахала: «Ой, где же мой медальон?» – как будто на несколько безмятежных минут совсем забывала о нем.

Кажется, это самое простое, с чего можно начать. Я начинаю бродить из комнаты в комнату в поисках медальона. На какое-то время отвлекаюсь – на стенах на удивление много недурных оригинальных картин. В комнате, которую Оливия использовала в качестве спальни, обнаруживается изумительный полуабстрактный морской пейзаж: полоса серебристого света, стиснутая между темным морем и темным небом, словно отмечающая то место, где ткань Вселенной распалась надвое. Я долго разглядываю картину, ощущая какую-то связь. Пейзаж выписан фактурно, бугристые волны очерчены точными штрихами мастихина, и эти фактурные волны бороздит маленькая лодчонка, едва заметная среди них, готовых ее поглотить. У меня сжимается сердце, и слезы застилают глаза.

На противоположной стене висит картина с изображением темного мыса на фоне кучевых облаков – угрюмый, настороженный предштормовой пейзаж. Не очень-то умиротворяюще. Не уверена, что я хотела бы видеть такую картину у себя в спальне.

В комнате Габриэля, где по какой-то загадочной причине совсем не видно следов его собственного абстрактного самовыражения, висит большая картина, изображающая бухту за домом, – безмятежная симметрия моря и неба, которую нарушает только траулер, идущий к рыболовным угодьям. В этом пейзаже есть что-то жутковатое, чего я не могу до конца уловить.

Два призрачных прямоугольника на противоположной стене выдают места, где тоже долгое время висели картины, а потом их сняли, причем совсем недавно: более яркие пятна выделяются на фоне выцветших обоев.

Я продолжаю поиски медальона наверху. В первой спальне, где я, собственно, и расположилась, открываю верхний ящик комода из темного дерева, стоящего у стены, и едва не падаю с ног от запаха камфары. Внутри – коллекция побитых молью свитеров, теплых жилеток и носков ручной вязки.

В шкафу я обнаруживаю твидовые пиджаки, рубашки и брюки, кучу практичной обуви на плоской подошве, одежду – совершенно бесполый унисекс. Сверху лежит коробка для шляп, но, откинув крышку, я обнаруживаю, что она пуста. В ящике прикроватной тумбочки сложены записные книжки, шариковые ручки, очки для чтения в тисненом кожаном футляре, батарейки, лампочка, клубок резинок и нитка темно-красных бус. Бусы я вытаскиваю, чтобы рассмотреть поближе. Как ни озабочена была Оливия Китто поисками медальона, она все же не производит впечатление женщины, которую занимают всякие женские безделушки. Да ожерелье ли это? Оно слишком короткое, чтобы надеть его через голову, даже самую маленькую. Браслет?

Он скользит по моей руке и изящно, хотя и слишком свободно, укладывается на запястье, а шелковая кисточка, соединяющая концы, свисает вниз – красиво, но не очень-то удобно. Я кручу рукой, любуясь теплым цветом бусин на фоне бледной кожи, и гадаю, что бы это могло быть. Подняв руку, ощущаю слабый запах: пряный, немного смолистый. Закрываю глаза и вдыхаю. Сандаловое дерево? Может, это сувенир из заграничной поездки? А может, розарий? Это слово вдруг всплывает в голове. Розарий – это же католические четки для молитвы? Кузина Оливия – католичка? В доме я нигде не встретила ни Библии, ни молитвенника, хотя довольно внимательно осмотрела книжные шкафы, зачарованная эклектичной библиотекой. Корнуолл всегда ассоциировался у меня с нонконформизмом – с методистами и их прихожанами, сурово выступавшими против разврата, украшательства и всего иностранного. Но Оливия, помимо всего прочего, вовсю сыплет нецензурными выражениями, так что едва ли. Но что бы это ни было, мне нравится ощущать шелковистость бусин на коже. Это успокаивает, как человеческое прикосновение.

В дальней спальне царят холод и меланхолия, как будто тут никто не жил десятилетиями, после какой-то давней трагедии, все сундуки и шкафы пусты. У двери я чувствую запах духов. «Je Reviens», как у мамы. Я чувствую внезапный трепет узнавания, а за ним – что-то похожее на ужас. По спине пробегают мурашки. Я оборачиваюсь, внезапно почувствовав, что за мной кто-то наблюдает, но никого нет. Запах исчез, хоть я и нюхаю воздух, как собака. Наверное, мне почудилось: просто я бессознательно думала о маме. Но мама бывала здесь, и не раз: в письмах Оливия называла это место «твой второй дом» и напоминала, что ей тут всегда рады – «если тебе станет тяжело одной».

На том письме не было даты. Теперь я думаю, говорилось ли в нем о разводе, или оно написано позже – и тогда, возможно, мама призналась Оливии в своей болезни. Как странно и обидно, что она обсуждала это с дальней родственницей, а со мной нет.

Кладовые заставлены старой мебелью и коробками, набитыми старой одеждой, старыми шторами, журналами «National Geographic». Медальона нет.

Я вновь спускаюсь на первый этаж. Бюро в библиотеке завалено бумагами. Я перебираю их и откладываю в сторону явно официальные письма и запросы, которых набралось просто угрожающее количество. У меня холодеет в животе, хотя эти долги и не мои. Когда ты бедна, ощущение надвигающейся финансовой катастрофы тебя не покидает.

В маленьких ящичках бюро я нахожу две красивые перьевые ручки, пузырьки с чернилами, пачку рисовального угля, твердый воск и маленькое тяжеленькое пресс-папье. Лист бумаги, на котором Оливия снова и снова писала свое имя с небольшими изменениями. У нее что, случился какой-то кризис идентичности? Скрепки, старые марки… Медальона нет.

Габриэль настороженно поглядывает на меня из своей клетки, пока я обхожу гостиную, ищу на книжном шкафу, на столике для телевизора, на журнальном столике, за телевизором… Он покачивается на жердочке и свистит.

– Меси мешки!

– Самого бы тебя в мешок.

Я возвращаюсь в комнату, временно превращенную в старушкину спальню, роюсь под кроватью, в куче одеял и одежды, мысленно отмечая, что все это следует отвезти в чистку, как только в моем распоряжении появится какой-то транспорт. Приподнимаю фонарь «летучая мышь». Пусто. Столик, на котором стоит фонарь, представляет собой металлический поддон на деревянной тумбе. Отставив фонарь в сторону, я снимаю поддон и обнаруживаю, что на тумбе с одной стороны грубо вырезано лицо, которое смотрит на меня невидящими глазами. В безыскусной простоте резьбы чувствуется какая-то первобытная сила. Повернув тумбу, я обнаруживаю второе лицо с обратной стороны: скуластое, с длинным прямым носом и суровыми глазами под тяжелыми веками. Выражение у него насмешливое, губы изгибаются в легкой улыбке. То, первое лицо – более мрачное: брови сведены вместе, уголки губ опущены. Может, одно из этих лиц мужское, а второе – женское? Или это два выражения одного и того же человека? Перевернув тумбу вверх ногами, я обнаруживаю, что основание у нее полое и набито бумагой, а в глубине что-то дребезжит. Уж не здесь ли кузина Оливия спрятала свой драгоценный медальон, а потом забыла, куда его засунула? Я вытаскиваю скомканную газету, и что-то с грохотом падает на пол.

Но это не медальон Оливии. Это большой железный ключ.

Я задумчиво взвешиваю его в руке, размышляя, сколько же он пролежал в подставке, и не впервые ли за последние десятилетия я его потревожила. Мысль фантастическая, но ключ выглядит именно так. Что-то в нем – то, какой он старый, то, как тщательно его прятали, – снова вызывает легкий холодок на шее, как будто за мной кто-то подглядывает. Я чувствую, что лучше положить ключ на место, и заталкиваю его обратно, а следом – куски газеты.

Кисточка браслета ласкает мою руку, словно одобряет.

Я как раз ставлю «летучую мышь» на стол, когда слышу голоса, и от неожиданности у меня все обрывается внутри. Выбежав в коридор, я вижу двух крупных мужчин средних лет в засаленных куртках и мешковатых джинсах. Они занимают большую часть прихожей.

– Мама послала нас узнать, что тут надо делать.

Сыновья Рози.

Я смотрю мимо них в сад, подыскивая слова, чтобы их спровадить. Сол – он худее брата, самую чуточку, – оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом, а потом ухмыляется. Зубы у него желтые и кривые, пальцы в пятнах никотина. Я за несколько шагов чувствую запах застоявшегося дыма.

– Может, крыльцо заново отстроить, а? – с надеждой спрашивает он.

– Думаю, лучше просто убрать.

Братья выглядят разочарованными.

Эзра оглядывает прихожую с таким лицом, какое бывает у механиков в автосервисе, когда они собираются сообщить, что у вас вышла из строя нижняя головка шатуна.

– Чтобы выставить этот дом на продажу, кучу работы надо провернуть.

– Он не продается, – коротко отвечаю я. – Нужно только сделать ванную внизу к возвращению Оливии.

Эзра цыкает слюной сквозь зубы.

– Ванная недешево обойдется. Сантехники нужны, квалифицированные электрики и всякое такое.

– Да, – соглашаюсь я. – Это большая работа.

Мужчины обмениваются непонятными взглядами, и Сол говорит:

– Я уверен, мы найдем и сантехников, и электриков, и всякое такое. – Он ухмыляется. – Мама нам жизни не даст, если мы вас без помощи оставим. Велела обязательно выяснить, что тут нужно сделать. Оливия нам как родная.

– Мне хотелось бы узнать расценки. Деньги не мои, придется подписывать разрешения. По всем деталям.

Эта парочка производит впечатление порядочных разгильдяев, пусть даже намерения у них самые благие.

Эзра пожимает плечами.

– Тогда надо бы осмотреть тут все хорошенько.

Распоряжение Оливии не дает мне покоя, но выгонять братьев было бы невежливо: они ведь пытаются помочь.

– Ладно, – говорю я, и они проходят мимо меня, оставляя за собой дымный след, и не только от сигарет: к ним примешивается сладкий запах чего-то больше похожего на травку.

Полчаса парни бесцельно бродят по дому и заглядывают туда-сюда, без всяких записей и замеров. Эзра открывает дверь в гостиную и отшатывается.

– Япона мать!

Он быстро закрывает дверь снова.

– Да, я знаю, – вздыхаю я.

На кухне я предлагаю поставить современную плиту. Сол поднимает бровь.

– Мама готовит для мисс Оливии. Ей нравится старая плита. Это настоящая корнуолльская кухня.

– Так было бы проще – для сиделок, да и для меня тоже.

– То есть вы собираетесь здесь жить?

Объяснять, что я останусь здесь, пока идет ремонт и когда Оливия вернется домой, кажется слишком сложным: все это так туманно. Я отвечаю неопределенно:

– Не исключено.

– Как-то диковато здесь, нет? – говорит Эзра. – Как-то неуютно женщине без семьи.

На его лице с отвисшим двойным подбородком бесстрастное выражение, тон ровный. Его слова перекликаются с тем, что сказал вчера его отец: они наверняка говорили обо мне.

– Оливия, кажется, счастлива здесь.

– Ну, она-то ведь не совсем одна? – хмыкает Эзра.

– В каком смысле?

Из гостиной доносится внезапный вопль, затем длинный свист, а следом крик:

– Меси мешки! Блээк!

Мужчины не обращают на это никакого внимания.

– К тому же, – продолжаю я, – здесь так красиво, в этой части побережья. Я люблю плавать и гулять. Мне уже не терпится изучить тут все как следует.

Сол качает головой.

– Вы поосторожней. Скалы у нас опасные. Половина земли, половина камня. Вода подмывает грунт, и они ползут. А тропа к берегу – сущий кошмар. Какая-то женщина сорвалась в прошлом году, прямо у Кемьела.

Эзра кивает.

– Сломала обе ноги. Скорую пришлось вызывать.

Наконец парням, кажется, становится скучно. Мы договариваемся, что они разберут завалы рухнувшего крыльца за наличную плату. Я помогаю им грузить обломки в кузов их грузовика: набираю полную охапку и таскаю по крутым ступенькам. Под конец работы мы все грязные, в пыли и чешуйках дерева, а моя сумочка полегчала на сорок фунтов. Я смотрю вслед отъезжающему грузовику с таким же облегчением, как на расчищенное крыльцо: как будто сыновья Рози увозят с собой мой грех. У меня совсем вылетело из головы, что надо бы рассказать кузине Оливии о происшествии с ее крыльцом, а теперь крыльца нет. Расскажу, когда увижу ее в следующий раз. Я уже решила взять машину напрокат вместо того, чтобы мучиться с Рози и ее манерой вождения. Осталось только разыскать медальон, чтобы отнести Оливии.

Смеркается. Я машинально бросаю взгляд на левое запястье, на котором всегда носила часы, пока недавно купленный смартфон не отменил в них необходимость… и с ужасом вижу, что маленького браслета с бусинами на руке больше нет. У меня екает в животе. Я осматриваю расчищенное пространство вокруг. Если я обронила браслет здесь, когда помогала Эзре и Солу разбирать завалы, то мне его точно больше не видать. Сбегаю по ступенькам на дорожку, но и там нет никаких следов. Я должна найти браслет: он ведь лежал спрятанным в ящике стола Оливии, как что-то ценное! Я роняю голову на руки и издаю вопль тоски и ярости. Я – ходячая катастрофа. Ничего мне доверить нельзя – ни маму, ни крыльцо, ни драгоценности.

«Выше нос, Бекки! – успокаивает мамин голос в голове. – Пройди еще раз там, где шла».

Я возвращаюсь в дом. Осматриваю в комнате, где нашла браслет, той, которую теперь мысленно называю своей спальней, деревянный пол, ветхий турецкий ковер, коридор снаружи, каждую ступеньку на обратном пути вниз… Проверяю комнаты внизу, раскладушку, одеяла, груду одежды, столик с лампой… никаких следов. Иду обратно по коридору, смотрю, нет ли там дыр, в которые браслет мог бы провалиться. Останавливаюсь у двойной двери в коридоре напротив высоких напольных часов. Здесь ощущается сильный запах дыма, оставшийся от парней, и, помимо табака и марихуаны, в нем чувствуется что-то еще… что-то необычное, манящее. Я снова нажимаю ручку двери, но безрезультатно. Тогда я провожу рукой по перемычке, и пальцы натыкаются на что-то холодное и металлическое: ключ. Что ж, вполне подходящее для него место. И, хотя там, внизу, браслета быть никак не может, я отпираю дверь, щелкаю выключателем и спускаюсь по лестнице.

Подвал площадью футов в двенадцать завален коробками, жестянками, инструментами, заставлен полками с банками краски – все, как обычно бывает в таких помещениях. Ума не приложу, зачем бы его закладывать кирпичом: трещин нигде нет, ни в полу, ни в стенах, ни в потолке. Здесь холодно, очень холодно, пахнет сыростью, застоявшимся дымом, морем и еще чем-то ароматным, не могу определить чем.

За стеллажом дверь. Я просовываю руку в узкую щель и дергаю за ручку, но она не открывается. Толкаю от себя – она не поддается.

Однако под ручкой есть замочная скважина. Скважина для большого железного ключа.

Оливия сердито смотрела через стол на свою незваную опекуншу. Эта ужасная женщина вела себя как ее тетушка, хотя была всего лишь экономкой. Ее вместе с маленькой дочкой эвакуировали сюда после бомбежки в Эксетере. Вскоре после этого миссис Китто вызвали на работу в Лондон, и Оливия осталась одна в лапах Уинни Огден.

Уинни окинула свою непростую подопечную взглядом, полным, как ей казалось, материнской заботы, хотя сохранить такое выражение было нелегко.

– Ну правда, дорогая, может, этот кусочек уже лишний? Не забывай – во рту на мгновение, на бедрах на всю жизнь.

Оливия отнюдь не была толстушкой и всегда была голодна. Но не будь даже ни того, ни другого, она все равно поступила бы так, как сейчас, – взяла второй кусок тоста и обильно намазала его маслом. Чувствуя на себе неодобрительный взгляд Уинни, привстала и потянулась через весь стол к горшочку с клубничным джемом, который экономка поставила подальше, чтобы так просто не достать. Презрев специальную ложечку, Оливия невоспитанно сунула в джем ножик для масла, выковыряла ягодку и положила на тост. «Пусть не напрашивается, – подумала она. – Я в плену у вражеских захватчиков».

Пятилетняя Мэри на другом конце стола издала демонстративный стон отвращения и закатила светло-голубые глаза.

– Маленькая дикарка! – упрекнула мисс Огден. – Неужели твоя мать никогда не учила тебя хорошим манерам? – Она фыркнула. – Должно быть, у французов другие стандарты.

Глотая последний кусок тоста, Оливия смерила Уинни убийственным взглядом и, как всегда, не удержавшись от искушения подразнить ее, ответила:

– Я еще расту. Если закрыть глаза и сосредоточиться, слышно, как скрипят мои кости. Тянутся в темноте, как ревень на выгонке.

Мэри уставилась на Оливию в ужасе.

Уинни поджала губы.

– Не выдумывай чепуху, Оливия. В наши дни всем приходится затягивать пояса.

Она самодовольно похлопала себя по плоскому животу.

«Еще бы, – подумала Оливия, – в тебе же ничего нет. Ни капли жира, ни капли любви или радости. И дай тебе волю, ты бы весь мир сделала таким же». Невозможно было представить, что миссис Огден когда-то была замужем, занималась любовью с мужчиной, рожала ребенка. Невозможно! Оливии до сих пор не верилось, что мистер Огден когда-то существовал. А если и существовал, то, судя по оставленному им потомству, был, скорее всего, какой-то мелкой домашней нечистью.

– Когда они приедут? – спросила Оливия.

– Дневным поездом, – вздохнула Уинни. – Вот бедолаги. И зачем только фермеру Робертсу понадобились лондонские девушки? Они не знают, с какого конца к корове подойти. – Она стала собирать со стола тарелки и столовые приборы. – В деревне говорят, одна девица с фермы в Перранутно уже в интересном положении. Этим городским только бы ноги раздвигать. Такие у них гадючьи нравы. Я знаю, что в тебе течет французская кровь, а на что способны француженки, одному Богу известно, но смотри, не вздумай с ними побрататься!

Оливия уставилась в тощую спину Уинни убийственным взглядом.

– Брататься с ними будет очень трудно, учитывая, что они женского пола. А у гадюк нет ног.

Уинни обернулась. Ее губы были сжаты в жесткую прямую линию.

– Мэри, ты можешь выйти из-за стола. Иди наверх и убери свою постель. – Она дождалась, пока девочка слезет со стула и неохотно выйдет из комнаты. Как только та оказалась за пределами слышимости, Уинни уперлась ладонями в стол и наклонилась к Оливии. – Ты ставишь себя выше нас, – это твоя беда, девочка моя, но я считаю своим долгом отучить тебя от этого, – проговорила она с тихой угрозой.

Оливия резко отодвинула стул. Скрежет ножек по полу доставил ей какое-то извращенное удовольствие.

– Вы совершенно правы, – пробормотала она вполголоса и добавила громче: – Я прокачусь на станцию с Джаго, когда он поедет на машине их встречать.

– На телеге довезет. Не королевских кровей особы.

Оливия скорчила гримасу.

– Они нас за крестьян примут.

– Им придется принимать нас такими, какие мы есть. – Уинни убрала со стола все оставшееся, лишив Оливию возможности схватить третий кусок хлеба. – А у тебя к тому же и дома работа есть.

– Если с ними будет говорить Джаго, они не поймут ни слова. А я могу переводить.

– Им не приходится рассчитывать, что с ними здесь станут говорить как на радио. А теперь иди и приготовь для них постели. Выбей половики и в кувшин воды набери. Я разрезала пополам старое полотенце – дашь им по половинке. Мыла нет: придется им привыкать к нашим отсталым деревенским обычаям.

Она резко вышла из комнаты со стопкой посуды в руках. Оливия проводила ее сердитым взглядом.

– Сущее рабство, – пробормотала она.

За дверью, в саду, Оливия выместила свое раздражение на коврике, задав ему изрядную трепку и подняв тучи пыли, клубившейся в солнечном свете так, что она расчихалась. Пара кошек, удравших с соседней фермы, наблюдала за происходящим с безопасного расстояния, сузив глаза в золотистые щелочки. Им было и любопытно, чем там занята их любимая двуногая, и хотелось дождаться, когда она прекратит это занятие и угостит их шкурками от бекона. После особенно крепкого удара выбивалка сделала то, что грозилась сделать с самого начала: ее головка откололась от ручки и повисла, как мертвая. Оливия с отвращением посмотрела на выбивалку, отбросила в сторону и побежала к задней части дома, мимо поникших настурций с их оранжево-желтыми граммофонными трубами, усыпанных полосатыми, как тигры, гусеницами, мимо флигеля, туда, где хранились садовые грабли, тяпки и плодосъемники для сбора яблок. Выбрала самые крепкие грабли и вновь с азартом принялась за дело, представляя себе Уинни Огден, умоляющую о пощаде при каждом ударе – по плечам, по заднице, по бедрам!

Оглянувшись на дом, она увидела в одном из верхних окон лицо: кто-то наблюдает за ней. Мэри, шпионка засланная! Наверняка история о сломанной выбивалке уже дошла до ее мамаши. Такой способ выживания бедная Мэри усвоила, чтобы заслужить расположение матери, которой, кажется, не было до нее никакого дела, но это не прибавляло Оливии симпатии к девочке.

В жизни должно быть что-то большее, чем работа по дому и мелкие поручения, что-то потруднее, поинтереснее! Оливия с каким-то жутким замиранием в душе представляла себе маму в Лондоне, рушащиеся здания, бегущих людей, пожарные сирены и носилки, прожекторы, грохот падающих бомб. Хотелось приключений, ощущения, что живешь на сверкающей грани, в просвете между повседневной рутиной и мрачным угасанием. А здесь такая скука! Ничего не происходит. Возможно, подумала Оливия с проблеском надежды, ей разрешат уехать к маме. Она устроилась бы на работу в банк, стала ходить в костюме, туфлях на каблуках и в маленькой шляпке с пером, как у мамы, вместо шотландского берета ручной вязки, который Уинни заставляла ее носить всюду, чтобы прятать под ним непокорную шевелюру.

Окрыленная этой приятной фантазией, Оливия управилась с остальными делами по дому, дождалась, пока миссис Огден отвлечется на какой-то деловой разговор с управляющим, выскользнула из дома и зашагала по дорожке к перекрестку, где дождалась Джаго с повозкой.

– Хозяйка не говорила, что ты со мной поедешь.

Джаго подозрительно прищурился на Оливию. Она терпеть не могла, когда он так смотрел и называл ее Уинни. Однако она улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой и достала маленькую плиточку шоколада «Борнвиль», которую хранила как раз для такого случая. Лошадь с любопытством фыркнула, наклонив голову к ней. Оливия потрепала ее по носу свободной рукой.

– Прости, старушка. В другой раз, ладно?

Глаза у Джаго заблестели, и он взял шоколад, а затем хлопнул себя пальцем по носу.

– Никому ни слова, а, пташка?

– Болтун – находка для шпиона.

Оба рассмеялись. Это была одна из любимых фразочек Уинни.

Оливия запрыгнула в повозку рядом с Джаго.

– Заречные?

Большинство жителей Корнуолла предпочитали использовать этот термин для людей из-за природной границы – реки Тамар. Джаго же применял его ко всем, кто приезжал откуда-нибудь восточнее Кемборна.

Оливия кивнула.

– Да. Имен я не знаю. Грош и Полупенни?

Джаго усмехнулся, показав потемневшие от шоколада зубы.

– Толстуха и Нора?

Всю дорогу до вокзала они придумывали имена для приезжих работниц. Оливии больше всего понравились «Одуванчик» и «Лопух», которые Джаго грубо перевел как «Мокрохвост» и «Липучка-вонючка» – местные названия этих растений. Лошадь уже рысила по набережной в Пензансе, а Оливия все еще хихикала, хоть ее и пробирала легкая дрожь при мысли о том, что эти люди вокруг приехали оттуда, где работает мама, – а вдруг они даже встречали ее, она, например, обслуживала их в банке! Оливии не составляло труда опознать двух девушек из Земледельческой армии среди местных жителей и мужчин в форме, которые разглядывали ее саму с любопытством, несколько преувеличенным, если учесть, что надела она футболку и мешковатые шорты. Девушки стояли возле станции, неуверенно оглядываясь по сторонам: одна – высокая, тонкая и гибкая, с тщательно уложенными светлыми волосами, с алой помадой на губах, в туфлях на шпильке; другая – маленького роста, с облаком каштановых кудрей.

– Надо было ставить на Толстушку и Нору, – недружелюбно буркнул Джаго.

Оливия фыркнула и подбежала к ним.

– Вы приехали на ферму Трехарроу?

Невысокая ухмыльнулась, показав широкую щель между зубами.

– Привет, душечка. Я – Берил Хопкинс, а это Марджори Эллисон.

Блондинка чуть заметно кивнула, но не проронила ни слова, словно привыкла говорить только со знатными особами.

Оливия прониклась к ней мгновенной неприязнью.

– Я Оливия Китто. Вы будете жить в моем доме – в Чайналсе, в Порт-Энисе. Это корнуолльское название, хотя на корнуолльском уже почти никто не говорит. «Чайналс» означает «дом на скале», а «Порт-Энис» – «островной порт»! Дом совсем рядом с фермой, так что на работу вам нетрудно будет добираться. Это вот Джаго Спэрроу, а лошадь зовут Нелл. Одна из вас может сесть с Джаго, а другая – со мной сзади. Там не очень грязно, честное слово.

Марджори в недоумении уставилась на Джаго и его повозку, явно чувствуя, что попала в Средневековье.

– Я сяду впереди, – заявила она Берил. – А ты можешь ехать сзади с… девушкой.

Пройдя мимо Оливии, Марджори передала свои сумки Джаго, как какому-нибудь портье в «Рице», и забралась в повозку, а Джаго, по мнению Оливии, задержался взглядом на ее аккуратных ягодицах дольше, чем надо бы.

– Ладно, – сказала Берил. Она закинула свои сумки в повозку и сама вскочила вслед за ними. – Мой папа угольщик. Я грязи не боюсь. – Она стала разглядывать открывшийся перед ними вид. Воздух был такой чистый, что не составляло труда разглядеть Лизард на востоке и Пенли-Хед на западе, а море все сверкало и искрилось. – Сроду не видела столько воды, – проговорила Берил с широко распахнутыми глазами, и Оливия усмехнулась. Она была горда тем, что ее дом предстал в самом выгодном свете, одетый в свои лучшие лазурно-голубые и золотые тона.

– Моя мама работает в Лондоне, на Нидл-стрит, ты ее не знаешь? – спросила она Берил, когда они двинулись вверх по холму в сторону Гваваса.

Берил усмехнулась.

– Это в городе. А я из Льюишема родом.

Оливия была разочарована.

– А как там с бомбежками? Мама мне почти ничего не рассказывает: наверное, не хочет, чтобы я волновалась.

– Сейчас не так уж плохо, душечка, – похоже, наши ребята их уже отбили. У меня парень в Королевских ВВС – не летчик, в наземной команде, ну, и рассказывает мне всякое.

– Берил! – Резкий окрик с переднего сиденья.

– Да ладно тебе, Мардж, она же не немецкая шпионка, правда?

– Болтун – находка… И не называй меня Мардж, это вульгарно.

Берил заговорщически закатила глаза, глядя на Оливию.

– Мисс Цаца, – пробормотала она.

Оливия ясно представила себе Мардж разгребающей коровье дерьмо на ферме и улыбнулась.

Они миновали карьер и домики рабочих в Роскилли, бодро прорысили по деревне, где на них оборачивались головы прохожих, отмечавших все подробности, чтобы передать родственникам и соседям, и стали подниматься на крутой холм, в сторону Чайналса. Когда подъезжали к перекрестку, что-то пронеслось перед ними по дорожке, так что Нелл шарахнулась назад и телега вильнула в сторону. Марджори испуганно вскрикнула, но Джаго натянул поводья и усмирил лошадь. Оливия перебралась через гору сумок, чтобы взглянуть, что вызвало переполох, и увидела Мейми, дочку фермера Робертса. Та сидела через дорогу у обочины и ревела. Колени у нее были исцарапаны, в волосах запутались травинки.

Оливия выскочила из повозки, подбежала к Мейми, вытерла ей слезы и вытянула из волос траву. Взяла за руки, но Мейми выдернула их и продолжала рыдать.

– Что случилось? Скажи мне! Тебя кто-то обидел? Ты упала? Кто-то толкнул тебя? Скажи мне, я им задам.

Мейми робко посмотрела на Оливию, а затем улыбнулась ей неуверенной улыбкой. Порылась в кармане и протянула что-то на ладони. Ириска «Каллард и Боузер».

– Кто тебе это дал, Мейми? Лео или Ниппер?

Маленькие черные глазки Мейми округлились. Она швырнула ириской в Оливию, вскочила на ноги и бросилась бежать.

Оливия оглянулась на повозку и увидела, что нарисованные брови Марджори презрительно изогнулись, Берил зажала рот руками, а Джаго хмурится.

– Я пригляжу, чтобы она добралась до дома без приключений, – сказала Оливия и пустилась вслед за Мейми. Лучше не возвращаться домой вместе с девушками после запрета миссис Огден.

На перекрестке она огляделась по сторонам: вверх по склону к ферме, вниз – к деревне, но Мейми нигде не было видно. Что-что, а исчезать та умела. Знала тут каждую изгородь и тропинку, каждое укромное местечко и звериный след, потому-то Оливия и обеспокоилась. Кто-то ее обидел! Оливия решила пройтись до фермы.

День клонился к вечеру, солнце уже село, но земля еще хранила его тепло, отчего воздух на узкой тропинке казался спертым и дышать было трудно, и это же тепло заряжало энергией придорожные кусты, птичьи песни и яркие наперстянки, выстроившиеся по обеим сторонам, словно почетный караул. Оливия и любила окрестности Порт-Эниса, и ненавидела их. Эти места были привычны, приметы каждого времени года хорошо известны и видны на каждом шагу. Оливия знала, когда распускаются и опадают цветы бузины, когда расцветает шиповник и вянет жимолость, когда прилетают и улетают ласточки и свиристели. Знала, где лучше всего притаиться, чтобы понаблюдать за играющими лисятами или за крольчатами, выскакивающими из норок, где роют себе жилье барсуки, где петляют на бегу ласки. Знала, в какой стороне заходящее солнце заливает море розовым светом, и – все наперечет – тайные тропинки, ведущие к укромным бухтам и местечкам, где можно позагорать. То, что знакомые пляжи теперь окружены колючей проволокой, в оконечности Крекерса стоит дот, а по всем ее любимым местам ходят маршем молодые мужчины – важные, с военной выправкой, с ружьями и биноклями, – вызывало у Оливии одновременно гнев и печаль. Считалось, что они защищают побережье от вторжения, но для нее само их присутствие было именно вторжением.

Остальные, конечно, смотрели на это иначе. Именно поэтому Оливии было невыносимо тяжело здесь. Многие соседи не желали видеть дальше своего носа, могли вспылить из-за пустяков, слишком интересовались чужими делами и были более склонны верить дурным слухам, чем хорошим вестям. Одни были теплыми, добрыми и отзывчивыми, другие – резкими на язык, косными, без конца ностальгически вспоминали «лучшие времена», когда люди были добрее, дни длиннее, хлеб дешевле, сливки жирнее, а страну еще не заполонили иностранцы.

После Дюнкерка Робби Борлаз и Джетро Спэрроу, племянник Джаго, вместе с его сыном Джеремией, отправились в Фалмут – посмотреть, как высаживаются в гавани французские беженцы. Они с радостью прихватили с собой испорченную еду, предназначавшуюся на корм свиньям, и по возвращении хвастались всем, кто готов был слушать: «Мы им хорошую трепку задали!» Робби перед отъездом разыскал Оливию: хотел подучиться у нее немного «лягушачьему языку», зная о происхождении ее матери.

– А мы им кричим: «Lâche, lâche!»[9] – рассказывали они на следующий день, гордясь собой. – Трусы чертовы, бросили наших храбрых ребят умирать за свою поганую землю, а сами разбежались, как кролики!

– Валили бы они отсюда к себе домой, – добавил Джетро. – Нам они тут не нужны. Им полагалось остаться и сражаться, а не ехать сюда побирушками. Союзнички! Боролись бы с Гитлером и все такое. А они понаехали жить в домах, которые должны принадлежать настоящим корнуолльцам, и жрать нашу еду, когда нам самим не хватает. Чужеземцы, мать их.

– Мать их, ублюдков! – радостно подхватил шестилетний Джем.

Оливия была потрясена.

– Но они же ищут спасения от нацистов. Мы предоставляем им убежище… они беженцы!

– У нас их и так уже тут до хрена, мурашей этих.

Их деревня приняла целую еврейскую школу из лондонского Ист-Энда.

Но Оливия была всего лишь девочкой – кто стал бы интересоваться ее мнением? Над ней просто смеялись, говорили, что она не патриотка, и это приводило ее в ярость.

– Ну вы и придурки! – крикнула тогда Оливия им вслед, не в силах произнести запретное слово и понимая, что обзывательство ее звучит слишком слабо. Вскоре после этого, едва старшим парням исполнилось по восемнадцать, они поступили на флот, и Джетро почти сразу погиб: его крейсер подбила торпеда в Средиземном море. Видя горе его родных на поминальной службе, Оливия пожалела о своей вспышке. Восемнадцать лет – слишком юный возраст, чтобы умирать за свою страну, да и за что бы то ни было. Но какой-то внутренний голос нашептывал ей, что Джетро все-таки хоть одним глазком посмотрел на тот большой мир, который она так хотела увидеть сама.

Когда Оливия добралась до Трехарроу, Мейми и там не обнаружилось. Коровы паслись на большом поле: черно-белые пятна безмятежно двигались на фоне зеленого ковра. За ними, вдали, шел по картофельному полю трактор, волоча следом обрезчик ботвы. Скоро начнется уборка урожая – это одна из причин, почему сюда прислали девушек из Земледельческой армии. Выдадут им резиновые сапоги и мешки для картошки – и за работу. Оливия изо всех сил надеялась, что ее саму сюда не отправят. Именно эта мысль удержала ее от того, чтобы постучать в дверь фермерского дома и спросить, не вернулась ли Мейми. Кроме того, она догадывалась, где бедняжка может прятаться. Обогнув фермерские постройки, Оливия забежала за коровник и двинулась к заросшей тропинке, ведущей вниз по крутому склону холма к прибрежной тропе. В живой изгороди возле самого луга с полевыми цветами было дупло в корнях орешника – любимое убежище Мейми.

Оливия прокралась вдоль изгороди, проскользнула через дыру на луг и торопливо подошла к этому логову, но когда опустилась на колени и заглянула внутрь, то сразу поняла, что Мейми там нет. Зато обнаружилась странная коллекция разных вещей. Огрызок свечи в расписной жестянке, коробок спичек, кулечек конфет, мешок из-под картошки, приспособленный вместо ковра, и маленькая деревянная куколка. Оливия взяла ее и вытащила на солнечный свет, чтобы получше рассмотреть.

Вырезанное лицо куклы, одетой в аккуратно сшитое платье из выцветшего батиста, почти до жути напоминавшее лицо самой Мейми, было широким и плоским, рот изогнут в приветливой улыбке. Вокруг шеи и тела куклы вилась, как патронташ, нитка темно-красных бус, соединенных шелковой кисточкой.

С другого конца поля мужчина, стоявший в тени вяза, наблюдал, как Оливия выбирается из дупла с куклой в руках. Его поразила напряженная сосредоточенность взгляда девушки, когда она вертела куклу в руках, проводила пальцами по резному лицу и бусинам. Он затаил дыхание. Не заберет ли она куклу? Не придется ли догонять ее, чтобы вернуть игрушку? Неожиданно для себя он понял, что ему этого совсем не хочется, но, может быть, придется. Так он стоял, невидимый, приподнявшись на носки и весь дрожа от решимости.

Затем Оливия наклонилась и положила куклу в дупло. Мужчина наблюдал, как она долго стояла там, разглядывая маленькую сокровищницу, а потом развернулась и пошла обратно тем же путем, каким пришла, и лицо у нее было задумчивое.

Железный ключ, найденный в резной тумбе-тотеме, подходит к замку на двери, ведущей из подвала в туннель, со сказочной легкостью. С нарастающим волнением я включаю фонарик в телефоне, открываю дверь и направляю луч холодного света в пустоту. Он освещает ровный участок в несколько футов, а дальше – непроглядная тьма. Я подпираю тяжелой банкой, вероятно с краской, хотя этикетки на ней уже нет, дверь, иррационально побаиваясь, как бы она не захлопнулась за мной, а затем шагаю вперед по ровному полу – медленно волоча ноги, бегая лучом фонарика во всех направлениях, чтобы не свалиться в какую-нибудь невидимую дыру или не удариться о выступ скалы.

Я вижу, что туннель не природный: на нем видны следы инструментов. Наверное, его пробили, чтобы ускользать из дома или тайно пробираться из бухты наверх. Когда я начинаю спуск, что-то больно чиркает меня по плечу, и я вскрикиваю. Похлопываю рукой по камню и утрамбованной земле и нащупываю выступ: тонкий, холодный, твердый. Маленький колючий камешек остается у меня в руке. Не задумываясь, я кладу его в карман джинсов – на память об этом приключении.

Я спускаюсь дальше, чувствуя, как темнота наваливается на спину, словно холодный груз. И, о боже, тут и правда холодно – до костей пробирает. Скорее всего, это просто оттого, что свет сюда не попадает, зато проникают морские эфиры и просачивается вода, но ощущение какое-то странное: волоски у меня на затылке встают дыбом.

Я думаю о камнепаде, о том, что меня может засыпать землей, что ничего не стоит споткнуться и упасть на этой лестнице, что кто-то может зайти в дом, убрать банку с краской, и подвальная дверь за мной захлопнется.

В последние годы я так часто выбирала ничего не делать. Не отваживалась вступить в схватку с миром. Пряталась ото всех, избегала секса при свете, отворачивала голову от зеркал. Даже от собственной творческой натуры пряталась: годами не бралась за кисть. Появлялась в студии только для того, чтобы посмотреть, как Эдди, сидя за гончарным кругом, подчиняет глину своей воле, и даже это спокойное мастерство казалось мне чем-то угнетающим. Но я все же села на поезд и отправилась сюда, и это стало поворотным моментом: возвращением контроля над своей жизнью. Я пробираюсь по узкой пещере, протискиваюсь сквозь самое узкое место и наконец выхожу на белый свет, в маленькую бухту.

Чувствуя, как от облегчения слегка кружится голова, я исполняю своеобразный победный танец, притопывая ногами по гальке, распинывая в разные стороны ошметки водорослей, кружась вокруг своей оси с телефоном в руке, вскинутой вверх в знак триумфа. Теперь этот пляж действительно мой и только мой! У меня есть личный, тайный доступ к нему, хотя довольно темный и жутковатый.

И вот оно море – сверкающее, бирюзовое. Волны плещут, ласково маня к себе, и я, внезапно осмелев, раздеваюсь до белья и бегу через пляж, по гальке, на которую больно ступать, туда, где мокрый песок чавкает между пальцами ног, потом на мелководье, где у меня сразу перехватывает дыхание от перепада температур, но я бегу, высоко вскидывая колени, и наконец подаюсь вперед, неуклюже погружаясь в воду наполовину. Я смеюсь от неожиданности: вода просто леденяще холодная. Дыхание у меня сбивается, все тело словно сжимается, и вот я уже плыву – руки и ноги двигаются рывками, корнуолльское море подкидывает их кверху, как поплавки.

Какое чувство свободы! Я разгребаю руками воду, громко смеюсь и сама себе удивляюсь. Я способна на большее, чем думала, я сильнее и своенравнее, чем мне казалось! Плаваю кругами, заставляя мышцы работать, а руки и ноги двигаться скоординированно. Переворачиваюсь на спину и лежу, подставив солнцу лицо и грудь, доверяясь морю, которое держит меня на плаву. Что бы там ни было, в этот миг я все еще жива, все еще остаюсь собой. Ребеккой Янг. Дочерью, потерявшей родителей, отчасти художницей, отчасти возлюбленной… Я решаю: сегодня же днем схожу в деревню и позвоню Эдди. Может, даже позову его сюда…

Нет, не позову. Едва эта мысль приходит в голову, я тут же гоню ее. До тех пор, пока Оливия не вернется, Чайналс – только мой. Не хочу я, чтобы Эдди приехал сюда и все испортил. К тому же у него скоро выставка. Если я предложу ему приехать, он сочтет меня сумасшедшей.

Я переворачиваюсь на живот… и замечаю темную голову в нескольких футах от себя. Еще один пловец в моей бухте? Но нет – это собака, черная собака. Я гребу ногами, оборачиваюсь, ища глазами ее хозяина, но на берегу никого нет, а когда я поворачиваюсь снова, собака исчезает. Должно быть, мне мерещится! Но тут голова появляется опять, уже ближе, и я вижу, что это тюлень. Солнце сверкает на пестрой блестящей голове, в больших черных глазах. Тюлений взгляд излучает веселое любопытство. Затем зверь уходит под воду, и через мгновение я чувствую, как он касается моего живота – прохладное, скользкое прикосновение, кажется, выражает дружелюбие и желание поиграть, но не нарушает моего равновесия.

Я улыбаюсь всем своим существом. Набираю в грудь воздуха, опускаю голову под воду, открываю глаза в странном зеленом свете – и вот она, моя тюлешка, тут как тут, ждет меня! Мы плаваем маленькими кругами друг вокруг друга. Тюлешка грациозная и сильная, и я тоже чувствую себя грациозной и сильной, когда подплываю к ней, пока она вдруг не вытягивается и не уносится прочь со скоростью торпеды, и на этом наша игра заканчивается. Мне грустно, и в то же время меня переполняет восторг. Я выныриваю и уже собираюсь плыть обратно к берегу, когда слышу крик и, оглянувшись, вижу лодку, в которой тарахтит, замедляя ход, подвесной мотор. В лодке двое мужчин. Они кричат на тюленя, ругаются, пытаются его отогнать. А потом видят меня и останавливаются. Я узнаю Сола и Эзру, сыновей Рози и Джема, и чувствую, что силы покидают меня. Внезапно ощущается усталость в мышцах. От паники я тяжелею, становлюсь неловкой, теряю плавучесть. Я колочу руками, глотаю огромную порцию жгуче-соленой морской воды, фыркаю, захлебываюсь и начинаю тонуть. Заставляю руки грести неуклюжим кролем и медленно, чертовски медленно плыву назад к берегу. Гордость подталкивает меня вперед, гордость и чувство беззащитности.

Наконец мои пальцы касаются морского дна. Еще один гребок, и я уже могу стоять. Мелкие волны бьются о мой подбородок. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лодку. Она не сдвинулась с места. Эзра и Сол все так же смотрят на меня. Что они тут делают? Я не вижу удочек. Может, тянут сети для ловли макрели? Проверяют крабовые или омаровые ловушки? Вероятно, это как-то связано с рыбой, если уж они пытаются прогнать тюленя, соображаю я.

Лодка покачивается на волнах. Они выключили подвесной мотор, как будто ждут чего-то. Например, моего появления на берегу. Я представляю свое бледное тело в облепившем его нижнем белье, и зубы у меня начинают стучать, а по телу пробегает холодная дрожь. Что важнее – спастись от переохлаждения или блюсти целомудрие? «Держи себя в руках, Бекки, – говорю я себе маминым голосом. – Выйди из воды и надень рубашку. Не все ли тебе равно, что они подумают?»

Я поворачиваюсь спиной к лодке и иду к берегу. Волны тянут меня назад, не желая отпускать. Я бреду дальше, пока море не становится мне по пояс и бриз не начинает холодить плечи, борюсь с волнами, пока не оказываюсь на свободе, и тогда уже прибавляю шагу, насколько могу, не переходя на бег. Подбираю с песка одежду, натягиваю через голову рубашку, проклиная себя за то, что не расстегнула пуговицы, когда снимала ее. Она липнет к мокрой коже, облепляет грудь, и я с силой тяну ее вниз, радуясь, что она достаточно длинная, чтобы прикрыть трусы и бедра, обсыхающие на ветерке, шершавые от соли. Поворачиваюсь лицом к морю – лодка все еще там, за ожерельем скал, ограждающих бухту. Я натягиваю джинсы, застегиваю молнию и снова чувствую себя во всеоружии.

– Надеюсь, вам понравилось представление! – кричу я, зная, что звук моего голоса не долетит до лодки. Надеюсь, они ощутят мой гнев. Надеюсь, увидят, что не смогли меня запугать. Я направляю на них телефон и делаю снимок.

Я решаю не возвращаться в дом через пещеру. Не желая выдавать свой кусочек тайного знания посторонним, поднимаюсь по земляным ступенькам к морским воротам. Когда я добираюсь до тропинки, лодки уже не видно.

В доме я нагреваю воду в буфетной и, стоя в медной ванне, смываю с себя соль. Окунаю голову в воду, а вместо шампуня приходится использовать обнаруженный желтый кусок мыла. Оно воняет битумом – горячий, щиплющий нос запах дорожного ремонта. Я не знаю, как это отразится на моих волосах, но, как ни странно, после мытья они блестят и не путаются.

В гардеробе у меня в комнате висит свитер из толстой синей шерсти. Его слегка побила моль, но дырки не очень заметны, да и смотреть на меня тут некому. Я достаю свитер из шкафа и поворачиваюсь, держа его под мышкой. Из длинного зеркала на внутренней стороне дверцы шкафа бросается мне в глаза моя собственная фигура. Ничего нет хуже, чем быть застигнутой врасплох своим отражением, не успев сделать те мелкие поправки, которые делают все женщины перед тем, как смотреться в зеркало. Я так долго избегала зеркал, что забыла об их существовании, а тут вдруг – вот она, я, худая, бледная, с несуразным телом – впадины там, где должны быть изгибы, безобразные багровые пятна и морщины на коже там, где она должна быть гладкой.

Вновь потрясенная этой катастрофой, я провожу пальцем по шрамам, оставшимся после операций. Двойная мастэктомия и лимфаденэктомия. Круглая шишечка под ключицей – имплантантированный порт для химиотерапии. Темный след от выхода дренажной трубки (я до сих пор помню ощущение чего-то ползучего, когда ее вытягивали из меня – червеобразное инородное тело). На пластику груди я не решилась: тогда это казалась мне бессмысленным уходом в сторону от вопроса жизни и смерти, глупым кокетством. Я не хотела, чтобы с моего живота, ягодиц или спины срезали жир. Не хотела, чтобы мне пришивали или татуировали искусственные соски. Очевидно, я была не в том состоянии, чтобы принимать подобные решения: мной все еще владел первобытный страх.

И вот теперь я снова боюсь, боюсь этого «кое-чего», обнаруженного при недавнем обследовании. Боюсь ласкового голоса консультанта, тщательно выверенного, чтобы не отпугнуть меня. Боюсь, что в моем туманном будущем возникнут слова «рецидив» и «неизлечимо», а то и «терминальная стадия». Я в трехстах милях от Лондона, я сбежала от всего этого настолько далеко, насколько удалось, – дальше только край света, с которого легко и сорваться.

Я разглядываю свое отражение, эту бесполую недоженщину, сшитую из лоскутьев, и вспоминаю, как Эдди, впервые увидев меня после операции, не смог скрыть ужаса и отвращения. Он всегда обожал мою грудь – «как яблочки», «как персики», говорил он, целуя ее и беря в ладони. Он рисовал меня обнаженной. Он не был сильным графиком, но у него хорошее чувство формы, как и полагается гончару. Эти наброски мягким карандашом изображали женщину пропорционально сложенную, соблазнительную. Грудь любовно прорисована, заштрихована в тенях, чтобы создавалось ощущение объема и тяжести, а лицо оставалось схематичным – профиль, опущенные глаза, волосы, вьющиеся по плечам. Просто женщина.

Я поворачиваюсь, свет падает на меня, обливает золотом, скрадывая недостатки, и мои шрамы уже не выглядят такими синюшными. И вдруг я вижу себя глазами художника: в этой форме тела есть своего рода элегантность, интересная, даже манящая, наводящая на мысль о сокрытии своего «я», о доме с секретами. Я осторожно кладу пальцы на кожу и не чувствую никаких уплотнений, кроме привычной рубцовой ткани, но что могут знать пальцы? Они же не сканирующие устройства. И все же страх ослабевает, когда меня осеняет новая мысль: я начинаю представлять, как могла бы нарисовать себя. Мысль немного шокирующая, но захватывающая. Раньше она никогда не пришла бы мне в голову. Тут же всплывает воспоминание о находке – пачке угольных стержней. Какой-то художник побывал здесь до меня. Интересно, кто же?

Творчество – любопытная штука. Долгие годы я считала свое творчество чем-то само собой разумеющимся. Оно определяло меня, придавало индивидуальность, которой, по моему ощущению, мне всегда не хватало. Каждый день я рисовала красками или делала карандашные наброски, приспосабливаясь к необходимости выживать в городе, слишком дорогом для жизни. Когда я работала то на одной, то на другой временной работе, обычно вставала пораньше и брала с собой в поезд альбом и карандаши, чтобы приехать к реке, пока ее поверхность освещена рассветными лучами, а вокруг поют птицы. Я рисовала селезней на заре, ищущих добычу на берегу во время отлива, свет, пробивающийся сквозь каньоны башен в Сити. Находила заброшенные садики и рисовала их сквозь решетки, преграждавшие проход. Рисовала птиц в брачном танце и хитрых кошек, греющихся в длинных пятнах солнца на тротуарах дальних улиц. Рисовала отражения в реке и ослепительный, пронизанный солнцем воздух, просвечивающий сквозь цветущую вишню. А потом собирала рисунки – все свои видения и мечты – и отправлялась на рабочие галеры. К тому времени, когда случился финансовый коллапс и подработок стало не найти, я успела скопить неплохую сумму, на которую можно было протянуть несколько месяцев. В то лето я полностью отдалась рисованию, колесила на автобусах по всему Лондону, пробиралась в нетронутые участки парков, в птичьи заповедники и общественные места отдыха. Я рисовала людей, устраивающих пикники на Примроуз-Хилл и купающихся в дамском пруду на Хит. Рисовала статуи на Хайгейтском кладбище и падших ангелов в Нанхеде. Я познакомилась с другими художниками и выставлялась вместе с ними. Продала несколько картин, каждый раз не веря своей удаче и чувствуя такую благодарность к покупателю, что готова была снизить цену вдвое или просто подарить свою работу. Прибыль я вкладывала в новые холсты и краски. Именно в последний месяц той моей свободы я участвовала в художественной ярмарке и встретила Эдди. И все изменилось.

Какое-то время я жила словно во сне, все грани размылись, утратили резкость, и только Эдди был в центре кадра, в резком фокусе. Все остальное в моих глазах заслонялось его черными волосами, спадающими на лоб, резким изгибом губ, его бешеной энергией и целеустремленностью в творчестве, – все это казалось мне отчаянно соблазнительным.

Я беру телефон и отправляюсь на поиски места, где есть сигнал. В доме ничего. Я выхожу в сад и поднимаю телефон высоко над головой. Ни одной полоски. Я подумываю о том, чтобы забраться куда-нибудь повыше, но лес за Чайналсом выглядит слишком темным и неприветливым. Схожу в деревню – там можно заодно и разузнать о хороших рабочих, способных справиться с проектом Оливии.

Деревню Порт-Энис один знаменитый поэт однажды назвал самой красивой в Англии, и нетрудно понять почему. Ее коттеджи сгрудились по трем сторонам овальной гавани, где на искрящейся воде покачиваются лодки, а на полумесяце золотистого пляжа играют дети. Убрать машины, нарядить людей в старинные костюмы – и перед вами снимок ушедшей эпохи. Но потом взгляд падает на яркие каяки, стоящие у причальной стенки, на дефибриллятор на стене офиса начальника порта, на яркие пластиковые ведра и лопаты у магазина.

На следующий день, сидя у перил с видом на гавань, я наконец-то ловлю сигнал, и по экрану внезапно каскадом рассыпаются уведомления о пропущенных вызовах. Эдди, Эдди, Эдди. Все от Эдди. Я выхватываю глазами короткое «Где ты, Бекс?», а затем: «ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ» – все капслоком и без знаков препинания. Я удаляю их все. Ужасно соблазнительно трусливо отделаться текстовым сообщением, но совесть не позволяет. Я набираю номер. Телефон звонит, звонит, звонит, и наконец:

– Да?

– Это Бекс.

– Это я вижу по определителю. Где тебя черти носят?

– В Корнуолле. Я же писала тебе сообщения.

– Ты же знаешь, я никогда не отвечаю на эсэмэски, когда работаю. Если что-то важное, люди всегда перезванивают. А ты не перезвонила!

– Телефон сигнал не ловил…

– Не говори глупости, Бекки, сигнал всегда можно поймать. Не на Луне же ты, черт возьми.

– Я у кузины Оливии. Там нет связи. Я…

– Что еще за кузина Оливия?

Я объясняю ситуацию, и повисает долгое молчание.

Затем Эдди говорит:

– Ты нужна мне здесь.

На мгновение меня окутывает теплом. Эдди никогда не признавался, что я ему нужна.

– Так когда ты вернешься? В доме бардак, в холодильнике пусто. Ты же знаешь, у меня на следующей неделе выставка, и ты нужна мне здесь!

От его командного тона я резко выпрямляюсь.

– Прости, это без меня. Она в больнице. Старушка.

– Ну, я уверен, что за ней там прекрасный уход, а я тут голодный, как собака, одними чипсами питаюсь!

– Боже мой, Эдди, ей девяносто два года, она сломала ногу, и ее угрожают запереть в дом престарелых, если она не перестроит свой дом по современным стандартам.

– Я никогда раньше не слышал, чтобы ты упоминала о ней. Может, ты ее выдумала, откуда мне знать? А я тут, между прочим…

– А ты, между прочим, невероятный эгоист! Я живу на свете не только ради твоего удобства, знаешь ли.

Наступает пауза. Я его шокировала. В общем-то, я и сама себя шокировала.

– Ну, Бекс, я так волновался за тебя, что еле-еле мог сосредоточиться на выставке.

На мгновение я почти верю в его искренность. Но потом чувствую, как мое сердце покрывается тонкой, твердой скорлупой.

– Я уверена, что ты справишься. У нас ведь там шашлычная рядом – не оголодаешь, правда?

– Но когда ты…

– Мне нужно идти, – я вешаю трубку.

Последнее, что я слышу, обрывая связь, – мое имя, голосом, переходящим в вопль. Должна признать, это доставляет мне некоторое удовольствие. Мне всегда казалось, что Эдди слишком хорош для меня – слишком красив, слишком успешен, слишком уверен в себе. Меня мучили приступы тревоги, что он: а) изменит мне, б) бросит меня, в) попадет под автобус или г) заболеет неизлечимой болезнью. Теперь я испытываю неожиданное чувство свободы.

Над головой пронзительно кричит чайка, и, когда я поднимаю голову, меня ослепляет золотой свет, пронизывающий ее крылья на фоне неба. Внезапно Корнуолл спасает меня.

– Чайналс, говорите?

Женщина за прилавком магазина, он же почта, – блондинка средних лет с аккуратной стрижкой и добрыми глазами.

– Да, на вершине холма.

– Я не знаю ни одного дома с таким названием, милая.

– Дом Оливии Китто, – подсказываю я.

– А, вы имеете в виду Клифф-хаус! Вы, должно быть, ее кузина из Лондона, верно?

Боже, думаю я, в деревне нет тайн. Я представляю, как Рози каждый день заходит сюда за молоком, хлебом и сплетнями, как собирает и пересказывает слухи, пока получает пенсию.

– Верно. – Я внезапно настораживаюсь. – Ей нужна будет ванная, когда она выйдет из больницы: сейчас у нее только туалет на улице.

Женщина смеется.

– Это поколение – не люди, а гвозди! Только представьте – столько времени жить с туалетом на улице! – Она качает головой. – Работы будет немало. Я бы порекомендовала вам Криса Джорджа, но он сейчас на Сейшелах. Не лучший вариант, если нужно что-то делать прямо сейчас. А попробуйте договориться с Джеффом Холмсом. Я слышала, что он очень надежный. Не дешевый, но надежный.

– Но не Эзра и Сол Спэрроу? – спрашиваю я, и она сгибается пополам, как будто вот-вот упадет от смеха.

– О нет, – говорит она. – Только не Сол и Эзра.

Я записываю номер Джеффа Холмса.

На доске объявлений возле магазина, среди рекламы тай-чи, курсов рукоделия и фермерского рынка, висит карточка с рекламой строителя и сантехника: «Решим вашу проблему. Мелкая работа – тоже работа». Кто-то написал что-то под этим объявлением, а кто-то другой зачеркнул. Я вглядываюсь в каракули и разбираю нацарапанный комментарий: «Вали домой, паки. Вон – значит вон!»

Меня охватывает такое возмущение, что я записываю номер и тут же звоню.

Джефф Холмс появляется первым.

– О черт, пташка, трубы-то свинцовые. – Он почесывает в затылке. – Та еще работенка. Все придется менять, подчистую. Я не видел ничего подобного с тех пор, как делал ремонт у моей бабушки.

– Но это возможно?

– Так-то да, но я очень занят. Пожалуй, смогу поставить вас в очередь… на ноябрь?

Я таращусь на него.

– На ноябрь? Но моя кузина в больнице, и ее не выпишут, пока дома не будет всего необходимого.

У Джеффа делается слегка виноватый вид, но он твердо стоит на своем.

– Извините, у меня много работы. Могу записать вас на случай, если кто-то отменит заказ.

Мы сходимся на этом, хотя я понимаю, что это просто отговорка, и он уходит, насвистывая, с облегчением.

Я впадаю в уныние. Конечно, это будет кошмар. Похоже, к этому дому уже сто лет никто не прикасался. Вероятно, эта задачка только для застройщика с кучей денег и собственными рабочими. Во что же я ввязалась? Решив не поддаваться отчаянию, я иду к Габриэлю с мирным предложением – с виноградом, который отвергла Оливия. Попугай злобно смотрит на меня из клетки.

– Если я тебя выпущу, ты должен пообещать мне, что вернешься обратно без сопротивления, – говорю я ему. Он наклоняет голову в знак согласия, но, подозреваю, только для того, чтобы получше рассмотреть виноград. – Ну давай.

Я открываю дверцу, и он вспрыгивает на порожек, взъерошив перья, словно готовится к полету.

– Аля, аля, – говорит он и тихонько свистит. – Р-рука Эсме!

– Не имею ни малейшего понятия, что это значит, – сообщаю я ему.

Он бросает на меня саркастический взгляд, затем воровато хватает виноградину и отлетает к книжному шкафу.

– А если бы ты остался здесь, то мог бы съесть три виноградины, – говорю я.

Я доливаю ему воды, насыпаю семечек и торжественно клянусь заняться уборкой комнаты. Попугай тем временем надменно смотрит на меня, а затем принимается за свое угощение, словно давая понять, что одна виноградина в когтях стоит больше, чем две в моей руке.

Все еще улыбаясь, я закрываю дверь и выхожу в коридор, где вижу фигуру за витражным стеклом, заглядывающую в дом. Не удержавшись, слегка вскрикиваю. Фигура делает шаг назад. Я вспоминаю об объявлении и поспешно открываю дверь.

– Я не хотел вас пугать.

Карие глаза смотрят настороженно.

Я протягиваю руку.

– Я Ребекка Янг.

– Реда, – отвечает он, пожимая мне руку. Затем прикладывает другую ладонь к груди и отвешивает полупоклон, удивительно учтивый. – Реда Меджани.

– Вы тот строитель, которому я звонила?

– Я сантехник и строитель. Мой брат Мо у нас главный, но сейчас он работает в Пензансе.

Английский у него чистый, но с акцентом. Выговор французский, вид средиземноморский.

Он мне сразу нравится. Вежливый, серьезный, он ходит из комнаты в комнату, делая пометки, молча и обстоятельно. Я веду его в подвал и объясняю, что Оливия велела заложить его кирпичом. Реда качает головой в недоумении.

– Зачем ей это нужно? – Он трогает стену и смотрит на свои пальцы. – Кажется, сухо. Хорошее место для хранения. – Он оглядывается по сторонам. – Полезное дополнение к дому, я бы сказал.

– Думаю, она заботится о безопасности, – говорю я. – В этом районе неспокойно.

Реда поднимает брови.

– Если закрыть подвал, это вряд ли поможет. – Однако обходит вокруг, осматривает пол, потолок, делает пометки карандашом. – Можно поставить строительные опоры, а потом заложить дверные проемы шлакоблоками, если ей так хочется. Но я так думаю, это не первоочередная ваша задача.

Мы возвращаемся наверх, и это облегчение после холодного подвала. Есть там что-то гнетущее – может, меня пугает сама мысль о том, что надо мной целый дом, а может, у меня клаустрофобия. Реда достает лазерный измерительный прибор и отправляется делать более подробные записи о необходимых преобразованиях, а я, вместо того чтобы следить за ним, иду снимать покрытые птичьим пометом чехлы с дивана в комнате Габриэля – под пристальным взглядом попугая, который чудом позволил мне заманить его обратно в клетку. Для начала простирну покрывала вручную, решаю я: стыдно отдавать их в прачечную в таком виде. Я выношу грязный сверток в сад и вытряхиваю покрывала, стараясь делать это не против ветра, чтобы не наглотаться поднимающейся от них клубами ядовитой пыли. Оставляю ткань прожариваться на солнце для дезинфекции и возвращаюсь в дом, где едва не налетаю на Реду: после солнечного света в полутьме дома я почти ничего не вижу. В руке у Реды потерянный браслет.

– Я нашел вот это, – говорит он. – Похоже, кто-то потерял.

Увидеть браслет снова – такое облегчение, что я почти выхватываю его у Реды и сжимаю в кулаке. Меня мгновенно окатывает волна тепла – как будто кто-то сказал мне, что все будет хорошо, что все плохое пройдет, как буря, что солнечный свет вернется. Я прижимаю браслет к груди, вдыхая его слабый ободряющий аромат, а затем снова надеваю на запястье.

Подняв глаза, я вижу, что Реда с любопытством смотрит на меня.

– Вы мусульманка?

Вопрос настолько неожиданный, что я разражаюсь смехом.

– Нет, а что?

– Это мисбаха.

Мне это ни о чем не говорит.

– Мусульманские четки для молитвы, – объясняет Реда. – На вид очень старые, и сделаны прекрасно. В наше время редко найдешь такие красивые.

– Это четки моей кузины, той старушки, которая здесь живет.

– Она мусульманка?

Я морщу лоб.

– Нет… – Как странно! Тут я кое-что вспоминаю. – Но она много путешествовала. Она упоминала, что ходила по Сахаре.

Глаза Реды лучатся светом.

– Она, похоже, интересный человек. Можно? – Он берет меня за запястье и поворачивает его, чтобы рассмотреть бусины. По мне пробегает теплый трепет, и я чувствую, что краснею. – Представляете, – говорит он, – сколько труда было вложено в эту мисбаху. Сколько любви и старания! В современном мире мы утратили способность делать вещи руками. Ни у кого больше нет ни времени, ни денег, чтобы это время оплатить. Там, откуда я родом, ремесленная культура все еще сильна. Люди по-прежнему делают вещи и гордятся совершенством своего ремесла. Но даже там это уже становится вымирающим искусством.

– Где – там?

– Неподалеку от Уджды.

Я вынуждена признаться, что понятия не имею, где находится Уджда.

– На севере Марокко, – поясняет Реда. – Мои родные и сейчас там живут, а кто-то по ту сторону границы – в Алжире.

– Вы часто с ними видитесь?

– С марокканскими кузенами – да, а вот с алжирской родней сложнее – граница закрыта с шестидесятых годов.

Он отводит взгляд, вдруг смутившись.

– Что же привело вас в Корнуолл? – спрашиваю я. Кто эта незнакомая мне женщина, легко вступающая в разговор с чужим человеком?..

– Да так, разное, – отвечает Реда, не отрывая взгляда от блокнота. – В основном семья.

Я смотрю туда же, куда и он, почти ожидая увидеть в его блокноте записи справа налево, на арабский манер. Но он пишет аккуратно, и даже в перевернутом виде я могу разобрать английские слова: «трубы», «стоки».

– А я приехала из Лондона, – говорю я, протягивая конверт, но в этот момент у него звонит телефон. О боже, симпатичный, явно толковый водопроводчик, и телефон у него ловит сеть!

– Мне нужно идти, – говорит он, обменявшись с кем-то парой слов на незнакомом мне языке и закончив разговор. – Берегите эту мисбаху. Я отправлю вам эсэмэс с предварительными расчетами. Сделаем отдельную смету на переоборудование и сантехнику, и еще одну на работы в подвале.

– Думаете, это возможно?

– Возможно все. Будет нелегко, но мы с Мо работы не боимся.

– И если я приму ваше предложение, когда вы сможете приступить?

Он улыбается совершенно сногсшибательной улыбкой.

– Хоть сейчас.

Пока я смотрю, как Реда идет по тропинке, мой большой палец водит по гладкому дереву бусин мисбахи, и мне кажется, что в пазл мира лег тот самый кусочек, которого недоставало, чтобы собрать его в цельную картину.

Хорошее настроение остается со мной до тех пор, пока я не собираюсь ложиться спать. Когда я снимаю джинсы, что-то падает на пол. Камень. Тот самый, который я нашла пару дней назад, на который наткнулась плечом, когда спускалась в туннель из подвала.

Он почти белый, в пару дюймов длиной. Я нагибаюсь, поднимаю его с пола и с любопытством разглядываю. Он легче, чем я ожидала, и более гладкий. Когда я провожу по нему большим пальцем, это кажется довольно приятным. Пока он вдруг не подается, а затем не сгибается посередине.

У камней нет суставов. Камни не гнутся.

«Крабья клешня», – говорю я себе. Наверняка так и есть.

Но ведь у краба клешни розовые, не так ли? Или это только когда их варят?

Я знаю, что это не крабья клешня. Я бросаю этот предмет, как будто он раскален добела. Он лежит на нитяном турецком ковре, обвиняюще глядя на меня.

Это кости. Кости пальца. Кости человеческого пальца.

Мысли у меня в голове бешено крутятся, мечутся туда-сюда. В туннеле под домом человеческие останки. Часть скелета? Древнего, исторического? Это довольно мерзко, но в то же время увлекательно. Интересно, есть ли тут музей, куда можно отнести эти кости, чтобы определить их возраст?

Но тут я вспоминаю указание Оливии замуровать подвал и холодею от макушки до пят.

«Ох, Оливия. Что же вы такое сотворили?»

Лето тянулось невыносимо медленно, а хуже всего были воскресенья. Оливия их ненавидела. Кому пришло в голову отвести день для отдыха, но заставлять людей вставать ни свет ни заря, чтобы идти в церковь?

Она долго лежала на своей узкой кровати, размышляя о том, какие неприятности ей грозят, если она тайком сбегает искупаться через морские ворота. Это было так заманчиво! Солнечный свет пробивался через край маскировочной шторы: день выдастся жаркий. Мысли вернулись к разговору с мамой в пятницу вечером. Всего три минуты – все, что удалось выкроить, учитывая требование не загружать телефонные линии. Как уклончиво мама ответила на вопрос Оливии, когда она вернется.

– Нескоро, дорогая, но к твоему дню рождения постараюсь по возможности. Восемнадцать лет! Не могу поверить. Знаешь, на прошлой неделе один молодой человек дал мне на вид двадцать пять! Милый мальчик. У него такой щегольский вид в форме…

– А можно тогда я приеду к тебе в Лондон? – в отчаянии перебила ее Оливия, пока время не истекло. – Я не буду мешать. Мы прошлись бы по магазинам. – Она отложила деньги, выданные ей на одежду – на всякий случай.

– Не сейчас, дорогая, – коротко ответила мать. – Давай поговорим об этом в следующий раз. Мне пора. Скажи Джаго, чтобы он отключил мотор у «восьмерки», ладно? Чао-какао, Оливия. – Связь прервалась.

