Вытащив ближайший холст на свет божий, Йо Ван Гог узнала одну из картин с подсолнухами. Несмотря на жизнерадостные золотисто-охристые тона, поникшие цветы внушали печаль. Это была не та картина. Стиснув зубы, Йо вернула ее на место.

Утренние лучи золотили пыль, осевшую на грубых деревянных ящиках, которые громоздились вдоль стен душной гостиной. Часть из них стояла друг на друге, заслоняя диван и пианино – свадебный подарок тетушки Корнелии, – другие перегораживали и без того тесное пространство комнаты, так что приходилось пробираться боком. Единственный свободный стул был задвинут под высокий дубовый стол Тео, заваленный письмами и стопками пожелтевших газет Le Figaro.

Пальцы Йо скользнули по шероховатому краю очередного ящика – она еще не заглядывала в него. Резко откинув крышку, она осмотрела беспорядочно уложенные холсты в поисках «Цветущих веток миндаля» – любимой картины Тео. Если муж вернется… она вздрогнула… нет, когда он вернется, то увидит эту работу, и она успокоит его, придаст ему уверенности.

Йо перебрала холсты: грозовой серый, крапчатый оранжевый, золотистая охра – и не нашла ни одной ветки с дивными белесыми бутонами. Она раздраженно захлопнула крышку.

Это было так на нее похоже. Она всегда сомневалась в себе, всегда считала, что другие знают лучше. Отец учил ее остерегаться «женских глупостей», противоречащих здравому смыслу. Так что, когда ее брат Дрис настоял на том, чтобы организовать архив работ Винсента, она легко согласилась, не сообразив, что он просто решил упрятать картины в неподписанные ящики с глаз долой. Не составив ни перечня, ни описи. Лишь теперь она поняла: Тео будет очень недоволен.

Йо чихнула и скрестила руки на груди. По спине пробежала дрожь. В спертом воздухе витал стойкий запах скипидара и опилок. На ней было любимое платье Тео. Пусть тонкий шелк предназначался для вечерних выходов в оперу – прелестное сиреневое платье наверняка порадует его, особенно в сочетании с модными изящными туфельками, привезенными из Амстердама. Но за время беременности ноги у нее, похоже, увеличились в размере – туфли жали, и теперь приходилось осторожно пробираться между ящиками, чтобы платье не зацепилось.

Она не могла сдаться. «Цветущие ветки миндаля» были их талисманом, приносящим удачу, идеальным подарком к возвращению Тео. Йо так хотела, чтобы сегодняшнее утро было безупречным! Она жаждала этого всем сердцем.

Ведь как только Тео снова окажется за своим столом, потягивая бокал любимого мерло, а малыш Винсент будет болтать ножками у него на коленях, он наконец успокоится, почувствует облегчение после перенесенных испытаний. Вот тогда она и попросит у него поддержки – признается, что отправила рисунки Винсента в Бельгию на выставку «Группы двадцати»[3]. В животе заныло. Она отодвинула крышку следующего ящика и быстро перебрала холсты. Отзывать работы было уже поздно, но Тео умел рассеивать ее тревоги. Если ее решение окажется ошибкой, он все исправит. Его утешительные слова всегда дарили ей чувство защищенности. Может, он даже похвалит ее. А потом они вместе распакуют картины и снова займутся делами Винсента.

Она откинула еще одну крышку, пальцы скользнули по краям холстов.

Тео отсутствовал целых три месяца. Это была самая длительная разлука за все время их знакомства и брака, дольше ее самых продолжительных поездок к семье в Амстердам. Доктор ван Эден регулярно телеграфировал, что головные боли Тео ослабевают, но Йо не могла отделаться от мысли, что он что-то утаивает. Неужели врач позабыл, что она была там, когда санитары с трудом надевали на ее мужа смирительную рубашку? Пока те пытались его утихомирить, Тео все выкрикивал ее имя, снова и снова. Конечно, теперь-то он понимал: это была вынужденная мера. Ей пришлось их вызвать после череды безутешных ночей, когда он корчился от невыносимой боли, задыхаясь от криков, до смерти пугая ее и рыдающего младенца. Содрогнувшись, она попыталась отогнать эти образы, но никак не могла избавиться от стыда за то, что пряталась, когда его увозили.

Телеграммы доктора вселяли в нее надежду. Но когда они с Вил, сестрой Тео и Винсента, и матушкой Ван Гог в прошлом месяце приехали на поезде в Утрехт, доктор не пустил их в палату и заявил, что гипнотические сеансы для лечения болезни мозга требуют больше времени. Она уехала, даже не утешившись мимолетным взглядом на мужа. Не получив возможности объясниться. Попросить прощения за то, что вызвала санитаров.

Устало склонив голову, Йо прислушалась к ребенку, но из спальни по-прежнему доносилось лишь ровное дыхание. Обвела воспаленными глазами море ящиков. Тео пришел бы в ужас. Двадцать семь ящиков, по десять и более холстов в каждом, засунутых как попало.

Настоящее кощунство. Картины стали главной связующей нитью их союза – и навсегда ею останутся даже после ухода Винсента.

«Цветущие ветки миндаля» должны были напомнить Тео об их духовной близости.

Холст с нежными бело-розовыми соцветиями и для нее был дороже прочих. Они с Тео поженились, когда Винсент восстанавливался после очередного приступа в лечебнице Сен-Поль-де-Мозоль. Винсент написал эту работу через несколько месяцев после рождения своего маленького тезки. И хотя Тео уверял, что Винсент одобряет их союз, Йо знала: этот брак внес разлад в братские отношения. «Цветущие ветки миндаля» стали для них оливковой ветвью – жестом доброй воли и примирения.

В сотый раз она достала из кармана вчерашнюю немногословную телеграмму от Дриса и прочла вслух: «У меня новости. Приеду завтра в девять утра». Закрыв глаза, она прижала клочок бумаги к груди. Дрис никогда не умел хранить секреты. Логично, что он решил сопроводить лучшего друга домой и устроить ей сюрприз. Он ведь и свел их с Тео когда-то.

С самой первой встречи, устроенной Дрисом, Тео занял место рядом с ней, заполнив пустоту, о которой она даже не подозревала. Казалось, однажды, еще в прошлой жизни, они договорились, что непременно отыщут друг друга в этой. Согласие выйти замуж и последовать за Тео в Париж было не столько осознанным выбором, сколько неизбежностью. Исполнением мечты. Словно найти в Тео родную душу означало обрести блаженную цельность. Когда у нее подгорало жарко́е, вместо того чтобы отчитать ее, как сделал бы отец, он улыбался и уверял, что мечтает о холодном ужине из хлеба с сыром. Когда он просыпался посреди ночи от тревог о том, сможет ли один из его художников заплатить за аренду мастерской, она вставала, чтобы выслушать и утешить его. У Тео не было ни капли грубости и честолюбия ее отца. В уединении дома Тео был мужем, который делился надеждами и страхами и всегда ценил ее мнение.

Благодаря ему она стала матерью прекрасного сына. Первого из вереницы детей, которых они мечтали вырастить вдвоем.

На их сердцах словно было высечено самой судьбой: «Вместе навеки».

За окнами тихой квартиры в квартале Пигаль башенные часы пробили девять. С замершим сердцем Йо повернулась к прихожей, когда резкий стук прокатился по комнатам. Бросившись к двери, она распахнула ее. Перед ней стоял Дрис.

– Шутник! – только и выдавила Йо из себя. Оттолкнув его, она заглянула ему за спину.

Никого.

– Где же Тео? Дрис… – она смолкла, увидев покрасневшие глаза брата.

Он схватил ее за руки.

– Тебе нужно сесть.

Дрис на ватных ногах провел ее через лабиринт ящиков и усадил в кресло у стола. Опустившись на колени, он произнес:

– У меня новости…

– Тео стало хуже? – пролепетала Йо, в панике ухватившись за его рукава. – Он же худой как спичка. Он что, еще больше исхудал? Совсем перестал есть, да? Я слышала, их кормят насильно…

– Нет, Йо, послушай…

– Меня к нему не пустили! – она рванулась от него. – Мне нужно к нему! Он отзовется на мой голос!

– Йо! – Дрис схватил ее за плечи и внезапно перешел на шепот: – Тео мертв.

– Да нет же… Я же только что там была! Пыталась его увидеть… – в груди у нее все сжалось.

– Мне так жаль, Нетти.

От детского прозвища у Йо перехватило дыхание.

Тео не мог умереть.

Она только начала привыкать к роли жены, и двух лет еще не прошло. Днем к ней придет мадам Смете на очередной урок кулинарии. Только вчера на кухне поставили новую газовую плиту. Йо чувствовала себя обманутой: она ведь хотела поджарить на ней первый бифштекс мужу на ужин.

Она судорожно вздохнула.

Малыш Винсент никогда не узнает отца.

Вырвавшись из хватки Дриса, она взяла со стола миниатюрный двойной портрет, где были совмещены их с Тео фотографии. Из овальной рамки на нее смотрело любимое лицо. Вспомнилось, как она пыталась усмирить его непослушную челку, смочив ее водой, но волосы вновь взбунтовались, взметнувшись дикой волной над смеющимися глазами. Изображение поплыло. Уронив портрет, она схватилась за стул для опоры.

– У меня голова кругом…

Дрис настойчиво старался вложить ей в руку носовой платок.

– Тебе нехорошо? Может, лучше прилечь? – спросил он. Она покачала головой: какой смысл сейчас лежать? – Вчера мне прислали телеграмму из лечебницы.

Она заморгала.

– Погоди… тебе? Но почему не…

– Да брось! Вспомни, какой ты была после родов. Отец настоял, чтобы связывались со мной.

– Но такая новость… – Это правда: первое время после рождения малыша Винсента ей действительно было трудно. Тео счел нужным сообщить ей о смерти своего брата только на следующий день. Как же это похоже на отца – взять все под контроль. Оградить любимую дочь от дурных вестей.

Снова навернулись слезы. От такого ее оградить никто не смог.

Она вытерла глаза и прошептала:

– Где-то в глубине души я это знала, Дрис. Всю ночь не могла уснуть. И малыш тоже. Он вертелся, капризничал. Тоже чувствовал.

– У Тео был приступ. Он потерял сознание. Умер во сне.

Она уставилась на смятый платок у себя в руках. Почему она не была рядом с Тео? Как допустила, что он умер в одиночестве? Слеза медленно скатилась к подбородку.

– Утром отец прислал распоряжения. – Дрис извлек телеграмму из внутреннего кармана пиджака. – «Похороны в понедельник на кладбище Сустберген в Утрехте. Билет на поезд для Йо. Переезд», – прочитал он.

Ее живот скрутил нервный спазм.

– Это так далеко… До Утрехта отсюда не меньше четырехсот километров. Как же я буду… – Она не смогла выговорить: навещать могилу Тео.

– Это решение отца.

– Погоди… Отец знает? – Йо посмотрела на Дриса в замешательстве. Тео же только что умер.

– Я послал ему телеграмму, как только сам получил известие.

– Вчера вечером?

Дрис нахмурился.

– Нет, я же сказал, это произошло вчера утром. Бедняжка Йо. Это такой удар для тебя. Тебе нужно прилечь. – Дрис протянул руку, но Йо вскочила, оттолкнув его. Это у него ум помутился, а не у нее!

– Не надо мне никуда ложиться! Ты сообщил отцу о смерти Тео! А от меня все утаил! А ведь я его жена! – Ее голос дрожал.

– Тео был моим лучшим другом! Ты не единственная, кто скорбит.

Йо пристально смотрела на него, слезы текли у нее по щекам.

– Был… Я была его женой.

– Ох, Нетти…

Дрис встал и снова потянулся к ней, чтобы обнять, но она отступила.

– Постой. Значит, послать телеграмму отцу ты нашел время, а мне сообщить – нет?! – Гнев накатил волной. Йо резко занесла руку, чтобы дать ему пощечину.

Дрис перехватил ее руку за запястье.

– Не смей меня упрекать! Мы только и делаем, что заботимся о тебе. Тебе ведь известно, что нужно все организовать. И потом, мы же знаем, какая ты. Чудо, что ты вообще на ногах. Тебе ведь довольно малейшего… потрясения, чтобы слечь.

Йо вырвалась. Мысли у нее путались.

– Я… Мне… нужно пообщаться с матерью Тео.

– Не волнуйся. Все уже сделано. И отец еще в прошлом месяце договорился о могиле на семейном участке Ван Гогов.

В прошлом месяце?

У Йо сжалось сердце. Ну конечно. Отец с ледяной расчетливостью спланировал смерть ее мужа. Йо рухнула в кресло, закрыла лицо руками и зарыдала.

Дрис поставил на расчищенный угол стола чашку с дымящимся чаем. Йо машинально поправила стопку конвертов. Отныне все эти письма принадлежали ей.

– Сделаешь глоток? – Дрис присел на край одного из ящиков, пристально глядя на нее. – Мне нужны кое-какие сведения, Йо.

Она кивнула, потянувшись к чашке. Вместо бесполезного кулинарного урока мадам Смете увезла ребенка на прогулку. Лучше было поговорить с Дрисом, пока они не вернулись. Йо чувствовала опустошенность и пыталась справиться со стыдом. Все это время она даже не осознавала, как сильно заблуждалась. Из-за ее растерянности – нет, ее неведения – у нее было украдено драгоценное время с Тео. Надо было тогда настоять на свидании, остаться в Утрехте, слушать внимательнее, задавать больше вопросов. Она вела себя как глупая девчонка. Неудивительно, что отец и Дрис взяли все в свои руки. Она со звоном поставила чашку обратно на блюдце, не отпив ни глотка. Она не смогла быть рядом с Тео, когда он страдал. Хотя бы теперь следовало собраться.

– Кто… кому платить за место на кладбище? – ее голос прозвучал хрипло.

Дрис искоса посмотрел на нее.

– Отец все уладил… Йо, ты хоть примерно представляешь, сколько денег было у Тео?

Она замешкалась. Конечно, она заносила их ежедневные траты в гроссбух и помогала мужу отслеживать продажи, но ей и в голову не приходило высчитывать итог. Этим всегда занимался Тео. Йо покачала головой.

– Так я и думал.

Она заморгала, изо всех сил сдерживая опять подступившие слезы.

– У Тео были накопления. – Она помедлила, пытаясь припомнить. – Все это время я жила на его жалованье – «Буссо и Валадон»[4] продолжали присылать чеки, даже когда он… заболел. – Это был единственный хоть сколько-нибудь благородный шаг с их стороны после всех мучений, которые выпали на долю Тео, пока он управлял их галереей на Монмартре. Ему приходилось на свои деньги покупать картины, в успех которых он верил, вопреки неодобрению директора, Жоржа Рольфа. Тот презирал его вкус. В коллекции галереи нашлось бы не меньше дюжины работ, принадлежащих Тео: Писсарро, Дега, Моне, одна скульптура Родена. Йо прижала платок к глазам. – И еще у него была личная коллекция в галерее.

– И все это теперь твое… – Дрис широким жестом обвел гостиную.

Грубые ящики теснили ее, выталкивая из кресла. Картин здесь не меньше трехсот, подумала она. Плюс рисунки и литографии. Всё – нераспроданное. И все это Тео возложил на ее плечи. Это осознание потрясло ее. В ящиках не было и половины работ Винсента. В панике она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Картины из Овера[5] хранились на чердаке в лавке папаши Танги[6]. Работы, созданные на юге Франции, – в арльском кафе. Где еще? По меньшей мере у полудюжины мелких арт-дилеров по всему Парижу. Сколько у них холстов? Сто? Двести? Как Тео посмел умереть так внезапно? Она не справится. Только он знал, где что находится. У нее же нет об этом ни малейшего понятия.

– Спокойно, Нетти. – Дрис усадил сестру обратно в кресло. – Наследство Тео делится пополам между тобой и малышом Винсентом. Он получит свою долю, когда ему исполнится двадцать пять. – Он окинул ящики оценивающим взглядом. – Хотя делить-то особо нечего. Винсент писал без остановки – а бедный Тео так ничего и не продал.

– Продал немного. Одну картину – прошлой зимой.

– Какую?

– «Красные виноградники в Арле». Анне Бош, сестре Эжена Боша. – Дрис выглядел озадаченным. – Это художник, с которым Винсент подружился, когда только переехал в Париж. Где-то здесь есть его портрет… – Она обвела взглядом ящики. – Он еще и поэт.

Перед глазами возникло полотно с мерцающими звездами на фоне. Бешеный пульс начал успокаиваться. Тео рассказывал, что звезды символизируют воображение Боша, но объяснения были излишни. Ощущение иного измерения в картине говорило само за себя.

– Значит, он не слишком серьезный коллекционер, – заключил Дрис.

– Почему?

– Раз картину купила сестра.

Дрис не понимал, о чем толкует. В галерею Тео часто заходили светские дамы – под руку с мужьями, скромно потупив взгляд, но при этом расчетливо выбирая лучшие работы, чтобы потом подтолкнуть супругов к покупке. Тео любил говорить, что продажи вне политики – франк имеет одинаковую ценность, платит ли его аристократ или буржуа, мужчина или женщина. Каждая продажа влияла на его годовую премию.

Точно, премия.

– Премию у «Буссо» платят весной. Надо связаться с ними и получить деньги сейчас.

– Разве это так уж важно?..

– В прошлом году премия оказалась вдвое больше его годового жалованья.

Дрис сглотнул.

– Что ж, тогда мне придется этим заняться.

– Позволь мне самой.

– Ни в коем случае, Нетти. Арт-дилеры – настоящие хищники. А Буссо – худший из них.

– Я прекрасно знаю, какие они чудовища. Помнишь, как Тео пытался уйти от них? Когда ты отказался от совместной галереи, – она не смогла удержаться от укола. Ей хотелось сделать ему больно.

– Ты не имеешь ни малейшего представления, как вести дела.

– Вообще-то имею. – Во рту пересохло, Йо потянулась к чаю. – Я… я отправила несколько рисунков Винсента на выставку «Двадцатки».

– В Брюссель? Но срок подачи уже пару месяцев как истек.

– Я написала директору Мосу[7], спросила, можно ли послать работы, сделанные пером и тушью.

– Не стоило. Тео был не в себе. Он бы никогда…

– Я отправила «Фонтан в саду больницы Сен-Поль». Тео любил этот рисунок. И еще несколько. – Она опустила голову. Какая горькая ирония в том, что Тео сам оказался в лечебнице!

– Это ежегодная выставка живописи, Нетти. «Двадцатка» гордится своим статусом ценителей прогрессивного искусства.

– Я это прекрасно знаю. Тео рассказывал, что раньше они уже выставляли работы Винсента. Поэтому я и обратилась к ним, как только поняла, что пропустила срок.

– Поверить не могу. Это не твое дело, зачем ты вообще вмешалась? Да еще в самый разгар болезни Тео!

Как было ему объяснить, что эта мысль пришла внезапно, в порыве безумной надежды? Среди хаоса переживаний за Тео Йо вдруг ясно поняла – надо отправить рисунки. Повинуясь порыву, ни с кем не советуясь, она взяла и наскоро набросала короткую телеграмму директору «Двадцатки» Мосу. Пустячная затея, ничего значительного. Не стоило так переживать. Но в глубине души она надеялась, что Тео непременно одобрит ее начинание, когда вернется, – ведь он всегда верил в ее самостоятельность.

Теперь она никогда не узнает, была ли права.

Йо подняла лежавший у ног портрет и взглянула на свое наивное лицо. Какой же неопытной она была! Даже в те страшные месяцы, когда болезнь Тео прогрессировала и Йо с ног валилась от усталости, потому что нужно было ухаживать и за мужем, и за ребенком, – даже тогда она и представить себе не могла, что их прекрасному союзу может прийти конец. Но теперь… Воспитание малыша Винсента. Их уютная парижская квартира. Дело жизни Тео – продвижение творчества брата. Ее нежная близость с мужем. Все это исчезнет, как только она переедет к отцу. Горечь подкатила к горлу, но глаза впервые остались сухими. Пора было признать: сказке пришел конец.

И все же она отчаянно жаждала ухватиться хоть за что-то, искала последнюю соломинку, прежде чем навсегда попрощаться с жизнью рядом с Тео. Тут ей пришло в голову, что доказательством любви мужа к ней и малышу Винсенту была премия. Она принадлежала ей по праву.

С внезапной яростью Йо схватила брата за руку.

– Я получу эту премию.

Он попытался высвободиться.

– Господи Боже, ты невыносима, – возмутился Дрис и добавил невпопад: – И гораздо храбрее меня.

– Я жена Тео.

– Тео… – Его взгляд смягчился. – Нетти, милая, давай сначала похороним его как положено.

Он подхватил ее, когда она разжала пальцы. Йо снова говорила о муже в настоящем времени, будто Тео еще был жив.

Холодные каменные надгробия кладбища Сустберген уходили вдаль неровными рядами, утопая в жухлой траве. Голые ветви деревьев гнулись под порывами ледяного январского ветра, не в силах укрыть скорбящих. Опершись на руку Дриса, Йо стояла перед свежей могилой Тео. Лицо заслоняли растрепавшиеся пряди волос. В горле комом застыли невысказанные слова.

Она так и не поблагодарила Тео. Ни разу не призналась ему, что он пробудил ее к жизни. Что до встречи с ним она и не подозревала, какая она на самом деле. Лишь он один дарил ей не просто разрешение, а смелость следовать собственным замыслам. Кто она теперь, без него?

Никто.

Перед ними священник, прижимая палец к страницам Библии, монотонно читал псалмы, борясь с ветром, который так и норовил вырвать книгу из рук.

Йо смотрела на него исподлобья. Этот бездушный напев резал слух. Тео такие похороны привели бы в негодование. Они с Винсентом предпочли забыть о своем безрадостном детстве, едва покинув отчий дом, но матушка Ван Гог настояла на своем – ее сын будет предан земле по христианскому обряду.

Чего же ожидала Йо? Будучи примерной невесткой, она оказалась зажатой между волей родителей с обеих сторон. Ей не дозволялось вставить ни слова, даже у могилы мужа.

Йо окинула взглядом пустынное кладбище. Всего трое друзей Тео добрались до Утрехта – художники Эмиль Бернар и Поль Синьяк да торговец красками папаша Танги. Благодаря «стараниям» отца похороны организовали так стремительно, что никто больше не успел.

Дрис крепко сжимал ее плечо – будто силой хватки мог восполнить отсутствие родных. Отец запретил им ехать: билеты на поезд – лишние траты. Йо скоро вернется в Амстердам, и у нее будет предостаточно времени, чтобы принять соболезнования лично.

Стойкость Дриса слева контрастировала с дрожью Вил справа. И без того хрупкая, золовка Йо выглядела совсем истощенной. Угольно-серые тени под пустыми глазами придавали ей призрачный вид. Смерть Тео обрушилась на нее страшным ударом всего через полгода после ухода Винсента. Йо обняла золовку, опасаясь, что та рухнет в обморок.

По другую сторону от Вил стояла матушка Ван Гог. Совсем низенькую, серебристо-седую женщину почти не было видно за дочерью. Она застыла неподвижно, высоко подняв подбородок, будто в этот миг напрямую общалась со своим собственным Богом.

В конце скорбного ряда, потупив глаза, переминался с ноги на ногу Кор – двадцатичетырехлетний брат Тео. Сердце у Йо защемило от жалости. Что он должен был чувствовать? Растерянность? Отчаяние? Всего за полгода он превратился из беззаботного младшего сынишки в единственного представителя мужской линии рода Ван Гогов. Весь груз семейных обязанностей лег на его плечи. Смерть Тео похоронила все его надежды на будущее.

Как и ее.

Вместо того чтобы вернуться в Амстердам любимой младшей дочерью, она вступала в отчий дом обузой. Вдовой с младенцем на руках. Лишним ртом для отца, которому и так приходилось кормить двух ее незамужних сестер и младшего брата, Вима. Она почти физически ощущала отцовское недовольство, долетавшее из самого Амстердама.

Полчаса спустя, когда священник захлопнул Библию, Йо бросила в могилу горсть земли, а Кор почти поволок с кладбища обессиленную Вил. Дрис что-то спросил, но Йо сделала вид, что не расслышала. Ей было все равно.

– Мадам Ван Гог? – Эмиль Бернар преградил ей путь, заставив отвлечься от тягостных мыслей.

– Чего вам? – грубо ответила Йо. Соблюдать приличия ей не хотелось.

У Бернара глаза были на мокром месте. За его плечом нервно мял в руках берет папаша Танги. Они тоже любили Тео.

– Не тревожьтесь, мадам, – тихо сказал Бернар. – Мы обо всем позаботимся.

Танги низко склонил голову.

– Сперва Винсент, теперь Тео. Но я не предам их память.

Стоявший позади них Синьяк тоже кивнул, утирая глаза платком.

Дрис пожал им руки.

– Мы на вас рассчитываем.

Йо молча смотрела вслед уходящим. Как странно – теперь ей предстоит общаться с ними без Тео. А ей вовсе этого не хотелось.

Дрис взял ее под локоть.

– Все образуется. Мы быстро уладим все твои дела.

– Я всего лишь хотела быть счастливой, – хрипло прошептала она.

И содрогнулась, прочитав в глазах брата почти невыносимую жалость.

Следующим утром перед неприметной деревянной дверью квартиры Тео Ван Гога остановился Жорж Рольф. Он сбил с сапог замерзший конский навоз, тщетно пытаясь перевести дух. Потом согнулся и упер руки в колени, жадно глотая воздух. Взгляд его упал на окно, выходящее во двор. Вчерашний снег уже превратился в скользкую черную жижу. По такой же он топал час назад, после собрания в Академии изящных искусств, где эти бесхребетные заседатели чуть ли не со слезами объявили чудовищную новость: Парижский салон – легендарный символ художественного превосходства Франции – отменен. Отменен! Несмотря на весь свой непререкаемый авторитет, сохранявшийся не одно столетие, Салон прекращал существование – а все потому, что старые дураки не разглядели открывшихся возможностей. Со времен Наполеона Франции не выпадало такого шанса упрочить влияние и занять подобающее место среди передовых республик.

Отец (вечная ему память) пришел бы в ярость.

Париж мог бы стать художественным форпостом для всего мира. Он уже затмил Рим, снискав славу центра классического искусства. Париж был сияющей жемчужиной Европы – и все благодаря дальновидности финансистов-первопроходцев, вроде его отца. Академики оказались слабаками, оторванными от жестоких уличных боев парижских арт-дилеров. Они и не подозревали, кто на самом деле двигает прогресс. Годы сделок, подковерных интриг и откровенного воровства привели Рольфа к заветной цели – в жюри Салона. Это была важнейшая ступень в политической карьере, которую он когда-то выстраивал вместе с отцом. И теперь невероятная трусость Академии жгла его изнутри. Стиснув зубы, он едва сдерживал ярость. Что сказал бы отец?

Иди по головам.

Рольф глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Он быстро покончит с этим делом и успеет к открытию галереи «Буссо и Валадон» на бульваре Монмартр. Придав лицу скорбное выражение, он стянул толстые кожаные перчатки и постучал.

Новость о смерти управляющего быстро разлетелась по Парижу. Вчера его новый юный протеже Антуан робко подошел к мраморному столу, заикаясь от волнения, пересказал слухи и оставил письмо, невольно подтверждавшее его рассказы. На конверте аккуратным, как у примерной школьницы, почерком было выведено: «Месье Жоржу Рольфу». Раздражение на Антуана улеглось, когда он прочитал простодушное послание. Вдова Теодора Ван Гога просила выплатить ей премию мужа.

Премии управляющих составляли 7,5% прибыли галереи. Рольф проверил отчеты филиала на Монмартре. В прошлом году Ван Гогу выплатили восемь тысяч франков – вдвое больше его годового жалованья, – а в этом году продажи стали еще лучше. Но Тео мертв, и Рольф не собирался выдавать никаких премий. Он усмехнулся невинной просьбе вдовы. Небось она уже собирает вещи, чтобы вернуться к папочке под крыло. Рольфу эти деньги были куда нужнее, чем ей.

Особенно после утреннего заседания.

Живой или мертвый, Ван Гог оставался его должником. Упрямство Теодора превратило монмартрскую галерею в рассадник независимого искусства, где выставлялись такие смутьяны, как Эдгар Дега и Клод Моне, не говоря уже о безумных холстах его брата Винсента. Это было жестоко. Ван Гог сеял ложные надежды в головах тысяч наивных юнцов, стекавшихся в Париж со всей Европы, бросивших родные городки и деревни в погоне за миражом, будто их могут открыть в Париже, будто их жалкий талант способен принести богатство! Если уж на то пошло, Ван Гога вообще следовало арестовать за мошенничество. Будь у проклятых академиков хоть какие-то принципы, они бы давно прикрыли лавочку этих проходимцев. Тогда юные идеалисты вроде его брата Рейно не подхватили бы художественную чуму и не промотали бы свои жизни.

Рольф начал бы с монмартрской галереи, вычистив ее от «прогрессивного искусства». Это не только будет во благо Франции, но и возвысит его в глазах партнеров «Буссо и Валадон». Поскольку Академия отказалась от роли законодательницы вкусов, образовалась пустота. У Рольфа чесались руки. Он уже знал, какие полотна повесит на Монмартре: Вильяма-Адольфа Бугро, Гюстава Моро. В «Буссо» его истинный патриотизм наконец оценят по заслугам. И тогда он станет партнером фирмы – это дело уже казалось решенным.

Сняв котелок, он поправил волосы. Дверь распахнулась.

– М-месье Рольф, – сдержанно поприветствовала его жена Ван Гога, протянув руку. Роста она была совсем невысокого, и ей пришлось отступить на шаг, чтобы окинуть его усталым взглядом. – Я мадам Ван Гог, – ее голос дрогнул. – П…приятно познакомиться.

Бедняжка. Его управляющий женился на девчонке. Рольф церемонно поцеловал ей руку.

– Ваш муж был одним из наших лучших управляющих.

В нос ударил приторный запах – то ли краски, то ли столярной мастерской. Он поднял глаза и заглянул в квартиру за ее спиной.

Мадам Ван Гог кивнула, принимая соболезнования.

– Простите за беспорядок.

Рольф последовал за хрупкой фигуркой вдовы по коридору, неуклюже переступая через ящики. По пути он украдкой заглядывал в каждую дверь: вот кухня, вот кладовка, переоборудованная в столовую, – и удивлялся, увидев, что они тоже снизу доверху завалены вещами. Похоже, вся квартира была забита домашним скарбом.

– Кофе? – бросила вдова через плечо, указав ему на кресло, втиснутое между двумя деревянными ящиками.

– Нет, благодарю вас. Я ненадолго.

Он с трудом сдерживался, чтобы не достать платок: едкий запах скипидара становился невыносимым. До него вдруг дошло: не во всех ящиках хранятся домашние вещи. В некоторых, должно быть, картины. Насколько обширной была коллекция его управляющего? Крышки были плотно закрыты, но внутри наверняка образчики того самого разнузданного современного искусства, которым увлекался Ван Гог. Какая колоссальная расточительность! Неудивительно, что вдовушка теперь клянчит деньги. Печально видеть очередную жертву «прогрессивного искусства», обреченного оказаться на свалке истории.

Вдова села на краешек стула и взяла со стола тяжелый гроссбух. Руки у нее дрожали.

– Я очень признательна, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, месье Рольф. В первую очередь хочу поблагодарить вас за то, что осенью, когда Тео заболел, вы продолжили выплачивать ему жалованье.

Рольф на мгновение застыл. Наверняка это был пережиток со времен дяди Ван Гога – Сента, бывшего партнера «Буссо», который умер три года назад. Безвольная сентиментальность старика все еще давала о себе знать.

– Мы лишь выполнили свой долг, – пробормотал Рольф.

Вдова подняла голову.

– У нас… У меня маленький ребенок, ему и года нет. – Она нервно перелистала страницы гроссбуха. – Он сейчас… спит. – Ее короткие пальцы остановились на одной из страниц. – Я… привожу в порядок наши финансы.

Неужели она всерьез надеется на премию? Рольф не был готов к такому повороту. Он огляделся – ожидал, что переговорщиком выступит брат, кузен или другой родственник-мужчина. Эти провинциальные голландцы понятия не имеют, как ведутся дела. Едва сдерживая улыбку, он степенно разгладил складки на рукавах пиджака и спросил:

– Вы возвращаетесь в Нидерланды? К отцу?

Она вздрогнула и подняла глаза.

– Да, мы скоро переезжаем. Поэтому я и написала вам о премии Тео.

Надоедливая муха.

Вдова провела пальцем по странице.

– Согласно записям Тео, вы должны ему восемь тысяч франков. – Ее голос окреп. Она подняла глаза. – А может, и больше.

А может, и больше? Рольф откинулся в кресле. Кто сделал для нее расчет процентов? Ее искренний взгляд смутил его. Он привык к парижскому высшему свету, где женщины праздно болтали о пустяках, кокетливо обмахиваясь веерами. Вдова Ван Гога смотрела с пугающей серьезностью. С холодной решимостью. Пора было прекратить этот вздор.

– Вы ошибаетесь, – заявил он.

Она покраснела и ткнула пальцем в конец колонки с цифрами.

– Должна быть другая… сумма?

– Другое время. Согласно нашей политике, мы подбиваем запасы сейчас, а премии выплачиваем весной, а… – он импровизировал на ходу, – чек, который вы получили, относится к продажам, совершенным Тео в начале года. «Буссо и Валадон» уже сделали для вас все, что могли.

Вдова вспыхнула еще сильнее.

– Но жалованье за четыре месяца – это всего тысяча двести франков. Это… это даже близко не…

Какой вздор! Рольф достал карманные часы. Он уже сделал то, за чем пришел: выразил соболезнования от имени «Буссо». Раздражение нарастало.

– Где ваш отец, мадам? Или другой член семьи… брат?

– Мой брат Андрис Бонгер работает брокером на Жоржа Вери.

– Это импортеры?

– Да.

Рольф закивал с облегчением. Он разберется с братом и будет таков.

– Удивлен, что его здесь нет. – Когда же это закончится? Он поморщился от подступающей головной боли. Ему срочно нужен был глоток свежего воздуха. Он встал, но путь к единственному окну в комнате оказался перегорожен ящиками. – Вы уже готовы к переезду?

– Осталось только вещи сложить, – она проследила за его взглядом. – Это картины моего деверя.

– Неужели во всех этих ящиках его картины?

Она кивнула.

Безумный брат Ван Гога! У Рольфа вырвался смешок. Он двинулся по узкому проходу между ящиками, ритмично постукивая костяшками пальцев по каждому.

– Невероятно, мадам. Я и не подозревал. Ваш муж пытался продать кое-что из работ брата в галерее, но… столько ящиков… какая расточительность! – Он повернулся к ней. – Это же просто… мусор.

Она вскочила на ноги. Ее щеки пылали.

– Вы ошибаетесь!

Рольф резко развернулся.

– Я могу помочь вам от них избавиться, – предложил он. – Школа изящных искусств всегда ищет холсты для упражнений.

– Вы что, хотите, чтобы их закрасили? Но они же будут… уничтожены!

– Ну что вы, это же лучшая художественная школа в Париже. Им найдется достойное применение.

– Благодарю. Но я их оставлю.

Его улыбка улетучилась. Черт, как же он ненавидел женскую сентиментальность! Что ж, он и так потратил слишком много времени. Надев котелок, Рольф легонько стукнул по нему, чтобы тот сел поудобнее. Пусть голландцы хранят своего голландского живописца.

– Мадам, – сказал он и хотел было откланяться.

Но тут ее худенькие пальцы вцепились ему в рукав. Рольф вздрогнул.

– Месье, вы уверены насчет премии?..

Он резко высвободился.

– Не провожайте меня.

Какая досада… Впрочем, не стоило разводить сантименты. Девчонка привязалась к бездарности. Ему же нужно было сохранять сосредоточенность. Возглавить освобождение Парижа от всех выскочек-модернистов. Вне всяких сомнений, смерть Тео Ван Гога давала ему идеальный шанс перевернуть парижский художественный мир.

Впервые с похорон Тео, прошедших неделю назад, Йо проснулась отдохнувшей.

Солнечный свет пробивался в окно и заливал гостиную, выхватывая из полумрака толстый слой пыли на письменном столе Тео. Она расчистила небольшое пространство, сложив письма и газеты в аккуратные стопки. Каждый день почта приносила новые соболезнования. Первоначальный робкий ручеек превратился в настоящий потоп, особенно после публикации некролога на шестой странице Le Figaro. Все конверты оставались нераспечатанными – Йо словно боялась разорвать тонкую оболочку, которой она окутала свое горе.

Но сегодня она проснулась с решимостью вскрыть письма.

Дрис взял на службе выходной и зашел рано утром. Покормив малыша Винсента и выпив чашку крепчайшего кофе, Йо соорудила из ящиков подобие ширмы вокруг стола Тео, чтобы ребенок не уполз. Сложив письма с соболезнованиями в стопку, она убрала бумаги Тео в ящик, чтобы разобрать их позже. Дрис принес ей траурные бланки с широкой черной каймой.

Она вскрыла один из конвертов: в правом углу письма виднелся бледный отпечаток пальца.

– Сара де Сварт… Кажется, скульпторша? – спросила она Дриса, появившегося в дверях столовой. Она невольно прикрыла отпечаток подушечкой своего пальца.

Дрис прислонился к дверному косяку и откусил рогалик. Крошки посыпались на пол.

– Ага, любовница Родена, – пояснил он и откусил еще.

Йо провела пальцем по письму. Огюст Роден… У Тео была одна из его скульптур. Теперь она вспомнила и Сару – та была с Роденом на вечеринке в голландском павильоне Всемирной выставки в прошлом году. Выравнивая края конвертов, Йо напряженно задумалась. Смутно припомнилась темноволосая женщина с громким смехом, но та скорее висла на руке подруги, а не Родена. Неужели они были любовниками? Йо покраснела. Какая возмутительная наглость! Она представила, как Сара согнулась над столом: распущенные волосы падают на лицо, перепачканные пальцы сжимают ручку. Отпечаток был сероватый, должно быть, от глины…

Слово «скульпторша» звучало чувственно, чуждо. Каково это – быть такой дерзкой, как Сара? Или Сюзанна Валадон. Еще одна женщина, пожелавшая стать художницей. Она вспомнила, как Тео со смехом пересказывал слухи о ее скандальной связи с Ренуаром, для которого она позировала. Или это был Тулуз-Лотрек?

Эти женщины так разительно отличались от нее. Они заводили любовников. Ни от кого не зависели. Жили собственными идеями.

Йо представила, как идет по Парижу совсем одна. По спине пробежал холодок.

Это не для нее.

Она всегда знала свое место. Была самой зависимой в семье. «Папина дочка», – дразнили ее сестры. Получив отцовское благословение на брак, она просто перешла из-под опеки отца под крыло мужа. Так было безопаснее.

Йо склонилась, чтобы написать несколько сухих, формальных строк. Даже слишком холодных. Она скомкала листок. Перебирая конверты, она пробегала глазами имена отправителей.

– Я и не подозревала, сколько Тео сделал для своих художников, – сказала она Дрису.

– С чего бы тебе это знать? – Он отломил крошечный кусочек рогалика и протянул его малышу Винсенту, карабкавшемуся по ширме. Покачнувшись, карапуз взял угощение и плюхнулся на пол.

Йо помахала открыткой.

– Камиль Писсарро пишет, что Тео как-то дал ему денег на аренду. Клод Моне вспоминает, как Тео из собственного кармана оплатил перекраску галереи для его первой персональной выставки.

– Анни бы меня убила за такие траты.

– А вот записка от Альбера Орье. Они с Тео планировали опубликовать часть писем Винсента.

– Это тот арт-критик? Но зачем?

– Честно говоря, я сама не очень-то понимаю. – Йо оглядела полки над столом, забитые желтыми конвертами. – Тео хранил все письма Винсента с тех пор, как они начали переписываться лет десять назад. Некоторые зачитывал мне вслух. – Она опустила глаза на открытку. – Не уверена, что стоит их публиковать. Винсент порой бывал очень резок.

– Он был безумен.

– Тео так не считал. У Винсента бывали приступы, но в остальное время он мыслил ясно.

– Как скажешь. Это уже неважно. Их обоих нет. Ох, Нетти… – Дрис замотал головой, сожалея о сказанном. – Я бесчувственный болван.

Глаза Йо заблестели. За неотесанностью ее брата скрывалось золотое сердце. Как ему объяснить, насколько больно узнавать ту сторону Тео, которая прежде была ей неизвестна?

– Я думала, Тео ничего от меня не утаивал, – продолжала она, придерживая малыша Винсента, пока Дрис вкладывал ему в ладошку последний кусочек рогалика. – Он любил положить голову мне на колени и рассказывать о том, что произошло за день – обо всех обидах, укорах, отказах. Он так жаждал помочь своим художникам, что зарабатывал себе мигрени.

– Это была болезнь.

Она покачала головой.

– Ему правда было не все равно, Дрис. И я хотела разделить с ним это бремя.

– Зачем?

– Разве это не долг жены?

По лицу Дриса пробежала странная тень.

– Как бы я хотел, чтобы Анни… Впрочем, теперь у тебя нет этой обязанности. – Он потрепал малыша Винсента по голове и скрылся в столовой.

В течение следующего часа у Йо перед глазами проходили вереницы имен и лиц: Эмиль Бернар, Исаак Исраэлс, Одилон Редон, Эдгар Дега, Мейер Исак де Хан, Поль Синьяк, папаша Танги, – все те, с кем она познакомилась через Тео, но кого так и не узнала по-настоящему. Она была просто женой. Той, что безропотно сопровождает мужа на прогулках и помалкивает за ужином. Почему она не изучила их получше? Не уделила им больше внимания?

Теперь уже поздно.

Вздохнув, Йо взяла со стола еще одно письмо. «Меврау Ян Вет»[8] – замужнее имя ее подруги детства Анны сразу бросилось в глаза. Прижав листок льняной бумаги к носу, она вдохнула легкий аромат лаванды. Такой изысканный штрих – это было очень похоже на Анну, элегантную даму и внимательную подругу. Год назад они с Тео ездили в Нидерланды, чтобы навестить Анну и ее мужа Яна в их новом доме в Бюссюме. Эта поездка так оживила Тео, что Йо заставила его пообещать, что такие визиты станут ежегодными. Но помимо улучшения его состояния, она ценила возродившуюся дружбу с Анной. Отстав от мужчин, горячо споривших об искусстве, они с Анной, взявшись под руки, вспоминали детские проказы и хохотали до слез. На вопрос супругов: «Что с вами?» – подруги лишь мотали головами, утирая глаза, и снова заливались смехом.

Трудно было поверить, что с той поездки прошло всего девять месяцев.

Малыш Винсент потянул ее за юбку, прервав поток воспоминаний. Пригладив его шелковистые светлые кудри, Йо поцеловала сына в макушку. Нельзя застревать в прошлом. Теперь ее главная забота – растить ребенка.

Вытерев глаза, Йо взяла сына на руки.

– Дрис! Не присмотришь за малышом?

Из столовой донесся скрип открывающихся шкафчиков.

– Не шарь по моим вещам, – сказала Йо, когда брат появился в дверях. Он умудрялся устраивать беспорядок, даже когда пытался помочь.

– Поди ко мне, Винсент, – Дрис подхватил ребенка.

– Малыш Винсент.

– Он теперь хозяин дома. Может, стоит называть его по-взрослому?

– Нет! Он все еще мой малыш.

И все же будущее ее сына изменилось навсегда. Скоро он поймет, как не похожа его жизнь на жизнь других, каким одиноким и обделенным чувствуешь себя, когда растешь с одной матерью. Последнее, чего хотела Йо, – это торопить его взросление.

Дрис принялся подкидывать малыша Винсента, пока тот не захихикал.

– Пойдем-ка займемся мужскими делами.

– Только беспорядок не устраивайте, – крикнула им вслед Йо. Она вытянула руки над головой и размяла затекшие плечи. Отец договорился с грузчиками – они прибудут через два дня. У нее уже созрел план: кроватку малыша и два сундука с одеждой она отправит к отцу, а все остальное – на склад, поскольку ее бывшая комната в родительском доме после ее отъезда почти не изменилась. Несмотря на возражения старика, одежда Тео тоже отправится на хранение. Йо еще не была готова с ней расстаться.

Вернувшись к письмам, Йо прочитала на одном из конвертов имя Октава Мауса. В висках запульсировала боль. Она еще не ответила на его телеграмму. Рисунки Винсента так хорошо приняли на выставке «Группы двадцати», что Маус не стал их возвращать и отправил прямиком в Брюссельский музей современного искусства на новую экспозицию, которая должна была открыться на следующей неделе. Йо все еще сомневалась: Тео всегда так тщательно подбирал места для работ Винсента. Но если на выставке «Двадцатки» их действительно приняли восторженно, как утверждал Маус, разве Тео осудил бы его инициативу?

Была еще одна проблема: Маус спрашивал, какие цены ему установить на рисунки.

Йо провела пальцем по записке.

Ценообразованием всегда занимался муж.

Она понятия не имела, как оценивать работы.

Из столовой донесся грохот.

– Дрис! – Йо отодвинула ящик и выбралась из-за импровизированной баррикады. – Я же просила не устраивать бедлам!

Под обеденным столом валялась дюжина серебряных ложек. От опрокинутой сахарницы веером тянулся белый след. К ножке стула беспомощно прислонился открытый бархатный футляр.

– Я пересчитываю серебро, – заявил Дрис, подбирая ложки, пока малыш Винсент проворно полз к россыпи сахара.

Йо поймала ребенка за обе ноги и оттащила назад. Затем сгребла в охапку футляр и швырнула его на стол.

– Ну зачем, Дрис?!

Тот схватил несколько ложек и со звоном бросил их в открытый футляр.

– Их можно продать!

– Ложки? Щипцы для сахара? Это же свадебный подарок от матушки!

– Отец велел оценить твое состояние. – Йо открыла было рот для возражений, но брат ее опередил: – Насчет премии Тео ты ошиблась.

Прикусив язык, она подхватила малыша Винсента, который вновь упорно стремился к сахару. Пока она пыталась усадить сына на колени, он извивался и пинался. Борясь с ребенком, она никак не могла взять в толк, почему ее расчеты оказались так далеки от правды, но ни за что не хотела просить помощи у Дриса. Йо едва заметно покачала головой. Видно, арифметика не ее конек. Хотя бестолковый Дрис и подавно ничего не смыслит в таких вещах.

Он прокашлялся.

– Йо, теперь вести твои дела буду я. Отец назначил меня твоим опекуном.

– Опекуном? – Йо расхохоталась. Да его жене по утрам приходится напоминать ему, чтобы носки надел! Смех замер на ее губах, когда она встретила его каменный взгляд. – Ты это… всерьез?

– Я твой старший брат, Йо, – сказал он, задрав подбородок, и потянул футляр с серебром к себе. – Теперь я отвечаю за все твои дела. И потом… – его голос дрогнул, – я думал, ты обрадуешься. Мы же всегда заботились друг о друге.

– Дрис, это тебе не игрушки! Это моя жизнь!

– Разумеется, ты все равно переедешь к отцу. Но картины останутся в Париже. – Он похлопал по ближайшему ящику. – Я договорился с папашей Танги перевезти этот хлам к нему на чердак. У него уже хранятся работы Винсента из Овера.

Йо никогда не видела последние полотна, которые Винсент написал в Овер-сюр-Уазе. Тео вернулся оттуда настолько потрясенным самоубийством брата, что ей и в голову не пришло спрашивать.

Ее взгляд скользнул по ящикам, выстроившимся вдоль стен. Дрис говорил о картинах как о досадной обузе – жалких реликвиях, оставшихся от покойника. Вернее, покойников. Неужели все кончено? Столько лет Тео поддерживал брата – и все напрасно. Жизненный труд Винсента сгниет на темном чердаке захудалой лавки художника.

Комок подступил к горлу.

– К вечеру зайдет Эмиль Бернар – отобрать несколько работ для выставки, – продолжал Дрис.

– Для выставки? – Йо пересадила ребенка на другое бедро. – Какой? – Ее сердце учащенно забилось. Неужели Бернар планировал выставку? Какой он все-таки преданный друг!

– Он обещал Винсенту, – пояснил Дрис. – Прямо у смертного одра. Теперь он, конечно, хочет посвятить ее памяти обоих братьев.

– Тео был бы счастлив! – воскликнула Йо. У нее словно выросли крылья. – Месье Бернар хочет занять то же помещение этажом ниже? – Год назад Бернар и Тео уже пытались выставить работы Винсента в этом здании – безуспешно. Прежде чем Дрис успел ответить, ее осенила другая идея: – Или можно все организовать прямо в нашей квартире! Когда вынесут мебель, пространства будет достаточно. В спальне прекрасное освещение, и аренда оплачена на полгода вперед.

Дрис поморщился.

– Давайте устроим выставку здесь, – стремительно выпалила Йо, ослепленная воспоминаниями. – Мы с Тео как раз обсуждали, как лучше провести следующую, – она на мгновение замолчала. – Странно, что месье Бернар не упомянул об этом в записке.

– С чего бы ему тебе это рассказывать? Я же тебе не сказал, когда ко мне обратились Независимые[9].

От этих слов Йо обрадовалась еще больше и начала легонько подбрасывать малыша на коленях. Выставка в Салоне Независимых – какая чудесная новость! Друзья Тео не забыли Винсента. Его работы не сгниют в безвестности. Облегчение принесло с собой внезапную догадку.

– Погоди, Дрис… – Она поставила малыша на пол и, не раздумывая, сорвала крышку с ближайшего ящика. – В прошлом году Тео выставлял десять работ Винсента… но какие именно?

Она сосредоточилась и стала вдумчиво перебирать полотна, внимательно всматриваясь в каждое. Ежегодный Салон Независимых стал главной площадкой для начинающих художников в стране. Некоторые даже утверждали, что его популярность погубила знаменитый Парижский салон.

– Я ищу те рыбацкие лодки из Сент-Мари-де-ла-Мер, – объясняла она, торопливо переходя к следующему ящику. – Там такие насыщенные синие и лиловые оттенки в волнах… Ой! – Она достала автопортрет Винсента. Желтая соломенная шляпа придавала ему сходство с крестьянином. Винсент взирал на нее с холста пронзительными голубыми глазами, а хаотичные синие штрихи на фоне только подчеркивали их цвет.

– Даже если Тео уже показывал эту работу в прошлом году, мы обязаны включить в новую выставку хотя бы один автопортрет, – мягко сказала она. – Как дань памяти…

– Хватит, Йо!

– Раз уж это посмертная мемориальная выставка, разве там не должно быть изображения Винсента? – Она не смогла сдержать легкого упрека. – Жаль, конечно, что ты не составил опись картин, когда упаковывал их. Придется нам пересматривать всё с особой тщательностью.

Дрис вырвал портрет у нее из рук. Его лицо пылало.

– Нам? Ты вообще не имеешь к этому отношения, Йо. Ты возвращаешься к отцу. Теперь я решаю, что с ними делать.

Йо отступила на шаг. Дрис очень плохо разбирался в искусстве – и она, если честно, немногим лучше. Но она представляла, чего Тео хотел для Винсента. Лучше, чем кто-либо еще. Ее охватило внезапное облегчение. Все эти люди из длинного списка парижских знатоков искусства, возможно, и знали Тео, но не так, как она. Каждый день она видела свидетельства безграничной любви Тео к брату – этой всепоглощающей преданности, ставшей негласной частью их брака.

Дрис грубо затолкал портрет обратно в ящик.

Йо решительно подбоченилась. Она не позволит Дрису распоряжаться своей жизнью. Пусть доказывает отцу свою состоятельность как-то иначе. Что же касается отца…

Она замерла от внезапного осознания: для него она больше не будет той самой любимой, покорной дочерью. Она не сможет втиснуть себя обратно в узкие рамки, из которых давно выросла.

Ее взгляд упал на малыша Винсента. Он сидел посреди рассыпанного сахара, с довольным видом облизывая пальцы. Если она вернется к отцу, ее сын вырастет с желанием соответствовать его меркам. Она взглянула на Дриса, нервно перебирающего картины. Как и брат, малыш Винсент будет вечно страдать от завышенных требований придирчивого старика.

Нет. Она не поедет обратно. Малыш Винсент должен стать таким, каким его хотел видеть Тео. Это был ее долг, ее обязательство перед мужем.

– Мне не нужен опекун, Дрис, – тихо, но настойчиво сказала Йо. – И я не вернусь к отцу. Признайся, это он тебя надоумил?

Лицо Дриса исказилось.

– Ты не можешь жить в Париже одна!

«А Сара де Сварт может», – едва не вырвалось у нее, но она сдержалась. Брат был прав: Париж не лучшее место для них с малышом.

– Ты никогда не жила одна, – продолжал он.

– Жила! В Лондоне.

Дрис горько усмехнулся.

– Студенткой? Ну ты вспомнила…

Йо прикусила губу. Поездку в Лондон на окончание университета ей подарил отец. Она тогда жила в пансионе с двумя другими девушками: блаженные дни среди книг в читальном зале Британского музея, упоение романтическими стихами Шелли, легкомысленные ночные прогулки, когда они тайком пробирались мимо хмурой вдовы, содержавшей пансион… Лондон стал последним глотком свободы перед тем, как она устроилась работать наставницей – и вернулась под отцовскую опеку.

С тех пор она так сильно изменилась.

Йо задумалась, и вдруг ее осенило. Ну конечно! Она и впрямь стала другой.

– Дрис, – медленно проговорила она. – Ты наверняка решишь, что я сошла с ума, и отец, скорее всего, будет рвать и метать… Но я не хочу возвращаться домой. С тех пор как я вышла замуж, я повзрослела. Я справлюсь.

Йо пронзил страх, но она заставила себя продолжать.

– Я… я должна это сделать ради Тео. Наша совместная жизнь оказалась куда счастливее, чем я смела мечтать. К тому же он подарил мне сына. Ты дружил с Тео. Десятки людей знали его как арт-дилера с Монмартра, торгующего современным искусством. А я… я была… его женой. Я знала его совсем с другой стороны.

Она провела пальцем по краю ближайшей картины.

– Винсент всегда был в его мыслях. Ты вспомни, Тео ведь каждую картину в галерее оценивал сквозь призму его работ. Будто искал в них ту самую потаенную красоту, что скрыта за слоями краски.

Внезапная ясность озарила ее. Она повернулась к Дрису.

– Я знаю, что Тео думал о каждой картине Винсента – без исключения. Какого цвета для нее нужна рама. Какие работы следует выставлять вместе.

– Откуда тебе это знать?

– Я жила и дышала искусством Винсента. Полюбив Тео, я полюбила его целиком, без остатка. Вместе с его преданностью брату.

Дрис покачал головой.

– В твоих словах нет смысла. Анни ничего не известно о моей работе в бюро. Арт-дилер – это профессия. Тебе кажется, что ты что-то в ней понимаешь, но это не так. Тео был братом Винсента, но он был и его меценатом. Вспомни, как он каждый месяц отправлял ему деньги. Годами. Тео только и твердил что о продаже работ Винсента. Хотел вернуть вложенные средства.

– Нет. Ты ничего не понял. Деньги его не волновали. Тео верил в близких ему людей. Он верил в Винсента.

Так же, как и в нее.

– Я не буду с тобой спорить, был ли Тео глупцом, – отрезал Дрис. Йо вспыхнула, но, не дав ей вставить слово, брат поднял руку. – Впрочем, это все не меняет того факта, что ты не готова жить одна. Отец не будет тебе помогать. На что ты будешь жить? – По его лицу пробежала тень паники. – Да, Тео имел возможность содержать Винсента, но тебя я содержать не могу, пойми, Йо! Анни меня прибьет. Вспомни, в Лондоне ты жила на деньги отца.

В памяти Йо всплыло лицо хозяйки пансиона. Ее осенило.

– Дрис, я могу содержать пансион! Это самое подходящее занятие для вдовы.

– Для старухи, – буркнул он.

– Для любой вдовы, – парировала она. Мысли бежали вперед, складываясь в план. – У меня хватит средств на аренду. Я найду дом с просторным чердаком для картин.

– Что ты такое говоришь?

– Я забираю все картины с собой.

– Нет, Йо. Мы с Бернаром готовим выставки…

– Мы отберем работы для них до моего отъезда, – твердо сказала Йо. – А те, что хранятся в лавке папаши Танги, трогать не будем. Я знаю, что он их иногда выставляет у себя в витрине, так что они под присмотром.

– Ты лезешь не в свое дело, – отрезал Дрис. – Твое мнение никого не интересует.

– Может, и так. Но это не отменяет того, что картины принадлежат мне, и это мое решение. И вот еще что, Дрис… Я сама объясню все отцу. Это моя идея. Я могу говорить за себя. И получше тебя.

Дрис зажмурился. Они оба знали: что бы Йо ни написала, отец во всем обвинит его.

– Что ж… – со вздохом протянул Дрис. Сердце Йо отозвалось надеждой. Все-таки они были лучшими друзьями с самого детства. Он останется на ее стороне, как и она – на его, несмотря на гнев отца. – И где же, позволь узнать, будет находиться этот мифический пансион?

Ответ сорвался с ее губ сам собой, будто это было самое естественное решение на свете.

– В Бюссюме.

Дрис резко открыл глаза.

– Там живет Анна Вет, – пояснила Йо. И, заметив его гримасу, добавила: – Ох, Дрис… Тео одобрил бы мой выбор.

Она смолкла, ощутив неожиданную легкость, и пробормотала, словно убеждая саму себя:

– Да и я этого хочу.

Едва пробило полночь, Йо прокралась в спальню и юркнула под одеяло. Ныли все мышцы, особенно в руках. Днем, перебирая картины для выставки, она не чувствовала усталости, но теперь все конечности отяжелели, будто налились свинцом. Внутри у нее все сжалось от тревоги.

Те ли картины она выбрала? Дрис, раздраженный ее постоянными сомнениями, уже через полчаса ушел, хлопнув дверью. Но он ведь ничего не смыслил в искусстве. Неужели он сам этого не понимал?

Она размяла затекшие мышцы сквозь рукава ночной рубашки.

…Не понимал, как, впрочем, и она сама. Если быть честной.

Труднее всего сегодня было не таскать картины, а составлять телеграмму отцу. Как бы она ни старалась подобрать слова, перед мысленным взором вставало его разгневанное лицо. Его долг – вернуть ее домой во что бы то ни стало – был неоспорим. Йо увидела себя его глазами: младшая дочь. Вдова с младенцем на руках. Беспомощная. Обуза. В конце концов она отказалась от цветистых выражений в пользу нескольких коротких и простых фраз.

Она не могла предотвратить его гнев. Но и к компромиссам не была готова.

Ее глаза постепенно привыкли к темноте, и она, как обычно, вгляделась в тень кроватки, высматривая очертания малыша Винсента. Он лежал неподвижно. Ее вдруг пронзил острый страх. Она вскочила с кровати и приложила ладонь к его спинке. Под пальцами ощущалось едва заметное движение – ребенок дышал спокойно и ровно. По телу разлилась волна облегчения.

Но тотчас нахлынула новая тревога: что же она наделала? Перед глазами возникла картина: они с малышом Винсентом в рваной одежде, с грязными лицами, брошенные на незнакомой улице, среди равнодушных прохожих, которые спешат мимо, не замечая их отчаяния. Они могут остаться без гроша в кармане. Не совершила ли она ужасную ошибку? Как она будет одна заботиться о сыне? О чем она думала? Она сошла с ума.

Подсунув руку под теплое тельце малыша Винсента, она бережно подняла его и прижала к груди. Шевельнувшись, он устроился на своем привычном месте у нее на плече и вздохнул во сне. Со слезами на глазах Йо поцеловала его в шелковистую макушку и начала тихо покачиваться взад-вперед в убаюкивающем ритме, как делала уже сотни раз.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – И папа тебя любил. – По ее щекам потекли слезы. Она должна попытаться. Она осуществит свой план. Переедет в Бюссюм. Возьмет картины с собой. Нет, малыш Винсент не запомнил Тео, но она всеми силами постарается сохранить его в их жизни. Тео поедет в Бюссюм вместе с ними. Малыш Винсент узнает своего отца. Узнает его дело; узнает, как тот его обожал.

Маленькое тело сынишки согрело ее грудь. Она провела пальцем по влажной линии волос у него на затылке. Потом подошла к окну, чувствуя стойкий запах скипидара. Приоткрыв створку, она впустила в комнату тонкую струйку холодного воздуха. Глубоко вдохнула.

– Вместе мы справимся, правда?

Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Надо умыться.

Бюссюм ждал.

Первое мая стало для Йо днем тихого триумфа – днем переезда! С помощью Анны она нашла в Бюссюме, неподалеку от дома подруги, пансион, его можно было снять. Мебель орехового дерева – они с Тео купили ее в Париже – прекрасно вписалась в гостиную. Йо расставила по местам платяной шкаф, книжные полки, столовый гарнитур и буфет. Письменный стол Тео расположился в дальнем углу комнаты. Кровать перенесли в заднюю спальню, которую Йо присмотрела для себя и малыша Винсента.

Оставалось купить три деревянные кровати для гостевых комнат наверху и ковры, чтобы постелить поверх линолеума. В задней части дома имелась пристройка с видом на сад. Йо мечтала поставить туда несколько столиков и плетеных стульев, когда появятся лишние деньги.

Но важнее всего был чердак под самым коньком крыши, протянувшийся через весь дом. Идеальное хранилище для работ Винсента. Она собственноручно вымела оттуда паутину и пыль, бережно распаковала ящики с картинами и – с помощью нанятого мальчишки, который перетаскал их одну за другой на чердак, – расставила в ряды около трехсот полотен. У нее пока не было времени привести их в порядок – это можно было сделать позже. Туда же поместили несколько папок с рисунками Винсента. Йо купила «художественный шкаф», чтобы хранить в нем графику, когда она будет рассортирована. Вид знакомых пестрых полотен, извлеченных из ящиков, подарил ей едва уловимое чувство обжитости. Новый дом понемногу наполнялся уютом.

Разместив объявление в местной газете, Йо наняла молодую служанку по имени Марта и кухарку, которая настаивала, чтобы ее звали просто Кухаркой.

Как и ожидалось, отец осудил ее планы и засыпал гневными телеграммами, требуя вернуться домой. Дрис, конечно, тоже получил свою порцию оскорблений. Но поскольку отец не удосужился приехать ни в Париж, ни в Бюссюм, она смогла осуществить свой замысел, хотя ночь за ночью просыпалась в страхе, отгоняя от себя жуткие видения: ей представлялось, что они с малышом останутся на холодной улице без средств к существованию. Когда же ей удавалось уснуть, она все бродила по какому-то туманному городу в поисках Тео.

Но сегодня Йо была счастлива и чувствовала облегчение. На следующей неделе должны были заехать ее первые постояльцы – семейство Баас в составе пяти человек. Марта начисто намывала полы в пансионе.

Оставалось только привести в порядок запущенный сад позади дома. Йо стояла на коленях посреди клумбы, где густо росли ирисы. Сорняки почти одолели крепкие зеленые побеги. Выдергивая из влажной земли чертополох с глубокими корнями и толстые плети ползучих растений, она вдыхала едкий запах, который те издавали в знак протеста. Именно сад стал решающим аргументом при выборе пансиона. Он напоминал ей любимую полянку с фиолетовыми ирисами в Люксембургском саду, где они с Тео год назад потягивали мерло и разламывали хрустящий хлеб между поцелуями. Сейчас ветви яблони с веселыми белыми цветами рисовали над ее головой яркие узоры в безоблачном голубом небе. При всем своем модном великолепии Париж не мог сравниться с дивным майским утром в Голландии. Ее переполняло чувство глубокого удовлетворения. Если поторопиться, она как раз успеет прополоть эту последнюю клумбу перед тем, как уложить сынишку спать.

Малыш Винсент подошел к ней, стиснув в кулачках по охапке прутиков. Йо опустилась на пятки и разжала одну его ладошку. Насекомых там не было. Когда она потянулась к другой руке, сын дернулся и сунул веточку в рот. Йо замерла. Ей стало страшно, что он сейчас подавится. Как по сигналу малыш выплюнул веточку и нагнулся за следующей. Выдохнув, Йо погладила его светлые кудри и окинула взглядом сад. Чем еще он мог тут поживиться? Она не знала даже азов сельской жизни.

Как и азов управления пансионом и воспитания сына в одиночку.

И вдовьей жизни.

Резко выпрямившись, она попыталась сдержать слезы.

Она никогда не свыкнется с тем, что Тео нет.

– Так я и знала, что найду тебя здесь, моя селянка! – раздался знакомый насмешливый голос. С благодарностью обернувшись на приветствие, Йо увидела Анну, которая бодро входила в сад с кухни. Она держала Саскию; та посасывала пальцы, уютно устроившись на материнском бедре.

Йо украдкой вытерла глаза.

– Как раз вовремя! С тобой мне в этом мире уже не так одиноко.

Она улыбнулась дорогой подруге. Анна взяла за правило заходить в гости каждый день ровно в час, словно по расписанию. Йо встала и вытерла руки о передник.

– Представляешь, малыш Винсент жует ветки.

– Ну и нравы у вас, городских! – с притворной строгостью сказала Анна. – Слава Богу, я живу рядом и могу его спасти. – С легким вздохом усталости она спустила дочь на землю. – Хотя Саския с каждой минутой становится все тяжелее. – Проследив взглядом за девочкой, которая неуклюже потопала к малышу Винсенту, она оправила платье, показав округлившийся живот. – К концу лета я уже не смогу ее таскать.

– Еще один ребенок?! Поздравляю! – Йо обняла Анну, чтобы украдкой спрятать лицо. Анна явно собиралась завести целую ораву детей, тогда как Йо с трудом справлялась с одним.

– Когда ты рядом, я будто возвращаюсь в старые добрые времена. Иногда я забываю, что Тео нет. – Голос Анны, уткнувшейся в плечо Йо, звучал глухо. Отстранившись, подруга неожиданно смахнула слезу.

– Здесь ты моя семья, Анна.

Никто из родственников еще ни разу не навестил ее. И только Вил имела на то основания. Похороны Тео так сильно потрясли ее, что свекровь отправила бедняжку на курорт подлечить нервы.

Анна отступила. Достала из-под мышки газету и предупредила:

– Помню, ты просила меня принести это, но…

– Рецензия Яна! – Йо выхватила газету у нее из рук. – Что он написал?

Не дожидаясь ответа, она принялась листать страницы в поисках колонки арт-критика Яна Вета. Муж Анны обещал пересмотреть свое мнение о выставке работ Винсента, которую устроил Эмиль Бернар.

Все вышло из-за банального недоразумения. Страстно желая узнать, какой получилась выставка, Йо упросила Яна отправиться в Париж и увидеть все своими глазами. Ее тревожило, что, отправив Бернару шестьсот франков на расходы, она не получила ни строчки о том, как все прошло. В Париже они с Тео регулярно узнавали новости мира искусства из Le Figaro и Le Mercure de France. Но до Бюссюма парижские новости добирались удручающе медленно.

Не посоветовавшись с ней, по возвращении из Парижа Ян опубликовал колонку в газете «Амстердаммер», выступив с нелепым заявлением о том, что Бернар не воспринимает Винсента как самобытного художника и считает многие его работы незавершенными.

В возмущении Йо бросилась к Яну домой и накинулась на него. Она доказывала ему, что он в корне неправ. Напоминала, что сама присутствовала при том, как Тео подробно обсуждал с Бернаром каждую деталь первой выставки Винсента. Каким-то образом Ян умудрился неверно истолковать чувства Бернара. Ради всего святого, да тот же боготворил Винсента, называл его братом и наставником! Она требовала, чтобы Ян написал опровержение. Но тот, сохраняя каменное выражение лица, отказался, заявив, что остается при своем мнении.

Йо была вынуждена сама написать письмо в редакцию, пытаясь исправить недоразумение и цитируя высказывания самого Бернара о работах Винсента.

А потом Анна сообщила ей, что Ян сочинил ответ.

С бешено стучащим сердцем Йо пробежала глазами статью. Да, это был выпад – но не против мнения Бернара, а против ее собственного. От намеков Яна на «некомпетентных лиц, плохо разбирающихся в художественной критике», ее щеки запылали. Он утверждал, что «замысел художника не следует путать с тем, чего ему действительно удалось достичь». Критическая статья заканчивалась саркастичным ударом под дых: «Жаль, что господину В. пришлось искать поддержки у человека, который и так слепо поклоняется Винсенту». Уязвленная, Йо медленно перечитала предложение. Ян насмехался над ней.

Она подняла глаза на Анну.

– Твой муж меня критикует.

– Нет… То есть да, но… – та положила руку ей на плечо. – Слушай, не пойми превратно. Ян просто считает, что твои взгляды чересчур… восторженны.

Йо охватило чувство вины. Она думала, что поступает правильно, исправляя написанное Яном. Но вместо этого лишь разозлила его. Она корила себя. Тео был бы так рад увидеть имя Винсента в общественной газете!

В левом виске застучало. Она мягко помассировала его.

– Восторженны?

– Скорее, слишком эмоциональны. Или чересчур снисходительны. – Анна сжала ее руку. – Этого следовало ожидать! Ты пережила страшный удар. Я не раз напоминала Яну, что потеря мужа в нашем возрасте может выбить из колеи кого угодно. Не волнуйся, о тебе уже все забыли.

Но Йо не могла отделаться от мысли, что речь должна была идти не о ней. Ей было важно донести правду о творчестве Винсента. Тяжело вздохнув, она внимательно перечитала рецензию.

– «На выставке Бернара не было продано ни одной работы»?

– Ну, бедный Винсент и при жизни ничего не продал, так ведь? – в напевном голосе Анны прозвучала нотка жалости. Она повернулась к детям, а Йо прикусила язык.

Неужели за Винсентом закрепилась репутация художника, чьи работы невозможно продать? Газетные статьи о его самоубийстве, а потом и смерти Тео открыто этого не утверждали. Но они подогревали мнение, что Винсент был всего лишь очередным неудачником, который подавал надежды, но умер слишком рано, чтобы раскрыть свой потенциал. И все же Бернар вложил столько труда в организацию этой выставки. Он верил в Винсента. И Альбер Орье писал в Le Mercure de France прекрасные рецензии на работы Винсента. Так зачем же критиковать ее за то, что она выступает в его защиту? Она сложила газету. Йо, возможно, и не понимала, почему ее осуждают, но могла хотя бы попытаться объяснить лучшей подруге, почему творчество Винсента заслуживает признания.

Анна подняла ее сынишку на руки и начала щекотать его.

– Я продала, – твердо сказала Йо. – Рисунок в брюссельском Музее современного искусства. За двести франков.

Она почувствовала удовлетворение. Ее оценка сработала. Она просила директора Мауса оценить рисунки в диапазоне от ста до четырехсот франков.

Малыш Винсент взвизгнул. Возясь с ним, Анна глянула в сторону Йо.

– Не ты, Йо. Это музей продал.

Йо удержалась от ответной реплики. На самом деле, это она продала рисунок. Именно ей принадлежали права на него, именно она установила цену, а потом какой-то знаток искусства купил его на ее условиях. Она не станет рассказывать Анне, что узнала о продаже странным образом. Письмо от папаши Танги пришло раньше записки от директора Мауса. Танги обвинял ее в том, что, согласившись на эту сделку, она «украла» его комиссионные.

Еще больше ее смутило, когда с предложением приобрести работы Винсента к директору Маусу обратился художник Поль Синьяк. Три картины за пятьсот франков или четыре за восемьсот. Все полотна хранились у Танги.

Предложение было сделано без ее ведома.

Это сбивало с толку.

С одной стороны, Синьяк был хорошим другом Винсента и, несомненно, будучи ему предан, пытался таким образом продать картины и упрочить память о нем. Но с другой – работы, хранившиеся у Танги, теперь были частью наследства малыша Винсента. Разве Синьяк не должен был сперва спросить ее? Или хотя бы Танги? И как они установили цены? Неужели у Синьяка с Танги уже были какие-то договоренности?

Теперь она несла прямую ответственность за наследство сына. Тео рассчитывал, что она не только сохранит его, но, даст Бог, и приумножит его ценность.

Она не предполагала, что жизнь вдали от Парижа так осложнит надзор за происходящим.

Зато она точно знала, что совершала ошибки по незнанию. Тео никогда не обсуждал с ней ни свои договоренности с другими дилерами, ни то, как «Буссо» ведет дела с художниками и покупателями. Она наивно полагала, что покупка картины сродни покупке буханки хлеба – это простой обмен товара на деньги. Прежде чем ответить на обвинения Танги, она написала директору Маусу с вопросом, должна ли она комиссионные кому-то еще, но он ответил отрицательно и приложил к письму экземпляр последнего номера журнала «Группы двадцати» «Современное искусство. Критический обзор искусства и литературы» с закладкой на хвалебной статье о творчестве Винсента.

Йо не могла взять в толк, почему папаша Танги – друг Тео и Винсента – так злится из-за чужой продажи, в то время как Октав Маус, почти незнакомец, проявил такую щедрость. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Тео постоянно жаловался, что в работе арт-дилера много политики, но никогда не объяснял, как ему удавалось лавировать между противоборствующими сторонами.

– Вижу, ты расстроена, – сказала Анна. – Не обращай внимания на эту рецензию! Я знаю, ты всем сердцем любила Тео и жаждешь продолжить его дело, но тебе совершенно не обязательно при этом выглядеть глупо. У тебя теперь есть пансион, который нужно содержать! И насколько я могу судить, он станет лучшим в Бюссюме!

Ее охватила усталость. Анна так ничего и не поняла. Если Йо и выглядела глупо, то не по своей вине. Ее намеренно держали в неведении.

Ее продажа не была случайностью.