«Черт бы побрал твое чао-какао», – мысленно проворчала Оливия. До чего же мерзкое словечко. Должно быть, очень лондонское.

Услышав шум, означающий, что все остальные в доме уже поднялись, Оливия вскочила с постели и раздернула штору. Солнце ударило в глаза, и она, зажмурив веки, подставила лицо лучам. Берил с Марджори, наверное, уже препираются из-за того, кто первой будет умываться в горячей воде, но Оливию это не очень волновало. «Плюнуть и растереть», – как говорил папа. Невозможно было представить, что он уже снова в Северной Африке и его жизни снова грозит опасность.

Когда Оливия появилась за столом, все уже сидели и потягивали чай, а Мэри – вчерашнее молоко: воскресенье было единственным днем, когда Оливии не приходилось бегать на ферму за свежим. При виде ее Марджори разразилась хохотом.

– Боже мой! Что это на тебе?

Даже Берил подавила улыбку. Когда девушки из Земледельческой армии только приехали, Оливия надеялась, что Берил станет ее союзницей в затяжной войне против Уинни, однако Марджори с Уинни, похоже, сразу нашли общий язык, а Берил была слишком подвержена влиянию Марджори, чтобы выбиваться из строя.

– Оливия, сейчас же иди и переоденься!

Уинни поджала губы.

– В чем дело? На мне все чистое.

– Нельзя идти в церковь в брюках.

– Другие ходят.

– Мужчины, но не юные леди.

Оливия пожала плечами.

– В брюках удобнее, а в чулках сейчас слишком жарко.

– Носки надень.

– Ноги трутся друг о друга.

В жару ей натирало бедра, и каждый шаг становился напоминанием о ее женской слабости и неполноценности, а в удобной одежде она ничего подобного не чувствовала.

– Есть меньше надо, – бесцеремонно заметила Марджори.

– А если бы ты ела побольше, тебе не пришлось бы напихивать вату в лифчик.

Оливия врагу пощады не давала. Оставив всех сидеть с разинутыми ртами, она побежала наверх, съела пару бисквитов, которые припасла специально на такой случай (поскольку наказания Уинни в основном сводились к тому, что Оливию отправляли в свою комнату без еды, и происходило это слишком регулярно – очевидно, с целью экономии продуктов), и с ожесточением стала рыться в шкафу и комоде. В прихожую она вышла в последний момент – в ненавистном строгом хлопчатобумажном платье, шляпке, кедах и носках до щиколоток. А под юбкой – французские трусики[10], которые Оливия стащила с бельевой веревки. Трусики принадлежали Марджори и были, судя по всему, дорогими. Их исчезновение вызвало большой переполох: подозрения пали на почтальона, коменданта ПВО и даже на Джаго, а Оливия сидела непривычно тихо, полностью сосредоточенная на чистке картошки. Теперь она спустилась по лестнице, туго натянув юбку, чтобы из-под нее не мелькнул предательски белый шелк, и все направились вверх по холму к церкви Сен-Поль-де-Леон. Уинни слишком высоко себя ставила, чтобы удовлетвориться часовней, даже уэслианской Маунт-Сион.

Глаза Оливии блуждали по сторонам – она рассматривала прихожан. Весьма разнообразное, хотя и далеко не полное собрание людей, чьи пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Земледельческая армия – девушки из Лондона, Йоркшира, Саффолка и даже из Камбрии, тщательнейшим образом напомаженные – никогда ведь не знаешь, кто из молодых людей вдруг окажется дома в отпуске. Сзади сидели четверо военнопленных, а по бокам от них, словно охранники, – фермер Робертс и его сын Лео. Фермеры считались ответственными за своих работников, как на ферме, так и, в таких редких случаях, как сейчас, за ее пределами, однако здесь, на краю света, вряд ли кто-то из пленных решился бы на побег: бежать-то некуда. Разве что на станцию Пензанс или в море, притом до станции никак не добраться без того, чтобы тебя не засекла пара сотен глаз и сотня неутомимых языков тут же не доложила о твоем местонахождении. Оливия украдкой взглянула на Черного человека, как она мысленно его называла: ей это казалось более вежливым, чем те прозвища, которыми его окликали парни с фермы, – «Эй ты!», «Смуглый» или еще что-нибудь похуже. Не она одна поглядывала на этого парня: две девушки с фермы Гвавас тоже бросали на него взгляды из-под ресниц, а потом ловили друг друга за этим занятием и прыскали от смеха. Но он, казалось, не замечал их внимания: сидел, уставившись в пустоту, с замкнутым и печальным выражением лица. Оливия заметила, что он не вторил ни гимнам, ни ответам прихожан, а когда викарий читал проповедь, закрыл глаза. Оливии нравилось его лицо – узкое, клинообразное, с острыми скулами и длинным прямым носом. «Четкие линии, – подумала она, – такие легко рисовать». Она постаралась сохранить в памяти формы и плоскости и снова стала думать о том, почему он здесь. Он не похож на европейца, но и не такой смуглый, как некоторые американские солдаты, расквартированные в Хейле, чье появление вызвало переполох среди местного населения, обменивавшегося мрачными предсказаниями о коричневых детишках и социальной изоляции. Наверное, у этого парня какая-то необычная история. Однако Оливия знала только, что его интернировали в лагерь Сент-Коламб и передали для работы на ферме, где его все сторонились или оскорбляли за непохожесть на других. Даже Лео сдвинулся к самому краю скамьи, чтобы случайно не коснуться его бока.

Уинни ткнула Оливию локтем под ребра.

– Сядь прямо! – прошипела она. – И слушай внимательно.

Мэри, сидевшая прямо как палка, с заправленными за уши каштановыми волосами, самодовольно улыбнулась.

«Я вся внимание, – подумала, но не сказала Оливия. – Только дурацкий викарий здесь ни при чем». Она скрестила ноги и почувствовала, как прохладный шелк вкрадчиво касается внутренней поверхности бедер.

Еще среди военнопленных были два немецких моряка, подобранных после того, как их эсминец затонул в Ла-Манше, и итальянский учитель музыки, интернированный, когда его страна вступила в войну, – надо думать, за то, что научил юных леди из Труро плохой игре на фортепиано. Остальные прихожане были из тех, кто остался дома, когда молодые и здоровые ушли на войну или – как мать Оливии – на тыловую службу в Лондоне. Старики из общины, местные ребятишки, эвакуированные селяне, которых вывезли подальше от бомбежек. Еврейские дети, репатриированные из Лондона, блистали своим отсутствием: для них в зале церкви устроили временную синагогу, но у них-то святой день не воскресенье, а суббота, или, как они говорят, шаббат. Эти дети оказались ценным источником информации для Оливии, успевшей почерпнуть от них самые разнообразные сведения о Лондоне: куда прибывает поезд из Пензанса, как добраться до Треднидл-стрит, в каких парках можно поставить палатку. Потому что у нее был план. Впрочем, ей больше нравилось мысленно называть его с большой буквы: План.

Вернувшись в свою комнату после обеда, состоявшего из баранины и вареной картошки, Оливия пересчитала свои монеты, сосредоточенно и сурово хмуря брови. Маленькая кучка шиллингов, стопка шестипенсовиков, башенка из трехпенсовиков, горстка пенни и полупенни. Вопрос был не только в стоимости билета на поезд до Лондона (разумеется, только в один конец), но и в том, на что жить там, и Оливия была уже близка к поставленной перед собой финансовой цели.

Последние несколько недель она брала заказы, где могла, зарабатывая по несколько пенсов, но это в целом кое-что принесло. Она рисовала терьера миссис Скобл, ребенка Хиксов для Лили, чтобы та отправила картинку мужу, а один из парней, работавших в сторожке, заплатил ей целый шиллинг за карандашный портрет, который он послал своей возлюбленной в Норфолк («Это романтичнее, чем фотография, – лучше отражает личность»). Джинни Блюэтт заплатила Оливии за двойной портрет ее сыновей в морской форме перед отправкой на флот. Но сегодня она будет рисовать для собственного удовольствия.

Оливия пробралась через картофельные поля, тянувшиеся вдоль побережья, проскользнула между ивовыми прутьями ограды и углубилась в лес за фермой Кемьел, где, продравшись сквозь заросли дрока, орешника и цветущей бирючины, пахнущей разогретым на солнце пластилином, наконец добралась до маленького каменистого пляжа. Она закатала рубашку до самого бюстгальтера, подставив тело морскому бризу, дерзко ласкавшему ее кожу, и стала смотреть на плывущие по небу облака. Достав из рюкзака уголь и блокнот для рисования, она долго сидела с закрытыми глазами, стараясь как следует припомнить натуру, а затем принялась за дело, которое нетерпеливо предвкушала долгие часы.

Сколько времени она провела за рисованием и мечтаниями, Оливия сама не знала. Она вся отдалась творчеству: прорабатывала тонким краем детали, растушевывала тени, чтобы передать мягкую текстуру кожи. Она приукрашивала реальность, добавляя детали из собственных фантазий об экзотическом незнакомце, наделяя его чертами героев своих любимых книг. Сейчас она не стремилась к правдивости изображения, как в случае с портретами на заказ, когда натура должна выглядеть в точности как в жизни или хотя бы как на фото. Сейчас она доверилась бессознательному, направлявшему ее руку. Черный человек незаметно для нее самой превращался из щуплого, довольно застенчивого пленного, с тихой покорностью выполнявшего свои обязанности на ферме, в арабского принца в изгнании, сарацинского воина, словно сошедшего со страниц романа сэра Вальтера Скотта «Талисман». К тому времени, как Оливия закончила работу, она была уже почти влюблена в то лицо, которое сама сотворила, а тем временем облака, скучившиеся на горизонте, окрасились закатом. Руки у нее стали зябнуть, ноги застыли и заметно одеревенели.

Оливия поднялась и пошевелила ногами, чтобы они немного ожили. Дома ее ждали ужасные неприятности из-за того, что она так долго увиливала от работы по хозяйству. Надо бы на обратном пути набрать ежевики, чтобы было что поесть: ее ведь наверняка отправят в свою комнату без вечернего чая. Оливия бросила последний взгляд на принца в альбоме и убрала все художественные принадлежности в рюкзак.

И тут она услышала звук – много низких рокочущих звуков, похожих на отдаленные взрывы, один за другим, где-то далеко на востоке. Прикрыв глаза рукой от меркнущего солнечного света, Оливия перевела взгляд на залив. Спирали темного дыма поднимались над городом, как колышущиеся в воздухе башни.

Пензанс бомбят! Немцы бомбят Пензанс! Но с чего вдруг? Плимут, расположенный в шестидесяти милях отсюда, на границе с Девоном, пережил уже не один налет, но то Плимут – одна из ключевых военно-морских баз страны. А в Пензансе ничего стратегически важного – только дома, магазины, банки да гостиницы на набережной, куда люди ходили вечером попить чая и потанцевать. Кипя от возмущения, Оливия перекинула рюкзак через плечо и бросилась бежать по тропинке через лес. Когда она добралась до первого картофельного поля, то уже совсем запыхалась.

Грохот, гораздо громче прежнего, заставил ее вздрогнуть, и, оглянувшись в сторону Порт-Эниса, она увидела гигантский шлейф воды, вздымающийся у острова, затем еще один, а потом самолет резко накренился и пошел, казалось, прямо на нее, совсем низко: ревущее чудовище, за которым тянулся черный дымный след. Оливия крутила головой, следя за ним, пока шея не заболела. Потом самолет пропал, и Оливия увидела крошечный парашют, похожий на семечко одуванчика, белый на фоне темнеющего неба.

Удар от падения самолета прокатился вокруг, по темной земле, по клубням, корням и листьям картофельных кустов, уже дозревающих до второго урожая, отозвался в подошвах туфель Оливии, прошел по костям ног и позвоночнику в самое сердце, – она вместе с землей приняла этот удар.

До этого момента война казалась Оливии чем-то существующим только в теории – одной из папиных сказок или чем-то таким, о чем можно услышать по радио: отдаленным конфликтом, не отражающимся напрямую на Корнуолле, не говоря уже о Порт-Энисе. А теперь вот она, война, здесь и сейчас! Оливия стояла с бешено колотящимся сердцем. Затем сорвалась с места и побежала, пробиваясь прямиком через посевы к вершине холма.

Поднявшись, Оливия увидела, как через два поля от нее пылают обломки самолета, как поднимаются от них к небу, словно маяки из ада, огромные столбы черного дыма. Когда она подошла к месту крушения, там, казалось, собралась уже вся ферма Трехарроу: фермер Робертс и его сын Лео, Том Мадрон, Джимми Блюэтт и Джек Скобл, вооруженные лопатами, мотыгами и ружьями, некоторые из военнопленных, стайка девушек из Земледельческой армии, Джаго, приехавший на «Фордзоне» вместе с Джемом и Ниппером Мартином. Фермерские собаки бешено лаяли, пятясь подальше от жара сбитого самолета.

– Назад, назад! – рявкнул Джаго. – Сейчас бомбы рванут!

– Я видела, как он сбросил бомбы на остров, – задыхаясь от бега, выпалила Оливия. – И видела, как кто-то выпрыгнул с парашютом!

Это вызвало страшную сумятицу. Прибежал мистер Трембат, командир местной обороны, и двое его людей. Они остались приглядывать за толпой, которая все росла вокруг корпуса немецкого самолета, не то врезавшегося в один из древних камней Свингейта, не то просто рухнувшего рядом. На земле он казался гораздо больше, чем в небе. Сквозь пламя и удушливый дым Оливия с трудом различила черно-белый крест на хвосте. При виде нацистского символа – прямо здесь, на картофельном поле, в полумиле от дома, – ее пробрала дрожь.

– «Мессершмитт двести шестьдесят четыре», – авторитетно объявил Джимми.

– Ну нет, это «юнкерс» – видишь двигатели? – показал Лео.

– Много ты знаешь, я смотрю! Фриц под прикрытием, что ли?

Они чуть не подрались, пока фермер Робертс не оттащил сына за руку и не укатил вместе с ним и Джаго на тракторе – на опасной скорости, так что тот дал пугающий крен, подскакивая на кочках, а затем исчез из виду.

К тому времени, когда прибыли местный констебль и группа людей в форме, чтобы разогнать толпу, наступила ночь, но смотреть было уже не на что, хотя Джем Спэрроу и клялся, что видел человека, глядевшего на него из-под обломков самолета.

– У него лицо как череп! А глазницы так и полыхают огнем.

Одна девушка из Земледельческой армии разразилась слезами, но Оливия была заинтригована.

– Правда видел?

Джем словно бы смутился.

– Может, и видел.

На дорожке Оливия столкнулась с Марджори и Берил.

– Что там такое? – спросила Берил, и Оливия рассказала им все в мельчайших подробностях, глядя, как ужас на их лицах постепенно сменяется восторгом. Берил отчаянно хотелось узнать побольше, но Марджори крепко взяла Оливию за руку, впившись в нее ногтями.

– Тебя ждут большие неприятности, – проговорила она с мрачным удовольствием. – Миссис Огден в бешенстве. Ты должна была помогать ей мыть полы.

– Но в воскресенье же полагается отдыхать, – ответила Оливия, напустив на себя притворное благочестие.

– Дьявол найдет работу для праздных рук – так говорит Уинни, – вставила Берил.

Оливия ни о чем не жалела. Она видела врага, настоящего немца, парящего над холмом Кемьел. Осознание этого потрясло ее. Война пришла в Порт-Энис, и она, Оливия, стала этому единственным свидетелем. Она смиренно приняла наказание от Уинни и отправилась к себе в комнату, ободренная своим тайным знанием. Лежа на узкой кровати, чувствуя, как пульсирует во всем теле кровь, она просунула руку между бедер и стала тихонько раскачиваться взад-вперед, а в голове у нее проносились видения смуглого принца.

– Хозяйка дома?

На мгновение Оливия почувствовала смесь раздражения и веселья, а потом заметила, что Берт Блюэтт держит в опущенной руке телеграмму, и у нее задрожали колени.

– Кому это?

– Миссис Огден. Она дома?

На Оливию нахлынула волна облегчения – словно теплом омыло изнутри, – но почти сразу же вернулись сомнения. Если с ее родителями что-то случилось, не могли ли телеграмму адресовать Уинни как единственному взрослому человеку в доме? Лучше уж схватить крапиву сразу, твердой рукой.

– Я схожу за ней.

Уинни была в буфетной, мыла свою дочь в медной ванне. Мэри стояла в ней, голая и тощая, как стриженый ягненок. Экономка пронзила незваную гостью ледяным взглядом. Оливия готова была поклясться, что эта миссис Огден меняет цвет глаз, когда захочет, как кошка.

– Вон отсюда! – Уинни махнула на нее рукой с мылом. – Нечего глазеть на девочку.

Оливия отошла к дверному проему и повернулась спиной.

– Там почтальон…

– Вон!

– Телеграмма.

Наступила долгая тишина, а за ней всплеск: брусок мыла выпал из рук Уинни. Затем экономка сунула полотенце в руки Оливии:

– Домой ее и вытри насухо.

Оливия накинула полотенце Мэри на плечи, прошипела: «Стой здесь!» – и побежала обратно по коридору, чтобы ничего не упустить. В коридоре было очень тихо: никто не произносил ни слова, но Оливия видела, как Уинни читает слова на листке бумаги, который дал ей почтальон.

«Господи, пожалуйста, только не папа! – исступленно взмолилась Оливия, а потом, устыдившись, добавила: – И не мама».

Уинни в последний раз пробежала глазами телеграмму и спрятала ее в карман фартука. Берт все еще топтался на пороге.

– Если хотите ответить – девять слов шесть пенсов.

– Можете передать: «Завтрашним поездом Уинни». Всего три, мне полагается сдача, – коротко сказала Уинни, опуская монету ему в ладонь.

Берт записал сообщение, отсчитал, поворчав, пару монет, нахлобучил кепку и торопливой рысцой зашагал обратно по тропинке. Уинни долго стояла, глядя в серое утро, прежде чем захлопнуть за ним дверь.

Оливия, раздосадованная такой ее скрытностью, попятилась назад по коридору и увидела, что Мэри стоит у двери в буфетную и вся дрожит. Схватив девочку за худенькие плечи – крепче, чем требовалось, – Оливия уволокла ее обратно в комнату и принялась яростно растирать.

– Ой, больно! – Извиваясь в бесцеремонных руках Оливии, Мэри устремила умоляющий взгляд на мать, когда та вошла в комнату. – Оливия бросила меня одну, и я заме-е-ерзла, – прохныкала она.

Однако на этот раз ее жалобы остались без внимания. Уинни взяла у Оливии полотенце и стала рассеянно вытирать дочь.

– Придется мне оставить Мэри с тобой, – проговорила она через некоторое время. – Моя мать очень больна.

Оливия, собравшаяся было бурно протестовать, закрыла рот.

– Мне очень жаль, – сказала она с тайным облегчением оттого, что дурная весть касается не ее родителей.

Мэри потянула мать за руку.

– Я хочу с тобой!

– Детям нечего делать у смертного одра старой женщины.

– Но Оливия ужасно себя ведет со мной!

Уинни слегка встряхнула ее.

– Ты должна быть взрослой девочкой, Розмари, и во всем слушаться Оливию. А теперь отнеси свои вещи наверх и дай мне подумать. Оливия, одень ее, хорошо?

На этот раз Оливия не стала возражать. В детской Мэри упрямо затвердела и сгибала руки под самыми неудобными углами, пока Оливия пыталась надеть на нее кофту.

– Ненавижу тебя!

– Ну и я тебя тоже ненавижу, так что квиты.

Для пятилетнего ребенка Мэри оказалась на удивление сильной. К тому времени, когда одевание было закончено, Оливия вся вспотела. Мысль об отъезде Уинни была радостной, но восторг перевешивала ответственность за Мэри. «Я ее в подвале запру, черт подери, если она вздумает со мной шутки шутить», – в ярости подумала Оливия. Это была заманчивая перспектива, но Оливия знала, что не сделает этого. Мэри наверняка исхитрится открыть дверь к морю, потащится вниз по контрабандистскому ходу, споткнется на лестнице, а потом еще утонет, – страшно представить, сколькими неприятностями это чревато!

Погода на следующее утро вполне отвечала настроению Оливии, наблюдавшей, как Уинни спускается по ступенькам крыльца к дорожке, где ее ждет Джаго в их прекрасной «Standard Flying 8», из выхлопной трубы которой вырываются струйки дыма. Бедная девочка, подумала Оливия, – так долго простояла брошенная и забытая, а теперь ее выгнали на улицу в такой ужасный день. И тут ей пришла в голову мысль. Не то чтобы «План» с большой буквы, но все-таки план! Внезапно преисполнившись энергии, Оливия побежала на кухню, вымыла посуду для завтрака и оставила сохнуть, что ей обычно не разрешалось. Затем она заперла протестующую Мэри в спальне, надела непромокаемый плащ и зюйдвестку, распихала по карманам все необходимое и двинулась через лесок за домом к сарайчику, который они использовали в качестве гаража. Возвращения Джаго долго ждать не пришлось.

– Успели на поезд?

Джаго опустил окно и с любопытством посмотрел на нее.

– Угу.

– Я подумала, что могу избавить тебя от необходимости идти до самого дома, – сказала Оливия. С ее зюйдвестки стекали капли дождя. – Я возьму заводную ручку и сама положу ее на место. Чтобы не попала в руки врагов, как говорят в Министерстве.

Джаго припарковал машину и неохотно отдал Оливии ключ от гаража. Оливия мило улыбнулась. Несомненно, у обоих в голове была одна и та же мысль. Оливия дождалась, когда Джаго скроется из виду на тропинке, ведущей к ферме, и, широко распахнув старые скрипучие двери, вернулась в гараж. «Восьмерка» стояла там. Ее длинный темный капот был теплым, как брюхо пугающе огромного спящего зверя (дракона, пришло на ум Оливии). Сумеет ли она вспомнить, как заводится двигатель? Оливия забралась внутрь, на водительское сиденье, еще хранящее на жесткой коже тепло Джаго, убедилась, что ручной тормоз включен, а передача выключена. Затем потянула за шнур стартера, ожидая, что двигатель заурчит, но ничего не произошло. Вот досада! Она выбралась из машины и подошла к ней спереди, ощущая что-то вроде трепета перед решеткой и сверкающими жалюзи радиатора. Припомнив заботливые наставления отца о том, как не повредить большой палец в процессе, она взялась за пусковую рукоятку, дважды хорошенько крутнула ее, чтобы уловить нужный момент, прежде чем сделать еще один сильный рывок… Сердце у нее бешено забилось, когда двигатель дико взревел. Она почти ждала, что он выдохнет пламя.

Дрожа от волнения, Оливия вывела машину на асфальтированную дорожку, неуклюже развернула, направляя в нужную сторону, и «восьмерка», пыхтя, понеслась вниз с пологого холма. По мере того как дорога шла все круче под уклон, автомобиль набирал скорость, а затем по длинной параболе покатил мимо фермерских домиков и Карн-Ду, где размещался контингент солдат. Всю дорогу, пока ехала по деревне, Оливия держала ногу на тормозе: узкие улочки усложняли задачу, особенно если навстречу выедет другой автомобиль. Но ей везло: люди экономили бензин на случай крайней необходимости. Она припарковалась на дороге у часовни над старым причалом и вышла из машины, ощущая одновременно нервную дрожь и торжество победы. Ей в голову пришла дикая идея. Можно же самой доехать до Лондона! Но реальность задушила эту безумную мысль, прежде чем она успела отрастить крылья и воспарить. Разумеется, это невозможно. До столицы сотни миль, и на такое путешествие – даже если бы Оливии оно было по силам – ушло бы до последней капли все горючее, припасенное в каменном доме. А кроме того, родители ее просто убьют.

Еще же и Мэри, оставленная взаперти… Оливия в какой-то мере почувствовала себя виноватой. Она решила купить Мэри сладостей в знак примирения – на деньги, которые миссис Огден оставила на хозяйственные нужды. Можно не сомневаться, что к возвращению Уинни девочка составит длинный список жалоб, которыми будет потчевать мать. Пожалуй, лучше придержать взятку до конца недели, чтобы та не успела выветриться из ее памяти.

К тому времени, как Оливия вышла из машины, дождевые тучи уже уплыли на восток, оставив на западе чистое голубое небо и солнце, сияющее огромными косыми золотыми лучами. Оливия весело провела полчаса, гуляя по гавани, болтая с местными женщинами, отдыхающими от домашних дел, наблюдая за ребятишками, с восторженными воплями сигающими в море. Она даже угостилась шербетом из лавки и посидела на стенке гавани, болтая ногами и отмахиваясь от чаек, следивших за каждым ее движением холодными, хищными желтыми глазами.

Затем, чувствуя себя очень взрослой, она купила на набережной четыре скумбрии за несколько пенни – недурная пища, и притом без ограничений отпуска в одни руки, – а потом еще свежую булочку, шафрановый кекс, маленькую баночку крема «Нестле» и большую банку сладких персиков (Уинни была, конечно, вредина, зато имела ценные продуктовые карточки), что в итоге составило сумму больше трех шиллингов. Впредь придется очень аккуратно расходовать то, что осталось от хозяйственных денег.

Возвращаясь к машине, Оливия услышала перебранку: кто-то кричал резким, пронзительным голосом, а другой говорил негромко, но настойчиво. Подойдя к небольшой группке людей, Оливия разобрала:

– Я этого в своем доме не потерплю!

Голос принадлежал толстой женщине в цветастом платье. Она стояла, широко расставив ноги, а палец ее указывал на мужчину с лицом виноватой собаки и каким-то большим предметом в руках.

– Иди на хер, говна кусок!

Оливия ахнула. Ну и выражения! Не то чтобы они были ей незнакомы – бывая на ферме, где люди заняты тяжелым физическим трудом, трудно не наслушаться словечек еще и похуже, – но прямо посреди деревни, да еще при детях? На мгновение толпа расступилась, и Оливия увидела, как мелькнуло что-то ослепительно-яркое: попугай, взмахивающий алыми крыльями! Попугай-матерщинник в клетке!

В восхищении Оливия протиснулась сквозь толпу.

– Он умолял меня отдать его вам, миссис. Это было его последнее желание.

– Вот дурак старый! На кой мне эта грязноротая птица? Держать в доме такую мерзкую тварь – да ни за что на свете. Не возьму!

Женщина скрестила руки на груди.

Мужчина умоляюще оглядел толпу.

– Последнее желание умирающего… – проговорил он почти шепотом, но никто не откликнулся.

– Ты могла бы съесть его, Джоан, – сказала одна из женщин. – Думаю, на вкус он не хуже курицы.

Мужчина крепче прижал к себе клетку.

– Я не могу этого допустить, – сказал он. – Так нельзя. – Он оглядел собравшихся. – Не возьмет ли кто-нибудь его? Он очень общительный и совсем молодой. Уверен, его нетрудно будет отучить от дурных привычек. Нахватался от матросов, понимаете? Он же не виноват.

Люди начали расходиться, волоча за собой очарованных птицей детей.

– Пожалуйста, – повторил мужчина. В его голосе звучало полное отчаяние.

Оливия шагнула вперед.

– Я его возьму, – сказала она.

Попугай настороженно поглядывал на Оливию из клетки на пассажирском сиденье. Она не догадалась спросить, как его зовут, когда отдавала десять шиллингов, которые мужчина затребовал в последний момент («за клетку»), – тем более что после этого моряк исчез с подозрительной быстротой. Это было все, что осталось от папиных денег, плюс еще чуть-чуть из оставленных на хозяйство.

Оливия выдержала взгляд птицы.

– Ты только веди себя прилично, попугай, и мы с тобой прекрасно поладим.

Попугай запрокинул голову и издал тихий клекот.

Оливия с удвоенной осторожностью вела машину вверх по холму. Открытый перед ней путь и присутствие пассажира опьяняло – как будто какая-то более бесшабашная, более дерзкая сторона ее личности вырвалась на свет. Она проехала поворот к гаражу и покатила вверх по холму через фермерские угодья. А если Джаго ее увидит? Тогда она просто скажет, что папа ей разрешил. Громко рассмеявшись, Оливия опустила стекло и начала напевать:

Время от времени попугай вторил песне свистом или щелканьем клюва. Оливия была в восторге.

Проезжая мимо полей, где собирали картофель, она видела множество согнутых спин и пеньковых мешков. Берил и Марджори трудились здесь – неотличимые от других на таком расстоянии, в одежде цвета хаки, – и военнопленные тоже: все руки были нужны, чтобы собрать урожай до начала пахоты. В следующем году эти поля должны засеять зерновыми, так что следовало бы закончить работы еще раньше, в начале месяца – и закончили бы, если бы не такая нехватка людей.

Оливия повернула на вершине холма и с резким щелчком переключила передачу. Она решила, что проедет мимо пенька, оставшегося от дорожного знака, который сняли, чтобы запутать врага, спустится до старой мельницы и там повернет назад: довольно тратить горючее.

Когда она уже возвращалась в Чайналс, с картофельного поля, перемахнув каменную ограду, неожиданно вышли на дорогу один за другим четверо – Лео Робертс, Ниппер Мартин и еще двое мужчин в комбинезонах военнопленных: итальянский учитель музыки и какой-то блондин, которого Оливия раньше не видела. Она вдруг догадалась: это, должно быть, тот самый, выживший в немецком бомбардировщике, – и почувствовала, как ее пробрала холодная дрожь. Прямо перед ней стоял настоящий нацист и на удивление дружелюбно переговаривался с Лео и Ниппером – как будто на какой-нибудь вечеринке, а не в плену. Он взял сигарету «Вудбайн» из пачки Ниппера и стал ждать, когда фермер прикурит, что тот и проделал со странно почтительным видом, как будто это он был пленником, а не наоборот. Когда блондин затягивался сигаретой, солнечный свет упал на его лицо, подчеркнув резко очерченные скулы. Он был похож на негатив Черного человека – словно все черное заменили белым. Но если Черный человек вызывал у Оливии теплые чувства, то от этого мужчины, несмотря на его красивую внешность, ее пронзало холодом до костей.

Лео вышел на дорогу, поднял руку, и Оливия остановила машину.

– Что это ты делаешь за рулем?

Оливия изобразила беззаботный вид, хотя беззаботности не чувствовала.

– Надо было купить кое-что. В гору тяжело тащить.

– «Standard Flying 8», так? – Лео провел рукой по сверкающему лаковому покрытию с таким видом, как будто имел на это полное право. Заглянул внутрь. – Что это за чертовщина у тебя тут?

В ответ попугай издал пронзительный вопль, и Лео испуганно отшатнулся. Остальные засмеялись, и Лео огрызнулся:

– А ну заткнитесь, мать вашу!

– Заткнитесь, мать вашу! – радостно отозвался попугай, и все согнулись пополам от хохота.

– Птичка у тебя что надо, Оливия. Где такую раздобыла? – спросил Ниппер.

– Долго объяснять, – неопределенно ответила Оливия.

– Дашь мне потом погонять машину? – выглянул из-за спины Лео Ниппер. – А может, и по любовной дорожке прокатимся, а, Ливи? Солдатам причитается.

Он зачмокал слюнявыми красными губами, изображая звук поцелуя, а затем повернулся к пилоту и подмигнул.

Оливия почувствовала горький привкус во рту, и не только из-за грубости Ниппера – она и не к такому привыкла. А вот чего она до сих пор не видела – это чтобы он водил дружбу с врагом, с настоящим гитлеровцем! Она включила двигатель.

– Даже не думай со мной нахальничать, Стэнли Мартин!

– Да ладно, тебе понравится, сама знаешь. – Он порылся в кармане, вытащил пару конфет и сунул ей в руку. Она посмотрела. Ириски «Каллард и Боузер».

– Нет, спасибо, – сказала она, протягивая конфеты обратно. – Я спешу.

Чувствуя на себе взгляд четырех пар глаз, Оливия отпустила ручной тормоз и нажала на педаль газа, отчего машина подпрыгнула, зафыркала, а затем, слава богу, умчалась от парней.

– Я же не люблю скумбрию, – прохныкала Мэри. С тех пор как Оливия вернулась, девочка все время дулась и капризничала, и неудивительно. Рыба шипела на сковороде, словно выражая горячее согласие с тем, что ее есть нельзя, но с Оливией такие номера не проходили.

– Она только что из моря, тебе полезно. Твоя мама сказала, что ты должна есть скумбрию два раза в неделю.

– Всегда бы ты так слушала, что мама говорит, – буркнула Мэри.

Они сидели в тишине и ели скумбрию с хлебом и маслом, когда стукнула входная дверь и послышались голоса.

– Только посмей хоть слово сказать, – предупредила Оливия.

– А что ты мне дашь?

Ужасно подмывало ответить «ремня хорошего», но Оливия сдержалась. Она уже жалела, что не зашла все-таки в лавку за сладостями или хотя бы не взяла у Ниппера ириски – хотя взамен бы он фиг что получил. Одна мысль о его мокрых красных губах, изображающих поцелуи… фу!

– Грушевых леденцов, если хочешь.

– А когда?

– Потом.

– А я хочу сейчас!

Торг был прерван появлением девушек из Земледельческой армии.

– Ты запомнила, как его зовут? – спросила Берил, собираясь мыть руки в тазу.

– Кажется, что-то вроде Майкла, – ответила Марджори. – Только произносится как-то совсем не по-нашему.

– Ах да, как архангел Михаил! У него такие красивые золотистые волосы и пронзительный взгляд. Хотя на ангела он не слишком похож: так и раздевал меня глазами, честное слово.

– Да бог с тобой, Берил!

– Он назвал меня Ритой Хейворт, – мечтательно проговорила Берил. – И показал на мои волосы.

Мардж фыркнула.

– Должно быть, очки потерял при крушении.

– Я уверена, что у пилотов идеальное зрение, – резко ответила Берил.

– А он, по-моему, и не пилот вовсе, – сказала Марджори. – Кто-то еще из экипажа. И что ты в нем нашла привлекательного, ума не приложу. Он же враг – немчура! Где твой патриотизм? Они же половину Пензанса разбомбили! Нас обеих в живых бы не было, если бы это случилось на день раньше.

– Вид у него довольно опасный. – Берил украдкой улыбнулась. – Такие губы – знаешь, как говорят: точеные? И, кстати, он не немчура, а австриец.

– Откуда ты знаешь?

– Спросила у Ниппера.

Марджори скорчила гримасу.

– Никогда не пойму мужчин. Ниппер смотрит на него как на героя, дурачок деревенский. Это ни на что не похоже! И кстати, Гитлер тоже австриец. Держись от него подальше, Берил Хопкинс.

– Что так? Сама на него глаз положила, да?

Оливия не верила своим ушам: никогда раньше она не слышала, чтобы Берил так разговаривала с Марджори.

– Не говори глупостей. За мной не такие бегают! Парни, которые сражаются за нашу свободу, не чета какому-то паршивому нацисту. Ну ладно, Берил, успокойся. Давай-ка заварим чай, сыграем партию в вист перед ужином и не будем больше об этом говорить.

Она живо вскипятила воду и составила на поднос заварочный чайничек, чашки, блюдца, ситечко для чая, молоко, сахар и шафрановый кекс, который Оливия приберегла для себя и забыла припрятать. Вот черт! Когда Мардж прогрела чайничек, а затем осторожно опустила в него две чайные ложки драгоценных листьев и залила их горячей водой, Берил сказала:

– Давайте пить чай в гостиной, раз уж миссис Огден нет и запретить некому. Можем поизображать светских леди.

– Кажется, по радио концерт будут передавать, – быстро вставила Оливия, стараясь не выдать своего отчаяния. – И вообще, в столовой гораздо лучше – в гостиной очень пыльно.

– Не говори глупостей, Оливия, – заявила Мардж с таким видом, словно только что заметила ее. – По радио сейчас идет передача «Фермерство сегодня», а лично с меня на сегодня фермерства достаточно.

– В гостиной вас ждет сюрприз, – доложила Мэри. Оливия, державшая ее за руку, крепче стиснула пальцы.

Марджори окинула девочку холодным взглядом.

– Вот как?

– Да.

– Уже спать пора, – поспешно сказала Оливия.

– Рано еще.

– Ничего не рано.

Оливия выволокла отчаянно упирающуюся Мэри в коридор.

– …Попугай! – выкрикнула Мэри.

– Что такое?

В дверях возникла Берил с озадаченным видом.

– Да ничего. Игру такую придумала – кто кого напугает, – бросила Оливия через плечо и втащила Мэри по лестнице в ее комнату, где они обе разъяренно уставились друг на друга.

– Никаких сладостей не получишь, – сказала Оливия.

– Ну и пусть. А у тебя будут большие-пребольшие неприятности.

Оливия закрыла дверь за этой отвратительной девчонкой и на цыпочках спустилась по лестнице, навострив уши. Через несколько секунд раздался неизбежный вопль, затем громкий птичий клекот, и Берил выскочила в коридор с выпученными глазами. Марджори выбежала следом за ней: губы сжаты, чайный поднос крепко стиснут в обеих руках. Чашки дребезжали: ее трясло.

– Берил, иди в столовую. Там сыграем в карты.

Оливия спустилась как ни в чем не бывало, но, когда Берил, вся в слезах, проскочила мимо, Мардж пригвоздила ее к месту тяжелым взглядом.

– Смотри-ка ты, а вид такой, как будто и воды не замутит. Даже не думай оставить тут эту мерзкую тварь! Завтра я попрошу Джаго избавиться от него.

– Он мой, и я оставлю его у себя, – ответила Оливия. – Это мой дом, ты не имеешь права тут распоряжаться.

В наступившей тишине, пока Мардж подбирала слова для гневной отповеди, из гостиной донеслось далекое, но отчетливое:

– Иди на хер, говна кусок!

На следующее утро, совсем не выспавшись, я сижу, положив ногу на ногу, в маленькой угловой комнатке, а на полу вокруг разложены книги Оливии. Удивительно, думаю я, насколько люди стали зависимы от интернета в поисках знаний. При обычных обстоятельствах я бы просто набрала в гугле «кости человеческого пальца», и на меня вылился бы поток информации. Но здесь, понятное дело, сигнал не ловится.

Вот почему я в смятении и тревоге бродила по коридорам Чайналса в ранние утренние часы, пока мое внимание не привлекла библиотека, и там, среди изобилия путеводителей и мемуаров, книг по фотографии, искусству и архитектуре, энциклопедий и классических романов, историй Марокко, Алжира и Второй мировой войны (на английском и французском), антропологических трудов о мировых культурах, определителей птиц, бабочек и полевых цветов, я обнаружила на верхней полке книгу по медицине и руководство по анатомии. Библиотека у Оливии недурная. Не такая, какую ожидаешь увидеть в доме сумасшедшей старушки.

Медицинские тома открыты на страницах с иллюстрациями и описаниями человеческого скелета.

Никаких сомнений в природе моей находки быть не может. Но ничто из того, что я успела просмотреть в ходе своих исследований, не позволяет определить возраст или личность человека, которому этот палец когда-то принадлежал. А это ведь очень важно, правда? Я не знаю, мужчина это или женщина, ребенок или взрослый, доисторический человек или наш современник. И на анализ этот палец не отнесешь – мало ли какие подозрения и ужасающие последствия юридического характера могут пасть на мою старую немощную кузину, борющуюся за свою жизнь в больнице Трелиска.

И вот я сижу в семь утра с воспаленными глазами и мутной от недосыпа головой, размышляя, сама ли Оливия убила кого-то, или покрывает убийцу, или же она ни в чем не повинна и даже, вероятно, не подозревает о человеческих останках под ее домом, а подвал и туннель хочет замуровать по какой-то другой, неизвестной причине.

Я понимаю, что мысли у меня путаются. А у кого бы они не путались в таких обстоятельствах?

Наконец я встряхиваюсь. Поставив медицинские тома обратно на полки, осторожно, тряпочкой, подбираю кость, уношу ее в бывшую комнату Оливии – ту, где стоит раскладушка, – и прячу в углублении резной тумбы-тотема, где нашла большой железный ключ. Потом запихиваю туда же скомканную газету, пока содержимое тумбы не перестает греметь. После этого мне становится полегче. С глаз долой – из сердца вон.

Я делаю себе чашку кофе, тосты с мармитом, а потом, восстановив силы, вооружаюсь фонариком, телефоном – на случай, если понадобится сделать снимки (в любом другом качестве он сейчас малопригоден), – и большим ключом. Заодно прихватываю небольшой металлический шпатель, который извлекла в числе прочих предметов из-под рухнувшего крыльца. Спускаюсь в подвал, чувствуя себя не исследовательницей, а скорее гробокопательницей. Сердце колотится, словно в пустоте. Я чувствую, как меня накрывает панический страх перед тем, что мне предстоит.

«Успокойся, Бекки. Сделай глубокий вдох».

«Да кто ты такая? – мысленно спрашиваю я. – Моя мать, что ли?»

Я делаю глубокий вдох и чувствую, как паника понемногу отступает. «Я должна знать, – говорю я себе. – Я должна знать, с чем имею дело. Потому что если там…»

«Труп», – подсказывает безжалостный голос у меня в голове.

«Если там… Если там человеческие останки, то в это дело, вероятно, вмешается полиция, и мне придется думать о том, как позиционировать себя в сложившихся обстоятельствах».

Это звучит так напыщенно даже в виде внутреннего монолога, что я еле сдерживаю смех. Позиционировать! Как будто я какой-нибудь коррумпированный политик, которого разоблачили в газетах. «Я всего лишь пытаюсь помочь своей бедной старенькой кузине, – мысленно обращаюсь я к мирозданию. – Я пытаюсь сделать доброе дело, так не усложняй мне, пожалуйста, эту задачу, ладно?»

Я волочу по пыльному полу тяжелую банку с краской, чтобы подпереть ею дверь подвала и получить шанс быстро убежать в случае необходимости. Затем вставляю ключ в замок. Железо, холодное железо. Кажется, в былые времена люди верили, что железо нейтрализует магию? Не потому ли они повсюду вешали подковы?

Дверь скрипит, когда я открываю ее. Я отодвигаю стеллажи подальше и перекатываю через весь подвал еще одну банку с краской, чтобы надежно подпереть дверь туннеля. Затем, побегав лучом фонарика по шершавым стенам и неровным ступеням, спускаюсь в темноту к тому месту, где кость чиркнула меня по плечу.

Мне кажется или здесь еще холоднее, чем в прошлый раз? Вот это, в воздухе, – это парок от моего дыхания или клочки утреннего тумана, поднявшегося из бухты? Все мышцы у меня натянуты от страха, от предчувствия того, что может скрываться в этом тоннеле, а мозг оцепенел под тяжестью того, что это может означать. Я пробегаю лучом фонарика по тому месту, откуда выпала кость. Стена, по всей видимости, состоит из неровных блоков какого-то серого камня, похоже, сланца, и утрамбованной земли. То тут, то там вкраплены мелкие камешки, одни темные, другие светлее окружающей породы. Никаких следов других частей руки или тела, которому она когда-то принадлежала, не видно. На земле, там, куда упал палец, видны следы – россыпь земли и мелких камешков, но никаких других костей. Спускаюсь еще на одну ступеньку и осматриваю стену – она совершенно ровная, нетронутая. Я поднимаюсь снова.

Приставляю кончик шпателя к стене, и земля еще немного осыпается. Скребу, скребу – снова земля и мелкие камешки. Скатываясь на ступеньки, они издают тихий, жутковатый звук, и меня пробирает дрожь. Когда я подкапываю чуть глубже, на меня внезапно сходит целая маленькая лавина, и я в ужасе отскакиваю: а что, если стена рухнет? Я бросаюсь бежать обратно по лестнице, трясясь от страха, но обвала нет. Тогда я заставляю себя вернуться к стене и посветить фонариком в то маленькое отверстие, которое только что проделала, но там не видно ничего, кроме камня и земли.

Мои плечи облегченно расслабляются. Предположим, кость – всего лишь крошечный остаток ушедшей эпохи. Возможно, кто-то просто похоронил отрезанный палец! Последствие несчастного случая или какого-то древнего наказания. Если быть честной, приходится признать, что знать больше мне не очень-то и хочется: чем больше я знаю, тем серьезнее окажусь замешана в этом деле, если оно всплывет. А раз ничего экстраординарного не обнаружилось, уговариваю я себя, значит, ничто не мешает начать ремонт. Закопаю кость в саду и, может, даже произнесу над ней пару слов – просто так, вреда от этого не будет, – а Реда и его брат пусть выполняют указания Оливии, и незачем больше об этом думать.

Я в последний раз пробегаю фонариком по стене и по-прежнему не вижу ничего криминального. То же самое проделываю с противоположной стеной – стена как стена, безобидная, надежная, прочная.

Ну что ж… Я торопливо возвращаюсь в подвал, запираю дверь в темный туннель, бегу обратно в дом, выключаю фонарик и перевожу дыхание.

Затем я иду в деревню, там сажусь на автобус до Пензанса и беру напрокат «рено клио» в самой дешевой прокатной компании, которую мне только удается найти.

Я не еду прямиком в Лондон, как, вероятно, следовало бы (если бы старая развалюха могла одолеть такое расстояние), а направляюсь в Труро, минуя повороты и круговые развязки несколько аккуратнее, чем Рози Спэрроу. Я полна решимости, хотя стрелка моего морального компаса мечется между паникой и доводами рассудка. «Просто забудь об этом и займись практическими делами», – твердит голос рассудка, но тут же вклинивается паника: «Твоя кузина – убийца, а теперь ты стала соучастницей!»

Так или иначе, я должна докопаться до сути этой тайны, должна убедить старуху открыться мне, чтобы я могла действовать с чистой совестью… или уносить ноги и думать о собственной безопасности.

Но когда я вхожу в палату и останавливаюсь у стойки дежурной сестры, врач, склонившаяся над экраном компьютера, выпрямляется и спрашивает, прихожусь ли я ближайшей родственницей Оливии Китто. Меня пронзает насквозь ледяной удар тока.

– С ней все в порядке? – спрашиваю я, опасаясь худшего, и торопливо подтверждаю, что я действительно ее ближайшая родственница.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Она ведет меня в маленькую боковую комнату и закрывает дверь. Ощущение зловещее. Я не сажусь.

– Мы провели обследование миссис Китто, и некоторые результаты оказались несколько необычными, – говорит доктор, откинувшись на спинку стула, и мой страх слегка развеивается. У нее серые тени под глазами. Сколько же часов она дежурит? – Вот я и подумала, что не лишним будет задать вам пару вопросов о ее образе жизни.

– Образе жизни?

Что это может означать? Беспорядок, грязь в доме, слабость к печенью, улучшающему пищеварение?

– Скажите, миссис Китто выпивает?

– Что? В смысле – не алкоголичка ли она?

В Чайналсе даже штопора нет: я купила бутылку «Мерло» в местном магазине, и мне пришлось вбивать пробку внутрь с помощью молотка и щепки для растопки: удивительно, как стимулирует изобретательскую мысль желание выпить вина.

– Не обязательно. Нарушение работы печени может иметь разные причины, но, конечно, алкоголь – это первое предположение, которое мы проверяем. Мы спрашивали миссис Китто, но…

– Могу себе представить, – улыбаюсь я. – Но нет, по-моему, она вообще не пьет.

– Мы беспокоились, что это может быть рак или НАЖБП – неалкогольная жировая болезнь печени, – расшифровывает она, – обследовали ее и не нашли признаков ни того ни другого. – Врач пожимает плечами. – Любой организм полон загадок, а миссис Китто в удивительно хорошей форме для своего возраста. Мы назначили ей кое-какие лекарства и будем следить за ее состоянием. Мы все это ей объяснили, но она довольно…

– Несговорчива?

Доктор смеется.

– Я хотела сказать – чертовски упряма.

Мы заговорщически улыбаемся друг другу, и я вдруг чувствую себя предательницей.

– Она очень независима. Не думаю, что ей нравится сидеть тут взаперти.

– Если нам удастся стабилизировать ее состояние и она пройдет обследование, то сможет вернуться домой. Как только там будет сделан ремонт. Тогда в дело вступят социальные службы и, скорее всего, окажут некоторую поддержку, но я думаю, что, когда миссис Китто вернется домой, ей, вероятнее всего, потребуется постоянный уход.

Глаза врача с темными тенями вокруг смотрят на меня пронизывающим взглядом.

– А я никуда не денусь, – отвечаю я, и меня бросает сначала в жар, а потом в холод.

Врач наклоняется ко мне и пожимает мою руку.

– Я так рада. Мы ее очень полюбили, несмотря ни на что.

Затем она снова становится деловитой и ведет меня в палату.

У двери я извиняюсь и убегаю в туалет. Сажусь на жесткое пластиковое сиденье в кабинке и роняю голову на колени, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. О чем я думала? Моя жизнь в Лондоне. Эдди в Лондоне. Мой консультант и другие врачи в Лондоне. А под домом Оливии, возможно, захоронен труп!

Порывшись в сумочке, я наношу на те места, где бьется пульс, немного лавандового масла для снятия стресса, которое всегда ношу с собой, и на минуту-другую растворяюсь в аромате. Я не беру на себя никаких обязательств, говорю я себе. У меня есть куча отговорок на случай, если я не захочу этим заниматься.

«Просто делай все постепенно, дорогая. Не бросайся на все сразу, как бык на ворота».

Мама постоянно говорила что-нибудь в этом роде. Она слишком хорошо знала меня: знала, как легко я поддаюсь панике и стрессу. И снова мне вспоминается, как Иви назвала меня «такой хрупкой», а Джеймс пересказал мамины оправдания, почему та не говорила мне о своей болезни: мол, у меня и так забот хватает. Я встряхиваю плечами и поднимаюсь. Пора хоть раз в жизни взять на себя ответственность, пора попытаться принести миру какую-то пользу, помочь пожилой кузине, если уж позаботиться о собственной матери не сумела. Я отгоняю от себя мысль о найденной кости. Конечно, Оливия никого не убивала и не хоронила под Чайналсом. Конечно, эта кость древняя и, возможно, даже не человеческая.

«Да, так и говори себе, Бекки».

– Мы подумали, что стоило бы пробить в стене гостиной ход, чтобы он вел в старую кладовую, и там оборудовать новую ванную – тогда вам не придется далеко ходить в туалет. И дверной проем расширим, чтобы проходило инвалидное кресло…

– Что за чушь! Не нужно мне никакое кресло!

Я смотрю на гипс, о котором сама Оливия, похоже, забыла. В углу стоят ходунки – как мне сказали медсестры, старуха отказывается ими пользоваться теперь, когда перелом почти сросся.

Какое-то время мы обсуждаем практические детали ремонта, и Оливия звонит по моему телефону своему банковскому менеджеру в Пензанс. Говорят они долго, и в ответ на какие-то слова менеджера Оливия переспрашивает:

– Доверенность? Ну нет, никаких доверенностей: я еще не настолько спятила.

Я подавляю смешок.

На том конце, похоже, снова начинаются длинные объяснения, зачем нужны эти формальности, пока Оливия не перебивает:

– Я клиент вашего банка уже больше семидесяти лет. Когда ваш отец работал в этом же отделении, у него был довольно неудачный роман с моей подругой.

Проходящая мимо медсестра ловит мой взгляд. Вскоре становится ясно, что управляющий банком в достаточной мере убедился, что Оливия, несомненно, та, за кого себя выдает, и действует по собственной воле, поэтому он соглашается обойти обычные требования безопасности. Вероятно, он высказывает опасение потерять работу, если кто-то об этом узнает, на что Оливия громко заявляет:

– Да не будьте вы таким слюнтяем! В мое время все было по-другому.

Она сует мне телефон.

– Прошу прощения, – говорю я в трубку. Мы договариваемся о времени встречи, затем я прерываю звонок и поднимаю брови на кузину, но на ее лице не видно ни тени раскаяния.

– Это мои деньги, черт возьми, – упрямо говорит она.

Как раз в тот момент, когда я пытаюсь подобрать слова для ответа, мой телефон издает писк, и я вижу, что мне пришло сообщение с незнакомого номера. Открываю его и вижу, что это от Реды, а потом вижу фотографию: Реда рядом с другим мужчиной – немного лысоватым и пошире в плечах, – судя по всему, его братом. Реда показывает мне большой палец вверх: Мохамед согласился на эту работу.

– Это от строителей, – говорю я.

– Надеюсь, ты не наняла Сола и Эзру, – сердито говорит Оливия.

Я невольно улыбаюсь.

– Это очень скрытная улыбка.

– Вот, смотрите, – говорю я, поворачивая экран к ней. – Это Мохамед – строитель, которого я нашла, – и его брат Реда, сантехник. Они только что прислали сообщение, что готовы сделать для вас всю работу.

Оливия долго разглядывает фотографию, не произнося ни слова, и я внутренне готовлюсь к неизбежному расистскому комментарию, но она молчит.

Я заглядываю в телефон через ее плечо.

– Они марокканцы, – говорю я ей.

Оливия возится с экраном, то приближая, то удаляя картинку.

– Ох уж эти чертовы штуковины! – хмыкает она. – Не умею я обращаться с этими современными гаджетами.

Я увеличиваю изображение, и Оливия подносит телефон почти к самому носу.

– Может быть, вам нужны очки для чтения? – спрашиваю я, но она качает головой.

– Марокканец, говоришь? Не алжирец?

– Из Уджды. Реда сказал, что это в Марокко.

Я запоздало припоминаю, что он говорил что-то об алжирских кузенах, но умалчиваю об этом, чтобы не усложнять.

Оливия чуть выпрямляется.

– А знаешь, я бывала в Марокко.

– Правда?

– Каталась по пустыне на верблюде.

Взгляд у нее делается задумчивым, а потом совсем грустным.

– Я бы с удовольствием послушала о ваших приключениях. Помню, вы писали маме, что ходили по пустыне.

Она резко поднимает на меня глаза.

– Ты читала мои письма? Это личная переписка! Она не твоего ума дело. Где твоя мать? Она должна быть здесь!

Я качаю головой, не в силах подобрать слова.

– Ах да, она же умерла. Теперь я вспоминаю. Не совсем еще память потеряла. Ну что же, все там будем, верно? – Она тяжело вздыхает, затем бодро спрашивает: – А как там Габриэль?

– У него все хорошо. – Я рассказываю ей о выходках попугая, смешу ее, а затем запускаю руку в сумочку и достаю нитку бус.

– Ваш медальон я не нашла, зато нашла вот это.

Оливия смотрит на четки, а потом выхватывает их у меня из рук.

– Реда сказал, что это мисбаха. Мусульманские молитвенные четки.

Я смотрю на Оливию, но она опускает веки, словно стараясь скрыть свои мысли. Я жду, когда она откроет глаза, но через минуту старуха начинает храпеть. Как в мультфильмах – фырканье, пауза, хлюпанье. Чтобы проверить, действительно ли она уснула, я дотрагиваюсь до нитки бус, словно хочу забрать ее, и пальцы Оливии тут же сжимаются.

«Пройдоха старая», – думаю я с восхищением.

Я встаю, собираю свои вещи, отодвигаю стул, чтобы Оливия слышала все эти приготовления, а затем выхожу, нарочно громко щелкая шлепанцами. У дверей палаты я останавливаюсь, отступаю на шаг в сторону и оглядываюсь. Оливия долго не двигается, и я начинаю думать, не ошиблась ли в ней, но затем она подносит мисбаху к лицу и прижимается к ней щекой.

Ее плечи вздрагивают: она плачет.

Несколько дней спустя я отправляюсь на своей «рено клио» в Пензанс, чтобы встретиться с банковским менеджером Оливии.

Сидя в ожидании у его офиса, я очень надеюсь, что он не станет вымещать на мне обиду на грубость кузины Оливии. У меня не всегда хорошо складывались отношения с банками: для меня стало облегчением, когда эта система начала работать дистанционно.

Дверь открывается, и на пороге появляется высокий, худой, аскетичного вида мужчина лет шестидесяти, с зачесанными назад серебристыми волосами, в бифокальных очках, съехавших на переносицу. Он похож на добросердечного врача-консультанта, который приходит, чтобы как можно мягче сообщить плохие новости. Мужчина вводит меня внутрь, предварительно окинув взглядом коридор, и поспешно закрывает за мной дверь, словно мы с ним собираемся заняться чем-то незаконным.

– Ситуация весьма неординарная, – говорит он, когда мы оба садимся за большой письменный стол, покрытый бумагой.

– Мы ведь говорим об Оливии Китто, – отвечаю я с улыбкой, давая понять, что знаю, с чем ему приходится иметь дело.

– Это верно. Она… что-то вроде стихии.

– Она попросила меня взять на себя оплату ее счетов. У меня есть ее чековая книжка, но некоторые компании больше не принимают чеки, так что я даже не знаю, как она это устраивала.

Менеджер проводит рукой по волосам.

– Раньше она приходила примерно раз в неделю и снимала деньги, чтобы оплатить наличными, но теперь эти компании перешли на оплату онлайн. После этого она стала приходить в отделение, и кто-нибудь из сотрудников помогал ей разобраться с компьютером. – Он вздыхает. – Это отнимало много времени, но ей никак не удавалось научиться делать это самостоятельно, как все. Итак, мисс Янг, проблема в том, что… она не показывала вам переписку?

Я смотрю на него непонимающе.

– Какую переписку?

– Мы пишем ей уже с полгода, но она не отвечает.

– А как она оплачивает счета? Все коммунальные услуги в доме включены, так что, полагаю, она должна была как-то справляться.

Он наклоняется ко мне и говорит почти шепотом:

– Рози Спэрроу.

Я киваю.

– А-а. Понятно. Значит, она просила Розу.

Управляющий банком нетерпеливо качает головой.

– Нет-нет. Рози сама оплачивала счета.

Я чувствую, как мои брови взлетают вверх.

– Серьезно? Я думала, Рози уборщица. Как она может позволить себе такие траты?

У менеджера делается совершенно несчастное лицо.

– Боюсь, со счетом вашей кузины происходят странные вещи. Я взял на себя смелость распечатать ее выписку на текущий момент.

Он придвигает ко мне несколько листов формата А4.

Я беру их и пробегаю глазами. Ненавижу банковские выписки, но овердрафт не заметить трудно. Я смотрю на управляющего с изумлением.

– До сих пор мы покрывали ее расходы, но в последние несколько месяцев я пытался ей написать, что дальше так продолжаться не может. Она сильно, очень сильно превысила уровень овердрафта, допустимый для женщины ее возраста без регулярной заработной платы или имущества.

У меня голова идет кругом, пока я пытаюсь осмыслить сказанное.

– А дом как же? Разве она не может… – я подбираю взрослые слова, – …претендовать на залог?

– Мы посылали сотрудника для оценки недвижимости, но он сказал, что миссис Китто его не впустила – более того, нагрубила ему – и что дом разваливается на глазах, поэтому он не готов рекомендовать его в качестве гарантии.

Я делаю глубокий вдох.

– Мы как раз занимаемся домом – оборудуем нормальную ванную, чиним водостоки и окна…

Я снова смотрю на банковскую выписку, затем переворачиваю листок. Там есть дебет чека, который дала мне Оливия, но никаких следов того, который я дала Мохамеду и Реде, чтобы они могли начать работу. Я просматриваю выписку еще раз.

– Сколько времени обычно требуется, чтобы чек прошел?

Менеджер делает паузу.

– Если на счету достаточно средств, то обычно три-четыре дня, иногда чуть дольше.

– Я выдала строителям чек на две тысячи фунтов, – говорю я и с ужасом жду его ответа.

Он упирается взглядом в стол.

– О… Да, это в некотором роде проблема. Конечно, если бы вы приостановили… э-э-э… некоторые списания со счета и убедились, что она получает все положенные ей пособия, я нашел бы способ оплатить такую сумму.

Он кивает на бумагу, которую я держу в руке. Мой взгляд цепляется за регулярно повторяющийся ряд нулей – три тысячи фунтов, выплачиваемые четвертого числа каждого месяца. На счет миссис Р. Спэрроу. Я поднимаю голову.

– Три тысячи фунтов? За уборку и работу в саду?

– Да, – мрачно подтверждает менеджер.

– Но это же преступление!

– Мисс Китто сама подтвердила платежи.

Я таращусь на него.

– Не понимаю.

Он натянуто улыбается.

– Именно поэтому я несколько раз писал ей, но она ни на одно письмо не ответила. Вы не попробуете выяснить, в чем дело?

– Могу я отменить автоплатеж? – спрашиваю я после паузы, пытаясь осознать всю чудовищность происходящего. Как мы будем платить за ремонт? Если Оливия не сможет вернуться в свой дом, значит, ей суждено отправиться в дом престарелых? И если да, то за это тоже придется платить? А что, если понадобится продать дом? Все это кажется ужасающе жестоким: бесконечные сложности скапливаются в огромную черную грозовую тучу.

– Да, – медленно говорит управляющий. – Но будьте готовы к последствиям.

Сидя в арендованной машине на парковке у Козуэйхед, я ломаю голову над тем, что он имел в виду, и замечаю, что вся дрожу. Мне вдруг становится страшно возвращаться в Чайналс, я боюсь посмотреть в глаза этим чудным строителям и увидеть их смятение. Не сказать им я не могу. Есть люди, которые всю жизнь балансируют на грани финансового краха, врут не краснея, берут в долг направо и налево, отговариваясь тем, что «это всего лишь деньги». Я не из их числа. Всю жизнь у меня было туго с деньгами: я переживала из-за оплаты каждого счета, где уж мне справляться с непредвиденными чрезвычайными ситуациями!

Из-за денег – вернее, из-за их отсутствия – я не могу заснуть всю ночь.

Во что я ввязалась?

Оливия вела протестующую Мэри в деревенскую школу, а в сумке несла свои принадлежности для рисования. Она намеревалась зарисовать разбившийся самолет на поле с менгиром. Это будет изумительная композиция: безмятежное море, широкий горизонт, а на переднем плане резким контрапунктом – громада обгоревшего покореженного металла. Послезавтра обломки должны вывезти на буксире, чтобы переплавить для нужд британской армии, а на поле могут начать пахоту, так что или сейчас, или никогда.

Налет на Пензанс был жестоким, но число погибших оказалось относительно невелико. Больше семидесяти домов и предприятий были разрушены зажигательными бомбами, пожары бушевали всю ночь и весь следующий день. Трудно было совместить эти ужасные сцены с мирными живыми изгородями с вкраплениями красного горицвета и вьюнков, репейников и жимолости. Колючки наперстянки торчали вокруг, высокие и голые, а возбужденный гул летних пчел остался далеким воспоминанием, витающим среди пустых оболочек высохших стеблей. На пыльной земле царила неподвижность, чувствовалось долго копившееся тепло – словно перед бурей, словно природа ждала какой-то катастрофы перед последним рывком, вслед за которым придут мертвящие холода.

Пахота в Трехарроу шла полным ходом. Местные фермеры объединились и переходили от усадьбы к усадьбе вместе с техникой, взятой напрокат у Министерства сельского хозяйства. Когда за работу берутся опытные руки, а не зеленая молодежь и не пленные, выходит быстрее и эффективнее, в чем фермер Робертс, всегда отличавшийся прижимистостью, убедился на собственном опыте в прошлом году, когда беглые заключенные проломили забор и разграбили огород.

После того как время дойки закончилось и коров выгнали на пастбище, жизнь у большей части работников, за исключением девушек, которых отправили на молочную ферму, стала тяжелее. Оливия прошла через хозяйственный двор, не особенно внимательно глядя по сторонам. Она перелезала через вторые ворота, рядом с коровником, когда услышала приглушенный вскрик, а потом чей-то голос:

– Да лежи ты тихо, корова безмозглая!

Сначала она подумала, что кто-то разговаривает с больной скотиной, но, пройдя вдоль задней стенки коровника и заглянув в узкое отверстие, служившее окном, увидела, что он пуст – если не считать трех фигур в самом дальнем углу. Их легко можно было и не заметить: тень скрывала их очертания, и только в одном месте, где на месте шифера в крыше зияла дыра, пробивался луч солнца, словно обвиняюще вытянутый палец, и в его свете мелькнул неожиданно яркий проблеск белой плоти. Оливия с ужасом поняла, что в этом грязном углу сарая, там, где вообще нечего делать никому, кроме коров, происходит что-то явно неладное.

Двое мужчин стояли по обе стороны от некрупной фигурки, распростертой на каменном корыте, словно намеревались принести ее в жертву. Тот, что стоял лицом к Оливии, держал фигурку за руки, и Оливия узнала в нем Ниппера Мартина. Второй мужчина, сдвинувшись с места, заслонил обзор, но, когда он выпутался из арестантского комбинезона и шагнул в луч света, Оливия увидела, что у него светлые волосы и что фигурка, согнутая над корытом лицом вниз, в которую полуголый мужчина уже входит, всхрапывая при каждом толчке, – это Мейми Робертс.

Не успев ни о чем подумать, Оливия закричала:

– Мейми! Боже мой, Мейми!

Голова Ниппера резко вскинулась, и он что-то сказал. Мейми в тот же миг, собравшись с силами, выскользнула из его рук и упала на солому. Блондин – австрийский летчик, как с ужасом поняла Оливия, – обернулся, не пытаясь даже прикрыться. Его взгляд словно уничтожил расстояние между ними, и Оливия вдруг ощутила себя одновременно жертвой и соучастницей, испуганной и виноватой, подсматривающей в замочную скважину и объектом вожделения. Краем глаза она видела, как Мейми одернула платье и бросилась бежать к двери в другом конце сарая. Двое мужчин перекинулись какими-то словами, а затем Ниппер решительно двинулся следом за Мейми. Блондин пристально посмотрел на Оливию, а потом улыбнулся так, что у нее екнуло в животе.

Она огляделась по сторонам – на помощь звать некого. Бросив сумку, Оливия развернулась, побежала назад по переулку, перемахнула через первые ворота и бросилась ко вторым. За спиной слышались тяжелые шаги, но она не отважилась оглянуться. Едва она перекинула одну ногу через верхнюю перекладину вторых ворот, как чья-то рука ухватила ее за лодыжку. Она чувствовала, как из горла рвется крик, но оно сжалось и пересохло, и вышел только писк. Оливия изо всех сил вцепилась в ворота, но австриец дернул ее за ногу, и она неуклюже свалилась вниз, ударившись головой о стену.

Мужчина рассмеялся и сказал что-то – она не могла понять что, так сильно билась в ушах кровь. Он нагнулся, схватил ее и прижал к себе одной рукой, а другой стал рвать на ней рубашку и бюстгальтер, тиская грудь, пока глаза у нее не заволокло слезами от боли. Его лицо раскраснелось, сузившиеся глаза потемнели от вожделения. Оливия дождалась, когда он вопьется в нее ртом, а затем откинула голову назад и с замечательным хрустом врезала лбом ему в лоб. На мгновение его хватка ослабла настолько, что она смогла вырваться и бросилась бежать.

Оливия неслась со всех ног, отчаянно шлепая ногами по земле. Бюстгальтер съехал, грудь неудобно болталась. Она влетела во двор фермы с криком:

– Помогите! Помогите!

Вокруг никого не было.

Она бежала, пока легкие не стало жечь, а потом ее вырвало в сточную канаву. Ноги дрожали, как желе, жаркое солнце било в затылок, в глазах плясали черные звезды. «Выше нос, Ливи», – сказала она себе. Глубоко вдохнула, подтянула на место лифчик, заправила разорванную рубашку. Проковыляла на нетвердых ногах через двор, постучала в дверь фермерского дома и стала ждать, но ответа не последовало. Она заглянула в окна, но не увидела ничего, кроме знакомой обшарпанной мебели.

– Мейми! – позвала она через отверстие для почты. – Мейми, ты здесь? Это я, Оливия. Как ты?

Ни звука.

Присев на корточки, она окинула взглядом открытую местность до дальних коровников, но ни Ниппера, ни блондина не было видно. Ей нужно было рассказать кому-то о том, чему она стала свидетельницей, попросить о помощи, но прежде всего – найти Мейми.