– Анна, все не так просто. Идея музейной выставки возникла у Мауса именно благодаря интересу, который я пробудила к рисункам Винсента на осенней выставке «Двадцатки». Эта группа гордится своей ролью защитников новейшего искусства. Графика Винсента создала для них ажиотаж.

– Не понимаю…

– Работы Винсента выставили «Двадцатку» в выгодном свете. Рисунки, которые я им послала, отражают срез именно того современного искусства, которое они хотят представлять. Я помогла им – теперь они хотят помочь мне. Это взаимность.

– Но дело не в тебе, дорогая. Ян мне все объяснил. Это чистая коммерция. – Анна с сочувствием склонила голову. – Тебе не стоит этим заниматься. К тому же эта продажа наверняка вызвана сентиментальными мотивами. Работы Винсента вульгарны. Ян так говорит. Его могли терпеть в среде художников. Но не в мире коллекционеров.

– Вульгарны? – Тео ненавидел это слово. Сердце Йо снова заколотилось. – Художники не терпели Винсента, Анна. Он был известен среди них. Многие им восхищались. Я просто хочу, чтобы другие тоже его оценили.

– Ты?

– Я знакомлю респектабельных людей с искусством Винсента.

– Ты говоришь загадками.

– Я попросила директора Мауса включить в выставку «Двадцатки» две картины, которые я подарила доктору ван Эдену.

– Фредерику ван Эдену? Нашему соседу?

Йо кивнула.

– Он был так добр, помогал мне ухаживать за Тео, так что я решила подарить ему картину «Сеятель» и рисунок тушью с деревенской дорогой, обрамленной деревьями. Вообще-то, дорога перед этим домом напомнила мне тот рисунок.

Анна прикусила губу.

Йо с воодушевлением продолжала:

– Доктор ван Эден одолжил их для музейной выставки. Я надеюсь, когда люди прочтут в каталоге, что владелец картины – известный врач, они присмотрятся к работам Винсента повнимательнее. – Йо не смогла сдержать довольной улыбки. Эта мысль родилась сама собой – легко и естественно, как весенний цветок.

– Ты хочешь сказать, что наличие работ Винсента в собрании частного коллекционера сделает их более привлекательными? – с сомнением уточнила Анна. Она разняла малыша Винсента и Саскию, ссорившихся из-за веточки, затем повернулась к Йо, и в ее глазах вспыхнул новый огонек. – Как это бывает у детей, когда они хотят игрушку только потому, что она у другого.

Йо с облегчением обняла Анну за плечи.

– Именно!

Анна высвободилась.

– Но ты же подарила доктору картины, Йо. Разве это честно – называть его теперь коллекционером?

Йо покачала головой, вспоминая свой последний разговор с доктором.

– Почему нет? Он был привязан к Тео и очень старался ему помочь. Он успел получить представление о преданности Тео брату до того, как тот… окончательно запутался. – Йо сглотнула, отгоняя последний образ искаженного гневом лица мужа, и продолжила: – Я хотела как-то выказать доктору свою благодарность. К тому же мне приятно думать, что работы Винсента находятся у тех, кто их любит. И он не единственный.

Поведя плечом, она начала припоминать:

– Октаву Маусу я подарила прекрасную картину с рыбацкими лодками, написанную Винсентом в Сент-Мари-де-ла-Мер. А еще отправила ему портрет Эжена Боша, чтобы он ему передал. Месье Бош очень ценил Винсента. Он специально приехал в брюссельский музей на выставку и спросил директора о своем портрете. Маус пообещал разыскать месье Боша в Париже и вручить ему работу. – Йо улыбнулась своим мыслям. Худощавый поэт наверняка будет хранить портрет как зеницу ока. Именно такой коллекционер и нужен работам Винсента.

– Кто бы ни внушал тебе эти идеи – он неправ. Похоже, ты по частям раздаешь наследство малыша Винсента.

– Вовсе нет. Эти подарки принесут плоды в долгосрочной перспективе. Каждый из новых владельцев согласился предоставлять картины для выставок, если я их попрошу.

– Тогда это уже не совсем подарки, так? Ты что, будешь забирать подаренное?

– Это подарки. Частные коллекционеры теперь полноправные владельцы картин. Я думаю, точнее будет сказать, что эти дары – мои вложения в будущее. Я рассчитываю, что частные коллекционеры повысят спрос на работы Винсента.

– Ян был прав. Ты на самом деле одна из величайших его поклонниц.

– Анна!

– А для меня это комплимент! Тео гордился бы тобой. Конечно, если бы был здесь…

– Будь он рядом, все сложилось бы иначе… – Йо сглотнула комок в горле. Откуда взялась эта ее пламенная речь о коллекционерах? Порой она сама себя не узнавала. Ее охватило раскаяние. Бедной Анне пришлось выслушать все ее тирады. – Прости, дорогая. Видишь ли… теперь все зависит от меня. Я не могу позволить, чтобы наследство малыша Винсента осталось просто грудой памятных безделушек. Вот и все.

Анна выхватила газету у нее из рук и с силой скомкала ее.

– Как любят говорить у нас в Голландии – «торчащий гвоздь забивают первым». Я не хочу, чтобы ты страдала.

Не успела Йо открыть рот, как инстинктивно отпрянула от внезапных брызг – скучающая Марта выплеснула ведро мутной воды прямо на клумбу с лиловыми крокусами.

– Марта, не трать воду попусту! – одернула служанку Йо. Да и разве вода после мытья полов не должна была быть грязнее? Хозяин обещал провести водопровод и газ к приезду первых постояльцев, и каждое ведро, поднятое из колодца, было на вес золота. Не удостоив ее взглядом, служанка скрылась в доме.

– Тебе нужно быть с ней построже, – сказала Анна, покачав головой. – Не забывай, ты здесь хозяйка.

– Ты говоришь точь-в-точь как моя мать.

– Ничего, скоро всему научишься! Слуги всегда ленятся. Присматривай за Мартой повнимательнее. Когда я пришла, она просто сидела без дела… а у тебя и своей работы по горло. – Она подхватила дочь на руки. – Бедная моя Йо. Помни: все это ненадолго. Ян говорит, мемориальные выставки Винсента закончатся уже к концу года. Тебе вредно постоянно о нем напоминать. Скоро все войдет в свою колею.

С легкой улыбкой Анна быстро пересекла сад и скрылась в доме. Йо проводила ее взглядом.

Что, собственно, означало это «войдет в свою колею»?

Ближе к обеду Йо, придерживая малыша Винсента на боку, указывала на картины, прислоненные к стене.

– Вот они, – сказала она мастеру, которого порекомендовала Кухарка, – широкоплечему и неразговорчивому отделочнику Бауману.

Пока сын спал, Йо сама спустила с чердака в гостиную все тринадцать полотен. Развесить картины – последний штрих, который должен был наконец сделать пансион уютным, по-настоящему своим.

– Три сада – в мою спальню, – распорядилась она.

Устроив малыша на кровати, Йо огляделась. Эта комната в глубине дома должна была стать их тихим убежищем от будущей суеты пансиона. За окном цвели деревья – так и хотелось продлить этот сад в комнате. Она попросила Баумана повесить «Розовый персиковый сад» по центру стены напротив кровати, а «Белый сад» и «Розовый сад» – по бокам. Все три картины были написаны в Арле[11]. Легкие, воздушные мазки размывали белизну соцветий, и те, казалось, мерцали и колыхались в теплом весеннем ветерке. Йо почти физически ощущала запах прогретой земли, слышала жужжание насекомых и видела мелькание птиц, спешащих свить гнезда.

Новое начало.

Затем Йо принесла в спальню «Цветущие ветки миндаля», чтобы повесить над кроваткой сына. Как и в Париже, малыш Винсент будет засыпать под сенью миндальных ветвей, усеянных белыми бутонами, зная, что дядя благословил его рождение.

Картины «Пьета (по Делакруа)» и «Вечерние часы» она поставила напротив окна. Склоненные головы матерей, преисполненных желания защитить своих детей, и их позы – все это словно осеняло комнату благословением. Теперь Йо не одна оберегала здесь свое чадо.

Пока Бауман замерял стены, он разрешил малышу Винсенту поиграть с веревкой для развески картин, и Йо воспользовалась моментом, чтобы принести последний холст – «Грушевое деревце в цвету», еще одно из любимых полотен Тео. Эта нежная работа должна была висеть в алькове ее гардеробной.

Отойдя подальше от размахивающего молотком мастера, Йо села на край кровати, усадила сына к себе на колени и поправила мягкое голубое одеяло, которым они с Тео укрывались в Париже. Она оглядела комнату.

– Ну вот, уже не так одиноко, правда? – тихо сказала она.

– Так точно, меврау, – участливо отозвался мастер.

Вернувшись в гостиную, Йо взяла «Едоков картофеля», чтобы повесить над камином. Ей вспомнилось, как дрогнул голос Тео, когда он впервые показал ей это полотно и сказал: «Я слышу, как стучат их деревянные башмаки».

Позади нее Бауман кашлянул.

– А мне эта нравится, – он указал молотком на картину.

Они вместе остановились перед холстом. За столом сидели пять членов семьи, собравшиеся за скромным ужином: вареная картошка да кружка чая. Усталые глаза, поношенная одежда. Зажженная лампа указывала на поздний час. Сперва из-за приглушенной гаммы серых и коричневых тонов семейный портрет казался блеклым, но, приглядевшись, можно было заметить, как притаившиеся в тенях пятна красного, зеленого, синего и желтого искусно обогащают эту сдержанную палитру.

– Простые труженики, – сказала Йо.

– Люди с достоинством, – поправил мастер.

Пока Бауман выравнивал картину, Йо поставила «Ирисы в вазе» справа от нее, а «Жатву» водрузила на большой буфет напротив. «Бульвар Клиши» она прислонила к косяку двери в столовую. Даже теперь, еще до развески, пурпур ирисов связывал воедино голубые тона сельского пейзажа и городского вида.

Оставив позади равномерные удары молотка, Йо отнесла «Фонтан в саду больницы Сен-Поль» в прихожую. Она была почти рада, что «Двадцатка» вернула ей этот рисунок непроданным. Винсент запечатлел на нем фонтан в лечебнице городка Сен-Реми-де-Прованс. Она хотела повесить его рядом с другой работой, выполненной тушью, – «Садом лечебницы», созданным во время пребывания Винсента в больнице Арля.

Монохромный рисунок с фонтаном дышал умиротворением, прекрасно сочетаясь с более детальным эскизом цветущего сада с его пышными клумбами и дорожками. Вместе они смотрелись идеально. Оба несли покой и были выполнены с безупречным мастерством. Их безмятежность опровергала репутацию Винсента как человека вспыльчивого и неуравновешенного. А их соседство наглядно демонстрировало всю многогранность его таланта. На рисунке фонтана Винсент соскоблил часть туши, и бумага в этом месте ярко бликовала, изображая струю воды. Что же до садовой сцены, Йо в ней всегда восхищала ее скрытая игривость. Она вспомнила, как разглядела несколько человеческих фигурок, намеченных легкими линиями, и едва заметную подпись, которую Ван Гог хитро спрятал на лейке. Радость согревала ее изнутри. Теперь, едва переступив порог, гости сразу же увидят, как стремительно росло мастерство Винсента.

Тео пришел бы в восторг от такого соседства. В этом она не сомневалась.

И лишь много позже она осознала, что обе работы объединяла одна тема – заточение.

На следующий день Йо сидела за столом в окружении стопок документов. Теперь ее главной задачей было привести в порядок бумаги Тео. А пока она велела Марте складывать всю почту в небольшую плетеную корзинку на столе – этот островок порядка должен был уцелеть среди хаоса, который предстояло разобрать.

Сверху лежали два конверта с парижскими марками. Неужели вести о работах Винсента? Сердце екнуло, и она торопливо вскрыла письма. В одном спрашивали о возможности купить «Сеятеля (по Милле)», в другом интересовались стоимостью «Доброго самаритянина (по Делакруа)». Йо вгляделась в имена покупателей – незнакомые. Но каким-то образом они разыскали адрес «Виллы Хельма». Интересно, кто их направил?

Она снова пробежала глазами строчки в поисках зацепок, но тщетно. Вряд ли арт-дилер стал бы тратить время на письма – разве он не совершил бы сделку сам? Если бы она только внимательнее слушала Тео, когда он объяснял, как устроен арт-рынок, – если он, конечно, вообще это делал.

И уж точно это был не Дрис. Брат до сих пор с ней не разговаривал. Отец устроил ему жесткий разнос за неповиновение и ее переезд в Бюссюм, так что теперь брат, вероятно, старался держаться от ее дел подальше, чтобы избежать новых нападок.

Тем временем Йо сделала шаг к примирению с отцом, назначив его опекуном малыша Винсента. Если годы в роли любимой дочери и научили ее чему-то, так это тому, что отец больше всего ценит власть. Просьба стать официальным попечителем давала ему возможность влиять на будущее внука. Но главное – этот шаг обеспечил бы душевный покой ей самой. Если с ней что-то случится, о сыне позаботятся.

Йо задумчиво постучала ладонью по стопке писем. Неужели ее адрес дал покупателям директор Маус? Возможно, но куда вероятнее, что он бы сам провел эти сделки, как поступил в брюссельском музее.

Кроме Мауса, она была знакома только с одним арт-дилером – это был Жорж Рольф. На фоне снисходительности друзей Тео прямота Рольфа во время его визита показалась ей глотком свежего воздуха. Он вел себя рассеянно, почти равнодушно. Особого сочувствия не выказывал. Но если не брать во внимание путаницу с премией Тео, его отстраненность даже приносила облегчение – она была куда честнее, чем лицемерное сочувствие.

Йо обмакнула перо в чернильницу. Она предложит Рольфу комиссию с продаж при условии, что он даст ей небольшой урок: посоветует, как работать с дилерами. Ради малыша Винсента – и чтобы выполнить долг перед Тео – она должна была научиться вести дела. Неужели продать несколько картин может быть сложнее, чем управлять пансионом? Рольф уже говорил, что ему совершенно не интересно искусство Винсента. Она рискнет попросить его об этом последнем одолжении – последней услуге в память о бывшем сотруднике – и пообещает больше никогда с ним не пересекаться.

К тому же после тщательного изучения финансовых документов она была убеждена: Рольф присвоил себе премию Тео. Ее возражения наткнулись бы на глухую стену. Но если в нем хоть чуть-чуть теплилось чувство вины, возможно, эта встреча помогла бы ее загладить.

Ее рука замерла над листом бумаги. Если повезет, она успеет съездить в Париж до конца недели и вернуться к приезду семьи Баас в понедельник.

С управлением пансионом Йо справлялась легко, но арт-рынок оставался для нее загадкой. Она совершала ошибки и получала отказы. Год уже близился к середине. Что говорила Анна? Ян считал, что мемориальные выставки Винсента должны завершиться к концу года. Время летело стремительно. Она не могла позволить себе упустить ни единого шанса на продажу, пока посмертные выставки Винсента не закрылись навсегда.

Йо заметила Марту – та плелась по коридору, бесцельно размахивая тряпкой.

– Марта! Отнеси это на телеграф. Сейчас же!

Йо вышла на крыльцо и проводила взглядом служанку, спешащую в центр города. Повернувшись, чтобы войти внутрь, она взглянула на табличку над дверью. «Вилла Хельма».

Это название означало «Дом решительного защитника». Когда она впервые увидела эту вывеску, то восприняла ее как знак: вот он, дом, где она решительно защитит своего маленького сына.

Теперь же ее посетила новая мысль: смогу ли я защитить и наследие Винсента?

Табличка казалась ей добрым предзнаменованием.

Укрывшись за своим новым элегантным столом зеленоватого мрамора в глубине галереи на Монмартре, Рольф поджидал мадам Ван Гог, чтобы увидеть, какие чувства в ней вызовет преображение бывшего рабочего места ее мужа. Он провел ладонью по гладкой столешнице. Столь дорогая вещь была редкостью. Символ престижа, который теперь принадлежал ему. Партнерам о покупке он еще не сообщал – с какой стати? Очень скоро они сами оценят его дальновидность, отметят, сколько продаж принесет Монмартр, – о таком успехе они и мечтать никогда не смели.

Мадам Ван Гог вошла в галерею. Как он и ожидал, она застыла на месте как вкопанная. На то и был его расчет. Месяц назад он бросил ее телеграмму с просьбой о консультации в мусорное ведро. Считал, что давно с ней покончил. И продолжал бы игнорировать, несмотря на вторую и третью телеграммы, если бы один из партнеров «Буссо» не назвал его беспощадным. Словно это было оскорблением. Что ж. Вдова предоставила ему идеальную возможность доказать обратное. Тео был племянником покойного партнера. Они оценят его сострадание к ней.

С их встречи в ее квартире прошло полгода, и все это время Рольф работал не покладая рук. Каждую картину Синьяка в галерее он заменил работой Робера Лефевра. Каждого Моне – Бенжаменом Констаном. Словно в карточной игре, он искусно обменивал, уговаривал и торговался, собирая козырную комбинацию из блестящих имен традиционной французской живописи. Все – выпускники лучших классов Школы изящных искусств[12]. Все – верные последователи старых мастеров. Галерея на Монмартре, некогда бывшая позорным пятном среди европейских филиалов «Буссо и Валадон», теперь станет олицетворением высокого французского искусства и гордостью партнеров.

Это было наглядное доказательство его мастерства. Естественно, повышение не заставит себя долго ждать. И уж конечно, его очень скоро пригласят в партнеры.

Если бы только отец был жив, если б увидел, как он обводит вокруг пальца старую гвардию.

– Потрясающе, не правда ли? – сказал Рольф, выходя из-за стола и разглаживая полы пиджака. Вдова вздрогнула. Похоже, изящное искусство поглотило ее целиком. – Прошу прощения, мадам. Я полагал, вы слышали, как я подошел.

– Я с трудом узнаю галерею, – произнесла она растерянно, но все же протянула руку.

Рольф просиял и с изящным поклоном коснулся губами ее пальцев. Ему нравилось, что из-под рукава пиджака виднеются новые запонки – выглядывают ровно на полтора дюйма, чтобы в момент приветствия ненавязчиво блеснуло золото.

– Я внес кое-какие изменения, – скромно сообщил он. – Можно подумать, мы в Лувре, правда же?

Она остановилась перед картиной, изображавшей двух детей, ловивших лягушек.

– Написано безупречно. Но они выглядят… немного неестественно.

– Какие изысканные детали!

– Особых чувств картина во мне не вызывает. – Она склонила голову. – Слишком уж в ней всё… точно. Прямо как на новомодных фотографиях.

– Вильям-Адольф Бугро – лучший из французских академистов. В Школе изящных искусств был первым в классе. Удостоен трехлетней стипендии на Вилле Медичи в Риме. И очень разборчив в выборе галерей.

– Я не знаю этого имени.

Рольфа этот ответ потряс. Бугро был весьма знаменит среди его клиентуры. Но мадам Ван Гог, казалось, ни капли не смущало ее невежество.

– Он очень популярен, его изучают в лучших художественных школах.

– В университете я изучала музыку.

– Вы пианистка? – Типичное женское образование.

– Боюсь, посредственная. – Йо улыбнулась. – Я выросла в семье музыкантов-любителей. Воскресные концерты в гостиной и все такое… – Она снова повернулась к Бугро. – Он пишет с фотографии или с натуры?

– С натуры, конечно! Классический художник никогда не станет прибегать к таким уловкам, как фотография!

– Не понимаю, как это можно определить.

– У меня наметанный глаз. – Пока она переходила к следующей картине, Рольф пригляделся к Бугро. Нужно будет при встрече спросить самого художника.

Вдова напряженно улыбнулась.

– Я достаточно насмотрелась. Может, присядем? – В ее голосе прозвучала нотка неуверенности.

Рольф кивнул, приглашая ее к своему столу. Теперь она увидела, чего могла бы достичь галерея, если бы ее муж не был так упрям, не зацикливался на местных монмартрских художниках и не игнорировал его советы представлять исключительно выпускников Школы.

– Мадам, не желаете ли чаю, пока ждем? – спросил Рольф. Она явилась раньше своего никчемного братца-импортера. Рольф заранее навел справки в мужском клубе и выяснил, что Андрис Бонгер, младший сотрудник фирмы Жоржа Вери, – типичный голландский консерватор, дрожащий при виде собственной тени. Такому до партнерства у Вери было как до луны. Да и где ему тягаться с французами?

– Нет, благодарю. – Мадам Ван Гог провела рукой по спинке одного из новых кожаных кресел у стола. Затем, не дожидаясь помощи Рольфа, сняла шерстяное пальто, сложила его на коленях и села. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – С чего начнем?

– Начнем?.. – Он взглянул на входную дверь. – А как же ваш брат?

Его внезапно осенило: в квартире Ван Гога они тоже встречались наедине. Бедняжка, видимо, и впрямь поссорилась с семьей.

– Или отец? – на всякий случай уточнил он.

– Я одна.

– Но как же… картины, которые вы хотели продать? – он снова глянул на дверь. Неужели она оставила их у входа?

– О, я не взяла их. Мне просто нужен ваш совет.

– Так вы их продаете?

Мадам Ван Гог выпрямилась и ответила с мимолетной улыбкой:

– Вы обещали просветить меня, как ведутся сделки в мире искусства.

Подавив усмешку, Рольф достал карманные часы. Он любил этим жестом показать собеседнику, как дорога каждая его минута. Но часы выскользнули из рук, и он едва не уронил их, с досадой осознав, что невольно согласился на встречу с вдовой наедине. Он не привык тратить время попусту и был разочарован отсутствием достойного соперника – мужчины, с которым можно было бы потягаться. Впрочем, он все же решил уделить гостье полчаса – достаточно, чтобы было что в красках пересказать партнерам, – а потом отправить ее восвояси. Он смахнул невидимую пылинку с лацкана и убрал часы в карман.

– Что ж, тогда начнем.

Рольф принялся объяснять, как продаются картины. Сначала он говорил кратко и общими фразами. Но молодая женщина задавала столько вопросов, что вскоре он, сам того не замечая, уже показывал ей чистые бланки договоров, приводил примеры разделения комиссионных и в красках описывал неформальные соглашения, тонкости торгов, проценты дилеров с продаж и даже эксклюзивные контракты с художниками. Ее живой интерес и восхищение помогли ему расслабиться. Снисходительно вручив ей копии документов, он подумал: «Неудивительно, что Ван Гог стал счастливее после женитьбы. Мужчинам нужно женское обожание, а эта юная особа, по-видимому, была на него исключительно щедра».

– Как вы выставляете цены на картины? – спросила мадам Ван Гог.

Рольф снова едва сдержал усмешку. Неужели она и вправду пытается ему польстить?

– Прежде всего, я установил стандарт качества, который намерен поддерживать. В Париже репутация арт-дилера как хранителя вкуса важнее имени самого художника, ибо только мы направляем публику к истинному искусству. Мои клиенты полагаются на мое умение отличить подлинные шедевры от творчества дилетантов. Благодаря репутации я могу добиваться более высоких цен для художников, которых представляю.

Мадам Ван Гог смотрела на него с подобострастным вниманием, ловя каждое слово.

Рольф самодовольно приосанился.

– Но роль арт-дилера не сводится к продажам. Мы не простые торговцы. На нас лежит огромная ответственность за формирование культурного облика французов – самой сути нашей великой нации, а значит, и самой сути всего цивилизованного мира. Наш флот трудится во имя имперской экспансии и завоевания новых колоний. Теперь очередь культуры – вознестись и указать нашим гражданам путь к вершинам вкуса. Эта священная миссия возложена на арт-дилеров, а ее знамя ныне – у нашей галереи.

На лбу Йо залегла легкая складка.

– Тео никогда не говорил о Франции.

Рольф откинулся в кресле.

– Разумеется. Он же был голландцем.

Морщинка у нее на лбу углубилась.

– Тео не увлекался политикой. Он не рассуждал об искусстве так, как вы. Для него оно было чем-то… более личным.

– Искусство для всех нечто личное. Это отражение образованности человека. Вкуса, что взращивается и оттачивается годами.

Она покачала головой.

– Тео говорил, что искусство достигает цели, когда позволяет зрителю увидеть в нем отражение себя.

– Увидеть что, простите?

– Увидеть то, что ты по-настоящему пережил. Что тебе знакомо не понаслышке. – Йо сделала паузу. – Понять, кто ты есть на самом деле.

Кто я есть на самом деле… Рольфа пробрала дрожь, словно с него сорвали его дорогой костюм. С поразительной ясностью он представил, каково это – быть мужем этой женщины. Она одна из тех, кто способен разделить жизненные тяготы, утолить одиночество. Развеять фальшь. Его охватило неодолимое желание признаться ей во всех своих недостатках, во всех слабостях. Поделиться тем, как невыносимо трудно заставить других увидеть мир его глазами. Показать, как жесток этот мир, требующий от мужчины железной хватки – тогда как ему порой до смерти хочется ее ослабить.

Он мельком подумал, что нежность его матери, должно быть, смягчала суровый нрав отца. Останься она в живых после рождения Рейно – кто знает, каким бы он вырос…

В горле встал ком.

– Хорошее искусство обнажает душу, – тихо, но необычайно твердо произнесла Йо. Она выдержала его взгляд на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях.

Рольф изо всех сил старался вернуть самообладание. Эта неприкрытая, почти наглая искренность выбила его из колеи. Женщины! Сдавленно откашлявшись, он глубоко вдохнул и отодвинул стул. Вдова Ван Гог жестоко ошибалась. Искусство в основе своей не личное, а до крайней степени политическое.

– Великая французская революция боролась за освобождение французов от тирании королей, дабы возвыситься мог каждый. На нас лежит долг утвердить эту модель.

Она подняла на него отстраненный взгляд.

– Я припоминаю, как однажды за ужином папаша Писсарро говорил, что нам следует отменить капитал…

– Камиль Писсарро? Импрессионист? – Он фыркнул. – Конечно, Писсарро мог нести подобную чушь. Ведь он не живет на доход от своих работ, верно? Ему бы признать, что модернизм – отмирающее течение. Импрессионизм лишен долговечности классиков вроде Делакруа или ваших Рембрандта с Вермеером. – У голландцев и впрямь был свой золотой век. Жаль, что их лучшие художники жили двести лет назад. Вам не мешало бы принять свое прошлое, – добавил он.

– Я предпочитаю думать, что мы учимся у прошлого, – парировала мадам Ван Гог. – Ведь повторить его невозможно, разве не так?

Рольф с силой вдохнул, плохо скрывая раздражение. Вероятно, из-за этой жажды спорить отец и отказался ее сопровождать. Он резко сменил тему.

– В письме вы упоминали две картины?

Она выпрямила спину.

– Одна называется «Сеятель», написана по мотивам Милле. Другая – «Добрый самаритянин» по мотивам Делакруа. – Она скользнула взглядом по стенам галереи. – Кажется, «Добрый самаритянин» Винсента какое-то время висел здесь. Вы его видели? Мне всегда казалось, что это совсем другая трактовка Делакруа – ярче, пронзительнее.

– Студенты-художники часто копируют классические полотна, – снисходительно заметил Рольф. – Так они учатся, дорогая моя. Постигают мастерство.

Вдова вспыхнула, но ее голос звучал ровно.

– Мне это известно. Мой деверь не раз обращался к классическим сюжетам.

– По крайней мере, он восхищался достойными мастерами. «Буссо» имела честь продавать подлинные работы Делакруа. Вот кого можно назвать истинным художником! Его отец был министром иностранных дел, а позже, во время Великой революции, – послом Франции. Большинство работ Делакруа посвящено историческим событиям. Он писал классические батальные сцены. И разумеется, библейские сюжеты. Возвышенные. Вдохновляющие, – отчеканил Рольф, закрывая тему.

Он снова достал карманные часы и с изумлением обнаружил, что прошел целый час. Что ж, он потратил достаточно времени. – Боюсь, я должен попросить вас удалиться. – Партнерам он, конечно, расскажет, что она была на грани слез и благодарила за сочувствие. Пусть оценят его участливость. – Вам пришлось нелегко. Полагаю, скоро эти выставки завершатся?

– В декабре запланирована прощальная выставка в гаагском «Пульхри Студио»[13]. И еще одна – в амстердамском «Арти».

Рольф кивнул, но уже перестал ее слушать. Провинциальные художественные общества – не более чем клубы для дилетантов. Значимы только парижские вернисажи.

– Вы испытаете облегчение, когда это наконец закончится. Вам едва ли полезно так часто напоминать о муже.

– Почему все считают, что я должна забыть Тео? – с неожиданной резкостью спросила она. – Совсем наоборот, я как раз стараюсь его помнить.

Опешив от несвойственной даме вспышки возмущения, он замешкался с ответом, но она уже поднялась и протянула ему руку.

Застигнутый врасплох, Рольф собрался было почтительно склониться над ее рукой, но ее маленькая ладонь уверенно сжала его пальцы в энергичном рукопожатии.

– Вы были необычайно щедры на пояснения. Мне нужно успеть на поезд. – Пока он торопливо обходил стол, мадам Ван Гог ловко набросила пальто себе на плечи. – До свидания, месье.

Йоханна выскользнула из галереи, прежде чем он успел найти достойный ответ. Выпучив глаза, Рольф наблюдал, как закрывается дверь.

Он все равно отказался бы продавать картины ее деверя, но его задело, что она даже не попросила о помощи. Лишила его удовольствия от отказа.

Нарушив утреннюю тишину, с лестницы донеслись приглушенные, но гневные голоса, словно туда залетела целая стая встревоженных птиц. Йо поставила поднос с едой у двери постояльца и бросилась вниз, обратно на кухню.

– Ты портишь завтрак моему внуку! – матушка Ван Гог размахивала большой деревянной ложкой, заняв позицию между бурлящей кастрюлей ячменной каши и Кухаркой, которая стояла, расставив ноги и подбоченившись как часовой.

– Думаете, я не умею кашу варить? Да я с детства готовлю. Была единственной девочкой в семье с десятью здоровенными братьями-работягами! – фыркнув, она рванулась за ложкой. Свекровь ловко увернулась и шлепнула Кухарку по руке.

– Матушка! Кухарка! – Йо вклинилась между ними.

Свекровь занесла ложку еще выше, точно хотела компенсировать свой небольшой рост.

– Десять братьев! Теперь понятно, отчего твоя каша на вкус как земля!

– Матушка! – Йо вырвала ложку у нее из рук. – Я же говорила, кухня – владения Кухарки. Вы у меня в гостях. – Она отправила Кухарке извиняющийся взгляд поверх головы свекрови. – А гостям полагается держаться от кухни подальше.

С ее пробуждения прошел всего час, а свекровь уже успела устроить хаос. Ее визит на «день-другой» затянулся на неделю, принеся с собой бесцеремонное вмешательство в дела Йо. Пора было ей возвращаться домой. За первые месяцы управления пансионом Йо усвоила главное: залог довольства постояльцев – образцово работающая кухня. Нескончаемые списки продуктов, скрупулезное планирование меню, ежедневные походы на рынок. Завтрак, обед, ужин и послеобеденный чай с кофе должны были подаваться с точностью часового механизма. Ее признательность Кухарке за мастерство росла с каждым днем. Тео любил подтрунивать над ней, говорил, что любит ее даже несмотря на то, что у нее постоянно подгорает хлеб для бутербродов. Йо не хотела расстраивать Кухарку и боялась, что та от нее уйдет.

Йо отпустила локоть свекрови и усадила ее на стул в столовой.

– Ну, матушка…

– Не знаю, где ты откопала эту женщину, Йо. Каша у нее несъедобная. Будто помои ешь. А малышу Винсенту нужно расти.

– Малыш Винсент еще совсем мал. С ним все в порядке. Я вас уже просила: пожалуйста, не ходите на кухню.

Матушка нервно теребила край льняной скатерти.

– Я все равно беспокоюсь. Малыш Винсент выглядит как-то бледно, не по-здоровому.

– Просто весна выдалась холодной, ничего страшного.

– Ты ведь и болезнь Тео вовремя не разглядела.

Йо остолбенела, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Ты ничего не заметила. Ты не уделяла ему внимания. Долг жены – заботиться о благополучии мужа. Я помню, как во время беременности ты при малейшем недомогании ложилась в постель, а Тео бегал вокруг да около и тревожился о твоем здоровье. Женщины созданы, чтобы рожать детей. Думаешь, Теодорус носился со мной, когда я родила шестерых… нет, семерых?

– Семерых?

– Первого сына мы потеряли. – Голос у нее дрогнул. – Винсента.

– Вы потеряли сына? – в замешательстве переспросила Йо.

– Да, нашего первенца звали Винсент. Он умер через несколько дней после рождения. И мы назвали второго сына в его честь. – Она сжала скатерть в кулаках. – Женщинам на роду написано страдать. Мы не жалуемся на это и не просим поблажек. Горевать – значит жить. Ты больше не можешь позволить себе избалованность, Йо. Тео уже не подарит мне другого внука. Ты должна смотреть за малышом Винсентом в оба.

Это была последняя выставка Винсента. Йо подняла взгляд на стеклянную крышу амстердамского выставочного зала «Арти». Подобно зеркалу, она отражала завитки синих, зеленых и красных пятен вечерних платьев и напоминала ожившее полотно.

Йо перевела дух. Обнаружив укромное местечко за одной из белых колонн, выстроившихся вдоль стен, она с облегчением туда спряталась. Ей нужна была передышка. Последний час она только и делала, что переходила от одной льстивой физиономии к другой – не успевала она ответить на приветствие и запомнить имя собеседника, как ее уже втягивали в новый волнующий разговор. Ей вовсе не хотелось быть в центре внимания. Этот памятный вечер был посвящен не ей. Переполненный зал собрался ради Винсента. Это было его последнее посмертное чествование.

В душе Йо кипела ненависть.

Ее тело было напряжено, скованно. Она хотела бы испытывать благодарность, ведь Тео наверняка пришел бы в восторг от такого количества гостей, но не могла отделаться от жгучего чувства разочарования. Несмотря на то что за прошедший год девятнадцать газет и журналов опубликовали хвалебные статьи о Винсенте, ее терзала досада. Все это было не более чем затянувшееся прощание. Год подходил к концу. Она сделала недостаточно.

Продав всего несколько картин, она едва ли приумножила наследство сына. Казалось, работы Винсента на своем пути к зрителю наталкивались на глухую стену непонимания, пробить которую ей было не под силу.

Даже сейчас, водя по залу стайку приспешников, Ян Вет, без сомнения, награждал картины ярлыками вроде «причудливый» и «детский», как в своих газетных колонках. Йо надеялась, что ее настоятельные просьбы внимательнее изучить творчество Винсента к этому времени уже переубедили его.

Что ж, этого не произошло.

Ей удалось пробудить интерес к искусству Винсента, но его репутация отшельника и неудачника оставалась непоколебимой.

Теперь, укрывшись от толпы, она глубоко вздохнула и откинула влажные пряди, прилипшие ко лбу. Несмотря на январский холод за окном, в зале было душно. Одной рукой она раскрыла изящный веер из панциря черепахи и начала обмахивать разгоряченное лицо, а в другой держала нетронутый бокал шампанского.

Она должна была сделать больше. От этой горькой правды у нее запылали щеки. Ей удалось продать всего восемь работ, но лишь продажа рисунка, организованная директором Маусом, прошла гладко. Остальные сопровождались неразберихой и гневными перепалками. Папаша Танги обвинял ее в непрошеном вмешательстве, даже после того как продал шесть картин Винсента за две тысячи двести франков – цену, на которой она настояла, преодолев его высокомерное снисхождение. Несмотря на успешную сделку, он так и не признал ее заслуг и не сказал ей ни слова благодарности.

Дружелюбные мужчины, с которыми она познакомилась на похоронах Тео, будто куда-то испарились. Эмиль Бернар, Поль Синьяк, папаша Танги… их верность Винсенту и уважение к Тео, по-видимому, удерживали их от резких упреков в прошедшем году. Но теперь Йо казалось, что даже открытая критика была бы лучше ледяного безразличия, которым они ее в конечном счете окружили.

Теперь ее одолевали сомнения: а что, если они правы?

Она принялась энергичнее обмахиваться веером.

Продавались бы работы Винсента в Париже лучше, если бы она не вмешивалась? В последнее время ей начало казаться, что мало-мальский интерес к Винсенту проявляют только голландские художественные общества. Не растратила ли она этот драгоценный год попусту из-за своего невежества – нет, своеволия, – особенно учитывая новые знания, почерпнутые у Жоржа Рольфа?

Она никак не могла во всем этом разобраться. Если бы только Тео был рядом – он бы ей подсказал, как поступить.

От нахлынувших мыслей в голове пульсировала боль.

Она окинула взглядом потолок, чувствуя, как с каждым взмахом веера у ее лица вздымаются и опадают кудри. В зеркальной поверхности отражался весь выставочный зал. По периметру на гладких стенах яркими пятнами выделялись полотна Винсента. Тут и там толпились группки гостей: пересмеивались, разговаривали все громче и громче. Наконец гвалт поднялся до оглушительного уровня. Йо замерла с полураскрытым веером. Что-то было не так. Она вглядывалась в отражение. В картине прямо над ее головой была какая-то странность.

– Людей тут как сельдей в бочке.

Она вздрогнула от голоса, прозвучавшего прямо у ее уха.

– Мениер[14] Исраэлс! – Оказывается, художник Исаак Исраэлс незаметно проскользнул и встал рядом с ней у стены. Их плечи соприкоснулись, и она почуяла винное дыхание.

Голубые глаза художника весело блестели, он наклонился ближе, заставив Йо отвернуться. Его дыхание щекотало ухо.

– Зовите меня Исаак, прошу вас! – сказал он. – Позвольте спросить… от кого это вы прячетесь, меврау Ван Гог… Йо?

Она отодвинулась, но они все равно почти соприкасались. Она чувствовала аромат сандала от воротника его рубашки, легкий запах пота из-под пиджака. Его тело источало тепло. Она не смогла сдержать улыбку. Когда они с Тео были новобрачными, они провели беззаботный вечер на рауте в отеле «Континенталь». Там были танцы и ужин. Тео в элегантном костюме, она в свадебном платье. Там они встретились с Исааком и его отцом Йозефом и в итоге задержались до половины второго ночи.

Исаак слегка подтолкнул ее плечом, возвращая в настоящее. Краем глаза она выхватила его профиль. С того вечера до нее неоднократно доходили слухи о его репутации. Исаак был известен в Париже ночными похождениями по кабаре Монмартра не меньше, чем незаурядным художественным талантом. И теперь сквозь тонкий шелк платья она чувствовала прикосновение его плеча, обтянутого мягкой тканью пиджака. Отодвинувшись во второй раз, она наткнулась на холодную гладкую поверхность колонны и поняла, что отступать некуда. Некогда безопасный уголок перестал быть ее личным укрытием. В одно мгновение он превратился в их уголок – обособленный остров, отстраненный от людского водоворота, бушевавшего чуть поодаль. Гул голосов стих.

– Мне пришлось поохотиться, чтобы найти вас! – В уголках его глаз проступили морщинки. Прядь каштановых волос упала на лоб. – Я был знаком с Винсентом, знаете ли. Писал его портрет.

Йо удивленно повернулась к нему, чтобы подробнее расспросить о портрете, но не успела вымолвить и слова, как Исаак выхватил у нее из руки бокал, приветственно поднял его и отхлебнул шампанского, не сводя с нее глаз. Его взгляд скользнул к ее декольте и вернулся обратно.

– Мениер Исраэлс, вот вы где! – между ними, оттолкнув Исаака назад, стремительно вклинилась Анна. Ее глаза горели. Йо покраснела от нелепой досады.

– Не разрешите ли вы наш спор? – запыхавшись, спросила Анна. – Моему мужу требуется ваше мнение. – В ее голосе слышались стальные нотки.

Не дожидаясь ответа, она схватила его за руку и оттащила от Йо. В дальнем конце зала виднелось раскрасневшееся лицо Яна, спорившего с незнакомым мужчиной в цилиндре.

Исаак сдался и осушил бокал Йо.

– Мы еще увидимся, меврау, – он подмигнул Йо и протянул ей пустой бокал. Слегка приподняв шляпу, он водрузил ее на голову под нелепым углом и зашагал в толпу.

– Я с ним только что познакомилась, – пролепетала Йо, провожая взглядом удаляющегося Исаака. Она не понимала, откуда взялась эта глупая потребность оправдываться. Они ведь и парой слов не обмолвились.

– Я так и думала, – сказала Анна, устраиваясь рядом с Йо. – Ты здесь самая хорошенькая вдова, и тебе прекрасно известно, что говорят о вдовах…

– Анна! Прекрати!

– Большой опыт в постели. А поделиться не с кем.

Щеки Йо запылали.

– Мне это неинтересно.

Анна игриво ткнула ее пальцем.

– И не вздумай! Он вряд ли годится в мужья.

– Анна! – снова воскликнула Йо.

Внезапно все события того вечера – липкие рукопожатия, приторные улыбки – предстали ей в новом свете. Неужели все эти любезности были флиртом? Художники Йозеф Исраэлс, Георг Хендрик Брейтнер, Виллем Витсен – все они вначале так тепло пожимали ей руку, расхваливая стиль Винсента. Друзья Тео, с которыми она едва была знакома, принимали ее как свою. Теперь Йо бессильно опустила плечи, досадуя на себя. Какая же она глупая! Мимолетное чувство принадлежности к этому обществу обернулось иллюзией. Из-за своего одиночества она и легкий флирт Исаака приняла за искренний интерес. Без Тео ей не было здесь места.

Она увидела себя их глазами: вдовой покойного друга.

Тео был любовью всей ее жизни. Исаак отвлек ее и разжег любопытство. Но не более того. Ее сердце принадлежало Тео и не могло вмиг переметнуться к какому-то ветреному повесе. Йо посмотрела на Анну.

– Мне это не нужно.

Анна обняла ее за талию.

– В твоей жизни начинается новая глава. Мы с Яном как раз говорили об этом. С тех пор как не стало Тео, прошел почти год, а ты столько сделала! Весь город только и говорит что про «Виллу Хельма»! Малыш Винсент – такой жизнерадостный, милый мальчик. А теперь твоя последняя выставка! Никто не может требовать от тебя большего в память о Тео.

Йо прильнула к руке Анны.

– Это странно, но я бы не хотела, чтобы все это заканчивалось. Я чувствую, что сегодняшний вечер станет началом. А не концом.

Анна фыркнула от смеха.

– Так оно и есть! Тридцать лет – прекрасный возраст для нового начала. Только, конечно, не с каким-то ловеласом…

– Я говорю о работах Винсента!

– О, тебе не о чем беспокоиться! Ян поклялся устроить Винсенту достойную прощальную выставку ради Тео. И он это сделал.

Внезапно просияв, Анна всплеснула руками. Йо проследила за ее взглядом. Прямо перед ними стоял Ян со своей свитой. Исаак бесследно исчез. Раскрасневшийся незнакомец, с которым Йо уже познакомилась на вечере, отошел от Яна и растаял в толпе. Анна ухмыльнулась и бросила на нее многозначительный взгляд.

– Обожаю слушать, как Ян побеждает в споре. Он очень доволен успехом сегодняшнего вечера.

Ошеломленная, Йо пыталась осмыслить слова подруги. Она провела влажной ладонью по лбу. Ян не сделал для этой выставки ровным счетом ничего. Она открыла было рот, чтобы возразить, но остановилась. Конечно, он анонсировал мероприятие в своей колонке и, без сомнения, напишет рецензию для завтрашних газет. Но это она вела переговоры с «Арти», отбирала картины и даже нашла местного плотника, который сколотил подрамники и рамы. Это она приехала в Амстердам на день раньше, чтобы лично следить за развеской картин.

Йо не считала эти хлопоты работой в полном смысле слова. Тео всегда говорил, что важны детали. Каждая из них по отдельности была пустяком, но ее задевало, что Ян приписывает себе успех вечера, к подготовке которого не приложил ни малейших усилий – даже не удостоил ее разговора. Хотя именно она организовала всю выставку, от начала до конца.

Пока она оглядывала публику невидящим взглядом, новые мысли хлынули стремительным потоком, словно прорвало плотину. В следующий раз лучше выбрать помещение поменьше. Пригласить узкий круг людей, которым больше интересно искусство, чем светский раут. Может, группу художников-первокурсников? Ослабить упор на продажи и сделать ставку на прессу – пусть рассказывает о творчестве Винсента. Не полагаться исключительно на Яна, а обратиться к другим арт-критикам. Особенно к тем, кто еще не составил окончательного мнения о стиле Винсента.

Оценить работы Винсента за один беглый просмотр невозможно. Они слишком необычны. Если бы у людей была возможность провести с ними больше времени, искусство заговорило бы само за себя.

По крайней мере, так рассуждал Тео.

По телу пробежала нервная дрожь. Исаак отвлек ее на мгновение, но теперь свербящее странное чувство, что нервировало ее раньше, вернулось с новой силой. Ее внимание привлекло резкое движение в зеркальном потолке. Она подняла глаза и вдруг поняла, что же ее смущало.

Гости, заполонившие выставочный зал, стояли спиной к картинам.

Ни один из них не смотрел на работы Винсента.

Для них это был обычный светский вечер выходного дня – очередной повод повеселиться. Очередной голландский художник, неважно, как его зовут.

– Я еще не закончила, – тихо сказала Йо и смолкла, удивленная собственными словами, вырвавшимися раньше, чем успела оформиться мысль. Она может довериться искусству, поверить, что оно способно говорить само за себя. «Затронуть душу зрителя», как говорил Тео. Арт-дилеры и владельцы галерей должны дать Винсенту еще один шанс.

Пальцы Анны впились ей в руку. Йо повернулась, чтобы все объяснить подруге, но та ничего не слышала. Ее глаза сияли гордостью. Толпа вокруг Яна разрасталась. Люди теснились поближе, ловя каждое его слово. Голос Яна прорезал общий гомон:

– Винсент работал стремительно. Он буквально перебегал от одного холста к другому. К сожалению, многие произведения так и остались незавершенными. Им не хватает глубины, атмосферы.

Йо выпрямилась, всем существом восставая против его слов.

Ян продолжал:

– Винсент отказывался смешивать цвета. Он стремился передавать впечатления, но так и не смог овладеть стилем импрессионистов.

В толпе раздались сдержанные смешки.

У Йо перехватило дыхание. Ян был неправ. Винсент не провалился в попытке подражать импрессионистам. Он сознательно выбрал свой путь. В ушах снова эхом зазвучал голос Тео: «Винсент прислушивается только к своему вдохновению, а не к указаниям других».

Она замерла. По телу пробежала паническая дрожь. Она должна была высказаться. Должна была защитить Винсента. Объяснить им слова Тео.

Йо открыла рот, но не издала ни звука. Ее будто парализовало. Она смотрела на Яна и видела себя его глазами. Глазами всего зала. Она была всего лишь вдовой, содержащей пансион в Бюссюме. Женой покойного арт-дилера.

Слишком восторженной невесткой.

Легкой добычей.

А не знатоком искусства.

Йо попыталась сглотнуть, но в горле встал болезненный ком.

Ян скрестил руки на груди и добавил:

– Мне очень жаль, что Винсент умер. У него был потенциал.

Но его тон говорил об обратном: «У него не было никакого таланта». Подняв глаза, он поймал взгляд Йо и удержал его.

– Царство ему небесное, – назидательно произнес он и перевел взгляд на Анну.

В одно мгновение руки Анны легли на плечи Йо.

– Пойдем, – прошипела она.

Ноги у Йо будто налились свинцом. Она должна была что-то сказать.

– Ян хочет, чтобы мы ушли, – продолжала нашептывать Анна. Ее ногти впились в плечи подруги сквозь тонкий шелк платья. – Он рассчитывает на меня. Я должна предотвращать любые… стычки с тобой.

Стычки? Йо отшатнулась. Она изо всех сил пыталась выдавить из себя хоть слово. В голове вертелось: «Тео, что мне сказать?»

Ответом была лишь пустота.

Анна потянула ее к дверям, но Йо сопротивлялась.

«Тео?!»

Лишь гулкая, ноющая тишина. Он снова оставил ее одну.

– Йо, – умоляла Анна. – Прошу тебя, пойдем. Ян просил меня… присматривать за тобой.

– Присматривать за мной?!

– Все знают, что ты любишь вмешиваться.

– Вмешиваться?! Ты называешь заботу о наследстве сына вмешательством?!

– Прошу тебя, дорогая…

– Значит, я могу наряжаться, – выпалила Йо, с трудом сдерживая гнев, – могу принимать знаки внимания, могу флиртовать. Но упаси меня Боже хоть раз высказать свое мнение! Ни в коем случае! Мнение позволено иметь только экспертам, так ведь?

– Ну правда, Йо, неудивительно, что тебя критикуют в прессе. Конечно, ты не эксперт.

– Это твой муж тебя так научил?

– Я не позволю тебе унижаться.

Анна подтолкнула подругу, и та, поникшая, сделала неуверенный шаг вперед. Гнев иссяк так же быстро, как и накатил. Она не смогла защитить Винсента. Этот вечер не стал триумфом. Он обернулся полным поражением.

У выхода из зала Анна примкнула к кружку болтающих женщин. Они расступились, чтобы впустить подруг. Йо спряталась за спиной Анны. Ладони у нее были влажными. Еще мгновение назад она ясно понимала: нельзя останавливаться, нужно и дальше выставлять работы Винсента. А теперь позволила себя заткнуть, отступила в угол.

Вот бы ей снова ощутить поддержку Тео… Тогда бы она точно знала, что сказать, что сделать.

На следующей неделе – годовщина смерти мужа. Он покоится на кладбище в Утрехте, до которого всего несколько часов на поезде. Йо глубоко вздохнула. Вытерев ладони о платье, она окинула взглядом шумную, захмелевшую толпу.

У нее ничего не получалось. Она не знала, как жить в этом мире. Она поедет на могилу к Тео. Попросит у него помощи.

Без него она была совершенно беспомощна.

Йо опустилась на колени у могилы Тео и положила на черную землю белую розу с поникшим бутоном. Нежные лепестки перенесли ее в первое утро после венчания. Она просыпалась медленно, нежась в постели. Все ее существо было наполнено приятной истомой, эхом недавно обретенной близости.

Тео тихо кашлянул, чтобы привлечь ее внимание.

Распахнув глаза, она увидела его у кровати: вытянут в струнку, волосы взъерошены, руки спрятаны за спиной. На нем была лишь ночная рубашка, и бледные ноги высовывались из-под мятого льна. Он галантно поклонился с озорной улыбкой.

– А это моей милой женушке, – произнес он, цирковым жестом достав из-за спины букет белых роз.

Она рассмеялась и потянула его в постель. А потом вытряхивала из волос душистые белые лепестки.

Но сейчас на могиле одинокая роза выглядела сиротливо. Поднявшись, Йо содрогнулась от резкого порыва ветра. Дюжий продавец цветочного лотка на вокзале Утрехта взял ее монеты и одним эффектным движением завернул розу в газету. Для него это было обыденное действие в самый обычный день.

Он и понятия не имел о годовщине смерти ее дорогого мужа.

Все важные события этого года были омрачены его отсутствием. Первые шаги малыша Винсента. Ее первый идеально прожаренный ростбиф. Первая продажа рисунка Музею современного искусства в Брюсселе.

Каждый раз она жаждала услышать радостный смех Тео.

И серьезные перемены. Переезд в Бюссюм. Управление пансионом. Ее решение забрать все картины и рисунки Винсента с собой, подальше от Парижа.

Что бы сказал Тео? Гордился бы он ею? Узнал бы ее теперь?

Она до сих пор не распаковала дорожные сундуки с его вещами.

Ей никак не удавалось отпустить прошлое.

Йо смахнула веточки и пожухлые пучки мертвой травы с мрачного изогнутого надгробия, обнажив высеченную на камне эпитафию, при виде которой на глаза навернулись слезы: «Теодорус Ван Гог. 1857–1891. Любимый сын, брат, муж и отец». Она отодвинула побеги плюща, оплетавшие надгробие и трепетавшие на ветру. Пройдет несколько лет – и лозы окончательно поглотят надпись, обратив память о Тео в безмолвную руину.

– Я никогда не смирюсь с этой потерей, – прошептала она. – Ты изменил меня. Помог мне поверить, что мои идеи имеют значение.

Во всем, что с ней происходило, она видела влияние Тео. Вначале их ночные беседы затевались, чтобы он мог сбросить груз дневных тревог. Ей нравилось наблюдать, как разглаживались морщинки у него на лбу, когда она приносила ему чашку чая или бокал вина. Но постепенно их разговоры изменились. Его монологи об искусстве и наводящие вопросы стали будить в ней собственные мысли. Тео распахнул перед ней дверь в свой мир и с неподдельным интересом ждал ее мнения. С его поддержкой она обрела уверенность в себе и начала высказываться смелее.

Но с того вечера в «Арти» ее постоянно преследовало мучительное чувство стыда. Она без конца прокручивала в голове, что должна была сказать. Как могла бы ответить.

И как бездарно она упустила все возможности.

Ей было совершенно неясно, как действовать дальше. Она несла ответственность за будущее сына и наследие Винсента. А все вокруг ждали от нее исполнения только одной роли – безутешной вдовы. К женщинам в мире искусства никто не прислушивался. Что же ей делать?

Задумавшись, она долго смотрела на надгробие. Затем, прикрыв глаза, обратилась к покойному мужу. «Прости меня, Тео. У меня ничего не получается. Я не могу продолжать эту работу без тебя. Прошу тебя, скажи мне, что делать».

Здравый смысл твердил ей, что это безумие, но сердце отказывалось слушать доводы разума. Сосредоточившись, она наклонилась вперед, напрягая слух в надежде различить что-то, кроме завываний ветра. Над головой перестукивались ветви дуба. Из глубины рощи им в ответ доносился шелест листвы.

Но любимого голоса не было слышно.

Внезапный порыв ледяного ветра лизнул ее в шею, заставив открыть глаза. Она резко дернула шарф, чтобы закутаться поплотнее. Ей не нужно было будущее без Тео. Скрестив руки, она обняла себя. Все ее тело пронзила изнуряющая усталость.

Она была так измотана. Вечными раздумьями, бесконечными тревогами.

Ее накрыла волна нервной дрожи. Луч солнца пробился сквозь тучи, озарив могилу и одинокую розу. Вид, еще мгновение назад бывший символом скорби, теперь излучал странное умиротворение. Ее одолели необъяснимая тоска и желание лечь рядом с мужем на темную землю.

«Любимый мой. Прошу… скажи мне, что делать».

Пальцы ног свела ледяная судорога. Пронизывающий холод земли просочился сквозь тонкие подошвы ее туфель. Она переминалась с ноги на ногу, не в силах заставить себя уйти.

Ветер стонал в ветвях.

«Скажи мне, что делать».

Тот день в пансионе «Вилла Хельма» выдался на редкость паршивым. Обычно стоило Йо лишь выпроводить очередного гостя, как Марта тут же принималась за работу: выносила белье, начищала железную кровать до блеска, смахивала пыль внутри и снаружи платяного шкафа, выметала паутину из углов, мыла и протирала насухо пол, расстилала выбитые ковры. Потом она застилала кровать свежим бельем с ароматом лаванды – это был последний штрих. На уборку одной комнаты у Марты уходил целый час.

Сегодня же ей предстояло подготовить к заезду новых постояльцев сразу три комнаты.

С самого утра все пошло не по плану. У Кухарки подгорели булочки с корицей. Сын их соседей, доктора ван Эдена и его супруги Марфы, должен был накачать несколько ведер воды для уборки, но опоздал и, пока таскал их из сада в кухню, вспылил из-за Кухарки, которая неустанно ворчала, что он заливает ее чистый пол. Одна из постоялиц обвинила Марту в краже броши, которую Йо позже нашла в ее же ящике с нижним бельем. Бакалейщик доставил чужой заказ. А потом, как раз в тот момент, когда Йо собралась помочь Марте с мытьем полов, малыш Винсент опрокинул себе на рубашку целую чашку горячего шоколада и разрыдался. В итоге Марта поволокла ребенка в ванную, а Йо, закатав рукава, сама принялась таскать наверх ведра и мыть полы.

Когда она выплеснула последнее ведро грязной воды во двор, до прибытия первой группы новых постояльцев оставался всего час. Малыш Винсент должен был вот-вот проснуться. Йо плюхнулась в глубокое кресло в гостиной – все тело ныло от усталости.

Йо понимала, что должна встать и переодеть блузку. Привести себя в порядок. В детстве ей всегда казалось, что мама управляется с домашними делами с невероятной легкостью. Как ловко она распоряжалась служанками! Вернись она в Амстердам с его домоправительницами и нянями, усталость сняло бы как рукой. Разглядывая свои огрубевшие красные пальцы, она попыталась представить, как ее сестры Лиен и Мин моют пол. И не смогла. В семьях с таким положением, как у них, женщинам было попросту запрещено заниматься черной работой.

Она растопырила пальцы пошире. Когда она в последний раз занималась ногтями? Они были обломаны и сточены почти до мяса.

Слеза скатилась по ее щеке. Испачканная блузка. Грубые руки. В кого она превратилась? От прежней папиной гордости не осталось и следа. И та счастливая молодая жена Тео тоже казалась теперь незнакомкой. Она себя больше не узнавала.

Скрипнула входная дверь. «Милостивый Господь…» – промелькнуло у нее в голове, и она поспешно смахнула слезы.

Из-за угла показалась Вил.

– Вил! – Йо с облегчением рассмеялась. С Вил ей не нужно было притворяться. В последний раз она видела золовку на похоронах Тео.

– Сюрприз! – Вил весело захлопала в ладоши. – Я так мечтала приехать! Мама только и говорит что о твоем знаменитом пансионе. Мне захотелось все самой увидеть. А эта табличка над входом! «Вилла Хельма. Дом решительного защитника». Это же про тебя!

– Это ты у нас решительная! – Обрадованная, Йо взяла ее за руки, и чувство жалости к себе мгновенно растаяло под лучами сияющих глаз Вил.

И все же, несмотря на румянец на щеках и красивую прическу – Вил собрала тонкие волосы в элегантный шиньон, – она выглядела болезненно. – Я постоянно о тебе вспоминаю. Как ты отдохнула? Тебе понравилось на курорте?

– Ты имеешь в виду в лечебнице.

– Но матушка говорила…

– У меня была настоящая истерика. Я ее чудовищно опозорила. И она меня упрятала.

– О, Вил! Если бы я знала!

– Я в тебе никогда не сомневалась, дорогая сестра. Даже когда сама была в смятении.

– Но теперь-то ты здесь. Давай сюда свою накидку.

– Я сниму шляпку и перчатки. А накидку оставлю, пока не согреюсь… Винсент! – Малыш, забавно покачиваясь, мчался к ним по коридору. Вил подхватила его, едва удерживая равновесие. Мальчик взвизгнул от восторга.

– Как же ты вырос! – воскликнула она и добавила, повернувшись к Йо: – Правда ведь, когда малыши учатся ходить, они так похожи на пьянчуг!

Йо рассмеялась.

– Мне иногда кажется, что Кухарка нет-нет да и подольет малышу Винсенту в молоко каплю вина.

– Мне нравится, что он носит имя Винсента. Ах, Йо! Его картины! – Увидев работы на стенах гостиной и усадив малыша на бедро, она попросила: – Покажешь мне их?

Полчаса спустя женщины оказались в спальне Йо. Пока та переодевала блузку, Вил катала с малышом мячик.

– Винсент так похож на Тео, – заметила Вил.

– Он быстро растет. И знаешь, мне кажется, в нем есть задатки художника.

– Неужели?

– Он постоянно рвется рисовать за моим столом. Встает на цыпочки, чтобы дотянуться. Может часами сосредоточенно выводить каракули карандашом, причем держит его как надо.

– Ах, Йо… – Улыбка Вил померкла. – Без братьев я чувствую себя такой… потерянной.

Услышав перемену в ее тоне, Йо присела рядом и взяла ее холодные руки в свои. Косточки под кожей казались хрупкими. Несмотря на теплую накидку, Вил зябко ежилась. – Пойдем, погреешься у камина в гостиной, – встревоженно предложила Йо.

– Пока не надо. – Вил высвободила руку и полезла в глубокий карман накидки. – Пока не приехали твои постояльцы, я хочу тебе кое-что передать. – Она вынула толстую пачку писем. – Это письма Винсента ко мне. Я случайно наткнулась на них, когда вернулась из лечебницы. Винсент вложил в эти страницы всю свою душу. Они стали для меня большим утешением. Может, и тебе помогут?

– Ты уверена, что хочешь их отдать? У меня и так вся переписка Винсента.

Вил кивнула.

– Возьми. Мне тяжело слышать его голос. А тебе стоит прочесть письма к Тео.

– Я как-то не думала их перечитывать. Я ведь встречалась с Винсентом всего несколько раз.

– А когда это было?

– Он приезжал в Париж после нашей свадьбы. Видел малыша Винсента. Никогда не забуду, как они с Тео стояли бок о бок над колыбелью. Потом мы с Тео навещали его в Овере, но это была не самая радостная встреча. – Йо вспомнила, как Винсент рассердился, когда она по незнанию спросила его о продаже картин. Он всегда славился резким характером, но такой гневной отповеди она не ожидала. Их мирный пикник превратился в перепалку между братьями, и они с Тео уехали на первом же попутном поезде.

Больше они с Винсентом не виделись. Позже она написала ему письмо с извинениями, но ответа так и не получила. Потом он умер, а за ним и Тео. А ей осталось лишь чувство вины.

Смех Вил вернул ее к реальности.

– «Не самая радостная встреча»? Бедняжка, легко могу себе представить! Хотя это вряд ли сравнится с теми скандалами, что они устраивали с отцом!

– Как бы я хотела извиниться перед ним лично.

– Человека трудно узнать по внешним проявлениям, Йо. Винсент не был злопамятным. По крайней мере, по отношению к тебе.

– Но он так разозлился…

– Ему было страшно, Йо.

– Я его расстроила. Я знала, как Тео тяготится финансовыми трудностями. Он содержал Винсента, мать…

– И меня.

– …а после нашей свадьбы к этой обузе прибавились я и Винсент. Не знаю, что на меня тогда нашло. Должно быть, я пробудила в Винсенте чувство вины.

– Что ты такое говоришь?

– Думаю, это я подтолкнула его к срыву.

– Да нет же, Йо.

– Если бы мы не поссорились… Если бы я не встала между ним и Тео в тот день… Может, он не…

– Ты здесь ни при чем, Йо.

– Тебя там не было!

– Но я знаю своего брата, – твердо сказала Вил. Она положила ладонь на руку Йо. – Он боялся, что делает все не так. Тео столько лет его содержал, что он начал сомневаться в своем таланте. Из-за своей зависимости он чувствовал себя виноватым. – На глазах у Вил выступили слезы. – Поверь, я знаю, что такое помутнение рассудка. Это… всепоглощающе. Как будто падаешь в глубокий темный колодец, где нет света… И потом, подумай. – Ее голос стал мягче. – Если бы он только знал, что именно ты будешь продавать его работы. Взгляни на себя. Ты продаешь его картины. Ты делаешь то, чего не смог сделать Тео.

Она настойчиво сунула письма Йо в руки.

– Они тебе сейчас нужнее, чем мне.

Поздним вечером Йо поднялась с постели, поправила одеяло на худеньких плечах Вил и на цыпочках вышла из спальни. Пробравшись через погруженный во тьму дом, она скользнула в гостиную. В пансионе царила тишина. Ветер не стонал в оконных проемах. В камине алели остатки поленьев. Кухарка слишком рано закрыла заслонку, и в воздухе витал запах гари.

Закутавшись в плед, Йо села за письменный стол. Слова Вил не выходили у нее из головы.

Винсент вложил в эти страницы всю свою душу.

Она и забыла, как Тео каждый вечер, вернувшись домой, первым делом справлялся о почте, как разрывал конверты с письмами Винсента, даже не сняв пальто.

Отношения с братом значили для него очень много.

Йо зажгла газовую лампу и рывком открыла заедающий нижний ящик стола. Тот был набит до отказа. Небрежные стопки желтых конвертов заполняли его целиком, часть была втиснута по бокам, а уголки загибались и торчали по краям. Она вспомнила, как несколько месяцев назад наспех засовывала сюда как можно больше писем, пытаясь расчистить место на столе.

Пододвинув стул поближе, она взяла первый попавшийся конверт и извлекла письмо. Дата не указана. Страница была испещрена убористым почерком, каждый свободный клочок бумаги заполнен чернилами. Пробежав глазами по торопливым строчкам, она выхватила одну фразу: «Великое не создается порывом, а представляет собой цепь постоянно слагающихся малых дел»[15].

Так вполне мог бы сказать и Тео.

Она достала еще одно письмо и вгляделась в мелкий почерк. Дата снова пропущена. Взгляд зацепился за слова: «…работаю со всем хладнокровием, на какое способен, и не отчаиваюсь, несмотря ни на какие ошибки»[16].

Она снова будто бы услышала голос Тео.

В третьем письме ее внимание привлекла такая строка: «Как флюгер не может поменять направление ветра, так и людские мнения не могут отменить незыблемых истин».

В голове вновь сам собой зазвучал голос Тео, изрекающий эту фразу.

Было удивительно читать мысли Тео, написанные почерком Винсента. До сих пор она считала, что отношения братьев были односторонними: благоразумный Тео служил надежной опорой для неизменно зависимого Винсента.

Именно так она чувствовала себя с Тео. Не требовалось быть гением, чтобы понять: Тео был учителем, а она – ученицей. Мудрый не по годам, он умел смотреть в лицо трудностям и поддерживать окружающих.

Теперь, читая эти строки, она чувствовала, как прежняя уверенность тает. Кто первым произнес эти ободряющие слова?

Был ли Тео тем наставником, каким она его представляла? Если она не может больше на него опереться, то где ей искать помощи?

Ночь уже отступала перед рассветом, а Йо все глубже погружалась в чтение писем, вытаскивая их из ящика одно за другим. Первые несколько она лишь пробежала глазами, но потом стала читать внимательно, от начала до конца. Разложив на столе дюжину посланий, она поняла, что в них упоминается достаточно мест и событий, чтобы проставить даты: чтение вразброс сбивало с толку. В одном из писем Винсент сообщал, что оправляется от приступа в лечебнице Сен-Поль-де-Мозоль, в другом, семилетней давности, – что находится в Гааге со своей возлюбленной Син.

Письма сплетали между братьями незримую нить диалога.

«Я хочу найти свое место, а не пойти ко дну», – писал Винсент, проходя обучение в Антверпене.

«Винсент ненавидел академическую систему обучения», – внутренним эхом отозвался голос Тео.

«Мне случается по нескольку дней ни с кем не перемолвиться словом: открываю рот лишь для того, чтобы заказать обед или кофе. И так тянется с самого моего приезда»[17], – признавался Винсент, находясь в Арле.

«Я не понимал, что здесь говорят по-французски только чиновники да военные. Местные жители используют окситанский диалект, – в воображаемом голосе Тео слышалось сожаление. – Ему было ужасно одиноко».

«Достичь славы – все равно что сунуть себе сигару зажженным концом в рот!»[18] – язвил Винсент.

Йо невольно рассмеялась.

«Это так на него похоже», – усмехнулся Тео.

Часы пробили два. Йо подняла глаза, смахнув слезы. За эти несколько восхитительных часов гнетущее одиночество сменилось хрупким чувством общности.

Йо аккуратно собрала письма и убрала их обратно в ящик. По мере чтения она приведет переписку в порядок. Одно Йо поняла точно: в словах Винсента она слышала голос Тео.

Она нашла способ отыскать ответы, которых ей так не хватало.

Йо нарушила обещание всегда приходить к сыну, если он проснется и начнет звать ее из своей кроватки.

В третий раз за этот вечер жалобный плач малыша Винсента прокатился по дому, словно голос пойманного призрака. В этот момент Йо сидела в гостиной, уютно устроившись в мягком кресле со стопкой писем Винсента на коленях. Ну что случится, если дать сыну немного поплакать? Она уже дважды подкрадывалась к спальне, чтобы проверить, как он. И каждый раз заставала его стоящим в кроватке, без намека на сон. Йо поморщилась, представив, как ее новая постоялица поднимает голову и хмурится из-за того, что малыш Винсент нарушает ее покой. И вот опять.

– Мне пойти к нему, меврау? – Марта замерла на краю круга света от лампы с розовым абажуром.

И почему у горничной столько сил на ее двухлетнего ребенка, а проворно поменять постельное белье в гостевых комнатах она не в состоянии? Йо на мгновение задержалась с ответом, раздраженная умением девушки успокаивать ее сына. Малыш Винсент должен был слушаться мать, а не служанку. И все же Йо кивнула, приметив самодовольную ухмылку, промелькнувшую на лице Марты, когда та повернулась и направилась в заднюю спальню.

Йо испытывала досаду от того, что нуждается в помощи этой девушки. Первая обязанность матери – вырастить сильного, здорового и доброго сына. Именно от нее зависело, станет ли малыш Винсент тем человеком, каким хотел его видеть Тео. Чувство вины требовало, чтобы Йо бросилась вслед за Мартой, оттолкнула ее и поспешила по коридору в третий раз, но волна изнеможения еще глубже вдавила ее в кресло. В этот поздний час ей необходимо было добраться до писем Винсента.

Йо потянула за торчащую нитку на подушке кресла. На днях с ней связался посредник по имени Йозеф Исаксон. Двое арт-дилеров – Буффа из Амстердама и Олдензил из Роттердама – просили предоставить им несколько картин Винсента для организации выставок. Если бы только предложение пришло на несколько месяцев раньше.

Мягко потянув за нитку, Йо оставила в ткани небольшую прореху. Если бы предложение Исаксона поступило осенью, она тут же ответила бы согласием. До того, как Ян раскритиковал работу Винсента в своей колонке в газете «Ньиве Гидс». До того, как он стал высокомерно расхаживать по «Арти», насмехаясь над картинами Винсента. Если она примет предложение Исаксона, разве она не оскорбит Яна, открыто вызывая его на конфликт? Ян дал ясное указание оставить принятие решений по вопросам искусства знатокам.

И недвусмысленно заявил, что, по его экспертному мнению, ей больше не следует выставлять Винсента. Целый год посмертной славы – этого достаточно для неудачливого художника. Вот и все.

Если она все-таки отправит картины на выставки, Ян придет в ярость. Анна будет вынуждена встать на сторону мужа, и Йо лишится лучшей подруги детства.

Если она примет предложение Исаксона, ей придется настоять на том, чтобы она сама устанавливала цены на картины. За прошедший год она усвоила одну истину: цены создают впечатление, а впечатления открывают дорогу к повышению цен.

А высокие цены означали прирост наследства для малыша Винсента.

Опираясь на опыт общения с Танги, она предвидела, что Исаксон придет в ужас от того, что она может иметь мнение о столь важном для коммерции предмете, как цена. Так что, если бы она настаивала, тот, вероятно, отозвал бы свое предложение.

Много дней ее терзали сомнения, а сегодня пришла телеграмма с просьбой дать ответ до утра. Она надеялась найти решение в одном из писем.

Плач малыша Винсента, доносившийся из глубины дома, внезапно прекратился. Йо представила, как он улыбается, утерев слезы, пока к нему приближается Марта. Конечно, малыш Винсент любил ее. Она ему потакала.

Потерять друга. Быть плохой матерью. Противостоять гневным арт-дилерам. Мысли кружили голову как неумолимый ураган, пока глаза не начали пульсировать болью. Кого она обманывала? Она не могла во всем этом разобраться. В голове раздался голос отца: «У тебя здоровье послабее, дорогая». Йо потерла переносицу. Неудивительно, что она в такой растерянности.

И все же стоило попытаться найти ответы, которые хотел бы услышать Тео. Йо кинула стопку писем на пол у своих ног, встала и перевернула подушку, чтобы спрятать прореху. Она положит подушку в корзину с бельем на штопку, но позже. Пока ее манила перспектива провести час за чтением писем. Она надеялась, что этим же вечером они дадут ей ответ, который требовался Исаксону следующим утром.

В письмах по-прежнему угадывался голос Винсента, но, как и предрекала Вил, это был уже не тот пугающий человек, которого она знала. Каждый вечер, по мере того как Винсент раскрывался перед ней в самых сокровенных мыслях, ее воспоминания о его угрюмой враждебности понемногу таяли.

Она сосредоточилась на первом письме, которое вытащила из стопки, лежащей у ее ног. Эти строчки напомнили ей о Дон Кихоте. Тео и Винсент были похожи на одиноких воинов, объединенных общей борьбой за спасение «искусства будущего». По словам Винсента, это была духовная битва с эпохой материализма, управляемой алчными дельцами, одержимыми стремлением задушить все самое скромное и чистое в погоне за бескомпромиссной властью. Брань Винсента неизменно вызывала в памяти Жоржа Рольфа. Йо вспомнила, как во время ее последнего визита в Париж он хвастался тем, что убрал из теплой и гостеприимной галереи Тео современное искусство. Образ стерильного, холодного пространства, в которое превратилась галерея, вызвал у нее волну сожаления.

Неужели борьба братьев была напрасной? Ее возмущало, что за несколько месяцев Рольф уничтожил все следы Тео в галерейном пространстве, которое ее муж так тщательно обустраивал. Это заставило ее задуматься, а не была ли непоколебимая вера Тео в Винсента ошибкой или просто иллюзией – все эти десять долгих лет. Йо принялась обмахивать конвертом пылающее лицо. Но в сплошных рядах картин на чердаке и в папках с сотнями рисунков, выстроившихся вдоль стен, не было ничего иллюзорного. У нее имелись веские доказательства стараний Винсента, который писал: «Ты должен быть терпелив, как вол, если хочешь трудиться на ниве искусства»[19].

Как ей справиться с предубеждением к нему со стороны таких людей, как Рольф и Ян Вет?