Мейми тоже было восемнадцать лет. Только она считалась простоватой от рождения, была милой и добродушной и никогда никому не доставляла хлопот. Если Мейми велели что-то сделать, она делала это без вопросов и возражений, и теперь, когда она выглядела уже взрослой женщиной, это явно стало проблемой. Руки Оливии сжались в кулаки. Страх за себя сменился холодным гневом. Мать бедняжки два года назад заразилась какой-то инфекцией и, поскольку пенициллина гражданским не полагалось, побороть болезнь не смогла. Отец Мейми, фермер Робертс, овдовел, и на руках у него осталось хозяйство и семья: старший сын, Альберт, который сейчас воевал где-то в Западной пустыне, Лео, которому дали освобождение от службы для работы на ферме, и Мейми. Правду сказать, Оливия не слишком задумывалась о том, каково быть на месте Мейми, каково расти среди мужчин, не привыкших ни во что вникать, слишком занятых фермой и собственными заботами, чтобы думать о ее защите, не говоря уже о трудностях превращения из девочки в женщину. Фермеру Робертсу, вероятно, и в голову не приходило, что ей может грозить какая-то опасность: он-то все еще видел в ней ребенка. Что же до Ниппера Мартина… Оливия задохнулась от ярости, вспомнив о его предательстве. Как он мог вступить в союз с врагом, нацистом, против юной девушки, сестры приятеля, ему почти родной? Ниппер ведь был практически членом семьи, жил у них на ферме, после того как ушел из дома своей матери в Ньюлине – та запила с горя, когда ее Фрэнк утонул на траулере во время шторма, еще до войны.

Оливия побродила по двору, пока не нашла вилы, и направилась обратно к коровнику. Там не было ни души, если не считать нескольких стрижей на карнизах. Скоро и их здесь не будет – снова отправятся в Африку, рассекая на лету крыльями прохладный воздух. Как бы ей, Оливии, хотелось улететь вместе с ними!

На сеновале она нашла Мейми: та беззвучно плакала, уткнувшись лицом в смирную полосатую кошку.

– Ох, милая моя…

Оливия вскарабкалась по сохранившимся ступенькам лестницы, бросила вилы и обняла девушку вместе с кошкой. Кошка, решив, что это уже слишком, вырвалась и убежала, что вызвало у Мейми новые слезы.

Сердце у Оливии сжалось. Как они посмели сотворить такое с этой бедняжкой? Она не могла заставить себя даже мысленно произнести «изнасилование». Это было абсолютное табу. На изнасилование ведь способны только изверги и чудовища. А Ниппера Мартина Оливия знала с тех пор, как они вместе учились в школе: он всегда был противным и грубым, но ведь не чудовищем? Может, это она неправильно истолковала то, что видела в полутьме? Она вспомнила запах коровника, тихое, испуганное попискивание девушки и всхрапывание мужчины. Нет, она не ошиблась: это было изнасилование. За убежденностью пришла решимость.

– Идем со мной, Мейми. Идем, найдем твоего отца.

Взяв Мейми за руку, Оливия повела ее на верхние поля, держа вилы наперевес, как знаменосец, идущий в бой. Если бы она сейчас увидела блондина, то вонзила бы ему вилы прямо в кишки. Эта картинка была такой четкой, такой явственной, что пугала даже ее саму.

Неподалеку от брошенного трактора «Фордзон», стоявшего посреди невспаханной полосы, собралась толпа мужчин. Ничто, кроме пожара, чумы или наводнения, не могло бы заставить фермера Робертса остановиться посреди полосы! Оливия ускорила шаг, волоча за собой Мейми так быстро, что бедняжка спотыкалась на неровной земле.

– Вот она! – воскликнул кто-то, и толпа расступилась. Оливия с тревогой увидела в ней Ниппера и блондина, а также фермера Робертса, Лео и еще человек пять мужчин с ферм Кемиэла и Керриса, которые привели с собой упряжки лошадей. Все глаза обратились на Оливию с Мейми. В воздухе полыхала враждебность. Мейми заплакала.

Оливия глубоко вздохнула и воткнула вилы черенком в землю.

– Фермер Робертс, можно поговорить с вами минутку?

Фермер сдвинул на затылок свою неизменную кепку, обнажив полоску бледной кожи.

– О чем?

– Я имела в виду – поговорить наедине. Это касается… – она слегка кивнула в сторону его дочери.

– Про это я уже все слыхал, – заявил фермер Робертс, сердито сверкая глазами.

Ниппер Мартин следил за Оливией из-за спины фермера с непонятным выражением лица.

– А ну-ка, Мейми, иди сюда сейчас же! – крикнул фермер.

Мейми, как всегда послушная, выпустила руку Оливии и подошла к отцу. Оливия шагнула следом за ней, но фермер вздернул подбородок.

– А ты пошла вон! Китто всегда были ведьминскими отродьями. О чем думала твоя мать, когда оставляла тебя здесь болтаться без присмотра, ума не приложу. Чтоб ноги твоей больше не было на моей земле и рядом с моей дочерью!

В груди у Оливии заклокотало возмущение.

– Это все Ниппер и вот он! – Она ткнула пальцем в австрийца. – Я видела, как они насиловали вашу дочь!

Запретное слово повисло в воздухе.

– И не совестно тебе, потаскуха? – Лицо фермера, всегда румяное, стало пурпурным. – Так врать! Бога не боишься!

Лео шагнул вперед.

– Наглости тебе не занимать, Оливия Китто. Все знают, что ты лгунья и шлюха. Разъезжаешь на машине своего отца, как какая-нибудь модная мадам, соришь деньгами по деревне, покупаешь роскошную еду, заморских птиц и всякое такое. Откуда у тебя деньги на это? Рукоблудием за шиллинг занимаешься, вот что я слышал, и бог знает что еще. Я сам слышал, как ты предлагала Нипперу прокатиться по любовной дорожке, а теперь развращаешь мою сестру, которая к тому же ничего не понимает. Шваль ты, вот ты кто!

Что-то мокрое шлепнулось в щеку Оливии, и она поняла, что Лео плюнул в нее.

– Как ты смеешь, Лео Робертс! Я знаю, что я видела, так что ты либо в сговоре с этими ублюдками, либо тупой, как бревно!

Лео замахнулся, чтобы ударить ее, но отец перехватил его руку, развернулся и поволок прочь обоих – его и Мейми.

– Она же твоя сестра, Лео, бога ради! Неужели тебе все равно? – выкрикнула Оливия ему вслед.

Ниппер поглядел на нее с торжествующим злорадством и отошел к остальным.

В воздухе витала атмосфера насилия – физически ощутимое облако мужской враждебности, словно настоящая война вдруг решила дать понять, что не имеет никакого отношения к географическим границам и международной политике, что это все та же извечная борьба между мужчинами и женщинами. Оливия не знала, чем это может кончиться, если она не уйдет отсюда. Хуже всего – если они увидят, как она плачет. Резко развернувшись на пятке, она пошла прочь, с каждым шагом яростно втыкая вилы в землю и чувствуя на себе мужские взгляды. Свист и улюлюканье преследовали ее всю дорогу.

Будь они прокляты! Будь они все прокляты! Она убежит – соберет вещи и уедет на поезде в Лондон! Но тут она вспомнила о Мэри и попугае: одну ответственность ей навязали, а другую она сама взяла на себя. При мысли об этом она снова выругалась.

Оливия вернулась к коровникам, намереваясь найти свою сумку, но ее там не оказалось. О ней напоминал лишь один-единственный карандаш, валявшийся в траве на обочине тропинки, – вывалился, когда она убегала. Оливия безуспешно обследовала окрестности. Казалось, этот день нес ей одну потерю за другой: она потеряла все свои любимые места, потеряла Мейми, репутацию и невинность, а теперь еще и это… Слезы гнева перешли в настоящие рыдания, от которых она согнулась пополам и не могла дышать.

Кто-то дотронулся до ее локтя, и она вскрикнула.

Это был Черный человек. Он отступил на три-четыре шага и поднял руку. В другой руке болталась ее сумка.

– Qu’est-ce qu’il se passe? Qu’est-ce qu’il y a? Vous êtes blessée?[11]

Оливия была так удивлена – его присутствием, звуками французской речи, его очевидной заботой, – что сразу перестала плакать.

– Нет… je ne suis pas blessée.

У него сделалось такое лицо, будто он получил неожиданный подарок.

– Mais vous parlez français![12]

– Не очень хорошо, – шмыгнула носом Оливия.

– C’est à vous?[13]

Он протянул ей сумку.

Она кивнула.

– Vous êtes une grande artiste[14].

Судя по всему, он заглянул в ее альбом и ему понравились ее работы. На мгновение она обрадовалась комплименту, но потом… Это же значит, что он наверняка видел и тот его романтизированный портрет, который она нарисовала десять дней назад. Что-то сжалось у нее внутри.

Черный человек протянул сумку, и Оливия с благодарностью взяла ее, но он не выпускал ремень, словно желал еще немного задержать ее.

– Спасибо, – неловко проговорила Оливия, не в силах взглянуть ему в глаза.

– Pourquoi vous pleuriez?

«Почему вы плакали?»

Оливия покачала головой.

– Je ne peux pas… Я не могу об этом говорить.

Он что-то быстро произнес по-французски – она не смогла разобрать.

– Я не понимаю. Простите, мне нужно идти.

Он все не выпускал сумку.

– Здесь плохие люди, – проговорил он наконец. – Да?

– Да, – просто сказала Оливия. – C’était Mamie, la fille du… fermier…[15]

– Qui l’a fait?[16]

Его лицо сделалось совсем неподвижным.

– Nipper Martin, et le Nazi…[17]

Черный человек стал быстро сыпать словами – не французскими и не английскими. В них звучала злость. Затем он обернулся – вдалеке послышались голоса.

– Идите, – сказал он. – Йалла!

Он выпустил ремень сумки, и Оливия бросилась бежать. Лисьими и барсучьими тропками она пробралась через заросли орляка, терновника и дрока к побережью, вышла к тому самому месту, где в тот роковой день видела пролетавший над головой самолет, а оттуда направилась на восток, к наблюдательному пункту. К тому времени, как она добралась до Чайналса, солнце уже начало садиться, разбрасывая по заливу длинные красные пальцы. Мэри с несчастным видом сидела на крыльце.

– Ой, прости, – сказала Оливия, забыв о своей враждебности к этому ребенку. – Давно ты здесь сидишь?

– Давно. Сто лет и еще сто, – отозвалась Мэри, и голос у нее был не столько воинственный, сколько измученный.

До войны все оставляли двери незапертыми, но с каждым годом паранойя усиливалась. Оливия покопалась в сумке в поисках ключа, и они вместе вошли в дом.

Как говорится, пришла беда – отворяй ворота. В эту ночь новой бедой становится дождь. Я лежу без сна, мысли мечутся в голове, и тут вдруг что-то мокрое щелкает меня по лицу. Я не сразу понимаю, что идет дождь, а эта чертова крыша протекает.

Я включаю свет и завороженно наблюдаю за тем, как очередная капля дождя повисает на потолке, набирает вес, бесконечно медленно отрывается и падает. Я успеваю схватить подушку до того, как капля упадет на нее, а потом оттаскиваю и кровать. Ее массивные латунные ножки отвратительно скрежещут по голым деревянным доскам. Когда мне удается сдвинуть ее на пару футов, я протискиваюсь за изголовье и толкаю ее, пока она не оказывается в безопасном месте. Отбрасываю ногой скопившееся под ней барахло – свернутый пестрый плед, тяжелую картонную коробку, небольшой чемодан, рулон плотной бумаги (о, плотная бумага! художница во мне плачет слезами радости, невзирая на разворачивающуюся передо мной катастрофу). Я подставляю под течь кувшин, взятый с туалетного столика, и капли звонко щелкают о фарфор.

Импровизированный душ несколько взбодрил меня. Ранний утренний свет пробивается через края штор. Я исследую коробку с книгами. Сверху лежат старые книжки в мягких обложках – триллеры Уилбура Смита и Алистера Маклина. Обложки выцвели, края обтрепались. Под ними – фотоальбом и коробка с крышкой, обтянутая позолоченной бумагой, вытершейся по краям за долгие годы, и перевязанная ленточкой.

Совать нос в чужие дела не в моей натуре. Я уважаю право на частную жизнь. Когда мы копались в маминых вещах, это было похоже на вторжение. Но кузина Оливия, как и Чайналс, битком набита секретами, и я чувствую себя обязанной выяснить все, что возможно. Я открываю первый альбом.

Черно-белые фотографии на зернистой бумаге с зубчатыми краями. Большинство из них прикреплены к мягкой черной карточке маленькими прозрачными зажимами, какими пользуются коллекционеры марок. Несколько зажимов выпадает, когда я перелистываю страницы. Еще даже не дотронувшись до них, я явственно вспоминаю, какие они скользкие на ощупь и клейкие на вкус. Мы с Джеймсом в детстве увлекались марками, чему способствовал внезапный наплыв открыток и писем маме от путешествующих родственников. Разглядывая атлас, чтобы узнать, откуда эти марки, я, кажется, узнала о географии больше, чем за все школьные годы.

Если я надеялась увидеть бесхитростные снимки из семейной жизни, например Оливию с мамой, то меня ждет разочарование. Большая часть фотографий – художественные снимки пейзажей, явно местных. Атмосферные, иногда подчеркнуто выразительные, с усиленной при проявке контрастностью: серебристый свет на море, грозовые тучи над мысами, убегающие вдаль холмы, бесконечные горизонты. Такие снимки делают, когда готовятся писать картину, вдруг понимаю я. Вот бухта, над которой стоит дом, и по ней идет маленькая лодка. Вот морские ворота – чистые, яркие, со смазанными петлями и еще не заросшие. Над резной верхней планкой поднимается шиповник. В цвете это была бы чудесная поздравительная открытка, но в черно-белом варианте фото выглядит строгим и довольно мрачным.

Я перелистываю альбом. Рыбаки на набережной чинят сети, делают ловушки на крабов, вьют веревки. Женщины в заляпанных пятнами фартуках, босоногие ребятишки. Молодая женщина чинно сидит в кресле с корзиной роз на коленях… Меня внезапно привлекает что-то знакомое в ее глазах – прищуренных, почти враждебных. Я легонько тяну за фотографию, и она отделяется от страницы. На обороте карандашом написано: «День свадьбы Мэри – 7 июня 1955 года». У жениха длинное лицо и впалые щеки, смазанные брильянтином волосы зачесаны, и он, судя по виду, чувствует себя неловко в костюме.

Я перебираю россыпь фотографий в задней части альбома, и одна из них падает на пол. На ней девушка: она смотрит прямо в камеру негодующими глазами, скрестив мускулистые руки на груди. Перевернув фото, я обнаруживаю подпись: «Оливия после предательства. 1946». С изумлением я вдруг понимаю, что это: референс для портрета, который висит внизу. Так вот как выглядела моя кузина в молодости! Внешность у нее примечательная – про такую скорее скажешь «интересная», чем «хорошенькая», – лицо волевое, руки крупные, сильные, плечи откинуты назад, подбородок вздернут.

Я вздрагиваю. «После предательства…» Знать бы, что это было за предательство и кто предатель?

Здесь же фотографии из заграничных поездок – Венеция, Париж, еще какой-то город с узкими улочками, полными бродячих кошек и вьющихся по стенам цветов. Что-то средиземноморское – возможно, Греция или Корсика. Нарядно одетые люди делают покупки на рынке. Песчаные дюны, покрытые полосатыми узорами, извилистые, убегающие к далекому горизонту. Резкие контрасты в свете – еще один референс, наверное, для какой-то абстракции. А вот сама Оливия в этой пустыне, в чем-то вроде цветистого тюрбана, надвинутого так, что видны только глаза, – но я теперь узнаю эти глаза. Оливия наклоняется к камере, ее глаза смеются, как будто она пытается отобрать фотоаппарат у того, кто делает снимок. На одной из фотографий изображен мужчина в феске и чалме, задумчиво вглядывающийся в пейзаж. Его лицо с резко очерченным профилем – такая же часть этого пустынного ландшафта, как узоры на дюнах.

Последние страницы альбома пусты – словно Оливия не успела ничего туда вклеить. Я перехожу к картонной коробке в золоченой бумаге, предварительно заметив, как завязана лента, чтобы потом сделать все как было. Развязывание ленты кажется мне гораздо более серьезным проступком, чем перелистывание альбома. Ленточка – это знак чего-то личного, чего-то такого, куда посторонним вход запрещен. Даже когда лента уже развязана, я все еще колеблюсь.

Но вот крышка открыта.

– Ребекка?

В дверь спальни стучат. Я резко вскидываю голову. С трудом поднимаюсь: ноги затекли от долгого сидения.

– Иду! – кричу я в панике. – Погодите!

Стук был предупреждением, чтобы дать мне время одеться, но я не успеваю. Реда просовывает голову в дверь, видит, что я не очень-то одета, и поспешно отворачивается. Я хватаю первое, что попадается под руку, – старый плед с узором «пейсли» – и заворачиваюсь в него.

– Простите, я не хотел вас тревожить, но не увидел никаких признаков того, что вы уже встали – даже чашки кофе на кухне, – вот и забеспокоился. И еще мне нужно у вас кое-что спросить.

О нет! Вот оно. Я хватаюсь за крапиву твердой рукой.

– Реда, это насчет чека, который я вам выдала?

– Э-э… – Вид у него смущенный. – Вообще-то нет, хотя Мо собирался позже и об этом поговорить.

Но все-таки они пришли и, судя по виду Реды – он весь в цементной пыли и краске, – уже приступили к работе.

– Боюсь, дела у кузины Оливии обстоят не лучшим образом, – признаюсь я. – Это не ее вина – она думала, что у нее на счету больше денег, чем на самом деле оказалось. Но я сходила в банк и договорилась: мне пообещали, что, если вы предъявите чек на следующей неделе, он будет погашен. Беда в том, что я не знаю, как выплатить вам остальное.

Последние слова едва не застревают у меня в горле.

Наступает долгая тишина, затем Реда мягко спрашивает:

– Все так плохо?

Я киваю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. После того, как я прочитала мамины письма Оливии (множество писем за долгие годы, очень личных писем, где говорится о ее страхах по поводу брака, о всплывших интрижках моего отца, о последней ссоре и разводе, а затем его смерти; ответов на письма, в которых Оливия, похоже, признавалась в своих страхах из-за приступов ужасной слабости и тошноты), я на все реагирую довольно эмоционально.

Реда входит в комнату и, чтобы не нависать надо мной, усаживается в маленькое кресло. Смотрит на кувшин, почти полный дождевой воды.

– Вот и ответ на вопрос, который я хотел задать. После вчерашнего ливня я подумал – как бы крыша не протекла. Надо бы поскорее с этим разобраться.

– А деньги как же?

– Деньги вы найдете, – уверенно говорит он.

– Я не знаю как.

Все кажется таким безнадежным! Я словно пропиталась маминым отчаянием, ее одиночеством и страхами.

– У нас в стране говорят: «Господь укажет путь».

Как хорошо иметь в душе такую веру, думаю я. А вот мое доверие к миру подверглось слишком суровым испытаниям.

– Я не могу допустить, чтобы вы работали без оплаты. Я буду чувствовать себя ужасно виноватой.

Он молча размышляет.

– Давайте хотя бы обезопасим дом от непогоды, – наконец говорит он, – а потом у вас будет время подумать, как быть дальше. А пока у нас есть еще работа в Сент-Бьюриане.

Я молча киваю. Реда встает и идет вниз, тихо прикрыв за собой дверь.

Мо с Редой весь день работают на крыше: перекладывают черепицу, заделывают трещины в дымоходах. Наконец, когда я чищу ковер в комнате Габриэля, Реда находит меня. Попугай в это время с саркастическим видом наблюдает за происходящим. При появлении строителя он оживляется, перепрыгивает с одной жердочки на другую и испускает громкий крик:

– Ба-лак! Ба-лак! Замаль!

Реда прыскает и от смеха долго не может говорить. Наконец он вытирает глаза и смотрит на меня.

– Судя по всему, ваш попугай из Северной Африки.

– Что?

– Он говорит на даридже, нашем местном диалекте арабского.

– А что он сказал?

– «Прочь с дороги», а потом кое-что очень невежливое.

– Я хочу знать!

Реда повторяет:

– Замаль! Там, откуда мы родом, это сильное оскорбление – вы бы сказали «педофил». Тот, кто делает плохое с детьми, да? Извините. Думаю, это самый точный перевод. Прошу прощения.

Габриэль, как по команде, хихикает и повторяет это слово снова и снова – с явным удовольствием, покачивая головой вверх-вниз. А затем завершает короткую паузу, последовавшую за этим маленьким представлением, долгим пукающим звуком.

– Боже мой, он чудовище! – восклицаю я в ужасе, но в этот момент в дверях появляется Мо, и братья в один голос разражаются хохотом.

– Вот погодите, я Амине расскажу, – говорит Мо.

Амина – его жена. Она держит небольшой магазинчик в Пензансе. У них двое детей, мальчик и девочка, и в прошлом году Мо стал британским гражданином, чем несказанно гордится. Носит в бумажнике фотографию, как он расписывается в книге регистрации перед портретом королевы, и достает ее при каждом удобном случае. Со статусом Реды все более туманно. Паспорт у него французский, но не исключено, что в Северной Африке его ждет жена. А может, она даже здесь и он просто не упоминает о ней. В сущности, я вообще ничего не знаю о его положении – ни иммиграционном, ни семейном. Расспрашивать не хочется: это кажется слишком личным. Из-за этого и я сама никогда не упоминаю об Эдди.

Когда они уходят, я начинаю думать, не позвонить ли Эдди. Следовало бы, я знаю, но, как ни странно, у меня нет никакого желания. Пока я болела, мне казалось, что Эдди – это единственное, что привязывает меня к миру живых, что я умру, если он меня покинет. Сейчас было бы полезно обсудить ситуацию, в которой я оказалась: ведь если Эдди в чем-то разбирается, так это в деньгах, но я чувствую внутреннее сопротивление. Мне не хочется ни с кем делить Чайналс и Оливию. «Какой-нибудь выход да найдется», – говорю я себе, вспоминая слова Реды, и мое сознание старается заслониться от этих неразрешимых сложностей.

Я возвращаюсь к своему шумному занятию – чистке ковра: извожу одно ведро мыльной воды за другим, орудую древней щеткой, пока в гостиной не начинает пахнуть мокрой овцой и дегтярным мылом, что лишь немногим лучше вони попугайских какашек.

И тут кто-то стучит в окно.

Это Рози. Ее появление вызывает во мне бурю чувств – гнев, растерянность, тревогу. Я бегу к двери и становлюсь на пороге, преграждая ей путь. «Она еще не знает, – думаю я, – что автоплатеж отменен». Она смотрит на мои скрещенные руки, и я только тут замечаю, что не сняла резиновые перчатки.

Тем лучше – проще будет ее придушить.

– Да? – говорю я. – Вам что-нибудь нужно?

– Мне позвонили, – сообщает она с оскорбленным видом. – Из больницы.

Вся моя стальная решимость испаряется.

– О нет…

Я отступаю от двери и впускаю Рози.

Она направляется прямиком на кухню и ставит чайник на плиту, как будто это она здесь дома, а я – гостья.

– Она… Оливия?..

– Инсульт у нее был, у бедняжки.

Я тяжело опускаюсь на стул.

– О нет… – повторяю я. Рози тем временем копошится на кухне, открывает и закрывает шкафы и ящики, словно в поисках чего-то.

– Но пока не насмерть. Крепкая старушенция.

В ее голосе звучит обида.

Ужас немного отпускает.

– Что они сказали?

– Инсульт был ночью. Она на кислороде, хотя я сказала, что ей это ни к чему, но, видимо, мое мнение не имеет значения. Они не уверены, что она выкарабкается, так что вы, наверное, захотите съездить попрощаться.

Я встаю, убираю чайник с плиты и беру Рози за руку.

– Я поеду прямо сейчас, – говорю я. – Нет времени на чай.

– Как хотите. Я бы поехала с вами, да Джем немного прихворнул, – недобрым голосом говорит она, бросая чайное ситечко в раковину. – Если хотите, подброшу вас до станции.

– Не нужно, у меня есть машина, – отвечаю я и вижу, как она поднимает брови.

Я закрываю за нами дверь и поворачиваю новый массивный ключ в новом замке. Я вижу, как Рози смотрит на него, но никто из нас не произносит ни слова: мы обе оцениваем изменившуюся ситуацию. Рука Рози тянется к шее, лицо напрягается. Затем она поворачивается и уходит, похожая на злую миссис Тигги-Винкл, а я иду по тропинке через лес к гаражу, возле которого припаркована взятая в прокате машина.

Сестры в отделении Феникс встречают меня радостно.

– Ее выписали из реанимации, мы ею очень довольны. Она все еще на кислороде, но уже дышит сама. Похоже на инсульт, и без паралича не обошлось, но она женщина крепкая. Только не очень обольщайтесь, опасность еще не миновала.

Я спешу к боксу, на который они указывают. Шторы задернуты, и Оливия, кажется, спит. Аппараты щелкают и пикают, от них к ее руке тянутся трубки, кислородная трубка лежит поперек лица, в ноздри просунуты маленькие штырьки. Я сажусь на край кровати и беру ее хрупкую руку в свою.

– Оливия?

Ее перламутровые веки вздрагивают. Я сжимаю ее пальцы.

– Это я, Ребекка. Дочь Женевьевы. Рози сказала мне, что вы…

Глаза приоткрываются и глядят прямо на меня. Такие темные, почти черные. Глаза с фотографии и с портрета внизу. Пальцы Оливии сжимают мои. Она смотрит через мое плечо, губы у нее шевелятся, но из них не вылетает ни звука.

– Все в порядке, миссис Спэрроу со мной нет, – мягко говорю я, и ее хватка ослабевает. – Как вы себя чувствуете? Сестры очень довольны тем, как вы выздоравливаете.

– Об дорогу не расшибешь, – говорит она.

Кажется, она все еще с нами.

– Вот именно! Как это вы мне говорили? «У женщин в нашей семье твердый стержень».

Она усмехается одной стороной рта, и эта улыбка надрывает мне сердце.

– Оливия, вы должны справиться с этим. Пообещайте мне, что справитесь. Мне столько всего нужно у вас спросить… Столько всего рассказать… Вы не говорили мне, что вы художница. Я тоже художница. То есть была…

Трудно прочитать выражение лица, когда половина его неподвижна.

– Заложи… – говорит она.

– В ломбард?

Что у нее можно заложить? Медальон, о котором она столько говорила? Я должна снова попытаться отыскать его.

– Заложи, – произносит она с усилием, настойчиво. – Подвал. – Ее пальцы сжимают мои, словно тиски. – Кирпичом заложи.

Жестоко пользоваться ее слабостью, но я не могу не спросить.

– Оливия, я нашла кость. Человеческую кость. В туннеле, который ведет из подвала. Вы можете мне что-нибудь об этом рассказать?

Она отворачивается, явно намеренно закрывает глаза, а затем, с несколько большим усилием, рот. Я долго сижу и жду, что она скажет: «Ах, это… Ничего страшного». Но она молчит, и наконец приходит медсестра для осмотра.

– Ее нельзя утомлять, – предупреждает сестра, снимая манжету для измерения давления. – Миссис Китто?

Оливия никак не реагирует на эту провокацию.

Когда медсестра уходит, старушка испускает прерывистый вздох.

– Я никогда…

– Что?

Я беру ее за руку и чувствую, как бьется под пальцами слабый пульс. Глаза Оливии открыты, но она смотрит в пустоту.

– Оливия?..

Ее рука бессильно лежит в моей.

Так я сижу еще какое-то время, наблюдая за ней, пока она смотрит в пространство, словно спит с открытыми глазами, но, когда делаю движение, чтобы уйти, ее рука снова сжимается, а взгляд устремляется на меня.

– Ребекка… – Черные глаза пронзают меня насквозь. – Я так и не сказала ему…

– Кому и что?

– Заделай вход. Обещай мне.

Она сжимает мою руку с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

– Я обещаю, но вы должны сказать мне, Оливия: чьи это кости?

Она отворачивается лицом к стене. Все следующие полчаса не двигается и не произносит больше ни слова.

Я навещаю Оливию каждый день. Она по-прежнему не разговаривает. Медсестры встревожены. Я фотографирую Габриэля и дом, чтобы пробудить в старушке желание выздоравливать. Включаю запись с голосом Габриэля: «иди на хер», «меси мешки» и «бал-лак». Это, по крайней мере, вызывает у Оливии улыбку. Я рассказываю, как мне нравятся ее картины. Взгляд у нее делается задумчивый, но разговаривать со мной она все равно не хочет.

– Рози говорила, что зайдет вас навестить, – наконец говорю я, ожидая реакции.

Черные глаза широко распахиваются.

– Нет, – говорит Оливия. – Нет. – Ее бледные губы сжимаются в прямую линию. – Я ни о чем не жалею, – говорит она. И снова засыпает.

В доме странно пусто без Мо и Реды. Я то и дело слышу какие-то звуки. В половине случаев это Габриэль, и его репертуар впечатляет. Чаще всего я сижу с ним в гостиной, с включенным для фона телевизором. Время от времени он насвистывает, хихикает или произносит что-то неразборчивое, а я улыбаюсь и говорю какую-нибудь чепуху в ответ. Мы похожи на старую супружескую пару, людей, которым комфортно вместе, но говорить практически не о чем. Что касается всего остального, то я не знаю, что это. Старые дома издают странные звуки, а акустика в Чайналсе изменилась после переоборудования нижних комнат. Временами я уверена, что внизу кто-то курит. Я улавливаю запах едкого крепкого табака, а иногда специй – как будто кто-то готовил на кухне что-то экзотическое. Этот дом полон тайн – иногда они выходят наружу и шепчутся друг с другом по ночам.

Когда я лежу в постели, уже почти проваливаясь в сон, мне чудятся голоса внизу или в саду. Несколько раз я выходила из дома, чтобы посмотреть, но всегда оказывалось, что там никого.

Я чувствую, как на меня давит груз моего открытия – найденной кости, и воображаю, как ее владелец бродит по пустым комнатам и коридорам в поисках недостающего фрагмента своего скелета.

Я суеверно держу под кроватью мраморную скалку из кухни.

Я приставляю чердачную лестницу и поднимаюсь в затхлую темноту. Строители сказали мне, что здесь довольно много вещей и большинство из них, похоже, не пострадали от протечки крыши.

Включив фонарик в телефоне, я осматриваю похожий на пещеру чердак. Здесь картонные коробки, старая швейная машинка, несколько пузатых мусорных мешков, которые Мо и Реда оттащили к стене. Я наугад проверяю их содержимое и нахожу именно то, что и следовало ожидать: старую одежду, шторы, книги, настольные игры и пазлы; набор иллюстрированных энциклопедий, старый бакелитовый телефонный аппарат – довоенный, с круглым циферблатом и тяжелой трубкой, обмотанный обшарпанным коричневым проводом. У меня в голове мелькает мысль: а не будет ли он работать, если включить его в телефонную розетку? «Конечно нет, Бекки».

В дальнем конце чердака, у самого карниза, стоит какой-то большой прямоугольный предмет, окутанный простыней и паутиной. Осторожно переступая с балки на балку, я подхожу, отдергиваю угол простыни и обнаруживаю нечто похожее на кусок жесткого картона. Я переворачиваю его другой стороной и сажусь на корточки, с трудом переводя дыхание.

Тащить то, что спрятано под простыней, через чердачный люк было наверняка сущим кошмаром, и я не понимаю, зачем Оливия потратила столько сил, чтобы спрятать это здесь. Куда проще было бы оставить в какой-нибудь из свободных комнат. Или сжечь, хотя я искренне рада, что она этого не сделала. В полоске света с лестничной площадки я с замиранием сердца разглядываю свою находку. На натянутом холсте без рамы изображены морские ворота, по их резной перекладине вьются цветущие розы – совсем как на той черно-белой фотографии, которую я видела в альбоме. Цвета приглушены – это последний вздох лета, краска на воротах потускнела, трава у их подножия серая, как солома. За воротами – унылое серое море. Все вокруг осыпано, как старым конфетти, лепестками отцветающих роз, буроватыми по краям. По-моему, это одна из самых прекрасных и самых меланхоличных картин, которые я видела в своей жизни, – свидетельство ушедшей, утраченной эпохи. Я откладываю холст в сторону, перехожу к другому… и разражаюсь удивленным смехом.

Обнаженный мужчина лежит лицом к зрителю, напряженные мышцы его бедер и ягодиц кажутся почти теплыми, осязаемыми, несмотря на полуабстрактный стиль картины. Свет – уверенный золотистый мазок – играет на его бедре. Мужчина лежит на кровати, приподнявшись на локте, и любуется видом из окна моей спальни. Он изображен как какая-нибудь одалиска: экзотический объект желания. Его красоту омрачает лишь пятно на холсте, портящее гладкую кожу под ребрами. А кровать, похоже, та самая, что и сейчас стоит в моей комнате. Декоративные перекладины и шары отполированы до бронзового блеска, в точности повторяющего оттенок его длинной спины.

Ай да Оливия Китто, ай да темная лошадка!

В комнате почти ощущается запах тестостерона, пота и мускуса. Здесь явно только что занимались любовью. В позе мужчины чувствуется томность, говорящая о глубокой удовлетворенности. Ни с того ни с сего я вдруг ощущаю приятную горячую пульсацию внизу живота. Эта картина очень сексуальна! Хочется прямо сейчас забраться на кровать и прильнуть всем телом к этим изгибам мышц, обхватить его руками, прижать его гладкую спину к своей груди, ощутить его плоскую грудь под ладонями. Я представляю, как он поворачивает ко мне голову, улыбается, и у него лицо Реды…

«Ох, Бекки, имей совесть! Не впутывай бедного, ничего не подозревающего водопроводчика в свои эротические фантазии».

Мы с Эдди, вдруг понимаю я, уже давно не спали вместе. Сколько же времени прошло? Я начинаю вспоминать, все глубже погружаясь в прошлое. Не недели – месяцы… А ведь в самом начале нас связывал именно секс. Я помню, как мы впервые спали вместе – на матрасе в его снятой с кем-то на паях студии, в окружении мольбертов, мешков с глиной, холстов без рам, необожженных горшков, запаха уайт-спирита и глазури. Помню, как Эдди целовал меня, и крепкий апельсиновый аромат его любимого парфюма – дорогого «Serge Lutens» – затмил все остальное, как его язык и руки не желали внимать моим возражениям, что еще слишком рано и что мы просто друзья; как он широко раздвинул мне ноги, оставив после себя боль и желание немедленно повторить. Хотя сейчас я не уверена, что это стоило считать сексом по согласию, и, конечно, если бы я не была такой неопытной и внушаемой, мне следовало бы отбиться от него и удрать домой, одной. Но что-то во мне явно тянулось к его ненасытности, к его алчности – после этого не было почти ни дня, когда наши тела не сплетались бы воедино. Пока я не заболела. Но теперь, размышляя об этом, я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались, не говоря уже о сексе. Похоже, я жила как во сне. Я знаю, что болезнь лишила меня привлекательности, а смертельная усталость после химиотерапии переросла в затяжную серую депрессию. На третий месяц Эдди начал изменять мне. Он даже не особенно старался заметать следы – проскальзывал в дверь в три часа ночи, и от него разило вином, потом и духами. Весь прошлый год я старалась не думать о его предательстве, но сейчас оно бьет меня наповал. Какой порядочный человек побежит заниматься сексом с другими, когда его партнер борется за свою жизнь? Почему я до сих пор вместе с тем, кто так поступил со мной – и не в первый раз, – кто даже не удосужился приехать на похороны моей матери? Рационального ответа на эти вопросы у меня нет. При мысли об Эдди я все еще чувствую мимолетный теплый трепет желания, но ведь этого мало, правда?

Я делаю глубокий вдох, сажусь на корточки, вновь потрясенная, вглядываюсь в картину, написанную с любовью и доверием, и это полотно составляет болезненный контраст с картиной моей собственной жизни.

Кто этот красивый мужчина? Был ли он любовником Оливии? Конечно, был: ее манера письма узнается безошибочно, и он явно не просто натурщик – каждый мазок краски нанесен с восторженным благоговением. Интересно, когда она это рисовала? Я заглядываю на оборотную сторону и обнаруживаю, что даты там нет, только карандашные буквы «ОК» – словно чье-то сухое одобрение или опознавательная метка. Оливия Китто! Я вдруг понимаю, что буквы – это, конечно же, инициалы Оливии. Внезапно в голове у меня всплывает что-то знакомое – я вспоминаю статью, прочитанную много лет назад в журнале «Художник», который выписывал Эдди. В статье, написанной, как показалось мне, напыщенным и самодовольным слогом, говорилось о некоем «художнике ОК». В то время меня позабавило, что кто-то мог взять себе такой псевдоним, чтобы скрыть свою личность от публики. Но ведь смысл творчества, как говорил Эдди, в стремлении к славе. Если публика не знает, кто этот художник, то и ценность его картин невелика. На рынке все держится на бренде и узнаваемости. «Серьезные люди никогда не покупают картины только потому, что они им нравятся», – с усмешкой говорил Эдди. Какое там! Картины – это инвестиции, как золотые слитки и антиквариат, которые можно обменять, когда их стоимость вырастет. Однако «художник ОК», как мне теперь припоминается, все же приобрел некоторую известность. По коже у меня бегут мурашки. Я проклинаю отсутствие мобильного сигнала в Чайналсе: вот вечно со мной так! Не могу даже зайти в интернет и проверить информацию.

Маленькие тайны окружают меня, старательно прячутся где-то в шаге от разоблачения.

Поеду-ка я в Пензанс, позвоню Эдди и попрошу его найти ту статью, а потом уж отправлюсь в Труро! Я аккуратно заворачиваю картины, уношу их в спальню, затем беру сумочку, телефон и ключи и едва успеваю подняться по лестнице, как слышу дребезжание старого дверного звонка – три, четыре, пять раз, – настойчивое и требовательное. Я перегибаюсь через перила и различаю за дверью три фигуры. Это, конечно же, Рози Спэрроу. А по бокам – ее сыновья, Сол и Эзра.

Я сразу понимаю, зачем они пришли. Надо бы спуститься вниз и сурово призвать их к ответу: спросить, на каком основании Рози выкачивает деньги со счета Оливии. Но я сижу на верхней ступеньке лестницы в надежде, что они уйдут. Я слышу, как они что-то бормочут, не повышая голоса. Потом один из мужчин отходит в сторону и исчезает из виду. Я знаю, куда он направился: к черному ходу. Но черного хода в буфетную больше нет – как, собственно, нет и самой буфетной, – а в новую дверь в кухне и во все окна вставлены новые замки – спасибо Мо и Реде. Я сижу, обхватив руками колени, и эйфория по поводу найденных картин вытекает из меня, как вода из прохудившегося ведра.

Кто-то колотит ногой во входную дверь, да так, что стекло дребезжит. Голоса делаются громче. Я вспоминаю слова Эзры о том, что этот дом стоит на отшибе, о несчастном случае, произошедшем с женщиной, которая бродила по скалам. Одно дело просто быть одной, и совсем другое – быть одной без мобильной связи или работающего стационарного телефона. С этим нужно что-то делать.

Я сижу, уронив голову на колени, и жду. Неужели у них хватит наглости вломиться в дом? Я прислушиваюсь снова и снова. За дверью тихо, и я наконец собираюсь с силами, чтобы подняться, дойти до спальни и выглянуть в окно. Вон они – уже почти у ворот, в самом конце тропинки. Сдались, слава небесам. Но я понимаю, что они вернутся.

Я отскакиваю от окна, когда один из мужчин оборачивается и смотрит назад, на дом. Сажусь на кровать, вся дрожа, и думаю, что было бы, если бы я впустила их. Скандал или что-нибудь похуже? Не стоит ли зайти в полицейский участок в Пензансе и написать на них заявление? Но у меня нет никаких доказательств, что происходит что-то противозаконное: даже управляющий банком сказал, что Оливия сама установила автоплатеж.

Я выжидаю еще полчаса, а затем крадучись бегу по тропинке через лес к тому месту, где припаркована моя машина, и на самой малой скорости еду в Пензанс, по пути озираясь в поисках грузовика Сола и Эзры, которого, к счастью, не видно.

На парковке я звоню в «Бритиш телеком» и жду, пока меня соединят с нужным отделом. Объясняю ситуацию – старушка живет одна, скоро выйдет из больницы, линия уже есть, нужно только переподключить – и жду, пока они просматривают свои записи или просто ковыряют в носу. Наконец женщина на другом конце говорит: «Мы пришлем к вам мастера…» и назначает дату – через полтора месяца. Сквозь зубы я объясняю, что дело срочное, но женщина непреклонна, и я наконец обрываю связь. В отвратительном настроении шагаю вниз по холму к главной улице.

Ресторан «Корниш» расположен, как мне кажется, слишком на виду – прямо напротив банка, поэтому я прокрадываюсь боковыми улочками в кафе «Медовое» напротив театра «Желудь», усаживаюсь у самой стены и утешаюсь большим капучино с миндальным круассаном. Сигнал слабенький, но в конце концов мне удается дозвониться.

Женский голос:

– Иви.

Сердце у меня падает.

– Джеймс с тобой? – спрашиваю я.

– Боже правый, Ребекка, как мы за тебя волновались! – с упреком говорит Иви. – Это совсем на тебя не похоже – сбежать неизвестно куда. Эдди, бедняжка, уже просто с ума сходит.

Эдди? Бедняжка? Я пытаюсь уложить это в голове, пока Иви идет звать моего брата.

Джеймс со мной тоже не церемонится.

– Бекки, где тебя носит? Эдди сказал, что ты сбежала! Он думал, что мы знаем, где ты.

Джеймсу и правда стоило бы сообщить, я знаю, но Эдди-то что такое несет? Я же сказала ему, где я, – в Корнуолле, помогаю кузине Оливии! В душе у меня закипает ярость. Как у него хватает наглости опять заставлять весь мир вращаться вокруг него? Представляю, как он хитро подъехал к Джеймсу и Иви со своими жалобами, что я сбежала и бросила его в самый трудный и ответственный момент. Холодное лезвие втыкается мне в грудь. Неужели Эдди собирается приехать сюда? Зачем – чтобы вернуть меня? Джеймс опять что-то говорит, но я, охваченная гневом и тревогой, часть его слов пропускаю мимо сознания.

– …Выдвинули кандидатом от консерваторов на следующих выборах. Представь себе, Иви баллотируется в парламент! Фантастика, правда?

Я не очень высокого мнения о тори, но полагаю, что Иви будет весьма неплохим кандидатом.

– Ничего себе, – говорю я, стараясь собраться с мыслями. – Да, ты, судя по всему, очень гордишься ею. Прости, мы не договорили про Эдди. Что именно он сказал?

На том конце повисает недовольная пауза. Хвастливое торжество Джеймса сдувается, как проколотый воздушный шарик.

– Он подозревает, что ты завела интрижку.

– Что?

– Он думает, что ты сбежала с любовником. Я говорил ему, что это полный абсурд…

– Ну спасибо. Вообще-то могла бы и сбежать – не факт, что не нашлось бы с кем.

Теперь уже Джеймс оторопел.

– У тебя есть любовник?

– Нет, конечно нет. Я вообще понятия не имею, с какой стати Эдди прибежал к тебе. Я же сказала ему, что поехала помочь пожилой родственнице, кузине Оливии. Оливии Китто – помнишь, про которую папа говорил, что она с приветом? Он не хотел иметь с ней никакого дела и увез тебя с собой на рыбалку, когда мы с мамой у нее гостили.

– Ах, эта… Папа называл ее «эта ужасная женщина». Она же отшельница или что-то в этом роде, да? Отгородилась от всего мира. Вонь у нее в доме стояла невообразимая. А больше я ничего не помню. Даже не верится, что старая перечница еще жива. Ей уже, пожалуй, лет сто.

– Поменьше. И она удивительная, Джеймс! Замечательный характер, и в свое время она была прекрасной художницей – ее работы тоже замечательные! Но сейчас ей очень плохо, и она написала маме – просила приехать и помочь. Я нашла это письмо, когда разбирала вещи в квартире. Вот и поехала. Слушай, Джеймс, я вот зачем звоню – по-моему, здесь есть люди, которые ею пользуются. – Я понижаю голос, но, кажется, никто в кафе не обращает на меня внимания. – Снимают деньги с ее счета и все такое. Они приходили сегодня утром с угрозами, так что мне немного не по себе.

– Вызывай полицию! – категорически заявляет Джеймс. – Или, еще лучше, уезжай немедленно. Не хватало тебе еще впутаться в какую-то кровную вражду – в таких глухих местах она может длиться поколениями. И к тому же мы не хотим, чтобы разразился семейный скандал, когда Иви станет членом парламента.

– Я не могу уехать. Оливия в больнице, я пытаюсь подготовить дом к ее возвращению… но у меня кончились деньги, и у нее на счету ничего не осталось.

– Ох, Бекки, вечно ты взваливаешь на себя проблемы каких-то неудачников. Сначала Марк, потом этот человек-дерево, потом Эдди…

Мне неприятно слышать, как он называет Эдди неудачником. Тот наверняка был бы крайне возмущен, если бы узнал, с каким презрением мой брат к нему относится. Я думаю – может, я и правда бессознательно встаю на сторону неудачников, тех, кто не справляется с жизненными трудностями, кто так боится поражения, что просто бежит с поля боя? Я же знаю, что именно так себя и вела большую часть жизни.

– Оливию никак нельзя назвать неудачницей: она дама независимая и с характером. – Я делаю глубокий вдох. – Послушай, Джеймс, я хотела попросить тебя помочь в кое-каких практических делах. Во-первых, не мог бы ты одолжить мне немного денег? А во-вторых, твой приятель Джонатан, кажется, занимает какую-то важную должность в «Бритиш телеком»? Мне нужно максимально быстро подключить стационарный телефон, а они говорят, что не смогут ничего сделать раньше, чем через пару месяцев…

– Черт возьми, Бекс, ну как я стану кого-то просить, чтобы ради тебя прогнули систему…

– Ну что ж, если меня изобьют или я пропаду без вести…

– Не драматизируй.

– Я оставлю записку, и все будут знать, что я звонила тебе, а ты ни черта не сделал, потому что тебя больше интересовала карьера Иви.

– Ради всего святого, Бекки! Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Дай мне адрес.

– А ты обещаешь, что не дашь его Эдди?

На другом конце линии повисает пауза. Затем Джеймс говорит:

– Ну в самом деле, Бекки, ты ставишь меня в крайне затруднительное положение. – Он вздыхает, а затем я слышу приглушенные звуки – как будто он прикрыл трубку рукой. Через несколько мгновений его голос снова звучит у меня в ухе: – Иви говорит, что ты несправедлива к Эдди.

Я начинаю злиться.

– Иви это не касается.

– Не груби.

Я сдерживаюсь, чтобы не выругаться.

– Слушай, извини, это все очень давит на нервы. А что насчет денег?

Я слышу, как он стискивает зубы.

– С деньгами сейчас туговато. Я жду кое-каких поступлений, так что, наверное, в следующем месяце…

– Джеймс. Они нужны мне прямо сейчас. Они нужны Оливии. Она ведь и твоя родственница.

– Как по-твоему, ее картины могут представлять какую-то ценность?

Зачем, ох зачем я упомянула о картинах? Теперь он будет думать о них как о залоге.

– Я правда не знаю. В любом случае она еще не умерла, так что не будь таким алчным.

– Ладно, ладно. Сколько?

Я вздыхаю.

– Десять тысяч фунтов.

Мертвое молчание на другом конце.

– Надеюсь, ты не взвалила на себя то, что тебе не по силам, Ребекка.

Взвалила, но назад дороги нет. Я жду.

– Десять тысяч фунтов не получится. Вот три, пожалуй, и смогу. Пришли мне по электронной почте свои банковские реквизиты, и я переведу деньги. Потом вернешь – с процентами – из своей доли от продажи маминой квартиры, когда ее купят. Хотя должен предупредить, что изрядная часть выручки отойдет залоговой компании, и в итоге сумма получится не заоблачная, так что не шикуй там.

Я заканчиваю разговор и отправляю Джеймсу эсэмэс с данными, о которых он просил. Теперь, по крайней мере, я смогу выплатить Мо и Реде часть того, что им причитается. Если они вернутся в дом, это уже будет облегчением. Не могу же я вечно уклоняться от выяснения отношений с Рози Спэрроу и ее сыночками-головорезами. Официантка приносит второй кофе, и я тихонько наслаждаюсь им, одновременно набирая в гугле: «Оливия Китто». Нахожу несколько женщин с таким именем, но кузины Оливии среди них нет. Начинаю искать «художник ОК» и среди множества не относящейся к делу чепухи нахожу статью на сайте журнала «Художник» – о современных анонимных живописцах. Я нетерпеливо пробегаю ее глазами, а когда прокручиваю вниз и вижу выбранную для статьи иллюстрацию, у меня перехватывает дыхание. Это та самая картина, которую я только что достала с чердака, та, которую я мысленно назвала «Ворота к морю»! Я внимательно перечитываю ту часть статьи, где говорится о ней.

«Картина, о которой идет речь, пропала из торгового зала за день до аукциона, поэтому в торгах не участвовала, хотя фигурировала в каталоге и вызвала немалый интерес. На задней стороне холста без рамы стояли буквы “OK”, но, в отличие от предыдущих работ, проданных этим аукционным домом в 2003 и 2004 годах, а именно “Девушка в саду” (1951) и “Ловля сардин” (1953), эта не имела даты. Выдвигалось много предположений относительно личности автора, критики проводили параллели с картинами художников, объединенных в Школу искусств Сент-Айвса, хотя его стиль несколько более живописен, чем у большинства художников этого свободного объединения, предпочитавших более абстрактную манеру. Также остается загадкой, почему эти картины появились на рынке только недавно: либо их намеренно не выставляли на продажу, дожидаясь повышения стоимости, либо тут сыграли роль личные причины.

Хранитель галереи “Тайдлайн”, специализирующейся на работах корнуолльских художников послевоенного периода, заявил: “Личность этого художника никому не известна. Некоторые предполагают, что эти картины могут быть незаконченными работами Оскара Кендала, который в последние годы своей жизни жил и работал в Западном Пенвите. Другие же утверждают, что, хотя по смелости и уверенности текстур они не уступают лучшим работам Кендала, акценты и цветовая палитра говорят скорее о женской руке”. Кто-то предполагал, что эта подпись – вовсе не инициалы, а просто шуточный посыл миру искусства или опознавательная метка художника или его помощника, отбиравшего работы для продажи.

Как бы то ни было, художник ОК так и остался интригующей загадкой и аномалией на рынке, где тон задают брендовые имена».

Я сбрасываю ссылку себе на электронную почту, а затем выключаю телефон с таким чувством, будто проделала сложную шпионскую работу. Нет никаких сомнений (по крайней мере, у меня), что «художник ОК» – не кто иной, как Оливия. Пожалуй, хорошо, что я еще не была в этом так уверена, когда разговаривала с Джеймсом: врать я совершенно не умею. Теперь я хочу знать, почему, обладая таким поразительным талантом, Оливия решила оставаться инкогнито. Она не произвела на меня впечатления застенчивой фиалки и излишком скромности тоже не страдает. Ее картины развешаны по всему дому. Надо непременно расспросить об этом, когда поеду ее навестить, если она будет в настроении разговаривать.

В больнице я захожу в отделение «Феникс» и обнаруживаю, что кровать Оливии пуста. Сердце у меня сжимается от ужаса. Судя по всему, мое отчаяние бросается в глаза, потому что медсестра, проходящая через палату с тележкой лекарств, останавливается и говорит:

– Миссис Китто перевели в «Уил Джейн»: ей уже намного лучше.

Поднявшись наверх, я нахожу старшую медсестру и спрашиваю, как дела у моей кузины.

– А, миссис Китто, – говорит та и закатывает глаза. – Думаю, эрготерапевту уже не терпится поскорее с ней расстаться. Я никогда не слышала, чтобы пожилая леди так выражалась.

– Извините, – рефлекторно вырывается у меня.

– Не стоит извиняться. Родственников ведь не выбирают, правда? Должна сказать вам, что скоро мы начнем готовить ее к выписке. Команда по восстановлению трудоспособности проводит обследование, потом мы организуем визит социальных служб к ней домой, чтобы выяснить, в чем она нуждается, а дальше – по обстоятельствам.

В туалете еще предстоит положить плитку, провести освещение и покончить со всякими мелкими доработками. В душевой необходимы поручни и сиденье. Нужно сделать и установить двери, купить специальную кровать и регулируемое кресло; новую спальню не мешало бы покрасить и настелить такие полы, чтобы старушка могла ходить, не спотыкаясь… В голове у меня во весь рост встает картина реальности: мало этого всего, еще и еду надо готовить… вот черт! Я о многом не подумала. А ведь еще подвал…

Я оставляю медсестре свои контактные данные и рассказываю о проблеме с телефонным сигналом в доме.

– Ах да, – говорит сестра, заглядывая в свои заметки. – У нас записана миссис Спэрроу в качестве резервного контакта.

Рози.

– Скоро в доме будет стационарный телефон, – поспешно обещаю я. – Пожалуйста, вычеркните миссис Спэрроу из списка контактов. – Недолго думая, я оставляю ей номер мобильного Реды. Он добрый человек и, надеюсь, не будет возражать. Позвоню ему и все объясню.

– Она сейчас в комнате отдыха, где телевизор.

Там я и нахожу Оливию – она сидит чуть в стороне от других пациентов, которые смотрят «Охоту за выгодной сделкой», включив звук на полную громкость. Я окликаю Оливию по имени, но она не отзывается, а когда я подхожу ближе, то вижу, что уши у нее заткнуты ватой. Клочки ваты торчат, словно какое-то диковинное растение. Кажется, Оливия с головой ушла в книгу. Когда я трогаю ее за плечо, она поднимает глаза, и я чувствую ее раздражение. Затем выражение ее лица смягчается, она не без труда вытаскивает из ушей вату и морщится от громкого звука телевизора.

– А, это ты. Я уж думала, опять какая-нибудь приставала. Не могут пережить, если человеку удалось улучить хоть минутку покоя, – как будто от тишины умирают.

Я все лучше понимаю невнятную речь Оливии. Одна сторона ее лица словно стекает вниз, но или мне кажется, или сегодня она уже не такая безжизненная. Левая рука лежит на перевернутой книге.

– Что вы читаете?

Она делает слабую гримасу и показывает мне обложку.

– Взяла в библиотечной тележке. «Ребекка» Дафны дю Морье. Я ее уже читала – несерьезно, но довольно занимательно.

– Мама назвала меня в ее честь.

– Странно. Она не самая приятная женщина, эта Ребекка из книжки.

Я уже прочитала мамино письмо, хранившееся в тайнике под кроватью Оливии среди множества других.

«Дорогая кузина Оливия!

Боже мой, теперь я понимаю, почему у тебя никогда не было детей: беременность – это ужасно. В последние месяцы я чувствую себя в собственном теле как в ловушке, таская в нем увеличивающегося в размерах чужака. Честное слово, я жду не дождусь, когда эти увесистые малютки родятся на свет и я снова получу возможность жить своей жизнью. Мне некому об этом рассказать: тут все рады за меня до упаду. Только и слышно: “Ты должна быть счастлива”, “Ты ведь счастлива, да?”, “Мы так счастливы за тебя”, “Разве это не самое большое счастье?”. Но представь себе, дорогая, – это совсем, совсем не так. Мое тело превратилось в слоновью тушу, и я уверена, что у муженька завелась интрижка на стороне. Он приходит домой то днем, то ночью, когда ему заблагорассудится, от него пахнет сигаретами, а ты же знаешь, он никогда не курил. Так что, думаю, ты была права, когда сказала мне после встречи с ним, что не стоит доверять человеку с такими бегающими глазами. Уйти от него – в моем-то нынешнем состоянии – я не могу, так что приходится нести последствия своего выбора и стараться не падать духом.

Большое спасибо за книгу, которую ты мне прислала. Она мне очень понравилась, и я обязательно поищу другие произведения Дафны дю Морье.

Будет ли это нехорошо с моей стороны, если я назову свою будущую дочь Ребеккой? В конце концов, это очень красивое имя, и оно всегда будет напоминать мне о Корнуолле…»

– Я скучаю по маме, – говорю я.

Оливия похлопывает меня по руке.

– Я тоже по ней скучаю.

– Они сказали, что вы скоро вернетесь домой.

Она улыбается мне. Да! Я не ошиблась – ее улыбка уже не такая кривая. С ума сойти, как быстро она восстанавливается. Действительно крепкая старушка.

– Я просто хочу вернуться к себе домой, к своим вещам и воспоминаниям.

Самый подходящий момент, чтобы поговорить о картинах и о пальце в туннеле! Я открываю рот, чтобы спросить… и тут же закрываю. Не хочу больше ничего знать о той кости. Хочу просто заложить проход кирпичом и забыть об этом. Поэтому я говорю:

– Кузина Оливия… Я поднялась на чердак – там крыша протекала, но строители ее починили, – и нашла несколько картин. Изумительных картин!

Оливия напрягается.

– Вы не говорили мне, что вы такая превосходная художница.

На мгновение ее рот подергивается в легкой, скрытой довольной улыбке. Потом ставни снова опускаются.

– Я ничего об этом не знаю.

Я включаю телефон, нахожу фотографию «Ворота к морю» и показываю ей.

– Это так прекрасно и так печально. Скажите, кузина Оливия, так вы и есть тот самый «художник ОК»? Это же вы, да? Я нашла статью в интернете…

Ближайший ко мне глаз наполняется влагой, и я вижу, как одинокая слеза набухает, растекается и скатывается по исхудалой щеке.

– Простите, я не хотела довести вас до слез, – говорю я, осторожно вытирая ей лицо. – Вы мне очень дороги.

За первой слезой следует вторая, и я чувствую себя жестокой.

Я достаю из коробки на прикроватной тумбочке салфетку, и Оливия шумно сморкается в нее.

– Я могла бы сделать все иначе, – говорит она после паузы. – Жаль, что у меня не хватило смелости.

– Для чего? – спрашиваю я, но она качает головой.

– Ни к чему копаться в прошлом. Глупости все это. Прочти-ка мне следующую главу.

Оливия протягивает мне книгу, и я послушно начинаю читать. Вот и еще один визит прошел без ответов: я не могу заставить себя давить на нее. Но будет ведь следующий раз, и другие после него. Как наверняка сказала бы сама Оливия – тише едешь, дальше будешь.

Перед тем как ехать назад в Порт-Энис, я звоню Реде и чувствую огромное облегчение, когда он отвечает на звонок.

– У меня есть еще немного денег, – говорю я ему. – Хватит, чтобы заплатить вам с Мо за большую часть проделанной работы.

Это приводит его в веселое настроение.

– Вот видите? Я же говорил – Господь все устроит.

Мы договариваемся, что они с Мо придут завтра.

– Мы хотим закончить работу, чтобы старушка осталась довольна, – говорит он. – И вы тоже.

Кажется, мир все-таки не без добрых людей.

Дом, куда я возвращаюсь, выглядит спокойным и безопасным, но, когда я вставляю ключ в замок входной двери и пытаюсь открыть ее, она во что-то упирается. Я налегаю на дверь, протискиваюсь внутрь и обнаруживаю, что что-то застряло между половиком и подставкой для зонтов. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть, и тут же отскакиваю. Это огромная дохлая крыса. Кто-то пропихнул ее в отверстие для писем. От этого у нее хлынула носом кровь и кишки вылезли наружу с обеих сторон – из желтозубой пасти и из ануса.

Возможно, Габриэль учуял запах или каким-то иным образом уловил жестокость происходящего: он с воплями носится по гостиной, перепрыгивая с нижнего насеста на верхний и обратно. Сдерживая рвотные позывы, я подхватываю крысиный трупик на лопату и несу в заросший сад. К тому времени, как я добираюсь до места, крыса уже не вызывает у меня отвращения. Меня мучает жалость к ней, лишенной возможности хотя бы умереть достойно, и я внезапно прихожу в ярость. Я рою могилку, вливая свой гнев в каждый удар лопаты, а потом утрамбовываю землю так, словно вдавливаю каблук в лица Сола и Эзры Спэрроу. У меня нет ни малейших сомнений в том, что это злодеяние на их совести.

Затем я мою руки и несу Габриэлю угощение, которое купила для него в Пензансе. Я выпускаю попугая из клетки, и он несколько минут летает по гостиной, хлопая крыльями. Мне приходится убрать только одну какашку – это не так уж страшно, пока она не засохла, – а потом Габриэль покорно возвращается в клетку, словно и впрямь старается вести себя прилично.

Но когда я подхожу к двери и выключаю свет, он вдруг хрипит:

– Подлая старая сука!

Голос у него в точности как у Рози Спэрроу.

Телефон вырвал Оливию из глубокого сна. Звон разносился по тихой прихожей все громче и громче. Когда стало ясно, что никто другой не подойдет, Оливия натянула пижамные штаны, сброшенные вместе с верхней частью из-за ночной духоты, и побежала вниз по лестнице, уверенная, что телефон умолкнет раньше, чем она до него доберется.

Черная бакелитовая трубка задрожала в ее руке.

– Это Пензанс, двести семьдесят два? – спросил незнакомый голос.

– Да.

Сердце у Оливии забилось быстрее. Она села на скамейку: колени подкосились. На дворе было еще темно, хотя сквозь стекла входной двери начали пробиваться серые полоски света. Кому вздумалось звонить в такую рань? Может, это Лео Робертс или Ниппер Мартин решили ее припугнуть? Или Уинни хочет поговорить с Мэри? А вдруг что-то случилось с мамой в Лондоне…

Эти и другие мысли пронеслись в ее голове, когда она услышала голос оператора:

– Соединяю.

– Доченька? – Мамин голос звучал откуда-то очень издалека. – Оливия, это ты?

– Мамочка! Ой, мамочка, я так волновалась за тебя! С тобой все в порядке?

– Тише, дорогая. Боюсь, у меня очень плохие новости…

Оливия затаила дыхание. Только не папа! Не папа! Кто угодно, только не папа. Нет. Нет. Нет. Она готова стерпеть все – тетю Уинни, Мэри, фермера Робертса, походы в церковь, готова беспрекословно выполнять любую работу по дому, готова заключить любую другую сделку со Всевышним, которую мыслимо вообразить, – только бы папа был жив.

– Ты слушаешь, Оливия?

– Да, – проговорила она еле слышно, словно этим могла смягчить удар или заслониться от правды.

– Как бы я хотела быть рядом, доченька, чтобы поговорить с тобой по-настоящему… – Голос у мамы был отрывистый, сдержанный, словно она знала, что ее подслушивают. – Если бы я могла приехать к тебе, я бы приехала… но это довольно сложно.

Кровь зашумела у Оливии в ушах. Она знала, что сейчас произойдет, и не хотела этого слышать.

– Оливия, милая, мне очень тяжело говорить тебе об этом, но, к огромному несчастью, папа погиб в бою.

– Нет…

В голове у Оливии это слово звучало как вопль, но на самом деле оно слетело с ее губ едва слышным шепотом.

– Он погиб как герой, доченька, хотя что это меняет, когда идет такая ужасная война. Мне очень тяжело говорить тебе об этом, Оливия, но…

Голос оператора вклинился в разговор:

– Три минуты, абонент, будьте добры.

– Скажи миссис Огден, пусть сварит тебе какао! – крикнула в трубку миссис Китто. – Я люблю тебя, доченька. Я…

Телефон умолк. Оливия сидела и смотрела на трубку так, будто это топор, расколовший ее мир пополам. Затем медленно-медленно положила трубку на рычаг и, уронив руки на колени, уставилась на свои босые ноги, стоящие на холодной плитке. Кирпично-красные, черные и кремовые повторяющиеся узоры в виде лилий – черные на красном, красные на черном, черные на белом, – один за другим освещала брезжившая за окном заря. Что это с ней? Папа умер, а она даже плакать не может, ни слезинки не выдавить. Ее ноги на фоне плитки были коричневыми: лето выдалось жаркое, а она почти все время бегала по улице босиком – «как мальчишка-сорванец», сказал бы отец и взъерошил бы ей волосы.

Никогда больше он так не скажет. Она больше никогда не услышит его голоса.

И тут пришли слезы – бурные, беззвучные, рвущиеся из самой глубины души, словно Оливия плакала кровью сердца. Папа умер. Погиб в бою. Папа мертв, а мама не может приехать. Даже Уинни Огден нет, и некому сварить ей какао.

– Ты что это сидишь полуголая у телефона? – Голос у Марджори был резкий, подозрительный. Она быстро спускалась по лестнице, шлепая по ступенькам тапочками. – Лео Робертс рассказал нам, что ты вытворяешь, Оливия Китто. Ты просто маленькая потаскушка!

Оливия подняла на нее мокрые глаза, горячие от слез, и впервые за все время не нашлась что ответить.

– Да прикройся ты, бога ради! Вот бесстыжая. Небось с кем-то из своих любовников разговаривала. Ну, мы с Берил не собираемся здесь оставаться – не хватало, чтобы и к нам эта грязь прилипла. Сегодня же прямо с утра собираем вещи и переходим жить на ферму, как мистер Робертс просил. Так что отдавай наши карточки, и счастливо оставаться.

Оливия встала, чувствуя, как предгрозовой воздух овевает обнаженную кожу. Гордой поступью амазонки она прошествовала мимо Марджори по лестнице наверх, всеми силами стараясь сдержать слезы, пока не скрылась из виду. У себя в комнате накрыла голову подушкой и разрыдалась.

– Что ты делаешь?

Обвиняющий голос.

Оливия приподнялась и уставилась на незваную гостью.

– Ты плакала! – объявила Мэри со злорадным торжеством. – Из-за того, что Марджори и Берил ушли?

– Убирайся.

– Не уберусь.

– Убирайся вон и оставь меня в покое.

– Я хочу завтракать, – упрямо проговорила Мэри.

– Сама позавтракай.

– Нет!

– Ну тогда ходи голодная.

Оливия повернулась спиной к этому маленькому безжалостному зверенышу.

– А я на тебя пожалуюсь.

– Жалуйся на здоровье, – устало ответила Оливия.

Мэри, кипя жаждой мести, обвела комнату взглядом. Заметив альбом Оливии, она схватила его и начала вырывать страницы.

Оливия вскочила.

– Ах ты маленькая дикая тварь! – Она пронеслась через всю комнату и отвесила девчонке такую оплеуху, что Мэри отлетела на туалетный столик и завыла так, словно в нее вселились все демоны ада.

Оливия ни о чем не жалела.

– Никогда, никогда больше не трогай мои вещи, слышишь? Не то хуже будет.

Мэри ревела, потирая щеку, на которой цвел большой красный след.

– У меня папа умер, – резко сказала Оливия. Эти слова казались совершенно абсурдными, словно только прозвучав вслух, они стали правдой.

– Ну и хорошо, – отозвалась Мэри. – Надеюсь, ты тоже умрешь.

Оливия утащила девочку вниз и со сдерживаемой яростью стала прикладывать к ее лицу холодные компрессы, словно таким образом могла стереть свой поступок вместе с синяком.

– Я на тебя пожалуюсь, – снова пригрозила Мэри, хлюпая носом.

– А мне плевать с высокой-превысокой башни. Теперь уже все равно.

Лишившись своего оружия, Мэри с ненавистью посмотрела на нее.

– Ты еще пожалеешь, что меня ударила, даже если мне придется мстить до самой смерти.

Оливия молча отвела упирающуюся Мэри в деревенскую школу. Путь для девочки был неблизкий, но Оливия не замедляла шаг. Она чувствовала себя опустошенной, ее мысли витали где-то далеко. Где же мама? Почему она не сядет на лондонский поезд и не приедет домой, чтобы утешить свое единственное дитя? «Можно подумать, – сердито размышляла Оливия, шагая по длинному холму обратно к Чайналсу, – ей есть до меня дело. В банке ей наверняка дали бы отпуск по семейным обстоятельствам, тем более что у нее дочь осталась одна в Корнуолле, за сотни миль». Правда, мама не знала, что Уинни Огден нет дома. Когда она звонила в прошлый раз, Оливия почти не касалась этого вопроса, чтобы не тратить на это драгоценное время звонка, но все равно. И так ясно, что мама к ней равнодушна, несмотря на все успокаивающие слова и «доченьку».

Оливия с нарастающей злостью пнула камешек так, что он покатился вверх по холму. Ну и черт с ней! Что ж, теперь Оливия осталась одна на свете, это очевидно. Значит, она должна уметь сама за себя постоять. Против всего мира!