Возможно, ответ найдется в следующем письме.

Первое, что она прочла, повергло ее в шок. Январь 1882 года. Винсент терпел жестокие насмешки Хермануса Терстеха, управляющего художественной галереей «Гупиль и Ко» в Гааге, ставшего коллегой Тео после того, как «Буссо» выкупила дилерскую сеть «Гупиль и Ко». Она познакомилась с Терстехом сразу после помолвки с Тео. На память пришли его сдержанная отстраненность, аккуратные усы и бородка, но больше почти ничего, хотя он и ужинал у них дома, а потом приглашал их с Тео в прекрасный парижский ресторан «Дойен» под открытым небом.

Но в письме Винсент приводил слова Терстеха о том, что, глядя на его рисунки, «он испытывает некое подобие дурмана от опиума, который сам себе назначаешь, чтобы не чувствовать боль от невозможности писать акварели».

Это было равнозначно пощечине.

Она и понятия не имела, что он так ненавидел Винсента.

Знал ли об этом Тео?

Как Винсент продолжал писать после того, как услышал такое от арт-дилера?

О каком вдохновении могла идти речь?

Йо сунула письмо в самый низ стопки и взяла другое.

Июль 1885 года. Йо попыталась вспомнить, где в то время находился Винсент. В доме своих родителей в Нюэнене, куда он вернулся из Гааги. Она быстро прикинула: Винсенту тридцать два. Было ли ему стыдно вернуться в отчий дом? А Тео исполнилось двадцать восемь, и он уже пятый год управлял галереей на Монмартре.

Они были молоды и не ведали ни о любви, ни о потерях, что ждали их впереди.

Она обратилась к письму. «Я часто думаю, что служанки гораздо интереснее и красивее дам, рабочие интереснее господ. В простых девушках и парнях я нахожу силу и жизнь, и тот, кто хочет выразить эти качества с соответствующей характерностью, должен писать твердым мазком, прибегая к простой технике»[20]. Йо улыбнулась. Они с Винсентом были родственными душами. Она никогда не понимала чванливой убежденности отца в своем превосходстве над низшим классом. Будто деньги делают человека более ценным в глазах Бога. Жизнь рабочего далеко не проста. Спустя несколько абзацев Винсент вторил ей: «На первый взгляд писать крестьян, тряпичников и рабочих – самое простое дело; а на деле в живописи нет ничего более трудного, чем эти обыкновенные фигуры»[21].

Винсент ходил в столовые для бедняков, третьеклассные залы ожидания, благотворительные лечебницы. Он был собратом всему рабочему классу. Но какая же горькая ирония в том, что посещение выставок, где вход стоит как буханка хлеба, сегодня стало роскошью, которую не может позволить себе ни один рабочий!

«Когда-нибудь я покажу твои картины всем», – поклялась Йо в пустой комнате.

Часы пробили полночь. Она потянулась: все части тела отяжелели. Она попробует прочитать еще одно, последнее письмо в надежде получить ответ на вопрос о предложении Исаксона.

Май 1882 года, Гаага. Поднеся убористо исписанный чернилами лист ближе к лампе, она прочла:

На губах Йо заиграла улыбка. Винсент обожал использовать метафоры, связанные с рисованием и живописью.

Йо остановилась. Была ли эта вольная цитата из Библии ироничным выпадом в адрес их отца, пастора? «Рука не должна дрожать, глаз не должен бродить». К тому времени ее свекор уже списал со счетов своего старшего сына как неудачника.

Она перечитала эти слова. «Я всегда с любовью возвращаюсь к трудам, к заботам, к тяжелой жизни». Он выбрал себе почти невозможный способ зарабатывать на хлеб. Подняв глаза, Йо остановила взгляд на «Едоках картофеля» над камином. В то время, когда было написано это письмо, ему предстояло еще три долгих года работы над этим шедевром.

И как ему хватило сил и стойкости?

Она перечитала строки, выведенные его торопливой рукой. «Тут нет времени ни для колебаний, ни для сомнений, рука не должна дрожать, глаз не должен бродить с места на место, но должен быть твердо устремлен на то, что перед ним находится». Она не понимала. С чего бы ему не иметь сомнений? Он терпел неудачи во всем, за что брался… торговец искусством, учитель, священник. Его родители стыдились такого сына. Каждый день его терзала тоска. Он был отчаянно беден. Если не считать нескольких недель тут и там, он не получил никакого образования, у него не было наставников. А возраст! Он начал рисовать в двадцать восемь лет. Неужели он не знал, что для художника уже слишком стар? Неужели не понимал, что начинать слишком поздно?

И все же ничего из этого не остановило Винсента и не имело значения для ее мужа. Тео разглядел в своем брате нечто такое, что заставило его горячо поверить в Винсента, когда никто другой не верил.

Так же горячо, как и в нее.

Эта мысль задела ее за живое. Фразы отзывались в голове эхом: «…нет времени ни для колебаний, ни для сомнений…», «…должен быть твердо устремлен на то, что перед ним находится».

А что находится перед ней? Сердце громко забилось в груди.

Мысли о том, как улучшить выставку, рождались у нее сами собой.

Наитие подсказывало, что люди покупают картины с теми же простыми мотивами, с какими берут одежду или хлеб. Произвести впечатление на окружающих. Показать ценность предмета, которым хочешь обладать. А иногда – напитать душу, почувствовать причастность к чему-то большему, чем собственная маленькая жизнь.

Вопреки политическим убеждениям Рольфа, в искусстве есть нечто такое, что позволяет ему выходить за рамки, даже превосходить узкие национальные интересы.

Взяв стопку писем, Йо мягко похлопала по ней, чтобы выровнять края. Бернар, Синьяк и даже Танги хотели помочь, только и всего. Она могла предоставить им свободу действий, прислушиваясь к их советам и перенимая опыт. Что касается Яна, она перестанет давить на него так прямо и придумает другой способ заручиться его поддержкой.

«Я всегда с любовью возвращаюсь к трудам, к заботам, к тяжелой жизни и думаю: „Так лучше, так я большему научусь“».

Йо прижала листок к груди. Она перестанет отворачиваться от трудностей.

Она согласится на выставки у Буффа и Олдензила.

Она не сдастся.

Сквозь половицы чердака до слуха Йо донесся приглушенный звук удара, и она отвлеклась от картин.

– Нет, малыш Винсент! Нет! – закричала свекровь.

У Йо упало сердце. Что с малышом?

Она слетела вниз по лестнице. Матушка Ван Гог приехала в гости из Нюэнена в начале недели. За углом открылась картина происшествия: перевернутый стол, осколки стекла от разбитой вазы, вялые розовые тюльпаны разметались по полу. Малыш Винсент яростно извивался посреди растекающейся лужи.

Над ним стояла матушка, одной рукой сжимая его запястье и с трудом уворачиваясь от его брыкающихся ног.

– Нет! Мое! – всхлипывая, кричал малыш Винсент. Его маленький кулачок сжимал горсть чернильных перьев.

– Господи помилуй, – прошептала свекровь.

– Матушка, отпустите его. – Йо высвободила ручку сына из ее хватки. Малыш Винсент перекувырнулся, вскочил и умчался прочь по коридору, оставляя за собой мокрый след, терявшийся на кухне.

– Ты… должна… следить… за ним, – тяжело дыша, проговорила свекровь, упершись руками в колени.

В дверях появилась Марта со шваброй. У Йо было ощущение, что злобная девчонка спряталась и наблюдала за всем этим происшествием.

– Прибраться, меврау? – осклабившись, спросила она.

– Да, пожалуйста. – Йо развернула свекровь, уводя от самодовольной ухмылки Марты, к креслу, куда та и рухнула. Йо погладила пожилую женщину по спине. Ее худенькие лопатки напоминали птичьи. Матушка обернулась к ней и одарила Йо слабой улыбкой.

– Ты стараешься, дорогая, да все без толку. Ты совсем не воспитываешь его, – она вздохнула. – Я застала малыша Винсента на твоем столе. Он рисовал тушью.

Йо пронзило чувство вины.

– Я поднялась всего на минутку…

– Малыш Винсент должен быть под особым присмотром! Ты отсутствовала слишком долго. – Ее глаза сузились. – Что там на чердаке такого важного, что ты даже о сыне забыла?

Не обращая внимания на отповедь свекрови, Йо ухватилась за возможность поделиться новостями о наследстве Винсента.

– Матушка, я отбирала картины для выставки в Париже! – Это должно было ее впечатлить. – Друг Тео, Эмиль Бернар, организовал показ работ Винсента в галерее «Барк де Бутвиль». Мне нужно отправить шестнадцать картин четырехчасовым поездом. Вообще, я отобрала их вчера вечером, но сегодня утром подумала заменить «Ночное кафе» на «Цветы в голубой вазе». Так будет более… – голос Йо стих. По лицу матушки скользнула гримаса ужаса.

– Ты вообще понимаешь, что ты городишь? Неужто все вокруг…

– Матушка, подождите! Это вы не понимаете. Месье Бернар попросил меня о помощи.

– Ты позволяешь этим торговцам вытирать об себя ноги. Эти проходимцы должны приехать сами, чтобы забрать свои картины. Ты им не слуга!

Свекровь и впрямь не понимала. Она хотела проявить участие.

– У твоего бедного мальчика нет отца, который его бы воспитывал, – выпрямившись, проговорила она. – К трем годам мои дети уже…

– Два. Малышу Винсенту два годика, матушка.

Матушка махнула рукой.

– Мои дети были прекрасно воспитаны, но мне все равно приходилось придерживаться строгой дисциплины. Как тебе известно, их отец был главой общины. Его чада не могли быть хулиганами. Никто не знает, чего мне стоило держать их в узде!

Йо не стала возражать. Рассказы Тео о подчеркнуто холодном, неодобрительном отношении отца были душераздирающими.

– Малышу Винсенту нужен строгий надзор. Ты должна получше за ним присматривать. Каждую секунду.

– Я буду стараться.

– Ты относишься к материнству как к забаве. – Свекровь крепко сплела пальцы на коленях. – Я здесь уже неделю. Ты живешь в постоянном хаосе. Ты очень мало спишь. Почти не уделяешь время малышу Винсенту.

– Матушка, малыш Винсент – самый важный…

– Вот что, Йо. Я его забираю. Вил мне поможет.

Потрясенная, Йо с запинками проговорила:

– М-м-матушка!

Силы свекрови чудесным образом восстановились. Поднявшись, она повернулась к Йо.

– Тебе нужен отдых. Твои жильцы выжимают из тебя все соки. Служанка у тебя ленивая. – Она бросила взгляд на дверной проем, в котором исчезла Марта. – Ты сидишь на чердаке, занимаешься черт знает чем, пока твой сын носится как угорелый.

Йо пыталась найти слова, чтобы все объяснить.

Из кухни донесся приглушенный смех малыша Винсента. Матушка подняла подбородок. Она всегда следила за тем, чтобы последнее слово оставалось за ней.

– Я не позволю, чтобы моего внука воспитывала служанка.

Чуть позже в тот день «Вилла Хельма» погрузилась в блаженную тишину. Это была та самая редкая пауза, что выдается в ритме пансиона между послеобеденной уборкой и суетой перед подачей ужина. И матушка, и малыш Винсент легли вздремнуть. Бауман только что уехал с картинами для Бернара, надежно упакованными в ящики, пообещав вовремя доставить груз к поезду. По дому разливался аромат свежеиспеченного хлеба. У Йо текли слюнки, но Кухарка сунула ей в руки дымящуюся чашку чая и выпроводила из кухни, не дав утащить ни кусочка.

Устроившись за письменным столом, Йо смочила палец в чае и стала стирать чернильные каракули, которые малыш Винсент вывел на деревянной столешнице. Все конверты тоже были исчерканы чернилами. Она пыталась сосредоточиться, но злобные слова свекрови еще отдавались в голове. Матушка не понимала, что малыш Винсент вовсе не шалил. Йо разрешила ему рисовать на конвертах. Это лучше, чем портить писчую бумагу.

И все же насчет ее изможденности свекровь была права. Ей попросту не хватало часов в сутках. Что-то приходилось упускать.

Быстрыми и ловкими движениями она вскрыла конверты перочинным ножом Тео с перламутровой ручкой. Если письмо касалось аренды свободных комнат, она делала краткие пометки, сверяясь с календарем. «Вилла Хельма» обеспечивала им с малышом Винсентом крышу над головой, и ей нельзя было запускать это дело. Вскоре она покончила с ответами и сложила записки в почтовую корзину – Марта должна была отнести ее на почту следующим утром.

Сделав глоток из остывшей чашки, Йо отметила про себя отсутствие приглашений на чаепитие или игру в карты от бюссумских дам, которые заглядывали к ней в ее отсутствие. Впрочем, она все равно бы отказалась. У нее не было ни одной свободной минуты. Даже Анна перестала к ней заходить. И хотя винить ее было нельзя, Йо чувствовала легкую обиду. Тряхнув головой, она отпила еще чаю. Благополучие малыша Винсента было куда важнее глупых светских вылазок.

Оставшиеся несколько писем были для нее самой желанной корреспонденцией: в них спрашивали о работах Винсента.

Якобус Слагмюлдер, партнер из арт-дилерской фирмы Франса Буффы, отчитывался о февральской выставке. Сердце Йо забилось чаще. Десять картин Винсента вызвали неоднозначные отзывы. Молодые клиенты фирмы пришли от них в восторг, но постоянные покровители отнеслись к ним с осторожностью. Йо перечитала последнюю строчку из письма Слагмюлдера: «Они взволновали умы, вызвали споры, и мы весьма благодарны, что вы предоставили возможность испытать новые ощущения и нам, и публике».

Вызвали споры! Выходит, работы Винсента заставляют людей взглянуть на вещи с непривычной точки зрения… ровно этого она и хотела! Ее сердце неистово колотилось. Подумать только, а она еще колебалась насчет выставки у Буффы. Йо тихонько запела себе под нос. Это письмо она сбережет. Вклеит в начатый ею альбом вырезок с газетными рецензиями на творчество Винсента.

Сохранит его на будущее, когда решит просить господина Слагмюлдера еще об одной выставке.

Следующее письмо оказалось не столь благосклонным. Кристиан Олдензил, владелец галереи «Олдензил» в Роттердаме, требовал, чтобы Йо снизила цены. Несколько картин прибыли поврежденными, с мелкими проколами и надрывами. Йо поморщилась и сделала пометку. Она поручит Бауману насыпать побольше опилок в ящики, чтобы картины не пострадали в дороге, но цену менять не станет. Из конверта выпала газетная вырезка. Прочитав ее, Йо нахмурилась. Олдензилу стоило бы порадоваться. Двадцать картин с его выставки получили широкое освещение в прессе. Ему удалось продать «Уголок сада в лечебнице» – одну из любимых работ Тео.

На следующем конверте, что любопытно, не было штемпеля. Йо перевернула его в поисках адреса. Должно быть, его подбросили к дому. Действительно, автором записки оказался Ян, причем выражался он с характерной для него резкостью. «Продал „Кипарисы“ за 125 гульденов».

Кто? Кто на него вышел? Конечно, после выставки в «Арти» все решили, что посредник именно он.

Что ж, этот анонимный покупатель будет разочарован. Йо прикрыла глаза, представляя «Кипарисы». Смещенные от центра холста, величественные деревья извивались, наполненные жизненной энергией. Зеленые мазки кипарисовых ветвей тянулись к небу, в котором клубились воздушные потоки. Древесные кроны колыхались над золотым полем, по которому гулял ветер. Его вихревые порывы будто бы состязались с буйным облаком и тонким серпом солнца. Нет. Она открыла глаза. Сто двадцать пять гульденов – слишком низкая цена за этот пылкий, энергичный холст.

Нахмурившись, Йо забарабанила пальцами по столу. Значит ли эта записка, что Ян теперь поддерживает Винсента? В последнее время его непримиримая позиция, кажется, смягчилась. Но она не могла позволить себе уступить – ни Олдензилу, ни Яну. Снижение цен сейчас открыло бы дорогу к их падению в будущем. Она хотела, чтобы цены со временем только росли.

Следующее письмо подтвердило ее правоту. Папаша Танги, как всегда, был прямолинеен. Ему требовалось освободить место в своей лавке. Чтобы избавиться от картин Винсента, он планировал устроить распродажу его работ по сниженным ценам. Обиженная, Йо набросала ответ, в котором умоляла его подождать еще немного. Честно говоря, порой ей было трудно поверить, что именно он проливал слезы у смертного одра Винсента.

Последняя записка подняла ей настроение. «Группа двадцати» запрашивала еще две выставки – одну в Гааге, вторую в Антверпене. Винсент жаловался на консерватизм тамошней художественной школы, но, возможно, нынешние студенты-художники так же открыты к его творчеству, как и молодые клиенты Буффы.

Йо взглянула на часы. До пробуждения малыша Винсента оставался еще час. Она не могла выбросить из головы письма папаши Танги и Яна Вета. Что она могла сделать, чтобы растопить лед в их сердцах? Что переубедило Бернара?

Во-первых, у него была подборка писем Винсента. Без сомнения, они подпитывали его память о Винсенте точно так же, как память самой Йо. Она выдвинула нижний ящик. Письма к Тео теперь лежали аккуратными рядами, отсортированные по годам написания. Дальше она планировала разобрать их по географическому принципу.

Возможно, Танги станет благосклоннее, если она отправит ему несколько писем Винсента. Напомнит ему о друге, о художнике, написавшем портрет самого Танги. И Ян тоже. Он никогда не встречался с Винсентом лично, знал лишь, как яростно Тео поддерживал брата.

У Йо защемило сердце. Благодаря письмам Ян мог бы познакомиться с Винсентом поближе. Так же, как она.

Спешно поднявшись, она взяла стопку конвертов. Времени до начала приготовлений к ужину как раз хватило бы, чтобы сходить к дому Ветов и вернуться обратно.

Если Ян прочтет слова Винсента, он изменит свое мнение. Станет защитником Винсента.

Кроме того, у нее для колючего соседа был мягкий, но решительный ответ: цену на «Кипарисы» она ни при каких условиях снижать не намерена.

Йо распахнула дверь в художественную мастерскую Яна.

– Мениер Вет! – Буйство ярких красок с картины прямо напротив буквально ударило в глаза.

– Меврау! – воскликнул Ян, преградив ей путь. – Я вас не ждал.

– Вы рисуете, мениер? Можно мне взглянуть?

– Раз уж вы здесь… Так, немного экспериментирую. – Он отступил в сторону, открыв холст ее взгляду. По сравнению с остальными сумрачными по колориту работами в его мастерской этот взрыв цвета казался ослепительным. У Йо перехватило дыхание. Неужели он подражает Винсенту? Это хороший знак. Возможно, его ледяное неприятие наконец начало таять.

– Это… это… – Она подыскивала нужные слова, чтобы его подбодрить.

– Эксперимент, – закончил за нее Ян. – Чем обязан вашему визиту, меврау? Анна в доме.

– Я пришла из-за вашего письма.

Отлично. На лице Яна отразилось облегчение.

– Да-да. Тот небольшой холст с деревьями…

– «Кипарисы». Мениер Вет, я не стану снижать цену.

Он покраснел.

– Погодите, – ее вдруг осенило. – Так это вы покупатель?

Ян поднял подбородок.

– Сказали бы спасибо, что я вообще готов ее взять.

Обрадованная, она изо всех сил пыталась сохранить невозмутимое выражение лица. Ян хочет купить картину! Он все же признал ценность работ Винсента. Но он не должен видеть ее реакцию, и она не позволит втянуть себя в спор. Она пришла с миром. Порывшись в сумке, она протянула Яну сверток.

– Прочтите это, мениер Вет. Это письма Винсента моему мужу. Он тут же станет для вас живым человеком.

Ян взял толстый сверток двумя пальцами, словно тот был испачкан грязью.

– Вы снова вмешиваетесь не в свое дело. Я говорил Анне, что вы превратились в назойливую муху.

Йо, в свою очередь, вспыхнула.

– Картины – наследство моего сына. Тео хотел бы, чтобы я…

– Как вы думаете, почему я рискую своей репутацией? Правильно, ради моего друга, Тео. Я смягчил тон своих рецензий, чтобы Винсент получил хоть каплю уважения, а потом узнал, что вы за моей спиной снова обращались в «Арти» с просьбой о выставке!

– Вам не о чем беспокоиться. Мне отказали.

– Разумеется. Это я им велел! Мне пришлось отказаться и от выставки Винсента в «Панораме» – тоже из-за вас.

В «Панораме»! Ее будто током ударило от этой новости.

Одна из ведущих выставочных площадок Амстердама, галерея «Панорама» имела уникальную круговую конструкцию. Йо живо представила, как преобразились бы стены галереи, заиграв энергией и цветом картин Винсента. Ее сердце упало. Неужели Ян отказался? Выставка в «Панораме» была бы не просто прекрасной возможностью показать работы публике – она стала бы заявлением, признанием того, что искусство Винсента обладает подлинной ценностью и художественной значимостью. Почему организаторы не связались с ней самой? Ян должен был спросить ее мнение. Она бы приняла приглашение не раздумывая.

Ее охватила тревога.

– Из-за меня? Не понимаю.

Ян усмехнулся.

– Разумеется, не понимаете. Моя репутация зиждется на умении распознавать подлинное искусство. – Он бросил взгляд на свою картину. – Эксперименты Винсента с цветом нельзя назвать удачными. Я обязан быть честным перед читателями в своих рекомендациях. Я оставляю за собой право пересматривать свои оценки, когда считаю нужным.

– И все же вы могли бы посоветоваться со мной насчет «Панорамы», мениер, – настаивала она.

– Посоветоваться? Вы слышали, что я сказал? Люди прислушиваются к моему слову.

– Вот именно! – Его высокомерие выводило ее из себя. – Обещайте, что прочтете письма. – Винсент смог бы до него достучаться.

– Вам лучше отказаться от этой навязчивой идеи. Тео все равно не вернуть, – отрезал он, отворачиваясь.

Несколько секунд она колебалась, охваченная гневом, и изо всех сил пыталась найти хоть какой-то ответ, чтобы привлечь его внимание. Упрямо игнорируя ее, Ян взял кисть и стал замешивать краску. Глаза Йо наполнились слезами. Собрав в пригоршни длинные полы платья, она бросилась прочь.

Слова Яна звенели в ушах всю дорогу до дома. Он отказался от «Панорамы» из-за нее!

Этот праведный гнев был даже приятен. Йо то и дело вытирала слезы и из-за них почти не различала дороги. Ее дыхание стало прерывистым, но она продолжала бежать. Ян и Танги были слепы. Они воспринимали ее исключительно как вдову Тео. Они отмахивались от нее, как от надоедливого насекомого.

Что сказал Ян?

«Вы превратились в назойливую муху».

Если бы только у нее хватило сил справиться со всем этим в одиночку!

Задыхаясь, она добралась до пансиона и, согнувшись и уперев руки в колени, стала жадно глотать воздух. Озираясь по сторонам, она надеялась, что никто не заметил этой пробежки, не подобающей приличной даме.

Она не могла понять, в чем ее ошибка и как наладить испорченные отношения с Яном. Его отказ от выставки в «Панораме» больно ранил. Она должна была во всем разобраться, и ей требовалась помощь. Ей нужен был человек со стороны, который не был лично связан с Винсентом и мог подставить ей плечо.

Кто-то вроде Жоржа Рольфа.

Отстраненный. Безразличный. Она представила его элегантный костюм и насмешливо приподнятую бровь. Можно ли ему доверять? По спине пробежала неприятная дрожь.

Но если не он, то кто?

Нет, лучше помощника не найти.

– Я же говорил вам, что Винсент не будет продаваться в Париже, – назидательно сказал Рольф.

Мадам Ван Гог пора было приструнить. Ее нытье, возможно, и подействовало на партнеров, раз уж они настояли на этой встрече, но только он один решал, что́ будет выставляться в галерее на бульваре Монмартр. Творчество ее деверя даже не обсуждалось.

Молодая женщина выглядела бледнее прежнего, но в ней появилась собранность, которой он раньше не замечал. Или это была надменность?

– Работы Винсента продавались бы, найдись у меня подходящий партнер, месье. И вот… я подумала о вас.

Рольф едва не рассмеялся вслух. Ох уж эта женская лесть!

– Я достаточно ясно высказал свое мнение о современном искусстве во время вашего прошлого визита, мадам.

– С тех пор я продала восемь картин. Искусство моего деверя приносит доход.

Жорж Рольф сложил пальцы домиком у подбородка, делая вид, что внимательно слушает. Вдове было не понять, как ничтожны эти продажи. Голландцы явно совершали эти покупки из соображений, свойственных сентиментальным провинциалам.

– Для вас, вдов Ван Гогов, интерес к искусству – это, по всей видимости, занятное времяпрепровождение?

– Вдов Ван Гогов?

– Корнелия Ван Гог – ваша тетка, так ведь?

– Это тетя Тео. Но при чем тут…

– Не притворяйтесь святой невинностью, мадам! Чтобы назначить эту встречу, вы заставили вашу тетку надавить на партнеров моей фирмы, пробудив в них сентиментальные воспоминания о Сенте, дяде вашего мужа Теодора. Что ж. Я его не застал, но партнеры «Буссо» предпочитают держаться вместе, даже если речь идет о мертвых.

– Мне ничего не известно о тетушке Корне… – Ее глаза широко распахнулись. Она была ужасной лгуньей.

– Ладно, неважно. Так зачем вы пришли?

– Я… ну… – вдова запнулась. Он с удовольствием наблюдал за ее смущением. Но незваная гостья не унималась. – Дело в том, что… «Двадцатка» собирает коллекцию картин. Я уже продала им несколько работ. Они попросили устроить еще одну выставку. Галерея «Панорама» в Амстердаме тоже хотела выставлять Винсента, – она сглотнула, умолчав о чем-то, а потом продолжила: – А еще одна художественная школа в Антверпене…

– В Антверпене? Художественная школа? – Рольф выпрямился. В его сознании вспыхнул образ грубых кирпичных стен и грязно-белых колонн. Неужто речь идет о школе Рейно?

Наконец-то она завладела его вниманием.

– Студенты заинтересовались живописью Винсента, – продолжила она с облегчением в голосе. – Он и сам там учился много лет назад.

В одно мгновение Рольф переместился на каменные ступени школы. Вновь ощутил ледяной зимний ветер, хлещущий шарфом по лицу. Пальцы Рейно с обкусанными ногтями скребли по облупленной треснувшей колонне, и чешуйки высохшей серой краски разлетались, как снежинки. Вокруг ногтей виднелись тускло-желтые подтеки. Его брат выглядел моложе своих лет. Всегда слишком мягкий, чувствительный. Бог свидетель, Рольф защищал его от гнева отца, а теперь, когда того не стало, бремя ответственности за брата легло на него. Рейно пора было окрепнуть. Брать пример с самого Рольфа.

– Всего десять гульденов, mon frèe, – мягко сказал Рейно, не отрывая глаз от трещин на колонне. Худое запястье высовывалось из рукава, слишком короткого даже для его истощенного тела. Костяшки длинных пальцев, красные и огрубевшие от зимнего холода, потрескались.

– Ни в коем случае. Эта художественная школа – полный вздор. – Рольф сделал небольшой шаг в сторону, заслоняя Рейно от ветра.

Рейно поднял на него глубоко посаженные глаза, на губах его играла легкая улыбка.

– Ты не видел моих новых работ, брат. Я нашел друзей, которые экспериментируют и пробуют разные техники не по программе обучения. Это так захватывающе.

– Захватывающе быть без гроша в кармане?

– Захватывающе видеть возможности, – ответил Рейно, просияв. – Тут есть один студент постарше…

– Хватит, Рейно! Ты меня не слушаешь. Пора покончить с этими мечтами! Быть художником – немыслимая карьера. Ты не сможешь добиться процветания. Я защищал тебя перед отцом. Но я слишком долго тебе потакал.

– Не говори так!

– Я прекращаю тебя поддерживать. Ни на что не рассчитывай, пока не одумаешься. Одной живописью не прокормишься.

– Что ж, тогда я буду жить только любовью.

Это была их последняя встреча. Три недели спустя из школы пришла телеграмма: Рейно умер от пневмонии. Рольф вернулся в Антверпен за его телом и похоронил брата рядом с родителями на семейном участке.

Он поднял глаза на вдову, сидящую за столом напротив него. Ее покойный деверь был одним из тех безответственных радикалов, что совращали Рейно ложными мечтами о славе. Если бы не это влияние – художника вроде Винсента, – Рейно, возможно, был бы еще жив. Картины Винсента не только вульгарны и оскорбительны для искусства, но и опасны, поскольку отравляют таких юношей, как Рейно, ложными надеждами.

– Как вы объяснили в прошлый раз, мне требуется наставник, – продолжала вдова, тщательно подбирая слова. – Самостоятельно продавать картины я не могу. Я предлагаю вам десять процентов с продаж…

– Вы обезумели! – взорвался Рольф, вскочив с места.

Он намеренно выбрал это слово. Она отшатнулась.

– Я пытался объяснить вам, мадам. Современное искусство – это пшик. Преходящая мода. Ваш муж был не от мира сего. Ни вы, ни его тетка не сможете этого изменить!

– Тетушка Корнелия? Правда, я не…

– О, прошу вас! – рявкнул он. – Не водите меня за нос! Я знаю, что вы сговорились, чтобы устроить эту встречу. Вы, женщины, неспособны понять, что это не игрушки! Современное искусство – опасное развлечение. Особенно для нашей молодежи. Вы и понятия не имеете, насколько высоки ставки.

– Ставки? О, это я как раз прекрасно понимаю…

– Да где уж вам понять? Моя обязанность – заботиться о следующем поколении французов.

– У меня тоже есть обязанности, месье. – Глаза вдовы вспыхнули. – У меня есть долг перед моим сыном, который заслуживает того, чтобы его наследство прирастало не только чердачной пылью!

– Не в моих силах исправить ошибки вашего мужа…

– Вместо этого вы попытались вычеркнуть его самого.

– Не попытался, мадам. А вычеркнул. Уродливое «прогрессивное искусство», которым торговал ваш муж, подрывало достоинство «Буссо». – Он окинул взглядом безупречное пространство своей галереи. Побледнев, вдова уставилась на него. Он невольно оценил ее выдержку и смягчил тон. – Наследство вашего сына меня не касается. Меня беспокоит то, что всякий раз, когда продается такая картина, как у вашего деверя, в умах молодых людей, жаждущих пойти по его стопам, вспыхивает ложная надежда. – Рольф смотрел перед собой, видя изможденную фигуру Рейно, которая маячила в сознании немым упреком. – Ваш деверь сломал не одну жизнь.

Мадам Ван Гог снова вспыхнула.

– Как вы можете так говорить? Винсент писал от всего сердца. Если бы вы его узнали, если бы прочли его письма… – Она вытащила из сумки сверток. – Он был истинным художником…

– Истинным художником! Ваш деверь был никем. Истинный художник продает свои работы по всему миру и выставляется в музеях. Оставьте эту… эту… женскую глупость. – Я выполнил свои обязательства перед партнерами и встретился с вами. Возвращайтесь в Голландию! К своему сыну! И передайте тетушке, чтобы держалась от моей галереи подальше. Вам здесь не место.

Вдова прижала сумку к груди.

– Тогда мне придется справляться без вас, – сказала она и исчезла за дверью.

Он прожег взглядом пустой стул напротив. Ван Гог больше не был наивным простаком. Он стал болезнью. Вирусом. Отныне Рольф будет настороже.

Он никогда не позволит Винсенту Ван Гогу закрепиться в Париже.

В первый день весны старый друг Тео и арт-дилер Пит Буле Ван Хенсбрук прохаживался перед картинами Винсента в гостиной Йо. Она оглядела папку, которую он держал в одной руке. Внутри был каталог с перечнем произведений искусства, которые она лично отобрала для выставки в Гаагском Кунсткринге[25] на следующей неделе. Она подозревала, что Ван Хенсбрук принес его скорее для проформы, чем для реального обсуждения. Но прошлой ночью ее осенила новая идея по поводу каталога. Проворочавшись несколько часов без сна, она поднялась на чердак и провела остаток ночи за составлением списка картин, которые можно было бы передать гаагскому дилеру.

Теперь, когда он пришел, ее охватила паника.

Йо страшно растерялась. А вдруг в ее планы закралась ошибка? Как знать?

Поддавшись порыву, она схватилась за неподатливую ручку и с трудом распахнула окно.

Переведя дух, подняла глаза и встретила взгляд Ван Хенсбрука.

– Немного свежего воздуха не помешает, – сказала Йо.

– Хм-м-м. – Он приподнял бровь и постучал пальцем по папке. – Давайте сразу перейдем к делу, хорошо?

Они устроились в креслах напротив друг друга. Йо не могла отделаться от ощущения, что они сошлись для поединка, как два противника.

– Сорок пять картин, сорок пять рисунков и одна литография. Расположены в нужном порядке. – Он передал ей папку. – По пути обратно я занесу каталог в типографию.

Момент истины настал.

– У меня есть… одна идея. Почему бы вам не сделать дополнение к каталогу?

– Нет-нет, дорогая, – он цокнул языком. – Картины уже развешаны.

– Прошу вас, возьмите, мениер. – Она достала из кармана листок и развернула его. – Это список шедевров, которые хранятся у меня на чердаке.

Он усмехнулся.

– Безумие порождает лихорадочную страсть к работе, не так ли? – Он поднял руку, отказываясь брать листок. – Вы забегаете вперед, дорогая. – Давайте сначала посмотрим, насколько успешной окажется эта выставка, прежде чем планировать следующую.

– О, они не для продажи. Я бы хотела, чтобы вы просто включили их в каталог.

– В каталог? Вы не понимаете, дорогая. Каталог нельзя менять. Он чрезвычайно важен для выставки. Он должен быть точным. Мы используем его для учета продаж.

– Я понимаю, – сказала она, не обращая внимания на его усмешку. – Но почему в каталоге нельзя показать больше произведений Винсента? Включив в него картины, которые не предназначены для продажи, мы повысим ценность тех, что продаются.

– Так не принято.

– Возможно, но…

– Точно не принято! Гаагский Кунсткринг – объединение, может, и молодое, но вполне респектабельное. Мы серьезная группа. Наша миссия – превращать любопытствующих в коллекционеров предметов современного искусства. Я лично ходатайствовал перед группой о выставке Ван Гога. Мы трудимся не для того, чтобы потакать чьим-то капризам. Все работы в каталоге должны быть выставлены на продажу.

Йо подалась вперед.

– Неужели вы не понимаете, мениер Ван Хенсбрук? Люди будут больше ценить отдельные картины, если поймут, что они являются частью большой коллекции. На самом деле огромной.

– Тео никогда так не поступал. Бог мой, он был ужасно настойчив в своих попытках продать хоть что-нибудь из работ Винсента.

«Если бы только Тео был здесь», – в тысячный раз подумала она. Благодаря письмам Винсента слова Тео об искусстве вновь и вновь звучали у нее в голове, но о торговле предметами искусства он хранил досадное молчание. Йо подняла глаза на Ван Хенсбрука в поисках верного ответа. Никто и представить себе не мог, как трудно ей балансировать между двумя противоречиями. Тео хотел, чтобы работы Винсента получили широкое признание, при этом половина наследия принадлежала малышу Винсенту. Если она изымет половину картин, чтобы сохранить их для сына, скрыв от публики на чердаке, то их никто не оценит. И они никогда не подорожают.

Ее идея – объединить в каталоге картины, которые продаются и не продаются, – казалась простым решением.

– Это правда. Вы хорошо знали Тео, мениер Ван Хенсбрук, – осторожно произнесла Йо. – Мой муж был страстно увлечен работами Винсента. Он никогда не терял веры в него. – В ее сознании всплыл холодный, переделанный Рольфом выставочный зал Тео на Монмартре. – Но Тео не удалось добиться большого успеха в Париже. Все современное искусство было убрано из галереи после его смерти. Современному искусству нужен Гаагский Кунсткринг. Вы в авангарде… нового века.

– Именно, дорогая! – Ван Хенсбрук просиял. – Пусть сейчас идет только 1892 год, но 1900-й не за горами. Мы хотим двигать прогресс. Мы хотим доказать, что современное искусство достойно покупки. – Он усмехнулся. – Каталог продаж с перечнем картин не для продажи? Но в чем смысл?

Йо попыталась придать голосу бодрости.

– Для этой выставки вы выделили три больших зала в «Кафе Риш». Это так щедро. Но почему бы не указать, что существует гораздо больше работ – намного больше, чем могут вместить три зала? Почему не показать, что современное искусство – как поезд?

– Поезд?..

– Любопытствующие ни за что не упустят возможность заскочить в последний вагон.

– Хм… – Ван Хенсбрук прижал папку к груди, постукивая по ней пальцем. – В последнее время в прессе вышло немало статей о Винсенте, – размышлял он вслух.