Вернувшись домой, она оглядела привычную унылую обстановку, отчего ее смятение только усилилось. По всей гостиной валялись перья и птичий помет, на всех поверхностях лежала пыль. На столе в столовой остались следы завтрака Марджори и Берил, посуда и столовые приборы были демонстративно брошены немытыми. Наверняка и свои комнаты они оставили в таком же состоянии. На кухне же и без того царила разруха. Оливия ненавидела работу по дому, а без обер-лейтенанта Уинни, державшей ее в ежовых рукавицах, просто пустила все на самотек.

А вот теперь засучила рукава. Теперь это ее владения, и она будет здесь хозяйкой.

Всю оставшуюся неделю Оливия орудовала веником и шваброй, терла, скребла, раскатывала катком для белья все, что только можно было отстирать. Монотонность этой работы не позволяла мыслям возвращаться к затаенному глубоко в душе горю, но в ночной темноте оно искало и находило ее, выплескивалось наружу, терзало мыслями обо всех свершившихся и еще неизвестных потерях.

Погода по-прежнему стояла ненастная, низкие тучи не давали развеяться душному воздуху между небом и морем. По утрам на горизонте появлялась яркая линия света, зажатая среди двух стихий. Оливия не могла отвести от нее глаз: эта полоска света, запертая во тьме, находила отклик где-то в самых глубинах ее души. Она долго сидела с заветной отцовской «Лейкой» в руках, и ей казалось, что кожаный футляр все еще хранит его запах, а когда она приставляла к глазу видоискатель, то думала о том, как до нее в это крошечное окошечко смотрел папин глаз. В этом было что-то странно успокаивающее. Пока Мэри сидела на уроках в школе, Оливия училась обращаться с фотоаппаратом и, бродя по побережью, делала снимки этой дорогой техникой, испытывая мстительное удовольствие оттого, что вторгается в границы владений фермера Робертса. Она оборудовала лабораторию в освободившейся комнате Марджори (шторы затемнения оказались весьма кстати) и научилась проявлять пленку – с помощью отцовских книг по фотографии, а также методом проб и ошибок.

Ошибки экспозиции превращались в сознательные стилистические приемы, а фотобумага придавала ее творениям разнообразную текстуру. Некоторые работы Оливии очень нравились, но большую часть она уничтожала. Говорила себе, что развивает художественное чутье. Самые любимые снимки ретушировала лаком для масляных красок. Когда денег на расходные материалы стало не хватать, она, набравшись смелости, отправилась к миссис Харви, руководившей занятиями в зале часовни, и предложила давать там уроки рисования – по шиллингу за урок. Принесла с собой альбомы. Миссис Харви перелистала их с сомнением на лице.

– Ты ведь знаешь, что идет война, а, пташка?

– Это хороший способ хоть на время отвлечься от всего этого, – твердо ответила Оливия.

И вот во вторник, незадолго до полудня, Оливия получила зал в свое распоряжение. Она прихватила с собой рулон плотной бумаги, купленной в Пензансе на почти последние деньги, оставшиеся от выданных ей на хозяйство, горсть карандашей для рисования и несколько ластиков, нарезала прямоугольники из картона, которым выстилали полы на чердаках, и собрала все канцелярские зажимы, которые только смогла найти. С оптимизмом расставила полукругом стулья в зале и на каждый положила по дощечке с прикрепленным к ней листом бумаги. Из вещевого мешка достала кусок коряги, выловленной на берегу моря под Кемьелем, несколько отполированных морем камешков с интересными особенностями (округлую гальку из гранита с кварцевым напылением, кусочки сланца с необычными полосками), яблоки из сада в разном состоянии, в том числе подгнившие, и скумбрию, которая уже начинала попахивать, зато была отличным материалом для увлекательнейшего упражнения по использованию света и тени.

В зале было холодновато: Миссис Харви отказалась разжигать печку, пока было неизвестно, придет ли кто-нибудь.

– У нас угля и так почти не осталось, тут ведь не Букингемский дворец.

Оливия спрятала пальцы в рукава кофты и прошлась по залу, чтобы согреть ноги. Ее шаги гулко отдавались в пустом помещении. Затем она села и стала рассматривать рыбу, после чего, взяв в руки планшет и карандаш, с головой ушла в передачу сложной игры оттенков на полосатой чешуе скумбрии.

– Да ты просто прирожденная художница. Тебя и учить-то, пожалуй, нечему!

Пожилая женщина заглядывала Оливии через плечо. На ней была толстая темная кофта и большой серебряный кулон на шее. Оливия узнала в ней миссис Хокинг, ту, чья дочь управляла бакалейной лавкой.

Несмотря комплимент, она вдруг смутилась.

– Вообще-то это я буду вести урок.

В дверях незаметно возникла еще одна ученица и остановилась там с воинственным выражением лица. Это была дочь миссис Харви, Джудит, она училась в школе в Пензансе на два класса младше Оливии.

– Мама сказала, чтобы я пришла на урок.

«Наверняка хотела убедиться, что я не притащу в часовню обнаженных натурщиков», – подумала Оливия, подавляя смех.

Миссис Хокинг принесла с собой набор акварельных красок. Тюбики были все измяты, и краска из них выдавливалась с трудом.

– Давно я их не доставала – с тех пор, как умер мой Джеки.

Она каким-то сложным образом нажала на свой кулон, и крышка у него откинулась, как у раковины двустворчатого моллюска. Внутри лежала крошечная черно-белая фотография почти лысого мужчины с огромными усами. Оливия была зачарована: она никогда раньше не видела медальонов.

Миссис Хокинг истолковала ее интерес по-своему:

– Красавец он был, мой Джеки. – В ее голосе слышалось искреннее чувство. – Двадцать лет прошло, а я с тех пор ни разу на другого мужчину и не взглянула.

Оливия усадила обеих учениц за рисование и с удивлением обнаружила, что Джудит прекрасно владеет карандашом, хорошо чувствует линию и перспективу, и похвалила ее. Девочка вся засияла. Но еще больше Оливию поразила пожилая женщина: нежными акварельными мазками она так изобразила скумбрию, что та, казалось, готова была уплыть с бумаги обратно в море. Миссис Хокинг грустно улыбнулась.

– Мы с Джеки повсюду таскали с собой краски и альбомы – никуда без них, но во время мировой войны он потерял пальцы на правой руке, а мне после этого было неловко пользоваться своим преимуществом. – Она помолчала. – Когда он вернулся с фронта, в нем не осталось ни капли радости. Никогда не смеялся, даже почти не разговаривал. Война – ужасная вещь: она высасывает из человека все человеческое.

Миссис Хокинг умолкла, поглаживая кулон. Затем сняла его через голову, раскрыла, вынула маленькую фотографию и сунула в сумочку, а пустой медальон протянула Оливии.

– Это тебе, дорогая. Ты напомнила мне, что пора снова что-то делать для себя, а не жить прошлым до скончания дней.

– Я не могу его принять, – запротестовала Оливия. – Это слишком ценная вещь.

Старушка рассмеялась.

– Он из олова, птенчик ты мой. Блестит красиво, но это не серебро. Забирай: ты подарила мне что-то гораздо более ценное. – Она провела пальцами по своей рыбе. – Теперь я уже не брошу, раз начала.

Оливия позволила миссис Хокинг надеть медальон ей на шею. Подумала: «Найду папину фотографию и вставлю туда», и на душе у нее стало легче.

В следующий вторник у нее было уже пять учеников, еще через неделю – семь. Но за это время все изменилось.

Год клонился к зиме. Туманы окутывали побережье, облепляли деревья; тучи тяжело нависали над утесами. Птичьи крики заунывно звучали вдали, до жути напоминая детский плач. Иногда туман не рассеивался весь день, и живая изгородь с морскими воротами обозначала границы обзора.

Чайналс стал казаться Оливии островом, и ей легко было вообразить себя персонажем легенды – жертвой кораблекрушения или воином-изгнанником, вышвырнутым из нормального общества. Несмотря ни на что, она дорожила своим уединением и купалась в бухте внизу, даже когда море стало такое холодное, что зубы стучали и сердце обрывалось. Ей казалось, что каждое погружение закаляет ее, делает сильнее, добавляет новые слои защиты. Она была Ахиллом в водах Стикса, Горгоной на Сицилии. Но однажды, возвращаясь через морские ворота с мокрыми волосами, длинными и вьющимися, как змеи, Оливия столкнулась с почтальоном, поднимавшимся на крыльцо, и колдовство Медузы словно обернулось против нее самой: она почувствовала, что каменеет. Неужели и мама тоже умерла?

Но Берт Блюэтт улыбнулся ей.

– Принес тебе кое-что особенное, – сказал он, протягивая ей посылку в оберточной бумаге.

Адрес был надписан четким маминым почерком, но буквы на штампе Оливии разобрать не удалось. Когда Берту стало очевидно, что Оливия не собирается открывать посылку при нем или делиться ее содержимым, он хмыкнул и, что-то ворча, отправился дальше. Под коричневой бумагой оказалась картонная коробка, в которой под древесными опилками скрывалась россыпь гостинцев – настоящий маленький рог изобилия. Оливия достала из коробки помаду «Шанель», маленький флакончик духов «Живанши», пакетик засахаренного миндаля, красивый рубиново-красный берет и набор карандашей для рисования фирмы «Каран-д-Аш» – всех цветов радуги. На маленькой открытке, приложенной к подаркам, было написано: «Моей чудесной взрослой девочке в ее восемнадцатый день рождения, от всей души, с любовью, мама» и три знака поцелуя.

Оливия села на крыльцо с коробкой сокровищ на коленях и разрыдалась. Она совсем забыла, что у нее сегодня день рождения.

Решив сделать подарок самой себе, она пошла в гараж и покатила на машине вверх по холму, мимо фермы Трехарроу, не обращая внимания на улюлюканье мужчин во дворе, мимо которого пронеслась на полной скорости. Она ни разу больше не возвращалась в то место, где на нее напали, но все это время чувствовала, что там, за холмом, притаилась какая-то черная тяжесть, готовая вновь навалиться на нее. Было приятно промчаться мимо на «Flying 8» и оставить все это позади.

На гребне холма Оливия свернула направо, потом налево, на дорогу к Лэндс-Энду, проехала через темную лесистую долину, ведущую к Ламорне, и снова взлетела на вершину холма, где туман уже начал рассеиваться. Миновав ферму Болей, она съехала на обочину и выскочила из машины, оставив двигатель тихонько урчать.

Перебравшись через старую ограду, Оливия шла по полю, пока не добралась до древних менгиров, известных как Данс Маэн – Танцующие камни, или Веселые девы. Туман клубился вокруг камней, стелился над нескошенной травой. Она опустилась на колени, чувствуя, как прохладная влага пропитывает колени брюк – папиных, слишком больших для нее, подпоясанных одним из его крепких ремней, – и сделала несколько снимков своей «Лейкой». Затем встала, перекинула фотоаппарат через плечо и начала обходить камни кругом, касаясь каждого поочередно. Дотронувшись до четвертого камня, Оливия резко отдернула руку, словно обожглась: между ней и гранитом возникла электрическая дуга, и ее буквально ударило током. Она нерешительно протянула ладонь и снова прикоснулась к камню, но накопленное электричество уже разрядилось, камень стал просто холодным и влажным. И все же Оливия была потрясена.

По легенде, этот каменный круг представлял собой останки служанок, нарушивших закон субботы и танцевавших под музыку двух местных волынщиков. В наказание за этот проступок все они превратились в камни. Оливии эта история всегда казалась глупой, назойливо нравоучительной, но сейчас, когда все вокруг окутывал туман, а руку все еще покалывало от прикосновения к окаменевшей танцовщице, ее пробрала дрожь.

Продолжая обходить камни, она провела пальцами по каждому, пока не вернулась к исходной точке. Загадать ли желание? Это был просто местный обычай, просто глупое суеверие. Но почему бы и нет?

Оливия подошла к четвертому камню, положила ладони на его шершавую поверхность и закрыла глаза. Сначала в голове было пусто. Потом в ней пронеслась мимолетная мысль, и Оливия улыбнулась. Это было настолько абсурдно, что сбыться никак не могло, и именно поэтому идеально подходило для безумного желания в восемнадцатый день рождения.

Вернувшись в машину, Оливия медленно двинулась по узким дорожкам, молясь, чтобы не встретиться с трактором: ведь ездить задним ходом папа так и не успел ее научить. И теперь уже никогда не научит. Глаза Оливии затуманились от слез, но, на ее счастье, других машин на дороге не оказалось. На холме над Сенненом сквозь низкие облака пробились отдельные лучи солнца, и вот уже показался краешек земли. Свет придавал пейзажу такую контрастность и четкость, что он напоминал дагеротип: море – серебряная пластина и ртуть, закрепленная раствором поваренной соли. Оливия подъехала как можно ближе к утесу, оставила там машину и пошла пешком вдоль поросших дроком скал, фотографируя этих суровых гранитных стражей на фоне серебристого моря. Она миновала смотровые площадки с установленными на них пушками «Брен», мужчин в форме, которые попросили ее не фотографировать их позиции, вернулась наконец к машине и только тут с испугом поняла, сколько времени прошло. Теперь придется спешить прямо в Порт-Энис, чтобы забрать Мэри из школы. Из-за этого Оливия ехала быстрее, чем следовало, на повороте к Рагиннису потеряла контроль над управлением, в панике крутнула руль не в ту сторону и еще сильнее отклонилась от курса, подняв за собой брызги земли и камней, так что «восьмерка» вылетела на обочину и врезалась в живую изгородь. Оливия ударилась головой о рулевое колесо, и раздался душераздирающий гудок.

– Вот черт!

Оливия потерла лоб и вышла из машины, чтобы осмотреть повреждения. Передняя часть «Flying 8» основательно вошла в живую изгородь. Оливия огляделась по сторонам. Наверняка это уже земля Трехарроу. Пока никто не успел прийти и отругать ее за безрассудное вождение, она села обратно в машину и попыталась выехать задним ходом. Машина заурчала, колеса завращались вхолостую. Оливия сильнее надавила на педаль газа, двигатель взвизгнул, а затем заглох. Она дергала за тросик снова и снова, но безрезультатно.

Кто-то постучал в окно, и она вздрогнула от неожиданности.

– Нужна помощь?

Это был Джаго.

С облегчением кивнув, Оливия опустила стекло.

– Я не могу выехать, – жалобно сказала она.

– Вижу. Придется вытаскивать тебя оттуда.

Он развернулся и зашагал по дороге, прежде чем она успела ответить, и исчез через проем в живой изгороди.

Оливия сидела, разрываясь между двумя желаниями: убежать, как испуганный ребенок, и принять последствия своих действий, как взрослая. Вскоре вернулся Джаго с двумя военнопленными. Одним из них был блондин. Оливия почувствовала, как у нее все сжалось внутри. Она сидела на водительском сиденье, вцепившись руками в руль.

– Поставь машину на нейтральную передачу, – сказал Джаго через открытое окно.

Оливия механически переключила передачу, не отрывая глаз от кустов, но через мгновение в поле ее зрения появился блондин: он толкал «восьмерку» и плотоядно смотрел прямо на Оливию. Она уперлась взглядом в квадратик капота, на котором лежали руки блондина, и стиснула зубы. Машина подпрыгнула, затряслась и вдруг выкатилась задом на дорогу.

– Супер! – объявил Джаго и снова просунул голову в окно. – Хочешь, оставь ее здесь, а мы с ребятами отгоним ее в сарай? Ты же отсюда пешком дойдешь, а, пташка?

Оливия отчаянно замотала головой. Она не могла выйти из машины: чувствовала, как горячая лужица собирается под ней на кожаном сиденье.

– Еще разочек, – взмолилась она.

Она снова потянула за шнур запуска, но двигатель не завелся.

– Дай-ка мне пусковую рукоятку, я попробую завести, – сказал Джаго.

Оливия молча протянула рукоятку и стала смотреть, как он пытается завести мотор – безрезультатно. Она уже готова была расплакаться. Если машина не заведется, ей придется идти пешком, а это значит – выйти из машины на глазах у всех с предательским пятном на брюках. Это невозможно, просто невозможно. Надо было приберечь желание на этот случай, с досадой подумала она. И тут – о чудо! – двигатель затарахтел и взревел. Оливия нажала на газ и унеслась прочь, даже не поблагодарив. В зеркале заднего вида она видела на дороге три все уменьшающиеся фигуры, а когда они пропали, помчалась дальше.

Мэри стояла у школьных ворот, кутаясь в слишком большое для нее габардиновое пальто, принадлежавшее Оливии. Оливия распахнула перед ней пассажирскую дверцу, и та с подозрительным видом забралась внутрь.

– Откуда она у тебя?

– Папина, – коротко ответила Оливия.

– Значит, теперь она твоя, раз он умер?

Оливия ничего не ответила.

В тот же вечер Джаго принес ей ручку зажигания, она положила ее в коробку в прихожей, где всегда хранил ее папа, и поклялась больше никогда не брать машину.

Две ночи спустя разразилась чудовищная гроза с таким ветром, что стекла в оконных рамах дребезжали. Оливия, читавшая книгу на кухне при мерцающем свете фонаря «летучая мышь», вскочила, когда над головой раздался первый раскат грома – оглушительный, как немецкие бомбы, как удар падающего самолета об землю. Оливия подошла к входной двери, открыла ее и встала на крыльце, глядя, как косые струи дождя бьют по растениям в заросшем саду. Луна висела над морем, в окружении густых туч. Она бросила маленький серебряный диск, как прожектор, на медную поверхность моря внизу, словно сигнал SOS, а затем снова исчезла из виду, и все погрузилось во тьму, пока молния не расколола небо, озарив все вспышкой яркого света, от которой в глазах словно отпечатался сияющий зигзаг.

Оливия любила грозы. В детстве она залезала на стул у окна спальни и стояла, завороженная буйством стихии, пока гремел гром и сверкали молнии. Она еле сдерживалась, чтобы не выбежать на улицу в эту безумную погоду, раскинув руки и раскрыв рот, чтобы ловить им струи дождя. Вот и сейчас ей хотелось оказаться снаружи среди стихии, бежать по тропинке к бухте, прыгать в волны, пронзаемые молниями. Во время шторма море становится теплее, это было бы чудесно…

Кто-то окликнул ее по имени, и она обернулась. На верхней ступеньке лестницы сидела Мэри, похожая на маленькое привидение. Лицо у нее было почти такое же бледное, как ее белая ночная рубашка.

– Мне это не нравится.

– Так иди и ложись. Это просто шторм.

– У меня ночник погас.

Оливия со вздохом развернулась.

Когда она вновь зажгла маленькую свечу, истратив на это драгоценную спичку, девочка схватила ее за руку.

– Я слышала – там, за дверью, кто-то есть. Это они за мной пришли.

– Не говори глупостей. Это я проверяла, все ли в порядке, прежде чем запирать дверь.

– Когда она кончится? – всхлипнула Мэри.

– Буря? Скоро, конечно.

– Эта ужасная война. Когда мама вернется домой?

Прошла уже не одна неделя с тех пор, как миссис Огден уехала в Бристоль к своей больной матери, и за все время от нее не было никаких вестей. Оливия пришла к невеселому выводу, что она бросила Мэри и больше не вернется. В пользу этого предположения говорило и то, что Уинни забрала с собой все свои деньги. Оливия знала об этом, потому что заглянула в синюю банку из-под имбиря, где Уинни их хранила и откуда Оливия могла иной раз стянуть шиллинг, не испытывая при этом ни малейшего раскаяния.

– Я уверена, что она скоро вернется. А теперь спи.

– А ты посидишь со мной, пока я не усну? В темноте водятся чудовища.

Оливия рассмеялась.

– Никаких чудовищ не бывает. Что ты как маленькая.

Глаза Мэри яростно сверкнули на круглом бледном личике.

– А вот бывают! Чудовищ много-много, они везде!

Когда Оливия повернулась, чтобы уйти, девочка прошептала:

– Ты сама чудовище.

Оливия все еще улыбалась про себя, спускаясь по лестнице, но вдруг ее улыбка угасла. Она не успела задернуть штору над дверью, когда вернулась в дом, и теперь ясно увидела на крыльце чью-то фигуру. Она замерла, затаив дыхание, в кромешной темноте. Было слышно, как дождь стучит по навесу крыльца, как град барабанит по окнам фасада, как ветер раскачивает трубу. Вдали прогремел еще один раскат грома. Всего лишь гроза – игра света.

Оливия успокоилась и снова начала спускаться, но тут фигура снаружи зашевелилась. Тут же молния на мгновение прочертила небо, и Оливия увидела светловолосого мужчину – так четко, будто его сфотографировали при свете фонаря.

Она тихонько пискнула от ужаса. Когда Мэри окликнула ее, она сразу же поднялась наверх. А входную дверь-то не заперла! В коротком промежутке, когда шум бури вдруг утих, Оливия услышала, как поворачивается ручка – и вот он смотрит в упор прямо на нее, и его волосы светятся в темноте бледным светом.

Один внутренний голос велел ей бежать, другой – думать, думать, думать. Проскочить в дверь мимо блондина не выйдет: он загородил собой весь проем, как сказочный великан-людоед. Если поторопиться, можно успеть сбежать через заднюю дверь. А заперта она или нет? Оливия понятия не имела. Кажется, да, хотя память могла и подвести, подсунув события одного из сотни прежних вечеров. Если дверь заперта, мужчина наверняка схватит ее, пока она будет искать ключ в буфетной. Да если и удастся выбраться на улицу, он и там ее наверняка догонит. Он стремительный и безжалостный – Оливия это помнила. В груди опять стало больно при воспоминании о его руках. Если он побежит наверх, можно запереться в ванной. Но тогда он найдет Мэри.

А не все ли равно? Как ни странно, Оливия поняла, что нет. И тут у нее мелькнула мысль: подвал! Если успеть добраться до подвальной лестницы и задвинуть за собой засов, можно удрать по туннелю на пляж, а оттуда вернуться через морские ворота, пробежать по дорожке, поднять тревогу и позвать на помощь…

Все эти мысли пронеслись в голове за ту долю секунды, которая понадобилась блондину, чтобы шагнуть через порог.

– Я тебя вижу, – сказал он.

Оливия почувствовала, что внутренности у нее сводит судорогой. Она попыталась бежать, но мышцы не слушались. Внезапно она поняла, что сидит на ступеньках лестницы, потому что колени подогнулись. Трусиха! Какая же она трусиха! Где же ее внутренний Ахиллес, ее Медуза, ее боевая натура, когда они так нужны?

Блондин рывком поставил ее на ноги, и она почувствовала у горла что-то твердое и холодное: нож. В ноздри ударил запах никотина от его пальцев, запах его пота. Он что-то сказал, на этот раз по-немецки – грубые, гортанные звуки. Глаза Оливии были прикованы к его серым губам, шевелящимся в полутьме. Она не могла двинуть ни единым мускулом. «Я превратилась в камень, – подумала она. Теперь поняла, что это на самом деле означает и как ощущается. – Бедные танцовщицы». Превратиться в камень – это ужасно. Знать, что сейчас умрешь и не можешь ничего с этим поделать.

Австриец повторил свое приказание. Оливия тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями. И тут он сказал:

– Авто, – и сделал свободной рукой такой жест, будто заводил двигатель.

От неимоверного облегчения Оливия едва не расплакалась. Ему нужна пусковая рукоятка. Вот чего он хочет: всего лишь сбежать на ее машине. Она догадалась, что гараж он, видимо, уже нашел и взломал, раз знает, что пусковой рукоятки там нет.

Всего-то и дела – отдать ему эту рукоятку, и он уедет.

– Уходи, – сказала она. Это прозвучало как шепот ребенка.

Он улыбнулся, и его зубы казались яркими звездами в темноте.

– Шнель! – рявкнул он, но Оливия по-прежнему не могла пошевелиться. Он повторил свое требование, еще более злобным голосом, и Оливия почувствовала, как нож вдавливается в ее кожу, влажную и холодную как лед: от дождя или от крови? У нее задрожали ноги. Когда австриец потянул ее за собой, ее подошвы скользнули по полированному дереву, и она упала с двух нижних ступенек, отчего блондин тоже потерял равновесие, так что на пол они рухнули вдвоем. Оливия услышала звон металла о кафель и, бросив туда взгляд, увидела, что нож отлетел в сторону входной двери. При виде цели ее паралич прошел. Она приподнялась на коленях, дотянулась до ножа и успела нащупать пальцами рукоять, но австриец был проворным. Он схватил ее за ногу, подтащил к себе по гладкой плитке и подмял под себя – навалился всем весом на ее грудную клетку так, что она едва могла дышать. Затем он поерзал на ней своим плотным телом, пока его рука не перехватила ее руку с ножом и не стала бить ее запястьем об пол, снова и снова.

Она не отпускала нож! Не отпускала! Скрежеща зубами от боли, Оливия крепко сжимала пальцы. Она стала извиваться, набрала в грудь воздуха и попыталась скинуть его, выгибая позвоночник, но он был тяжелый, как бык. Наконец ее хватка ослабла, и нож выскользнул из пальцев. Невероятным усилием воли Оливия заставила себя ударить по нему рукой, и он, отскочив от плинтуса, улетел далеко в коридор. Блондин зарычал от досады и схватил ее волосы.

Сейчас он ударит ее лицом об пол! Оливия с отвращением представила, как сплющатся кости и хрящи ее носа о твердую плитку, как кровь будет течь по языку, по горлу, как хрустнут зубы, как сжавшиеся челюсти отхватят ей язык… От ужаса в ней проснулась необычайная сила. Она сумела подтянуть под себя колено и дернуть головой, ударив австрийца прямо в подбородок. Все замерло, она вмиг освободилась и, как спугнутый береговой краб, выскочивший из своего укрытия, бросилась бежать по коридору. На ходу подхватила с пола нож и влетела в первую попавшуюся комнату – в гостиную.

Замка на двери гостиной, разумеется, не было. Оливия сразу же поняла свою ошибку. Захлопнув дверь, она попыталась забаррикадировать ее диваном, но успела загородить только часть проема: австриец уже стоял за дверью и в ярости давил на нее, сдвигая и диван, и саму Оливию. Она вспомнила, как он смотрел на нее дразнящими глазами, когда она сидела в машине, как его рот кривился в полуулыбке, когда он выталкивал ее из кустов.

Теперь уже никаких полуулыбок. Лунный свет из незанавешенного окна освещал безумные глаза австрийца – зимой в этой комнате не было затемнения, потому что Оливия пользовалась только кухней, где всегда было тепло от печи. Он рычал:

– Я тебя убью!

Оливия понимала, что это не пустая угроза.

Несмотря на страх, она успела подумать о том, где он научился этим английским словам и произносил ли их раньше: может, когда лежал на Мейми или когда проделывал тот неизвестный трюк, который помог ему сбежать с фермы.

За окном гремел гром, оконное стекло дребезжало от ветра, в дымоходе слышались стоны.

Тут хриплый голос выкрикнул:

– Пошел на хер!

Блондин застыл на месте, и глаза у него вытаращились так, что белки стали огромными. Попугай перескакивал с жердочки на жердочку, дребезжа клеткой на подставке, и вопил:

– Иди на хер, говна кусок!

Увидев, что это всего лишь попугай, на которого не стоит обращать внимания, летчик снова повернулся к Оливии, ухватился за диван обеими руками и оттащил его от двери. Ноги Оливии заскользили по ковру, и ковер потянулся за ней. Прежде, чем мозг успел подсказать, что этого делать нельзя, Оливия вскочила на диван и бросилась прямо на австрийца, замахиваясь ножом. Лезвие впилось в ткань его пальто, и Оливия навалилась на него всем телом. Блондин вскрикнул – как она надеялась, от боли, – но потом зарычал и оттолкнул ее. Она отлетела назад, выпустив нож, и тяжело упала на спину.

В мгновение ока он оказался на ней, смеясь от безумной, ликующей ярости.

Облака разошлись, и лунный свет пробился в комнату, осветив жуткое лицо с зубами и глазами дикого зверя. Рука Оливии была болезненно вывернута; когда австриец надавил на нее, показалось, что она вот-вот выскочит из плеча. Затем его пальцы сжались у Оливии на горле, и она стала задыхаться. Ужасные звуки раздавались в темной комнате: руки мужчины сжимались все сильнее, а девушка пыталась глотнуть кислорода. Темные мушки плясали перед глазами, горло сдавливало будто каменными тисками.

Оливия устремила жалобный взгляд за спину нацистского летчика: ей не хотелось, чтобы последним, что она увидит в жизни, стало его лицо. И тут в поле ее зрения что-то мелькнуло. Чья-то фигура, силуэт человека: он навис над ними обоими, держа в руках какой-то громоздкий предмет.

– Ба-лак, замаль! – крикнул незнакомец, и его слова тут же повторил другой голос:

– Ба-лак замаль!

Каким-то краешком сознания Оливия догадалась, что эхо – это попугай: она слышала, как дребезжат прутья клетки, когда он в волнении перепрыгивал с жердочки на жердочку.

Летчик оглянулся, и в тот же миг другой человек его ударил. Что-то горячее брызнуло на кожу Оливии, а потом что-то маленькое и твердое ударило в лицо, когда блондин отлетел от нее. Она поднесла руку к щеке и взяла предмет в пальцы. Сначала она не могла понять, что это такое, а потом испуганно сообразила, что это зуб, и с отвращением бросила его на пол.

Оливия закашлялась и перекатилась на бок. Рядом стонал летчик, отбиваясь на полу от того, другого. Оба выкрикивали слова, которых она не могла разобрать, а попугай то лаял, то вопил. Оливия, пошатываясь, поднялась на ноги. Нож! Где нож?

Тучи снова сомкнулись, и ничего не удавалось разглядеть. Кто этот человек, который пришел ей на помощь? Вместо обоих мужчин она видела только неясные силуэты, сцепившиеся в яростной схватке: светлая голова сверху, темная снизу.

Нацист нашарил нож первым. Лезвие взметнулось, описало в воздухе тускло-серебристую дугу и опустилось. Вторая фигура вскрикнула, и Оливию окатило новой волной ужаса. Блондин непобедим, он чудовище! Сейчас он убьет этого человека, который пришел ее спасти, а она будет следующей. Это было настолько абсурдно, сюрреалистично, что Оливии стало почти смешно. Ее хотят убить в ее собственном доме, в доме, где она родилась, и убийца – вражеский солдат, хотя война идет совсем на другом континенте, а единственным свидетелем ее трагической гибели станет попугай-матерщинник.

Никогда еще ей так не хотелось жить, и никогда еще смерть не казалась такой близкой. Оливия повернулась, чтобы убежать, запнулась о что-то твердое и чуть не упала – это оказался тот самый громоздкий предмет, которым незнакомец ударил летчика. Подняв его, Оливия увидела, что это полено из кучи дров у крыльца. Взяв его в руки, она осмелела и вновь повернулась к дерущимся. Но блондин уже стоял на ногах, и в руке у него был нож. Инстинктивно Оливия подняла полено и метнула в австрийца, когда лезвие уже готово было вонзиться в нее. От этого маневра она отлетела назад, зацепившись ногой за сбившийся ковер и потеряв равновесие. Из ее измученного горла вырвался хриплый крик, Оливия тяжело рухнула на пол, и весь мир погрузился в темноту.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем, каждый волосок на теле стоит дыбом. Я не просто проснулась: я вся внимание и бдительность. Лежу, неподвижная, как труп, и задействую свои органы чувств, чтобы они исследовали дом и доложили обстановку. Дождь стучит в окно, – может, это меня и разбудило? По крайней мере, на этот раз он не льется через крышу, хотя, чтобы убедиться в этом, приходится включить свет и внимательно осмотреть потолок.

В несколько приемов я делаю глубокий вдох и чувствую, как пульс начинает успокаиваться.

«Держи себя в руках, дорогая!» Мамин голос, добрый, но с ноткой раздражения.

В детстве меня часто мучили кошмары – такие страшные, что мама вскакивала с кровати и бежала меня успокаивать. Обычно она меня будила, а потом держала в объятиях, пока я не прекращала реветь и не позволяла себя убедить, что никакие чудовища, злодеи и далеки[18] мне не грозят.

Я смотрю на телефон: четыре утра. Пытаться снова заснуть, как я понимаю, бесполезно, поэтому я спускаюсь вниз, делаю себе кружку какао и начинаю возиться на кухне. Работы здесь еще не начинались. Я уже привыкла к капризам старой плиты и решила, что с установкой новой можно подождать. Я беру печенье для улучшения пищеварения, кружку какао и возвращаюсь наверх. Почитаю в постели, пока снова не потянет в сон.

Поднявшись на первую ступеньку, я слышу шум и напрягаю слух. Дождь барабанит по дорожке за дверью, но сквозь этот звук пробивается что-то еще. В доме, определенно в доме. Звонкий удар чего-то твердого – металлического? – по камню, а потом что-то похожее на шарканье ног по шершавому полу.

В доме кто-то есть.

В нерешительности я замираю на лестнице. Можно ретироваться в спальню, просунуть ножку стула в дверную ручку, забраться под одеяло, слушать дождь и ждать, когда все плохое уйдет. А там, внизу, – пугающая реальность, чреватая столкновением, даже насилием.

«Смелее, Бекки!»

Я поворачиваюсь и снова спускаюсь в прихожую. Мои ноги мягко шлепают по голой плитке. Как кто-то мог попасть в дом? Неужели дверь взломали? Но дверь выглядит нетронутой: ни одно стекло не разбито, и я помню, что заперла ее, прежде чем идти в спальню. Затаив дыхание, я вслушиваюсь. Ничего, кроме стука дождя по стеклу. Неужели почудилось? Я тихонько крадусь обратно на кухню, обратившись в слух. Может, это просто Габриэль шумит? Но я уверена, что вчера вечером накрыла его клетку тряпкой и он уснул, или, по крайней мере, затих.

Я уже собираюсь пойти взглянуть, как там попугай, и тут снова слышу шум.

Сердце у меня бешено колотится. Словно в подтверждение моих подозрений, по коридору скользит луч света, а затем исчезает. Я уверена, что он пробился из-за подвальной двери.

Там, внизу, кто-то есть.

Боже мой, что же делать? И почему я не поверила Оливии и не попросила Реду и Мо заложить проход кирпичом, прежде чем приступать к остальным работам?

Я стою, словно парализованная, все нервы натянуты от страха. И тут снова раздается что-то похожее на тихое ворчание: мужчины негромко переговариваются, приглушенно, но без нервозности. Они что, хотят подняться по лестнице из подвала и пройти в дом через подвальную дверь? Они пришли за мной? Но дверь заперта. Ведь правда? Я на цыпочках подхожу к ней, провожу рукой по перемычке. Да, ключ тут. Вот он, у меня в руке. Очень, очень тихо я вставляю его в замок. Если у них есть дубликат, они все равно не смогут открыть дверь с другой стороны. Это даст мне немного времени. Сердце все колотится и колотится.

Разумнее всего было бы потихоньку уйти обратно наверх, одеться, взять ключи и бежать. Именно так мне и следует поступить.

Но вместо этого, к моему собственному изумлению, я поворачиваю ключ, открываю дверь и щелкаю выключателем.

Внизу стоят Эзра и Сол Спэрроу.

Они замирают на месте, моргая от света. Я вижу мокрые следы, бочку с маслом, лежащую на боку. В руках у Эзры большой сверток, а у Сола черный фонарь – он бесполезен теперь, когда подвал освещает стоваттная лампочка без абажура, зато выглядит достаточно прочным, чтобы использовать его в качестве оружия.

За спиной Сола я вижу приоткрытую дверь туннеля: судя по всему, они влезли сюда из бухты. Выходит, у них есть ключ? Или я оставила железные воротца открытыми? Я вспоминаю тот день, когда плавала с тюленем, маленькую лодку, которая явно собиралась причалить к берегу, но ей помешало мое присутствие. Что они там делают? Что-то прячут? Что-то незаконное – иначе с чего бы им так скрытничать?

Время словно застывает. Я, все еще держась рукой за дверь подвала, смотрю на них; они, застигнутые врасплох, таращатся на меня. Я думаю: сейчас может произойти все что угодно. Им ничего не стоит броситься на меня, ранить, запереть в подвале, утопить в море… что угодно. Как глупо было выйти им навстречу, выдать себя! О чем я только думала? В голове всплывает картинка: крыса с судорожно сжатой пастью, с выдавленными кишками…

Я захлопываю дверь подвала и поворачиваю ключ в замке.

– Я звоню в полицию! – кричу я сквозь толстое дерево.

Слышатся тяжелые шаги по каменным ступеням, а затем кто-то из них колотит в дверь.

– Никому ты не позвонишь, у тебя сигнала нет!

Эзра Спэрроу, кажется. Тот, толстый.

Меня начинает трясти. А что, если дверь не выдержит?

Дверь дребезжит и грохочет, когда Эзра лупит в нее ногой, но она прочная и, кажется, не собирается сдаваться. Снова ругань, снова удары. Затем звук удаляющихся шагов.

Наверное, имеет смысл выскочить через парадную дверь, добежать по дорожке до ближайшего места, где ловится сигнал, и вызвать полицию. Но если я уйду из дома, не удерут ли они по туннелю, не выйдут ли через морские ворота и не погонятся ли за мной, как те чудовища из моих снов? А если они поднимутся по тропинке и выломают входную дверь? Теперь, когда они знают, что я видела, они меня из своих лап уже не выпустят.

Нужно пробежать через лес и сесть в машину. Я бросаюсь в другой конец коридора. Ключи, где ключи? В чаше на тумбе в прихожей их нет. Где же они? О господи, они же у меня в сумочке, наверху. А я босиком, в пижаме…

В сером сумраке раздается оглушительное:

– Ба-лак! Ба-лак!

Через дверь гостиной я вижу, что тряпка, которой я накрываю клетку Габриэля на ночь, сползла и он бодро скачет с одного насеста на другой – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Что ты делаешь? Не трогай меня! – кричит он, а затем: – Сдохни, полоумная старая сука!

Я застываю на месте, а сердце у меня в груди так и прыгает, все быстрее и быстрее. Первую фразу попугай произнес с узнаваемыми аристократическими интонациями Оливии Китто, а вторую – идеально копируя Рози Спэрроу. Неужели Рози пыталась как-то навредить кузине Оливии? Может, именно тогда Оливия и сломала ногу? От этой мысли меня бросает в дрожь.

Ну и жуткая же семейка. Опасная. Жестокая. Мне нельзя здесь оставаться!

Я взбегаю по лестнице – проворно, как заяц, хватаю сумочку, вытряхиваю ее: да, ключи, слава богу, тут. Мобильный телефон, хотя толку-то от него… Я выхватываю из-под кровати мраморную скалку – пригодится в качестве оружия. Сую ноги в кроссовки, снова спускаюсь по лестнице, стараясь не наступить на шнурки, хватаю плащ и накидываю его (на улице настоящий ливень). Я уже стою у входной двери, перебирая ключи, чтобы отпереть ее, с сумочкой, норовящей соскользнуть с плеча, стараясь не выронить скалку, зажатую под мышкой, – и тут дождь внезапно прекращается.

Тишина действует угнетающе. Мой мозг пытается чем-то заполнить ее, напрягается в поисках звуков, но ничего не слышно. Небо за окном сереет. Я прижимаюсь носом к стеклу и смотрю на брезжащий рассвет: солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая облака в насыщенные, глубокие золотые тона и разливая красные полосы по восточному краю неба.

«Красное небо с утра – перед бурей», – вспоминаю я.

Все вокруг неподвижно. Даже чайки, которые в это время суток обычно орут во всю глотку, затихли. Сквозь витражное стекло справа от двери я вижу в саду кончик торчащего трубой оранжевого хвоста – кто-то из местных котов вышел на охоту с утра пораньше. Остальная часть кошачьего тела прячется в высокой траве. Ласточки слетаются ловить мошек у морских ворот. У тропинки черный дрозд тащит червяка из-под цветка крокосмии. Жизнь и смерть в мире природы – неизменный цикл.

Вместе с рассветом возвращается чувство реальности, и паника понемногу отступает.

Вооружившись скалкой, я снова подхожу к подвальной двери. Ничего не слышно, даже дыхания. С оружием наперевес я тихонько отпираю дверь и распахиваю ее. Никто не бросается на меня. Я оглядываю подвал. Никакой убийца не поднимается по ступенькам. Свет все еще горит, и я вглядываюсь в ярко освещенное пространство внизу. Пусто. На обшарпанном пыльном полу валяются жестяные и стеклянные банки: стеллаж опрокинулся. Кажется, сыночки Рози ушли. Однако меня не тянет спускаться и проверять, во всяком случае, не в одиночку. Я снова закрываю дверь и запираю ее на ключ.

Они еще вернутся, в этом я уверена.

Я иду наверх и выглядываю в окно. Отсюда не видно, что там с приливом: поднялся ли он, оставив их запертыми в туннеле под домом, или они успели добраться до лодки. На море видно несколько небольших лодок. Может, какая-то из них принадлежит братьям Спэрроу? Или они уже уплыли через рукава бухты? Надеюсь, что так.

Жаль, бинокля нет. Я все смотрю и смотрю вдаль, словно надежда в силах превратить желание в реальность.

Стайка чаек с широко расправленными крыльями летит за маленьким рыболовным суденышком, направляющимся в Ньюлин выгружать улов.

Все выглядит так обыкновенно, словно ничего не произошло.

Наверное, следует заявить о вторжении в полицию. Поехать в Пензанс, написать заявление, рассказать о своих подозрениях насчет семьи Спэрроу. Может, выкопать крысу и отнести ее в полицию как доказательство их угроз? А сломанная нога Оливии? Был ли это правда несчастный случай – старушка просто споткнулась на лестнице? Или Рози Спэрроу ее толкнула? Пересказывал ли Габриэль услышанную или увиденную им сцену или просто выкрикивал что попало – например, диалог из телевизора озвучил знакомыми голосами? Способны ли попугаи такое проделывать? Только вряд ли это можно считать уликой, правда ведь? Я представила себя в суде с Габриэлем на руке – как он расправляет крылья, чтобы продемонстрировать все свои великолепные алые перья, и заявляет судье: «Пошел на хер!»

«Держи себя в руках, Бекс».

В город я все-таки съезжу, только попозже. Ни к чему мчаться туда в пижаме, как сумасшедшая. Вот проверю все замки, сварю кофе, потом все запишу, приведу в какое-то подобие порядка, откопаю и сфотографирую дохлую крысу, а тогда уже поговорю с полицейскими. Пусть приедут и осмотрят подвал – нет ли там следов контрабанды.

Я обхожу весь дом, инспектируя потенциальные лазейки, убеждаюсь, что они все надежно перекрыты, и, наконец, добираюсь до кухни. Я варю кофе так, как любят Мо и Реда, так, как теперь предпочитаю и я, – в маленьком кофейнике на плите, – когда в окне мелькает какая-то тень, движущаяся в сторону переулка за домом.

Я с воплем отскакиваю. Каким-то образом мне удается опрокинуть кофейник, густая черная жижа шипит и горит на плите, кухня наполняется горьким, едким зловонием.

Это, наверное, почтальон, говорю я себе, пытаясь усмирить колотящееся сердце. Но я знаю, что еще слишком рано для почтальона или для кого-нибудь другого, пришедшего по делу. Слишком рано даже для Мо и Реды. С ужасающей уверенностью я понимаю: это Сол или Эзра Спэрроу вернулись с какими-то враждебными намерениями. Я вспоминаю их угрозы, отвратительную крысу, засунутую в отверстие для почты. А еще в памяти всплывает другое: те тысячи и тысячи фунтов, которые их жуликоватая мамаша вымогала у беззащитной старушки, и то, как Габриэль разыгрывал сцену нападения на нее, и мой страх превращается во что-то больше похожее на гнев.

Со скалкой в руке (клянусь, теперь я буду всегда держать ее при себе: «Оружие? Ну что вы, господин полицейский, я просто пироги печь люблю»), я на цыпочках подхожу к окну и успеваю заметить, как темное пальто исчезает за углом дома справа. Я представляю, как злоумышленник огибает дом с другой стороны, пробираясь между заросшими клумбами, буйно разросшимися сорняками и граблями. Сад я пока еще не успела привести в порядок.

Я бегу по коридору и жду у входной двери, невидимая из-за витража, пока перед ней с неизбежностью не вырастает тень. Тогда я поворачиваю ключ, распахиваю дверь и с грозным рыком выскакиваю на крыльцо, размахивая скалкой. Если братья Спэрроу так хотят драки, они ее получат!

Фигура в темном плаще отступает перед моей яростью, спотыкается и падает. Я смотрю на нее… А Эдди в недоумении смотрит на меня.

Облегчение быстро сменяется недоумением. Как Эдди здесь оказался? Он должен быть в трехстах милях отсюда. И как, черт возьми, он меня нашел?..

К штанине его модных черных джинсов прицепился подорожник и жгучая крапива. Плащ от Армани сполз с одного плеча, и виден его любимый черный кашемировый свитер. И плащ, и свитер покрыты пылью. Выглядит Эдди, растянувшийся на потрескавшемся бетонном полу разрушенного крыльца, непривычно, я его никогда раньше не видела таким: неэлегантным, неухоженным.

– Что ты здесь делаешь?

Он с обиженным видом поднимается на ноги.

– Я из самого Лондона ехал тебя искать, в долбаном спальном вагоне – если можно так выразиться, потому что я там все равно глаз не сомкнул, – и вот как ты меня встречаешь? Мы не виделись несколько недель! Я-то думал – может, ты по мне соскучилась. Или хотя бы захочешь узнать, как прошла моя выставка.

Я совсем забыла о его выставке и даже не чувствую себя виноватой.

– Где ты взял адрес?

Но я и сама знаю. Черт бы побрал Джеймса, черт бы побрал эту их мужскую солидарность. Или Иви, решившую сделать одолжение «бедняжке Эдди».

– Ты что, не рада меня видеть?

Он даже не смотрит на меня – его больше занимает пыль на пальто и сорняки на джинсах. Я с некоторым удовольствием вижу, как он вздрагивает, дотронувшись до жгучей крапивы, как отдергивает руку и по-детски посасывает палец.

– Нет, я не рада тебя видеть. – Я опускаю скалку. – Зачем ты здесь?

Он смотрит на меня из-под густой черной челки, и в глазах у него мелькает озорство. К нему уже вернулась самоуверенность: разве какая-то женщина способна устоять перед ним?

– Неужели я не получу даже поцелуя?

Он подступает ближе, прижимает меня к себе вместе со скалкой и прижимается лбом к моей голове.

– Ох, Бекс, – выдыхает он мне в шею и целует ее, а потом ухо, щеку, губы. – Я скучал.

Колени у меня слабеют, как в старые добрые времена.

– Эй, прекрати!

Я отворачиваюсь.

Но Эдди считает, что это какая-то игра. Он вновь притягивает меня к себе, меня окутывает знакомый аромат мускуса и апельсинового цвета, каждый мой вдох словно стирает еще один градус враждебности, и вскоре его объятия уже кажутся мне не угрозой, а убежищем, и я не могу думать ни о чем, кроме секса.

В Эдди есть что-то такое… Он очаровывает. Легко сказать, что такие мужчины, как Эдди, «хороши в постели», но, если Эдди по-настоящему захочет, он сделает тебя центром его мира, фокусом всего внимания без остатка. На таких, как я, привыкших ставить себя не слишком высоко, это действует просто одурманивающе. Было в новинку видеть себя его глазами – он поклонялся красоте, он ласкал мое тело так же, как свои горшки. Он заставлял меня чувствовать себя желанной. Я вдруг вспоминаю, как мы – только мы и больше никого – стояли перед картиной Курбе «Происхождение мира» в парижском Музее д’Орсэ, и можно было без стеснения разглядывать волосатую промежность другой женщины. Он тогда выдохнул мне в ухо: «Вот это ты и есть: сущность женщины, происхождение мира. Я чувствую запах ее мохнатки, а ты? Я и твой запах чувствую. Давай-ка вернемся в отель и будем трахаться до рассвета».

Непристойно, но почему-то совершенно неотразимо.

Давно я не чувствовала себя желанной, не говоря уже о том, чтобы желать самой.

Я чувствую, как его твердеющий член прижимается ко мне – горячий, настойчивый, и его язык уже у меня во рту, а вокруг его мускусный запах, пробивающийся сквозь апельсиновый цвет…

Я веду его в дом, и мы поднимаемся по лестнице. Считаные секунды – и вот мы уже голые и сплетаемся в одно целое на большой старой медной кровати.

На улице стояла удивительная тишина: ни ветра, ни дождя. Буря утихла. Даже попугай, нахохлившись, молчал, словно потерял дар речи от пережитого ужаса.

Оливия сидела, подтянув колени к груди, и настороженно смотрела на Черного человека. Тот вскинул руки вверх, словно сдаваясь. Они оба были все в крови. Черный человек что-то сказал по-французски, но Оливия от потрясения не сумела разобрать слова. Голова у нее болела, горло и плечо тоже. Кровь была повсюду – брызги и расползающаяся темная лужа, похожая на черный ореол вокруг головы летчика. Оливия не могла отвести взгляд от его широко раскрытых глаз, от этих огромных неподвижных зрачков, окруженных тонким колечком серой радужки.

Черный человек сидел, прислонившись к стене, и тяжело дышал, прижимая руку к боку. Оливия с ужасом смотрела, как кровь толчками сочится у него между пальцами.

Как будто еще мало крови.

– Вы ранены, – хрипло сказала она. – Простите. Я не помню, как это будет по-французски.

Он поднял голову с трудом, как будто она стала очень тяжелой. Нужно что-то предпринять, иначе в гостиной будет два трупа. Оливия поднялась на ноги, чувствуя тошноту и головокружение. «Сотрясение мозга», – подумала она, но тут же выбросила из головы эти слова. Бинты. Необходимы бинты, чтобы остановить кровь. И рану нужно промыть. Оливия ухватилась за эту мысль и заставила себя пройти мимо трупа, мимо Черного человека, мимо дивана и дальше по коридору. На дверном косяке остался кровавый отпечаток ладони, и еще один на кухонной двери. Она заметила и тот и другой, когда возвращалась с чистыми льняными чайными полотенцами, миской с водой, куском дегтярного мыла «Райт» и кухонными ножницами.

Когда она вошла в гостиную, то увидела, что Черный человек сидит рядом с телом, держа ладони у головы мертвеца, и его пальцы совершают какие-то мелкие загадочные движения. Голова у него была опущена, губы беззвучно шевелились. Когда Оливия подошла, он поднял взгляд. В руке он держал нитку бус, и Оливия сразу же узнала ее.

– Une prière, pour le mort, – объяснил он. Молитва за упокой. Он убрал четки в карман брюк и поморщился: от движения рана снова начала кровоточить.

Оливия не могла двинуться с места. Она узнала эти четки. Было еще не настолько светло, чтобы разглядеть их цвет, но в памяти всплыла картинка: красные бусины, темно-кедрового цвета, точно такие же, какие она видела на кукле Мейми в ее укрытии в живой изгороди. Они красные – от крови? Откуда у Черного человека бусы Мейми?

Должно быть, ее подозрения отразились на лице, потому что Черный человек теперь смотрел на нее немигающим взглядом, и все черты его красивого лица сразу запечатлелись в ее глазах.

– Где Мейми? – кое-как выдавила Оливия и стала внимательно следить за его реакцией. От него веяло глубокой печалью.

– Сегодня я молился за упокой… deux fois… два раза, – тихо проговорил он. – Первый был страшнее.

Пальцы Оливии разжались, и она выронила все, что держала в руках, – миска, мыло и ножницы раскатились по голым доскам, а чайные полотенца накрыли их, как саван.

– Она умерла? Мейми умерла?

– Он ее убить… замаль.

– Как это случилось?

Оливия опустилась на диван, чувствуя себя совершенно опустошенной.

– Tempête… tonnerre[19], животные напугались… vaches[20]. Дверь не закрыта… они бежать на фермера, на работников, и… – Он энергично показал жестом, как коровы разбегаются во все стороны. – Мистер Робертс упал… blessé[21], а Михаэль, он убежал. – Черный человек кивнул в сторону трупа. – Суматоха, шум – grand bruit, confusion… все бегать туда-сюда… Я бегать за Михаэль, но поздно, слишком поздно.

Он покачал головой.

– А Мейми? – спросила Оливия, хотя вовсе не хотела этого знать. В груди у нее нарастал ледяной ужас.

– Не знаю, как он ее искать, elle jouait avec sa poupée…[22] Он вытащить ее dans la cour du ferme… во двор, у него был нож, mais elle lutte – она отбиваться… а когда он увидел меня, он… – Черный человек сделал страшный жест: чиркнул пальцем по горлу. – Он толкать ее на меня, и мы падать.

– Боже, боже…

Бедняжка, которая никогда никому не сделала зла. Как она могла так умереть? Мир сошел с ума – стал ужасным, чудовищным. Оливии хотелось проснуться и выйти под ясные лучи зари, туда, где ее не ждет ничего страшнее хлопот по хозяйству.

– Я пытаться остановить le sang – кровь, но ее так много. И вот так она ушла. Elle est morte, je peux pas le croire. Я не верить. Мейми, la mignonne… милая. Вот так трясу ее, – показал он, – но она ушла. Я положить ее на землю, закрыть ей глаза. Взять ее poupée, дать ей в руки, говорить prières[23], и тут они приходить, Лео и Ниппер, и видеть меня. Они думают, это я ее убивать! А молитвенные четки на кукла – я их взять…

Все мысли в голове у Оливии сбились в кучу. Взгляд у Черного человека был открытый, честный.

– Вы говорите мне правду?

– Клянусь милосердным Богом, это так. Альхамдулиллах. Тогда я бежать. J’ai couru. Не объяснить. Они мне не верят. А я знаю Михаэля, знаю, чего он хотеть. Вы, ваша машина, la voiture. И я идти за ним. Он много говорить про машина – он видел вас в машина два раза, ему понравилось. Он спрашивать, почему вы в ней, а не мужчина, или в вашем доме нет мужчины, aucun homme chez vous? Лео – он слишком много говорить, il aime le pilote, comme il est un grand hero[24], большой человек, из Люфтваффе. Они все смеяться, говорить, теперь вам нельзя больше ходить на ферму, надо ездить в деревню за молоком и яйцами, faut chercher vos choses ailleurs[25], и вы одна в доме, les filles, Marj et Beryle[26], уходить на ферму. А Михаэль, il écoute[27]. – Он замолчал, прислушиваясь. – Они скоро приходить сюда, искать.

Он поморщился, и из бока у него потекла кровь.

Верит ли она ему? Оливия не знала. Мозги не работали. Она подобрала полотенца и ножницы и сосредоточилась на деле: разрезала ткань на полоски и стала обрабатывать рану, пытаясь вспомнить уроки анатомии – какие органы находятся чуть ниже и левее ребер? – и стараясь не думать о том, что ее спаситель тоже может умереть. Но рана оказалась не такой глубокой, как думала Оливия, и ее, хоть и с некоторым трудом, удалось промыть и перевязать. Черный человек за все время не издал ни звука. Оливия невольно отметила его мужество.

– Мерси, – сказал он наконец, и потом еще раз – когда она стала обрабатывать его изрезанные руки.

– Я уходить. Унести его и уходить. – Он покачал головой. – Он убить ту девушку-ребенка. Замаль.

– Нет, – решительно проговорила Оливия. – Мы унесем тело, а вы останетесь. Il faut rester. Иначе они вас убьют. Vous tuez. К тому же вы спасли мне жизнь.

Она взяла подушку, сняла с нее наволочку и натянула на разбитую голову летчика. Это было облегчение – больше не видеть его широко раскрытых глаз.

При жизни Михаэль был тяжелым, а после смерти стал и вовсе неподъемным, как менгир, но вдвоем они все-таки как-то сумели вытащить его в прихожую – где на руках, где волоком. Усадили его на ступеньки подвала, пока Оливия ходила за фонарем. Потом Черный человек держал дверь в подвал, а Оливия толкнула тело ногой. Оно покатилось вниз, перевернулось неуклюжим кулем с болтающимися руками и ногами, колотясь то о ступени, то о стены, словно пытаясь проделать какой-то гротескный акробатический номер, пока наконец не рухнуло бесформенной грудой в темноту где-то далеко внизу.

– Боюсь, вам тоже придется спуститься туда, – тихо сказала Оливия. – Сможете? Vous pouvez le faire? Там есть веревочные перила, une corde. – Она взяла его за руку, и они вдвоем стали спускаться по ступенькам. При пляшущем свете этот спуск нагонял еще больше жути. Оливия прошла в другой конец подвала и открыла дверь большим железным ключом.

У нее мелькнула мысль, не начался ли прилив – может, им удалось бы донести тело до бухты, – но она слишком хорошо знала местные течения: даже если получится протащить труп через самое узкое место и сбросить его в волны, оно не уплывет дальше прибрежных скал, попадет в водоворот и так или иначе привлечет внимание. Надеяться на то, что море поглотит улику, не приходилось – это было бы слишком простое решение трудной проблемы. Грехи и тайны так просто не спрячешь.

Вдвоем они где перекатывали, где волокли труп по пыльному полу в прохладу каменного туннеля. Оливия закрыла за ним дверь и снова заперла ее на большой железный ключ.

– Оставайтесь здесь, – велела она Черному человеку. – Restez ici. Мне нужно отмыть кровь наверху, пока Розмари не встала.

– Розмари?

– В доме ребенок, – пояснила Оливия. – Il y a un enfant ici. – Теперь, когда летчика убрали с глаз долой, ей стало спокойнее. – Я запру дверь, но только для того, чтобы вас никто не нашел. Постучу три раза. Je vais frapper trois fois, вот так, – продемонстрировала она. – Если кто-то другой будет пытаться открыть дверь, вот ключ от входа в тоннель. – Она протянула Черному человеку железный ключ, видя, как он пытается вникнуть в происходящее. Она чувствовала себя как в какой-то книжке – «Тридцать девять ступеней» или «Тайна песков». Вот только это не фантазия, и Мейми мертва. А убийца нашел свою смерть в ее собственной гостиной. Это не укладывалось в голове.

Выйдя из подвала, Оливия заперла дверь, ведущую в прихожую, спрятала ключ на перемычке и тревожно оглядела место преступления. На плитке были видны широкие размазанные пятна крови, а гостиная напоминала скотобойню. Стараясь ступать на чистые плитки коридора, Оливия подошла и захлопнула дверь, скрыв от глаз это ужасное зрелище. Хорошо хоть, что Мэри боится попугая и не заходит в гостиную: значит, там можно будет убрать позже.

Она сбегала на кухню, набрала ведро воды, взяла щетку, немного «Оксидола» и старое полотенце и прошлась вдоль коридора, уничтожая улики. Кровь еще не засохла и отмывалась легко, плитка блестела чистотой, но вода быстро становилась розовой, потом ржаво-красной, и Оливии пришлось трижды опорожнять ведро в буфетной.

Она только что отмыла дверь гостиной вместе с дверной ручкой и уже тащила к буфетной последнее ведро, когда раздался тоненький голосок:

– Что это ты делаешь?

Между планками перил показалась голова Мэри. Ее глаза казались светлыми дырками на белом лице.

– Молоко пролила, – с легкостью соврала Оливия.

Девочка посмотрела на нее с подозрением.

– Ничего ты не пролила.

Они смотрели друг другу в глаза.

– Я выпила последнее молоко с какао, перед тем как лечь спать, – сказала Мэри. – И почему ты говоришь шепотом?

Оливию бросило в жар, а потом в холод.

– Я оставляла немножко на завтрак, – пояснила она, стараясь говорить нормальным голосом. – А теперь вот, к сожалению, ничего не осталось. Да еще я, кажется, простудилась.

Она повернула в кухню, спеша убраться подальше от этого пронизывающего взгляда, с ужасом заметила на кухонной двери кровавый отпечаток и торопливо прикрыла его рукой.

– Я слышала шум ночью.

Мэри подошла к ней по коридору. Подошвы ее тапочек оставляли на влажной плитке маленькие следы.

– Гроза, наверное. Шума было много.

– Я слышала голоса.

Оливия рассмеялась – немного истерично.

– Вот дурочка! Ничего ты не слышала, тебе, наверное, приснилось.

– Я не дурочка! – возмутилась Мэри. – Я слышала. Слышала, как кто-то кричал.

– Наверное, это попугай, – прохрипела Оливия. – Ты же знаешь, как он себя ведет, когда чем-то недоволен. – И, прежде чем Мэри успела сказать еще что-нибудь, она добавила: – Там осталось немного сливок. Можешь вылить их в кашу.

Мэри не поверила своим ушам.

– Правда?

– И еще немножко джема. Беги наверх, умойся хорошенько – я проверю твои уши, – надень передник и туфли со шнурками («это отвлечет ее на какое-то время»), а я пока кашу приготовлю.

Как только Мэри скрылась наверху, Оливия вытерла с двери отпечаток руки и быстро вернулась на место преступления.

Попугай сидел на жердочке нахохлившись, с ошеломленным видом. Оливия просунула палец сквозь прутья и погладила его по голове. Габриэль был такой несчастный, что даже не попытался тяпнуть ее клювом.

– Я тебе потом вкусненького принесу, обещаю.

Оливия осмотрела разгромленную комнату, отодвинула диван к стене, свернула безнадежно испорченный ковер и запихнула его под диван. На полу в центре осталось большое пятно. Она стянула с кресла широкий шерстяной коврик, который они использовали в качестве подложки для сиденья, и накрыла им пятно. Пока сойдет и так, а потом, когда будет время, она отмоет пол как следует. Оливия оттерла самые заметные брызги крови, сунула полено в каминную решетку и выбросила в помойное ведро нож, которым это чудовище убило бедную Мейми.

Она едва успела закрыть за собой дверь, как услышала снаружи голоса.

Оливия подошла к двери. За ней стояли сержант Ричардс и мужчина в фетровой шляпе, которого он не представил.

– Я не хочу вас пугать, мисс Китто, но из Трехарроу прошлой ночью сбежали двое военнопленных, и у нас есть основания полагать, что они очень опасны. Я просто хотел убедиться, что в этом доме все в порядке, и заверить вас, что мы делаем все возможное, чтобы их поймать.

Оливия ничего не сказала, чувствуя на себе пристальный взгляд второго мужчины, который, как она была уверена, заметил ее смущение и страх. А может, у нее на волосах кровь? Она невольно протянула руку к голове.

– Вы не видели тут посторонних? – спросил человек в шляпе. Голос у него оказался удивительно высокий и тонкий для мужчины такой комплекции.

Оливия покачала головой.

– Мы никого не видели.

– Мы?

– Здесь только я и Розмари Огден, дочь нашей экономки. – Это прозвучало хриплым шепотом. – Извините, горло болит.

– По деревне сейчас ходит сильная простуда, – сочувственно заметил сержант Ричардс.

– Мы предполагаем, что вчера вечером эти люди направились сюда, и похоже, что кто-то пытался взломать сарай в конце переулка – это одна из ваших построек, верно? – спросил второй мужчина.

– Мой отец там держит свою машину.

Держал… Мысль о его гибели заново потрясла ее. Глаза защипало.

Лицо у сержанта стало расстроенное.

– Прости, пташка. Я слышал о твоем отце. – Он повернулся к другому мужчине. – Отец мисс Китто погиб на войне.

– Я знаю. Примите мои соболезнования. – Он снял фетровую шляпу, и Оливия увидела, что под ней лысина величиной с монашескую тонзуру. – Машину не угнали?

– Я держу пусковую рукоятку в доме.

– Очень мудро. Машина у вас хорошая, – похвалил сержант Ричардс. – «Standard Flying 8», кажется?

Оливия вспомнила, как однажды проезжала мимо него, когда везла Мэри в школу, горячо надеясь, что он не остановит ее и не попросит показать права. Она знала, что сержант знает об их отсутствии, но с началом войны экзамены на водительские права были приостановлены, так что спрос тут не с нее. И все же она чувствовала себя виноватой. Сержант слегка улыбнулся ей, а затем повернулся к другому мужчине.

– Может, оставим здесь кого-нибудь из наших ребят, пусть присмотрят за юными леди, пока этих ублюдков… прости, пташка… пока беглых заключенных не поймают?

– Да не нужно, у нас все в порядке, – возразила Оливия, немного чересчур поспешно.

– У меня нет.

Мэри стояла у нее прямо под боком, умытая, в школьном переднике. Шнурки на одной ноге у нее болтались незавязанными: она еще не овладела этим искусством, но несколько неудачных попыток явно ее задержали.

– Я почти не спала из-за шума.

– Она имеет в виду грозу, – пояснила Оливия, обнимая Мэри за плечи.

Мэри попыталась вырваться.

– Нет. Было очень шумно. Я испугалась.

Оливия сжала ее сильнее.

– Это был сон, дорогая.

– Нет. Я слышала крики.

Оливию затошнило.

– Попугай, – сказала она. – Он очень нервничал из-за грома.

Мужчины переглянулись.

– У вас есть попугай? – спросил незнакомец, надевая свою фетровую шляпу. В ней вид у него был суровый и зловещий, как у злодея из фильма.

Оливия открыла рот, чтобы ответить, но Мэри ее опередила:

– Да. Я его не люблю. Вы его заберете?

Сержант Ричардс улыбнулся.

– Ты что, хочешь, чтобы я арестовал попугая?

– Да, – подтвердила Мэри. – Он грубиян.

– Вы не против, если мы осмотрим дом? – спросил незнакомец. – Мы считаем, что вам может грозить особая опасность.

Он не объяснил почему.

Оливия не могла отказать. Она посторонилась, впуская их, и сама вошла следом, крепко держа Мэри за руку. Открыла перед ними парадную гостиную, где никто никогда не бывал, и стала наблюдать, как они осматривают комод, книжные шкафы, строгие кресла и пыль, лежащую на красивых безделушках и на кофейном столике. Но потом они пойдут смотреть другую гостиную, этого никак не избежать. Сердце у Оливии замерло и снова забилось, когда она вошла в комнату первой и встала на коврик, чтобы его не сбили ногами. К счастью, попугай сразу же отвлек внимание на себя: он скакал на жердочке, кричал и свистел.

– Здравствуй, – сказал сержант Ричардс, подходя к клетке, чтобы посмотреть птице в глаза, и она тут же ответила ему оглушительным свистом.

Сержант быстро отступил на шаг.

– А вот так не надо!

Человек в фетровой шляпе поднял бровь.

– Очень невоспитанная птица, – заметил он. – Надеюсь, он не от тебя этому научился, – сказал он Мэри, и та приняла глубоко оскорбленный вид.

– Ба-лак! – прокричала птица.

Это было слово, которое Черный человек произнес прошлой ночью, перед тем как стукнуть летчика по голове поленом. Оливия заново пережила этот трагический момент, свой ужас, тяжесть мертвого тела, запах крови, и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

– Блэк? – переспросил сержант Ричардс, нахмурившись. – Это что, фамилия?

Человек в фетровой шляпе тоже нахмурился.

– Мне это скорее напоминает арабское слово, означающее «прочь с дороги».

Оливия лихорадочно подыскивала ответ.

– Я купила его у одного моряка, – сказала она. – Думаю, он немало попутешествовал.

Мужчина посмотрел на Оливию долгим пристальным взглядом. Глаза его ей не понравились: большие, темные, но странно тусклые, как у голубой акулы, которую она видела на пристани. Она выдержала его взгляд, и он наконец отвернулся и начал ходить по комнате. Нюхал воздух, как собака. Оливия опасалась, не способен ли он учуять запах крови – вдруг он какой-то специальный сыщик, которого привлекли к этому делу именно из-за его редких навыков? Тут он подошел к дивану с наспех переложенными подушками и опустился на одно колено, чтобы заглянуть под него. Сердце у Оливии замерло.

Мужчина потянул на себя свернутый ковер, постучал по нему, а затем отвернул ближайший к нему угол. У Оливии похолодело в животе. Она сделала глубокий вдох, чтобы сдержать поднимающуюся тошноту, и принужденно рассмеялась.

– Вы подумали, что там спрятан труп? Я свернула ковер, чтобы уберечь от попугая. Когда его выпускают из клетки, он может наделать дел.

– Он гадкий, – решительно вставила Мэри. – И вонючий.

– Крак! – прокричал попугай, словно соглашаясь. Звук был похож на удар поленом по черепу, хотя, пожалуй, только Оливия и могла это распознать.