– Ян Вет в своих колонках стал более благосклонен к Винсенту. – Должно быть, он читал письма Винсента. Йо продолжала напирать: – Ваши посетители заинтригованы. Они читали статьи. Сообщите им, что есть картины, которые они не смогут заполучить.

– Но в каталоге…

– Как вы сами сказали, это главный документ выставки. Где же еще показать, что современное искусство – это сила, с которой стоит считаться? А перечень из трехсот произведений искусства оставит сильное впечатление.

Ван Хенсбрук устремил взгляд куда-то поверх ее головы, слегка помахивая папкой, и задумчиво произнес:

– Если все пройдет хорошо, Винсент может попасть в «Панораму».

– Попасть в «Панораму»? – переспросила она, не понимая. Но Ян же отказался. Никто оттуда не ответил ни на одно ее письмо с мольбой пересмотреть решение.

Он кивнул.

– Роланд Холст пытается это устроить.

Йо была ошеломлена. Писатель и художник Рихард Роланд Холст ее ненавидел. Всего несколько месяцев назад он критиковал ее в «Амстердаммере», и его слова врезались ей в память: «Меврау Ван Гог – очаровательная женщина, но меня раздражает, когда кто-то фанатично восторгается предметом, в котором ничего не смыслит, и, ослепленный сентиментальностью, все же полагает, что придерживается строго критической позиции. Это детский лепет, не более того…»

И теперь он вновь открыл дверь в «Панораму», которую захлопнул Ян? Она не понимала перемену в настроениях Холста. Если это была перемена. Как и Ван Хенсбрук, он, возможно, считал, что она действует вопреки воле Тео.

– Ну что ж. – Он протянул руку за ее списком. – Вы женщина, и потому… – Он вложил листок в свою папку и со вздохом продолжил: – Мне предстоит много чего вам объяснить, но сначала я отнесу это в типографию. Гаагский Кунсткринг – это сила, с которой стоит считаться… Мне нравится эта фраза. – Он направился к двери, но на полпути обернулся. – Знаете, я много слышал о вас. «Жена своего мужа, которая так страстно сражается за новое искусство». Не ожидал от вас такой хитроумности. Ради всех нас надеюсь, вы правы.

Йо скрестила руки на груди, наблюдая, как арт-дилер спешит по дорожке. Капля пота скатилась у нее по спине. Платье промокло под мышками.

Ван Хенсбрук согласился, но это не было похоже на победу. Ее сердце бешено колотилось. Она и не подозревала, что на кону стоит «Панорама».

А что, если идея с каталогом внесет путаницу? Что, если выставка в Гаагском Кунсткринге получит такой же яростный отпор, как у студентов в Антверпене?

Если продаж окажется мало – или не будет вовсе, – вину повесят на нее.

И теперь она, возможно, поставила под удар этот неожиданный второй шанс выставиться в «Панораме». Она вытерла влажные ладони о платье, наблюдая, как вдали уменьшается фигура Ван Хенсбрука. Прекрасный выставочный зал «Панорамы» стал бы знаком легитимности Винсента, доказательством того, что назначенные ею цены на его картины оправданны. Подтверждением, что наследство малыша Винсента действительно чего-то стоит. «Панорама» была ей необходима. Ей требовалось одобрение Холста, и вот она едва не разрушила свои перспективы.

Она не знала, что делать.

Йо чувствовала себя в тупике. Несмотря на кипучую повседневную жизнь пансиона, она была погружена в тягостную меланхолию. Молва о том, что стены «Виллы Хельма» увешаны шедеврами, разнеслась далеко. В пансион ежедневно съезжались художники, поэты и другие интеллектуалы, утраивая количество работы Йо, выводя из себя Кухарку и разжигая перепалки между Мартой и новой горничной, Алин. Каждый день превращался в изнурительную гонку: надо было успеть перестирать горы постельного белья и составить бесконечные списки продуктов на закупку. Затишье наступало лишь после ужина, когда постояльцы дружной толпой отправлялись в дом Яна Вета. Он устраивал вечерние собрания для «Группы восьмидесяти», сторонников его газеты «Ньиве Гидс».

При их поддержке издание стало прогрессивным голосом новой эпохи, а сами участники Группы горячо дискутировали о национализме и миссии художника.

В один из таких вечеров Йо уселась в свое любимое кресло рядом с Анной в самом дальнем углу гостиной в доме Ветов. Все кости ныли от долгой работы, но мысль пропустить собрание была ей ненавистна.

Встреча напомнила ей вечера в Париже, когда Камиль Писсарро и его сын Люсьен до поздней ночи спорили с Тео у них в гостиной, опустошая бутылку за бутылкой. Сидя на краю кровати, Йо сбрасывала туфли и водила голыми пальцами по замысловатому узору ковра, подслушивая сквозь тонкие стены их тирады против капитализма. Их идеи о равных правах для рабочих находили отклик в ее собственном сердце. Она всегда с нетерпением ждала этих вечеров.

А сегодня вот едва не осталась дома. Перед самым уходом из «Виллы Хельма» пришла удручающая телеграмма от Холста. Ее сердце взлетело к небесам – неужели Холст добился выставки в «Панораме»? – и тут же упало, потому что условие было печальным: Холст собирался устраивать выставку самостоятельно.

Без ее участия.

Сама виновата. Она допустила слишком много ошибок.

В кармане Йо шелестела телеграмма. Этим вечером ей так нужна была поддержка лучшей подруги.

– Анна, – прошептала она.

Та не ответила. Она сидела неподвижно, смотря прямо перед собой. Йо проследила за взглядом подруги, и у нее перехватило дыхание. Удобно устроившись в лучшем кожаном кресле Ветов, в тесном кругу мужчин сидела женщина.

Короткая стрижка чуть ниже ушей. Из-под неприлично короткой юбки виднелись скрещенные ноги в черных лакированных ботинках. Поверх белой блузки с мелкими складками и высоким воротником был надет темный жакет. На коленях лежала соломенная шляпа-канотье. Но что потрясало еще больше – она выглядела совершенно расслабленной, будто находилась у себя дома, – особенно на фоне Яна, сидевшего слева от нее с напряженным лицом, будто на иголках.

– Это Мари Менсинг, – прошептала Анна. – Уселась прямо в первом ряду.

Мари Менсинг. Йо узнала это имя из книги регистраций. Мари прибыла на «Виллу Хельма» в тот же день, когда Йо отлучилась в город оплатить счет мясника.

Йо внутренне собралась и выпрямилась. Усталость рассеялась без следа.

– Мы обучаем девочек алгебре, геометрии, истории и физике, – перечисляла Мари, загибая пальцы. – Еще у нас есть английский, немецкий и французский, конечно. И… – Мари сделала паузу, лукаво блеснув глазами, и продолжила: – Торговая арифметика и бухгалтерия. – Она просияла, уронив руки на колени.

Торговая арифметика. Бухгалтерия. Йо затаила дыхание и обвела взглядом хмурые лица. По телу пробежала легкая дрожь. Раньше девочки никогда не изучали торговые дисциплины.

– Это жестоко – так перегружать девочек! – гневно воскликнул кто-то слева от Яна.

– Сверх их естественных способностей! – выпалил другой. От движения тел заскрипели стулья.

Над общим шумом раздался насмешливый голос Мари.

– Уверяю вас, девочки вполне на это способны. Более того, им это интересно.

– В наших краях девочки нежные.

– Девочки из северного Кампена ничем от ваших не отличаются.

– Ну, полно, – перебил Ян и хлопнул в ладоши, требуя тишины. С натужным смешком он пододвинулся к краю стула. – Этот спор – отвлечение от темы. У нас есть дела поважнее…

– Важнее будущего Голландии? – задорно спросила Мари, приподняв брови и обмахиваясь канотье.

Ян покраснел.

– Голландия отстает от Англии и Франции, – заявила Мари. – Новый век на пороге, а мы к нему не готовы. Наблюдается явный спад занятости замужних женщин вне дома и…

– Постойте! – Ян вскочил, его лицо пылало гневом. – Это не женский кружок. «Ньиве Гидс» посвящена служению искусства национальным интересам. На кону будущее нашей страны. Мы обеспокоены состоянием цивилизации в следующем тысячелетии.

– Именно! – глаза Мари вспыхнули. – Я и говорю о следующем этапе цивилизации! Мы готовим наших девочек к роли, которая ждет их в будущей Голландии. У женщин есть право получать образование, осваивать профессии и заниматься искусством наравне с мужчинами. И, господа, новый этап наступает прямо сейчас. – Она посмотрела Йо в глаза.

У той екнуло сердце. Ей показалось, что из комнаты выкачали весь кислород. Слова Мари на мгновение повисли в тишине, пока не раздались крики. Ян вскочил на ноги. Анна бросилась звать слуг с вином, но Йо едва обратила на это внимание.

Она имела право вести дела. Право заниматься искусством.

Казалось, она никогда прежде не слышала этого слова.

Остаток встречи прошел как в тумане. После того как слуги разнесли вино и Ян восстановил порядок, страсти поутихли. Йо не могла оторвать глаз от молодой, уверенной в себе женщины, которая с полным самообладанием сидела в эпицентре бури, которую сама же и вызвала.

После собрания Йо обнаружила, что шагает к «Вилле Хельма» рядом с Мари под темно-синим покровом мерцающих звезд. Легкий ветерок ласкал их лица. В ней странным образом пробудилась энергия, какой она не чувствовала уже много недель. Свернув на грунтовую дорогу, которая тянулась от дома Ветов, они по молчаливому согласию замедлили шаг, пока расстояние между ними и другими гостями, живущими в пансионе, не стало увеличиваться.

– Мари, мне было так страшно, когда вы говорили! Неужели вы не боялись?

– Там все-таки были приличные господа, – со смехом подметила Мари. – Однажды мне поставили синяк на локте, пока вытаскивали меня с собрания. Это худшее, что со мной приключалось.

Йо уставилась на нее.

– Как бы я хотела быть смелее, уметь говорить, как вы.

Мари остановилась и повернулась к ней.

– Разве вы этого не делаете?

Йо покачала головой.

– Вы меня не знаете. Я не просто управляю пансионом. Я пытаюсь продавать картины моего деверя.

– О, я знаю, кто вы! – Мари снова рассмеялась. – Вы уже заявили о себе!

Йо пожала плечами.

– Мне нечего сказать. Все собрания «Группы восьмидесяти» – о политике. О том, как искусство должно отвечать на строительство заводов и рост городов. О том, что классическое искусство отстало от времени. Современное искусство обязано выполнять моральный долг, поддерживать христианские идеалы… Но я совсем не могу высказывать прогнозы о привлекательности искусства.

Мари озадаченно нахмурила брови.

– Вы себя недооцениваете. Вы же продаете произведения искусства?

– Ну да, – ответила Йо. Этой весной Гаагский Кунсткринг провел двухмесячную выставку работ Винсента. – Я продала одну из своих любимых картин, «Пшеничное поле после грозы». А еще, Мари… – слова полились из Йо рекой, ей так хотелось поделиться радостью с новой знакомой. – Ее купил какой-то датский художник, Йохан Роде. Похоже, он был так очарован, что даже не стал торговаться – отдал двести семьдесят гульденов! Это почти половина годовой аренды моего пансиона!

Мари схватила ее за руки. Йо рассмеялась вслух. Она не верила своему счастью.

Она пожала плечами, вспомнив свои дополнения к каталогу. Ван Хенсбрук внес правки, но заявил, что ее добавления ничего не изменили.

– Всякий раз, когда мне кажется, что я нашла верное решение, меня охватывает неуверенность. Я вечно поднимаю шум из-за пустяков.

Мари взяла Йо под руку, и дальше они пошли бок о бок. Это прикосновение успокоило ее издерганные нервы. Их шаги слились в легком ритме, мягко шурша по сухой земле.

– С чего вы взяли, что ошибаетесь именно вы? – спросила Мари. – Может, это публика не готова?

– Это нелогично. Я постоянно пытаюсь расположить ее к себе.

– Моя сегодняшняя публика со мной не согласилась. Людей пугают перемены. Это не значит, что я не права. Зато теперь они задумаются.

В кармане Йо зашуршала телеграмма Холста. Управляющие «Панорамы» доверяют Холсту больше, чем ей. Йо вздохнула.

– Возможно, я не тот человек…

Мари остановилась, развернув Йо к себе.

– Кто вам такое сказал? – требовательно спросила она.

– Н-никто. Я просто знаю…

– Знаете что́? Что у женщин нет деловой хватки для торговли предметами искусства? Или, того хуже, что мы используем женские уловки и плетем интриги, чтобы мужчины делали дела за нас?

– Ну… – Йо запнулась. – Мне такое говорили.

– Ненавижу эти пошлые покровительственные речи! – Мари сжала ее запястья. – Мир меняется! Перестаньте слушать мнения других о том, что вы можете и что вам не под силу!

– Я не такая, как вы…

– Что? – Мари удивленно рассмеялась. – Как вы думаете, зачем я приехала в Бюссюм? Да я же восхищаюсь вами. Я хотела найти вас. Вы для меня пример. Пример Новой Женщины. Вы стали хозяйкой всей своей жизни – экономической, общественной, личной.

Йо уставилась на Мари. Та затрясла ее руки.

– Подумайте. Вы единственная женщина арт-дилер в Голландии. Возможно, во всей Европе! В сфере, которая считалась сугубо мужской! Не могу представить лучшего примера Новой Женщины, утверждающей свое равенство с любым мужчиной!

Равенство…

Йо закусила губу. Неужели она действительно может противостоять Холсту?

– Полагаю, так и есть. Никто не знает работы Винсента лучше меня. Я его лучший представитель.

– А вот мое мнение о скептиках. – Мари отступила на шаг, уперла руки в бока, набрала полный рот слюны и с силой плюнула на землю.

Потрясенная, Йо уставилась на нее, а потом расхохоталась. Мари постояла еще секунду и тоже залилась смехом, согнувшись пополам.

– Доверьтесь себе, – наконец выдохнув, посоветовала она, вытирая глаза.

Довериться себе. Над головой, в синей глубине неба, сверкали звезды, словно россыпь алмазов в вечном танце. Йо глубоко вздохнула.

– Сегодня мне выдвинули ультиматум. Дилер по имени Холст предложил мне выставить Винсента в галерее «Панорама». Вы ее знаете?

– Конечно. Впечатляющее здание.

– Разместить там работы Винсента было бы серьезным заявлением. Я этого так хочу!

– Полагаю, они это понимают…

– Они поставили условие: устроителем может быть только Холст. Не я.

– И что вы думаете?

– Я могла бы сделать то, чего они никак не ожидают.

– Они даже не представляют, на что способна женщина!

– Раз уж держатели «Панорамы» так заинтересованы… возможно, я могла бы сама к ним обратиться?

– В обход этого Холста!

– Сказать им, что мы с Винсентом неразделимы.

Мари ухмыльнулась.

– Два сапога пара!

– И я не приму отказа!

– Ни в коем случае!

Йо посерьезнела.

– Но есть еще кое-что…

– Что?

Йо приподняла бровь, глядя на Мари.

– Научите меня так плеваться.

Даже через полгода после того, как Йо получила разрешение на проведение выставки в «Панораме», Холст вел себя так, будто она была обычной посетительницей. Она почувствовала это сразу же, как переступила порог круглого зала.

– Зачем вы перевешиваете мои картины? – Она сняла перчатки и стряхнула снежинки с волос.

Холст погладил густые усы, и по его лицу пробежал виноватый румянец. Он быстрыми шагами направился к Йо, и нетерпеливый стук его каблуков отдавался эхом по мрамору ротонды. На том месте, где раньше висела картина Винсента «Агостина Сегатори в кафе „Тамбурин“», копошился работник галереи в синем халате.

Йо подбоченилась.

– Снова перестановка? Идет последняя неделя перед выставкой! Портрет Агостины Сегатори был написан в Париже. Вы же не собираетесь вешать его посреди Сен-Реми? – возмутилась она, заметив пустое место в другом конце зала.

– Видите ли, с эстетической точки зрения…

– Я уже не раз говорила, картины должны висеть в том порядке, в каком Винсент их писал. Я хочу показать, что его творчество эволюционировало от сумрачных сероватых тонов к буйству красок и смелым мазкам, от крестьян – к уличным сценам и…

– Вы хотите…

– …пейзажам Овера.

– Меврау, развеска картин требует подготовки.

– Вы же согласились включить меня в этот процесс.

– Да, но…

– Во все решения.

Окидывая взглядом стены, Йо пыталась скрыть довольную улыбку. Вокруг висело девяносто семь картин и двадцать рисунков – грандиозная панорама творческой эволюции Винсента. Ей хотелось, чтобы эти полотна остались здесь навсегда.

Холст громко вздохнул.

– Творения истинного художника должны представать перед зрителем в безупречном визуальном единстве.

Йо посмотрела на него. Почему ценители искусства не могут говорить простым языком?

– Мениер Холст, мы это уже обсуждали. Винсент – истинный художник…

– Истинный художник страдает за свое искусство. Мы в долгу перед Винсентом и просто обязаны разместить его картины наилучшим образом. Взгляните внимательно, – он подошел к ней вплотную и стал отмерять слова с бесконечным терпением. – Это незначительная корректировка. Так сказать, финальные штрихи. Обратите внимание, как гармонируют цвета с эстетической точки зрения.

– Вы дали мне свое мужское слово, мениер Холст.

Холст сощурился.

– Каковы были итоги продаж на прошлой неделе?

– Вы сами прекрасно знаете. Я выплатила вам комиссионные.

– Шестьсот тридцать гульденов.

Йо сохраняла невозмутимое выражение лица, наблюдая, как он поглаживает усы. Она до сих пор не могла поверить в их успех. Сумма продаж была ошеломляющей и равнялась годовой аренде «Виллы Хельма».

Холст постучал пальцем по подбородку.

– Всего за две картины и один рисунок…

– И одну литографию.

– И офорт… – уточнил Холст. Его взгляд скользнул к стоящему рядом столу, где были веером разложены каталоги с выполненной по его заказу литографией на обложке.

Увидев его самодовольное выражение лица, Йо почувствовала, как в ней закипает раздражение. Обложка каталога была больной темой. Холст сам разработал ужасающую иллюстрацию: мертвый подсолнух с высохшими листьями на фоне заходящего солнца. Увядший цветок был увенчан нимбом. Внизу Холст воспроизвел подпись Винсента. Он намекал, что именно она привлекала покупателей, но Йо была с этим не согласна. Она ненавидела это изображение.

Идея представить Винсента умирающим мучеником была нелепа. Она искажала образ здравого, трудолюбивого, ироничного человека, с которым она познакомилась через его письма. Ради всего святого, да он и сам считал себя тружеником. Ее беспокоило, что обложка каталога раздувает преувеличенные слухи о душевной болезни Винсента, хотя Холст яростно это отрицал.

Йо резко отвернулась от стола и окинула взглядом зал, пытаясь заглушить знакомое сожаление. Надо было приехать сюда, когда Холст написал, что хочет «оживить» пространство перед открытием выставки. Еще одна ее ошибка. Вместо того чтобы усилить газовое освещение, как она предлагала, он нанял художника Хенри ван де Вельде, чтобы тот затянул стены «Панорамы» рулонами уродливой синевато-зеленой ткани. Винсент в своих письмах так четко высказывался о белых рамах на нейтральном фоне – она легко могла себе представить, как бы он разозлился, если бы увидел эти стены. И как рассмеялся бы Тео.

Йо тогда отвлеклась то ли на дела «Виллы Хельма», то ли на малыша Винсента – точно не помнила. Помнила лишь, что Холст воплотил свой замысел у нее за спиной.

Хуже всего было то, что он был ей нужен. Она физически не смогла бы одновременно организовать выставку в Амстердаме и управлять пансионом в Бюссюме. Ей и так с трудом удавалось выкраивать считаные часы, чтобы поиграть с малышом Винсентом. И все же винить в сенсационной обложке и кричащей ткани ей было некого, кроме себя самой.

Холст проскользнул мимо нее к столу.

– Мой голландский мученик, – простонал он, поднимая каталог, чтобы полюбоваться обложкой.

Йо поморщилась. Холст меньше заботился об отдельных картинах и больше о том, чтобы оставить свой след. Эта выставка была для него возможностью пощеголять, расхаживая по галерее и разглагольствуя о Винсенте с видом эксперта. Йо целых два года защищала Винсента, и теперь ей было досадно слышать, как его имя произносят с таким подобострастным, корыстным благоговением.

Винсент разнес бы Холста в пух и прах. Он всегда был чрезмерно откровенен.

Этой ночью, проснувшись после полуночи, она испытала внезапный приступ острой тоски. Ей захотелось оказаться в «Панораме» в одиночестве. Остаться наедине с собой, Тео и Винсентом, с картинами, выставленными на обозрение, а не запертыми в ящиках или спрятанными на чердаке. На прошлой неделе была вторая годовщина со дня смерти Тео. Возможно, сегодня у них могло бы получиться что-то вроде воссоединения, пусть и с горьким привкусом. Ибо с каждой выставкой, с каждой продажей боль от отсутствия Тео лишь усиливалась. Он целых десять лет поддерживал брата, но они с Винсентом так и не дожили до такого признания.

Несмотря на то что Йо успела на самый ранний поезд до Амстердама, по прибытии она застала Холста в «Панораме». Он что, ночевал здесь?

Холст возник у нее за спиной.

– Вы сегодня очень вовремя. Я хочу с вами поговорить, – плавно произнес он. Краем глаза Йо заметила, как один из рабочих зевнул, потянулся и прислонился к стене. – Я уже строю планы на следующую выставку Ван Гога. Возможно, в Роттердаме…

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Нет, мениер Холст. Я хочу, чтобы следующая выставка прошла в Париже. – Йо подняла руку, пресекая его возражения. – Винсент любил Францию. К тому же в Париже больше покупателей.

– Но у меня там нет никаких связей! Вам нужны арт-дилеры, дорогая…

– В Париже живет мой брат. Он выступит моим посредником. – Дрис действительно жил в Париже, но посредником он будет лишь для виду. Для арт-рынка он был слишком непрактичен, но, по крайней мере, она могла убедить его делать то, о чем она попросит.

– Все французы – скряги, – проворчал Холст.

Он не понимал главного. Париж был сердцем мира искусства. Она никогда не позволит, чтобы Винсента забыли во Франции, какими бы высокомерными ни были тамошние арт-дилеры вроде Жоржа Рольфа. Она начинала понимать, насколько уникален был Тео, проявлявший столь глубокую заботу об искусстве. А Холст и Рольф были похожи в одном: оба думали только о себе.

Этот их высокомерный, снисходительный тон… Будто прочитав ее мысли, Холст промурлыкал:

– Вы не понимаете, что для вас лучше, дорогая моя. Истинное искусство идеалистично. Винсента ценят его соотечественники. Мы, голландцы, понимаем своих. Винсент – истинный художник. Он делал акцент на чистоте. На четкой форме. Французы одержимы прошлым. А мы, голландцы, прогрессивны.

Прогрессивны? В чем заключалась прогрессивность Холста? Он видел в Винсенте трагического, романтического мученика из прошлого. Некий мертвый символ национального таланта. Истинный художник? Рольф считал Винсента одним из тысяч безвестных посредственностей. Она знала больше, чем оба этих мужчины. Винсент был из плоти и крови, движимый неутолимой жаждой творить. Ненасытным рвением выразить энергию, жизнь и любовь, используя лишь неуклюжие, несовершенные инструменты: краски, кисти и холст.

Он работал в любую погоду. Кожа у него на лице облезала от солнечных ожогов. Он смахивал назойливых мошек и песок, прилипший к краске. Мистраль трепал и раскачивал его холст. Преследуемый болью в плечах, изнуряющим голодом и гнетущим одиночеством, он жил на кофе, хлебе и пиве. Трудился он неустанно, точно машина, и редко оставался доволен результатом. Каждый день он брался за чистый холст и приступал к новым попыткам. «Я работаю со всем хладнокровием, на какое способен»[26], – писал он.

Эти слова едва ли передавали всю правду.

Таким был Винсент, которого она знала. Не романтическим мучеником.

Как ей помочь другим увидеть подлинного Винсента? Разглядеть того человека, которого видел Тео?

Йо вздрогнула, когда рука Холста легла ей на локоть. Он потянул ее за собой, и они зашагали вдоль стен «Панорамы», разглядывая картины.

– Все ваши покупатели – голландские патриоты, – пробурчал Холст. – Их взрастил я.

– Я вам признательна, мениер Холст. Я подарила вам рисунок…

Холст резко остановился.

– Разумеется, я ценю этот жест, но, честно говоря, я полагал, что он чисто символический. Вряд ли он соответствует всем моим усилиям. – Его пальцы вновь скользнули по усам.

– Я думала, вам понравился пейзаж из Арля! – Йо могла поклясться, что он был доволен, когда она подарила ему этот рисунок. Он чуть ли не напевал от удовольствия.

Холст пожал плечами.

– На каминную полку его не поставить. И отдельно не повесить. Это эстетически несостоятельно. – Он неторопливо оглядел картину перед ними, потом перевел взгляд на Йо. Она посмотрела на него в ответ.

Золотисто-оранжевые и зеленые тона сияли, будто освещенные изнутри. Синие вертикальные линии смело рассекали мирную обстановку. Фигурки, затмеваемые громадой пейзажа, прогуливались внизу. Эта работа называлась «Алискан». Написана она была в Арле после того, как Винсента навестил Поль Гоген. Йо любовалась красочным пейзажем. Она хорошо знала эту картину. Один из трех этюдов с опадающими листьями в аллее тополей. Когда она достала эту работу из ящика на чердаке, на ней замерцал нежный свет – в этом она готова была поклясться.

Йо искоса взглянула на Холста. Его губы дрожали, он жадно смотрел на картину. Его алчность отталкивала ее. Голая, неприглядная суть его желания. И хуже всего было то, что она знала: он припрячет картину, чтобы ею могли любоваться лишь избранные счастливчики. Использует этот шедевр, чтобы потешить свое тщеславие. Он пригладил усы.

Возможно, у нее получится извлечь свою выгоду из его жадности.

– Позвольте предложить вам эту картину, мениер Холст? – она добавила в голос нотку скромности. Его лицо мгновенно озарилось великодушием. – При условии, что я смогу брать ее взаймы для будущих выставок? – Он резко вдохнул.

– Разумеется, она будет соответствующим образом подписана: предоставлено Рихардом Роландом Холстом, – уточнила Йо.

– Из частной коллекции Рихарда Роланда Холста.

– Договорились.

– Истинный художник, – с довольным видом повторил Холст.

Истинный художник. Йо стиснула зубы. Снова эта фраза, в которой столько осуждения. Рольф бросал ее с усмешкой. «Истинный художник продает свои работы по всему миру и выставляется в музеях».

Йо глубоко вздохнула. Продается по всему миру. Выставляется в музеях.

Ну конечно! Довольно унижаться, выпрашивая площадки для показа работ Винсента. Довольно иметь дело с такими пронырами, как Холст, наживающимися на его таланте. Она уже доказала, что картины Ван Гога будут продаваться. Она уже видела, как его выставки заполняются пытливой публикой. Пора идти дальше – показать искусство Винсента всему миру.

Йо наблюдала за жадным взглядом Холста, устремленным на «Алискан». Именно от нее зависело, исчезнут ли работы Винсента в частных домах.

– Мениер Холст, благодарю вас за предложение заниматься дальнейшими выставками. Однако сейчас они мне не нужны.

– Но…

– Знаете ли, вы ошибаетесь, когда говорите, что я не знаю, чего хочу. Я прекрасно понимаю, что делаю. Работы Винсента должны продаваться за границей, а не только в Голландии. И я позабочусь о том, чтобы его живопись оказалась в музеях.

Холст фыркнул без тени веселья.

– Моя дорогая, убитая горем вдова, вы окончательно потеряли голову. Вы понятия не имеете, насколько это тяжелый труд…

– Я уверена в этом решении. Продажи за границей. Музеи. – Эта мысль показалась ей цельной и ясной, словно она долго пыталась собрать картинку из отдельных фрагментов – и вот наконец обозначился ее контур. Теперь расставить по местам остальные детали не составит труда.

Она проговорила свои дальнейшие шаги вслух:

– Первый шаг – сосредоточиться на Париже. Работам Винсента нужен плацдарм среди тамошних дилеров, чтобы представить его галереям в других странах. Музеи обратят на него внимание, когда его творчество станет более заметным. – Ее взгляд встретился со взглядом Холста. – Париж – это ключ.

– Я же уже говорил вам. У меня нет связей в Париже. Винсент из Нюэнена. Помилуйте, это же глухомань! Какой иностранный дилер станет возиться с провинциалом? Никто вас не послушает.

– Меня, возможно, нет. – Йо вспомнила, каким близким стал для нее Винсент после того, как она прочитала последнее из его писем. Даже сейчас она слышала у себя в голове его голос. Его рассуждения даже Яна превратили в союзника. Если бы она могла добиться широкого распространения его писем – в виде книги или журнальной публикации, – Винсент смог бы говорить сам за себя. Его слова, словно ключ, открыли бы запертые двери Парижа.

Она повернулась к Холсту.

– Я попытаюсь издать письма Винсента. После их прочтения я почувствовала, что знаю его. Письма завоюют сердца людей.

– Это так по-женски! Так эмоционально! Оценка искусства – это приобретаемый навык. А не сентиментальная чушь.

– Я едва ли сентимента…

– Нет! Винсент заслуживает того, чтобы его понимали лишь через его работы. Все мы, кто рассматривает творчество в отрыве от личности, восхищаемся его внушительной строгостью, почти ветхозаветной силой.

– Вы не понимаете, о чем я…

– Драматическая мощь Винсента так сильна, что даже его самые нежные сюжеты, вроде цветущих садов, пропитаны напряжением. – Холст выхватил каталог из-под мышки и шлепнул по изображению подсолнуха. – Винсента следует возвести в ранг голландского героя, он этого заслуживает! И у меня есть влияние, чтобы это сделать. А в Париже у вас никого нет. Кто станет слушать вдову, содержащую пансион в Бюссюме?

Йо посмотрела Холсту прямо в глаза.

– Эмиль Бернар в Париже. Он говорил о публикации писем от Винсента в «Меркюр».

– В «Меркюр»?!

– У меня тоже есть письма. Если парижане прочтут слова Винсента, они узнают и поймут его. Я смогу это сделать.

С помощью литературного журнала и толики удачи Винсент проникнет в сердца и умы парижских любителей искусства. Она была в этом уверена.

Йо переменила положение и постаралась замереть. Она еще не освоила искусство непринужденно переходить от светской беседы к деловым вопросам. Арт-дилер Георг Селигман прибыл прямиком из Дании, чтобы лично забрать картины для выставки в Копенгагене, и теперь сидел у нее в гостиной, с аппетитом уплетая кусок медового кекса, испеченного Кухаркой.

Листая свежий номер Le Mercure de France, лежавший у нее на коленях, Йо пыталась найти правильные слова, чтобы произвести на Селигмана впечатление. Den Frie Udstilling[28] станет первой выставкой Винсента за пределами Парижа. Он проглотил кусочек кекса; Йо воспользовалась моментом.

– Я так благодарна мениеру Роде за то, что он познакомил датскую публику с творчеством Винсента.

Селигман отхлебнул кофе.

– «Пшеничное поле после грозы» авторства вашего деверя вызвало настоящий ажиотаж. Теперь это одна из самых ценных работ в коллекции Йохана.

– Покупка мениера Роде была единственной сделкой, которую я совершила в Гаагском Кунсткринге год назад.

– Именно так. Она укрепила художественные убеждения Йохана. Он хочет, чтобы Den Frie Udstilling стала лидером в продвижении современного искусства в Дании.

– Тео всегда говорил, что вкус датчан к современному искусству идеально подходит для того, чтобы оценить работы Винсента по достоинству. – Йо была в восторге от того, что он поддержал ее начинание.

Селигман мизинцем достал застрявшую в зубах крошку. Улыбнулся и покачал головой.

– О, дамы… – Фыркнув, он махнул рукой, словно хотел отогнать муху. – Не стоит мне льстить. У меня, кстати говоря, есть еще один многообещающий вопрос для обсуждения.

Еще одна выставка. Йо не верила своим ушам. Ее план показать живопись Винсента за границей сработал. Она знала, что Винсент произвел фурор благодаря статьям в копенгагенских газетах, которые присылал ей Роде.

Селигман откашлялся.

– Йохан доволен, что Винсент получил положительные отзывы. Следом пошли отличные обсуждения и дискуссии, как он и надеялся. Но, дорогая моя, отзывов недостаточно. Дискуссий недостаточно. Искусство – это коммерция.

– Den Frie Udstilling – это художественно-коммерческое предприятие. – Он сделал паузу, и Йо почувствовала приближающееся «но». – Но, как вам известно, продаж у нас нет. И это ваша вина, – добавил он.

Йо моргнула, застигнутая врасплох таким поворотом.

– Моя вина?

Селигман снова взмахнул рукой.

– Вы не знаете арт-рынок так, как знаем мы. Цены, которые вы установили, попросту завышены.

– Я уже писала мениеру Роде на этот счет.

– Вы отпугиваете покупателей.

– Я не беру цены с потолка, – сказала она, похлопав по стопке французских и голландских художественных журналов, лежавших рядом. Le Mercure de France. De Amsterdammer. De Nieuwe Gids. Она зачитывала каждый номер до дыр, как только он приходил по почте.

Ее собеседник покосился на потрепанные журналы.

– Чтение – это не то же самое, что работа в этой сфере, дорогая моя. Винсент никому не известен. Коллекционеры ожидают более низких цен.

Йо возмутилась.

– Винсент не похож на других художников!

– Вы только подтверждаете мои слова! Его работы не такие, как у всех. Они вызывают споры – это мы признаем, – но не путайте скандальность со спросом. Он не вписывается в текущий рынок. Нельзя ожидать, что коллекционеры будут платить огромные деньги за маргинала. – Селигман откинулся на спинку стула и потянулся еще за одним куском медового кекса. – Мы знаем цены в Копенгагене. – Он поднял подбородок. – Что это у вас на коленях? «Меркюр»? – Селигман презрительно фыркнул. – Только не заставляйте меня говорить о парижанах! Высокомерные, чванливые жулики! Датчане совсем другие, более разборчивые. Честные. Бережливые, – твердил он, глядя на нее свысока. – Вы отталкиваете датских коллекционеров. Если вы не можете продать Ван Гога в Копенгагене, в Париже вам и вовсе не на что надеяться.

– Но я знаю парижский рынок, – настаивала Йо. – Винсент известен в Париже. – И тут она поняла: статья о Винсенте в «Меркюр» прошла мимо него. Никакой он не международный эксперт.

Она перелистнула страницы и открыла журнал на свежей статье о Винсенте – она предоставила письма из Арля и рисунки Винсента в качестве иллюстраций к тексту. Мятежному и трагичному. Не хуже романа Джордж Элиот. Но Селигман не взял протянутый ему журнал.

Йо уставилась на него. Как вышло, что их разговор так быстро зашел в тупик? Ей хотелось привлечь Селигмана с Роде в союзники, а не разозлить их.

Эта международная выставка была ей нужна.

– Нет и нет, дорогая. Чтобы живой художник стал известным в Париже, требуются годы. – Если он мертв – нужен век. – Селигман подался вперед. – Вам, голландцам, положено чтить Винсента. Он ваш соотечественник. Возможно, вы полагаете, что он как-то возвеличивает Голландию?

– Я не позволяю использовать Винсента в качестве политического инструмента.

– Неужели? – Он стряхнул крошки с пальцев. – Не думайте, что я не вижу манипуляции. Разве вы будете отрицать, что обложка вашего каталога была… сочувственной? – Он кивнул в угол, где из-под стопки журналов виднелся уголок каталога «Панорамы».

– Я не одобряла ту иллюстрацию. – Ее голос прозвучал слабо, даже для нее самой. Она прижала «Меркюр» к груди.

Селигман подавил смешок.

Крошки медового кекса блестели на его выпяченном животе.

– В Париже никто не обратит на Винсента внимания. Эту серию статей забудут еще до зимы.

Йо не спешила протягивать ему салфетку. Ее охватили сомнения. Если Селигман не удосужился прочитать серию статей в Le Mercure de France, значит, Дания вовсе не могла стать для Винсента тем международным плацдармом, на который она так надеялась.

И все же она не могла позволить себе растерять первые международные контакты.

Вцепившись в подлокотники плетеного кресла, она заставила себя ответить спокойно:

– Что касается цен. Как я писала мениеру Роде, я готова обсудить предложения.

– Йохан говорит…

– И скидки, если покупатель захочет приобрести две картины, – Йо повысила голос. – Или одну картину и один рисунок.

– Я думал, вы хотите вторую выставку в Копенгагене? Мадам, вы слишком уж несговорчивы для человека, который обратился к нам за поддержкой.

Прутья плетеного кресла впились ей в ладони. Она писала Роде пылкие письма. Он прекрасно знал, как страстно она хочет, чтобы Винсента увидели за границей. Ей и в голову не приходило, что это могут использовать против нее, чтобы добиться своих целей.

– Выставка только начала работу, мениер Селигман, – продолжила она тихим голосом. – Нам нужно просто подождать.

– С меня довольно! – Селигман со звоном поставил кофейную чашку. – Я передам ваш отказ. Как я его и предупреждал. – Он фыркнул, окидывая взглядом комнату. – Вы женщина из глухой голландской провинции. Вы не справитесь в одиночку. Вы сами убедитесь, что в этом деле нужны друзья.

В последний день августа Йо прогуливалась по площади Бюссюма со своими соседками Анной и Марфой ван Эден. По обе стороны от них за грудами нежной моркови, круглых желтых картофелин и поникшего шпината стояли местные крестьяне. Трехлетние малыш Винсент и Саския, взявшись за руки, бежали впереди. Впервые Йо пришла на рынок без списка покупок для «Виллы Хельма». Забавно, но отсутствие цели заставило ее на несколько часов вновь почувствовать себя юной девушкой, без забот и обязанностей. Она взяла Марфу под руку и лучезарно улыбнулась Анне, которая прижимала к груди спеленутого младенца.

– Сегодня утром я нашла у себя седой волос, – призналась Йо.

– Зато ты сберегла девичью фигуру, – сказала Марфа и похлопала себя по округлым бокам.

– А у меня ноги распухли – спасибо этому сорванцу! – Анна положила руку на головку младенца. Подружки рассмеялись.

– Не понимаю, как можно ждать от женщин, чтобы они все успевали и при этом выглядели как парижские модницы. Я всей душой верю в равноправие женщин, но не могу отрицать, что моему телу пошло на пользу освобождение от дьявольского корсета. – Cмотрите… – Марфа остановилась. – Там крестьянки болтают. – Анна и Йо проследили за взглядом подруги и на мгновение прислушались к веселому гомону крестьянок. – Я так рада! Они впервые устроили себе перерыв. Эти женщины трудятся от рассвета до заката.

– У всех крестьян сейчас нелегкие времена. Если мужья ушли в город на заработки, то на женщин ложится вдвое больше работы, – подметила Йо.

– Женский труд не ценят, – Анна кивнула. – Ян и понятия не имеет, сколько я всего делаю. А ты, Йо, взгляни-ка на себя! Ты заботишься о малыше Винсенте и управляешь пансионом.

– А еще она арт-дилер! – с гордостью добавила Марфа. – Кстати, как продвигаются дела?

– Пока не так хорошо, как я надеялась.

Анна нахмурилась.

– Ян говорит, что редактор «Меркюр» – блестящий журналист. Его статьи должны подстегивать интерес публики всякий раз, как номер поступает в продажу.

– Так и есть, – подтвердила Йо, решив не приписывать себе чужие заслуги. – Общением с клиентами занимается Дрис.

– И что, уже были сделки? – воскликнула Анна. Йо почувствовала прилив теплых чувств к подруге. Анна наконец смирилась с тем, что Йо занимается продажей картин.

– Пока нет. Покупатели постоянно предлагают смехотворно низкие цены. Дрис говорит, что я только раздражаю их, отклоняя их предложения, – объяснила Йо.

– Ты не слушаешься своего брата? – удивилась Анна.

– Чем выше цены, тем лучше для наследства малыша Винсента, – напомнила Йо.

– Ты – Новая Женщина! – сказала Марфа. – Ты твердо стоишь на своем! – Наверное… Иногда Йо задавалась вопросом, действительно ли она права – или просто упряма.

– Но разве картины не продаются за границей? – не унималась Анна.

– И да, и нет, – Йо замялась. – Весной у меня была выставка в Копенгагене, но продаж не случилось. Потом о Винсенте написали в одном фламандском журнале – «Ван Ню эн Стракс». Это было замечательно. – Йо взглянула на Анну. Она понимала: все, что она расскажет, дойдет до ушей Яна. Но все равно решила похвастаться. – Там собирались печатать одну статью, но я убедила посвятить Винсенту весь номер. Я отправила туда выдержки из тринадцати писем Винсента и три репродукции его рисунков. – Она остановилась и легонько постучала по дыне на прилавке. – Я надеялась, что мне предложат устроить выставку в Хельсинки, но пока молчат.

– Я слышала о «Ван Ню эн Стракс», – сказала Марфа. – Это же социалистический журнал, верно?

– Редактор считает, что, когда рабочий класс приобщается к высокой культуре, классовые различия можно свести на нет.

– Мне это кажется разумным, – Марфа энергично закивала. – Я верю, что искусство может сглаживать различия между классами. Почему образованный человек непременно должен быть более восприимчив к искусству, чем бедняк?

– Ян думает…

– Анна! Нам неинтересно мнение Яна. Что думаешь ты?

Прежде чем та успела ответить, воздух пронзил крик малыша Винсента. Йо тут же бросилась на звук.

Маленькое тельце ее сына взмыло высоко над головой какого-то мужчины. На его тощей, как скелет, фигуре обвис потертый пиджак. Половину лица скрывала густая спутанная черная борода. Пошатываясь, он поплелся к берегу канала. Саския вскрикнула и принялась молотить кулачками по его болтающимся брючинам.

– У-у-у, зараза, щас я тебя… – прохрипел он и пинком отбросил Саскию назад, так, что она рухнула на землю. Потом развернулся и поднял малыша Винсента над водой. У Йо перехватило дух, но не успела она даже вскрикнуть, как двое мужчин скрутили незнакомца. Один оттащил его в сторону, а другой забрал малыша Винсента. Мальчик пулей бросился к матери. Та заключила его в крепкие объятия.

– Пьяный посреди бела дня! – возмутилась Марфа, перекрикивая вопли детей, вцепившихся в юбки матерей. – Мы не можем этого так оставить!

– Что? Что мы можем сделать? – спросила Йо, утешая малыша Винсента.

– Выпивка – это зло. Она разрушает семьи. Порождает преступления. Пугает детей! Если бы людей просвещали об алкоголизме, мы могли бы построить общество, свободное от этого недуга. Я поставлю на площади палатку общества трезвости.

– Палатку общества трезвости? В центре города? У всех на виду? – Йо уставилась на Анну.

– Вряд ли к тебе толпы повалят, – заметила Анна.

Марфа подбоченилась.

– Кто со мной? – Она посмотрела Йо прямо в глаза.

– Быстрей! Быстрей! – восторженный визг малыша Винсента заставил Йо рассмеяться в голос на празднике в самый канун Нового года.

Одной рукой Йо сжимала потную ладонь Кора, а другой – маленькую ручку четырехлетнего малыша Винсента. Она плясала и кружилась со всеми в неровном хороводе, пока живот не заболел от смеха. Кор был так похож на своего брата Тео. Немного охмелевшая, Йо прикрыла глаза и представила, что с ней танцует Тео.

– Свобода! Свобода! Да здравствует свобода! – пел Кор во весь голос.

– Тише, Кор! – с улыбкой пожурила его матушка Ван Гог. – Соседи!

– Свобода! Свобода! Да здравствует свобода! – воздух прорезал высокий голосок Вил. Она приподняла юбку до колен, обнажив изящные белые чулки, и затанцевала джигу.

– Вил! – голос матушки взлетел на октаву, и танец прекратился.

– Разве ты не хочешь, чтобы я танцевала, матушка? – На губах Вил заиграла улыбка.

– Кор, присмотри за сестрой.

Йо с трудом узнавала Вил. Ее щеки горели румянцем. Длинные каштановые волосы были стянуты ярко-синим бантом, сочетавшимся с отделкой платья. Рядом с ней стояла Мари Менсинг, отбивая такт ногой под песню Кора. Йо перехватила ее взгляд и беззвучно прошептала:

– Спасибо.

Мари с усмешкой покачала головой, но Йо была уверена, что преображение Вил объяснялось тем, что та по ее совету вступила в местную женскую группу.

– Малыш Винсент уже настоящий маленький мужчина! – подметил Кор, и все обернулись посмотреть, как кроха-сын несет матушке стакан лимонада. Йо с умилением наблюдала, как он сосредоточенно старается не пролить ни капли.

– Ему нужен мужской пример, – сказала она.

Кор повернулся к ней.

– Тут я помочь не смогу, Йо. Мне же не сидится на месте. Ты слышала? Я еду в Южную Африку!

– Так далеко! Матушка, наверное, расстроена.

– Не особо. Когда я сообщил ей, что получил место инженера в «Корнукопия Голд», она сказала: «Постарайся хоть в этот раз нас не подвести».

– Кор…

– Кто может ее винить? У меня никак не выходит удержаться на работе. Стажировка в Хелмонде, полдюжины должностей в Лондоне. Та фабрика в Линкольне.

– Нет ничего плохого в том, чтобы пробовать себя в разных местах.

– Я не пробовал. Я ненавидел то, чем приходилось заниматься. Не мог выносить роли начальника. А какого скверного обращения с работниками от меня требовали! Просто ужас.

– Я с детства чувствую то же самое. Помню, как однажды пошла с братом Хенри в док и расплакалась, увидев, как работников пинают и бьют неизвестно за что. Я умоляла отца вмешаться, но он лишь пожал плечами и сказал: «Таковы фабричные порядки». Никогда этого не понимала.

– Но ты женщина. От тебя ожидают большей чувствительности. А я… Клянусь, мой отец в гробу переворачивается каждый раз, когда я меняю работу. Мужчины должны быть добытчиками. А я пока с этой ролью не справляюсь. – Он взглянул на Вил и матушку, сидевших в другом конце комнаты. – Но скоро все изменится, Йо. Я хочу отправлять домой деньги, как это делал Тео. Матушке, Вил, тебе.

– Только не мне, Кор. У меня все хорошо. – Она схватила его за руку. – Позволь мне стать первой, кто скажет, что компании «Корн…» – как там она называется?

– «Корнукопия Голд».

– …повезло, что ты к ней присоединился! – Она подняла бокал.

– Proost[29]! – Они чокнулись. – Мне до смерти интересно, каково это – работать в британской колонии.

– А они используют принудительный труд?

– Скорее всего, – Кор кивнул. – Я не дурак. Надеюсь, британцы более открыты к новым подходам. Я точно знаю одно: что мне невмоготу оставаться здесь и тосковать на нелюбимой работе. Мне важно заниматься тем, что имеет значение. Запомни мои слова, Йо: Южная Африка – это то, что нужно. Новый рубеж.

– По мне, так это просто вздор – говорить, будто ничего нельзя поделать.

– Что?

– А, прости! Это я вспомнила строчку из письма Винсента.

– Мне нравится. Как раз под мое настроение, – он подмигнул. – Где же мой племянник? Я обещал ему немного акробатики!

Пока Кор спешил к малышу Винсенту, к Йо подошла Мари и протянула ей стопку виски.

Йо удивленно подняла брови. Они с Мари обменялись взглядами и молча опрокинули стопки. По горлу Йо прокатилась огненная струйка. Она поперхнулась.

– У тебя такое серьезное лицо. – Мари ткнула Йо в бок. – Не стоит так волноваться. План Кора достоин восхищения.

– Колонизация народов на их же землях никогда не имела для меня смысла, – проговорила Йо, наблюдая, как Вил рядом с матушкой смеется, глядя на Кора с малышом Винсентом на плечах. Она и предположить не могла, что Вил так легко воспримет новость о том, что Кор будет жить на другом континенте, но вот она – радуется. Кор схватил малыша Винсента за руки, ловко раскачал так, что мальчик перекувырнулся в воздухе, и поставил на пол. Женщины захлопали в ладоши.

– Еще! – потребовал малыш Винсент, подпрыгивая на одной ножке, пока Кор снова не поднял его.

– Я так горжусь Кором, – сказала Йо, обращаясь к Мари. – Он отстаивает то, во что верит. Пытается сделать мир лучше.

– Обычные люди способны на необыкновенные вещи. Это у вас семейное, – подметила Мари и опять ткнула ее пальцем.

– Ты меня не знаешь, Мари. Я неудачница! За прошедший год я ничего не добилась.

– Не верю!

– Это правда. Только совершала ошибку за ошибкой. – Йо почувствовала потребность все объяснить Мари, признаться во всех своих неудачах. – У меня была безумная идея: через зарубежных арт-дилеров попытаться представить творчество Винсента в других странах. Я хотела, чтобы его работы однажды попали в музеи. В этом году был некоторый интерес – или мне так показалось. Я надеялась, что Копенгаген, Хельсинки или Лондон окажутся более восприимчивыми к его искусству, но…

– Почему ты позволяешь им решать?

Йо уставилась на Мари.

– Потому что так принято! Дилеры – это врата, через которые нужно пройти, чтобы начать показывать Винсента. Я не могу их обойти.

Мари насмешливо приподняла бровь.

– Может, ты сосредоточилась не на том?

– Тебе легко рассуждать со стороны! Ты так хорошо понимаешь, что значит быть Новой Женщиной. А я – нет. Как женщины могут быть новыми, когда правила остаются старыми? Как у женщин могут появиться новые роли, когда старые правила высечены в камне? – Йо понизила голос. – Я кое-чему научилась с нашей последней встречи, Мари. Мужчины могут соглашаться со мной, а потом не моргнув глазом солгать мне в лицо и поступить так, как им вздумается.

– Но в новом мире…

– Новый мир не для меня. И в Бюссюме ему не место. Там вовсю процветает старый.

– Кто это сказал? Ты сама создаешь себе мир. Если ты видишь только ограничения и правила, то только ими и будет наполнена твоя жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты видишь закрытые двери. А я вижу публику, которой интересен Винсент, потому что его имя снова и снова появляется в «Меркюр». Благодаря тебе. И не только имя, но и работы. Изображения, которые, как мне говорила Вил, ты лично отбирала, чтобы рассказать о нем ту историю, которую хотела. Вместе с отрывками из его писем. Я читаю каждый номер, когда он выходит. У меня уже такое чувство, что он мой старый знакомый! Его письма такие искренние.

Йо сжала губы. Впервые кто-то признал ее вклад в эту серию публикаций.

Мари тихо добавила:

– Винсент был одним из нас.

– Что?

– Он был социалистом. Бился за рабочий класс.

– Нет… – Йо покачала головой, но почувствовала дрожь в теле.

– Во что веришь – то и сбудется. Парижские арт-дилеры станут препятствием, только если дать им такую власть.

– Ты рассуждаешь наивно. Конечно, вся власть в руках арт-дилеров. Да, имя Винсента появилось в «Меркюр», и это прекрасно, но если торговцы не будут продавать его живопись – по достойным ценам, – то наследство малыша Винсента не увеличится, а сам Винсент так и останется неизвестным.

– Тсс! Старые правила. Это ты создаешь препятствия, не они.

Раздраженная, Йо вспомнила, как Тео изо всех сил пытался привлечь в свою галерею покупателей для картин импрессионистов.

– Ты не знаешь Париж так, как я.

– Позволь мне привести другой пример. У тебя есть любовник?

Щеки Йо запылали.

– Конечно нет! Я вдова.

– Тео не стало три года назад.

– Я не хочу снова выходить замуж.

– Кто говорил о замужестве? Я спросила о любовнике. Неужели ты не скучаешь по прикосновениям? По ощущению полета…

– Хватит! – Йо покраснела еще гуще. – Я же сказала! Никакого нового замужества.

– Да кто говорит о замужестве? Нас учили смотреть на мир определенным образом. Мужчины принимают решения; женщины подчиняются тому, что они говорят. Мужчины считают, что женщина должна заниматься любовью, только если у нее есть муж. В противном случае она проститутка. Но кто написал эти правила? Те, кто потеряет все, если дать женщинам больше свободы.

От лица Йо исходил жар. Ее душу раздирало противоречие – один голос в голове твердил, что Мари говорит возмутительные вещи. Другой – что она совершенно права. В дальнем конце комнаты матушка рассмеялась в голос с Вил. Пожилая женщина пришла бы в ужас, подслушай она их разговор.

Мари наклонилась ближе.

– Ты когда-нибудь чувствовала себя невидимкой?

– Каждый день, когда дело касается общения с парижскими дилерами. Только когда я не соглашаюсь с ценой на картину, у меня есть право голоса.

– Это потому, что законы о вдовьем наследовании сохраняют за тобой это право.

– Эти же законы позволяют мне управлять «Виллой Хельма».

– Да! Закон и наша культура позволяют тебе содержать пансион. Но признай, ты бросила вызов условностям, выбрав пансион вместо того, чтобы вернуться в дом отца.

– Согласна, это было неожиданным решением, – Йо содрогнулась. – Но ты не знаешь моего отца. Если б он мог, надзирал бы за всем, что я делаю, за каждой мелочью.

Голос Мари смягчился.

– У тебя еще вся жизнь впереди. Ни один мужчина не должен стоять между тобой и твоими желаниями.

Эти слова тревожили и смущали, но было в них что-то притягательное. Если бы только мир и впрямь был таким, каким представал для Мари.

Малыш Винсент бросился к ногам Йо. Та пошатнулась, прервав разговор с Мари, и убрала волосы сына с его взмокшего лба. Тут Кор схватил за руку Мари и закружил ее в танце посреди комнаты. Вил хлопала в такт музыке. Йо рассмеялась и присоединилась к пляске. Мари не понимала, о чем говорит. Она была одинока, работала у своей сестры в женской школе. Она понятия не имела, что такое коммерция.

Йо нужен был Париж. Конечно, замечательно, что читатели Le Mercure de France узнали о Винсенте. Но ей требовались влиятельные люди, которые поддержали бы его. Париж был ее целью. И все же вопрос Мари заинтриговал ее. Если парижские арт-дилеры преграждают ей путь, возможно, она сможет найти другой вход? Учитывая, что Париж – ключ к тому, чтобы картины Винсента попали в музеи и в другие страны, возможно, она слишком нетерпелива. Копенгаген доказал, что Винсент привлекает любопытствующую публику, но не покупателей. Ей нужно было, чтобы к Винсенту отнеслись серьезно. Ей нужно было, чтобы его приняли в арт-среде.

Мари могла позволить себе быть Новой Женщиной в безопасной среде женской школы. Парижский мир искусства был куда ближе к враждебному миру доков и складов ее отца, к миру грубых мужчин.

Не стоило удивляться, что проникнуть в него оказалось так трудно.

Но, возможно, к цели все-таки ведет еще один путь. Если это так, она его обязательно найдет.

– Мадам Танги, – произнес Рольф, слегка запыхавшись. Он снял котелок и прижал его к груди. – Мои соболезнования в связи с кончиной вашего мужа. – Он склонил голову.

Весть о смерти папаши Танги мгновенно облетела дилерские круги. Это был тот самый шанс, которого ждал Рольф. У Танги хранилось большое количество картин Ван Гога, и он был полон решимости избавить вдову – а заодно и Париж – от этой мазни.

Его терпение в ожидании момента, когда можно будет очистить город от этой отвратительной живописи, должно было вознаградиться – при условии, что он сумеет найти подход к женушке Танги.

Осторожно прищурив один глаз, Рольф украдкой взглянул на вдову. Низкорослая и очень полная женщина стояла, неподвижно уставившись на него и уперев руки в бока. Из-под небрежно повязанного платка выбивались седые вьющиеся волосы. Его деланая учтивость ему самому показалась неуместной после утомительной прогулки от элегантных витрин улицы Лаффит до лавки Танги. По пути ему приходилось лавировать между горками конского навоза, шаткими повозками, груженными разнообразными товарами – стопками сапог, головками сыра, – и толпами детей, которые бегали по узким улочкам и месили ногами почерневший снег. Сапоги придется как следует почистить.

Но это не беда – в том случае, если его визит увенчается успехом. Он подавил желание достать карманные часы. Его разговор с вдовой Танги не займет много времени. Он протянул руку, чтобы участливо пожать ее ладонь.

Но мадам Танги не шелохнулась. Его рука так и замерла в пустоте, не встретив ответа.

– Я вас не знаю, – сказала она. Ее голос был ровным, бесстрастным.

Рольф поспешно принялся расстегивать пальто, маскируя свою досаду. Он сделал резкий вдох и тут же закашлялся. В лавке Танги витал едкий запах. Он и забыл, как может разъедать горло скипидар. Вглядываясь поверх поспешно приложенного к носу платка в полумрак за спиной вдовы, он различил груды холстов, беспорядочно прислоненных к мольбертам и высоким бочкам, вокруг которых валялись тюбики краски. В луче света он разглядел, что полки, покрытые густым слоем пыли, тоже завалены красками, палитрами и кистями с деревянными ручками. Немытый потертый пол был испещрен черными следами въевшейся грязи и лужами от растаявшего снега.

Неудивительно, что современное искусство так отвратительно. Эта лавка – его точное отражение. Наглядное доказательство того, как оно позорит его ремесло. С новыми силами он решительно отнял платок от носа. Чем скорее он покончит с делами в этой дыре, тем лучше. Судя по беспорядку в лавке, ему повезло: вдова наверняка нуждалась в деньгах.

– Жорж Рольф, мадам, – начал он снова. – Один из владельцев арт-дилерской фирмы «Буссо, Валадон и Ко». Мы с вашим мужем были коллегами.

– Сомневаюсь.

Рольф потер руки, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Чертовы простушки из низшего сословия понятия не имели, как разговаривать с почтенными господами. Он подавил раздражение. Рольф приучил себя к терпению по примеру отца. С тех пор как серия публикаций в «Меркюр» вызвала вокруг Ван Гога нелепый ажиотаж, ему пришлось выжидать. Отец всегда говорил, что терпение вознаграждается.

– Позвольте выразиться точнее, – уступил Рольф. – Я много слышал о вашем муже. – Это… – он окинул взглядом комнату в поисках подходящего слова, – заведение известно среди арт-дилеров как галерея, где представлены работы восходящих талантов.

– Вы имеете в виду неходовой товар? – вдруг оживилась вдова. Он попал в больное место. – Танги был размазней, падким на жалобные истории бедных художников. Это я держала лавку на плаву. А не Танги.

Еще лучше. Никаких сантиментов. Только деловая хватка. Он проникся к ней симпатией. У них нашлась общая почва.

– Значит, я обратился по адресу. Перейду прямо к делу: я бы хотел получить от вас несколько картин. Работы одного голландского художника. Винсента Ван Гога.

– Безумца? Зачем он вам?

Рольф пожал плечами, быстро соображая. Он не предполагал, что придется объясняться.

– Я знаю… знал его брата, Тео Ван Гога. Он работал на меня.

Мадам Танги молча смотрела на него, ожидая продолжения.

– И знаком с его вдовой, – добавил Рольф.

– Пф-ф! – фыркнула она, будто ее ударили. Потом часто и тяжело задышала и пригрозила ему пальцем. – Эта заноза! Не знает своего места! Донимала Танги постоянными просьбами из своей Голландии. Не могла оставить все как есть. Это его расстраивало! Я ему говорила: не обращай внимания.

Улыбка тронула губы Рольфа. Он нашел союзницу.

– Что ж, скатертью дорога, – продолжала она. – Можете их забрать. Танги продал несколько картин сразу после смерти Ван Гога, но с тех пор – почти ничего. – Она оглянулась, словно опасаясь, что их подслушивают, и понизила голос. – Я пыталась убедить Танги избавиться от них, но он дружил с Ван Гогом. Танги был у его смертного одра, понимаете? Тогда Тео и спросил, не возьмет ли он все работы, написанные в Овере. Нрав у этого Винсента был скверный, но я все равно никому не пожелаю такой смерти. – Она скривилась. – Пулевое ранение в живот. Два дня мучился.

Вдова замолчала, ее взгляд стал отрешенным, задумчивым.

– Он писал портреты Танги. – Она взглянула на Рольфа и быстро добавила: – Я оставлю их себе.

– Хорошо. Отлично. – Рольф не мог поверить, что все так легко разрешилось. Он потер руки. – Вам нужно передать все имеющиеся у вас работы Ван Гога в галерею Дюран-Рюэля.

– Дюран-Рюэля?! Высокомерные хамы! – Она внимательно оглядела Рольфа. – Ван Гог – это диковинка, не спорю. Статьи в «Меркюр» привели в лавку несколько человек. Но покупателей среди них не было. Что известно вам? Зачем вам эти работы?

Рольф изо всех сил старался скрыть свою досаду от ее потока вопросов. – Мадам, я…

– Неважно. Мне все равно. Но чем бы вы ни занимались, я хочу свою долю. – Она обернулась. – Идите за мной, я проведу вас на чердак.

– На… чердак?

– Вы же не ждете, что я сделаю всю работу за вас? – Мадам Танги шагнула мимо него и открыла дверь на узкую винтовую лестницу. Сметая паутину, она быстро поднялась по ступеням. Рольф вздохнул и последовал за ней, стараясь не задевать плечами покрытые копотью стены.

В течение следующего часа Рольф откладывал одну картину за другой под бдительным взором мадам Танги. Даже в тусклом свете чердака он подметил, что эти полотна разительно отличаются от тех немногих, что он видел раньше. Резкие, драматичные линии. Насыщенные, уверенные мазки сочных красок. Поразительный зубчатый силуэт церкви в Овере. Пшеничное поле, оживленное колышущим золотые стебли ветром, а над полем реют черные вороны. Стиль Ван Гога эволюционировал в неистовую энергию, которая, казалось, исходила от холста. Рольф наклонил картину, на которой был изображен задумчивый, тоскующий мужчина, подперевший рукой голову.

– Врач, лечивший Ван Гога, – пояснил голос вдовы за его спиной. Мадам Танги подошла к нему вплотную. – Поль Гаше. Мнил себя художником-любителем. Надеюсь, врач из него был получше.

Рольф задержал взгляд на портрете еще на несколько секунд. Он не мог оторвать от него глаз.

Ни один из многочисленных оттенков синего не спорил с другим. Синеву дробили прерывистые, энергичные мазки других цветов. Видел ли он раньше такую манеру наложения краски? И сам образ мужчины. Задумчивый, меланхоличный, сложный. Это произведение разительно отличалось от образчиков изящного искусства, к которому он привык.

Подняв глаза, он поймал на себе изучающий взгляд мадам Танги.

– Нравится? – ее голос был тихим и вкрадчивым.

Он пожал плечами, изображая равнодушие.

– Как вы сказали, Ван Гог – это диковинка. Не более того. – Он взглянул на картины, которые они сдвинули в угол чердака. Сколько их тут? Сорок, если не пятьдесят. При всей своей неудачливости этот человек был невероятно трудолюбив. Придется предупредить Дюран-Рюэля, чтобы тот освободил место в кладовой. – Это всё?

– Здесь – да. Есть еще кое-где, по мелким галереям. Понятия не имею, где именно.

Он кивнул. Выходит, эти работы затерялись среди тысяч других неудачных картин где-то на городских задворках. Он не станет о них беспокоиться.

– Еще те, что в Арле, – добавила вдова.

– В Арле? В Провансе? – Рольф смутно припомнил краткую остановку на арльском вокзале по пути на отдых к побережью Марселя.

– Танги говорил, что они хранятся у владельца местного кафе. Очередной друг Винсента. – Она пожала плечами. – Если он до сих пор их не уничтожил. – Вдова искоса взглянула на Рольфа. – Кстати, я рассчитываю на свою долю комиссионных.

– Комиссионных?

Она с вызовом взглянула ему в глаза, снова подбоченившись.

– Я не мой муж. У Дюран-Рюэля на улице Лаффит совсем другая клиентура. Должно же быть в этих картинах что-то особенное, раз вы ими интересуетесь. Я хочу свою справедливую долю. Чтобы покрыть расходы на хранение.

Жорж Рольф усмехнулся.

– Вижу, вы деловая женщина, мадам. – Внезапная мысль заставила его взять короткую паузу. – Еще кое-что. Мне нужно, чтобы вы связались с братом вдовы, Андрисом Бонгером. Мой ассистент зайдет к вам, занесет его карточку. – Он протянул ей свою визитку и продолжил: – А здесь мой адрес. Вы говорите, вдова вам докучает? Если… перевозку этих картин организует ее брат, я полагаю, она не станет возражать. Скажите Бонгеру, что это устроил Танги. Мы избавим вас от этой обузы. Вы получите комиссионные и пальцем не шевельнув.

– Ваше имя нужно держать в секрете, я полагаю?

– Скажем так, мое имя может вызвать ненужные вопросы.

Мадам Танги внимательно посмотрела на него.

– Я не знаю, что вы затеяли, и допытываться не собираюсь. Мне это неинтересно, но раз вы очистите чердак от хлама, тем лучше. – Она протянула грязную ладонь для рукопожатия. – Винсент был навязчивой идеей Танги. Не моей. Скатертью дорога.

– Поль Гоген! – воскликнула Йо, даже не пытаясь скрыть раздражение. В этот ветреный мартовский день у нее и так хватало хлопот, а тут еще и нежданный визит художника. Она знала, что он вернулся в Париж, – читала в светских колонках нескольких парижских газет о его эпатажных выходках. И вот он без предупреждения явился в Бюссюм, да еще и вел себя так, словно его спонтанный визит – особая милость. У Йо не было ни малейшего желания терпеть человека, который причинил вред и Тео, и Винсенту.

По крайней мере, светская жизнь явно шла ему на пользу. Сложением он больше походил на упитанного арт-дилера, чем на голодающего художника, хотя локти его пиджака отвисли и вытерлись до дыр, а темные волосы так отросли, что спадали на воротник пальто. Вряд ли он помнил, что они встречались раньше. Это было вскоре после рождения малыша Винсента – тогда Гоген был еще худ, но уже отличался редкостной наглостью и вот так же, без предупреждения, нагрянул в их с Тео квартиру. Пока муж спешно ставил чайник, Йо удалилась в спальню и еще долго ходила там взад-вперед и пела детские песенки, успокаивая младенца.

И теперь, пока Гоген разгуливал по ее гостиной, останавливаясь перед каждой картиной, ее единственным желанием было выпроводить его за дверь поскорее. Он расхаживал, засунув руки глубоко в карманы пальто – ведь Йо намеренно не предложила ему его снять.

– Кофе, меврау? – В дверях, держа поднос с кофейником, двумя чашками и сахарницей, стояла Кухарка. Должно быть, она подслушала их разговор.

– Благослови вас Господь! – воскликнул Гоген и шагнул вперед.

Раздраженная, Йо схватила поднос и унесла его от Гогена, на столик в другом конце комнаты, подальше от «Едоков картофеля». Не замечая ее досады, Гоген швырнул пальто на диван.

– Здесь я чувствую себя как дома, – с улыбкой сказал он, протягивая руку к чашке. – Вы, возможно, не знаете, но мы с Винсентом были близкими друзьями.

– Я знаю больше, чем вы думаете.

Он моргнул.

– И с Тео тоже.

– Мне это известно, – перебила его Йо. Она ненавидела себя за то, что материнские уроки гостеприимства брали верх над желанием вышвырнуть Гогена вон. Вместо этого она сунула ему в руки чашку с блюдцем, расплескав кофе через край. – Тео продавал ваши работы в своей галерее. Он платил вам за то, чтобы вы были с Винсентом, пока вы откладывали поездку в Арль. Он платил вам, пока вы жили в Арле…

– Постойте! Я расплатился с Тео картинами.

– Вы должны были стать компаньоном Винсента.

Гоген покраснел, удивленный ее напором.

– Я им и был! Мы писали портреты друг друга!

Йо вспомнила, что Исаак Исраэлс утверждал то же самое, и ответила:

– Многие друзья писали его портреты.

– Я был не просто другом! Мы рисовали бок о бок неделями.

– Шестьдесят один день, – уточнила Йо, с наслаждением подметив, как поморщился Гоген. – Мне прекрасно известно обо всем. Как Винсент мечтал попасть в художественное сообщество. Как одинок он был в Арле. Как он жаждал обрести товарищей, с которыми можно было бы писать днем и спорить об искусстве до глубокой ночи – как в кружках художников, к которым он примкнул в Париже. Он был в полном восторге, когда вы согласились приехать, – отчитывала она его. Она замолчала, вспомнив, как у нее щемило сердце от печальных писем Винсента, и опустилась на диван.

– Вижу, Тео многое вам рассказывал…

– И Винсент тоже.

– Винсент? Вам? – Гоген смерил ее взглядом. – Удивительно. – Он сел напротив и бросил в чашку два куска сахара. – Ваш деверь был сложным человеком. Он не обсуждал свои чувства, а выкрикивал их. – Он покачал головой.

– Это не оправдывает…

– Без сомнения, без сомнения. – Гоген сделал глоток. – И все же вернемся к делу. Я пришел забрать картины, которые Винсент мне подарил. Их три. Ваш муж хранил их для меня.

Три картины? Только через ее труп.

– Мне ничего не известно об этой договоренности, – холодно сказала Йо и поднялась.

– С какой стати вам о ней знать?

– Вы не платили за них. – Она досконально знала их счета.

– Не платил? – Гоген наклонился вперед. – Полно, полно, дорогая моя. Я эти картины заслужил. Это я отказался от больших денег и поехал на юг Франции в няньки к Винсенту.

– Это вы его предали.

Художник покраснел.

– Предал? Это он каждый вечер осыпал меня бранью в нелепых спорах. С ним было очень нелегко, уж поверьте!

– Видимо, да, раз вы сбежали после того, как он покалечил себя!

Гоген вскочил на ноги.

– Он был невменяем! Он размахивал бритвой у моего лица!

– Это из-за болезни! Он порезал себе ухо! И истек кровью, потому что вы его бросили!

– Вас там не было! – Гоген грозно навис над Йо, а потом снова плюхнулся в кресло. – Не было. Не думайте, что я не переживал ту ночь снова и снова, – пробормотал он и провел рукой по лицу. – Все, что вы описываете, – правда. Я действительно тянул с отъездом в Арль, – но не по той причине, о которой вы думаете. Винсент был неистов. Его перепады настроения в Париже стали притчей во языцех. Находиться рядом с ним было утомительно. Стоило ему что-то решить… – безрадостно усмехнувшись, Гоген покачал головой. – Этот человек мог спорить, и спорил, всю ночь напролет. Помню, однажды я сказал, что можно писать по воображению – побывать на природе, а потом воспроизвести впечатление в мастерской. Я так всегда делаю! О нет, нет. Винсент стоял на своем: нужно писать только с натуры, среди стихий. Вы не представляете, сколько часов мы провели под этим адским солнцем!

– Неужели вы не понимали, что он нуждается в помощи?

– Порой трудно отличить причуды характера от безумия.

– Это не оправдание!

– Полагаю, я допускал, что с ним будет трудно. Но оказался в самой гуще событий. И не мог смотреть на них отстраненно.

– «В гуще событий», да уж, – он даже купил для вас новую мебель. Увешал для вас стены своими подсолнухами. Он был так счастлив, что вы приехали. Он был так одинок… – ее голос дрогнул от воспоминания о тоске, которой были пронизаны его письма. Ей было приятно заступиться за Винсента.

– Поначалу все было чудесно, – признался Гоген. – Винсент был так целеустремлен, так сосредоточен. Вы когда-нибудь встречали человека, который вдохновляет вас на то, чтобы стать лучше, чем вы сами себя представляли?

Тео. Она кивнула.

– Неистовство Винсента опьяняло. Не уверен, что с той поры мне доводилось чувствовать в себе жизнь столь же ярко и отчетливо. – Он замолчал, проводя пальцем по краю чашки. – Разве что на Таити… – Он взглянул на нее. – Мне нужно вновь поехать туда…

Вот зачем ему понадобились эти картины. Чтобы продать их и выручить денег.

Йо подбоченилась, вдруг почувствовав себя высокой несмотря на то, что была ниже Гогена.

– Вы что, хотите продать картины Винсента? Вам нужны деньги? Я знаю, что ваша осенняя выставка провалилась. – Она смягчила правду. Рецензия в Le Mercure de France была разгромной. – Что ж, я не верю, что вам что-то обещали. Тео бы мне сказал. Так что я не отдам вам ни одной картины.

– Неужели? – резко парировал Гоген. – Тео не мог рассказать вам всего. Винсент подарил мне три картины в Арле. Ваш муж предложил хранить их у себя.

– Интересно, почему он не оставил их у владельца лавки в Арле. Остальные картины Винсента того периода хранятся у него.

Гоген фыркнул.

– Эти три картины для меня много значат. Я требую их по личным причинам.

– Вы хотите, чтобы семья Ван Гогов снова вас спонсировала, не так ли?

– Работы Винсента едва ли пользуются спросом.

– Да неужели? Я только что продала две картины через Дюран-Рюэля за пятьсот пятьдесят франков. – Она не отводила взгляда от Гогена, наслаждаясь мелькнувшим в его глазах удивлением. – Месье Дюран-Рюэль устраивал вашу выставку прошлой осенью, не так ли? – с вызовом спросила Йо.

– Порадовались бы, что я их хочу. По Парижу ползут слухи, что работы Винсента передают из рук в руки, как фальшивую монету.

– Что это значит?

– Вдова Танги наводит в доме порядок. Она отправила все картины Ван Гога Дюран-Рюэлю.

– Я думала, что…

– В самом деле? Похоже, вы заплатили двойную комиссию за те продажи – и Дюран-Рюэлю, и мадам Танги.