– Мне пора готовить Мэри завтрак, ей скоро в школу, – сказала Оливия, надеясь поторопить визитеров с уходом, но они, похоже, спешить не собирались.

– Можно нам подняться наверх? – спросил мужчина в фетровой шляпе, оставив в покое ковер и поднимаясь на ноги. – Просто чтобы убедиться, что никто не проник в дом, пока вы спали.

– Да, пожалуйста.

– У вас есть чердак, мисс?

Оливия предупредила, что по чердачной лестнице подниматься небезопасно, затем утащила Мэри на кухню и приготовила кашу, добавив в тарелку Мэри ложку сливок и немного драгоценного джема. Рука у нее при этом дрожала так, что чайная ложечка со звоном колотилась о стекло банки. Она долила горячей воды в чайничек со вчерашней заваркой, разлила водянистый напиток по чашкам и сидела молча, пока Мэри скребла ложкой и глотала кашу, а наверху скрипели под ногами мужчин половицы.

– Что они там делают? – спросила Мэри, когда ее миска опустела.

– Ищут каких-то людей, которые сбежали с фермы.

– Марджори и Берил? – спросила Мэри, и глаза у нее заблестели от любопытства.

Оливия чуть не захлебнулась отвратительным чаем.

– Нет.

Она не стала вдаваться в подробности.

Полицейские появились снова.

– Все в порядке, – весело доложил сержант Ричардс.

Оливия встала.

– Мне нужно вести Мэри в школу.

– Ни к чему выходить из дома с такой простудой. Мы сейчас поедем назад в деревню и подвезем ее, если хотите.

Сержант улыбнулся, и Мэри посмотрела на него с внезапным интересом.

– А люди не подумают, что я преступница, если увидят меня в вашей машине?

Сержант Ричардс снисходительно улыбнулся.

– Можешь сказать, что помогала нам в одном очень серьезном деле.

Обрадованная Мэри побежала за своей сумкой.

Когда все вышли за ней в прихожую, мужчина в фетровой шляпе вдруг остановился, взялся за ручку подвальной двери, пытаясь ее открыть, и, похоже, остался недоволен, когда ему это не удалось.

– Что там?

Оливия хотела сказать, что это кладовка, но знала, что Мэри встрянет с уточнениями.

– Это просто подвал. Мы там никогда не бываем.

– Я бы все-таки хотел проверить.

Оливия рассмеялась.

– Оттуда к нам никто забраться не мог.

– Тем не менее.

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, правда? – заметил сержант Ричардс. – Давайте заглянем быстренько.

Другой мужчина подергал ручку сильнее, как будто она и была препятствием.

– У вас есть ключ?

– Кажется, есть, на кухне, – слабым голосом ответила Оливия, поворачиваясь к нему спиной. Ключ лежал на перемычке, но требовалось выиграть время. В кухонном ящике хранилась целая коллекция самых невообразимых старых ключей: она принесла их все и стала греметь ими, примеряя к замку. Потом сказала:

– Извините, я только сейчас вспомнила. Папа хранил ключ в тайнике. – Она показала на дверную перемычку. – Может, он все еще там?

На самом деле она думала о том, услышал ли Черный человек весь этот шум. Стучать было слишком рискованно, да и вообще – может, он без сознания или спит? Вот сейчас найдут его, а потом и летчика с пробитым черепом, и как она это объяснит? Ее посадят в тюрьму за попытку воспрепятствовать правосудию, обман и убийство. Она проведет за решеткой остаток жизни…

Человек в фетровой шляпе достал ключ и открыл дверь.

– Свет есть? – спросил он.

Оливия покачала головой.

– Где-то были свечи, – ответила она.

– Неважно.

Мужчина достал из кармана пальто маленький фонарик, и Оливия почувствовала, как в груди поднимается холодная волна страха. Мужчина посветил фонариком вниз, на лестницу. Пылинки заплясали в воздухе, когда он спустился на одну ступеньку и провел вокруг лучом фонарика. Паутина, повсюду паутина. Это было похоже на вход в заброшенную гробницу.

– Вот пауков я не люблю.

Мужчина попятился назад.

– Дайте я, – предложил сержант Ричардс. – Мне эти твари нипочем.

Он стал спускаться. Фонарик выхватывал из темноты какие-то отдельные фрагменты. Оливия зажмурилась. Только бы он не заметил кровь, следы крови там, где волочили тело! Она вновь увидела, как оно неуклюже катится вниз, как болтаются руки и ноги, как валится на пыльный пол бесформенная груда…

Оливия заставила себя неподвижно стоять на верхней ступеньке лестницы, хотя уже приготовилась к бегству. Если они найдут Черного человека, она столкнет мужчину в фетровой шляпе с лестницы, закроет дверь, схватит рукоятку запуска от машины и сбежит. Ей понадобятся деньги и бензин – столько бензина, сколько удастся увезти в машине. В панике она начала подсчитывать…

– Ничего нет, – объявил сержант Ричардс, появившись снова. – Хотя, судя по всему, у вас тут бегают мыши, мисс Китто, а то и что-нибудь похуже.

Он бросил взгляд на Мэри.

– Крысы, – без церемоний уточнила Оливия. – Да, я знаю. Обгрызают этикетки на банках. Иногда откроешь банку, думаешь, что с солониной, а оказывается – сгущенка!

Все рассмеялись, кроме мужчины в фетровой шляпе.

– Надеюсь, вы не храните там еду.

Оливия попыталась сделать вид, что шокирована.

– Нет, конечно. Это просто аварийный запас – папа устроил его на случай вторжения немцев.

Мужчины переглянулись, а затем тот, что в шляпе, кивнул в сторону входной двери.

Сержант взял Мэри за руку.

– В школу, юная леди. Дадим мисс Китто немного покоя, да, мистер Уайт?

Оливия была уверена, что это не настоящее имя человека в шляпе. Она могла только гадать про себя, кто же он такой.

Вместо ответа мистер Уайт достал из кармана блокнот и набросал на нем номер. Вырвал страницу и протянул Оливии.

– Я вижу, у вас есть телефон. Звоните мне, если вас что-то будет беспокоить, – сказал он.

Оливия проводила полицейских, чувствуя себя совершенно вымотанной. Затем она пошла на кухню, заварила чай из свежих листьев (правда, без молока придется обойтись), отрезала два ломтика от вчерашнего батона, составила на поднос тарелку, нож, кружку, масло, сахар, чайную ложечку и мед, и еще свечку в кривоватом глиняном подсвечнике, который сама сделала в школе, когда ей было восемь лет, и понесла все это в подвал.

Она трижды постучала в дверь туннеля. Долгое время ничего не происходило и никаких звуков не было слышно. Затем послышался скрежет ключа в замке с другой стороны, дверь медленно-медленно открылась, и из-за нее осторожно выглянул Черный человек. Когда он увидел Оливию с подносом, освещенную пламенем свечи, напряжение с его лица пропало, он проскользнул в дверь и закрыл ее, отрезав от них темный проход.

– Как вас зовут и как вы оказались в плену? – спросила Оливия, когда они уселись на перевернутые банки с краской, и она смотрела, как он высыпает в чай три ложечки сахара. Французские слова снова всплыли в памяти, и Оливия предложила ему пересидеть пока здесь, на случай если полицейские вернутся.

– Меня зовут Оливия. Оливия Китто, а это дом, где я родилась.

Он протянул ей забинтованную руку для пожатия – очень церемонно.

– Меня зовут Хамид. Позвольте, я расскажу вам свою историю. Там, откуда я родом, меня знают как рассказчика. Даже там, где люди понимают, что рассказ нужно вести неспешно, не подгоняя на ходу, как ослов, которых медленно ведут по старым тропинкам к рынку, мне иногда приходится просить слушателей иметь терпение. – Он проговорил это медленно, тщательно подбирая слова, коротко улыбнулся ей, а затем опустил взгляд в свою чашку, словно пытаясь что-то вспомнить. На его щеках лежала густая тень от ресниц. Наконец он одним быстрым глотком осушил чашку и поставил ее обратно на поднос. – Поэтому я заранее прошу прощения за то, что начну с самого начала, хотя может показаться, что это не имеет отношения к ответу на ваш вопрос, но, надеюсь, вы меня простите.

– Я родился в деревне на северо-западе Алжира, у подножия Атласских гор. Мой народ – древняя раса, носящая имя «имазигены», то есть «свободные»; французы именуют нас берберами: они взяли это слово от египтян, которые прозывали нас «пришельцами». Мы жили в Северной Африке тысячи лет – до римлян, до арабов, до андалусцев и турок. Но только французы попытались нас изменить. Семья моего отца родом из Марокко, а мать – из горных районов. У нее есть татуировки – здесь и здесь. – Хамид показал на свой лоб и подбородок. – Глаз куропатки – для красоты; нукат, или ддар, – для безопасности и уютного дома. Мой родной язык – тамазигхт, потом дариджа, наш местный диалект арабского, и французский. А вот английский, по-моему, очень трудный. В нем нет никакой логики, – нахмурился он. – В детстве я думал, что буду заниматься тем же, чем занимался всю жизнь мой отец, – пасти наших коз и овец на горных пастбищах, перегонять их в долину во время засухи, а в дождливый сезон на вершины, чтобы побаловать самой вкусной травой. Думал, буду лежать в тени старого дерева, вдыхать аромат тимьяна и лаванды и смотреть, как наши стада разбегаются по земле, словно живое облако, как козлята и ягнята, играя, наскакивают друг на дружку, сталкиваются головами и скачут с камня на камень, а матери зовут их к себе, чтобы не отбились от стада. Но пришли годы, когда не стало дождей, перестала расти трава, козы и овцы исхудали до костей, и нам приходилось продавать их на шкуры и мясо, пока они не пали без всякой пользы. Для меня это было невыносимо – я ведь их всех знал по именам.

С девяти лет я по целым неделям жил в горах. Потом возвращался домой, и меня сменяли старшие братья, Ибрагим и Назир, а мы с Омаром вместо них ходили в школу – с восьми утра до пяти вечера. Мои родители никогда не хотели, чтобы я учился в школе, – она ведь была далеко, за несколько долин от нашего дома, и, что еще хуже, учителем там был француз, – но если меня не пускали, я слонялся по дому с таким тоскливым видом и так лениво помогал по хозяйству, что мама в конце концов бросала в меня ложками и тапочками, а отец говорил, что, раз уж у меня все равно голова пустая, так лучше сходить и набить ее хоть чем-нибудь.

Я любил школу. Любил долгий путь, когда не нужно ничего делать, знай любуйся камнями, растениями и облаками. Любил сидеть в классе с книгами и карандашами. Сколько нового я там узнал – учитель, рассказывая о мире, словно расстилал перед нами волшебный ковер. Я ведь понятия не имел, что за пределами Уджды, Ауреса или Орана есть что-то еще, да и там-то никогда не бывал – для меня это были просто границы реального мира. Зато мир воображаемый простирался далеко-далеко, как сказки из Корана и «Тысячи и одной ночи», – от китов на дне океана до султанских гаремов. Наш учитель был родом из Нанта, и как он говорил! Выговор у него был великолепный. Для меня, привыкшего к рычащим и хриплым звукам тамазигхта, к реву баранов и вою шакалов, его речь звучала музыкой. Я увидел, что можно жить иначе. Учитель не ходил босиком, в потрепанной джеллабе, как мы с братьями. Хотя он и жил при школе, где обстановка была не лучше, чем у нас дома, он всегда носил белую рубашку и галстук, брюки со складками и блестящим кожаным ремнем, хорошие туфли, а зимой – шерстяное пальто. Я хотел походить на него, – чтобы у меня были такие же блестящие волосы, гладко выбритый подбородок и четкое произношение. Это стало моей мечтой, моей целью.

И когда я услышал от разъездного торговца лекарствами, что французская администрация в городе Оран нанимает молодых людей в качестве переводчиков и помощников для разных поручений, то решил, что должен попытать счастья. Я пришел к отцу и сказал, что хочу уйти из дома. Я думал, он рассердится. Он человек на вид суровый: темная кожа вся изрезана морщинами от ветра и солнца, глаза похожи на кремень, а густая борода черная как ночь. Когда я высказал ему все откровенно, он не стал кричать. Мы сели рядом, и он налил мне чаю первому, подняв чайник высоко вверх… – Он показал на маленьком коричневом чайничке Оливии, наклонив его так, что она испугалась, как бы крышка не слетела и не разбилась о твердый пол. – Когда чай наливают так, на поверхности появляется пенка из светлых пузырьков – мы называем ее «тюрбан», или «шеш». – Его белоснежные зубы блеснули в полумраке. – Затем он налил стакан себе, сел по-турецки и выпил чай, не говоря ни слова. Наконец он сказал: «Некоторые орлята, когда оперятся, не улетают далеко от гнезда, и тогда всему выводку бывает трудно прокормиться. А вот когда самые сильные улетают на дальние охотничьи угодья, это всем идет на пользу».

«Я буду посылать тебе все, что заработаю», – пообещал я. Мой отец был мужественным человеком: ведь только три месяца назад родилась моя младшая сестренка.

– Сколько же вас всего? – спросила Оливия с удивлением: она-то была в семье единственным ребенком.

Хамид улыбнулся, и его глаза блеснули в мерцающем свете.

– Десять, – сказал он, и Оливия присвистнула – не очень-то благовоспитанно. Это папа научил ее свистеть, а мама этого не одобряла. Хамид перечислил все имена – поток незнакомых звуков. – И вот я отправился в Оран. «Просто иди вниз по склону, – сказал мне отец, – а потом все прямо и прямо, до самого моря».

«А ты когда-нибудь видел море?» – спросил я его. Я-то сам видел только черно-белые фотографии в учебнике французского. La mer, la Méditerranée[28]. Оно было похоже на огромную горную долину с разбредшимися по ней овцами – только это были не овцы, а лодки.

«Один раз, – ответил отец и добавил сахара в чайник. – Всего один раз. Я тогда заплакал: такое оно большое». Это меня испугало: оказывается, есть что-то, способное так глубоко потрясти моего грубого, сурового отца, человека, привычного к диким просторам гор и неба. «Это было прекрасно, – мечтательно добавил он. – Прекраснее всего, что я видел. – Он помолчал. – Не считая твоей матери в нашу брачную ночь». Мне было трудно считать мать красивой: она была худая, смуглая, как земля в горах, волосы у нее вились, как шерсть у самого крупного барана в стаде, а глаза были как у канюка.

Четыре дня ушло у меня на то, чтобы добраться до побережья, и еще полдня – чтобы дойти до окраины Орана. Я сидел на холме с видом на город, только что выйдя из леса, где местный фермер рассказал мне, что в Африке убили двух последних берберийских львов, и любовался зрелищем. Оно лишило меня дара речи. Все там было белое: и дома, и дороги, а море такое голубое – голубее неба, голубее свежей лаванды, голубее горечавки, с легким оттенком зеленого, будто в глубине его скрывались подводные луга. Оно было огромное! В нашей деревушке было, пожалуй, штук тридцать домов, все они были сложены из писе – то есть из земли и соломы – и покрыты крышами из обожженной глины. Они были частью земли, на которой стояли, частью неизменного пейзажа. А Оран весь сверкал серым и белым, и повсюду блестело стекло, а на улицах было полно автомобилей. Я никогда не видел автомобилей: в наших краях, если тебе нужно поехать на муссем[29] или на рынок, ты садишься верхом на осла.

Отправляясь в путь, я надел свою лучшую джеллабу, и это было глупо. После четырех ночей, которые я проспал прямо в ней, после того, как мне то и дело приходилось отцеплять ее от колючих кустов и кактусов, она стала пыльной, рваной и мятой. Как же я устроюсь на работу в таком ослепительном городе, если одет как бедный крестьянин? Вот почему я сначала остановился на окраине и стал работать на местном базаре: выполнял разные поручения, помогал торговцам, где за буханку хлеба, где за яблоко или апельсин или порцию тажина[30] – все мужчины, работавшие там, готовили себе сами. Немало разного я узнал от людей на этом рынке: ведь многие из них бывали во всех районах города. Там был продавец клубники и лимонов, продавец трав и духов, а еще человек, который чинил и продавал старую одежду. Он-то и снабдил меня рубашкой и брюками, похожими на те, что носил мой учитель, пусть и подшитыми, с разномастными пуговицами, а кое-где и с заплатками. Я тут же надел этот новый костюм и подумал, что выгляжу как иностранный принц. Торговец травами рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Одна из моих лучших покупательниц, жена французского чиновника, живет в большом доме в Новом городе, – сказал он. – Пойдем со мной, когда я буду доставлять ей следующий заказ. Будь почтителен и вежлив, покажи кое-что из своих знаний – может быть, она знает кого-нибудь, у кого найдется для тебя работа, скажем, на таможне или в порту.

Мужчина за соседним прилавком, услышав это, звучно сплюнул в пыль.

– Оставайся лучше здесь, среди добрых алжирцев, вот тебе мой совет. Ни к чему связываться с этими… – Здесь он употребил нецензурное слово, которое я не могу повторить, имея в виду французов. – Они относятся к нам как к рабам, как будто мы из диких джунглей. Я сам слышал, как они называли нас черномазыми, смеялись над нашим языком и нашими обычаями. Не попадись в эту ловушку, не думай, что они особенные или чем-то лучше нас. При всех своих изысканных манерах, они сами не лучше дикарей.

Продавец трав закатил глаза, будто слышал это уже много раз.

– Оставь парня в покое. Все, чего он хочет, – заработать немного денег для своей семьи.

На самом деле я хотел большего, однако кивнул в знак согласия.

На следующей неделе я оказался в Нувель-Вилле, Новом городе, в большом белом доме с блестящими мраморными полами и светом, горевшим повсюду. Я с трудом верил своим глазам. Дом был обставлен богаче, чем наша местная мечеть: резные деревянные ширмы, большие фарфоровые вазы, серебряные кубки. Все картины и зеркала были в деревянных рамах искусной резьбы, с узором из листьев аканта, вьющихся, словно живые. Я сам любил резать по дереву, сидя у костра по ночам в горах, рассказывая сказки братишкам и следя, чтобы к стаду не подобрались лисы и шакалы. Но я умел делать разве что кукол для сестренок или грубую деревянную посуду для матери. Теперь же я загорелся желанием выучиться по-настоящему искусно владеть ножом, чтобы творить такие произведения искусства. Я был настолько заворожен, что подошел к самому большому зеркалу и коснулся пальцами его рамы.

– Не трогай, пожалуйста! – прозвучал пронзительный, сердитый женский голос, и я попятился назад, как провинившийся мальчишка.

– Простите. Просто оно такое красивое – как зеркало из старых сказок. Кажется, что в нем может сидеть джинн, который попытается меня заколдовать, или очарованная принцесса, которая попросит, чтобы я ее освободил.

Женщина рассмеялась и повернулась к торговцу травами.

– Я поняла, что ты имел в виду, Омар, – он и впрямь очень обаятелен, и французский у него превосходный. – Она снова посмотрела на меня. – Ты умеешь читать и писать?

Я ответил, что умею, и начал перечислять свои достижения. Она подняла руку.

– А считать?

– Мой учитель хвалил меня за успехи в арифметике, а вот алгебру, должен признаться, я только начал постигать. Вы знали, что алгебра – это арабское слово? Оно происходит от арабского аль-джебр и означает «воссоединение разрозненных частей». Мне это нравится: «воссоединение разрозненных частей» – звучит поэтично, правда? Я люблю чинить разные вещи, а учитель говорит, что алгебра – это связующая нить математики, поэтому я намерен посвятить какое-то время более глубокому ее изучению.

– Не думаю, что обширные познания в алгебре будут так уж необходимы для того, что я имею в виду, – сухо сказала женщина.

Тут они оставили меня, и через какое-то время женщина вернулась одна.

– А где же Сиди Омар? – спросил я. Она не ответила на этот вопрос. Вместо этого она отвела меня в другую часть дома и показала мне маленькую комнатку.

– Мой муж много работает вдали от дома, но он скоро вернется, и я думаю, что ты можешь быть ему полезен. Это будет твоя комната, и, пока он не вернется, будешь помогать мне. Меня зовут мадам Дюшан. Близкие друзья называют меня Маргерит. Возможно, когда-нибудь я и тебе позволю называть меня так.

Я ничего не понимал, однако стал усердно выполнять все поручения, которые она мне давала. Я ходил на рынок, ухаживал за садом, а в тот день, о котором пойдет рассказ, чистил чашу фонтана во дворе и ремонтировал механизм, забитый илом, чтобы он снова начал весело выбрасывать вверх струи воды. Я снял рубашку, чтобы не запачкать, и напевал за работой – те самые песни, которые пел когда-то козам в горах, – когда почувствовал на себе чей-то взгляд, и, обернувшись, увидел, что мадам Дюшан смотрит на меня. Я почувствовал себя как горный заяц под взглядом шакала и прервал работу.

– Пойдем со мной, Хамид, – сказала она и протянула руку.

Она повела меня не на кухню пить чай и не в комнаты прислуги, а наверх по лестнице.

Хамид взглянул на Оливию из-под ресниц.

– Но это, думаю, история для другого раза, и вам не захочется ее слушать.

Оливия, которая все это время сидела как зачарованная, убаюканная ритмом его прекрасного французского и плавно текущим повествованием, тут же возразила:

– Еще как захочется!

Хамид рассмеялся.

– И все же я пока оставлю ее при себе. У всех нас должны быть свои маленькие секреты. Мне казалось, что и мадам и месье Дюшан имеют немало таких секретов друг от друга: я слышал от Мариам, которая у них готовила и стирала белье, что месье часто возвращается из деловых поездок с пятнами косметики и необычными запахами на одежде. Сначала Мариам была резка со мной, сказала: «О, еще один! Когда же ей надоест их перебирать», и эти слова побудили меня еще сильнее стараться угодить: я ведь решил, будто причина в том, что предыдущие помощники работали недостаточно усердно. Я был, как у вас говорят, наивным. Потом я сам заметил, что, когда месье Дюшан приезжает домой, они с женой чрезвычайно учтивы друг с другом, как люди, которые друг другу не очень-то по душе, но договорились как-то уживаться вместе. Моя мать бывала такой с матерью моего отца: та жила в нашем доме и вечно была чем-то недовольна, хотя сама ничего не делала.

Месье Дюшан стал брать меня в свою контору в деловом районе Орана. Он занимался закупками товаров и снабжал французские корабли всем необходимым, когда они заходили в порт. До войны это были торговые суда, но теперь все изменилось, и работы у месье Дюшана прибавилось: целый батальон молодых алжирцев сновал туда-сюда между Ла-Бланкой и Нувель-Виллем, чтобы найти по лучшей цене что угодно, от овощей и сигарет до гранатов и девушек. Я специализировался на бумажной работе – был посредником между торговцами и служащими конторы месье Дюшана, но иногда, когда дел было особенно много, помогал с доставкой товара на корабли. И вот так, в полдень третьего июля 1940 года, я оказался на борту французского военного корабля «Страсбург», который вместе с несколькими другими линкорами ВМС Франции зашел в порт Орана – Мерс-эль-Кебир: я привез туда ящики с лимонами и апельсинами, и еще бренди для капитана. Мы сидели у него в каюте и торговались по поводу окончательной суммы за последний товар (хозяин всегда безбожно завышал цену, и на меня ложилась задача умиротворить покупателя), когда снаружи раздался ужасный шум. Капитан выругался, сунул мне все деньги не глядя и выбежал на палубу. Я побежал за ним, потому что он сильно переплатил, и, по моим понятиям, это было нечестно. Но когда я выбежал из каюты, то не поверил глазам! Все небо было в самолетах. Теперь я знаю, что это были британские самолеты, но в то время ни о чем таком не имел понятия. Война шла где-то в других местах, далеко от моего дома. Я знал, что Франция капитулировала перед страной под названием Германия и теперь управляется правительством где-то в Виши, но не смог бы даже показать ни одно из этих мест на карте. Я видел только одну карту, висевшую на доске в школе, и мне всегда было непонятно, как можно изображать мир в таком виде. Тот мир, который я знал, был неровным, состоящим из крутых гор и низких зеленых долин – как же показать все это на плоском листе бумаги? Я не мог понять, как получается, что Алжир повсюду вокруг нас, и он же – всего лишь маленькое пятнышко в верхней части континента под названием Африка? И как тот Алжир, который я вижу из окна, расцвеченный тысячей цветов, можно нарисовать одним оттенком синего, наряду со всеми другими «колониями» Франции? В Африке было очень много колоний, хотя я и не мог взять в толк, как это одна страна может «владеть» другой.

Я должен извиниться перед вами, мисс Оливия, но я даже не знал таких слов, как «Англия» или «Великобритания», и тем более не имел представления о том, где они находятся. Когда мне, уже в плену, сказали, что я теперь в Корнуолле, то могли с таким же успехом сообщить, что я на Луне. Однако я забегаю вперед…

И, может быть, вы хотели бы сделать перерыв?

– Ни в коем случае, – быстро ответила Оливия. – Я хочу знать, что было дальше.

Хамид согласно кивнул.

– Итак, я стоял на палубе, вокруг бегали матросы, британские самолеты обстреливали нас, сбрасывали мины и бомбы, а зенитные подразделения кораблей отвечали огнем. Грохот стоял оглушительный. Сейчас это звучит так, будто я понимал, что происходит, но, честно говоря, это был хаос: я ведь даже не знал, чьи это самолеты. Мне хотелось только одного: побыстрее сойти с корабля и вернуться на сушу, но лодки, которая доставила меня, нигде видно не было, а плавать я не умею. – Он заметил выражение лица Оливии. – Там, откуда я родом, воды очень мало, и нам негде учиться. Я умею бегать по каменистым склонам, карабкаться по скалам – мне приходилось делать и то и другое, чтобы вернуть домой заблудившихся овец. Вот с козами дело другое, они умеют скакать по горам как никто. Я видел, как они взбираются по отвесным скалам, куда ни одному человеку не подняться.

Я смотрел в темную воду, гадая, насколько трудно отсюда доплыть до берега, и тут раздался мощный взрыв. Я обернулся и увидел огромный столб дыма и пламени и стену воды на месте ближайшего корабля. Само море уже пылало, и люди тоже – те, кого скинуло с палубы в воду. – Хамид опустил взгляд. – Я никогда не забуду их крики.

Оливия с ужасом представила себе бедных моряков, горящих в залитой нефтью воде; над ними с воем проносятся военные самолеты. Хамид нарисовал далеко не героическую картину, и Оливия вдруг задумалась о том, как и где погиб ее отец. При этой мысли она невольно заплакала, а потом слезы перешли в неудержимые рыдания.

Хамид обеспокоился.

– От всей души прошу меня простить, я не хотел расстроить вас своей историей. Я идиот. Не стоило вдаваться в такие мрачные подробности.

Оливия подняла на него опухшие глаза и глубоко вздохнула.

– Дело не в этом. Это… все сразу. Все сошлось воедино – папа умер, мама не возвращается домой, мне нужно заботиться о Мэри, а тут еще счета, проблемы на ферме, Мейми и то, что с-случилось прошлой ночью…

Что-то из этого Оливия сказала по-английски, что-то – на ломаном французском. Она громко шмыгнула носом, но не могла остановить слезы и, наконец, уронила голову на руки и перестала сдерживаться.

Хамид долго сидел, не зная, что сказать или сделать, а потом осторожно положил перевязанную руку ей на плечо.

– Я не знал о вашем отце, – сказал он. – Мне очень жаль. Вы такая юная… это слишком тяжело. Вам не под силу нести такую ношу.

Оливия высморкалась прямо в пыль, зажав пальцем сначала одну ноздрю, потом другую. Мама была бы в ужасе, подумала она, вытирая нос рукавом. Но мамы рядом не было, так что ее мнение не имело значения. Она вздернула подбородок.

– Мне уже восемнадцать, – сказала она по-английски, – и идет война, так что, хочешь не хочешь, нужно держать себя в руках. – Пришлось объяснять ему смысл этого английского выражения. – Продолжайте свой рассказ, пожалуйста.

– Вот что случилось с военным кораблем «Бретань»: почти тысяча членов экипажа погибли или оказались на грани смерти, не успев и глазом моргнуть. Я сел прямо на палубу – в таком я был шоке, а наш корабль, «Страсбург», запустил двигатели и стал пробираться к выходу из узкой гавани. Как мы не наткнулись на мины, сброшенные британскими самолетами, не знаю – должно быть, Аллах уберег.

– Но я не понимаю, – тихо сказала Оливия. – Почему британцы бомбили эти корабли? Французы же наши союзники.

– Я понимаю не больше вашего; казалось, весь мир сошел с ума. Но когда Оран и Алжир – моя страна – остались позади всего лишь тенью на горизонте, а потом и вовсе исчезли из виду, – я услышал от моряков вокруг, что британцы, должно быть, приняли решение разбомбить французский флот, чтобы он не попал в руки врага – немцев, видимо. Потому что французское правительство капитулировало, а новое правительство в Виши сотрудничает с оккупационными силами, и, если бы новое правительство приказало адмиралу сдать флот, он был бы обязан это сделать. Признаюсь, я почти ничего не понял.

На следующий день мы отплыли в Тулон, и когда вошли в очень оживленный порт, ко мне подошел какой-то мужчина и заговорил на моем родном языке, хотя некоторые слова и интонации звучали несколько непривычно. Мы представились, обменялись приветствиями, и он рассказал мне, что живет в Марселе, но его семья родом из города под названием Сале на побережье Марокко, недалеко от Рабата. «В моей семье все были моряками с семнадцатого века, – сказал он. – Некоторые называли нас пиратами, другие более вежливо – корсарами. Море у меня в крови, и я не храню верность никому, кроме своей семьи и своего народа. Думаю, что вы тоже амазиг, как и я. Но у вас ведь, друг мой, нет документов, я полагаю?»

Я не понял, что он имел в виду, и он подробно объяснил.

«Но разве они не отпустят меня домой, в Алжир?»

Он громко рассмеялся.

«Не думаю, друг мой. Они бросят вас в лагерь для военнопленных. А скорее всего, просто расстреляют: кормить заключенных – удовольствие недешевое».

Вид у меня был, должно быть, совершенно удрученный, потому что он обнял меня.

«Не отчаивайтесь. У меня есть знакомые. Не сходите на берег вместе с остальными. Я покажу вам, где спрятаться, а сам вернусь и найду вас, как только встречусь с этими людьми. У вас есть деньги?»

Ага, так вот к чему он вел. У меня были припрятаны деньги капитана, но я же не полный идиот. Я молчал, ожидая, что он скажет дальше.

Наконец он пожал плечами.

«Ладно, неважно. Если не доверять другому берберу, кому же тогда доверять?» Он показал мне какой-то чулан – ну, или помещение чуть побольше чулана – и сказал, чтобы я сидел там и никому не открывал дверь, пока не услышу «барака». Это вызвало у меня улыбку: на нашем языке это слово означает благословение, удачу. Я просидел там, в темноте, остаток дня и всю ночь – так что, как видите, мне не привыкать к таким условиям…

Он улыбнулся, блеснув зубами в полумраке, и обвел рукой вокруг.

– Я уже был готов сдаться, оставить надежду, что мой новый друг вернется за мной, и начал проклинать свою несчастную судьбу, когда услышал, что кто-то идет снаружи по проходу. Наступила долгая тишина. Я затаил дыхание, и тогда кто-то сказал «барака». Это был не мой друг, а другой мужчина, постарше, но он тоже говорил на моем языке.

«Салям алейкум», – сказал он и протянул мне фляжку с черным кофе, густым, как масло, и еще теплый миндальный пирог, завернутый в газету. Я жадно набросился на еду и питье, а он стал говорить. Сказал, что не может найти для меня способа добраться обратно в Алжир или хотя бы в Марокко: в Средиземном море слишком «оживленно», как он выразился. Поэтому он принес мне документы на имя своего покойного кузена, рыбака с судна, ходившего в море из Тулона.

«Я же не рыбак, – сказал я. – Я пастух».

Он только плечами пожал.

«Я тоже не был контрабандистом, пока не началась эта война. Я управлял маленькой гостиницей. Но ее реквизировала проклятая немчура, так что же мне оставалось делать? Нужно же как-то зарабатывать на жизнь, содержать семью, верно?»

«Именно это я и пытался делать в Оране, – с грустью сказал я. – Но теперь я так далеко от родных, что не знаю, увижу ли их когда-нибудь снова».

Пожилой мужчина рассмеялся.

«Конечно увидишь. Мы о тебе позаботимся. Веди себя разумно, и заработаешь гораздо больше, чем сейчас».

«Звучит опасно».

Мужчина поморщился.

«Сейчас везде опасно. Но лучше уж встретить лицом к лицу опасность, которую выбрал сам, чем ждать, когда тебя отправит на смерть какой-нибудь ублюдок, который сам не ведает, что творит».

«Что я должен делать?»

«Ты будешь работать в экипаже одной из моих лодок, – сказал мужчина. – Я адмирал своего маленького флота. Мы курсируем вдоль побережья, покупаем и продаем, если ты понимаешь, о чем я».

«Контрабанда?»

«Мы никогда не произносим это слово, mon cher. Просто кое-какие операции на черном рынке. Sous le manteau – под прикрытием. Сигареты, бренди, сыр, мыло, уголь. Оружие. Все, что люди хотят купить, но не могут достать».

Это не слишком отличалось от того, чем я занимался последние несколько недель в сфере закупок. Я с некоторой неловкостью вспомнил о толстой пачке денег в кармане и поклялся, что когда-нибудь верну ее месье Дюшану с процентами.

Несколько месяцев я работал с этими контрабандистами: мы курсировали по французскому побережью, доставляли товар по ночам в затемненные гавани и тайные бухты, иногда встречались в море с другими судами, иногда перегружали товары в пещерах или оставляли их в крабовых ловушках, затопленных у берега. Мой французский значительно улучшился, и вскоре я смог отправить месье Дюшану его деньги через родственников моего работодателя, и еще такую же сумму – своим родным. Я считал, что схватил удачу за хвост. У меня была работа, были деньги, было свое племя – так это ощущалось. В экипаже царил дух товарищества, порожденный опасностью и торжеством победы, когда нам удавалось выживать день за днем. Я даже к качке привык, вот только плавать так и не научился. К счастью, и необходимости в этом не было, пока…

– Пока?..

– Наши операции уводили нас все дальше и дальше на север. Однажды мы возвращались во Францию с грузом уэльского угля и наткнулись на мину. Боже мой, я думал, что погиб! Думал, все мы погибли. Я не умел плавать и пошел ко дну, но кто-то вытащил меня, и я ухватился за обломок лодки. Я был единственным, кого выловил экипаж тральщика, очищавший воды для британского конвоя. Если бы тральщик появился на полчаса раньше, мы бы проплыли прямо сквозь игольное ушко. Не знаю, что случилось с остальными членами экипажа. Хотелось бы думать, что кто-то из них выжил…

Хамид замолчал, достал из кармана четки и крутил их в пальцах минуту-другую, пока Оливия ждала.

– Наши жизни в руках Божьих.

– Entre les mains de Dieu… – повторила Оливия. Верила ли она в это? Она сама уже почти не знала, во что верить. Но если уж она выжила прошлой ночью… Наверняка кто-то позаботился о ней. Да, кто-то позаботился: вот этот человек, сидящий прямо напротив. Он стал ее ангелом-хранителем. Он не обязан был преследовать нациста: мог бы сбежать и оставить ее на произвол судьбы. Пусть он иностранец – самый иностранный иностранец из всех, каких она когда-либо видела, тем более лицом к лицу, – но он спас ей жизнь. Она испытывала к нему огромную благодарность, нечто сродни благоговению.

– И вот так вас арестовали и интернировали, – договорила она за него.

Он кивнул.

– Я тогда совсем не знал английского, они не знали французского, ну, и вид у меня такой, какой есть. – Он пожал плечами. – Мои документы ушли на дно моря вместе со всем остальным, что у меня было. Так что теперь я снова Хамид, и вот я здесь.

Оливия наклонилась к нему.

– Спасибо, что пришли сюда и сделали то, что сделали. Если бы не вы…

Она закрыла глаза, вспомнив о Мейми.

– Говорят, в мире не существует чистого зла, – сказал Хамид, – но этот человек, Михаэль, был ближе всего к чистому злу из всех, кого я когда-либо встречал. Он похвалялся, что родом из тех же мест, что и Гитлер, что его семья поддерживала фюрера на пути к власти. Говорил, что Гитлер – гениальный, прозорливый лидер, который очистит Европу. Все это он рассказывал людям на ферме, говорил, что под властью Гитлера им ничего не грозит. «Вы все арийцы, – говорил он им, – истинные европейцы. У нас нет никаких причин воевать друг с другом: мы с вами одинаковые. А вот неполноценные, – под этим словом он подразумевал ту несчастную девушку, – и всякие темнокожие инородцы, – под этим он, очевидно, подразумевал меня, – они ничем не лучше животных и будут уничтожены. Мы – раса господ, – говорил он, – мы переделаем мир по-своему и вернем себе власть». Это льстило мальчишкам на ферме: они впитывали его слова, как верблюды пьют воду в оазисе. Наверное, где бы на свете ты ни оказался, всегда найдутся легковерные люди, позволяющие управлять собой тем, кто умнее или злее. А те превращают их в ведомых и вертят ими как хотят.

Оливия вспомнила, как эти парни встретили ее на поле над Суингейт-Стоунс, когда она пришла рассказать фермеру Робертсу, что сделали с его дочерью. Даже он, подумала Оливия, даже он поддался влиянию – если не летчика, то общего мнения.

На мгновение ей показалось, что мир перевернулся, и она почувствовала себя чужой в родной деревне. Они заблуждались, так опасно заблуждались, а она все это время была права! Они не поверили ей, потому что она всего лишь девчонка, глупая девчонка. А теперь они будут думать, что это Хамид виновен в смерти Мейми. Это только подтвердило бы то мнение о нем – темнокожем, иностранце, чужаке, мусульманине, – которое они себе внушили.

Оливия не привыкла к чувству собственной правоты – обычно она как раз оказывалась неправой, – но теперь это чувство переполняло ее, и вместе с ним появилась твердая решимость. Она будет защищать этого человека любой ценой. Она не останется перед ним в долгу. Будет укрывать его от властей, от легковерных людей, не видящих дальше своего носа, – таких, как Берил, которую так очаровала привлекательная внешность летчика, его светлые волосы, пронзительные голубые глаза, четкий профиль, что она не сумела распознать в нем опасного хищника. Нелегко будет уберечь от них Хамида, спрятать его от опасности, но она сделает это, чего бы это ей ни стоило!

Хамид прервал ее размышления.

– Мы должны избавиться от тела. У вас есть кирка или что-нибудь в этом роде?

Он сделал жест, будто работает таким инструментом.

Оливия заметила, что он удержался от гримасы.

– Что? Похоронить его здесь? В подвале?

– Я немало времени провел в туннеле. Там есть такой участок между скалами, где, мне кажется, можно выкопать яму. Думаю, там достаточно места, чтобы спрятать тело. А иначе нам придется разрезать его на части. – Он увидел ужас на лице Оливии. – То есть мне придется. Я забил на своем веку сотни овец и коз, – приврал Хамид, чтобы снять напряжение. На самом деле он не забил ни одной. Он ведь знал их по имени, всех до единой. Умерщвление и разделывание он оставлял на долю деревенских мясников, к которым пригонял их на продажу, и это несколько снижало его выручку за каждое животное.

Правда, Михаэля он тоже знал по имени, но, Аллах свидетель, это его не остановит.

– Ребекка? Ребекка, вы дома? У вас все в порядке?

Ручка дребезжит, дверь спальни открывается, и в ней показывается голова Реды. Я таращусь на него, но его взгляд уже падает на полуголую фигуру Эдди, крепко спящего рядом со мной среди смятых простыней. Картина совершенно недвусмысленная, что тут скажешь. Никогда в жизни я не чувствовала такого унижения.

Мы начинаем говорить одновременно:

– Простите, я…

– Нет… о боже мой, я…

И он исчезает, неслышно прикрыв за собой дверь.

Мгновение я лежу с таким чувством, будто с меня сняли не просто одежду, но вместе с ней лишили и целомудрия, и достоинства, и самоуважения, и вообще всего, что составляет мое «я». Потом вскакиваю с кровати, натягиваю джинсы и футболку – с искусно сконструированным протезным бюстгальтером возиться некогда – и бегу вниз, за ним.

– Реда, подождите!

Когда он поворачивается ко мне, его лицо лишено всякого выражения – лицо манекена, ожидающего, когда художник выпишет его черты.

– Я не знаю, что сказать, – неловко бормочу я.

Между нами натягивается какая-то нить, горячая, тугая, болезненная. Ни он, ни я не в силах отвести взгляд.

– Это мой бывший, он появился неожиданно…

Эдди – бывший? Это вырвалось само собой и потому не было сознательной ложью.

Реда качает головой, словно отмахиваясь от моих жалких оправданий.

– Это не мое дело.

– Я не хотела с ним спать. Какая же я дура!

«Давай, закапывай себя еще глубже, Бекки». Я все смотрю и смотрю на Реду жалобными глазами, словно в ожидании, что он исправит эту ужасную ситуацию, так же как они с Мо исправили неполадки в доме. Но глаза у него непроницаемые, отстраненные. В конце концов, кто он мне? Профессионал, который пришел сделать работу, и эта работа почти завершена. Человек, которому я должна немалую сумму денег.

Я хочу сказать ему, что он значит для меня гораздо больше, но не могу ясно выразить это словами даже про себя, не то что вслух.

Реда отворачивается, бормоча что-то о плинтусе, и вот нить между нами обрывается, и он уходит. Я хватаюсь за перила, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

«Эй, Бекки, держи себя в руках», – строго говорю я себе, и на этот раз голос, который звучит у меня в голове, – не мамин, а мой собственный. Мамы нет: теперь я это осознала. Я должна полагаться только на себя.

Оставив проблему, а именно Эдди, досыпать, я собираю в кулак всю свою решимость, выхожу в сад, выкапываю отвратительный крысиный труп, истерзанный и раздавленный, пучком травы очищаю его от земли, чтобы весь ужас его состояния был налицо, и делаю несколько снимков на свой телефон.

Затем я иду по тропинке через лес к старому сараю и каменному дому. Грузовик Мо и Реды аккуратно припаркован на своем обычном месте, сбоку, зато блестящий красный БМВ заблокировал мне выезд. Какого-нибудь туриста черти принесли, думаю я, – оставил машину и отправился гулять по прибрежной тропе.

И без того уже не в лучшем настроении я подхожу к машине и заглядываю внутрь. На заднем сиденье валяется старая панама, большой черный зонт «Данхилл» и полосатая сумка для туалетных принадлежностей, подозрительно похожая на ту, которую я купила для Эдди в «TK Maxx». Мои подозрения усиливаются, когда я замечаю керамическую термокружку с резиновой крышкой – в последний раз я видела ее на нашей кухонной стойке, а теперь она торчит в подстаканнике между передними сиденьями. На окне налеплена наклейка «Херц», а на полке багажника валяется листовка вакансий с лондонским номером телефона.

Что за?.. Зачем Эдди соврал, что приехал ночным поездом?

Злость неожиданно придает мне решимости. Я сажусь в «клио» и, хотя минут двадцать приходится маневрировать, понемногу увеличивая угол поворота, мне наконец удается протиснуться мимо BMW, оставив небольшую, но заметную вмятину на задней пассажирской дверце. Я почти слышу, как Эдди говорит в прокатной компании: «Это не я, я не знаю, как это случилось», – выезжаю из переулка на дорогу, петляющую по деревне Шеффилд, потом мимо поворота на Чиенхал и Сент-Пол-де-Леон, потом вниз по пологому холму в Ньюлин, а оттуда в Пензанс.

Не успеваю я припарковаться у «Гринмаркета», как небо надо мной раскалывается пополам, и меня окатывает как из ведра. Мокрая до нитки, я вбегаю в банк, чтобы проверить баланс на своем счете в банкомате, на ходу незаметно выжимая волосы и футболку. Держать рот на замке Джеймс, конечно, не умеет, но одно обещание он все-таки сдержал. Я подхожу к кассе, снимаю половину денег наличными, засовываю толстый конверт поглубже в сумку и бегу обратно к машине, прикрыв голову сумкой от дождя и не сомневаясь, что меня сейчас кто-нибудь ограбит. Затем я направляюсь в полицейский участок.

Там оказывается, что принять у меня заявление некому.

– У нас большие сокращения, – говорит молодой человек за конторкой, явно не впечатленный моим растрепанным видом. – Теперь, если вы хотите лично заявить о преступлении, нужно ехать в Кемборн.

– Но это же за много миль отсюда!

Я помню, как проезжала через Кемборн на поезде. Кажется, что это было несколько месяцев назад.

Он мрачно кивает.

– Одиннадцать полицейских участков закрыли. Кошмар. Если дело не срочное, можно позвонить по номеру 101 или заполнить форму онлайн.

Я сердито кошусь на него.

– Да, понимаю. Извините. Попробуйте поговорить с кем-нибудь в службе поддержки населения.

– А они могут что-нибудь сделать – например, арестовать кого-нибудь?

Молодой человек кривится.

– Вообще-то нет.

Я пролистываю фотографии в телефоне и показываю ему крысу. Он отшатывается.

– Черт возьми!

– Вот это засунули мне в щель для писем, а вчера ночью они были у меня в подвале…

– Крысы? – недоверчиво переспрашивает он.

– Нет. Двое мужчин. Они что-то делали в подвале – прятали что-то или, – вдруг приходит мне в голову, – что-то оттуда забрали.

– То есть… вы хотите заявить о краже?

– Нет! Это была попытка меня запугать и… ну, я не знаю точно. Например, контрабанда. И мне кажется, что их мать могла столкнуть мою пожилую кузину с лестницы. То есть там вся семья замешана. Семья Спэрроу из Ньюлина.

На глаза молодого человека словно опускается завеса. Не знаю уж, знаком ли он с ними или просто решил, что я слегка с приветом. Он протягивает мне листок:

– Вот, здесь есть вся необходимая информация. Просто позвоните по телефону или зайдите на сайт и заполните форму. Извините, больше ничем не могу помочь.

Несколько упав духом и с ужасом думая о возвращении домой, где в моей постели все еще лежит Эдди, я еду к аукционному дому на окраине города, паркуюсь на стоянке рядом и звоню в дверь. Дождь идет теперь редкими каплями – они летят будто с листьев дерева, мотающегося на ветру. Я стараюсь стоять как можно ближе к двери, под крошечным навесом.

Мне долго не отвечают, и я уже начинаю думать, что там никого нет, когда за стеклянной дверью появляется высокий молодой человек в хлопчатобумажных брюках и свежей розовой рубашке. Его вьющиеся темные волосы растрепаны, и мне делается любопытно, чем он там занимался среди антиквариата.

– Здравствуйте, здравствуйте, – приветствует он меня. – Прошу прощения, что заставил вас ждать под дождем, мне нужно было внести в каталог картины, которые только что прибыли. Чем могу помочь? Вы пришли посмотреть лоты? Заходите, заходите.

Несмотря на его изысканный выговор и дорогую одежду, держится он очень непринужденно.

Я прохожу за ним по лестнице в заваленный всякой всячиной офис, где он, убрав с кресла стопку бумаг, жестом приглашает меня сесть.

– Я зашла спросить у вас о картине одного местного художника, – осторожно говорю я. – Вдруг вам известно о ней больше, чем удалось узнать мне.

Я протягиваю ему телефон через стол, показываю фотографию «Ворот к морю» и наблюдаю, как он внимательно ее рассматривает, то увеличивая, то уменьшая изображение, пристально вглядывается, а затем перелистывает.

– Не возражаете?

Нет, я не возражаю: на следующей фотографии этикетка аукционного дома, сохранившаяся на обратной стороне картины. Я вижу, как молодой человек поднимает брови, затем возвращается к первому фото и снова долго его рассматривает.

Затем он проводит рукой по своим вьющимся волосам и серьезно смотрит на меня.

– Боже мой! – говорит он. – Где вы ее нашли?

– Так вы помните эту картину?

– Разумеется. Она попала к нам примерно… – он смотрит куда-то в пространство, подсчитывая, – лет десять-двенадцать назад, кажется. Я тогда помогал отцу, входил в курс дела, если можно так выразиться, и вначале не придал ей большого значения. Просто старые ворота – довольно красиво, немного слишком романтично на мой вкус, в общем, не мое. Я тогда был еще неопытным юнцом. – Он улыбается мне. – Но папа присел перед ней и смотрел… не знаю, минут десять? Я подумал, уж не приступ ли у него – какая-то отключка, что ли, так он замер. Я болтал без умолку, задавал всевозможные глупые вопросы, но он только поднял руку и сказал: «Помолчи, Стэмфорд, и вглядись внимательно: это нечто особенное».

– Он знал этого художника?

Стэмфорд качает головой.

– Честно? Нет, хотя до этого мы продали пару его картин и они ушли дороже, чем ожидалось.

«Девушка в саду» и «Ловля сардин», думаю я, вспоминая статью, на которую наткнулась в интернете. Я решаю не упоминать об этом: не хочу, чтобы он догадался, что я кое-что знаю о «художнике ОК».

– А вы не знаете, кто ее принес? – невинным тоном спрашиваю я.

Он глубоко вздыхает.

– Это было давно. Помню, день был удивительно жаркий, конец лета, и мне оставалась всего пара недель до возвращения в Лондон. Я помню, что был разочарован – этот день можно было бы отлично провести на пляже с Питером, так что… – Он вскакивает со стула, подходит к книжному шкафу и вытягивается во весь свой и без того высокий рост, чтобы достать с нее том в сафьяновом переплете. Сдувает с него облачко пыли, кладет на стол и начинает листать страницы. – Ага! Этот стол я помню – чудовищное уродство, но стоил целое состояние – у некоторых людей нет вкуса… Четверг… Картины – «Обнаженная» Джиллиан Дженкс, «Ущелья» Тома Дэвиса, «Спящая» и «Дом Тререйф» Генри Рука… А, вот она – «Ворота к морю». Автор не указан, но есть подпись… – Он долго всматривается. – Нет, не могу разобрать.

Он передает мне книгу, держа палец на нужном месте страницы.

В колонке продавца нацарапано что-то замысловатое, как будто кто-то пытался изменить свой почерк. Но когда знаешь, что ищешь, никакие уловки не помогут скрыть правду.

– Спасибо, – мрачно говорю я. – Вы не возражаете, если я…

Я делаю снимок страницы, прежде чем он успевает меня остановить.

– Ох, я… вообще-то я не уверен…

– Все в порядке, я знаю, что аукционный дом не в чем обвинить, – заверяю я его.

– Она пропала, – говорит он. – Примерно за час до аукциона.

– Ограбление?

– Нет, не совсем. – Вид у него смущенный. – Люди приходят посмотреть лоты, которые их интересуют, до официального начала аукциона, и вот тогда зашел один парень – я показывал ему французские зеркала XIX века, очень дорогие. Он заинтересовался, и я подумал, что можно будет заработать неплохие комиссионные… да и сам он был довольно симпатичный. – Молодой человек улыбается этому воспоминанию. – Потом я повел его смотреть стулья, которые, как я думал, могут ему понравиться, а когда вернулся…

Он разводит руками.

– Картина исчезла?

Он кивает.

– Но знаете, когда мы спускались по лестнице, то проходили мимо окна, и я увидел, как из ворот выезжает какая-то шикарная старая машина с пожилой дамой за рулем. Настоящий антиквариат – машина, я имею в виду, ха-ха! Определенно довоенная. Я еще, помню, подумал: «Готов поспорить, она стоит немалых денег». – Он задумчиво постукивает себя пальцем по губе. – Вряд ли это и была похитительница, как вам кажется? Напомните мне, где вы нашли эту картину?

«Ох и хитрюга эта кузина Оливия», – думаю я.

– К сожалению, не могу вам сказать, во всяком случае пока. Но обещаю, что все объясню, если концы с концами сойдутся. Вы, случайно, не выезжаете на дом для оценки?

Он озадачен, однако вежливо принимает отказ и дает мне свою визитку.

– Обычно нет, но должен признаться, вы меня заинтересовали. Я очень люблю такие загадки.

Мы пожимаем друг другу руки, и он провожает меня до двери. Я чувствую на себе его взгляд, когда разворачиваю «клио» и выезжаю на дорогу, ведущую из Пензанса.

Когда я возвращаюсь в Чайналс, грузовичка Мо и Реды уже нет, и настроение у меня портится. Теперь здесь только я и Эдди, и пришло время схватить этот разросшийся стебель крапивы твердой рукой…

Снег падал крупными хлопьями, мгновенно покрывая землю. Оливия стояла, положив руки на морские ворота, и смотрела, как эти хлопья кружат в тихом, плавном вихре. На горизонте, на фоне тяжелых серых туч, скользили далекие темные очертания судов: конвой, плывущий по Атлантике. Все выглядело так мирно – невозможно было даже представить, что неделю назад немецкая подводная лодка проникла в залив Маунтс-Бэй и установила мины – на одной из них подорвался траулер, выходивший в море ранним утром, хотя на рассвете море прочесывал тральщик. Невозможно было представить и то, что за этими водами, на континенте, в каких-то двадцати шести милях отсюда, идет война, что люди берут друг друга на прицел и одним нажатием спускового крючка обрывают человеческую жизнь.

Оливия вздрогнула, вспомнив сначала об отце, а потом о той жизни, которая оборвалась в ее собственном доме. Теперь, через несколько недель, это казалось эпизодом из какого-то мрачного романа или отголосками ночного кошмара. Она дотронулась до верхней перекладины ворот – на счастье, вспомнив строгое правило своей бабушки: никогда не трогать дерево с ножками, чтобы не отпугнуть удачу. Таковы корнуолльцы: их суеверия всегда сложны и запутаны до невозможности. Бабушка была кладезем подобных правил: не ставь обувь на стол; не проходи мимо кого-то на лестнице; не складывай ножи крест-накрест; всегда оставляй немного еды на тарелке – для гномов; всегда помешивай чай только по часовой стрелке и ни в коем случае не против; никогда не выметай пыль в понедельник утром. Шагу нельзя было ступить, не нарушив какой-нибудь древний закон. Однако ничего связанного со снегом Оливия припомнить не могла. В Корнуолле это было редкое явление: снег здесь всегда сразу таял. А на этот раз остался лежать. Оливия изумленно смотрела, как он оседает на куст ежевики – потихоньку, слой за слоем, пока ветки не начинают прогибаться. Снежинки уже блестели на ее джемпере, на ресницах, на челке.

Оливия тряхнула головой, подняла бидон с молоком и побежала по ступенькам к дому, чувствуя на себе взгляд из окна спальни.

И тем не менее она вздрогнула от испуга, когда входная дверь открылась.

– Стой на месте…

Щелчок, жужжание, и Хамид, смеясь, махнул ей фотоаппаратом.

– Попалась! Сказочная принцесса, дикое создание в снегу…

– Иди в дом, увидит кто-нибудь! – Оливия втолкнула его внутрь, с грохотом закрыла входную дверь и отняла у него «Лейку». – Что ты такой неосторожный? Если тебя кто-то заметит…

Он прервал ее слова поцелуем, и Оливия почувствовала, как знакомая волна жара поднимается внутри, не оставляя места ни для каких мыслей.

Молочный бидон глухо звякнул, когда она поставила его на плитку в прихожей, а затем они побежали наверх, смеясь, как дети.

Потом, лежа на спине, растворяясь в текучем ощущении счастья, Оливия смотрела на снег, идущий за окном. Он опускался огромными, витыми белыми занавесями. «Так, пожалуй, все дороги к нам засыплет», – подумала она в полудреме. Это была чудесная мысль – побыть дома совсем одним, не боясь, что их потревожат или обнаружат. Можно часами лежать так, будто они последние люди на земле.

Какие странные вещи случаются в жизни, думала она. Она лишилась девственности с мужчиной из Африки, с которым никогда не встретилась бы, если бы не война, которого никогда бы не интернировали и уж тем более не прислали работать на соседнюю ферму, если бы не предрассудки и ксенофобия. И, однако же, вот они – мужчина и женщина, смуглый и белая, настолько различные, насколько это возможно, сливаются в единое целое в блаженном тепле.

Она лежала, купаясь в этом удивительном чувстве, пока не поняла, что на самом деле ей не так уж и тепло и что Хамид, несмотря на его тихое, ровное дыхание, свидетельствующее о том, что он крепко спит, покрылся гусиной кожей. Как жаль, что она не затопила камин. Но хотя для растопки в случае необходимости у нее все было готово, она все же колебалась: уголь трудно достать, а за дровами, которых тоже оставалось мало, пришлось бы идти вниз. Чтобы не беспокоить Хамида, она соскользнула с кровати, открыла нижний ящик комода (запах старых нафталиновых шариков едва не свалил ее с ног) и вытащила одеяло. Это было то самое одеяло, которое мама всегда клала на ее кровать зимними ночами. Прижав его к голому телу, она сразу вспомнила, как в детстве ее всегда ошеломлял этот контраст ощущений – грубая колючая шерсть и прохладная, скользкая атласная кромка. Выпрямившись, Оливия взглянула в окно на кружащийся снег, затем вниз на преображенный сад, где все детали стали неразличимы под снежным покровом. И тут вдруг что-то бросилось ей в глаза на фоне этой белизны.

Сердце у Оливии замерло, а затем быстро забилось.

– Хамид! Хамид!

Она встряхнула его за плечо, и он проснулся мгновенно, как кот, дремавший с полуоткрытыми глазами.

– Les autorités![31]

Хамид резко сел.

– Куда мне…

– Под кровать, быстро!

Он прихватил с собой свою одежду, а Оливия свернула розовое одеяло, запихнула туда же, натянула платье, поправила постель, а затем бросилась вниз, где на мгновение остановилась перед зеркалом в прихожей, тяжело дыша и приглаживая пальцами растрепанные волосы. Глаза блестели слишком ярко, щеки раскраснелись. «Я бы по такому лицу сразу догадалась, чем этот человек только что занимался», – подумала она и покраснела еще сильнее.

Дверной звонок отвлек ее от зеркала, и она побежала открывать.

– Добрый день, мисс Китто.

Это были сержант Ричардс и мужчина в фетровой шляпе. На шлеме полицейского торчал белый гребень, на шляпе его спутника и на плечах его габардинового плаща тоже лежал снег.

– Извините за беспокойство, мисс. Вы помните мистера… Уайта?

В сочетании с белым снегом это имя казалось особенно неудачной выдумкой.

Оливия попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла какая-то кривая гримаса.

– Не хотите зайти? Я поставлю чайник.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал сержант, входя в дом. Он снял шлем и стряхнул с него снег на крыльцо. Мужчина в фетровой шляпе последовал за ним, не снимая головного убора. Несмотря на то что они вытерли ноги, в прихожей после них остались мокрые следы.

На пороге кухни Оливия застыла, вспомнив кое-что. Вот черт…

– Это вам не нужно?

Мистер Уайт держал в руках бидон с молоком, который Оливия оставила в прихожей.

– О, какая же я бестолковая! – воскликнула она. – Скоро собственную голову где-нибудь забуду! – Она взяла бидон, поставила на кухонный стол, набрала воды в чайник и поставила его на плиту, а затем налила немного молока в кувшин. К счастью, день был холодный. Даже стоя спиной к полицейским, Оливия чувствовала, как их глаза блуждают по неприбранной комнате в тусклом отсвете снега, ища… что?

– Мы снова обходим окрестности, – пояснил сержант Ричардс, – поскольку сбежавших заключенных все еще не поймали и у нас до сих пор нет свидетелей их исчезновения. Скажите, мисс, ваша машина все так же стоит в сарае?

Он указал подбородком на дорогу, ведущую через лес.

– Да-да, стоит, – подтвердила Оливия, чувствуя себя виноватой за свое поведение перед их приходом. – Хотите взглянуть?

– Мы будем проезжать мимо гаража по дороге на ферму, – сказал мистер Уайт. – Если вы дали бы нам ключи, мы бы сами проверили, а потом вернули их вам, после того как снова поговорим с мистером Робертсом?

– Конечно, – сказала Оливия. Чайник засвистел, и она повернулась к плите.

– А вы за последние две недели не видели никаких незнакомцев? Никого подозрительного?

– Никого, – ответила Оливия, заливая горячей водой редкие чайные листья на дне чайника.

– Не нравится мне, что вы здесь, в этом большом доме, совсем одна, – сказал сержант.

– Ну, наверное, мама уже вот-вот вернется, – беззаботно ответила Оливия.

Мужчины переглянулись.

– Не думаю, что она вернется, – возразил сержант Ричардс, а мистер Уайт нахмурился, как будто он сказал что-то неуместное.

Оливия осторожно поставила чайник.

– Что это значит?

Сержант покраснел.

– Простите, мисс, я неудачно выразился. Не волнуйтесь, с ней ничего не случилось.

Человек в фетровой шляпе сурово посмотрел на него, а затем перевел жесткий взгляд на Оливию.

– Мы подумываем о том, чтобы разместить у вас кого-нибудь из офицеров, – сказал он. – Чтобы обеспечить вам защиту.

У Оливии сжалось сердце.

– Это совсем ни к чему. Мы с Мэри прекрасно справляемся сами.

– Пусть так, но дом у вас большой, и мы все должны идти на какие-то жертвы, если хотим выиграть эту войну.

– Спасибо, я уже потеряла отца, – отрезала Оливия и отвернулась, чтобы налить чай, прежде чем этот человек успел заметить ее волнение. – Мэри очень переживает из-за того, что ее бросили, и мне совсем не кажется, что присутствие в доме незнакомых людей пойдет ей на пользу.

– Бросили?

– Ее мать уехала ухаживать за своей больной матерью, и с тех пор мы ничего о ней не слышали.

Если бы мистер Уайт был собакой, он навострил бы уши.

– А когда это произошло… две недели назад?

– Гораздо раньше – еще летом, – ответила Оливия и с удовольствием увидела, как вытянулось у него лицо.

– Вы знаете, куда она уехала? – спросил сержант Ричардс.

– В Бристоль, по-моему.

– А как ее зовут?

Он достал блокнот и что-то записал.

– Уинни Огден. Имени и адреса ее матери я, к сожалению, не знаю, но миссис Огден была эвакуирована сюда из Эксетера вместе с маленькой дочерью, когда их дом разбомбили. – Оливия замялась. – По крайней мере, так она сказала.

Мистер Уайт поглядывал на нее с подозрением. Она не знала, откуда это недоверие, – может, у него просто натура такая. Если да, то он, пожалуй, очень неприятный человек. Интересно, женат он или, может, у него есть возлюбленная? Оливии не очень-то в это верилось. Кто же захочет спать с таким холодным человеком… Она отбросила эту неуместную мысль. С тех пор, как она начала заниматься любовью с Хамидом (это случилось всего шесть дней назад… но, боже мой, сколько же раз в день? она потеряла счет), она без конца думала о сексе. Какая же она распутная, оказывается…

– А эта миссис Огден, вы не замечали в ней чего-нибудь… иностранного? Каких-нибудь писем из-за границы, акцента или еще чего-нибудь?

Оливия едва не рассмеялась вслух при мысли, что Уинни – нацистская коллаборационистка или шпионка.

– Нет, ничего такого.

– Она бывала на ферме? Знала беглецов?

– Она видела их в церкви. Только в Сент-Поль-де-Леон, а не в часовне.

Сержант Ричардс записал ее слова.

– Мы это выясним, – сказал мистер Уайт. – Никогда нельзя знать наверняка. Люди бывают очень… хитрыми. Не стоит нам допросить ее дочь?

Сержант потрясенно уставился на него.

– Она же еще маленькая, – пробормотал он, вспомнив хмурую девочку, которую они подвозили до школы.

– Нельзя упускать ни одной зацепки, – ответил Уайт, и по его тону было ясно, что он повторяет указание вышестоящего начальства. Он взял чашку из рук Оливии и стал бесстрастно разглядывать ее почти бесцветное содержимое. – А как миссис Огден добиралась до Бристоля – у нее была машина?

Оливия покачала головой.

– Она поехала на поезде: Джаго отвез ее на вокзал. Джаго Спэрроу – можете его спросить.

Мистер Уайт глубоко вздохнул. Сержант Ричардс записал слова Оливии, затем глотнул чая и поморщился.

– Прости за такой вопрос, пташка, а сахара у тебя нет?

Оливия объяснила, что по карточкам ей сахара не полагается, и сержант удрученно вздохнул.

– Скорее бы закончилась эта война. – Он снова взглянул на свой блокнот, хмуря брови. – Не понимаю, как в таком маленьком местечке могли исчезнуть два иностранных военнопленных. Что-то тут неладно. Они не украли машину или лодку, не уехали на поезде. Значит, либо ночуют под открытым небом, либо пытались бежать вплавь и утонули.

– Или кто-то прячет их у себя.

Мистер Уайт пристально посмотрел на Оливию.

– А может, у них крылья выросли! – хохотнул сержант, однако его напарник не улыбнулся.

Оливия задрожала.

– Боже, как холодно, правда? Боюсь, у меня заканчивается уголь.

– Если бы вы согласились разместить в доме военных, вам не пришлось бы беспокоиться о таких вещах, – нелюбезно сказал мистер Уайт.

Оливия улыбнулась через силу.

– Мы будем ждать ответа… зайдем к вам еще.

Это прозвучало как угроза.

Двое мужчин быстро допили чай (сущие помои на вкус) и вышли в прихожую, все так же рыская глазами по сторонам. Оливия понимала, что они ищут улики: мужскую шляпу на вешалке, слишком большие сапоги, две чашки, оставленные на столе… К счастью, ничего такого не было. Но, когда они проходили мимо двери гостиной, мистер Уайт внезапно остановился, а затем шагнул в комнату. Заглянул под диван.

– Кажется, в прошлый раз здесь лежал свернутый ковер?

У Оливии перехватило дыхание. Ковер теперь переместился в подвал, чтобы в жилище Хамида было хоть чуть-чуть поуютнее. Он сумел отчистить самые заметные пятна крови – с помощью щетки и ведра с холодной водой, но, если приглядеться внимательно, их все-таки можно было разглядеть.

– Ой, от него стало очень плохо пахнуть – из-за попугая, понимаете, – вот я и вытащила его во двор, чтобы почистить. Оставила сушиться, а потом выпал снег… – Она развела руками. – Я просто не ожидала такого.

Сержант Ричардс рассмеялся.

– Теперь сушить его придется долго, но, по крайней мере, запаха от него больше не будет!

Они еще раз оглядели все вокруг, а затем направились к двери. Попугай перепрыгнул со своей жердочки на решетку клетки, чтобы лучше разглядеть их, когда они проходили мимо, и его когти звякнули о металл.

– Пошли на хер, суки! – крикнул он им вслед.

Мистер Уайт остановился как вкопанный, и сержанту пришлось ловко вильнуть, чтобы не налететь на него. Оливия зажала рот рукой.

– Какие непристойные выражения. Идет война: ни у кого нет лишних продуктов, чтобы переводить их на животных и птиц! Я должен подать рапорт.

– Ой, нет! Он же мой единственный друг! – жалобно воскликнула Оливия и обернулась к сержанту Ричардсу, надеясь на поддержку.

Тот похлопал ее по плечу.

– Я уверен, что птица питается только отходами, правда ведь?

– Да-да, он вообще почти ничего не ест. Наверное, поэтому такой вредный. Но я его очень люблю.

У крыльца сержант Ричардс остановился, пропустил своего спутника вперед и повернулся к Оливии.

– Не беспокойтесь из-за попугая, – мягко сказал он и приподнял перед ней шлем.

– Мы должны быть осторожнее! – заявила Оливия. – От этого зависит твоя жизнь!

Хамид печально кивнул.

– Это я виноват. Потерял голову из-за снега.

– Надеюсь, не только из-за снега, – сказала Оливия, делая притворно сердитое лицо.

Они поцеловались. Оливия обхватила его голову руками: такую круглую, тяжелую, с упругими жесткими волосами, так не похожими на ее собственные. И все же она чувствовала, что знает его, как никого другого на свете. Они часами разговаривали в подвале, где Оливия установила маленькую походную плитку, работающую на метиловом спирте, и кипятила воду в старом жестяном чайнике. Она оставляла для Хамида весь чай и сахар, какие только могла оставить, – он любил сладкий чай и пил его все время. Здесь, при свечах, было довольно уютно, даже романтично, если забыть, что прямо за дверью зарыт труп.

Взгляд Оливии случайно скользнул через плечо Хамида к двери.

– Ой! – Она выскользнула из его объятий, встала и провела ладонью по краю двери в туннель. – Это… чудесно.

Хамид лежал среди подушек, и свет свечи озарял тонкие черты его лица. Он загадочно улыбнулся.

Резьба, как показалось Оливии, напоминала алфавит: формы явно продуманные и осмысленные. Она чувствовала в них какую-то силу. Казалось, пальцы покалывает. Она вспомнила тот день у Веселых дев, тот неожиданный удар тока, когда коснулась камня. Но здесь-то было дерево, и, как ни плохо Оливия учила физику в школе, даже она знала, что дерево не проводит электричество.

– Это что-то значит там, откуда… откуда ты родом?

Хамид поднял на нее свои темные, как ночь, глаза.

– Можно и так сказать. Там, откуда я родом, узоры обладают силой, и я вырезал их по обеим сторонам двери. Углы треугольников – для защиты от сглаза. Черный цвет защищает от джиннов и… от мертвецов.

Оливия быстро, с дрожью отвращения, отошла от двери и нервно рассмеялась.

– Но это же просто суеверие, правда? Что мертвецы могут ходить?

Улыбка Хамида стала натянутой.

– Конечно суеверие. Но когда он так близко…

– Знаю, знаю. Но это правда единственное безопасное место в доме. Понимаешь, если они придут с обыском… По крайней мере, если будут настаивать на том, чтобы заглянуть сюда, можно будет сказать, что я решила навести тут кое-какой уют для нас с Мэри на случай воздушных налетов…

– Понимаю. Но иногда очень тяжело быть так далеко от тебя. Я все думаю о том, как ты лежишь в постели наверху, когда мне хочется тебя обнять.

В глазах Оливии заблестели слезы.

– Я думаю об этом каждую ночь. Когда засыпаю, представляю, что мы вместе – я лежу на боку, а ты обнимаешь меня.

– Если бы мы были в моей стране, мы бы поженились, и ты носила бы серебряную корону.

– Корону?

– Усыпанную красными и зелеными драгоценными камешками.

Оливия рассмеялась.

– Короны не совсем в моем стиле, – сказала она, указывая на свои рабочие брюки – отцовские, довольно грубо и криво укороченные, потому что даже нужда не смогла сделать из нее аккуратную швею, – и старый шерстяной джемпер.

– Для меня ты всегда красива. Но иногда я вижу тебя в длинном шелковом кафтане с серебряной вышивкой и свадебной короной на голове, а глаза у тебя… – он провел пальцами по своим глазам, – подведены сурьмой, и я молюсь, чтобы это когда-нибудь случилось в нашей жизни.

Такая картина взбудоражила воображение Оливии. К ней присоединились облака ладана, дворцы с лесами мраморных колонн, освещенные звездами бассейны с золотыми рыбками, плавающими в их темно-зеленых глубинах, злобные визири и джинны, запертые в лампах. Она улыбнулась с легкой грустью. Конечно, реальная жизнь совсем другая. Она не видела будущего для них двоих, ни здесь, ни где-нибудь еще, а потому старалась об этом будущем вовсе не думать.

– Может, когда-нибудь. Когда война закончится, – сказала она, гладя его по щеке.

К облегчению Оливии, вопрос о размещении военных в Западном Пенвите отпал. Сержант Ричардс остановил ее на улице, когда она шла на урок рисования.

– Маневры будут в другом месте, – сказал он, постучав себя пальцем по носу. – И насчет попугая тоже не беспокойтесь, мисс.

Оливия улыбнулась ему.

– Вам удалось уговорить мистера Уайта не подавать рапорт?

– Ну нет, он его написал и передал мне. Но листок, кажется, завалился не в тот ящик, – загадочно ответил сержант. – Все-таки постарайтесь, чтобы этот паразит помалкивал, не то влипну я из-за него в историю.

Почти весь день Оливия ломала голову над тем, что значит «завалился не в тот ящик», а когда поняла, рассмеялась. Ох уж этот старина Ричардс, какой же он миляга.

Дни пролетали незаметно. Пришла весна с золотыми раструбами нарциссов, с фиалками и примулами, обрамляющими придорожные кусты. Когда Хамид начинал сходить с ума от скуки, он, пробормотав молитвы на мисбахе, спускался по туннелю к пляжу, чтобы встретиться там с Оливией. Она научила его плавать и задерживать дыхание под водой – на всякий случай, – хотя сначала он сопротивлялся, памятуя тот ужасный день, когда взорвалась рыбацкая лодка. Здесь кругом были камни, за которыми легко спрятаться, сама бухта была укромная и не просматривалась сверху, а большую часть рыбацких лодок реквизировали для военно-морского флота, поэтому если какие-то посудины и маячили, то далеко на горизонте, в конвоях.

Однажды, в конце лета 1944 года, когда Мэри ушла на маленький деревенский пляж со своими подружками, Оливия с Хамидом наблюдали в бухте за стаей дельфинов: те весело прыгали в волнах, и солнечный свет отражался на их белых брюшках.

Вдруг они увидели, как два огромных треугольных плавника скользнули мимо внешних рукавов бухты – один большой, а футах в десяти-пятнадцати позади – другой, поменьше. Хамид вскочил на камень.

– Акулы!

Оливия рассмеялась над его испугом.

– Всего одна акула, – поправила она, и, едва она это сказала, как акула всплыла, показав на мгновение громадное длинное, серое, будто маленькая подводная лодка, тело, а затем снова ушла под воду, и в бирюзовом море осталась видна только ее тень.

– Это китовая акула, – сказала Оливия. – В это время года они приплывают сюда – охотятся за косяками мелкой рыбешки у берега. Они совершенно безобидные.

– Она огромная, – сказал Хамид, широко раскрыв глаза. – Кажется, я не хочу больше плавать.

Он окинул взглядом бухту – не скрываются ли там еще какие-нибудь невидимые чудовища.

Они занимались любовью под крики чаек, а потом Оливия легла на гальку, чувствуя, как тепло нагретых солнцем камешков проникает в ее тело. Она смотрела в широкое голубое небо, когда над головой пролетел голубь. Перья его крыльев сверкали на солнце, и Оливия вздохнула.

– Хотела бы я, чтобы каждый день был таким.

Хамид взял ее руку в свою и начал тихонько напевать. Его голос удивил ее – нежный тенор, уверенный и мелодичный. Когда звуки наконец затихли, она повернулась к нему.

– Это было прекрасно.

– Это амазигская песня, она называется «Голубь и охотник». Мы никогда не говорим прямо о любви: это притягивает сглаз. Ты – мой голубь.

– А ты – охотник? – поддела его Оливия.

Он усмехнулся.

– Из меня вышел бы плохой охотник, – сказал он. – Один твой взгляд убивал бы меня каждый раз.

– Ты что, правда веришь во все это – в джиннов, в сглаз?

На самом деле ей хотелось спросить: «Ты веришь в Бога?» Но это был слишком серьезный вопрос, способный обнажить громадную пропасть между ними. С тех пор, как погибла Мейми – или как она узнала о гибели отца? – Оливия начала сомневаться в вере, в которой была воспитана. Она даже перестала ходить в церковь, несмотря на истерики Мэри. Девчонка оказалась страшно узколобой. «Ты попадешь в ад!» – твердила она и все воскресенья напролет читала Библию и молилась, чтобы спасти собственную душу. На самом деле Оливия избегала церкви в основном потому, что не могла видеть фермера Робертса и остальных. Конечно, ничто не мешало ей пойти в другую церковь, сменить приход, но внутри росло упорное сопротивление самой фальшивой идее религии.

Хамид сжал ее пальцы и сказал:

– Конечно. Возможно, физически джиннов – как вы их тут называете, маленький народец? – и не существует…

– Пикси – это те, что добрые, а спригганы – не очень добрые, – пояснила Оливия.

– Но зло окружает нас повсюду. Я предпочитаю отвести ему глаза, чтобы не сталкиваться с ним лицом к лицу.

– Но ты уже столкнулся с ним лицом к лицу, – сказала Оливия, вспомнив ту ужасную ночь.

– Я пришел предупредить тебя, а не убить его, – сказал Хамид. – Я не воин, не герой из сказки, я просто… Не знаю, кто я. Просто человек.

Он долго молчал.

– О чем ты думаешь? – спросила наконец Оливия, подстрекаемая извечным женским любопытством.

– О своих родных, которые остались дома. Особенно о Самире.

Оливия почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она жаждала внимания Хамида, ей хотелось владеть им безраздельно. Он рассказывал ей о своей семье, перечислял имена всех девятерых братьев и сестер, как будто читал заклинание. Ибрагим, Ясин, Амир, Назим, Карим, Омар, Мехди, Самира и Ясмин. Семь братьев, две сестры. Он скучал по ним. Он был средним по возрасту, после брата Омара и сестры Самиры. Произнеся имя Самиры, он всякий раз умолкал и делался печальным. Оливия однажды спросила, не умерла ли она, но он ответил, что ее судьба еще хуже: она теряла всех своих детей из-за выкидышей или они рождались мертвыми. Она чувствовала, что Бог проклял ее.

– Я боюсь, как бы ее муж, Касем, не ушел от нее или не взял другую жену.

Оливия никогда не слышала о таком.

– А так можно?

– В исламе мужчина может иметь четырех жен.

Оливия возмущенно вскочила:

– Четырех?

Хамид рассмеялся.

– Представь себе. Как будто с одной мало хлопот.

Несколько обескураженная, Оливия подошла к краю прибоя и опустилась на колени, чтобы смыть с бедра сперму, уже затвердевшую, как высохший яичный белок. Они всегда были предельно осторожны, и до сих пор им везло. Но, может, она просто бесплодна, как бедная Самира? Отчасти она даже надеялась на это: воспитывать Мэри было сущим мучением, и одному Богу известно, что произойдет, если она, Оливия, когда-нибудь забеременеет. Она вспомнила осуждающие слова Уинни в адрес девушки с фермы в Перранутно и ее «коричневого младенца», и что-то у нее внутри сжалось от страха. Они не должны больше заниматься сексом, не должны! Есть много всего другого, что делать можно и почти так же приятно: многое они уже пробовали. Оливия подумала, уж не научился ли Хамид кое-чему из этого у мадам Дюшан, и похолодела от ревности. Но она знала, что у нее не хватит силы воли, чтобы прекратить это: она была рабыней этого ощущения, когда он входил в нее – твердый, мужественный, чужой и в то же время такой желанный. Она была зависима от него даже больше, чем он сам был зависим от сахара.

– Пора домой, – сказала она, подбирая свою сбившуюся в комок одежду.

– Ты тиранша.

Хамид улыбался, лежа голышом – руки закинуты за голову, кожа коричневая, как каштан. Под взглядом Оливии его член дернулся, будто живое существо.

– Идем, – твердо сказала она, затягивая ремень потуже.

По хрустящему песку они вернулись к задней части бухты и поцеловались у входа в туннель.

– Ненавижу заходить сюда, – сказал он. – Как будто ступаешь в царство джиннов.

Отчасти он поддразнивал ее, а отчасти говорил всерьез. Оливия приложила палец к его губам.

– Я знаю.

Он уставился на темную пасть между гранитными скалами.

– Когда я добираюсь до верха, сердце у меня колотится, как у кролика. Успокаивается, только когда я оказываюсь за дверью, хотя, по-моему, духи ходят по земле во мраке. Надо бы вырезать знаки и на другой двери. – Он вздернул подбородок, указывая на морские ворота. – Чтобы ты была в безопасности.

– Тебя может кто-нибудь увидеть.

Он сжал кулак.

– Я сделаю это ночью. Когда опять будет полная луна.

Я нахожу Эдди в комнате Габриэля, – правда, он держится на расстоянии от попугая, а тот внимательно наблюдает за ним, вцепившись когтями и клювом в решетку клетки. Эдди рассматривает картину, висящую между книжным шкафом и окном, с изображением маленькой рыбацкой лодки, одиноко плывущей по заливу. Он стоит, засунув руки в карманы и почти уткнувшись лицом в холст.

– Чудесно, правда? – говорю я и вижу, как Эдди вздрагивает: он был настолько погружен в свои мысли, что не услышал, как я вошла.

– Не совсем в моем вкусе, – лениво тянет он, отступая.

Я знаю, что это не тот стиль живописи, который ценит Эдди, и мне любопытно, почему же тогда он проявил к этой картине такой пристальный интерес. И я, кажется, догадываюсь.

– Интересно, кто художник, – небрежно замечаю я.

Если он и знает, то хорошо это скрывает. Пожимает плечами.

– Здесь много художников, которые рисуют такие полуабстрактные пейзажи. Тут все дело в свете.

– По-моему, это прекрасно. Текстура придает волнам настоящую глубину и объем, а слои цвета просто потрясающие.

– Честно говоря, на мой вкус, это скучновато.

Он проводит рукой по волосам, смахивая челку на глаза, чтобы скрыть выражение лица. Жест мне знаком, и я вдруг понимаю, что это: маскировка лжи. В моей памяти мелькают другие случаи. Да-да, и в тот раз, и в тот… Подсознательно я всегда понимала, когда Эдди мне лгал, но мне никогда не хватало уверенности в себе, чтобы сказать ему об этом напрямую.

Он откидывает челку назад и снова улыбается мне с открытым лицом.

– Корнуолл пошел тебе на пользу. Ты… изменилась.

– Чистый воздух и солнце, – говорю я. – И отдых от Лондона.

– Отдых от меня, ты хочешь сказать.

Он смеется. Это должно действовать обезоруживающе. Я должна возразить: «О нет, как ты мог такое подумать?» Я ничего не говорю. Вижу, что его это смущает. Он переминается с ноги на ногу.

Наверное, я действительно изменилась внешне. Лицо посвежело, мышцы подтянулись. Я стала двигаться больше, чем в Лондоне: уборка, ходьба по холмам и лестницам, плавание. Я чувствую себя здоровой и активной. Это непривычно. Слишком много времени я провела в шоке от болезни, больниц, лечения, бесконечных анализов, обследований и рентгенов. Я была куском мяса на операционном столе, предметом медицинских дискуссий и исследований, больной, пациенткой. И никогда – полноценным человеком, самостоятельным и независимым.

В последние несколько недель я почти не думала о своем раке, разве что когда разглядывала в зеркале исчезающие шрамы. Не то чтобы я совсем не вспоминала об этом – грустные мысли приходили в неожиданные моменты, будили меня по ночам, заставляли задумываться, а стоит ли покупать новую баночку увлажняющего крема, – и все же отпуск пошел мне на пользу: у меня появилась цель, появилась необходимость думать и заботиться о ком-то, кроме меня самой. Как ни странно, одиночество вернуло меня к самой себе, сделало меня сильнее – пожалуй, сильнее, чем когда-либо. Вероятно, когда-нибудь мне придется пройти обследование, но сейчас я прислушиваюсь к своему телу, а оно говорит мне то же самое, что и врач-консультант: без паники.

– Знаешь, Эдди, – отвечаю я, – я и правда думаю, что разлука с тобой пошла мне на пользу.

Он смотрит на меня ошеломленно, а затем нервно смеется.

– Ха-ха! Молодчина, Бекс. Ты меня напугала.

– Если честно, – продолжаю я, – разлука с тобой стала для меня подарком судьбы, как сказала бы мама.

Улыбка Эдди линяет, и он пытается призвать на помощь последние остатки своего былого шарма.

– Ну слушай, давай не будем ворошить старое, а, Бекс? Сегодняшнее утро было замечательным, правда? Совсем как раньше.

– Сегодняшнее утро, – четко выговариваю я, – было большой ошибкой. Не знаю, почему я это допустила, но я не должна была этого делать. Я больше не хочу оставаться с тобой, Эдди, вот и все. Мы друг другу не подходим.

У него дергается левый глаз – такое с ним иногда бывает от стресса.

– Ты меня разыгрываешь? Правда? Да ладно, Бекс, это не похоже на тебя. Совсем не похоже.

– Наверное, это потому, что я изменилась. Я больше не коврик у тебя под дверью, как раньше. Не та, об которую ты каждый день вытирал ноги, даже не замечая.

Он смотрит на меня с изумлением.

– Ты с ума сошла! Лекарства сменила, что ли?

– То есть я никак не могла бы устоять перед твоим шармом, если бы не изменила сознание таблетками? Не смеши.

– Но утром…

– Утром это произошло, потому что мне хотелось секса, а тут ты подвернулся, ясно?

Кровь бросается ему в лицо.

– Сука! Чертова сука! Нарыла свою маленькую золотую жилу – большой дом, полный ценных картин, старуха на смертном одре – и не хочешь делиться. Я-то удивился, почему ты не носишь кольцо. Да еще, конечно, из наследства матери денежки получишь, вот и решила, – он изображает карикатурный женский голос: – «Теперь я финансово независима, никакой Эдди мне больше не нужен».

– А, теперь вспомнил про мою мать, да? Про ту, которая купила тебе студию? Про ту, на похороны которой ты даже не удосужился прийти? Давай посмотрим правде в глаза, Эдди: ты мерзкий тип. Ты из тех, кто умеет только брать и никогда ничего не дает взамен. Мы были вместе десять лет, и за это время ты изменял мне по меньшей мере четыре раза…

– Ну так можно ли меня в этом винить? Ты была такой кисейной барышней, такой… безжизненной. Просто лежала и принимала все – милая, пассивная, изо всех сил старающаяся угодить. Иногда мужчине хочется немного вызова, хочется женщину, которая хоть немножко сопротивляется в постели, в которой есть хоть что-то сексуальное.

В начале наших отношений Эдди иногда шлепал меня во время секса, обычно легонько – по щеке, по ягодице, по ноге, но иногда так, что оставались следы. Это меня смущало и расстраивало, и эффект получался противоположный тому, которого он добивался. От растерянности я замирала, теряла контакт с телом и замыкалась в собственной голове. В конце концов он перестал пытаться меня подзадорить и, очевидно, пошел искать чего-нибудь позажигательнее в других местах. Тогда я чувствовала стыд и унижение, теперь же это приводит меня в ярость.

– Трудно быть «сексуальной», когда тебе отрезали грудь и травят лекарствами. Где ты был, когда я, чувствуя себя выжатой тряпкой после четырех часов химиотерапии, приехала на такси в пустой дом и могла только гадать, где же ты? Попробуй быть сексуальным, когда тебя весь день тошнит и ты думаешь, что вот-вот умрешь. И все это время я знала, что что-то происходит. Я заметила, что ты вдруг заинтересовался своей внешностью: гантели в студии, таинственное исчезновение седины – я-то прекрасно знаю, что это не я выбрасывала флаконы из-под краски для волос в мусорное ведро! Это была та шлюшка-официантка из кубинского ресторана, в который ты меня водил, да? Лола, или Лулу, или как ее там. Сколько ей было, восемнадцать? Ты приходил домой, когда тебе вздумается, и от тебя разило дешевым вином и сексом. Да, я была больна и вымотана, но нюх у меня на химиотерапии обострился как никогда. Ты решил, что моя болезнь дает тебе полную свободу действий? Или считал, что мне, такой «безжизненной», должно быть все равно? Как назвать мужчину, который так поступает со своей партнершей в самое трудное время в ее жизни?

– Плохой человек. Слабый человек… – слышится голос у меня за спиной. Реда входит в комнату.

– Да еще и вор.

У него под мышкой зажат какой-то предмет – большой, прямоугольный, завернутый в мусорный пакет, мокрый от дождя. Я сразу догадываюсь, что это.

– Я видел, как он засунул это в багажник своей машины, – буднично говорит Реда.

Эдди смотрит на него злобным взглядом.

– А ты еще кто такой? И по какому праву роешься в моей машине? – Затем он ядовито улыбается мне. – Я так и знал, что ты сбежала с каким-нибудь… – он презрительно смотрит на Реду, – с каким-нибудь чернозадым. В кебабной подцепила, да?

Реда осторожно ставит «Ворота к морю» у двери и подходит ко мне. Лицо у него непроницаемое, он сдерживает эмоции, но я чувствую, как от него веет жаром.

– Все в порядке, – говорю я, кладя руку ему на плечо. – Я с этим разберусь.

В конце концов, разобралась же я с братьями Спэрроу. Сейчас я чувствую себя в силах врезать Эдди так, что он на ногах не удержится. Странное чувство для человека, который всю жизнь был таким робким.

– Я думала, что знаю о тебе все самое худшее, – говорю я очень холодно. – Но вижу, в тебе есть глубины, о которых я и не подозревала. Тебе лучше уйти. Пока я не вызвала полицию.

Эдди смеется.

– Попробуй вызови: сигнал-то ни хрена не ловится! А с твоим любовничком я, думаю, справлюсь.

– Этот добрый человек не мой любовник: он сантехник, помогает мне подготовить дом к возвращению кузины Оливии. – Я гневно смотрю на человека, на которого потратила десять лет жизни. – Скажи, Эдди, тебе Джеймс рассказал о ее картинах? Ну конечно, рассказал, и ты сложил два и два. Зачем бы еще ты явился сюда?

Он соображает, как бы отпереться, подыскивает какие-то оправдания для своих действий – взял в аренду автомобиль, проделал долгий путь за рулем, явился без предупреждения, украл картину, – затем его взгляд снова падает на Реду, и он усмехается.

– Здесь больше нечего ловить, да? – говорит он с обидой. – Ты ясно дала мне это понять. Десять лет, а? Одним махом, как не было. – Он щелкает пальцами. – Почему бы тебе не отдать мне эту картину? В качестве жеста доброй воли при разводе? Расстанемся по-хорошему? Я заберу свои вещи из квартиры, можешь оставить ее себе. – Он облизывает губы. – Ну правда, Бекс. Времена тяжелые. Выставка прошла не так хорошо, как я ожидал.

Какой же он жалкий. Теперь, когда я вижу, как сползает с него маска, понять, как я могла когда-то находить его привлекательным, не говоря уже о том, чтобы до такой степени полагаться на него, отдать ему власть над собой – над моими решениями, моей манерой одеваться, моими эмоциями, – уже не получается. Я смотрю на него, а он стоит с хитрыми глазами, готовясь использовать против меня каждое мое слово.

– Ты ничтожество, Эдди. Ты мошенник и мерзавец. Нет, никакой картины ты не получишь. Даже если бы она была моей, – а она не моя, – я бы сделала все, чтобы она не попала в твои руки! Тебя волнует только одно – деньги и репутация крупной величины в мире искусства. Ты никогда не заботился ни о ком, кроме себя, и меньше всего обо мне. Ты пустой человек, совершенно пустой, и хуже всего – думаешь, что и все остальные такие же, как ты. А теперь убирайся, пока мы тебя сами не арестовали! Я больше не хочу тебя видеть!

Я чувствую улыбку Реды: она витает в воздухе между нами.

Эдди еще раз бросает отчаянный взгляд на «Ворота к морю», будто прикидывая свои шансы удрать вместе с ней, а затем качает головой.

– Да, я дерьмо, я знаю. – Он пожимает плечами и вздергивает подбородок. – Но тебе понадобилось десять лет, чтобы это понять, правда? На свете сколько угодно других таких же легковерных. – Он протягивает руку. – Пожмешь на прощание?

Я хмурю брови. Ничего не скажешь, хороший итог после десяти лет, после нескончаемой череды разочарований и предательств! И все же я протягиваю руку – просто для того, чтобы подвести черту. Он берет мою ладонь в свою, и его большой палец поглаживает ее – последняя короткая ласка. И тут его повадка резко меняется: он вдруг обхватывает мою шею, сильно сдавливая гортань, свободной рукой выхватывает из кармана нож, нажимает на кнопку в рукоятке, и из нее выскакивает лезвие. Эдди подбрасывает нож в воздух и ловит – жест хладнокровного убийцы.

– А ну, с дороги, хороший парень, – говорит он Реде. – Сантехник, значит? Наверняка ты был бы не прочь хорошенько прочистить ей трубы. Жаль, не судьба. – Он делает паузу. – А к чему был этот треп про краску для волос? Мерзко же, согласись? Я и не знал, что ты на такое способна, дорогая.

Реда делает шаг к нему, и Эдди тут же приставляет лезвие к моему горлу. Кончик больно вдавливается, и я не могу издать ни звука.

– Ой, не советую. Она тебе нужна живой, иначе своих денег не получишь. Никто не станет делать такую работу по доброте душевной. Хотя я догадываюсь, что она в тебя влюбилась, по глазам видно. Наверное, рассчитывала расплатиться с тобой натурой – что-то же возбудило ее так сегодня утром. Готов поспорить, ты хочешь британский паспорт, да? По твоему акценту сразу понятно. Жаль, что ты не успел с ней сойтись. Мог бы прибрать к рукам картины, выручить за них кругленькую сумму и устроить себе хорошую жизнь. Посмотри на себя, – он усмехается, – у тебя в глазах отчаяние светится. Пытаешься просчитать, какие у тебя шансы сбить меня с ног, чтобы я не успел воткнуть в нее эту штуку. Видишь, в этом и разница между нами: мне на нее плевать, а тебе нет – и это дает мне преимущество. А теперь ты поможешь мне отнести эту картину в мою машину, как послушный маленький мул – я уверен, что там, откуда ты родом, мулов полно, – а я пойду за тобой вместе с Ребеккой, чтобы ты не сделал ничего, что может повредить ее здоровью – тому, что от него осталось, во всяком случае. Ты же знаешь, что она уже не самый лакомый кусочек, а, старина? Сисек нет, старая куриная тушка вся в шрамах. Это только вопрос времени: она уже ходячий труп…

– Заткнись, сука, – тихо, угрожающе говорит Реда. – Каждое твое слово раскрывает всю твою гнилую душонку. Эта женщина – прекрасная женщина. В ней есть сила и сострадание, честность и решимость. Она стоит десяти тысяч таких, как ты. Не могу представить, что она только в тебе нашла.

– Мой член, приятель. Она его очень любила. Даже сегодня утром, когда я в последний раз сделал ей одолжение, она наслаждалась каждым мгновением.

По тому, как слегка напрягаются у него мускулы, я понимаю, что этим откровением он надеется шокировать Реду, вывести из себя. Но Эдди спал, когда Реда заглянул в комнату и увидел нас, так что даже этого маленького удовольствия на его долю не выпадает. Реда просто смотрит на него своими темными глазами, похожими на агаты.

Нож Эдди описывает в воздухе лихую восьмерку.

– Ну ладно. Хватит время терять. Мне предстоит чертовски долгая поездка – пять часов до Лондона из этой вонючей дыры. Вот уж подходящее местечко для неудачников. – Он делает паузу. – Можешь и эту снять заодно, – говорит он, указывая на картину с залитой солнцем бухтой и маленькой лодочкой в сияющем облаке.

Я кашляю и пытаюсь заговорить, но Эдди усиливает свой удушающий захват, и я начинаю задыхаться.

Рот Реды – твердая прямая линия. Он проходит через всю комнату и снимает картину со стены. За ней открывается прямоугольник ярких обоев в их первозданном довоенном состоянии, и я вдруг ясно представляю себе эту комнату такой, какой она была когда-то: элегантной, солнечной, яркой и красочной, сердцем чудесного семейного дома. Ее нынешняя ветхость, несмотря на все мои попытки вернуть ей прежнюю жизнь, так больно отзывается в душе, что слезы наворачиваются мне на глаза и капают Эдди на руку.

Один миг, когда Эдди отвлекается и в недоумении опускает взгляд, – как раз то, что нужно Реде. Одним четким движением с разворота он впечатывает угол картины между челюстью и ухом Эдди. Эдди вскрикивает и выпускает меня. Вместо того чтобы бежать, я разворачиваюсь и с размаху бью ему кулаком в лицо. Удар приходится в цель с поразительной силой.

Эдди без звука падает на пол.

Я потираю ушибленную руку. Насилие – не выход, но я никогда не чувствовала такой странной эйфории. Костяшки у меня красные и уже начинают опухать, но даже если я больше никогда не смогу держать в руке кисть, это того стоило. Наверное, позже я взгляну на свой поступок иначе, но сейчас я чертовски рада.

Реда смотрит на меня с удивлением и вскидывает руки, будто сдается.

– Не бей, – улыбается он.

Мы оба смотрим на лежащего без сознания Эдди, и я ничего не чувствую. Ни сожаления, ни ненависти, ни даже отвращения. Совсем ничего. Кажется, все эмоции выплеснулись в этом единственном ударе. Я представляю, как они стекаются мне в руку, будто волшебная сила шпината в мультике про моряка Попая, надуваются пузырем и взрываются: бабах!

– Что будем с ним делать?

– Вызывай полицию, – без колебаний говорит Реда.

– Серьезно? А нельзя просто посадить его в машину, и пусть катится?

– После того, что он сделал с тобой? После того, как он приехал сюда, чтобы ограбить старушку? Если ты его отпустишь, что помешает ему вернуться и снова на тебя напасть?

– Не знаю…

Все так сложно. Я потираю горло: голос сел.

Реда подходит ближе, отводит мою руку и наклоняется ко мне.

– Посмотри, что он с тобой сделал, – говорит он, и в его голосе столько нежности, что у меня слабеют колени.

Я отступаю. Хочу шагнуть к нему, а шагаю назад. Страх, растерянность, смущение… Мне снова четырнадцать лет.

Эдди не шевелится, но я вижу, что грудь у него поднимается и опускается – значит, жив. Тем не менее я становлюсь на одно колено и прикладываю руку к его безжизненному рту, чтобы ощутить ритмичные толчки теплого воздуха. Тут его веки поднимаются, он смотрит прямо на меня и стонет.

– Вставай, – говорит Реда, поднимая его на ноги. Эдди стоит неуверенно, пошатываясь.

– Может, надо проверить, нет ли у него сотрясения мозга? – спрашиваю я.

Реда пожимает плечами и поднимает руку перед лицом Эдди, согнув мизинец и большой палец.

– Сколько пальцев?

– Иди ты на хер! – говорит Эдди.

– Нет у него сотрясения. – Реда поворачивается ко мне. – Позвонить в полицию?

Он роется в кармане, достает мобильный, набирает код и передает его мне.

– Сигнала нет, – показываю я ему экран. – Что делать?

– Иди открой дверь в подвал, – говорит мне Реда.

Я колеблюсь. С тех пор, как я нашла кость и сделала одну-единственную попытку проверить, не найдется ли там еще что-нибудь, я стараюсь держаться подальше и от подвала, и от туннеля, ведущего к бухте.

– Можно оставить его там, пока не приедет полиция, – добавляет Реда.

Эдди смотрит на него недоверчиво.

– Ты, должно быть, шутишь.

Но он все еще не пришел в себя и слишком заторможен, чтобы сопротивляться. Реда хватает его за руку и выкручивает ее за спину, пока он не взвизгивает.

Я вспоминаю братьев Спэрроу в том подвале – еще одно, о чем я не рассказала Реде. Интересно, остались ли там какие-нибудь следы их гнусных делишек? Что, если Эдди найдет наркотики? Что, если он воспользуется этой находкой? Все это кажется каким-то нереальным. Я едва не начинаю истерически хихикать, но бегу к подвалу, открываю дверь, и нам вдвоем удается без особых происшествий стащить сопротивляющегося Эдди по лестнице. Внизу он оглядывается, ошарашенный.

– Не оставляйте меня здесь! – кричит он нам вслед, когда мы взбегаем по ступенькам обратно. – Здесь холодно до чертиков! Ну ладно тебе, Бекс, я тебя обидел, ты меня ударила – ну и квиты. Давай просто покончим на этом, а? Отпусти меня. Я уеду, и ты меня больше никогда не увидишь, клянусь!

Я оборачиваюсь в нерешительности, но Реда выволакивает меня за дверь, с суровым видом запирает ее и направляется на кухню.

– Тебе нужна чашка крепкого чая. И печенье тоже рекомендую.

Я усаживаюсь за кухонный стол под портретом Оливии. Мне кажется, сегодня она смотрит довольно мрачно, словно глубоко разочарована людскими пороками. Под этим взглядом я рассказываю Реде о своих подозрениях относительно братьев Спэрроу. О крысе тоже рассказываю. Он перестает возиться с тарелками и печеньем и смотрит на меня.

– Они засунули дохлую крысу в отверстие для писем?

– Надеюсь, она была уже дохлой к тому времени. Бедняжка! Я похоронила ее в саду.

Я делаю глоток чая, приготовленного Редой. Он такой сладкий, что пить почти невозможно, но я все равно пью. Реда зачем-то достал лучшие фарфоровые чашки и блюдца: на моей красивый узор из маленьких голубых цветочков, на его – из роз и розмарина. Чашечка выглядит до нелепости изящно в его сильных рабочих руках.

Реда делает глоток из своей чашки, слегка морщит нос и ставит ее на стол. Она звякает о крошечное блюдце.

– Сахар кончился, – говорит он. – Без него вкус не тот.

Он берет печенье и глотает целиком.

– Отличный трюк!

Я пытаюсь повторить его и тут же давлюсь. Он приходит в восторг от моей глупости, это поднимает нам обоим настроение, и вскоре мы уже хихикаем, как дети.

Когда мы наконец перестаем смеяться, я говорю:

– Я хочу объяснить. Про сегодняшнее утро.

Неужели я спала с Эдди еще сегодня утром? Кажется, что это было полвека назад, и объяснить это ничем невозможно.

Реда качает головой.

– Тебе правда не нужно ничего объяснять. Правда. Это не мое дело.

– Я чувствую, что должна, и… – Я нерешительно умолкаю. Я чуть не сказала: «И мне бы очень хотелось, чтобы это было твоим делом», но не могу это выговорить. – Ну прости, – бормочу я наконец. – Это была ошибка. Чудовищная, дурацкая ошибка.

Он пристально смотрит на меня, и я чувствую, что краснею. Чтобы скрыть смущение, я встаю, подхожу к шкафчику и достаю одну из кружек, из которых обычно пью. Наливаю в нее свежий чай, но сахарница пуста. В шкафчике над чайником я нахожу старую баночку, и, когда я ее встряхиваю, она издает мягкий звук сыпучего сахарного песка. Я высыпаю его в сахарницу и уже собираюсь поставить банку обратно на полку, когда замечаю еще одну банку, задвинутую в самый дальний угол. Достаю ее.

Она очень старая на вид, этикетка стерлась и выцвела, но все же мне удается разобрать слова «Томас Харли, Перт» и «от жуков смешать с мягким сахаром» – ума не приложу, что это может означать. Ниже идут слова: «…низкое содержание фосфора» и потом заглавными буквами – «РОДИН» и «Я…». Меня осеняет ужасная догадка, и банка выскальзывает из рук. Падает на пол, катится по сланцевой плитке, ударяется о ботинок Реды, и с нее слетает крышка. Реда наклоняется, чтобы поднять банку и крышку, нюхает содержимое, отшатывается и с некоторым усилием закрывает банку.

– По-моему, – медленно говорит он, ставя банку на стол и отодвигая ее подальше, – это крысиный яд. У нас тоже что-то подобное используют.

– Как он оказался в кухонном шкафу? – хмурюсь я.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую на себе взгляд женщины с портрета. Реда встает, осматривает банку из-под сахара и коробочку из-под чая. Качает головой.

– Тут все в порядке. Но все-таки странное место для хранения крысиного яда.

Я вспоминаю кое-что. И еще кое-что… Прикрываю рот рукой. Все сразу начинает складываться в крайне неприятную картину.

– Я нашла наверху мамины письма к кузине Оливии, какие-то из них были написаны много лет назад. Старушка, похоже, писала, что была больна, потому что мама отвечала – мол, она надеется, что Оливии уже лучше.

– Она старая женщина, – медленно говорит Реда.

– Да, ей уже за девяносто, я знаю, но это продолжалось из года в год: мама каждый раз выражала сожаление, что Оливия так плохо себя чувствует. «Надеюсь, ты поправилась после этой ужасной кишечной инфекции», «надеюсь, тебе уже лучше»… А Оливия ведь не из тех, кто любит жаловаться: она старушка крепкая. А когда я навещала ее в больнице, медсестра сказала, что у нее проблемы с печенью, что результаты анализов странные…

Реда качает головой.

– Я не…

– Все это время… А та штука – она на вид довольно старая. Как ты думаешь, крысиный яд со временем теряет свою силу? И можно ли к нему выработать иммунитет? Если кто-то пытался ее отравить, то почему она не умерла?

Реда медленно выдыхает через нос.

– Наверное, тот, кто это делает, не хочет ее смерти. Может, это какое-то наказание?

– Это ужасно.

Он кивает.

– Но кто мог сделать такое?

Я чувствую на себе взгляд девушки с портрета – теперь насмешливый. Смотрю на изящные фарфоровые чашки, и на меня накатывает волна отвращения. Я в отчаянии поднимаю глаза на Реду.

– Никто мне не поверит.

Я даже не рассказала ему о выкриках попугая и о своем подозрении, что кузину Оливию столкнули с лестницы.

Реда кладет банку с крысиным ядом в пластиковый пакет и завязывает его. Потом развязывает и складывает туда же чашки.

– Жадность, – твердо говорит он. – Все дело в ней, правда? Дом, картины… Все из-за денег. – Он качает головой. – Люди до обидного предсказуемы, когда речь идет о деньгах.

Как будто в ответ на это небеса вновь разверзаются, и дождь начинает барабанить по окну. Становится темно. Реда проверяет свой телефон, но сигнала по-прежнему нет.

– Я сбегаю на холм и попробую позвонить в полицию оттуда, – говорит он.

– Не надо, пожалуйста. – Я кладу руку ему на плечо. – Я очень напугана всем этим. Не хочу сейчас оставаться здесь одна, когда Эдди в подвале. Ты не против?

Я дрожу: мне определенно холодно, хотя в печи горит огонь.

Реда кивает.

– Идем. Разожжем камин у попугая в комнате и посмотрим, сумею ли я научить его еще каким-нибудь неприличным словам на даридже.

Габриэль любит Реду. Он всегда оживляется, когда тот входит в комнату, шумно прыгает по клетке, пытаясь привлечь его внимание ласковыми трелями и свистом. Сегодняшний день не исключение.

– Мне нужно выпустить его ненадолго, – говорю я, чувствуя себя виноватой за то, что попугай уже несколько дней не покидал клетку. – Я читала – ему нужно иногда давать размять крылья, тогда он лучше себя чувствует. И телом, и душой. Логично – кому же понравится в клетке сидеть?

«Как я сидела все последние годы», – тут же приходит мне в голову. Страх запер меня в клетке, сделал неподвижной и бессильной: страх потерять Эдди, страх перед раком, да и вообще перед всем. Я забыла, что у меня есть крылья, не говоря уже об умении летать.

– Думаешь, у попугаев есть душа? – спрашивает Реда, косо поглядывая на птицу.

– Уверена, у Габриэля есть.

– Правда, Джибриль?

Птица наклоняет голову в сторону Реды, затем подпрыгивает, как бы в знак согласия, и издает пронзительный свист.

– Джибриль!

– Как он так быстро научился? – изумляюсь я. – Он гений.

– Это же его имя.

– Его зовут Габриэль.

– А это то же самое, только по-арабски.

– Но…

В голове у меня все окончательно запутывается. Не зная, что и думать, я сосредоточенно вожусь с дверцей клетки. Габриэль – Джибриль – внимательно наблюдает за мной. Я принесла из кухни горсть нечищенного арахиса и теперь даю ему один орешек. Он вежливо берет его своим крючковатым клювом, зажимает в когтях и ловко раскалывает.

– Этот клюв – настоящее оружие, – смеюсь я, пока Габриэль выедает зерна.

Съев арахис, попугай требует еще.

– Ну нет, так не пойдет! – смеюсь я и прячу остальные орехи. – Чем же я потом тебя подкуплю, чтобы ты вернулся в клетку?

Он таращится на меня блестящими, как глазированная керамика, глазами, выскакивает из клетки мне на руку, без церемоний карабкается на плечо, а затем отталкивается от моей головы, как от трамплина, холодными чешуйчатыми лапами и летит через всю комнату, демонстрируя нам свои великолепные алые подкрылья.

Едва он приземляется на книжный шкаф, как за окном раздается грозный раскат грома, и дождь начинает лить с удвоенной силой.

– У-ух! – говорит Реда. – Дедушка ничего не говорил о том, что здесь бывает такая погодка. – Он улыбается мне. – Я затоплю камин.

Я собираюсь ответить, когда раздается громкий вой ветра, а за ним низкий гул, похожий на звук, какой бывает, когда дуешь в горлышко бутылки. Звучит жутко. Я вижу, что Габриэля это беспокоит: перья у него топорщатся, хохолок на голове встает дыбом. Реда ни на что не обращает внимания: он строит в камине пирамидку из хвороста, аккуратно раскладывает вокруг нее поленья. Потом берет из стопки несколько газет, которыми я выстилаю клетку, рвет их на полоски, скручивает крендельками, достает из кармана зажигалку и разжигает огонь с магической быстротой.

– Здорово у тебя получается, – замечаю я.

– В горах, откуда родом моя семья, огонь горит всю зиму – если не умеешь разжигать огонь, то не выживешь!

– Я думала, Марокко – жаркая страна, пустыни и все такое.

– В Марокко есть все и для всех, от беднейшего крестьянина до самого богатого лорда. Есть современные города, а есть деревни, где нет электричества; есть сверхбыстрый интернет, а есть повозки, запряженные мулами; есть горы, покрытые снегом круглый год, и, конечно же, пустыни. В некоторых местах температура летом может доходить до пятидесяти градусов, а зимой опускается до минус десяти. Приходится учиться приспосабливаться. Это нелегко, если ты беден, – поэтому мы все посылаем деньги домой, своим старикам. Вот почему я здесь.

Он еще что-то говорит, но его слова заглушает особенно громкий раскат грома, а затем все начинает трястись – как будто земля, на которой стоит дом, содрогается, как будто весь мир потерял устойчивость. Я хватаюсь за дверной косяк и чувствую, как дерево дрожит под пальцами, будто живое. Слышен отдаленный вой, приглушенный, но отчетливый. Откуда он доносится?

Я знаю: он доносится из подвала.

Габриэль с испуганным криком вылетает мимо моего уха в коридор: ко всему прочему еще и дверь открылась.

– Габриэль! – Я бегу за ним – в страхе за него и за себя: я боюсь его потерять. Не хватало только, чтобы он покалечился от страха.

В коридоре холодно. Жутко холодно. И тихо. Не слышно шума бури, не видно ни следа попугая.

Реда выходит следом за мной.

– Что это было? Землетрясение? Удар молнии?

– Не знаю, – признаюсь я.

– Возможно, там внизу случился какой-то оползень. Надо бы проверить, как он там.

Я замечаю, что он не называет Эдди по имени.

– Я только хочу найти Габриэля и убедиться, что с ним все в порядке.

Реда кивает и идет по коридору к входной двери, цокая языком и тихо приговаривая:

– Джибриль, Джибриль!

Первой попугая нахожу я – впрочем, он и не прячется. Он сидит на высоких напольных часах и пристально смотрит на дверь подвала. Как раз когда я собираюсь заговорить, часы издают громкий звон – в первый раз за все эти недели. Я думала, что они неисправны: просто красивая и бесполезная антикварная вещица. Но теперь они тикают, довольно отчетливо, маятник отсчитывает секунды, длинная стрелка перескакивает с одного деления на другое, и тиканье звучит раздражающе громко в гулком пространстве прихожей, когда дождь и ветер утихли.

– Я нашла Габриэля! – кричу я Реде. Он подходит ко мне и смотрит, как я роюсь в кармане и кладу арахис на ладонь, чтобы приманить попугая. На этот раз птица не проявляет к арахису ни малейшего интереса, даже не шевелится. Когти у него растопырены на крышке часов, как будто он хочет вцепиться в них намертво, и белые кольца вокруг темных зрачков кажутся шире, чем обычно.

– Бал-лак! – кричит он. «Назад!»

– Иди сюда, Джибриль, – говорит Реда и протягивает руку, чтобы птица могла на нее спрыгнуть, однако Габриэль сидит все так же неподвижно, не мигая. Реда что-то бормочет на даридже – похоже на уговоры, но попугай остается непреклонен.

– Бал-лак!

– Кажется, с ним все в порядке, – говорит Реда, отступая.

– Но посмотри на его перья – все взъерошены. Он чего-то боится.

– Думаю, это из-за шума. Идем – нужно проверить, как там этот.

Второй раз за день я напрягаю слух у двери подвала. Там тихо, как в могиле, и я не вижу, чтобы свет пробивался из-под двери. Беру ключ, смотрю на Реду, и тот кивает: он приготовился к схватке на тот случай, если Эдди попытается выскочить по лестнице. Я поворачиваю ключ в замке и быстро открываю дверь. За ней темно, как в могиле, и, когда я щелкаю выключателем, ничего не происходит. Наверное, лампочка перегорела – может, вода попала. Или от удара молнии произошел скачок напряжения. Может быть, поэтому Эдди и кричал. Трудно его винить.

– Эдди? – зову я.

В ответ в воздухе раздается внезапный шорох, а затем у меня над головой, яростно махая крыльями, проносится Габриэль. На мгновение я думаю, что он собирается спикировать в подвал, но он усаживается на дверь, прижимает крылья к телу, вцепляется когтями в деревянную раму и сидит неподвижно, как часовой. Мы с Редой переглядываемся. Попугай словно чего-то ждет.

Реда достает из своего рабочего ящика большой фонарь в прорезиненном корпусе, включает его и светит вниз, на лестницу. Вихри пыли кружатся в серебристо-белом луче света, словно в каком-то сложном танце.

Но Эдди нигде не видно.

Придется идти вниз, ничего не поделаешь. Под пристальным взглядом Габриэля мы спускаемся, стуча каблуками по камню.

– Эдди? – снова зову я, но мой крик тонет во тьме.

Мы доходим до нижней части лестницы, и Реда шарит лучом фонаря по подвалу. Стеллаж рухнул, его содержимое разлетелось повсюду: может, вот и причина шума? На мгновение у меня мелькает мысль, не упал ли он на Эдди, но вроде лежит ровно, под ним никого нет. За стеллажом, в задней стене, видна приоткрытая дверь, уходящая в еще более непроглядную темноту туннеля.

– Удрал!

Клянусь, я вижу, как мое дыхание облачком висит в воздухе. Атмосфера здесь, внизу, жуткая: меня не отпускает ощущение, что не только я, но и что-то еще совершенно не хочет находиться здесь. Что наше присутствие нарушает давно установившееся равновесие между домом и его фундаментом. Мне кажется, я чувствую запах чего-то чужого, непривычного – старого дыма от сигарет без фильтра. Эдди снова закурил после многих лет воздержания? Нашел контрабанду братьев Спэрроу? Но запах слабый, несвежий – будто отголосок чего-то давно ушедшего.

Внезапно я чувствую потребность в человеческом тепле и беру Реду за руку. Его пальцы сжимают мои, и я ощущаю биение пульса: его сердце, похоже, колотится так же быстро, как и мое.

Реда светит фонариком на дверь туннеля. Узоры по краям в направленном на них белом свете вырисовываются четче, чем обычно, острые углы и треугольники выглядят так, будто их только что вырезали.

– Кто это сделал?

– Что? Прости, что?

– Эту резьбу.

– Не знаю. Интересно, правда?

– Не просто интересно – это обереги. Они здесь не просто так.

– Не знаю. Оливия?..

– Я знаю, кто это сделал. Я уже видел раньше точно такие же.

Реда делает шаг вперед, набирает в грудь воздуха и пытается открыть дверь пошире. Слышится скрежет, шорох. «Будто крысы бегают», – думаю я, но, когда Реда освещает фонариком хаос, творящийся за дверью, я понимаю, что это рыхлая земля и что туннель заблокирован обвалом камней.

– Оползень, – подтверждает Реда, тянет дверь на себя и плотно закрывает ее. Пробегает лучом фонарика по потолку, по стыкам стен. – Трещин нет. Похоже, обвал не очень большой.

– А Эдди?

Реда бросает на меня быстрый взгляд, но в темноте трудно разглядеть выражение его лица.

– Не знаю. Куда ведет туннель?

– Вниз, в бухту.

– А другой путь туда есть?

– Через ворота и по ступеням с другой стороны переулка.

– Тогда идем, – мрачно говорит он.

Луна – серебряная полоска среди бегущих облаков, ее мерцающий свет – капризный, переменчивый. Сад под ним, временами погружающийся в полную темноту, выглядит каким-то инопланетным. В деревьях за домом шелестит ветер, словно холм дышит в ночи.

Я включаю фонарик в телефоне, чтобы освещать себе путь, хотя Реда водит лучом фонаря по лестнице, чтобы мне было легче спускаться. Мы выходим на дорожку, где воздух почти неподвижен; море простирается до самого горизонта. Проходим через ворота, и, когда Реда у меня за спиной протягивает руку, чтобы закрыть их, фонарик освещает резьбу на той стороне, которая смотрит на море.

Реда втягивает воздух сквозь зубы.

– Лучше бы нам отложить это до утра.

Я смотрю на него. Его лицо кажется вырезанным из дерева и, освещенное снизу, выглядит жутковато: глаза ярко блестят в глубоких глазницах.

– Нельзя. Что, если Эдди завалило? Он может умереть. Я не хочу, чтобы это лежало на моей совести.

– Ты все еще переживаешь за него.

Это не вопрос.

– Нет… то есть да, но не в том смысле. Я бы никого там не оставила, – неубедительно оправдываюсь я. – Если, конечно, мы можем ему помочь.

– Тогда оставайся здесь, – говорит Реда, но я уже прошла тот этап, когда позволяла мужчинам указывать мне, что делать.

– Нет, если ты пойдешь вниз, я пойду с тобой, а если ты останешься здесь, пойду одна.

Он качает головой, а затем бормочет что-то. Я слышу несколько раз повторенное имя Аллаха. Молитва. Мысль о том, что Реда – большой, сильный, рассудительный мужчина – молится перед тем, как спуститься в бухту, нервирует меня гораздо больше, чем шторм, изменчивая луна и суеверный страх темноты. Но мы должны спуститься: это наш человеческий долг.

– В некоторых местах будет трудновато, – говорю я. Не остается ничего другого, как спускаться на четвереньках, неизбежно пачкаясь в грязи. Я слышу, как Реда у меня за спиной шаркает ногами и оскальзывается на камнях. Когда мы добираемся до бухты, я слышу шелест накатывающих и уходящих волн, шорох гальки, когда ее засасывает море, но этот успокаивающий звук прерывается периодическим звоном, чужеродным и зловещим, словно гудение далекого треснувшего колокола.

Прилив (или отлив) как раз на середине пути, но, когда мы идем, хрустя галькой, луч от моего телефона освещает камни, и я вижу, что с какого-то момента они становятся тусклее, как будто подсыхают, поэтому я думаю – и надеюсь, – что прилив уходит.

В дальней части пещеры мы находим источник звона – железные ворота в туннель остались незапертыми, и порывами ветра их бьет о камни. Интересно, кто их так оставил – Эзра и Сол Спэрроу, когда удирали? Или Эдди?

За дверью открывается туннель – тонкогубая саркастическая улыбка в скале. Идти туда совсем не хочется, но я должна. Я и так долго бежала от обстоятельств, пыталась игнорировать их в надежде, что они исчезнут. «Это всего лишь небольшой оползень, – говорю я себе. – Стихийная авария». Недавние дожди просочились в этот мягкий слой земли, благодаря которому и удалось пробить здесь туннель. Как мне тогда сказал Спэрроу? «Скалы тут опасные. Вода подмывает грунт, они и ползут». Звучит разумно и убедительно, и в то же время до жути пугающе.

Я поднимаюсь по туннелю, и Реда идет за мной. В одной руке я держу телефон, испускающий белый свет, а другой опираюсь на каменную стенку, которая кажется очень холодной. Никогда я не трогала ничего холоднее, разве что лед. Пальцы начинают неметь, кости ломит. Я чувствую, как влажный, соленый воздух оседает на коже, лицо и шея делаются липкими. Когда мы пробираемся через самое узкое место, появляются первые признаки обвала – земля и осыпающиеся камни под ногами. Затем, ближе к ступенькам, ведущим в подвал, мы натыкаемся на более крупные и опасные обломки. Я поднимаюсь осторожно, но все равно умудряюсь столкнуть камень – он катится мимо Реды, колотясь о стены туннеля, и звук необычно громко разносится в глухой тишине.

– Эдди? – зову я. Эха здесь нет: голос тонет в осевшей земле. Я кричу снова, громче, и мы стоим неподвижно, напрягая все органы чувств, напротив невидимой двери в подвал. Если Эдди не успел спуститься в туннель до обвала, он должен быть где-то метрах в пяти от нас.

– Это место… – начинает Реда. – Я…

Голос у него дрожит: ему страшно. Я помню, что чувствовала, когда впервые оказалась здесь, войдя из света и воздуха в холодную тьму, где камень давит со всех сторон.

– Я знаю.

Я поворачиваюсь к Реде, провожу пальцами по его щеке, и он вздрагивает. Рука у меня холодная, но, несмотря на это, я чувствую между нами тепло, жизнь, надежду и все, что они хранят. Потом Реда улыбается, свет фонаря отражается в полумесяцах его глаз, и я тоже улыбаюсь. Взгляд глаза в глаза – паутинка, связывающая нас в темноте, хрупкая нить, говорящая о симпатии и влечении, а еще о доверии; крупица света во мраке. Наконец я отвожу взгляд, и мы продолжаем путь.

Последние несколько метров туннеля завалены мусором от пола до потолка – камни, земля, перекрученные бледные корни и ветки. Дальше пробиваться будет трудно.

– Эдди?

Выжить, попав под все это? Немыслимо. А если он выбрался, то как? Ни на пляже, ни среди скал бухты нам не попалось никаких следов его присутствия, а плавать он не умеет, я знаю.

Слышится слабый шум. Я не знаю, как его описать. Не движение и не голос, но в то же время и то и другое. Все волоски у меня на спине встают дыбом.

Реда трогает меня за плечо, и я едва не выскакиваю из собственной кожи.

– Отойди. Я буду пробивать путь мотыгой – не хочу, чтобы тебя задело падающими камнями. Если все-таки посыплются, просто беги как можно быстрее обратно на пляж. Поднимись на холм или спустись в деревню и позови кого-нибудь на помощь.

– А как же ты?

Он слегка пожимает плечами.

– Надеюсь, Аллах услышит мои молитвы. Отойди, Ребекка, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – здесь опасно.

Я отхожу в сторону, он втыкает конец мотыги в осыпавшуюся землю, тянет, преодолевая сопротивление, и делает шаг назад, чтобы слой почвы осыпался на пол, не задев его. Потом осторожно повторяет это действие. Я отступаю подальше, но так, чтобы его видеть: уйти я не могу. Земля осыпается снова, но никаких следов Эдди не видно.

Становится еще холоднее, если такое вообще возможно. Я обхватываю себя руками, и телефон теперь светит в меня. Только фонарик, стоящий на земле и направленный вверх, пробивает стену полной темноты.

Где-то далеко – как будто в другом мире – я слышу что-то похожее на крик попугая.

Еще удар, и на этот раз камни разлетаются во все стороны, и мне приходится уворачиваться от них. Один с грохотом катится вниз по туннелю. Другой ударяется о мою ногу. Я хочу посмотреть вниз, как вдруг что-то проносится мимо моей головы – быстрое движение, будто воздух разрезают взмахи крыльев. Я думаю: «Как Габриэль попал сюда?», но неопознанное нечто уже пролетело мимо, оставив после себя ужасный запах. Воздух наполняет гнилостное зловоние: застарелые отбросы с легким едким привкусом старого табака. В ушах звенит от громкого звука – высокого, что-то между воем и свистом.

Потом он затихает.

Я стою, и сердце готово вырваться у меня из груди.

– Что это было? – шепчу я. Реда оглядывается на меня, его глаза широко распахнуты. Потом мы оба смотрим вниз.

У моих ног, еле различимый в темноте, словно на грани между двумя мирами, лежит человеческий череп.

Как ни один из нас не сломал ногу, когда мы неслись по туннелю обратно к бухте, навсегда останется для меня загадкой. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся на берегу и не вдыхаем полной грудью терпкий соленый воздух.

Я вся дрожу – наполовину от холода, наполовину от смертельного ужаса.

– Ты слышал это? Видел что-нибудь?

Реда, бледный в лунном свете, качает головой. Облака рассеялись: поверхность моря сверкает крошечными огоньками.

– Я кое-что слышал, – признается он.

– Я подумала, что это Габриэль, – говорю я, и это звучит как вопрос.

– Не знаю, что это было, но точно не Габриэль.

– А… – Я кое-как выдавливаю из себя это слово. – Череп? Это же был череп, правда? Мне не померещилось?

– Да, это был череп.

– Реда… я должна тебе кое-что сказать.

Он пристально смотрит на меня.

– Говори.

– Несколько недель назад я нашла в туннеле кость. Кость пальца. Я подозревала, что это человеческая кость, но так разволновалась, что не успела ничего предпринять и даже поговорить с тобой об этом. Я пыталась расспросить Оливию…

Голос у меня падает.

Реда долго размышляет, а затем говорит:

– И ты думаешь, именно поэтому она хотела, чтобы мы замуровали подвал?

Я молча киваю.

– Кому бы ни принадлежали эти останки, они пролежали там очень долго, – говорит Реда.

– Наверное, да. Но и самой Оливии уже за девяносто…

– Придется сообщить в полицию.

– Да, я знаю.

Теперь, когда Эдди тоже там, этого не избежать.

Реда качает головой.

– Посмотри на себя. Совсем застыла.

Он обнимает меня, и мы стоим, делясь теплом, пока наши сердца не возвращаются к более нормальному ритму. Не совсем нормальному, потому что теперь меня смущает еще кое-что: ощущение его близости, запах его пота – в нем нет ничего неприятного, но он вызывает у меня желание прижаться поближе к его источнику.

– Я позвоню в полицию, – говорю я наконец.

Реда кивает и протягивает мне свой телефон. Чудо, но в нем есть сигнал.

Вернувшись в дом, мы видим перья, разбросанные по всему коридору.

Я собираю их и прижимаю к груди.

– О нет…

Пока Реда отважно проверяет подвал и не находит там ничего примечательного, я прохожу по коридору, заглядывая в каждую комнату по очереди. Везде тихо. Прихожая омыта лучами золотисто-розовой утренней зари, плитка расцвечена красными, золотыми и синими отражениями от витражных дверных панелей. Но ни следа попугая не видно.

Я невольно вспоминаю тот далекий крик, перед тем как струя гнилого воздуха просвистела мимо моей головы, и сердце у меня сжимается.

– Габриэль!

Напрасно я зову его по всему коридору, в столовой, на кухне, в тихой уютной библиотеке, в новой комнате Оливии…

В гостиной все спокойно. Косые полосы солнечного света рисуют узоры на деревянном полу, отражаются от ваз и украшений, скользят по полированному кофейному столику. Дрова в камине выгорели до углей, и от них идет ароматный древесный запах. С краю на камине видна капелька птичьего помета, и вместо дрожи отвращения и раздражения я чувствую, как горло сжимается от сдерживаемых эмоций, и глаза начинает щипать.

– Ох, Габриэль… – Я знаю: он сидел на страже, пока мы спускались в подвал, и, вероятно, не покинул своего поста все то время, что мы пробирались по туннелю. Я помню, как он кричал «Бал-лак!», и трудно увидеть в этом какой-то другой смысл, кроме предостережения, попытки таким своеобразным способом защитить нас от чего-то, что он понимал лучше нашего.

Я хочу найти Реду, чтобы сообщить о своей неудаче, когда вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Я поворачиваюсь… и над полом птичьей клетки поднимается голова.

– Габриэль!

Дверца клетки закрыта, но не заперта. Видимо, он забился туда и залег на дно – в буквальном смысле. Я протягиваю руку и глажу его пальцем по голове, а он трется об этот палец, что я воспринимаю как выражение привязанности. Когда я высыпаю на пол клетки весь арахис из карманов, попугай бросает на меня саркастический взгляд, как будто эта награда выдана ему по ошибке, а затем подгребает орехи лапищами под себя, как наседка. Маленькие арахисовые яички, которые надо высиживать. Облегчение вырывается из меня неудержимым смехом.

– Реда! Реда!

Он подбегает торопливо, как будто принял эти звуки за истерику, что не так уж удивительно.

– Джибриль, Джибриль, ты чудовище, – упрекает он птицу, а затем прикладывает руку к сердцу и тихо говорит: – Альхамдуллилах.

– Альхамдуллилах, – благочестиво повторяет попугай, потом наклоняет голову, раскалывает еще один орех и с аппетитом набрасывается на его содержимое.

– С ним все в порядке, – говорит Реда, улыбаясь.

Полицейские прибывают с поразительной скоростью. Двое в форме: совсем молодой небритый парень и темноглазая женщина, явно уроженка Корнуолла, лет тридцати, которая снимает шапку с клетчатой каймой и быстро показывает мне удостоверение. Они оглядывают тихий, спокойный дом, и это спокойствие явно озадачивает после срочного звонка, разбудившего их на рассвете, и поспешного приезда в этот далекий заброшенный уголок.

Мы объясняем, кто мы такие, что делаем в чужом доме и как мой бывший явился сюда и пытался вынести ценные вещи, угрожая нам, когда мы пытались его остановить. Я показываю синяки и порез на шее, а затем веду их в подвал, где мы его заперли – к рухнувшим полкам, пыли и мусору. Реда ведет полицейского в бухту, показывает ему туннель, заваленный оползнем, и череп. Парень возвращается с круглыми глазами и с благодарностью принимает чашку кофе.

– И никаких следов вашего бывшего? – спрашивает женщина-полицейская.

– Никаких.

Она смотрит на меня.

– А не мог он выбраться еще до землетрясения?

– Не знаю. Вряд ли – во время прилива из бухты выхода нет.

Двое полицейских смотрят друг на друга, затем женщина записывает с моих слов некоторые детали и начинает говорить по рации, предварительно выйдя из кухни и из зоны слышимости.

Когда она возвращается, лицо у нее мрачное.

– Похоже, у вашего бывшего имеется судимость.

Она пристально смотрит на меня.

– У Эдди? – Это кажется абсурдным. – Не может быть!

Она заглядывает в свой блокнот.

– Ему вынесли предупреждение за хранение наркотиков класса B, признали виновным в драке и ношении ножа в общественном месте, а также дали условный срок за сбыт краденого.

– Но я прожила с ним десять лет и не знала…

Она сжимает губы, будто пытаясь удержаться и не высказать мне, как слепы бывают люди. Наверное, она такого навидалась, думаю я. Интересно, насколько сложно бывает тем, кто работает в полиции, строить здоровые отношения. Эта работа, безусловно, подрывает всякое доверие к доброму началу в человеке.

– Сюда пришлют собаку-ищейку, команду археологов и местного геодезиста, чтобы найти пропавшего человека и произвести оценку рисков, – говорит она, а затем делает паузу. – Не могли бы вы рассказать о владельцах этого дома и о том, не могли ли они быть причастны к ввозу или сбыту наркотиков?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Я рассказываю о возрасте кузины Оливии, о том, что она все эти недели пролежала в больнице, о том, как мы готовили дом к ее возвращению.

– Не забудь про крысиный яд, – напоминает Реда.

– Крысиный яд? – Полицейский поднимает глаза от своих записей.

Реда протягивает ему пакет с вещами.

– Я знаю, что все это звучит безумно, – говорю я, – но, по-моему, здесь уже очень давно что-то происходит, какая-то кампания запугивания и издевательств над пожилой леди, которая здесь живет.

Я рассказываю все, что знаю, и даже то, о чем только подозреваю. Когда я упоминаю семью Спэрроу, два сотрудника обмениваются долгим многозначительным взглядом.

– Вам нужно будет приехать в участок, чтобы дать показания и оставить отпечатки пальцев, – говорит женщина.

– В Кемборн?

Она качает головой.

– Мы позаботимся о том, чтобы в Пензансе дежурил кто-нибудь из квалифицированных сотрудников. Вы можете приехать сегодня? Чем раньше, тем лучше. – Она записывает наши имена и контактные данные, делает пару звонков, а затем дает нам обоим по визитке с логотипом полиции Девона и Корнуолла, где она указана как сержант Хефзиба Джонс. – Пожалуйста, сразу звоните мне, если произойдут еще какие-нибудь события. – Она поворачивается к молодому полицейскому и говорит: – Давайте вызовем подкрепление и наведаемся в Ньюлин, хорошо?

Мы смотрим, как они исчезают за мокрыми от дождя кустами и спускаются по лестнице из сада.

Через пару дней я захожу в магазин в Порт-Энис за хлебом и молоком. Женщина за прилавком восторженно улыбается мне, обслуживает других покупателей – пару немецких туристов – с удвоенной быстротой, а затем с заговорщическим видом наклоняется через прилавок и без всяких предисловий заявляет:

– Говорят, там нашли останки?

– Простите?

– В доме мисс Китто.

Ее любопытство настораживает меня.

– Я почти ничего не знаю. Они все еще разбирают завалы после оползня.

– Вы там будьте поосторожнее: как бы этот дом не рухнул вам на голову.

– Туда пригласили инженеров-строителей, чтобы они составили отчет. Но они считают, что сам дом безопасен.

– А в туннеле, под обвалом, кто-то был?

Женщина рада, что приперла меня к стенке, сумела пробиться к истине сквозь все местные сплетни и получить достоверную информацию из первых рук. Она вцепилась в мои покупки – хлеб и молоко, – как Габриэль в свои угощения.

– М-м-м… – тяну я неопределенно.

Они нашли под завалами Эдди – как ни удивительно, живого. Ему удалось забраться в углубление в туннеле, и большая часть оползня прошла мимо него, не причинив вреда, но заблокировала его внутри. «Я думал, что умру, – хныкал он. – Там как в гробнице! Я кричал, но никто меня не слышал, а когда я попытался прокопать себе путь, земля опять посыпалась и придавила меня». Его нытье звучало жалко.

Спасательная команда, воодушевленная реакцией собаки-ищейки, потратила несколько часов, чтобы добраться до Эдди, а после того, как инженеры укрепили туннель, осторожно выгребла обломки земли и камней. Когда они наконец нашли беглеца, он лежал, сжавшись в комок, и хныкал. Ему пришлось все это время дышать гнилым воздухом туннеля, где лежал труп. Команда извлекла из-под завалов не только Эдди, но и большую часть скелета, который увезли для дальнейшего криминалистического исследования.

Эдди, в наручниках и в сопровождении полиции, доставили на машине скорой помощи в больницу Западного Корнуолла для обследования. Я решила не выдвигать обвинений в нападении, сочтя, что уже в какой-то степени поквиталась с ним за это, но мы с Редой, каждый в отдельности, дали показания о попытке кражи, и, поскольку это было нарушением условий отсрочки наказания Эдди, теперь более чем вероятно, что ему придется отбывать тот первоначальный срок. Женщина-сержант рассказала мне, что, когда она объяснила все это Эдди, он заплакал, и пришлось дать ему платок. Но сказал только одно: он, мол, никак не может поверить, что остался жив, и тюрьма – ничто по сравнению с тем, что он только что перенес.

– Вероятно, он один из банды, – говорит владелица магазина, понимающе глядя на меня. – Я слышала, что братья Спэрроу исчезли.

– Исчезли?

– Разные слухи ходят. Будто бы они сели на паром в Роскоффе, уплыли на континент и скрываются. Или что с ними разобрались… – она проводит пальцем по горлу, – их боссы. Наркотики – опасный бизнес.

– Неужели?

– Все здесь знают, чем они занимались уже много лет. Откуда еще у них такие домищи? На честные рыбацкие заработки такие не построишь.

Я говорю, что не имею понятия, где они живут, и тогда женщина достает из-под прилавка свой айпад и в несколько нажатий открывает передо мной сначала красивое гранитное здание, окруженное прекрасным садом, – «там живут родители», – а затем фотографию гигантского архитектурного страшилища со стеклянным фасадом, которое, по ее словам, принадлежит братьям.

– Бог знает, сколько они заплатили местному отделу градостроительства, чтобы это протащить, – мрачно говорит она. – Мне так даже несчастные оконные рамы поменять не разрешили.

– Почему же никто их не сдал полиции, если это было так широко известно?

– Это местных-то? Мы здесь не доносим на своих, какими бы они ни были.

Неудачный выбор слов.

– К тому же семейка Спэрроу – страшные люди. Вы же не хотите проснуться однажды утром и увидеть свою обезглавленную кошку, висящую на двери, правда? Только к Джему это не относится – он нормальный. Жена его всю жизнь изводит.

– Рози?

– Если хотите знать мое мнение, она – настоящий мозг этой семьи. Но она не здешняя. Говорят, мать бросила ее во время войны и ее растила мисс Оливия, а потом мать мисс Оливии, пока не умерла. Такая трагедия: совсем молодая.

Вот это интересно! Я признаюсь, что ничего не знаю о матери кузины Оливии.

– Умерла вскоре после возвращения домой. Не помню, от чего – то ли упала, то ли еще что-то? В общем, несчастная судьба – умереть сразу после войны.

У меня так пересыхает во рту, что я едва могу ответить. Так вот о чем кричал Габриэль, а вовсе не о падении Оливии? Я расплачиваюсь за молоко и хлеб и спешу обратно к машине. У меня стучит в висках.

Я останавливаюсь у ворот дома Спэрроу и смотрю на него. Красивый четырехугольный гранитный дом похож на уменьшенную, более изящную копию Чайналса. Сад полон экзотических растений – тут и банановые пальмы, и древовидные папоротники, и юкка, и алоэ, и стерлиции, и эониумы, а между ними торчат нелепого вида статуи – терракотовый греческий атлет, целомудренно обнаженный, увенчанный лавровым венком; фламинго, осторожно ступающий по бетонному пруду, где на каменном листе кувшинки сидит огромная хохочущая лягушка; пара херувимов, присевших на корточки в розарии, – по их крыльям вьются лозы плюща; милый толстый дракончик смотрит вверх сквозь папоротники, будто выпрашивая еду. По обе стороны от входной двери сидят два рычащих каменных льва, которые больше подошли бы для огромного особняка.

Пробравшись через этот странный зверинец, я подхожу к входной двери. На ней нет ни звонка, ни дверного молотка, ни, насколько я могу видеть, отверстия для почты, а стекло в панелях укреплено с внутренней стороны железными решетками.

Я все еще в сомнениях по поводу того, стоило ли приходить сюда, тем более одной. Реда с братом заканчивает работу в Сент-Бьюриане, и я чувствую, что уже отняла у Реды слишком много времени, так что просить его пойти со мной было бы чересчур. Теперь я жалею, что его нет рядом. Но пришло время мне самой постоять за себя, он и так уже много для меня сделал. Он по-прежнему заходит под тем или иным предлогом – например, отдать мне свой мобильный телефон, чтобы сигнал у меня в доме ловился получше и я не чувствовала себя отрезанной от мира. Он показал старенькую «Нокию», которой собирался пока пользоваться, и ввел ее номер в «Гэлакси», который отдал мне. «Просто напиши мне, и я через десять минут буду!» Еще он угощал меня пирожными, испеченными Аминой, женой Мо, – каждое красиво оформлено и украшено глазурованным миндалем, похожим на драгоценный камень. Носил лакомства для Габриэля. Подарил мне свой хороший свитер: я не взяла с собой зимнюю одежду, а погода становится все холоднее. Нарубил гору дров, наколол щепок для растопки, повесил обратно картины, которые Эдди пытался стащить.

– Я могу остаться, – сказал он, когда я наконец вытолкала его за дверь. Остановился, сделав два шага по дорожке, и посмотрел на меня из-под густых ресниц. – С удовольствием.

В голове у меня одна за другой всплывают картины: мы вдвоем, голые, одетые, смеющиеся, серьезные… Соблазнительные картины. Пугающие картины. Но пока еще слишком рано. Слишком много всего произошло. Нужно время, чтобы у меня прояснилось в голове и в сердце.

Как бы то ни было, я теперь сплю в его свитере. В волокнах шерсти остался слабый запах его тела – чуть-чуть пряный, чуть-чуть мускусный. Последние несколько ночей я спала как убитая.

Я резко стучу в дверь и тут же делаю шаг назад, чувствуя себя непослушным ребенком. В доме нет никаких признаков жизни. Я уже собираюсь уходить, когда дверь внезапно распахивается.

Джем стоит на пороге в темноте.

– Что тебе нужно?

Он говорит грубо, но скорее с любопытством, чем с враждебностью. Я и за враждебность его не виню: в конце концов, я оказалась врагом его семьи, приехала из Лондона и вмешалась в их дела, которые шли так гладко не один десяток лет.

– Мне нужна Рози, – говорю я прямо, с напускной храбростью.

– Ее здесь нет, – коротко отвечает он. – Уехала за покупками.

Я задерживаю дыхание.

– В «Уэйтроуз», – добавляет он. – За продуктами и прочим.

– Что ж, ладно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти. – А я и не знала, что здесь есть «Уэйтроуз».

– В Труро.

По моей спине пробегает холодок.

– Может, в Трелиск заглянет на обратном пути.

– Вашего отца навестить?

Он смотрит на меня.

– Мой отец умер тридцать лет назад.

И закрывает дверь перед моим носом.

Все мои страхи словно кристаллизуются, налетают на меня одним ледяным порывом ветра, я разворачиваюсь и бегу вниз по ступенькам, как будто за мной гонятся все каменные чудовища.

У «клио» двигатель объемом в один литр, и сама она знавала лучшие времена. Меня обгоняют одна машина за другой, даже на пятой передаче и с акселератором, вдавленным до упора. К тому времени, как я застреваю в пробке на кольцевой развязке Чивертон, воздух в салоне звенит от всех известных мне ругательств и еще нескольких сложных конструкций моего собственного изобретения.

Дальше машины по дороге в Труро еле ползут, рыча на каждом светофоре. Когда я наконец останавливаюсь на перекрестке у больницы, я уже вся в поту. Всю дорогу у меня в ушах звучат два голоса: один спокойный и рассудительный – мой обычный голос, когда я не в стрессе, а другой совершенно безумный, как крик Габриэля. Первый говорит: «Не будь смешной! Что старая женщина может сделать другой старой женщине в общественном месте, на глазах у персонала и посетителей?» Но второй голос не сдается: «На этот раз она ее убьет, и ты не сможешь ее остановить! Уже поздно…»

Стуча каблуками, я пробегаю по коридору, потом по лестнице, потом по другому коридору. Обгоняю людей, передвигающихся медленно – на костылях, в инвалидных креслах, с ходунками. Дежурные с любопытством смотрят, как я проношусь мимо, но никто ничего не говорит. Больница – это театр человеческих драм, триумфов и трагедий: место, где большая часть человечества входит в этот мир и покидает его. Люди всегда спешат, когда происходит что-то важное – кто-то умер, кто-то родился, кто-то завис в мучительной неопределенности между жизнью и смертью.

Я открываю двери палаты Оливии и лихорадочно озираюсь. Все выглядит так, как и должно выглядеть в гериатрической палате: пожилые люди тихо лежат на чистых больничных постелях, спят или смотрят в пространство, некоторые беседуют с посетителями, а медсестры заботливо ходят от кровати к кровати с папками и тонометрами. Рослая светловолосая женщина катит тележку с чайником, чашками, блюдцами и печеньем. Какая-то старушка в первой палате пытается сорвать с себя одежду, упрямо, как маленький ребенок, сопротивляясь попыткам двух студенток-медсестер остановить ее.

– Не буду, не буду! – кричит она. – Отвратительное платье! Отвратительный бюстгальтер! Отвратительные трусы! – Она ловит мой взгляд. – Они пытаются меня убить, – сообщает она деловито. – Они тут всех убивают, но, если снять одежду, они не смогут до тебя дотронуться!

Я виновато улыбаюсь ей, затем медсестрам и прохожу мимо. Оливии нет на ее обычной кровати. Я стараюсь не паниковать: иногда пациентов переводят в другую, в зависимости от того, насколько они нуждаются в постоянном наблюдении. Я обхожу все палаты по очереди, стараясь не пялиться назойливо на пациентов, но вскоре становится ясно, что в этом отделении ее нет. Если только…

Я отодвигаю занавеску, задернутую вокруг последней кровати. Там Оливия: она лежит на спине с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Вид у нее спокойный. Но совершенно неживой! Меня охватывает ужас. Я подбегаю к кровати и хватаю старушку за руку.

Ее глаза широко распахиваются.

– А, это ты. – Она, кажется, не очень-то рада видеть меня. Высвобождает руку и делает такой жест, будто хочет меня прогнать. – Уходи – ты все испортишь!

– Что испорчу?

– Неужели непонятно? Я должна быть мертвой.

– Кузина Оливия, о чем вы?

Лицо у нее хитрющее.

– Я задернула занавески, когда смена закончилась. Новенькие увидят меня здесь и отправят в морг – или куда там сейчас отправляют в больницах. Оттуда я сумею ускользнуть и уехать домой на автобусе. У меня в трусах спрятана пятифунтовая купюра.

– Оливия! – Я зажимаю рот обеими руками, чтобы не рассмеяться. – Я так рада, что вы живы и здоровы, я волновалась за вас. Столько всего произошло!

Как же ей рассказать об Эдди, о его попытке украсть картины, и о такой мелочи, что за братьями Спэрроу охотится полиция, пограничная служба и береговая охрана, и еще об оползне? Придется объяснять, какие строительные работы ведутся в доме, – укрепление фундамента и бетонирование туннеля. Это будет иметь финансовые последствия: ходят слухи, что совет планирует укрепить весь склон холма, но, возможно, придется подавать заявление в страховую компанию, а я нигде не могу найти страховые документы.

Но самое важное – я должна спросить о скелете в туннеле.

Я помогаю Оливии сесть, подкладываю дополнительную подушку для поддержки и уже собираюсь затронуть эту щекотливую тему, когда раздается грохот и лязг и занавески раздвигаются.

– Добрый день, миссис Китто!

– Мисс! – рычит Оливия, когда женщина с тележкой просовывает голову за занавеску.

– Чашечку чая? – спрашивает она, не обращая внимания на это замечание.

Оливия неохотно признает, что чашечку чая выпить недурно.

– А вашей гостье? Хотите тоже чашечку?

– Нет, спасибо, – отвечаю я, и голова исчезает. Я уверена, что уже видела ее где-то раньше.

– Шоколадное печенье! – рявкает Оливия.

– Ох, простите, миссис Китто, – слышится уже лишенный тела голос. – Шоколадного сегодня нет. Как насчет заварного крема или печенья гарибальди?

Оливия ворчит, но в конце концов соглашается, что заварной крем тоже ничего. Я раскладываю ее откидной столик, беру чашку, блюдце и печенье у женщины с тележкой и уже собираюсь передать все это Оливии, когда мой нос улавливает слабый запах чеснока. Я подношу чашку поближе и принюхиваюсь.

– Я слышала, вы не хотите, дорогая, – говорит женщина, – но человек всегда может передумать, правда?

Я отбрасываю чашку, облив чаем все вокруг, в том числе и женщину, которая его принесла. Та подскакивает, визжит и отряхивается. На мгновение в палате наступает тишина, как будто звон разбитой чашки ознаменовал какую-то катастрофу.

– Зачем ты это сделала? – сердито спрашивает Оливия. – Я так хотела чая.

Но я уже хватаю «женщину с тележкой» за руку. Начинается потасовка, тележка катится по палате и врезается в стойку для капельниц. Срабатывает сигнализация, и на меня, откуда ни возьмись, со всех сторон бегут люди.

– Что здесь происходит? – спрашивает старшая медсестра, помогая подняться «женщине с тележкой», которую в суматохе эта самая тележка сбила с ног. Это никак не может быть Рози – женщина лет на тридцать моложе, и волосы у нее явно свои, хоть и плохо прокрашенные. Все смотрят на меня, как на какую-то серийную убийцу.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я уронила чашку. Я такая неловкая! Прошу прощения. Как вы? – спрашиваю я «женщину с тележкой», а та смотрит на меня сердито, непонимающе.

– Вы бросили в меня чашку! – обвинительным тоном заявляет она и поворачивается к старшей медсестре. – А я только хотела помочь бедной старушке, миссис Китто. Ее особенный чай всегда поднимает ей настроение.

– Особенный чай?

Мои подозрения снова разгораются.

– Его для нее приносит подруга. Такая милая старушка… Вот в этом маленьком термосе…

Она указывает на термос с клетчатым узором, который катается по нижней полке тележки. Я наклоняюсь и беру его, натянув на пальцы рукав свитера. Женщина с тележкой кривится.

– Да он не горячий! – презрительно говорит она. – Термосы же так устроены – чай внутри остается горячим, а сам термос снаружи холодный.

– Очень умно, – говорю я. – Чего только не придумают.

Женщина пристально смотрит на меня.

– Надеюсь, вы его не разбили. Плохо придется человеку, если он выпьет чай с осколками стекла.

Старшая медсестра наблюдает за этой пантомимой, уперев руки в бедра и сурово хмурясь.

– Можно с вами поговорить? – спрашиваю я.

В следующий вторник раздается стук в дверь. Я открываю и вижу молодую женщину в темно-синей куртке, с папкой в руках. Она приветствует меня с решительной и деловитой вежливостью профессионала, который вынужден быть приветливым, чтобы выполнить свою трудную задачу.

– Вы, наверное, Ребекка! – Она протягивает маленькую, ухоженную руку. – Я Терри Джонс из социальной службы. Пришла провести проверку для миссис Китто.

– Мисс Китто, – бурчу я себе под нос. Сотруднице социальной службы на вид можно дать лет двенадцать. Я впускаю ее.

– Какой красивый старинный дом, – говорит она, стоя в прихожей и осматриваясь, и маска любезности тает, уступая искреннему удивлению. Я вдруг вижу дом глазами мисс Джонс: блестящие деревянные панели, прекрасные старинные перила с резной колонной, аутентичные обои, высокий потолок с оригинальными лепными украшениями, плитка на полу с рисунком из лилий, свет, льющийся сквозь витражи у двери и окрашивающий пол в голубые и алые цвета.

Льется свет и из комнаты Габриэля, куда я веду посетительницу в первую очередь.

– Ой! – восклицает она, беспокойно глядя на клетку, и перебирает бумаги в своей папке. – Кажется, у нас нет отдельной графы для попугаев. Мы спрашиваем о домашних животных, но под этим обычно подразумевается собака или кошка…

Ее прерывает длинный свист неисправимого старого хулигана. Девушка вздрагивает от неожиданности, но она очарована, особенно после того, как я говорю, что заботы о птице возьму на себя.

По дороге на кухню нас встречает Реда: он высовывает голову из комнаты Оливии, явно заинтригованный женскими голосами.

– Это мисс Джонс из социальной службы, – поясняю я.

– О, зовите меня Терри, – говорит девушка, протягивая руку, что кажется немного странным при встрече с нанятым строителем. Я почти жду, что он поднесет эту руку к губам, но он улыбается, пожимает ее и говорит, что должен вернуться к работе: как раз заканчивает устранять последние недоделки. Терри ходит по комнате, ставит галочки, проверяет наличие поручней, уточняет, понадобится ли Оливии опора, чтобы вставать с унитаза… а заодно поглядывает на красивую спину Реды, обтянутую темным комбинезоном. Я замечаю, как она на него смотрит, и она улыбается мне заговорщицки.

Терри измеряет дверные проемы, проверяя, пройдет ли там инвалидное кресло, наблюдает за тем, как я управляюсь с кнопками больничной кровати, которую мы установили в комнате Оливии, и спрашивает, заметила ли я, как резко улучшилось состояние старушки за последние пару недель.

– Как только она узнала, что ее выписывают! – восклицает мисс Джонс с таким видом, как будто Оливию освобождают из тюрьмы. Хотя вряд ли за хорошее поведение.

Я заметила. Я почти каждый день ездила в Труро навещать старуху, и каждый раз она удивляла меня своей острой наблюдательностью, крепким рукопожатием, все менее заметной хромотой, когда мы с ней ходили по коридорам, чтобы она поскорее окрепла. Она категорически отказывается от любой помощи в туалете: «Я сама в состоянии натянуть трусы, большое спасибо!» – и, высунув от усердия кончик языка, всеми силами старается сосредоточиться на сложной координации пальцев, пуговиц и пуговичных петель, чтобы доказать, что способна одеться самостоятельно (еще одна галочка в списке), если дать ей немного времени и проявить терпение.

Вернувшись в прихожую, Терри Джонс говорит:

– Повезло миссис Китто, что вы оба так заботитесь о ней. Ваш муж просто чудо: вы прекрасная пара. Я вижу, что старушка будет в отличных руках.

Я ошарашенно смотрю, как работница социальной службы выходит через парадную дверь и удаляется по садовой дорожке.

Реда выходит из комнаты, вытирая руки о комбинезон.

– Муж, значит? – говорит он и улыбается мне.

– Глупая женщина, – бросаю я, но внутри у меня все так и прыгает от радости.

Оливия выписывается из больницы на следующий день, после обеда. Такая необычайная оперативность явно означает, что всем не терпится избавиться от старухи, и, когда она размахивает тростью в воздухе и ругает бедных парамедиков, с трудом поднимающих ее инвалидное кресло по ступенькам, я вполне понимаю почему.

– Осторожно, осторожно, молодой человек. Вы что, убить меня хотите? Подумайте, сколько бумаг потом придется заполнять.

Она смотрит на меня, стоящую в дверях, и ее глаза сощуриваются.

– Где мое крыльцо, мать его?

Парамедики разражаются хохотом: наконец-то не они, а кто-то другой попал под раздачу.

– Оно… э-э-э… обрушилось, – отвечаю я, ругая себя за то, что не набралась смелости подготовить ее к этой неожиданности.

– Крыльцо ни с того ни с сего обрушиться не может! – рявкает Оливия, осматривая непривычно пустое пространство, бледный камень, обнажившийся после аварии.

– Оно было довольно хлипкое…

– Я тебя просила включить снос крыльца в список дел? – вопрошает она, но уже риторически.

Я провожу ее и парамедиков внутрь. Один, молодой человек с гривой желтых волос, похожей на одуванчик, подмигивает мне, проходя мимо, и я улыбаюсь в ответ.

– Зато посмотрите, как светло стало в доме, – умасливаю я нашу подопечную.

Я не вижу выражения лица Оливии, но чувствую, как она изучает изменения, произошедшие со времени ее отъезда. Я не раз и не два вылезла вон из кожи, потратила уйму сил и сотни часов труда, чтобы каждый квадратный сантиметр сиял. В доме пахнет теперь не птичьим пометом, а лавандовым воском для полов и лимонной полиролью. Здесь, где раньше царили горечь, отчаяние и ненависть, снова поселилась любовь. Надеюсь, Оливия это чувствует.

Я предлагаю парамедикам чашку чая, но попугай кричит: «Иди на хер, говна кусок!», и я вижу, как они переглядываются, а затем смотрят на меня.

– Черт возьми, – говорит тот, что постарше, – какой-то сумасшедший дом.

Парамедик с волосами цвета одуванчика открывает поразительно белые зубы в улыбке, выражающей одновременно досаду по поводу грубости товарища и удовольствие от моего замешательства, а затем грозит Оливии пальцем.

– До свидания, мисс Китто. Ведите себя хорошо с этой милой молодой леди, ладно?

– Да катись ты… А ты, – она указывает на меня, – помоги мне выбраться из этого проклятого кресла!

Мужчины поспешно ретируются в свою тихую, безопасную гавань – машину скорой помощи, припаркованную на улице.

– Милая молодая леди, – саркастически повторяет Оливия, и ее левая бровь изгибается. Сначала я думаю, что это просто непроизвольный рефлекс, но нет: она намеренно приподняла бровь. Боже мой, за последние несколько дней она стала гораздо лучше владеть своими лицевыми мышцами!

– Наверняка он всем так говорит, – небрежно отмахиваюсь я, помогая ей встать. Пару секунд Оливия опасно пошатывается, но затем твердо опирается на трость и направляется к гостиной. Должна признать, что комплименты получать приятно: я чувствую, как щеки у меня внезапно залились румянцем. Но это ничто по сравнению с той радостью, которой озаряется лицо Оливии, когда ее взгляд падает на клетку с попугаем.

– Ах, Габриэль!

Ее темные глаза вдруг наполняются слезами, она опирается на мою руку и ставит сумочку на пол, чтобы ласково погладить Габриэля по голове свозь решетку.

Я усаживаю старуху на диван, кладу ее трость и сумочку рядом, разжигаю огонь в камине и несу Габриэля, чтобы он сел рядом с ней. Оливия удивлена тем, как хорошо попугай ведет себя со мной – сидит на руке как ангел, позволяет мне перенести его из клетки на подлокотник дивана и даже взятки в виде арахиса не требует. Я оставляю их вдвоем, поболтать, а сама иду заваривать чай и, обернувшись в дверях, вижу, как попугай прижимается головой к ласковым пальцам Оливии. Он издает звуки, которых я никогда раньше от него не слышала: что-то вроде мурлыканья, если только попугаи умеют мурлыкать. Может быть, он подражает какой-нибудь кошке из нашего сада, а может быть, в доме когда-то был кот.

Когда я возвращаюсь с чашками на подносе – новыми, заменившими прежние, с цветочным узором, – с приземистым коричневым чайником, от которого поднимается ароматный пар, маленьким молочником и сахарницей, которые я нашла в Пензансе, и пачкой шоколадного печенья, Оливия поворачивается ко мне и улыбается.

– Как мило! Я чувствую себя настоящей королевой.

– После чая я покажу вам ваши новые королевские апартаменты. Думаю, они вам очень понравятся. Надеюсь на это.

Я наливаю Оливии чашку чая, и она осторожно берет ее. Поверхность идет рябью от ее дрожащих рук, но не так заметно, как можно было бы ожидать, и ей удается поставить чашку с блюдцем на маленький столик, не пролив ни капли. Затем Оливия откидывается на спинку дивана и разглядывает комнату – отполированные поверхности, чистый ковер, свежие цветы, сияющие в свете зимнего солнца, свои картины на стенах. Ее взгляд останавливается на «Воротах к морю», которые теперь занимают почетное место – это Реда помог мне их повесить.

– Такая прекрасная картина, – говорю я. – Кузина Оливия, вы замечательная художница.

– Была когда-то, – говорит она с ностальгической грустью. – Давным-давно.

Оливия поднимается на ноги и с помощью трости подходит к картине, чтобы ее рассмотреть. Я нервно шагаю следом, на случай если она споткнется. Она протягивает руку и проводит свободной рукой по холсту.

– Кто вырезал эти узоры на другой стороне ворот? – тихо спрашиваю я. – И те, что в подвале?

Ее взгляд становится непроницаемым, и она возвращается на диван, к чаю и печенью. Я протягиваю ей влажную салфетку.

– Я не плачу, как видишь! – говорит она резко.

– Это для рук. Вы же трогали Габриэля.

Меня хорошо вышколили в социальной службе.

– Габриэль – чистое и невинное создание, правда, дорогой?

Я фыркаю над такой откровенной неправдой и пытаюсь зайти с другой стороны.

– Его настоящее имя Джибриль?

Рука Оливии с печеньем замирает на полпути ко рту.

– Почему ты задаешь мне столько вопросов? – отрезает она, внезапно разгневавшись.

Значит, сейчас не время начинать разговор о скелете. Я чувствую себя пристыженной, приношу извинения, и мы сидим и пьем чай в неловком молчании, прерываемом только веселым свистом Габриэля.

Когда Оливия допивает свой чай, ее энергия словно иссякает. Через какое-то время веки у нее опускаются, и вскоре она засыпает и начинает похрапывать с полуоткрытым ртом, как ребенок. Я убираю прядь волос с ее щеки и укладываю вокруг подушки, чтобы она могла устроиться поудобнее, а затем протягиваю руку Габриэлю. Тот прыгает на нее, как самая дрессированная птица в мире.

Вернувшись в клетку, попугай ловко щелкает орехи, которые я выдала ему в награду, и, похоже, ничуть не возражает против того, что я закрываю дверцу и снова оставляю его в неволе. Я убираю чайные принадлежности, мою их на кухне и начинаю сортировать купленные продукты, решая, что приготовить на ужин.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Оливия стоит у окна, опираясь костлявыми старческими руками на подоконник, и смотрит сквозь заросли в саду на море. Когда она оборачивается на звук моих шагов, лицо у нее мокрое от слез.

– Я уверена, вы иногда думали, что уже не вернетесь сюда, – говорю я тихо.

Она вздрагивает, затем распрямляет плечи и пронзает меня взглядом.

– Чепуха. Я всегда знала, что вернусь домой.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую, как все эти неотвеченные вопросы висят в воздухе между нами, но понимаю, что задавать их пока нельзя.

– Взгляните теперь на свою комнату, – говорю я ей. – Посмотрите, как Мо и Реда постарались, чтобы вам было комфортно. Надеюсь, вам понравится.

– Надеюсь.

Я медленно веду ее по коридору к новой спальне. Комната теплая, уютная. Я зажгла свечу в фонаре «летучая мышь», чтобы дополнить встроенное освещение, которое сейчас приглушено с помощью регулятора яркости, а рядом поставила небольшую чашу с благовониями, полную сложных ароматов: роза, мускус, духи, специи – это подарок от Реды. Он маскирует запах глянцевой краски – мы только вчера закончили красить деревянные части.

Я показываю Оливии ванную комнату с душевой кабиной, высоким унитазом и поручнями, объясняю, как работают краны и аварийный шнур. Строгие современные линии белой комнаты оттеняет известковый туф песчаного цвета, а над раковиной с туалетным столиком висит огромное зеркало в раме из металла и верблюжьей кости, которое Реда привез из дома. «Думаю, ей понравится, – сказал он. – С ним вид будет не такой… утилитарный». И с довольной улыбкой признался, что ему пришлось заглянуть во французско-английский словарь, чтобы найти это слово.

Я даже дар речи потеряла от такой щедрости. И Реда был прав: Оливии действительно понравилось.

– Как красиво. Столько воспоминаний навевает… – Голос у нее понижается почти до шепота. – Я помню, как ходила по базарам и видела такие же прекрасные вещи, все ручной работы. Знаешь, можно было посмотреть то, что выставлено на продажу, а потом зайти с другой стороны прилавка и увидеть людей, которые сидят на корточках прямо на земле, выбивают узоры на латуни и серебре маленькими молоточками, вырезают крошечные фигурки из черного дерева и верблюжьей кости, а потом собирают все это вместе, как пазл. Я готова была хоть целый день на них смотреть: такие они были искусные мастера, так упорно стремились к совершенству! Мне очень понравилось, как они работали, – только представь, сколько часов у них ушло на то, чтобы своими умелыми руками сотворить такое.

Она ласково поглаживает инкрустации на резной раме, и взгляд у нее отрешенный и далекий, словно она вся ушла в воспоминания. Наконец Оливия слегка покачивает головой и корчит рожу собственному отражению.

– На минуту, – говорит она, – я почувствовала себя снова молодой, но посмотри, какова я на самом деле – дряхлая развалина.

Я улыбаюсь.

– Кузина Оливия, по-моему, вы выглядите просто великолепно.

Но я вижу, что это ее не убеждает.

В главной спальне больничная кровать укрыта прекрасным старинным пледом с узором «пейсли», принесенным с верхнего этажа. Благовония заглушают легкий запах плесени, хоть я проветрила его перед камином, – а может, это просто аромат древности. Оливия проводит рукой по пледу: еще один фрагмент ее прошлого.

На светлых стенах, под новыми специальными светильниками, висят еще несколько картин Оливии – автопортрет из кухни, траулер, бороздящий сверкающее море. Смотрятся они как в настоящей картинной галерее – красивые, внушительные, задающие тон всему пространству. Я горда своим выбором и оформлением, однако Оливия, дойдя до последней картины, смотрит на нее недовольно.

– Я не хочу, чтобы этот мой старый портрет здесь висел, – говорит она наконец, глядя на черноглазую девушку. – Он будит тяжелые воспоминания.

«Оливия после предательства». Я мысленно ругаю себя – нужно было догадаться.

– Что бы вы хотели повесить вместо него? – спрашиваю я.

Ее взгляд уходит куда-то вдаль. Затем она пожимает плечами.

– Не знаю. Хоть что. Что-нибудь веселое.

– Есть еще… – начинаю я и осекаюсь, но все же заставляю себя договорить. – Я нашла наверху одну картину, которая будет здесь восхитительно смотреться.

Оливия подозрительно косится на меня, глаза у нее блестят. Затем они широко распахиваются, и я вижу: она догадалась, о какой картине речь.

– Роешься в моих вещах! – возмущается она.

– Она лежала на чердаке, а крыша протекала. Я и «Ворота к морю» оттуда унесла, чтобы они не пострадали. – Удобная полуправда. – Мне очень понравился тот портрет, который я нашла вместе с ней, – мягко добавляю я. – Краски, теплота… любовь.

Глаза Оливии сощуриваются, губы сжимаются.

– Я не знаю, какую картину ты имеешь в виду.

– Ту, с обнаженным мужчиной, – не удержавшись, поясняю я, хотя и понимаю, что ступаю на опасную почву. – На кровати, в спальне наверху… Вы расскажете мне, кто он такой… когда-нибудь?

Оливия устремляет на меня взгляд, полный боли, а затем хватает свою трость и быстро отходит в другой конец комнаты – так быстро, что я боюсь, как бы она не упала, но она останавливается у двери и, тяжело дыша, опирается на косяк.

Я перегнула палку. Я подбегаю к Оливии и беру ее за локоть. Вместе мы возвращаемся в гостиную, где она тяжело опускается на диван. Я сажусь в кресло и безуспешно пытаюсь придумать, как бы извиниться.

Тишина тянется бесконечно. Наконец Оливия спрашивает:

– Сардины у нас есть?

На следующий день я приношу Оливии чашку чая, чтобы разбудить ее. Я тщательно подготовила слова извинения и пообещала себе не мучить ее своими разглагольствованиями. Держа поднос с завтраком в одной руке, я стучу в дверь спальни, а затем открываю ее, надеясь, что кузина провела ночь с комфортом.

Когда я шагаю в ее новую комнату, Оливия как раз выходит из ванной. Волосы у нее обернуты яркой тканью, смотанной в большую луковицу-тюрбан. Вид у нее экзотичный, неземной. На мгновение я замираю в дверном проеме с подносом в руках, любуясь ею. Она улыбается – уже не так криво, как раньше. Некоторая асимметричность ее черт теперь кажется не столько признаком болезни, сколько проявлением характера.

Увидев, что я смотрю на нее, она поглаживает свой тюрбан.

– Это Хамид меня научил.

– Хамид?

– Тот мужчина с картины.

По моему телу пробегает дрожь. Я пересекаю комнату и ставлю поднос с завтраком на комод, пока не уронила. Оливия опускается в кресло, скрещивает босые ноги и смотрит на меня лукавым кошачьим взглядом. Нужно действовать осторожно: пусть она рассказывает мне то, что захочет рассказать, в своем темпе, в свое время.

– Вам идет.

– Вот и он всегда так говорил.

Я жду молча, чтобы не давить на нее.

Оливия отводит взгляд, делается задумчивой, а потом грустной. Я вижу, как она физически отдаляется от меня, словно вся уходит туда, в прошлое. Она пристально смотрит на свои руки – отекшие суставы, пигментные пятна, синие вены, извивающиеся под тонкой, как бумага, кожей, – как на чужие.

После долгого молчания она поднимает голову.

– Я очень его любила. Мы с ним создали свой маленький рай, тайный мир, как Адам и Ева до грехопадения…

– Ой, Оливия, как романтично!

– Его звали Хамид. Когда я впервые его встретила, ему было всего двадцать лет, и это был самый красивый мужчина из всех, кого я видела.

– И вы рисовали его только со спины? – улыбаюсь я.

Она цокает языком.

– Нет, конечно. Я сделала с него десятки рисунков карандашом. Были и фотографии.

Взгляд у нее задумчивый.

Я признаюсь, что в поисках ее пропавшего медальона перерыла весь дом, но этих портретов не нашла. Оливия вздергивает подбородок.

– Они все сгорели, – говорит она.

– Здесь? В доме? Тут был пожар?

– Зимой всегда что-нибудь да горит, – загадочно отвечает Оливия. – Только один я сохранила.

– А можно посмотреть?

Она отводит взгляд.

– Его уже нет.

– Можно спросить, как вы познакомились?

Я понимаю, что рискую перейти грань.

Оливия сжимает губы.

– Сначала завтрак. Что у нас есть?

Мы сходимся на яичнице-болтунье и тостах, и я иду на кухню их готовить, а заодно завариваю свежий чай, пока Оливия одевается, поскольку она категорически отказывается от любой помощи. По ее распоряжению я несу завтрак в гостиную и снимаю ткань с клетки Габриэля. Когда Оливия входит, теперь уже без тюрбана, с высушенными волосами, похожими на шелковистую белую пену, попугай прыгает вверх-вниз, блестя глазами от восторга, как будто возвращение хозяйки вдохнуло в него новую жизнь.

Я почти не могу есть от любопытства, но заставляю себя жевать и глотать, пока Оливия неспешно завтракает. Я уверена, что она нарочно тянет время: иногда она бросает на меня лукавый взгляд.

Наконец она складывает салфетку.

– Я никогда никому об этом не рассказывала, знаешь ли, – начинает она несколько воинственным тоном. – И тебе рассказываю только потому, что у тебя такой взгляд. Наш фамильный стержень. Взгляд женщины, которая никогда не сдается. Но это личное, понимаешь?

– Конечно.

Оливия откидывается на спинку кресла, держа в руке чашку с чаем, делает длинный глоток, а затем начинает свой рассказ.

– Это было во время войны.

Я не спрашиваю, какой именно: на обратной стороне картины с изображением обнаженного мужчины стоит дата: «1945».

– Хамид был интернированным и работал на ферме. Попал в плен с траулера, который подорвался на мине, – перевозил контрабанду, я думаю. Он был алжирцем, то есть не из наших врагов, но в то время достаточно было говорить с иностранным акцентом, чтобы угодить в лагерь для военнопленных. Так вот, он работал на ферме Робертсов: пленных тогда заставляли, знаешь ли. Рук не хватало, а стране требовалось столько еды, сколько удастся вырастить. На ферме работало несколько человек – без охраны, без ничего: здесь, на краю света, надобности в этом не было. Если уж ты здесь оказался, бежать некуда, разве что утопиться в море! – Она невесело смеется. – Но однажды ночью случился побег. Австрийский летчик с самолета, который разбился на поле возле одного из камней Суингейт-Стоунс… Ты когда-нибудь ходила по верхней тропе в Ламорну?

Я признаюсь, что пока не отваживалась забредать в ту сторону, если не считать прогулки до скамейки с видом на море чуть дальше смотровой площадки – тихого местечка, где так хорошо было сидеть и смотреть, как солнце окрашивает море в золотистый цвет.

– Мне всегда казалось невероятным, что такое зло может твориться на фоне настолько чарующего пейзажа, – рассказывает Оливия. – И что оно может выглядеть так… привлекательно. Девушки из Земледельческой армии, которые жили у нас, считали его настоящим красавцем: светлые волосы, голубые глаза. Он очень гордился своим арийским происхождением. И на парней с фермы он тоже имел влияние. Люди такие легковерные, правда? Клюют на внешность, на дешевое обаяние, а поглубже заглянуть соображения не хватает. В общем, этот дьявол напал на одну девушку и убил ее.

Глаза Оливии наполняются слезами.

Я едва смею дышать.

– Кто она была?

– Мейми? Милая девчушка, дочь фермера, моя ровесница, а умом куда младше. Тогда про таких говорили «простоватая» – думаю, сейчас нашелся бы более политкорректный термин. Но для него-то она была вообще почти не человек – просто беззащитная зверушка, которой можно попользоваться и выкинуть. А Хамид… Хамид пытался ему помешать, но не успел, она уже умерла. Имей в виду, если ты упомянешь об этом здесь, то услышишь совсем другую историю. Люди всегда готовы судить других, исходя из своих предрассудков, особенно те, кто нигде не бывал. Его прозвали Смугляком, и даже я, к стыду своему, про себя называла его Черным человеком. Но он вовсе не был черным, если не считать волос: у него был очень красивый смугло-каштановый оттенок кожи. Настоящих-то негров в этих краях никогда не видели, хотя дальше на востоке стояли и чернокожие американские солдаты… – Оливия вздыхает. – Это было вот на этом самом месте. – Она тычет пальцем в центр ковра. – Я думала, мне конец. Тот нацистский летчик схватил меня за горло, я уже начала терять сознание, и тут появился Хамид. Как джинн из «Арабских ночей». Если бы он не подоспел так вовремя, я бы отправилась следом за Мейми. Мой ангел-хранитель, вот кто он был. Поэтому мы и попугая назвали Габриэлем – или Джибрилем, так это имя звучит по-арабски. Милый мой Габриэль…

Взгляд у нее становится отрешенным, и я вижу, что ее мысли снова блуждают где-то далеко.

– Кузина Оливия… – говорю я вкрадчиво. Я не могу больше сдерживаться: мне нужно знать. – В туннеле произошел обвал, и там нашли кости. Практически целый скелет. Полиция забрала его для экспертизы, но по их первоначальной оценке он довольно давний, хотя и не из древних времен. Это тот самый австрийский летчик?

Глаза у Оливии широко распахиваются, будто она медленно просыпается.

– О… О нет. Все эти годы я хранила эту тайну. Все эти годы жила рядом с трупом в туннеле. Почти не осмеливалась уезжать из дома, чтобы кто-нибудь его не нашел. Его призрак тут бродил, знаешь ли. Пройти мимо символов, вырезанных Хамидом, не мог, но я уверена, что бродил. Поэтому мне и нужно было, чтобы ты замуровала подвал. Чтобы никто никогда не узнал.

Я беру ее руки в свои.

– О, Оливия! Сколько же вы пережили. Простите, я не знала. Но я не думаю, что, если бы подвал замуровали, то это что-то изменило бы. Тайны всегда выходят наружу, правда?

– Это была самооборона. Он убил бы нас всех.

Оливия замолкает, смотрит задумчиво, взвешивая слова. Но как только она снова открывает рот, в дверь стучат. Мы переглядываемся.

– Давай притворимся, что нас нет, – говорит Оливия.

Это кажется заманчивым, но через мгновение в окне появляется лицо. Это Рози, и она стучит в стекло.

Оливия сердито смотрит на нее, потом на меня. На ее лице появляется странная улыбка.

– От дурного человека не отвяжешься, да?

– Вы не обязаны больше иметь с ней дело, если не хотите, – говорю я вполне серьезно. – Она злобная старуха, и я не позволю ей вас расстраивать.

– Да ладно, не ной – иди впусти ее. Пора нам выяснить все раз и навсегда – тогда и мне будет покой, и призраки угомонятся.

На шкафчике в прихожей стоит новый телефонный аппарат, блестящий, стильный: стационарный телефон установили в выходные.

Я быстро отправляю голосовое сообщение на мобильный Реды, на случай если мне понадобится подкрепление, но беспокоиться не о чем: Рози Спэрроу пришла одна. Она кажется меньше ростом, чем я помню. Может, потому что теперь я знаю о ней гораздо больше? Больше, чем она думает? И боюсь я ее меньше, зная, насколько она продажная. Жадность и ненависть – самые подлые мотивы: они делают ничтожествами тех, кто ими движим, высасывают из них всю душу. Я открываю дверь.

Рози взмахивает букетом цветов.

– Вот, принесла ей.

Интересно, можно ли отравить цветы? Я не беру их из рук Рози, а вглядываюсь в бледные глубины ее глаз, стараясь принять максимально суровый и неприветливый вид.

– Тогда вам лучше войти.

Я веду ее в гостиную.

Габриэль бросает взгляд на Рози, открывает дверцу клетки (он что, замок взломал?), прыгает на порожек и начинает лаять по-собачьи. Никогда раньше не слышала от него такого. Я делаю движение, чтобы вернуть попугая в клетку, но он ловко уворачивается от меня и взмывает в воздух.

– Я не войду, пока этот дьявол на воле! – провозглашает Рози.

– Так уходи, никто не держит.

Оливия невозмутимо машет рукой в сторону двери.

Не спуская глаз с «дьявола», уже занявшего свое любимое местечко на книжном шкафу, Рози входит в комнату и протягивает Оливии букет. Я замечаю, что она без перчаток – значит, ее цветы, скорее всего, не смертельны.

– В знак примирения.

Две пожилые женщины стоят лицом к лицу. Как странно, думаю я, что к старости время стирает физические различия. Глядя на них сейчас, трудно определить, кто из них старше: обе маленькие, плотные, полные энергии, только у одной глаза черные, а у другой светлые. И, конечно, у Оливии зубы плохие, но свои, а у Рози – дорогостоящая реконструкция.

– Ты же знаешь, что я не терпеть не могу хризантемы, – безжалостно говорит Оливия.

– Это георгины.

– Неважно.

Они сердито смотрят друг на друга.

– Ты пыталась меня убить!

– Ты сама запуталась в собственных ногах.

– Ты меня толкнула!

– Ничего подобного.

Я закрываю дверь гостиной, чтобы Габриэль не сбежал.

– Я правда думаю, что вам здесь не место, – говорю я Рози. – После всего, что вы натворили.

Она выпячивает острый маленький подбородок в мою сторону.

– Я уверена, что у меня больше прав быть здесь, чем у какой-то маленькой лондонской авантюристки, которая приехала к старухе искать чем бы поживиться.

Люди всегда выдают себя, когда обвиняют других. Я перехожу на будничный тон.

– Почему вы все эти годы обворовывали Оливию?

– Ты ничего не знаешь! – кричит Рози.

– Я говорила с управляющим банком. Неудивительно, что у вас такая шикарная машина, дорогие зубы и красивый дом.

Ее глаза вспыхивают бледным огнем.

– Как ты смеешь шпионить за мной!

Оливия поднимает руки, как судья на матче.

– Замолчите обе. Мэри, садись сюда, чтобы я тебя видела. А ты, Ребекка, вон туда.

Мэри? Кажется, Оливия все-таки еще не совсем в себе.

Рози сжимает губы.

– Меня так давно никто не называет. Я ненавижу это имя. Теперь меня все зовут Рози, и я буду благодарна, если ты это запомнишь.

– Я рада, что ты пришла. Потому что наконец-то могу сказать тебе то, на что у меня не хватало смелости все это время, – говорит Оливия. – У тебя больше нет секретов, которыми ты можешь меня шантажировать.

– Шантажировать? Так ты об этом рассказываешь людям, да?

– А как еще можно назвать эти три тысячи фунтов в месяц? За небольшую помощь по дому? – спрашиваю я, чувствуя, что готова любой ценой защищать свою кузину.

Рози сердито смотрит на меня.

– Ты ничего не знаешь. Она выполняет свое обещание. – Она тычет пальцем в Оливию. – Торжественную клятву.

Я смотрю на Рози, потом на кузину Оливию. В эту минуту они кажутся удивительно похожими друг на друга: очертания нижней челюсти, строение костей вокруг глаз… Здесь есть что-то, что я не до конца понимаю.

– Иди-ка ты домой, Розмари Спэрроу, – устало говорит Оливия. – Довольно ты меня мучила. Ты и твои никчемные сыновья.

– Ты моих сыновей сюда не впутывай.

– Они прятали контрабанду в подвале и в туннеле, – делюсь я своим предположением.

Оливия только плечами пожимает.

– Ну да, наверное.

Я опускаюсь в кресло, чувствуя, что ступила на опасную территорию.

– Вы знали, что братья Спэрроу пользуются вашим подвалом?

– У нас было что-то вроде уговора.

– Но контрабанда?..

– Мы здесь это так не называем, – твердо говорит Рози. – Так, пустяки… просто торговля. Так заведено уже сотни лет.

– Контрабанда наркотиков – это не пустяки, – возражаю я.

Оливия выпрямляется.

– Наркотиков?

Рози сжимает губы.

– Не удивляйся так. Помнишь, как мы с тобой пытались выращивать травку на чердаке?

– Марихуану?

– Вот возни-то с ней было!

– А счета за электричество?

Они смеются. Оливия поворачивается ко мне.

– В конце концов мы вырастили ее на утесе у фермы Робертсов. Там дела шли гораздо лучше, пока полицейский вертолет не засек нашу плантацию.

Две старушки теперь ухмыляются друг другу, как парочка криминальных авторитетов, связанных противозаконным заговором.

Во что же я влипла? Наркоторговля, отмывание денег, кража произведений искусства, попытка отравления и нацист, захороненный в туннеле! Меня охватывает паника. Завтра полиция придет «побеседовать» с Оливией. Из этого выйдет куча неприятностей. Представляю, как моя древняя кузина начнет рассказывать им о десятилетиях своей преступной деятельности – без тени стыда, даже с оттенком хвастовства. При таком раскладе роскошная комната с ванной ей уже не понадобится: она отправится прямиком за решетку. Все это вихрем проносится у меня в голове: газеты, телевидение, юмористические фильмы о старушках – криминальных авторитетах, водивших за нос местные правоохранительные органы. Дом, в который мы вложили столько труда, и все прекрасные картины Оливии будут конфискованы согласно закону о доходах от преступной деятельности…

Рози вперяет в меня свои маленькие глазки.

– И вообще, кто тебе сказал, что мои мальчики занимаются контрабандой наркотиков?

– В подвале были пакеты.

– И ты их открывала?

Я вынуждена признаться, что нет.

– Полиция забрала то, что нашла.

– И они сказали, что там были наркотики?

– Нет…

Рози снова смотрит на Оливию.

– Это не наркотики.

– А что же это тогда? – не отступаю я.

– Если вам так интересно, мисс Длинный Нос, это табак. Они продают его пачками, чтобы заработать немного на карманные расходы. Ничего дурного в этом нет. – Она смотрит на меня с вызовом. – Люди здесь так делают столетиями. Это давняя традиция.

– Но это все равно незаконно – уклонение от уплаты налога на импорт, – тихо говорю я. – Как и то, что вы систематически травили Оливию.

Рози быстро моргает.

– Травила?

– Крысиный яд. Я нашла его на кухне.

Оливия слегка выпрямляется. Рози пожимает плечами.

– Чертовы крысы, житья от них нет. Шныряют повсюду. – Она смотрит на Оливию. – Тебе же нравится, как я завариваю чай, правда?

– Вы подсыпали яд в чай Оливии? – спрашиваю я напрямик.

– Нет. – Рози скрещивает руки на груди. – Конечно нет!

Оливия подается вперед.

– Яд?

Я рассказываю о том, как нашла банку в шкафу с чайными принадлежностями, о странном запахе в чашке, и вдруг умолкаю, когда меня осеняет. Одна из чашек украшена незабудками, другая – розами и розмарином. Мэри, Рози… Розмари. Розмарин. Чтобы не перепутать чашки. Чтобы отравительница не отравилась сама.

– Этот запах был в чае из термоса, который Рози принесла вам в больницу. Врачи сказали, что ваши анализы крови указывают на поражение печени.

Рози смотрит на меня с каменным лицом.

– Чушь собачья. Как ты это докажешь, а?

– Чай передали в лабораторию для анализа.

Оливия пристально смотрит на свою экономку, сжав кулаки.

– Что это ты такое творила? Лучше скажи мне. У меня ведь были подозрения. – Она бросает взгляд на меня. – Я даже оставила письмо своему адвокату. Там написано: «В случае моей смерти от необъяснимых причин, – хотя в моем возрасте уже вряд ли что-то можно считать необъяснимым, – прошу исследовать мое тело на наличие яда, а затем арестовать Розмари Спэрроу». Так что или выкладывай все как есть, или…

Рози сжимает себя за плечи так, что на коже остаются следы пальцев.

– Ну, – бормочет она наконец, – ты ведь иногда бываешь просто невыносимой. Сначала это было своего рода наказание. Ты обращалась со мной как с прислугой, только потому что тебе достался дом, деньги и все остальное, хотя мне по праву причиталась половина. Это несправедливо. Со временем такие вещи начинают выводить из себя.

– Так вы действительно ее травили?

– Но это же не настоящее отравление, правда? – пытается оправдаться Рози. – В смысле, вот же она. Она же не умерла? Столько времени прошло, а она живехонька.

Рози смотрит на меня, и глаза у нее злые и сухие – в них нет ни капли света.

Оливия предсказуемо приходит в ужас.

– Ты подсыпала мне крысиный яд? – слабым голосом произносит она. – В чай?

– И в пастуший пирог тоже. И в спагетти болоньезе. Томатный соус лучше всего маскирует вкус.

– Ты говорила мне, что чеснок – это тонизирующее средство! Я даже посмотрела в своей книге по травам, и там было написано – полезен для печени, при инфекциях и тому подобном. Я помню, как мы собирали весь дикий чеснок в округе во время войны – для Комитета по сбору лекарственных растений…

– Ты не собирала, ты меня посылала собирать. Чтобы выставить меня из дома. Чтобы остаться с ним вдвоем!

– Замолчи. Замолчи сейчас же!

Рози трет рукой лицо, вспоминая.

– Это Джем подсказал мне идею. Они этим «Родином» по всей ферме крыс травили, у них его тонны были. Они и в водосточные трубы его подкладывали, ловушки там делали с зерном, чтобы приучить этих тварей забираться туда за едой. Он-то мне и сказал, что крысиный яд пахнет чесноком. – Она пожимает плечами и обращается ко мне: – Я подсыпала совсем понемножку, изредка. Не так, чтобы убить. Просто чтобы проучить ее, когда она обращалась со мной по-свински, а это частенько случалось. Ты всегда считала себя лучше меня, да ведь? – бросает она Оливии, а та сидит, сжав губы, и молчит. – Ну, это и вошло у меня в привычку, когда она меня выводила из себя. Это же ей серьезно не повредило, правда? Да он уже и выдохся, наверное, за столько лет. Она здорова как бык! Правда, Ливи? Как бык!

– Я знала, что не сошла с ума, – говорит Оливия после долгого молчания. – Каждый раз, когда мы ссорились. Каждый раз, стоило нам поругаться, и я заболевала. Наверное… в глубине души я понимала, что происходит, или думала, что заслуживаю наказания после всего, что произошло. Видимо, пришла пора рассказать все до конца.

– Кто-то испортил наши ворота! – громогласно объявила Мэри. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бедра, и от этого вид у нее был еще более воинственный, чем обычно. Юбка задралась, лиф туго натянулся. Оливия поняла, что школьная форма стала девчонке тесна, и, вероятно, уже давно. Такие детали часто ускользали от ее внимания, особенно теперь, когда Мэри стала одеваться сама. Новую форму Оливия купить не могла: одежные карточки она обменяла на продукты у миссис Клемо с фермы возле школы, – но надо будет хотя бы на этой расставить швы и отпустить подол. Мысль о том, столько возни будет с этим перешиванием, испортила Оливии настроение: из всех предметов в школе домоводство у нее было самым нелюбимым. Сколько раз мисс Эппльярд заставляла ее перешивать подол на том клетчатом фартуке? «Десять стежков на дюйм, Оливия. Сколько раз тебе повторять? Ну в самом деле, как посмотришь – подумаешь, что обезьяна шила…» Весь класс покатывался со смеху. Оливия ненавидела всех, а особенно мисс Эппльярд.

– Что там такое с воротами? – спросила она. Только сегодня утром она бегала в бухту купаться, и вроде бы все было в порядке.

– Кто-то изрезал их ножом! – возмущенно заявила Мэри. – Кресты, треугольники и еще что-то. Вид ужасный.

Девочка имела в виду защитную резьбу Хамида. Оливия едва не рассмеялась, но ни к чему было дразнить Мэри: между ними и так царило в лучшем случае шаткое перемирие.

– Но эта резьба там уже давно. Если бы ты ходила со мной плавать, то заметила бы. – И тут демоническая сторона ее натуры взяла верх. – Тебе было бы полезно заняться спортом, знаешь ли, – ты немного растолстела.

– Неправда!

Мэри скрестила руки на груди, чтобы скрыть свою фигуру.

Несмотря на скудный рацион, она была довольно упитанной, чем выделялась среди местных ребятишек, тощих и юрких. Вероятно, причина крылась в кулинарных талантах Хамида: он мог приготовить вкусную и сытную еду из любых остатков и консервов, какие только хранились в доме, из бульона, сваренного из костей, из кроликов, которых ловил ночью на побережье, из диких растений и трав, из картофеля, цветной капусты и яблок – Оливия собирала их на окраинах полей Робертсов. Он готовил, пока Мэри была в школе, а Оливия прятала его творения в кладовой или в кастрюле с крышкой. Мэри, приходя домой, заставала ее у плиты, помешивающей вкусное рагу, приправленное черемшой и горчичным семенем. Хамид даже ульи в саду поставил и ухаживал за пчелами, пока Оливия с Мэри ужинали на кухне: теперь они ели мед каждый день.

– Я ненавижу море, – с яростью сказала Мэри. – К тому же, если я пойду с тобой купаться, ты меня, чего доброго, утопишь. Ты с радостью от меня избавилась бы. Ты хотела бы, чтобы я тоже исчезла, как мама!

Это было так близко к правде, что Оливия едва не признала это вслух. Она уже научилась ловить себя на недобрых мыслях и сдерживать слова, которые рвались с языка. Не всегда, но хоть иногда. Хамид не раз упрекал ее за плохое обращение с девочкой.

– Неужели ты не можешь быть с ней помягче? У нее же нет родителей, только ты. Неудивительно, что она такая сердитая и озлобленная. В ее мире так мало любви – ты же видишь, как ей не хватает человеческого тепла.

Хамид был прав. Он всегда был прав. Хотя он никогда не оставался с ними в одной комнате, у него был слух летучей мыши и терпение святого. Он пек для девочки маленькое печенье – масло и муку для него Оливия выменивала в деревне на мед из их ульев и лесные орехи, собранные в придорожных зарослях. Мэри уплетала это печенье горстями, не подозревая о его происхождении.

«Дома, – задумчиво вспоминал Хамид, – моя мама пекла печенье из миндаля и масла, в форме рогов газели и звездочек, – оно так и таяло во рту. И пирожные, посыпанные семенами фенхеля и приправленные водой с ароматом цветов апельсина. В детстве я готовил вместе с ней – лепил звезды и полумесяцы, потому что у меня пальцы были потоньше. Как бы мне хотелось испечь такое для тебя и Мэри!»

– И вообще, – заявила Мэри, – не я одна тут толстая.

И, довольная этим тонким оскорблением, убежала наверх.

В отместку Оливия открыла к чаю банку мясных консервов.

В ту ночь она лежала в объятиях Хамида в задней спальне, которая была дальше всего от комнаты Мэри на верхнем этаже. Они всегда запирали ее на ключ. Свою комнату Оливия тоже запирала – отчасти для того, чтобы Мэри не открыла дверь и не обнаружила, что ее нет в кровати, отчасти для того, чтобы девчонка не таскала у нее заколки, карандаши и монеты. Пару месяцев назад у них вышла особенно неприятная ссора: Оливия поймала Мэри, когда та крадучись выскользнула из комнаты родителей с шелковым шарфом, который, как Оливия помнила, отец купил маме в подарок на день рождения. Когда она гневно спросила девочку, зачем та взяла шарф, это вылилось в потасовку. Оливия выхватила шарф из рук Мэри, и вместе с ним выпало мамино жемчужное ожерелье – то самое, в три ряда, в котором мама была на свадебных фотографиях. Нить порвалась, драгоценные жемчужные бусины раскатились по полу и по лестнице. Когда Мэри отказалась их собирать, Оливия дала ей крепкую затрещину – наутро девчонка пошла в школу с синяком на щеке, даже холодные компрессы не помогли.

На следующий день Оливия стала убирать комнату Мэри и обнаружила сокровища, спрятанные на дне ее шкафа: украшения и флаконы с духами, коробки из-под сигарет, цветные карандаши, чулки, ленты, серебряный свисток, рыболовные блесны, которые отец делал своими руками, старые фотографии каких-то незнакомых людей, сувенирные полкроны, иностранные марки, коробки спичек и ее любимый мастихин. Оливия унесла все это вниз и разложила на обеденном столе. Вещи заняли его почти целиком. Когда Мэри вернулась из школы, Оливия поманила ее в дом.

– Думаю, я должна позвонить сержанту Ричардсу, – мрачно сказала она, пока девчонка пыталась вырваться из ее рук. Тут уже были и слезы, и показное раскаяние. Но в те же выходные у Оливии пропало несколько альбомов. Мэри вернулась домой только к ночи. Оливия услышала шаги на скрипучей лестнице, а потом дверь ее комнаты тихонько открылась и закрылась. К тому времени ярость Оливии уже улеглась, однако она испытала некоторое удовлетворение при мысли о том, что девчонка, очевидно, легла спать голодной.

С тех пор они жили в состоянии постоянной войны, ожидая друг от друга худшего. Оливия знала, что Мэри за ней шпионит, пытается найти какую-то зацепку в противовес ее угрозе поговорить с сержантом Ричардсом. Поэтому они всегда держали дверь в запасной комнате запертой, а любви предавались, когда Мэри была в школе, или глубокой ночью, прикрывая друг другу рты руками (глаза Хамида сияли темными полумесяцами над бледными пальцами Оливии). Но все равно пружины кровати скрипели, и им часто приходилось прерываться. Тогда они лежали на спине и беззвучно смеялись в темноте, а потом доводили друг друга до удовлетворения с помощью пальцев и языка.

– Что ты будешь делать после войны? – прошептала Оливия, и ее слова повисли в ночном воздухе. Она слышала по радио, что союзные войска продвигаются вглубь Германии, осаждают Берлин. То время, когда вокруг шла нормальная жизнь, уже вспоминалось с трудом, – когда началась война, Оливия была еще ребенком, и воспоминания о мирных годах складывались из каких-то разрозненных картинок. Вот пикник на пляже с родителями – они лежат на прогретом солнцем мелководье в Порткерноу, слушая плеск и шум воды; вот отец мчится по узким улочкам с опущенным верхом в той машине, которая у них была до «Flying 8», и мама сжимает в руке шелковый платок; вот она, Оливия, субботним утром идет в кинотеатр «Савой» в Пензансе – смотреть мультфильмы со школьными приятелями; вот покупает мороженое в «Джелбертс» по дороге домой. Эти воспоминания уже окрасились в оттенки сепии, как на старых фотографиях. Они были из другого мира.

Хамид долго молчал, а потом вздохнул.

– Уеду домой, в Алжир.

Это был тот самый ответ, которого Оливия боялась. Она знала, что он так скажет, что он должен так сказать – и сделать, – но вытесняла эту мысль на задворки сознания. Война была как остров в потоке времени, а они на нем – счастливые робинзоны.

– А ты не можешь остаться здесь? Когда опять начнется нормальная жизнь, все будет иначе.

– Они думают, что я убил эту девушку.

– Но ты же не убивал!

– А как мы докажем мою невиновность? Тут еще Михаэль…

Оба подумали о теле, захороненном в туннеле.

– Это была самооборона, – сказала Оливия. – Вернее, ты спас меня от него.

– Кому скорее поверят – девятнадцатилетней девушке и беглому заключенному или фермеру и всем его работникам? Мне придется уехать, Оливия. Выбора нет.

– Я хочу поехать с тобой, – прошептала она.

Он рассмеялся.

– Коз пасти?

– Ты же работал в городе. Мы могли бы пожениться, и я бы тоже работала в городе. Может, мадам Дюшан захотелось бы иметь английскую компаньонку?

Она отчаянно пыталась построить для них альтернативное будущее, несмотря на ревность к француженке, которая грызла ее сердце.

– Давай не будем сейчас об этом говорить. – Хамид повернулся к ней лицом и погладил ее по щеке. – Не пытайся жить завтрашним днем, chérie.

Бывали моменты, когда его философская натура приводила Оливию в ярость, моменты, когда становилось слишком очевидно, что они из разных миров. Она отстранилась, а затем перевернулась на бок, спиной к нему. Горячие слезы сочились в хлопковую наволочку, а она боролась с желанием завыть в темноте во весь голос. Когда боль немного отступила, Оливия почувствовала потребность уткнуться лицом в грудь Хамида, чтобы ощущение его близости и запах его тела стерли надвигающийся ужас потери. Но она чувствовала его напряжение даже на расстоянии: тело Хамида стало жестким, неподатливым, как будто он так выражал свое недовольство ее выплеснувшейся страстью и своей беспомощностью в этой невозможной ситуации.

В тот вторник Оливия сидела в столовой с включенным радио и в полном отчаянии пыталась залатать пару носков, когда раздался знакомый голос Уинстона Черчилля. Оливия не вслушивалась, пока он перечислял бесконечные иностранные имена генералов и маршалов авиации из высшего командования и экспедиционных войск. И только когда он произнес: «Боевые действия официально прекратятся через минуту после полночи сегодня», начала понимать, что это значит. Деревянный гриб, на котором она штопала, выскользнул из рук и покатился по полу. Премьер-министр продолжал: объявил о безоговорочной капитуляции Германии и победе союзников в Европе. «В конце концов, – заявил Черчилль, – практически весь мир объединился для борьбы со злодеями, которые сейчас повержены… Война с Германией, таким образом, подходит к концу».

Оливия долго смотрела на свои руки. Затем она бросила носок и босиком выскочила на улицу. Над головой висели тучи, трава была влажной от недавнего ливня, после которого небо даже еще не прояснилось. Оливия побежала через сад к Хамиду, который чинил улей. В ней боролись противоположные чувства. В груди поднималась и нарастала радость – они победили! – и одновременно тяжелым грузом оседал страх.

Хамид выпрямился, услышав ее гулкие стремительные шаги, и поднял инструменты, словно готовясь к атаке. Увидев, что это Оливия, опустил плечи и улыбнулся.

– Куда так спешишь? – крикнул он, но, когда она подбежала ближе, разглядел выражение ее лица. – Что случилось? В чем дело?

– Война! – крикнула она. – Война кончилась. Германия капитулировала.

Хамид прижал ее к себе, чувствуя, как все ее тело сотрясают рыдания.

– Но это же хорошо, разве нет? – спросил он, уткнувшись лицом в облако ее волос. – Это хорошо, chérie.

– Я знаю! – прорыдала Оливия, но слезы по-прежнему лились ручьем.

По всей Европе будут ликовать и праздновать, подумала она, только не здесь, где они застыли вдвоем неподвижной точкой в водовороте. Оливии казалось, что ее мир рухнул.

Она вот-вот потеряет его, и с этим невозможно смириться! Не думая о приличиях, Оливия принялась срывать с него одежду: выдернула рубашку из брюк, потянула за ремень. Она целовала его так горячо, покрывая их обоих солью и слизью, что он рассмеялся и придержал ее на некотором расстоянии от себя.

– Ах ты, маленькая волчица, – с шутливым упреком сказал он. – Львица – ты же готова съесть меня заживо!

Однако он расстегнул брюки и стянул их. Когда они лежали в высокой траве, пчелы лениво жужжали вокруг, перелетая с колокольчиков на дикие гиацинты, с яблоневых цветов, украсивших деревья в саду, на жимолость, переплетавшуюся с ежевикой, сновали туда-сюда в воздухе над их полуголыми телами, будто хотели соткать своими неугомонными крыльями защитное заклинание.

Там Мэри и нашла их через час: сегодня детей отпустили из школы пораньше, чтобы они могли отпраздновать дома радостную новость. Мэри пронзительно взвизгнула, и этот визг разбудил задремавших влюбленных. Даже пчелы словно замерли.

Когда Оливия с Хамидом разорвали объятия, Мэри закричала:

– Это же черный! Тот, который убил Мейми! Я скажу мистеру Уайту! – И бросилась бежать.

Оливия вскочила на ноги и кинулась за ней, но девочка оказалась быстрее: она была обута, и к тому же ее подгонял страх. Мэри сбежала по ступенькам и, с грохотом захлопнув садовую калитку, понеслась по дорожке.

Хамид догнал Оливию.

– Я побегу за ней.

– Нет… тебя увидят. Она же рванет вниз по холму, к казармам и информационному пункту.

Оливия не знала, там ли еще зловещий мистер Уайт, – она не видела его уже несколько недель. Поверят ли там истеричной девчонке? Дошли ли до них какие-нибудь слухи? Рисковать нельзя. Она еще догонит Мэри, наверняка догонит.

– Нет, я сама побегу.

Хамид схватил ее за руку.

– Прямо так?

Оливия наконец заметила, что на ней только расстегнутая рубашка и бюстгальтер, болтающийся на груди. Юбка и трусы лежали разбросанные среди деревьев в саду, словно обозначая место преступления. Но рубашка была длинная, и Оливия начала застегивать ее одеревеневшими пальцами.

– Не все ли равно? Если она все расскажет и за тобой придут, они тебя убьют!

– Пусть они меня сначала поймают! Я умею бегать быстро и далеко, если надо.

Он указал рукой на побережье.

– Там повсюду люди – нигде не спрячешься. – Оливия велела своему мозгу прекратить панику. – Назад, к дому, быстро!

Она схватила Хамида за руку и потащила за собой. Десять минут спустя она сидела, одетая и совершенно запыхавшаяся, на переднем сиденье «Flying 8». Хамид повернул рукоятку запуска, и двигатель заурчал. Он открыл пассажирскую дверь и хотел сесть рядом с Оливией, но она покачала головой.

– Ложись сзади на пол и накройся одеялом!

Она промчалась по узким улочкам, с трудом вписываясь в повороты, потом через маленькие деревушки на гребнях холмов, потом вниз по Чайвун-Хилл, где навстречу Оливии выкатил грузовик с углем, так что пришлось ударить по тормозам и резко свернуть на обочину, чтобы не столкнуться с ним. Остановившись у старой пристани в Ньюлине, она оставила Хамида в машине, наказав ему ни в коем случае не шевелиться, схватила сумку и побежала по огромным камням старой булыжной мостовой туда, где выстроились в ряд пришвартованные рыболовецкие траулеры в ожидании прилива. Мимо первых двух она прошла, а у третьего остановилась, прислушиваясь. Мужчины на борту посмотрели на нее.

– Excusez-moi, – крикнула она. – Vous êtes belges?[32]

Бельгийские траулеры всю войну простояли в Ньюлине, выходя на рыбалку вместе с местными, когда минный тральщик заканчивал свою работу. Оливия видела эти суденышки, встречала их экипажи на улице, иногда обмениваясь с моряками застенчивым «bonjour», на что они всегда улыбались от уха до уха. Она быстро выяснила, что они действительно бельгийцы и празднуют объявление победы в Европе. Они все сияли, были счастливы и слегка пьяны. Кто-то открыл бутылку, и она пошла по рукам.

Оливия сказала, что ей нужно кое о чем поговорить. Капитан подошел к железному трапу и поднялся к ней. Худой мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз и большими серыми усами взял ее за руку и склонил голову – старомодная воспитанность.

– Вы собираетесь уходить? – спросила она по-французски.

– Когда остальные члены моей команды вернутся из бара «Рыба-меч», – усмехнулся он. – Я послал Денниса, чтобы он их поторопил.

Оливия раскрыла сумку и наклонила так, чтобы капитану было видно, что внутри. Он заглянул в нее, и его брови взлетели к самому козырьку фуражки.

– Плата за рейс, – объяснила она. – Это все, что у меня есть.

– Почему вы хотите уплыть с нами?

– Не я. Мой друг. Он… э-э-э… француз.

Мужчина сплюнул.

– Мы ненавидим французов. Коллаборационисты!

– Он говорит по-французски, – быстро поправилась Оливия. – А сам он из Алжира. Из Орана. Его схватили и так и не разобрались, что он не враг.

Капитан строго посмотрел на нее.

– Ваши люди не очень-то любят les étrangers.

Иностранцев.

– Я знаю. Надеюсь, с вами и вашей командой здесь хорошо обходились.

– Великолепно, несмотря на некоторые местные трудности. – Он пожал плечами. – А еда!.. Но зачем вам так нужно, чтобы я взял его с собой? Война закончилась. Он может вернуться домой, когда и как захочет.

– У него мать умирает. В… – Оливия попыталась припомнить название какого-нибудь бельгийского города. – В Антверпене.

По лицу капитана Оливия поняла: он знает, что она врет. Но в конце концов он улыбнулся и взял у нее сумку. Повернулся к своей команде.

– Реми, Мишель, сюда!

Он быстро отдал несколько приказов, а затем повернулся к ней.

– Они пойдут с вами. Люди скорее не обратят внимания на трех мужчин с бутылкой бренди, чем на одного алжирца, верно?

Чуть позже, уже в каюте траулера, Оливия так крепко обняла Хамида, что он рассмеялся и попросил, чтобы она не ломала ему ребра.

– Я тебя найду, – прошептала она. – Где бы ты ни был, я приеду к тебе. Напиши мне потом, где ты.

– Я даже адреса твоего не знаю.

За столько времени… хотя ему ведь и незачем было это знать. Оливия назвала адрес, и Хамид повторил его несколько раз подряд, как мантру. Затем достал из кармана четки и надел их ей на руку.

– Сохрани их для меня.

Они поцеловались еще раз, а затем капитан вернулся в каюту.

– Моряки говорят, что женщина на борту – к несчастью, – сообщил он, – но я сказал им, что вы еще девочка. Лучше не давайте им понять, что я неправ. Вам пора!

Оливия стояла на пристани, смотрела, как маленькое суденышко выходит в залив, и ее сердце как будто тянуло за нитку – она натягивалась все туже и туже по мере того, как траулер удалялся. Хамид уплыл.

Когда она возвращалась к машине, из открытого окна одного из домиков с видом на пристань до нее донеслись звуки популярной песни Веры Линн: «В какой-нибудь солнечный день…»

Веселая мелодия должна была поднимать настроение, вселять надежду и бодрость, но Оливии она показалась безвкусной и фальшивой. Она была уверена, что никогда больше не увидит Хамида.

Лето Оливии прошло в тумане горя и отчаяния: она почти не отличала один день от другого, не замечала ни радости по поводу окончания войны, ни возвращения молодых людей домой из дальних мест службы, ни снятого затемнения и колючей проволоки, ни отвода войск. Грандиозные мировые события едва скользили по краешку ее сознания: отставка Уинстона Черчилля с поста премьер-министра после неожиданной убедительной победы лейбористов на выборах; бомбардировка Хиросимы и Нагасаки и объявление о победе над Японией. «Двадцать тысяч тонн ядерной энергии в бомбе размером с мяч для гольфа… Это положит конец войне, какой мы ее знаем сейчас», – гласила первая страница газеты «Дэйли экспресс», которую Оливия увидела в приемной врача в Пензансе. Она пришла туда однажды утром, уверенная, что умирает от какой-то загадочной болезни. Это оказалось неправдой, однако чувство надвигающейся гибели преследовало ее всю дорогу домой.

Она перестала водить Мэри в школу и из школы – та ходила сама, закутавшись в плед с узором «пейсли», под которым Оливия с Хамидом когда-то спали… и не только. Она не стирала наволочку, на которой он лежал: ткань все еще хранила его пряный мужской запах, хотя с каждым днем тот становился все слабее.

Дом стал грязным и запущенным, что вполне соответствовало настроению Оливии, как и вид Мэри – пружинистые рыжие волосы девочки вскоре стали такими же лохматыми, как шерсть бродячей кошки, охотившейся в саду. Однажды ее отправили домой с запиской от школьного секретаря: «Мы знаем, что положение у вас трудное, но просим вас внимательнее следить за чистотой и опрятностью вашего ребенка и его одеждой, иначе мы будем вынуждены обратиться в соответствующие органы».

Вашего ребенка… Оливия закрыла глаза, сама не своя от нахлынувшего горя, которое только слегка заглушала злость. Затем она затащила Мэри в буфетную, где целый час терла ее мочалкой и мылом. Процедура сопровождалась укусами и царапинами (со стороны Мэри), пощечинами и тряской (со стороны Оливии). Она сломала расческу, пытаясь продраться сквозь спутанные волосы девочки, и в конце концов, когда поняла, что колтуны ей не одолеть, отхватила целые пряди волос кухонными ножницами, которые давно нуждались в заточке.

– Ненавижу тебя! Ненавижу тебя, жирная корова! – завопила Мэри, когда Оливия наконец отпустила ее.

Мэри убежала наверх в свою комнату, и через минуту оттуда донесся пронзительный вопль: она увидела свою изуродованную прическу в зеркале на туалетном столике. Всю следующую неделю Мэри наотрез отказывалась ходить в школу, и поэтому, когда в среду днем зазвонил телефон, именно она сняла трубку.

Оливия вышла из гостиной, где кормила попугая. У того тоже был не самый бодрый вид.

– Кто это?

Мэри молча сунула ей трубку.

Оливия приложила ее к уху и услышала шум океана.

– Алло, – прошептала она в испуге. Кто это? Школа, которая будет требовать объяснений, где Мэри? Полиция, куда ее вызывают для дачи показаний? Хамид, где бы он ни был?

Или это какой-нибудь его родственник, который звонит, чтобы сообщить о смерти Хамида? Оливию затрясло.

– Ливи? Это ты, chérie?

– Мамочка! – Облегчение было таким громадным, что ей пришлось сесть на пол, чтобы колени не подкосились. – Мамочка, ты где?

– Еду домой, доченька. В субботу днем прибуду лондонским поездом. Попроси Джаго, чтобы встретил меня на вокзале с машиной.

– Мир?

Джаго сунул плитку шоколада в нагрудный карман и довольно погладил его.

– Мир.

После этой покупки сладостей Оливии по карточкам больше не полагалось до конца месяца, однако она решила, что дело того стоит.

– Никто ничего не скажет, мисс, я об этом позабочусь. Нипперу я уже все высказал, а Джем и сам знает, что не стоит болтать лишнего.

– Вообще-то я даже ничего плохого не сделала, – с вызовом сказала Оливия.

Джаго посмотрел ей в глаза – самую чуточку дольше, чем следовало, и Оливия почувствовала, как что-то шевельнулось внутри – не стыд, скорее некое понимание и смущение.

Поезд опаздывал. Вместо того чтобы сидеть и неловко молчать с Джаго, Оливия стала ждать у турникета, глядя на пыхтящий локомотив, кативший по извилистой линии рельсов, которая огибала залив Маунтс-Бэй. Она вспомнила, как в последний раз провожала здесь отца. Как он потрепал ее по волосам и подарил ей «Лейку». Казалось, это происходило в какую-то другую эпоху, до того, как все стало тусклым и серым, во времена, когда она еще была невинным ребенком. Оливия подумала, тут же ощутив укор совести, что лучше бы она сейчас встречала здесь отца. Но это была нехорошая мысль, и она попыталась прогнать ее, хоть и не совсем успешно.

Через несколько минут она заметила мать в толпе прибывших пассажиров. Та шла по перрону, и перья на ее шляпке развевались, а рядом шагал носильщик с чемоданами. Даже издали Оливия заметила, как мама похудела. Она незаметно затянула пояс своего габардинового плаща так, что едва могла дышать.

– Доченька!

Эстель Китто окутала дочь облаком духов, затем взяла ее за плечи и оглядела критическим взглядом.

– Боже мой, тебя нужно срочно вести к парикмахеру – у тебя такой вид, будто тебя за ноги по кустам тащили!

Оливия скрестила руки на груди, словно обозначая буферную зону.

– И жарко ведь сейчас в этом старом плаще! – рассмеялась Эстель. Сама она выглядела безупречно: в сшитом на заказ костюме, в туфлях на высоких каблуках, словно только что с журнальной фотосессии.

– Это единственная вещь, которая на мне сходится, – хмуро ответила Оливия. – Я потратила все свои одежные карточки на Мэри. Она все растет и растет.

Словно облачко прошло по миловидному лицу Эстель Китто.

– Ах да, Розмари… – пробормотала она, и лицо у нее стало непроницаемым.

Джаго закрепил чемоданы на выдвижном багажнике в задней части «Flying 8», и они двинулись в путь. Миссис Китто жизнерадостно болтала всю дорогу, расспрашивала управляющего фермой о новостях из жизни местных жителей – обо всех происшествиях, смертях, скандалах. Джаго был, как обычно, немногословен и не давал особых поводов для расспросов, поэтому больше рассказывала Оливия – о бомбардировке Пензанса, о крушении немецкого самолета, о смерти Мейми Робертс и о побеге военнопленных.

– Так и не нашли ни того нациста, ни того цветного парня, – заключил Джаго.

Эстель поймала взгляд дочери в зеркале заднего вида.

– Боже мой, да это целая драма! Я хочу услышать все в подробностях, когда мы приедем домой.

Оливия отвернулась.

Они проехали мимо коттеджей Рагинниса, и Джаго остановил машину у ворот, ведущих к морю, а затем, демонстрируя великолепную выдержку и недюжинную силу, втащил два тяжелых чемодана по крутым ступенькам. По пути он распихивал ногами в стороны ежевику и крапиву, заполонившие заброшенный Оливией сад за лето.

Пока они шли по тропинке, Оливия пыталась найти убедительное оправдание для присутствия в доме попугая, однако так ничего и не придумала. Но как только они подошли к входной двери, та тут же распахнулась, и за ней, бледная на фоне полутемного коридора, показалась Мэри – в белом цельнокроеном платье, с коротко стриженными волосами, что делало ее похожей на призрак какого-то беспризорника викторианских времен.

Увидев ее, Эстель застыла на месте. Затем она жестом показала Джаго, чтобы тот оставил сумки в прихожей, и велела ему отогнать машину в гараж, а ключ бросить в щель для писем. Когда он скрылся из виду и уже не мог ничего услышать, у мамы поникли плечи, и она резко спросила девочку:

– А ты почему все еще здесь?

Светлые глаза Мэри стали тревожными.

– Я… я не знаю.

– Почему твоя мать не забрала тебя, как только это стало безопасно, как мы договорились?

Мэри обхватила себя руками за плечи, словно пыталась сама себя утешить, и опустила взгляд на элегантные туфли миссис Китто.

– Не знаю, – повторила она едва слышным шепотом.

Эстель была неумолима.

– Где твоя мать? Она что же, думает, что теперь, когда Тони умер, она имеет право требовать чего-то от меня? Так пусть выбросит это из головы!

Оливия почувствовала, как в голове складываются кусочки пазла, образуя весьма неприглядную картину. Но не мог же отец… с этой ужасной Уинни? Она посмотрела на Мэри новыми глазами, заметив песчаный цвет ее волос, а потом, когда Мэри испуганно подняла взгляд, характерные светло-голубые радужки… Как же она раньше не замечала этого сходства?

– Она уехала, – кое-как выдавила из себя девочка. – Уехала и бросила меня.

– Миссис Огден сказала, что ее мать умирает, – тихо объяснила Оливия. – А потом села на поезд, и мы больше ничего о ней не слышали.

Алые губы Эстель вытянулись в твердую линию.

– Ну, здесь эта девочка оставаться не может. Я не хочу иметь с ней никакого дела.

Все эти долгие месяцы Оливия только и мечтала о том, как избавится от этой маленькой змеючки. Но когда ее мать произнесла эти жестокие слова и Оливия увидела, как задрожал у девочки подбородок, в ней что-то надломилось. Она глубоко вздохнула.

– У нее никого нет на свете. Только мы. Только наш дом.

Миссис Китто отвернулась.

– Я поговорю с полицией.

Пока мать распаковывала вещи наверху, Оливия поставила чайник и заварила чай. Она все еще не придумала подходящего оправдания для присутствия попугая и боялась, что мать в таком настроении, как сейчас, скорее всего, выставит его из дома вместе с Мэри. Но, наливая вторую чашку, она услышала длинный свист, доносившийся из гостиной. Поставив чайник на стол, Оливия бросилась по коридору и с тревогой заглянула в комнату из-за дверного косяка. Эстель Китто смотрела на клетку, где Габриэль устроился на жердочке в самой милой позе и почти что подмигивал ей, дергая верхним веком.

– Где ты раздобыла это дивное создание? – спросила мама, не оборачиваясь.

От облегчения у Оливии даже колени ослабели. К тому времени, как она закончила рассказ о спасении попугая от деревенских рыбачек, угрожавших его ощипать и съесть, мама открыла дверцу клетки, и Габриэль уселся ей на руку, тихонько квохча, будто огромная курица.

– Меси мешки! – пробормотал он. – Меси мешки!

Эстель замерла.

– Что ты сказал? – спросила она у попугая, но тот захлопнул клюв. Эстель повернулась к дочери. – Он говорит «месси муш ки» – это значит «нет проблем» по-арабски.

Миссис Китто нахмурилась.

– Где это он научился арабскому?

По телу Оливии пробежал электрический разряд: внезапное, острое, радостное и горестное воспоминание о том, как Хамид разговаривал с попугаем на своем диковинном языке, а Габриэль щелкал клювом и иногда повторял за ним.

– Я думала, он просто болтает какую-то бессмыслицу.

– Это даже не классический арабский – тогда было бы «маафи мушкиль». А это произношение больше похоже на дариджу… – задумчиво проговорила мама.

– Ничего себе, – сказала Оливия, стараясь придать разговору легкий тон и увести его в сторону от опасной темы. – Я и не знала, что ты эксперт по арабскому языку.

И тут вдруг все стало на свои места.

– Ты была с папой в Алжире? – внезапно спросила она. Это казалось безумием: мама же работала в банке на Треднидл-стрит! Но Оливия вдруг почувствовала, что открыла еще одну неудобную правду. Она вспомнила телефонные звонки, оправдания матери, что та никак не может приехать, роскошные французские подарки на день рождения, помехи на линии, интуитивное ощущение огромного расстояния, разделявшего их во время редких разговоров.

Эстель, прищурившись, бросила на Оливию выразительный взгляд.

– Не глупи. Давай-ка, сними плащ и приведи себя в порядок. Я вижу, ты тут без меня запустила дом, но пора все вернуть на круги своя. В том числе теперь ты снова будешь одеваться как юная леди, а не как мальчишка-оборванец. Я хочу видеть тебя в платье.

– У меня нет ничего подходящего по размеру, – повторила Оливия.

Эстель Китто вздохнула.

– Завтра отвезу тебя в «Симпсонс» в Пензансе. Иди наверх и постарайся сделать что сможешь.

Оливия отчаянно рылась в сундуке и шкафу и наконец остановилась на твидовой юбке и старой папиной рубашке, которую надела навыпуск. Все это она дополнила ослепительно ярким шарфом, завязанным небрежным узлом: она надеялась, что это отвлечет внимание матери от других ее недостатков, наименьшим из которых были ноги, волосатые, будто гусеницы. Однако Эстель, хоть она и не была самой заботливой матерью на свете, нельзя было отказать в наблюдательности.

– Как ты умудрилась так поправиться на карточном рационе, chérie? – Она покачала головой. – Эта рубашка выглядит ужасно. Хотя бы заправь ее в юбку, вот так…

За этим последовала короткая стычка: Эстель пыталась придать дочери более элегантный вид, а Оливия по мере сил отбивалась от сильных рук, тянувшихся к поясу ее юбки. Когда стало ясно, что без насилия тут ничего не выйдет, ситуация зашла в тупик. Оливия выпустила запястья матери и шагнула назад. Рано или поздно она все равно узнает: лучше уж сразу схватить крапиву твердой рукой.

Эстель Китто окинула взглядом фигуру дочери.

– Боже мой, Оливия, что ты наделала?

– А разве непонятно?

Звук пощечины отдался эхом от деревянных панелей. Оливия не сделала никакой попытки защититься, просто стояла с красной от удара щекой и тяжело дышала.

Мэри смотрела на них обеих через перила.

– Я видела ее голой с мужчиной в саду.

Эстель подняла на дочь своего мужа ледяной взгляд.

– Он хотел убить ее, как убил Мейми, – выпалила Мэри. – И кожа у него была черная, как у дьявола.

– Она была настоящей маленькой змеючкой, – вздыхает Оливия. – Вечно шпионила и подглядывала, доставляла мне кучу неприятностей. Наверное, она думала таким образом завоевать расположение моей матери, но та-то была не дура.

Мы сидим втроем в гостиной, и я смотрю то на Оливию, то на Рози – Розмари. Сводные сестры, запутавшиеся в паутине лжи и секретов, – две рыбы, которых вытащили из моря одной сетью.

– Ты сама искала неприятностей на свою голову! – возмущается Рози. – Я думала, он хочет убить тебя, как убил бедную Мейми.

– Он не убивал Мейми и не хотел убить меня, тупица ты!

– Я же была еще маленькой, – фыркает Рози. – Я не понимала, что происходит на самом деле. Просто увидела, как этот цветной парень на тебе лежит. Мне и в голову не могло прийти, что ты сама этого хотела. Это было отвратительно. – Она косится на меня и тут же отводит глаза. – Грязь. Быть не со своим, а с чужаком.

Оливия выпрямляет спину.

– Ты невежественная старая жаба. Хамид был хорошим человеком, лучшим из всех, кого я знала, и цвет его кожи не имел никакого значения.

– Это был скандал, – упрямо бурчит Рози. – И тогда был скандал, и всегда так будет.

– Но она любила его, что же тут скандального? – не выдерживаю я.

– Теперь это уже неважно, – грустно говорит Оливия. – Это было так давно.

– Скандалы никогда не умирают. – Рози складывает руки в притворно благочестивом жесте. – Я могла бы найти себе мужа получше, если бы не ты. Все эти годы мне нельзя было даже в церкви показаться, вся деревня о тебе шепталась, дети в школе говорили всякие гадости.

– По-твоему, ты могла бы найти кого-то получше бедного Джема? Да кто еще согласился бы взвалить на себя такое бремя? Не знаю, как он-то тебя столько лет терпит.

– По крайней мере, я не прожила всю жизнь старой девой, убиваясь по мужчине, черному, как дьявол, который еще и бросил меня беременной!

Я пропускаю мимо ушей ядовитые обличения Рози.

– Кузина Оливия, вы были беременны?

Она медленно кивает.

– Я узнала об этом сразу после того, как Хамид уехал. Все то время, когда мы спали вместе, я думала, что мы заговоренные или что я не могу забеременеть. К тому времени, когда вернулась мама, скрывать было уже невозможно.

«Кто это с тобой сделал? – спросила она. – Солдат? Или какой-нибудь парень с фермы?» Я не хотела ей рассказывать, но Розмари, конечно, не удержалась и все раззвонила: о Хамиде, о том, что я прятала в доме убийцу, а потом каким-то образом помогла ему бежать. – Оливия поворачивается к Рози. – Неловко же тебе, наверное, было, когда ты притащила в дом сержанта Ричардса и мистера Уайта, а там никаких следов подозреваемого? Они, скорее всего, решили, что ты просто глупая сплетница.

Но мама-то, конечно, все это выслушала, особенно когда Розмари – милая Розмари – показала ей мои рисунки, портреты Хамида в альбомах, которые она украла. Решила использовать свой шанс – показать ей, кто из нас хорошая дочь, да? Оливия, мол, шлюха, зато я – пай-девочка. – При этом воспоминании руки у старухи сжимаются в кулаки. – Мама взяла все рисунки и сожгла их, не говоря ни слова.

Когда она узнала, что я беременна, я думала, она меня убьет, – такой у нее был дикий взгляд. Она пригласила миссис Такер, чтобы та позаботилась о Розмари и доме, и повезла меня в Лондон на «Flying 8», всю дорогу не снимая ноги с педали газа. Сказала, что на поезде ехать нельзя, чтобы никто меня не увидел. Потом оставила меня там со своими знакомыми, и я жила у них с полгода, до самых родов. Но ребенок родился мертвым.

Ее темные глаза делаются тоскливыми.

– Спустя какое-то время, когда я уже достаточно окрепла, меня посадили на поезд и отправили обратно в Пензанс. К тому времени, как я приехала домой, мать была уже больна. Она вернулась с войны с каким-то легочным заболеванием, а потом подхватила еще и грипп, и с каждым днем ее состояние ухудшалось. Она умирала несколько месяцев. Вот тогда, когда она совсем ослабела, правда и вышла наружу. Я была безжалостна и не давала ей увильнуть от моих вопросов. У отца был роман не с самой Уинни, а с ее сестрой Имоджен, но та умерла в родах, и Уинни осталась с ребенком на руках. Наверное, поэтому она никогда не была по-настоящему привязана к этой девочке. Папа устроил так, чтобы после бомбежек Эксетера они обе приехали в Корнуолл, в безопасное место, но мама так и не смогла это принять, поэтому, когда Уинни привезла Розмари, это стало для нее поводом бросить все и сбежать. Не думаю, что мама когда-нибудь по-настоящему хотела детей – избытка материнских чувств у нее определенно не было. Она любила папу и острые ощущения. Поэтому она и пошла добровольцем в Службу специальных операций и добилась направления в Алжир, чтобы служить рядом с ним. Но потом его отправили на Сицилию во время вторжения союзников, и там он погиб в бою. После этого маме уже нечего было терять. Она уехала во Францию, участвовала в Сопротивлении, стала одним из самых дерзких агентов и получила награду. Но вернулась она совсем другим человеком. В ней не осталось ни капли любви, и, наверное, поэтому она была так жестока к нам обеим.

Когда мама умерла, то оставила мне и дом, и все, что в нем было, а Розмари ничего. Я пыталась поступать с ней и Джемом по справедливости, но ведь счастливых семей на свете не бывает, так?

Она улыбается мне короткой грустной улыбкой.

– Это было очень странное время. Чего только вокруг не творилось: общество перевернулось с ног на голову. Люди слегка повредились умом – от страха, от свободы, от бунтарства. Покопайся в истории любой семьи, и найдешь глубоко зарытые тайны: внебрачных детей, романы с заезжими военными, двоеженство, людей, живущих вместе под вымышленными именами, криминальные аборты, детей, усыновленных собственными бабушками и дедушками и выданных за своих. Чего только не происходило под прикрытием войны. Время было отчаянное, и люди вели себя так, будто могут умереть в любую минуту. Но они не умерли, наступил мир, и обществу пришлось как-то возвращаться к порядку, к нормальной жизни. Все эти неприглядные истории заметались под ковер, о них не принято было говорить.

Я просто хотела бы… – По лицу Оливии проходит дрожь. – Я просто хотела бы увидеть своего ребенка, просто подержать его на руках. Или ее. Мне даже не сказали, какого пола был мой ребенок. Я даже не успела придумать ему имя. Мне дали только прядку его волос – странное суеверие, но я их сохранила. Спрятала в медальон. Просто старинная вещица из корнуолльского олова, не очень ценная, по крайней мере для других, но вот она пропала, и у меня больше ничего не осталось.

Она выглядит совершенно подавленной.

Рози неловко ерзает в кресле. Опускает голову, производит какие-то сложные манипуляции со своим шарфом и свитером, а затем протягивает Оливии массивный овальный кулон на серебряной цепочке.

– Забирай уж обратно, раз так, – говорит она грубоватым тоном. – Но там ничего нет – он не открывается.

Оливия берет кулон и начинает с ним возиться. Какой-то скрытый механизм довольно громко щелкает, и кулон открывается. Я вытягиваю шею. Внутри кулона лежит прядь тонких темных волос, перевязанная белым атласным бантиком, а за ней – что-то похожее на крошечную фотографию. Оливия бережно вынимает волосы и прижимает их к щеке, устремив взгляд куда-то внутрь себя. И теперь я вижу, что это не фотография, а миниатюрный рисунок – портрет, выполненный с любовью и вниманием к деталям. Черные волосы, смуглая кожа, карие глаза, изогнутые озорными полумесяцами, длинный прямой нос, полные губы, острые скулы. Портрет такой живой, что словно излучает доброжелательность. Сердце у меня замирает, а потом начинает биться быстро-быстро.

Звонок в дверь заставляет меня вскочить от неожиданности, а старушки сидят, уставившись друг на друга. Я бегу к окну. Там стоит Реда, как будто его вызвали по волшебству, открыв медальон. Но к тому моменту, когда я успеваю объяснить, кто пришел, и впустить его в дом, мой мозг уже сделал выводы.

Реда проходит за мной в гостиную, его взгляд скользит по комнате, останавливается на Рози, а затем возвращается ко мне. Я слегка качаю головой.

– Я сказал своей невестке, что вы уже дома, – говорит он Оливии, – и она сделала для вас подарок!

Та же доброжелательность, та же яркая любовь к жизни, горящая в его глазах… но черты лица другие, и даты никак не сходятся. Я просто романтичная идиотка, делающая поспешные и абсурдные выводы.

Оливия тем временем оживляется, глядя на коробку.

– Подарок?

Реда подмигивает мне.

– Мы с Бекки заварим чай, а потом посмотрите.

Я выхожу за ним в прихожую, закрываю за собой дверь. На кухне, пока мы кипятим чайник и собираем поднос для чая, я ввожу Реду в курс дела.

– Нацист! – присвистывает он. – Какая удивительная история. И алжирский возлюбленный…

Он улыбается мне, и я чувствую, как у меня подгибаются колени.

Затем он говорит:

– А не опасно оставлять Оливию и Рози Спэрроу наедине?

– Честно? Понятия не имею.

Но когда мы, заварив чай и собрав поднос, возвращаемся к двери гостиной, Оливия с Рози сидят, склонившись над медальоном, а Габриэль на книжном шкафу чистит расправленное крыло с таким довольным видом, как будто ничего лучше компании двух без конца препирающихся друг с другом сестер на свете и быть не может.

Реда ставит поднос на стол, и обе старухи смотрят на него, а затем друг на друга. Происходит что-то странное, но я не совсем понимаю, что именно. Вероятно, это просто приятное оживление, которое всегда вызывает появление красивого мужчины в женском обществе, – и Рози, надо сказать, не проявляет никаких признаков того отвращения, с каким она говорила о темной коже Хамида.

Я разливаю всем чай, а затем Реда снимает ткань, которой он накрыл центральную часть подноса, и мы видим тарелку с изысканными пирожными в форме полумесяцев, посыпанными сахарной пудрой. На каждом ряд крошечных знаков: маленькие треугольники и кружки, линии и точки, в точности как узоры на воротах к морю.

Оливия берет одно пирожное и подносит к лицу.

– О! – восклицает она. – Большое спасибо.

– Je vous en prie, madame, – Реда прикладывает руку к сердцу в знак учтивости.

– Шокран безеф! – отзывается Оливия, и они улыбаются друг другу, радуясь этой маленькой космополитичной беседе. Оливия пробует маленький кусочек, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Наконец она тихонько спрашивает:

– Как вы сказали, откуда они у вас?

– Их испекла жена моего брата, Амина. Она научилась этому рецепту от нашей матери.

– Хамид тоже пек такие пирожные, хотя во время войны миндаль достать было негде. Приходилось собирать лесные орехи с кустов, обжаривать и толочь: ужас, сколько возни! Но я ела точно такие же, когда ездила в Марокко.

– Вы были в моей стране!

Реда восклицает это с восторгом: у них двоих, оказывается, есть общее волшебное место.

Оливия улыбается своим воспоминаниям.

– Это было так давно. Хамид прислал мне письмо, но оно шло очень долго. В день, когда я его получила, я отправила ему телеграмму, и мы договорились встретиться в Касабланке. Чудесная была поездка. Куда он меня только не возил – к своим сестрам в Уджду, на юг в горы, далеко в пустыню. Я ездила на верблюде по Сахаре – можете себе представить? Мы лежали рядом под звездным небом, под мириадами звезд, и мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Но, конечно, закончилось – я и оглянуться не успела, как уже плыла на корабле обратно в Англию. Всю дорогу до дома проплакала.

– А вы никак не могли остаться? – спрашиваю я. – Выйти за него замуж, поселиться в Северной Африке, строить там совместную жизнь?

Я разочарована тем, что Оливия вернулась домой: ведь любовь должна побеждать все, разве нет?

– Хамид сказал, что для меня там небезопасно, особенно в Алжире. Повсюду были беспорядки. Французские власти принимали жесткие меры, поэтому к европейцам многие относились неприязненно. Официально война за независимость еще не началась, но Хамид уже знал, что ее не избежать. Я пыталась уговорить его уехать со мной в Корнуолл, но он сказал, что не может оставить свою семью без поддержки.

А потом он прислал мне вот это.

Она роется в сумочке, достает конверт и вынимает из него сложенный листок бумаги с официальной печатью красными чернилами и буквами МККК.

– Если вы напишете письмо, обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы оно дошло до адресата.

Посетительница из Международного Красного Креста посмотрела на заключенного, сидящего перед ней, отметила его худобу и слабость, грязные бинты на ногах, искривленные руки, шрамы на лице, струпья на бритой голове, и сердце у нее дрогнуло от жалости.

– Мне очень жаль. Это все, что мы можем для вас сделать. Хотелось бы больше… – Она опустила взгляд, собираясь с мыслями, затем вскинула голову и посмотрела ему в глаза. – Боюсь, все, что вы напишете, перед отправкой прочитают, и, если там будет что-то… неудобное, то, к сожалению, письмо могут отцензурировать или даже уничтожить.

Французский у нее был безупречный, очень четкий.

Заключенный – Хамид Меджани – кивнул.

– Я понимаю.

Она протянула ему один-единственный листок бумаги, ручку и чернила.

– И они будут смотреть, что вы пишете, – она указала на охранников, торчащих в дверном проеме. – Так же, как сейчас слушают.

Заключенный криво улыбнулся, и шрам на его лице коротко дрогнул. Потом он взял письменные принадлежности, очень старательно вставил перьевую ручку между большим пальцем правой руки и указательным, который не сгибался. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти удобное положение, затем он склонил голову над столом и начал медленно выводить слова, роящиеся у него в голове.

«Как ты там, моя дорогая Оливия? У меня все хорошо, или, по крайней мере, лучше, чем раньше. Правая рука зажила настолько, что я в состоянии написать тебе, и это большое счастье. Писать приходится быстро, времени мало, так что прости, если мое письмо будет слишком коротким и выразит лишь малую толику того, что лежит у меня на сердце. Дай Бог, чтобы однажды я смог написать тебе более подробное письмо в других обстоятельствах».

Он сделал паузу, прикоснулся пером к губам, уселся потверже на неудобном стуле и снова приступил к делу.

«Как ты наверняка поймешь по тому, как будет выглядеть это письмо, когда, иншаллах, оно до тебя дойдет, я сижу в тюрьме в Арзеве, в своей родной стране. Не могу рассказать тебе, как я здесь оказался, так что не буду тратить лишние слова. Просто знай, что я жив и что, пока я жив, я думаю о тебе.

Дни здесь тянутся медленно, и у меня много времени, чтобы думать и мечтать. И когда я мечтаю, я мечтаю о Корнуолле – о моей сине-серой стране, так не похожей на другую мою страну, красную – красную от глины, красную от солнца, красную от крови, которая льется здесь уже так давно. Надеюсь, цензура это не вычеркнет – ведь история всех стран кровава, не правда ли?

Я помню, как ты пыталась научить меня плавать в бухте под твоим домом, как мы сидели на солнце на ступеньках у ворот, ведущих к морю, скрытые от остального мира, и смотрели вниз, на чайку, парящую в воздухе, а по песку так же плавно скользила ее тень, падающая на пляж. Помнишь ли ты эту нашу с тобой волшебную минуту? Птицу, живущую одновременно в двух разных стихиях – в воздухе и на земле.

Вот так же и я сейчас: живу в основном в собственной голове, в своих мечтах. Я парю в небе Корнуолла, хотя мое земное тело заперто здесь. Я с тобой, моя любовь, в бескрайних голубых просторах моего разума: этого у меня никогда не смогут отнять».

Деликатное покашливание прерывает его размышления.

– Месье Меджани? Простите, пора заканчивать. – Женщина указывает на охранников, которые вошли в комнату. – Они должны отвести вас обратно в камеру, а мне нужно уходить.

Хамид морщится и быстро дописывает:

«Je t’aimerai toujours…»

«Я буду любить тебя вечно».

Затем он дует на бумагу, произносит над сохнущими чернилами молитвы, складывает листок и протягивает его женщине из Красного Креста.

– Я очень ценю все, что вы пытаетесь для нас сделать, – говорит он. – Но боюсь, мы – обреченные души.

Он видит, как ее темные глаза затуманиваются, и она часто моргает.

– Да хранит вас Бог, – говорит женщина, вставая. Затем отворачивается и быстро выходит из комнаты, а охранники приближаются к Хамиду, чтобы отвести его обратно в ад.

Реда сначала читает письмо на своем безупречном французском, и я вижу, что его рука, обычно такая уверенная и твердая, дрожит. Он доходит до конца, и голос у него срывается. Затем он переводит письмо на английский для нас.

После этого наступает торжественная тишина, которую нарушает только Оливия, громко сморкающаяся в платок.

– Это была последняя весточка от него, – говорит она наконец. – Французские власти отправили Хамида в лагерь для военнопленных в Арзеве, недалеко от Орана. Международный Красный Крест переслал мне это письмо после того, как им удалось добиться официального посещения, но после этого я больше ничего о нем не слышала. – Она всхлипывает и смотрит в огонь. – Должно быть, он умер. Но теперь я уже никогда не узнаю.

– Ох, Оливия… – Какую боль бедная кузина пронесла сквозь все эти десятилетия. – Мне так жаль. Это прекрасное письмо.

Реда благоговейно складывает листок бумаги и возвращает Оливии. Та поглаживает его пальцами, а затем кладет обратно в сумочку.

– Я знаю, чем закончилась эта история, – тихо говорит Реда.

Оливия замирает.

– Откуда вы знаете? Откуда вы можете знать?

Реда отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль.

– Хамид – герой нашей семьи.

Мы все смотрим на него.

– Вашей семьи? – переспрашиваю я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Реда смотрит мне в глаза. В лице у него каким-то непонятным образом читаются одновременно печаль и предвкушение чего-то.

– Я должен признаться, что оказался здесь не случайно. – И он объявляет всем присутствующим в комнате: – Хамид Меджани был моим двоюродным дедушкой: братом моего деда.

Оливия шумно втягивает в себя воздух. Реда берет ее за руку и накрывает ее ладонь своей. Поглаживает ее сморщенную старческую кожу большим пальцем так же нежно, как она гладила письмо.

– Простите, милая леди. Я не знаю, захотите ли вы услышать продолжение этой истории. У нее нет счастливого конца.

– Я должна. – Голос у нее дрожит от волнения. – Вы должны мне рассказать.

– Вы уверены?

Оливия кивает. Когда она вскидывает подбородок, становится виден призрачный профиль той девушки, которой она была когда-то – пылкой, талантливой, полной жизни.

Реда глубоко вздыхает и начинает свой рассказ.

– Мой дед – Омар Меджани, младший брат Хамида, второй с конца по возрасту. Оба они сражались за Национальный фронт освобождения, за независимость Алжира. Не знаю, насколько вы разбираетесь в политике Северной Африки, но французы в Алжире были не просто колонизаторами, а деспотичными хозяевами. Они правили железной рукой. В нашей истории было много зверств, много массовых убийств. Много крови. Война за независимость была жестокой. Хамид вернулся из Европы после Второй мировой войны в надежде на мир, на продолжение прежней жизни, но то, что он узнал, привело его в ужас. Его отец и брат Назим были убиты французами в отместку за нападения на европейцев в Сетифе, в Оране. Неважно, что они не принимали участия в беспорядках: они попались французскому патрулю в горах, где пасли свое стадо, и их казнили за то, что оказались не в том месте не в то время. Их тела повесили на местной деревенской площади, где их облепили мухи. Родным даже не позволили похоронить их по мусульманскому обряду.

И вот в такую страну вернулся Хамид. Он вступил в Сопротивление и очень быстро оказался в руководстве организации: он был храбрым и находчивым. Он командовал партизанским отрядом из Орана, и они совершили много дерзких вылазок, но в конце концов его предали, схватили и отправили в лагерь в Арзеве, откуда он и написал это письмо. – Реда глубоко вздыхает. – Возможно, не стоит слишком углубляться в детали того, что произошло дальше.

– Рассказывайте, – резко говорит Оливия. – Я хочу знать все, как бы мучительно это ни было. Я ведь годами пыталась его разыскать. Связалась с Красным Крестом, и они пытались его найти, но он исчез…

Реда медленно выдыхает, как человек, готовящийся поднять тяжкий груз.

– Мой дед Омар и наши кузены устроили отчаянный налет на лагерь для военнопленных. Они вытащили Хамида! Несли его на руках – ходить он не мог. Ему переломали ноги, а еще раньше руки… Если это лишние подробности, прошу меня простить. Французы очень плохо с ним обращались, и он был очень слаб. Они уложили его в тени кедра на вершине холма над морем, и он смотрел на голубое небо. По словам моего деда, он все время повторял одно слово: Оливия. Они думали, он говорит по-французски, что хочет оливок, и принесли ему оливки. И тогда – это вошло в семейную легенду – он сказал: «Я возвращаюсь в свой маленький рай, в Чайналс». И умер. Мне очень жаль, и очень больно рассказывать вам об этом.

Из глаз Оливии текут слезы, и когда я подношу руку к лицу, то чувствую, что моя щека тоже мокрая.

– Он рассказывал Омару о своей жизни в Корнуолле. Называл его самым красивым местом в мире. Говорил, что нашел там свою любовь, но никогда не называл девушку по имени, чтобы не повредить ее репутации, и так было до самой его смерти, – продолжает Реда. – Как и в письме, он много рассказывал о птицах, о волшебстве, но никогда не говорил ничего конкретного. Омар рассказал эту историю моему отцу, а отец мне. Люди из поколения моих родителей не путешествовали в другие страны, но в нашем поколении, моем и моего брата Мохамеда, все по-другому. Как только мы заработали немного денег, то поехали во Францию и там работали, пока не получили паспорта, – ирония судьбы, не правда ли? Та самая страна, которая угнетала наших предков. А потом мы поехали искать Корнуолл. Мы искали место под названием Чайналс, но никто о таком не слышал. Нашли Чиенхол, там тоже довольно красиво, но моря оттуда не видно, и нет никаких ворот, ведущих к тайной бухте. Но сами места нам понравились: дикие, красивые. А еще Мо встретил в Пензансе Амину и женился на ней – представляете, уехать на другой континент, чтобы найти любовь всей своей жизни – марокканскую девушку, выросшую в Корнуолле! Похоже, нас и правда сама судьба сюда привела.

А потом Бекки позвонила нам, совершенно неожиданно.

Он переводит взгляд на меня, но я не могу выговорить ни слова: ком стоит в горле. Оливия свободной рукой прижимает к глазам платок; даже Рози, кажется, растрогана.

– Ребекка, – тихо говорит моя кузина. – Наверху, в ближней спальне, под кроватью лежит картонная коробка. В ней альбом с фотографиями. Ты не принесешь его мне?

Я не смею признаться, что уже знакома с этой коробкой и ее содержимым. Я поднимаюсь наверх, вытаскиваю коробку, нахожу альбом, возвращаюсь и кладу его Оливии на колени. Она листает его, то грустно улыбаясь, то посмеиваясь про себя. Показывает Рози фотографии ее и Джема. Рози глядит на них, прищурившись, как будто не может поверить, что ее фото сохранилось и пролежало в альбоме больше полувека.

– День нашей свадьбы, – говорит она наконец. – Мы тут совсем еще дети.

Оливия теперь листает страницы все быстрее и быстрее. Мелькают Венеция и Париж, Рим и Флоренция. Дойдя до снимков, сделанных в пустыне, она останавливается. Реда слишком взволнован, чтобы сохранять вежливую дистанцию: он вытягивает шею. Когда Оливия переворачивает еще одну страницу, он придерживает ее рукой.

– Можно посмотреть?

Оливия поворачивает альбом к нему. На фотографии, которая привлекла внимание Реды, изображена семья в национальной одежде – кафтанах и головных платках: четверо мужчин, три женщины и несколько детей, некоторые у матерей руках. Все широко улыбаются, щурясь от солнца: безжалостный фотограф явно требовал жертв ради четкости изображения. Все, кроме одного мужчины с краю: он сидит в профиль, но я сразу узнаю в нем человека с той самой миниатюры.

– Когда это снято? – спрашивает Реда.

Оливия на минуту задумывается.

– Это было летом 1954 года. Боже мой, какая жара стояла! А я-то в твидовом костюме! – Она вынимает фотографию из клейких зажимов и переворачивает ее. В правом нижнем углу карандашом написано: «Уджда, август 1954 года».

Мог бы быть и 1854 год, думаю я, настолько эта картина вне времени.

– Всего за три месяца до начала войны, – говорит Реда, внимательно вглядываясь в лица. – Вот Хамид, – указывает он на мужчину с выразительным профилем, – а рядом с ним мой дед, тот, что самый высокий. Женщина рядом с ним – моя бабушка Хабиба, а ребенок у нее на руках – мой отец! А это… – он указывает на серьезную девочку с настороженными глазами, стоящую перед маленькой темнокожей женщиной на краю группы. Руки женщины заботливо – или властно? – лежат на плечах ребенка. – Это, полагаю, ваша дочь, ваша и Хамида.

Оливия тихонько вскрикивает. Затем качает головой.

– Нет-нет, вы ошибаетесь. У нас не было детей. По крайней мере, выживших, – мрачно добавляет она.

Но Реда невозмутим.

– Это моя двоюродная бабушка, Самира, – говорит он, показывая пальцем на маленькую темнокожую женщину. – Говорили, что она проклята и никогда не сможет иметь детей. Но потом случилось чудо! Однажды в деревню пришли двое мужчин и спросили о семье Меджани. Они принесли с собой письмо и младенца. Я видел это письмо – оно тоже стало легендой нашей семьи. Оно написано по-французски женщиной по имени Эстель Лево.

Оливия громко ахает.

– Так звали мою мать до того, как она вышла замуж за моего отца.

– Мне рассказывали, что под этим именем она сражалась во французском Сопротивлении в конце войны. Мужчины были ее коллегами – партизанами маки. Мадам Лево связалась с ними несколько месяцев спустя и договорилась, чтобы они отвезли ребенка и некоторую сумму денег семье Меджани. В письме сообщалось только, что это ребенок Хамида и что она хочет, чтобы его вырастили в тайне.

Оливия сжимает руки, пытаясь унять дрожь.

– Нет, – твердит она. – Нет, нет. Это неправда. Ребенок умер. Мне сказали, что ребенок умер. Мама не могла… нет, конечно, она бы никогда…

Рози издает смешок.

– Ну вот, представь себе, она все это время тебе лгала. Твоя мать была жесткой женщиной, холодной, как могила! – торжествующе заявляет она. – Столько лет! Ну и ну.

Оливия не слушает ее. Она хватает Реду за руку.

– У вас есть это письмо? Можно посмотреть?

– К сожалению, нет, но я знаю, у кого оно. Рассказывать дальше?

Глаза Оливии наполняются слезами, но она кивает и выпускает его руку.

– Старейшины семьи собрались, чтобы обсудить этот вопрос, и было решено, что ребенка лучше всего отдать на воспитание Самире и ее мужу Касему. Французы привезли немалую сумму денег, достаточную и для того, чтобы построить дом и купить землю, и для того, чтобы обеспечить ребенку будущее. Самира, ее сестра Ясмин и их мужья переехали за границу, в безопасную Уджду. Хамиду об этом не сказали: решили, что будет лучше, если он не узнает. Касем был слишком гордым, он не хотел, чтобы кому-то стало известно, что девочка не его, а Самира была так счастлива, что у нее наконец-то есть ребенок. Они назвали ее Айя, что на арабском языке означает «чудо» или «Божий знак».

Самира рассказала нам эту историю незадолго до того, как мы с Мо отправились в путешествие. Тогда она была уже старушкой и пережила трех мужей!

– А как же Айя? – спрашиваю я. – Она знала о своем настоящем происхождении?

– После смерти Хамида Омар рассказал ей. Ей тогда только исполнилось двенадцать, но она была очень взрослая и очень умная. Говорят, даже слишком умная. Вечно сидела за книгами, сочиняла стихи и песни. Она так гордилась тем, что ее отец герой, что сочинила песню о нем. Эта песня стала довольно известной, особенно после того, как ее перепела и записала Шейха Римитти. Наша семья очень гордится этим: Шейха была очень известной алжирской певицей и очень, скажем так, прогрессивной.

Он подмигивает мне.

Оливия закрывает глаза, стараясь осмыслить все это. Слезы так и текут из-под тонких, как бумага, век. Я вынимаю салфетку из ее безжизненных пальцев и вытираю ей щеки.

Когда она снова открывает глаза, то смотрит на нас суровыми черными глазами девушки с портрета.

– Почему мама так жестоко обошлась со мной? – бормочет она. Берет альбом и подносит его ближе к глазам, чтобы получше рассмотреть лицо серьезной девочки. Мне казалось, что солнце освещает эту девочку сильнее, чем других людей на фотографии, но теперь я понимаю, что у нее просто кожа на тон светлее, чем у остальных. У нее подбородок Оливии – такой же воинственный! – и глаза похожи.

– Разве не лучше, что Айю удочерили родственники Хамида, а не отдали ее каким-нибудь совершенно посторонним людям в Англии? – спрашиваю я.

– Наверное, лучше, – неохотно отвечает Оливия, не в силах оторвать взгляд от фотографии. Я вижу, как она перебирает в памяти все эти годы, которые оказались для нее потерянными, – долгие годы без детей, без любви, без надежды. Это кажется чудовищно жестоким.

– А что случилось с Айей дальше? – спрашиваю я Реду, боясь услышать ответ.

Он улыбается.

– Она стала первой в нашей семье, кто поступил в университет. У нее диплом по французскому языку, и большую часть своей жизни она преподавала музыку и французский в школе в Уджде. У нее было два мужа и пятеро детей. Она прожила прекрасную жизнь, и до сих пор живет. Можете поговорить с ней сами, если хотите.

В комнате повисает наполненная изумлением тишина, пока Габриэль не нарушает ее: он взмахивает крыльями и нависает над нами алым знаком благословения – или проклятия. Рози тут же вскакивает и машет на попугая руками.

– Пошел вон, старый черт! Заприте его в клетке! – говорит она Реде, и он молча запирает.

– Как… как я могу это сделать? – спрашивает Оливия, когда суматоха наконец стихает. – Поговорить с ней?

Реда достает телефон и открывает приложение «Скайп».

– Посмотрим, ответит или нет.

Я еле дышу, пока звучит сигнал, и вот телефон щелкает, а затем Реда начинает говорить, издавая отрывистые гортанные звуки, сквозь которые пробивается более легкий женский голос.

– Она очень волнуется, – говорит Реда, – но согласна. А вы, Оливия? Готовы к знакомству со своей дочерью?

Оливия не может говорить, только кивает.

Реда нажимает на значок, и на экране появляется изображение. Он протягивает телефон Оливии, и она берет его. Рука у нее так дрожит, что Реда с улыбкой подхватывает телефон и поднимает так, чтобы две пожилые женщины могли увидеть друг друга. Долгое время ни одна из них не произносит ни слова. Я вижу Айю только сбоку. Подстрекаемая любопытством, встаю со своего места и обхожу диван, чтобы заглянуть через плечо Оливии.

– Bonsoir, – говорит Айя, и Оливия повторяет:

– Bonsoir. Plaisir de faire votre connaissance[33], – добавляет она, на что Айя хохочет, говорит, что не нужно таких формальностей, и после этого они начинают вовсю болтать по-французски. Я улавливаю только отдельные слова, но и этого достаточно, чтобы понять, как они обе рады этой встрече, так что я сосредотачиваюсь на лице женщины на экране.

У Айи острые скулы и живые глубоко посаженные глаза под круто изогнутыми бровями. Вокруг рта видны мелкие морщинки, они расходятся веером и от уголков глаз. Говорит она выразительно, увлеченно жестикулируя свободной рукой. И при каждом жесте ряд тонких серебряных браслетов мелодично позванивает у нее на запястье. На каждом пальце у нее по кольцу, ногти покрыты ярким коралловым лаком. Айя часто улыбается, и тогда ее глаза становятся веселыми темными полумесяцами. Она выглядит уверенной, привлекательной и почти все время жизнерадостной. Только когда Оливия говорит и Айя наклоняется ближе, чтобы лучше разобрать незнакомый акцент, можно разглядеть морщинки у нее на лбу и слегка провисающие мышцы шеи, что призван замаскировать шерстяной шарф вишневого цвета, составляющий яркий контраст с ее густыми черно-серебристыми волосами, свободно ниспадающими на плечи каскадом локонов и волн – не афро, но и не совсем европейские.

После старых фотографий ее семьи в традиционной одежде я ожидала увидеть халат и головной платок, но Айя выглядит как самая обычная женщина средних лет, еще активно интересующаяся делами своей общины, учебой и жизнью, обаятельная, живая. При всем этом между ней и Оливией есть заметное сходство. Я невольно думаю о том, как могла бы выглядеть Оливия, если бы прожила более счастливую жизнь, если бы не заперла себя в этом доме, не привязывалась так к своему прошлому и своим печалям, не стала заложницей тела, зарытого в туннеле.

Под конец Реда тоже вступает в разговор со своей кузиной – спрашивает о родственниках, отвечает на вопросы о своей семье. Затем Айя исчезает из поля зрения, но через мгновение возвращается с квадратиком бумаги, который тут же разворачивает и подносит к экрану.

– Семье Хамида Меджани, – читает Реда и переводит на ходу: – Пожалуйста, возьмите себе этого ребенка: ваш кровный родственник ответственен за ее появление на свет. Прилагаемых денег должно хватить на ее воспитание и образование. Моя дочь не знает, что ребенок жив: я надеюсь, и вы сохраните эту тайну. Никогда не пытайтесь связаться с ней или со мной. Veuillez agréer, messieurs, l’assurance de ma parfaite considération[34]. Эстель Лево.

Наступает тишина, затем Оливия говорит:

– Это ее девичья фамилия. И я узнаю мамин почерк. Ошибки быть не может.

Она откидывается на спинку дивана, а Реда поворачивает телефон ко мне и Рози – та, правда, сразу же закрывает лицо руками.

– Нет-нет-нет, – смущается она – я не говорю на иностранных языках.

Я просто машу рукой, улыбаюсь, говорю, что, к сожалению, не знаю французского, но, к моему легкому ужасу, Айя отвечает:

– О, пожалуйста, не беспокойтесь, я немного говорю по-английски.

После этого Реда представляет ей Габриэля, который склоняет голову набок и стучит клювом по прутьям клетки – возможно, в ответ на звон ее браслетов.

– Привет, Джибриль, – ласково говорит Айя.

Я жду, что Габриэль начнет ругаться и напугает ее, но он только свистит и щелкает – это те же звуки, которые он обычно издает для Реды.

Наконец все прощаются, связь обрывается, и мы все смотрим на Оливию. Щеки у нее раскраснелись, и кажется, что ее переполняет сдерживаемая энергия – как будто ей только что сделали укол жизни или она стала свидетельницей чуда, – впрочем, это, кажется, так и есть.

Она берет Реду за обе руки и крепко сжимает их.

– Спасибо, большое спасибо. Какая она чудесная! Я не могу поверить… – Мысль остается незаконченной. Наконец Оливия овладевает собой. – Полагаю, это стоило вам целое состояние – такой длинный звонок, да еще в Марокко.

– Это волшебство, дорогая Оливия, – смеется Реда, – а волшебство бесплатно.

На следующее утро я накрываю стол для завтрака на двоих в столовой, и мы с Оливией болтаем о разных пустяках – о том, как вкусно я приготовила для нее яйцо-пашот, и о том, что ее корнуолльская бабушка по отцовской линии считала, будто яйца с двумя желтками – к удаче; о том, что я совсем не умею заваривать чай («Нужно иметь терпение и не выдавливать пакетик, иначе чай будет горчить»); о том, что надо бы подстричь вьющиеся вокруг окна растения… Однако время от времени взгляд Оливии делается отрешенным и на ее лице появляется блаженная улыбка. Я знаю: она думает о вчерашних открытиях, вспоминает о разговоре с Айей, о том, что у нее есть дочь, что на свете живет их с Хамидом общий ребенок.

Я тянусь к ней через весь стол и беру ее за руку.

– Счастливы? – спрашиваю я.

– Жизнь умеет удивлять, даже в мои годы. – Она ненадолго умолкает. – Расскажи мне о Реде.

Я чувствую внезапный укол в сердце и хочу встать, чтобы убрать со стола остатки завтрака, но Оливия не выпускает мою руку. Хватка у нее удивительно крепкая для женщины, недавно перенесшей инсульт.

– Что вам рассказать?

Мне немного не по себе от такой перемены ролей: это же Оливия у нас хранительница секретов, а не я.

Оливия поджимает губы.

– Если не хочешь рассказывать, дело твое.

– Я просто не знаю, что вы хотите знать.

– Ой, ради бога, девочка. Ты с ним уже спала?

Я открываю рот.

– Что?! – восклицаю я, и Габриэль из гостиной вредным голосом повторяет:

– Что?!

– Он очень привлекательный парень.

Я чувствую, что мои щеки краснеют.

– Да, это правда. И еще он очень добрый. Доброту часто недооценивают, верно?

– Ты не виляй.

Боже мой, какая она настырная.

– Нет, я с ним еще не спала.

Я не хотела говорить «еще» – само сорвалось с языка.

– Ну, если будешь зевать, так его какая-нибудь другая к рукам приберет.

– Я даже не знаю, свободен ли он. Может, у него жена и дюжина детей.

– Вот тупица. Разве ты не видишь, как он на тебя смотрит? Я думала, люди с каждым поколением становятся умнее. Но, похоже, это не так.

– Хватит! – Я начинаю злиться. – Если я захочу переспать с Редой, то сделаю это, когда придет время, а не когда какая-то властная старуха меня к этому подталкивает.

– Ну, знаешь, я бы на твоем месте не тянула.

Глаза у нее озорно блестят.

– Можно и отсюда посмотреть.

– Если только в бинокль!

Оливия и впрямь ужасно несговорчивая, как и твердила Рози. Она то и дело испытывает мое терпение. Но все же жить с ней гораздо легче, чем с Эдди. Тому как будто мало было предстоящего суда за сбыт краденого (картины кузины Оливии, как выяснилось, случай не единичный). Оказалось, что от Эдди беременна та самая бразильская официантка Лола и ее отец требует, чтобы Эдди поступил как честный человек, чего тому совсем не хочется. Меня это несколько забавляет: мы-то с ним были помолвлены почти десять лет, а теперь он влип по-настоящему. Я развлекаюсь, представляя, что Эдди придется вставать ночью покормить ребенка и сменить ему подгузник, – хотя есть надежда, что родительская ответственность изменит парня к лучшему. В конце концов, чудеса ведь, как оказалось, и правда случаются.

Джеймс с Иви подали на развод. Видимо, избравшись в парламент, Иви решила, что теперь найдет себе кого-нибудь получше моего брата, и через несколько месяцев завела тайную интрижку с министром внутренних дел, чей брак также распался. Какое-то время они не сходили с первых полос газет и со страниц интернет-сайтов. Джеймс позвонил мне в слезах, что для него необычно. Он же пошел со мной на УЗИ в Лондоне, когда я набралась смелости обратиться к своему врачу. Когда я проходила магнитную томографию и контрастная жидкость обжигала мне вены, я думала о защитных резных узорах на морских воротах. Когда я сидела с братом у кабинета врача, ожидая решения своей судьбы, я держала в руке мисбаху, хранящую на себе поцелуи Оливии, и думала о картине, где маленькая лодка прокладывает себе путь через темное море к полоске света. Сначала та картина казалась мне олицетворением силы стихии, над которой мы не властны; теперь же я вижу храбрую маленькую лодочку, поддерживаемую верой и надеждой, с экипажем из друзей и любимых на борту, мужественно встречающую лицом к лицу, казалось бы, непреодолимые препятствия. Когда я встала, чтобы пройти в кабинет, колени у меня так ослабели, что я боялась упасть, но врач улыбнулась мне.

– Все идеально чисто, – объявила она. – Никаких признаков того, что нам показалось при последнем обследовании. Вы излечились от рака.

Это, пожалуй, самые прекрасные слова в английском языке.

– Идите, – сказала врач, сжав мне руки на прощание. – Живите своей жизнью и будьте счастливы.

В тот вечер я разглядывала себя в большом, в полный рост, зеркале в номере лондонской гостиницы, радостно удивляясь тому, что шрамы стали почти незаметными, и думала о горшках, которые Эдди иногда лепил, а потом намеренно и аккуратно разбивал, чтобы заделать трещины с помощью расплавленного золота (и продать такой горшок гораздо дороже). В то время я считала его прием фальшивым и претенциозным, но теперь на многое начинаю смотреть по-другому. Кинцукурои – это название древнего японского искусства, которое учит, что разбитые вещи нужно не прятать, а с гордостью выставлять на всеобщее обозрение, потому что после пережитого краха они стали сильнее и красивее. Мне кажется, я тоже стала сильнее и красивее после всех испытаний.

Бледная полоска на пальце, на котором я когда-то носила кольцо Эдди, теперь почти неотличима от остальной кожи: корнуолльское солнце, море и радость многое изменили во мне. На другой руке я ношу кольцо из берберского серебра, украшенное маленькими кружочками и треугольничками: «Глаз куропатки – для красоты; нукат – для безопасности и уютного дома», – сказал Реда, надевая его мне на руку после своего возвращения из поездки в Марокко несколько недель назад.

– Это же не обручальное кольцо, правда? – спросила я – отчасти с тревогой, отчасти с надеждой.

– А это как сама захочешь.

– Давайте возьмем такси до деревни и обратно, – предлагаю я Оливии.

Она резко выпрямляется.

– Чепуха! Поедем на машине!

Я мягко напоминаю древней кузине, что у меня больше нет машины. Я не могу себе позволить прокат. Я работаю неполный день в колледже в Пензансе, преподаю искусство и фотографию, и еще даю частные уроки в деревне. Оливия учит меня фотографировать. Я восхищаюсь ее мастерством и памятью: ни то ни другое ничуть не угасло, несмотря на ее преклонный возраст. «Все дело в контрасте и кадрировании, – говорит она. – Фотограф рисует светом». Старая «Лейка» по-прежнему отлично действует: видно, что она сделана в другое время, не для нашего мира, где моральное устаревание заложено в проект. Мои студенты в основном пользуются цифровыми камерами; мне пришлось освоить много новых приемов, но я в полном восторге от тех экспериментов, которые мы проводим вместе со студентами, и от портфолио, которые при этом составляем.

Оливия ворчит:

– Да нет, я говорю – на машине. На «Flying 8».

Я ошарашенно смотрю на нее:

– Я же не умею на ней ездить!

– Зато я умею.

– Но, Оливия, дорога к гаражу…

– Позвони своему молодому человеку, – распоряжается она.

– Не думаю, что он только и ждет моих приказаний, – с мягким укором возражаю я.

– Звони давай.

Она настроена решительно.

Я ухожу с трубкой на кухню, подальше от ее ушей: у нее слух, как у летучей мыши.

– О боже, Реда, Оливии пришел в голову безумный план.

Он смеется, слушая мой рассказ, и говорит, что пригонит грузовик. Тогда мы все сможем поехать в деревню, если «старый танк» не заведется. Мы перебрасываемся еще парой слов, и я возвращаюсь к Оливии.

– Он уже едет.

– Кто бы сомневался.

Она складывает руки на коленях и улыбается, как сфинкс.

Путь через лес до гаража занимает у нас добрых полчаса. Оливия настаивает на том, чтобы одолеть его «своими силами».

– Я пока еще не умерла, – твердит она.

В одной руке она сжимает сумочку, в другой – трость. Реда поддерживает старуху за локоть: она не соглашается, чтобы ее несли. Я бегу вперед, открываю двери гаража, и вот она, «Flying 8», похожая на дракона, дремлющего в своей пещере. Я провожу рукой по ее сверкающему капоту. Это музейный экспонат, именно в музее ему и место.

Я открываю водительскую дверцу, Оливия тяжело взбирается боком на сиденье и закидывает в салон негнущиеся ноги. Она ждет, пока я усядусь сзади, а Реда ждет у входа, чтобы закрыть двери гаража, если окажется, что старая машина каким-то чудом еще на ходу. Оливия картинно тянет на себя шнур запуска: необычный механизм. Как я и ожидала, двигатель лишь слегка покашливает, а потом затихает.

– Вы уверены, что в ней есть бензин? – спрашиваю я.

– Конечно уверена. Если только кто-то его не украл.

Она снова тянет за шнур, и двигатель даже почти заводится, но потом глохнет.

Уже темнеет. Скоро начнутся фейерверки.

– Может, просто поедем на грузовике? – предлагаю я, но она отвечает:

– Не будь такой маловерной! – дергает шнур в третий раз… и вдруг двигатель оживает с рычанием, оглушительно громким в замкнутом пространстве гаража, а запах выхлопных газов становится почти невыносимым. Оливия включает передачу и едва не сбивает Реду, выезжая из гаража.

Он вскакивает на пассажирское сиденье, улыбаясь от уха до уха.

– Потрясающе! Вы потрясающая, Оливия!

Когда мы спускаемся по крутому холму в деревню, я вижу кривое отражение Реды в боковом зеркале: он весело крутит головой, сверкая зубами и глазами, хотя я знаю, что он готов в любой момент прийти на помощь Оливии, если та не сумеет вовремя затормозить или повернуть руль. Все, кого мы встречаем по дороге, улыбаются и показывают друг другу пальцами на красивый старинный автомобиль – не каждый день такое увидишь. Вот парковка – это, конечно, кошмар. В конце концов Оливия просто останавливает «Flying 8» у часовни и выключает двигатель. Когда я показываю на желтые линии, на которых мы стоим, она ворчит:

– Я всю жизнь здесь паркуюсь и не собираюсь на старости лет менять привычки.

Понадеявшись на то, что дорожный инспектор сегодня вечером будет занят чем-то другим, мы медленно бредем по маленьким извилистым улочкам к гавани, где собралась толпа на ежегодный фестиваль – люди в теплых куртках и шапках с помпонами, в парках и шарфах выходят из паба с напитками в руках и весело болтают. Вдали у военного мемориала я замечаю Рози, Джема и их сыновей. Джем сгорбился и похудел, Рози в длинном черном пальто – толстая, как бочонок, а сыновья одеты в свои вечные пуховики. С ними две женщины средних лет с одинаковыми прическами – их жены – и стайка детей-подростков. Эзра и Сол отделались самым легким наказанием за незаконную торговлю сигаретами. Тем, что дело против них рассыпалось, они во многом обязаны поведению Оливии и ее уклончивым ответам на вопросы об их приходах и уходах, о следах марихуаны в подвале и о мертвом теле в туннеле. Последнее так и сталось загадкой для властей, – правда, следствие признало скелет «историческим», хотя и не древним. Даже Рози, которая избежала формального допроса по делу об отравлении, поскольку Оливия не стала выдвигать обвинение, оказывается, ничего не знала о теле, которое все это время лежало там, в темноте. Однако с тех пор, как о найденном скелете стало известно, она сделалась очень суеверной и боится даже заходить в дом. Рози убеждена, что в Габриэля вселился дух мертвеца, кем бы он ни был. Ходит много историй о сорванном вторжении немецких войск, которые пытались высадиться под покровом темноты, но атака была героически отбита местными жителями. Меня удивляет, что относительно недавние события могут так сильно искажаться в памяти, – это вызывает сомнения в самой идее канонической истории. Думаю, впрочем, что дальнейшие расследования положат конец самым диким россказням, – а жаль.

Рози и ее семья больше не получают денег от Оливии – не только потому, что все секреты раскрыты, но и потому, что денег у моей кузины почти не осталось, а Спэрроу и так не бедствуют. Мы продали две небольшие картины с аукциона и выручили достаточно, чтобы погасить долги, но в основном живем на те скромные суммы, которые я зарабатываю преподаванием и живописью.

– Остальное пока не продавай, подожди, пока я умру, – советует Оливия. – Тогда они будут стоить гораздо дороже, особенно после того, как ты напишешь свою книгу.

Правда, на самом деле, нельзя сказать, что я пишу книгу: этим мастерством я не владею. Но молодой человек из аукционного дома познакомил меня с местной журналисткой по имени Лиза, и мы с ней вместе готовим подробный рассказ о тайнах и мистификациях в мире искусства, где особое внимание будет уделено «художнице OK» – с примерами ее творчества. Я подбираю материал, а Лиза пишет. Мы с ней стали настоящими подругами. Я и забыла, как это весело – заниматься совместным творческим проектом.

Мы с Редой находим для Оливии безопасное местечко у перил возле паба, потом Реда исчезает за дверью и возвращается с тремя маленькими стаканчиками виски.

– Чтобы повысить устойчивость к холоду.

– А я думала… – начинаю я, и он подмигивает.

– Уверен, Бог не будет против.

И тут начинается фейерверк – грандиозный шумный праздник ярких огней. Мы выпиваем виски, и Реда уносит стаканы обратно в паб. Вернувшись, он обнимает меня за талию, притягивает к себе и целует так страстно, что во мне взрывается еще один фейерверк.

– А ну, прекратите! – говорит Оливия, но я по голосу слышу, что она шутит. Мы с Редой заговорщически улыбаемся и отстраняемся друг от друга. Становимся по обе стороны от Оливии, вытягиваем шеи и смотрим, как фейерверки взрываются красочными цветами, оставляя за собой дымные узоры, похожие на своды собора на фоне ночного неба.

– Напоминает о войне, – говорит Оливия в промежутке между взрывами. – Это было самое счастливое время в моей жизни.

Она сжимает руку мне, а я ей. Мы смотрим на темную гавань, когда раздается очередной залп, в небе распускаются серебряные цветы, а затем осыпаются метеоритным дождем.

– И самое печальное, – шепчет она в ночную темноту.

«Ворота к морю» – это книга о семейных тайнах. Я задумала ее и начала писать еще до того, как из шкафа вывалились несколько наших семейных скелетов, и истории, которые мне рассказывали всю жизнь, предстали в ином свете. Поэтому я должна сказать спасибо своему неожиданно объявившемуся сводному брату Джею, который вдруг написал мне, – это был настоящий сюрприз. Я уверена, то, что Оливия говорит в конце книги, – правда: «Покопайся в истории любой семьи, и найдешь глубоко зарытые тайны».

За чудесные яркие воспоминания о Корнуолле времен войны я должна сказать спасибо моей матери Бренде и друзьям из деревни, особенно Джеку Гарду, Алану Джонсу и Артуру Брауну. Ни один из этих четверых не дожил до публикации книги, и мне грустно, что их мудрость, рассказы об озорных проделках и старые обычаи ушли вместе с ними.

Я должна также поблагодарить своего любимого мужа Абделя Бакрима и моих дорогих друзей Филиппа Макьюэна и Сару Макдональд за их поддержку во время работы над романом и за то, что читали все мои черновики; моего агента Дэнни Барора, издателя Ника Читама и редакторов – Мадлен О’Ши и Ниту Проновост; дизайнеров, команды по производству, продажам, маркетингу и рекламе. Говорят, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня: так вот, для того, чтобы книга увидела свет, нужна целая община. Что бы я делала без вас всех?

Перевод Г. Бена.

Смирение побеждает гордыню (лат.).

Ты мальчишка в юбке, Оливия! (фр.)

Дорогая (фр.).

Опасность (фр.).

Вражеские линии (фр.).

Ты идиот! (фр.)

Дорогой (фр.).

Трус, трус! (фр.)

Женские трусики в первой половине XX века представляли собой удобные панталоны до колен, часто с кружевами и оборками.

Что случилось? Что с вами? Вы ранены? (фр.)

Вы говорите по-французски! (фр.)

Это ваше? (фр.)

Вы замечательная художница (фр.).

Мейми, дочь фермера… (фр.)

Что с ней случилось? (фр.)

Ниппер Мартин и тот нацист… (фр.)

Далеки – вымышленная внеземная раса мутантов из британского научно-фантастического телесериала «Доктор Кто» (1963–1989; 2005 – н. в.).

Буря… гром (фр.).

Коровы (фр.).

Раненый (фр.).

Она играла со своей куклой (фр.).

Молитву (фр.).

Он обожает пилота, как настоящего героя (фр.).

Искать товары в других местах (фр.).

Девушки, Марж и Берил (фр.).

Он слушает (фр.).

Море, Средиземное море (фр.).

Религиозные и праздничные собрания в Марокко.

Традиционное блюдо из мяса, птицы, рыбы или овощей с пряностями.

Полиция! (фр.)

Извините, вы бельгийцы? (фр.)

Приятно с вами познакомиться (фр.).

Господа, примите уверения в моем глубочайшем уважении (фр.).