Йо остолбенела. Теперь ясно, почему счет от Дюран-Рюэля был так велик. Сначала ей пришлось прочесть о смерти Танги в газете. Потом Дрис – с несвойственной для него решимостью – перевез картины от Танги к Дюран-Рюэлю. С одной стороны, переход к первоклассному дилеру бесконечно радовал, но с другой – вызывал вопросы. Почему Дрис не объяснил все как следует? Он безнадежен. Йо кипела от негодования. Невозможно было понять, что творится среди дилеров в Париже. Ей нужны были более надежные сведения. Она по-прежнему оставалась в стороне; ей требовался свой человек внутри.

Ты сама создаешь то, что видишь вокруг. Не это ли имела в виду Мари? Йо ощущала себя бесконечно чужой, посторонней – и ровно так оно и было. А что, если бы у нее появилась точка зрения изнутри? Возможно, это что-то бы изменило.

Йо сделала глоток кофе, стараясь совладать со своей гордостью. Она презирала самолюбование Гогена, но это не означало, что он не мог быть полезен.

– Месье Гоген, скажите, какие именно картины подарил вам Винсент?

Удивленный, он выпалил:

– «Колыбельную», «Арлезианку» и «Пшеничное поле с жнецом».

Йо поморщилась. Каждая картина Винсента была для нее как родное дитя.

– «Колыбельная», «Арлезианка» и «Пшеничное поле с жнецом», – медленно повторила она. – Хорошо. – Вы можете получить эти картины на двух… нет, на трех условиях.

– У вас есть условия?

– Вы отдадите мне одну из ваших картин. – Гоген выглядел ошарашенным. Йо поспешно добавила: – Ту, с женщиной на берегу реки. – Она видела ее в Le Mercure de France.

Гоген замотал головой.

Йо поднесла кофейную чашку к губам.

– Одна картина в обмен на три работы Винсента. Считаю, это вполне великодушно, разве нет?

Он хмыкнул.

– Что еще?

– Когда я устрою выставку работ Винсента в Париже, вы одолжите мне те три работы, которые я вам отдаю. В каталоге будет указано, что они предоставлены вами. Важно показать публике, что работы Винсента есть в вашей личной коллекции – это придаст ему вес.

Гоген снова хмыкнул. Йо сомневалась, что он сдержит обещание. Скорее всего, сразу их продаст.

Он раздраженно постучал по чашке.

– А третье условие?

– Как можно подробнее пишите мне о делах Дюран-Рюэля. Какие картины он продает и кто его главные клиенты – особенно важны те, кто интересуется живописью Винсента. Мне нужно заполнить пробелы, разобраться, что происходит. Делитесь со мной новостями, о которых не сообщают в газетах. – Она взяла со стола листок бумаги и карандаш. – Где вы остановились? Я отправлю картины туда.

– В квартире на улице Версенжеторикс, – он быстро набросал адрес. – Знаете ее?

– Это недалеко от того места, где жили мы с Тео, – ответила Йо. – Я вышлю картины, как только получу ваше письмо о дилерах.

– После того как получите письмо?

– Да. И вот еще что… – Осененная внезапной мыслью, Йо добавила: – Сообщайте мне все новости о «Буссо, Валадон и Ко». Особенно о Жорже Рольфе.

В тот вечер Йо засиделась с малышом Винсентом допоздна: все щекотала и тискала своего сынишку и разыгрывала сценки с его игрушечной лошадкой, пока он не зевнул и не сказал:

– Давай завтра еще поиграем, мама.

Она долго сидела рядом с ним, слушая, как его дыхание становится глубже во сне, и вспоминая визит Гогена. Она все еще чувствовала прилив сил. Откуда взялась эта ярость? Эта способность говорить, не сомневаясь. Говорить именно то, что думаешь. Она с трудом узнавала себя. Вновь и вновь она разыгрывала в уме спор с Гогеном, испытывая странную, непривычную радость от того, что сказала все, что пришло ей в голову. Она ничего не утаила. Она отстояла Винсента, и это ощущение воодушевляло.

На окраине сознания зашевелилась мысль. Гоген напомнил ей, что два года назад Исаак Исраэлс говорил, что писал портрет Винсента. Здорово было бы на него взглянуть, решила она. Но вспомнит ли он ее?

«Он ловелас», – предостерег ее голос Анны.

Йо встала, отмахнувшись от голоса. Хватит сомнений. Она свяжется с Исраэлсом и пригласит его приехать с портретом на «Виллу Хельма». Это было именно то, чего она хотела.

Она замерла, оглянувшись на спящего малыша.

Неужели она понемногу превращается в Новую Женщину?

Если так, то эта новая Йо ей очень нравится.

Он появился в солнечный полдень, когда воздух был тяжел и удушлив под натиском надвигающейся грозы. Исаак Исраэлс оказался выше, чем ей запомнилось, долговязый, с темными волосами, уложенными блестящей помадой и зачесанными на лысеющую макушку. На нем был модный темный костюм с белым жилетом и шейным платком в горошек со страниц модного журнала «Мод Иллюстре». Они стояли в прихожей. Исаак разглядывал «Сад лечебницы», последнюю картину из коллекции «Виллы Хельма», с которой Йо его бегло ознакомила.

– Ваш дом – настоящий музей, Йо. – Он улыбнулся глазами. Йо была рада, что прихожая погружена в полумрак. Не хотелось, чтобы гость видел, как пылают ее щеки, когда он произносит ее имя. Она изо всех сил пыталась сохранить самообладание.

– Можно посмотреть на портрет? – спросила она. Когда он постучал, дверь ему открыла Марта. Йо так растерялась и так обрадовалась, увидев его наяву у себя в гостиной, что тут же затараторила, начав экскурсию по дому, – просто чтобы было куда отвести взгляд. Теперь, когда Йо наконец обрела равновесие, она вспомнила свой предлог для встречи с ним. К тому же ей и правда хотелось увидеть портрет.

– Я думал о вас. – Исаак положил руку ей на талию, мягко направляя в гостиную.

Я думал о вас. Его прикосновение жгло как огонь.

И ей это нравилось.

– Где он? – Йо огляделась, ожидая увидеть прямоугольный сверток. Она предположила, что Марта положила его сюда.

Исаак, удобно устраиваясь в кресле, закинул ногу на ногу и игриво развел руками.

– У меня его нет.

– Не взяли?

– Боюсь, я его так и не написал. Но очень хотел.

– Подождите, вы же говорили мне на выставке в «Арти»…

– Что поделать! Этот ваш деверь не мог усидеть на месте!

Йо рассмеялась и снова покраснела. Ей нравилось, что он ей солгал. И хотелось, чтобы он сам это признал.

– Но тогда зачем вы приехали сегодня?..

Его взгляд задержался на ней.

– Увидеться с вами.

Она невольно вздрогнула.

Он склонил голову набок, приподняв брови.

– Мне уйти?

Она отвернулась, прижав ладони к щекам. Те, должно быть, пылали. «Он не создан для брака», – эхом отозвался в памяти голос Анны. Та пришла бы в ужас от того, что Исаак навестил ее без сопровождения, не говоря уже о неприкрытом флирте. Анна, свекровь, Вил, ее мать – их голоса накатывали, как волны прилива. Йо овладело чувство вины. Возможно, позже она будет сожалеть об этом, но, с другой стороны, он здесь. В ее гостиной. По ее воле.

С вызывающей дерзостью она повернулась к его ухмылке.

– Исаак! – Его имя легко сорвалось у нее с языка.

Он сощурился.

– Да?

– Пройдемся по саду позади дома? Останетесь на ужин?

От его улыбки у нее по спине вновь пробежал холодок.

Девять месяцев спустя Йо с блаженством потянулась рядом с теплым боком Исаака на его узкой кровати. Он лежал на животе и похрапывал. Взъерошенные волосы падали на лицо.

Ритмичный звук наполнил его маленькую амстердамскую мастерскую. Сквозь потолок доносились глухие шаги. Снова художник Георг Брейтнер? Или Виллем Клос? В районе, где обитал Исаак, жило множество художников, постоянно сновавших туда-сюда. Какое-то время мастерскую этажом выше снимала Сара де Сварт, но она появлялась и исчезала в промежутках между тайными визитами Йо.

Йо чувствовала себя одной из этих людей. Мастерская Исаака притягивала ее как магнит. Месяцами она совершала короткие поездки на поезде из Бюссюма в Амстердам, придумывая дела, воруя послеобеденные часы. Ей нравилась эта секретность. Это бегство.

Теперь, блаженно прикрыв глаза и натянув одеяло до подбородка, она лежала и думала, что кровать похожа на кокон – безопасный и скрытый от чужих глаз. Тело Исаака излучало тепло – такое утешительное после трех долгих лет, когда она сминала одеяла и подушки в ком, пытаясь заполнить пустоту, оставленную Тео в их постели.

Исаак всхрапнул.

– Йо? – пробормотал он, повернулся к ней и нежно провел пальцем по ее скуле.

– М-м?

– Моя красивая, хрупкая, плохая девочка.

Йо легонько укусила его за пальцы.

– Ай!

– Никаких разговоров. – Она подарила ему долгий, глубокий поцелуй. Девочкой она точно не была. Насчет «плохой» сомневалась. Но твердо знала одно: в этой постели ей не было плохо. Мысль о том, что скажут свекровь и мать, когда узнают правду, заставляла ее содрогнуться. Но Тео точно не мыслил такими однозначными категориями, как «хорошо» или «плохо».

Она вдруг с горечью пожалела, что не была игривее в постели с Тео.

– Женщины, которые знают, чего хотят, невероятно привлекательны.

Она легонько оттолкнула руку Исаака и провела пальцем вдоль его позвоночника. Он был неправ. Она не знала, чего хочет. Она знала только одно: что желает быть в этой постели прямо сейчас – она сама так решила, – но, если думать об этом слишком много, их тайные отношения усложнятся. А это уже лишний довесок к остальным ее ролям. Она хотела быть хорошей матерью для своего пятилетнего сына. Она гордилась репутацией «Виллы Хельма». Она пребывала в уверенности, что живопись Винсента нужно непременно представить публике. И без того нелегко было играть три этих роли, не добавляя к ним еще и роль любовницы. В мастерской Исаака ей не хотелось думать. Хотелось сделать перерыв. Приостановить время и отодвинуть свою повседневную жизнь подальше.

Как легко и прекрасно было просто отдавать ему свое молодое красивое тело.

Исаак задвигался, и Йо остановила его легким, но настойчивым касанием руки.

– Не могу насытиться тобой, – настаивал он.

На этот раз она позволила ему себя обнять и смеялась, пока Исаак не прервал ее смех поцелуем. Она оказалась в этой постели, потому что сама пригласила его туда. От этой мысли у нее перехватывало дух. Она чувствовала себя опасной, полной сил. Закрыв глаза, она наслаждалась его щекочущими прикосновениями. Как это было ново и непривычно – отдавать свое тело просто ради чувственного наслаждения.

– Йо… – пробормотал Исаак.

Его руки двигались с нежной настойчивостью. Там, где он касался ее, оставалась дорожка огня.

О, как она наслаждалась им! Не любила, а просто наслаждалась.

Это было совсем не похоже на ту глубокую привязанность, которую она испытывала к Тео. Но она знала, что, когда утренние ласки закончатся, ненадолго отступят и отчаяние с одиночеством. И все благодаря Исааку.

Она жалела о тысяче вещей. Она могла бы быть смелее с Тео и продвигать свои идеи о продаже работ Винсента. Тогда Тео успел бы порадоваться тому, что картины брата продаются. Или могла бы настоять, чтобы он открыл собственное дело, как мечтал. Теперь Йо знала, что могла бы стать его деловым партнером. Она жалела, что не решалась оставаться в столовой с художниками, когда те спорили о политике, и не научилась выражать свои мысли, иметь собственное мнение.

Теперь она понимала, что отдала ему только половину себя и что теперь уже слишком поздно.

Она ужасно обо всем этом жалела.

Она будет вечно хранить память о Тео, но ей нужно продолжать жить.

Пальцы Исаака замерли.

Она открыла глаза.

– Не останавливайся.

– Но ты плачешь.

Йо вытерла влажные щеки.

– Старые воспоминания.

– Тогда давай создадим новые.

– Нет! Пожалуйста! О нет! – Йо выпрыгнула из экипажа на вокзале Бюссюма и увидела, как уносится вдаль, стремительно набирая скорость, хвост поезда до Парижа. Она зажмурилась, сдерживая слезы. Какой досадный провал. Амбруаз Воллар – тот самый Амбруаз Воллар из знаменитой Галереи Воллара, ни много ни мало! – устраивал специальную выставку Ван Гога.

Просьбу прислать еще двадцать картин она прочла только сегодня утром. И вот пропустила единственный поезд, который мог бы доставить работы в Париж.

– Он всегда отправляется по расписанию, меврау, – извиняющимся тоном сообщил Бауман и постучал по задней части экипажа, куда были загружены ящики с картинами. – Но я могу оставить их на вокзале. Отправить завтрашним поездом?

Она не станет плакать при Баумане. Завтрашним поездом не успеть. Выставка откроет свои двери через несколько дней. К тому времени, когда дополнительные картины прибудут – через три дня, – Воллар уже развесит все работы в своей галерее.

– Нет, спасибо. Пожалуйста, отвезите их обратно домой. – Йо отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Йо!

К ней приближалась Марфа ван Эден, таща за собой неуклюжий дорожный саквояж.

– Какая удача! – тяжело дыша, произнесла ее грузная соседка. – Я хотела идти от станции пешком, но этот саквояж гораздо тяжелее, чем я думала. Вы не против, если я поеду с вами? – Уронив саквояж, Марфа приблизилась к Йо. Ее улыбка сменилась беспокойством. – Что случилось?

– Пустяки, – отмахнулась Йо, вытирая глаза. – Конечно, мы тебя подвезем. Или еще лучше – экипаж доставит твой саквояж до дома, а мы с тобой прогуляемся. – Она посмотрела на Баумана, тот кивнул и одним ловким движением забросил саквояж в кабину.

– Где ты была? – спросила Йо, взяв соседку под руку, когда они тронулись в путь.

– В Гааге. Ах, Йо! Я была на первом собрании Национальной выставки женского труда. Это что-то потрясающее!

– Я читала о ней. Неужели ты туда попала?

Марфа кивнула.

– Зал заседаний был забит до отказа. Все места заняты, женщины готовы стоять вдоль стен, лишь бы проникнуть внутрь! Дух захватывало. Выступала Мари Менсинг…

– Я знаю Мари!

Глаза у Марфы загорелись.

– Когда она говорила, можно было услышать, как муха летит. Было такое ощущение, будто она срывает завесу. Как будто вся конструкция, на которой держится моя жизнь, – ошибка, иллюзия. Женщины способны на большее. Мы достойны большего! Мы имеем право голоса и право распоряжаться своей жизнью – и влиять на судьбу мира!

– Да, я помню это чувство. – Йо вспомнила новогоднюю вечеринку и слова Мари: «Ни один мужчина не должен стоять между тобой и твоими желаниями».

– Но главное – это избирательное право, Йо. У меня как будто глаза открылись. Иметь право голоса – значит участвовать в принятии законов, чтобы помогать бедным, развивать образование, повышать заработки женщин и улучшать их условия труда. Защитить уязвимых в нашем обществе. Избирать лидеров, которые верят в то, во что верим мы сами. Мы на пороге нового века. Теперь наш черед.

Йо улыбнулась. Ее прежнее разочарование улетучилось. Чтобы унять роящиеся мысли, она спросила:

– А что об этом думает доктор ван Эден?

Марфа рассмеялась.

– О, Фредерик знал, что женится на бунтарке! – воскликнула она, а потом посерьезнела. – На самом деле он воочию видит, как страдают рабочие, живя в нищете. Он старается хотя бы один день в неделю принимать бедных.

Йо вспомнила о равнодушии отца к рабочим на верфи. Пока он продвигался по службе, с каждым годом принося домой все больше денег, судьба тех, кто остался за бортом, вселяла в Йо смутные и тревожные чувства.

– Я видела на собрании твою золовку.

– Вил? – Йо остановилась. Невозможно было представить застенчивую Вил в зале, полном ликующих женщин.

Марфа усмехнулась.

– Она просто сияла. Выглядела так, будто нашла свое призвание. Как и ты.

Йо простонала.

– О, Марфа. Знала бы ты, о чем говоришь. Возможно, я страстная, увлекающаяся натура, но этого недостаточно. Я только что совершила глупейшую, непростительную ошибку.

– О чем ты? Расскажи мне!

После мягкого приглашения Марфы Йо за несколько минут поведала ей о своей утренней оплошности. О том, как она упустила возможность показать публике больше работ Винсента. Гоген сдержал слово и одолжил три картины, которые она ему отдала. Из его письма она знала, что биржевой маклер Эмиль Шуффенекер и вдова покойного арт-критика мадам Граммер-Орье тоже предоставили работы Ван Гога из своих коллекций. Этих картин вместе с теми семью, что она изначально отправила Воллару, оказалось бы вполне достаточно, чтобы достойно представить творчество Винсента, но до эффекта, который произвели бы еще двадцать полотен, было далеко.

– Значит, эта выставка была важна? – с участием спросила Марфа.

Йо понуро кивнула.

– Мне крайне редко удается договориться о проведении выставки. Только утром я получила отказ из Лондона. Не знаю, что я делаю не так.

Резкому отказу владельца театра выставить работы Винсента в фойе не было никаких объяснений. Почему другие не видят того, что так очевидно для нее? Разве не логично сочетать искусство прогрессивного художника с авангардным театром? Не говоря уже о том, что выставка в Лондоне стала бы для Винсента международным плацдармом.

– Не унывай! – Марфа встряхнула ее руку. – В такой прекрасный весенний день я не позволю тебе и дальше себя винить. Вот, лучше помоги мне полениться. – Они подошли к «Вилле Хельма». Марфа плюхнулась на ступеньки крыльца. – Давай посидим немного, а потом мне придется пойти домой и заняться хозяйством… и детьми!

Опершись на локти, Марфа мечтательно подставила лицо солнцу.

– Жаль, тебя не было на собрании… Сколько радости и надежды витало в том зале! Может быть, в следующий раз…

Йо откинулась назад, охваченная чувством вины. Вчера она была с Исааком. Именно поэтому она увидела телеграмму Воллара только сегодня утром. У этого романа была своя цена. Почему всякий раз, когда он присылает ей весточку, она бросает все, абсолютно все, и мчится к нему? Йо взглянула на Марфу. Она не могла рассказать ей об Исааке. И не потому, что ей стыдно было иметь любовника: ей хотелось, чтобы он принадлежал только ей.

– Не стоит тратить время на размышления о прошлом, – промурлыкала Марфа.

«Она что, читает мысли?» – подумала Йо.

– Нам нужно направить силы на то, что можно сделать сейчас, – продолжила Марфа, выпрямившись. – У каждого есть возможность влиять на изменения в настоящий момент. Это было одним из главных посылов собрания. – Она схватила Йо за руку. – И речь не о том, чтобы стоять у палатки общества трезвости и раздавать брошюры. А о чем-то большем. Я всю дорогу в поезде думала, что бы это могло быть…

Чем Йо могла бы помочь? У нее не было ни минуты свободного времени. Ее жизнь – утомительная, бесконечная карусель из «Виллы Хельма», продвижения искусства и воспитания малыша Винсента. Именно поэтому она бежала к Исааку. Спасалась бегством.

– У тебя такое встревоженное лицо, – сказала Марфа.

– Я так хотела бы внести свою лепту, но, кажется, новых начинаний мне не потянуть… – И тут она вспомнила про статью из газеты. – Хотя погоди… – Йо повернулась к Марфе. – В Харлеме есть небольшая галерея «Мезон Халс». Я читала о ней в «Амстердаммере». Галерея утверждает, что поддерживает новые течения в искусстве.

– Да? И что ты думаешь?

– Если я предоставлю картины… Интересно, согласились бы они пожертвовать входные сборы с выставки в пользу бедных?

– Использовать искусство для сбора средств? – Марфа обняла Йо. – Это было бы просто чудесно!

Настроение у Йо улучшилось.

– Ты так думаешь?

– Это заявление. Тем самым ты утверждаешь, что искусство имеет значение. Искусство способно оказывать влияние разными способами. В этом случае оно может прокормить семью.

– Разве это не просто женская сентиментальность?

Марфа насмешливо приподняла бровь.

– А может, настоящая революция?

Йо напевала себе под нос, сидя за своим письменным столом, пока малыш Винсент разрисовывал конверты у нее в ногах. Она отметила, что чувствует себя не такой уставшей, как обычно под конец дня. Гладя светлые кудри малыша Винсента, Йо сказала:

– Мне нужно написать еще одно письмо, а потом пойдем играть в сад?

– Пять минут?

– Пять минут, – со смехом согласилась она.

Она достала чистый лист почтовой бумаги. Один из состоятельных клиентов Воллара, Люсьен Молин, хотел получить скидку на несколько картин Винсента. На прошлой неделе он прислал записку, предлагая купить три работы по цене в двести франков за каждую. Теперь он изменил свое предложение до восьмисот франков за семь картин, урезав стоимость каждой почти вполовину.

Это было странно и оскорбительно. С чего это он вдруг решил так сбить цену всего за неделю?

Йо перечитала постскриптум: «Камиль Писсарро пошел на уступки. Ему не стыдно продавать свои работы дешевле». Впервые ссылка на авторитетное имя не произвела на нее никакого впечатления.

Нет, в вопросах ценообразования она будет стоять на своем и откажется от его предложения. Сегодня она обнаружила, что работы Винсента могут служить и другой цели, помимо заработка для нее самой.

Надо только поверить, что эта новая идея по сбору средств для бедных не станет шагом назад. Что Париж, международные галереи и музеи сами обратятся к ней, когда придет время.

– У вас превосходный вкус, месье, – заявил Рольф, обращаясь к Молину, когда его упитанный клиент допил последние капли бренди. Рольф щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание официанта, и указал на пустые бокалы.

Мужской клуб был полон, как обычно в пятницу вечером. Обывателю показалось бы, что толпа гостей однородна, но на самом деле в клубе существовали едва заметные границы территорий. Компании бездарных молодых людей толпились у высоких стоек и постоянно оглядывались по сторонам в надежде, что их узнают. Рольф не обращал никакого внимания на тех, кто ему кивал. Ему доставляло удовольствие решать, кого осадить презрительным взглядом, а кого удостоить кивка. Следующую ступень занимали мужчины, достигшие определенного успеха в делах. Они чинно восседали за небольшими столиками, подобными его собственному. Ну а высшая каста располагалась в отдельном зале с роскошными кожаными креслами, где постоянно дежурил официант: он разносил напитки и отсеивал непрошеных гостей. Рольф ценил эти четкие разграничения.

Его взгляд скользнул в сторону четверых партнеров из «Буссо и Валадон». Склонив головы друг к другу, они сотрясались от сдержанного смеха. Рольф облизнул губы и расправил полы своего нового темно-синего сюртука. Он был воплощением успеха. То, что он развлекает этого толстосума Молина, не останется незамеченным.

Недалек тот час, когда и он пересядет в кожаное кресло.

– Д-добрый вечер, месье Рольф.

– Бонгер! – поприветствовал тот Дриса, отметив про себя его мятый костюм и стоптанные башмаки.

– Здравствуйте, месье, – сказал Бонгер, обращаясь к Молину.

Рольф вскочил в ужасе. Неужели у этого недоумка нет никакого понятия о приличиях? С тех пор как он поручил брату вдовы Тео Ван Гога заняться перевозкой картин от Танги к Дюран-Рюэлю, этот голландец стал вести себя непозволительно фамильярно.

– Не здесь, – отчитал он его. – У нас частная встреча с клиентом, Бонгер.

– Что? О, прошу прощения… – Тот покраснел и ретировался.

– Вы его знаете? – поинтересовался Молин, облизнув палец, которым провел по краю бокала.

– Младший брокер у Вери. Выполняет для меня мелкие поручения.

– Я нанимаю только лучших – какой бы пустяковой ни была задача.

Не успел Рольф ответить, как на его плечо опустилась чья-то тяжелая рука.

– Добрый вечер, Жорж! Не представите ли вы мне вашего гостя?

Рольф постарался скрыть гримасу раздражения от этого скрипучего голоса. Поль Дюран-Рюэль. Дилер-конкурент. Бессовестный интриган.

– Люсьен, – процедил он сквозь зубы, – позвольте представить вам Поля Дюран-Рюэля, владельца галерей Дюран-Рюэля. Поль, это мой клиент, Люсьен Молин.

Молин усмехнулся.

– Неужели еще один дилер?! Да этот клуб просто кишмя кишит торговцами! Мой клуб гораздо приличнее. Пожалуй, мне стоит бывать здесь почаще!

– Я буду рад видеть вас здесь в качестве моего гостя, – с легким поклоном сказал Дюран-Рюэль и подмигнул Рольфу.

– Полно, полно, – вставил Рольф. – Мы с месье Молином как раз собирались перейти к делу.

Молин указал пальцем на Дюран-Рюэля.

– Мне знакомо ваше имя. Это не вы устраивали несколько лет назад ту выставку со стогами сена?

Расклад мгновенно переменился. Рольф почувствовал злорадное удовлетворение. Дюран-Рюэль выставлял пятнадцать картин с одним и тем же стогом сена кисти импрессиониста Клода Моне. Какое абсурдное зрелище. Он даже не удостоил его своим посещением.

– Вы слишком добры. Я распродал все те полотна за три дня, от двух до четырех тысяч франков за штуку, – похвастался Дюран-Рюэль. – Сейчас они стоят еще дороже.

Рольф почувствовал, как кровь отливает от лица. Среди каких же глупцов вербует себе клиентов Дюран-Рюэль?

– Вот чего я хочу! – Молин стукнул кулаком по столу. – Найти нового художника, пока он не стал знаменит! Войти в дело с самого начала…

– Именно этим мы с вами и занимаемся, – заверил его Рольф.

– Неужели? – рука Дюран-Рюэля впилась в плечо Рольфа. – Что ж, пойду передам привет вашим партнерам, дружище. – Он коснулся шляпы, салютуя Молину. – Всегда к вашим услугам, если потребуется еще один совет.

Они молча наблюдали, как Дюран-Рюэль пересекает зал и здоровается с партнерами «Буссо и Валадон».

– Ловкач, – заметил Молин.

– Бестактный тип, – в ярости пробурчал Рольф, наблюдая, как Дюран-Рюэль знаком велит слуге подставить кресло в круг партнеров и удобно устраивается среди них. Повернувшись к Молину, Рольф решительно продолжал: – Он нас попросту подставил. Прибрал к рукам целую партию картин Ван Гога, хотя я просил его сдерживать цены! Но он жаден. Он отказался.

– А я-то как жаден!

– И я жажду успеха для вас! – Рольф подал знак принести еще два бренди. – Именно поэтому я обратился к Амбруазу Воллару. Он главный конкурент Дюран-Рюэля. Он-то как раз сдерживает цены для вас.

– А вы почему этим не занимаетесь?

– Я же вам говорил. Несколько работ Ван Гога принадлежат одной его родственнице. Она теперь вдова, была замужем за моим сотрудником. Она… несдержанна. Чрезмерно эмоциональна. Лучше, если я буду вести дела без ее ведома.

– Знаете, Жорж, – начал Молин, подняв указательный палец. – Эта вдова Ван Гога – полная дура. Я последовал вашему совету – предложил ей восемьсот франков за семь картин. И она мне отказала! – Молин окинул взглядом зал. – Вы видите здесь, в Париже, хоть одного покупателя Ван Гога, кроме меня?

– Во всем Париже нет никого похожего на вас, Люсьен. У вас уникальный, утонченный вкус. Вы относитесь к своей коллекции живописи со всей серьезностью и понимаете, какую роль она играет в укреплении репутации Парижа на мировой арене.

Молин замешкался. Он потянулся к подносу с закусками и отправил в рот целую сырную палочку.

– Я знаю одно: старик Писсарро оказался куда благоразумнее, – пробормотал Молин, жуя. – Я сделал так, как вы советовали, и он уступил свою картину за шестьдесят франков.

– Старик Писсарро знает свое место. Понимает, сколь ценно ваше покровительство.

– Но ведь и другие владеют работами Ван Гога. На выставке у Воллара я видел картины, предоставленные маклером Шуффенекером, мадам Орье и художником Полем Гогеном. Молин снова стукнул кулаком по столу. – Я тоже хочу хоть одну! – Он ткнул в Рольфа жирным пальцем. – Смотрите же, давайте мне верные советы.

– Поверьте, моя стратегия верна. Не забывайте, она женщина. Ее голова кружится от малейшей лести. Воллару нужно прилежнее на вас трудиться. Его выставка Ван Гога была жалкой. Ваше влияние его образумит. Мы должны сдерживать цены на Ван Гога, пока вы не приобретете причитающуюся вам долю. После этого мы позволим рынку сделать свое дело.

– Я не стану ждать вечно, – проворчал Молин.

Рольф проглотил готовый сорваться ответ, глядя, как Молин вытирает жирные пальцы о край скатерти. Эти безмозглые аристократы так привыкли к деньгам, что даже не осознают, какие хитрые манипуляции приходится проворачивать таким дельцам, как он, чтобы эти деньги заработать. Он глубоко вздохнул. Вдова подкинула ему задачку, но ее можно было решить. Время работало на него. Публика переменчива. Уже сейчас серия публикаций о Ван Гоге в «Меркюр» стиралась из памяти людей.

– Полагаю, вам не следует ослаблять давление на вдову, – сказал Рольф. – Рано или поздно она сломается. У меня есть надежные сведения, что у нее появился любовник, Исаак Исраэлс, а искусство ее деверя – всего лишь отвлечение. Она от него устанет, если еще не устала. Давите на Воллара, чтобы цены оставались низкими. Сейчас ваша цель – покупать дешево. Мы должны защитить стоимость ваших вложений до подходящего момента.

– И как мне этого добиться?

– Настаивайте, чтобы он сделал для вас больше. Требуйте временного снижения цен. Он имеет дело с женщиной. Ею можно манипулировать, если Воллар последует вашим указаниям.

– Женщины бывают ветрены и ненадежны. Почему вы думаете, что она другая?

– Что для женщины важнее всего на свете? Ее дети. У вдовы есть сын. Эти картины – единственное, что она может ему оставить. Она сама мне сказала, что обеспечить ему наследство – ее главная задача. Мы можем этим воспользоваться.

– Вы хороший человек, Жорж Рольф.

– И большой патриот, смею надеяться.

Молин торжественно поднял бокал и осушил его. Дрожащим пальцем он потребовал еще. Потомственный богач, ишь ты. Рольф скрыл свое отвращение за краем бокала. Такие, как этот Молин – получившие состояние в наследство от папаши, а не сами заслужившие влияние и власть, – не должны определять будущее Парижа. Таких людей нужно использовать. Заставить их тучные, даром полученные кошельки служить на благо Парижа. Именно такие люди, как его отец, были достойны почестей за свою преданность этому прекрасному городу. И таким, как он сам, предстояло защищать и приумножать его наследие.

Не говоря уже о собственной выгоде.

Сухие осенние листья ворвались в дом и, подхваченные ветром, заплясали по ковру, пока Йо не удалось с усилием захлопнуть дверь. Поморщившись от резкого скрипа петель, она замерла и прислушалась. В доме стояла гробовая тишина. Вдруг в дальнем конце коридора возникла смутная тень – Кухарка со свечой в руке.

– Это я, Кухарка, – прошептала Йо. – Ступайте спать.

– Потаскуха!

Йо отпрянула. Это была не Кухарка. Свекровь! Должно быть, приехала в ее отсутствие. Лицо старухи подрагивало в неверном свете пламени, словно призрачное видение.

– Матушка…

– Не смей меня так называть! – набросилась на нее свекровь. – Будь я твоей матерью – или уж тем более отцом, – я бы притащила тебя домой быстрее любого урагана! И что, по-твоему, должны думать соседи! Что среди них завелась потаскуха? И не надейся, что твои слуги удержатся от пересудов.

– Матушка…

Свекровь приблизилась, и от нее пахнуло тяжелым ароматом лакрицы – дыхание было пропитано абсентом.

– Выпивкой от тебя вроде не пахнет, – с недоверием констатировала она, слегка пошатнувшись.

– Пойдемте спать, матушка. – Йо протянула руку, чтобы поддержать ее.

– Где ты была? – та уклонилась от прикосновения. – Опять эти женские собрания! Сначала Вил, теперь ты. Ваша эмансипация зашла слишком далеко.

– Мне нравятся эти собрания, – солгала Йо. Грубое упоминание потаскухи, должно быть, было просто случайной колкостью. Неужели свекровь могла что-то заподозрить? Ведь она и впрямь только что была у Исаака. Йо поправила выбившиеся пряди и подняла воротник пальто, чтобы скрыть красное пятно на шее – след от его поцелуя. Губы пульсировали и казались распухшими. Пока свекровь, спотыкаясь, брела в гостиную, Йо прижала тыльную сторону ладони к губам, словно пытаясь унять их жар.

В «Вилле Хельма» уже давно провели газовое освещение, но свекровь даже не потянулась к лампе. Она предпочитала «старые добрые порядки» – восковые свечи.

Вновь пошатнувшись, она позволила Йо подставить себе руку для опоры. Ее взгляд упал на фотографию малыша Винсента на приставном столике. Она взяла ее.

– Совсем скоро… малышу Винсенту исполнится шесть лет, – прошамкала она.

– Да, матушка…

– Ему пора в школу!

– Он уже умеет читать, матушка. Одна из моих постоялиц – бывшая учительница, она занимается с ним каждый день. Очень довольна его успехами. – Йо сделала паузу, гордясь рвением малыша Винсента к учебе. Появление меврау Мюллер стало для них настоящим подарком. Малыш Винсент получал частные уроки, а меврау Мюллер – скидку на пансион.

– Ему нужны уроки арифметики, геологии, истории…

– Музыки, французского, – подхватила Йо.

– Нет, Йоханна! Мальчикам необходимы серьезные предметы. Чем старше становится малыш Винсент, тем больше ответственность матери. Его нужно готовить к жизни. Без наставничества отца или старшего брата ему и так придется труднее.

– Матушка…

– Дай мне закончить мысль! Я не ложилась допоздна, чтобы поговорить с тобой, ясно? – она гордо подняла подбородок. – Ты неплохо справляешься с пансионом. Это я признаю. И работы моего дорогого Винсента теперь известны по всей Голландии. Я никогда не думала, что доживу до этого. Так зачем же – зачем? – тебе понадобилось таскаться по Парижу? Если уж тебе так необходимо заниматься своими делами, неужто нельзя оставаться поближе к дому?

Йо замешкалась. Она не была в Париже уже два года, с тех самых пор, как состоялась ее неудачная встреча с Жоржем Рольфом. Возможно, свекровь путала ее визиты к Исааку с поездками во Францию. Матушка была до ужаса несведуща в географии: никогда не выезжала за пределы страны и лишь в прошлом году впервые отважилась прокатиться на поезде. Париж представлялся ей чем-то смутным и абстрактным, а не реальной точкой на карте. Йо сомневалась, что свекровь вообще способна понять, какую роль играет Париж в жизни художников. Лучше было успокоить ее простым ответом, связанным с родиной.

– Я не забываю о голландцах, матушка. Вчера я отправила письмо с просьбой разместить работы Винсента в новом Стеделейк-музее. Там будет выставляться исключительно современное искусство. Я горжусь тем, что Винсент – голландец.

Свекровь фыркнула.

– Он был всего-навсего сельским художником, дорогуша. У нас с Вил хранились целые коробки его картин, которые он написал до переезда в Париж. Примитивные наброски. Незаконченные холсты. Герои – сплошь деревенщины.

– В самом деле? – Йо даже не предполагала, что ранние работы Винсента сохранились где-то еще, помимо набросков в письмах. – А можно мне на них взглянуть?

Свекровь отмахнулась.

– Вил отдала ящики в лавку, когда мы переезжали из Нюэнена. Кажется, в Бреде. – Она нахмурилась и погрозила Йо пальцем. – Наша ветвь никогда не мнила о себе высоко. Винсент и Тео вышли из простой семьи пастора.

– Винсента должны признать и за пределами нашей страны. Я верю, что его работы могут висеть в музеях, матушка. Найти постоянное пристанище в Париже.

– Не понимаю тебя.

Йо сделала шаг ближе.

– Успех в Париже докажет всем, что творчество Винсента стоит в одном ряду с работами других великих художников. Он так трудился. Разве он не заслужил этого?

– Ох, Винсент… – В уголках глаз свекрови блеснули слезы. Она поставила свечу на столик и подошла к «Ирисам в вазе» у камина. Стройные стебли с пурпурными цветами едва угадывались в тусклом свете. – Мы требовали от него слишком многого. Ему пришлось прожить две жизни – за душу покойного брата и за себя самого. Все дело в том, что он не был первенцем. У него был характер младшего сына, того, кто всегда идет своей дорогой. Его отец так этого и не понял.

Свекровь покачала головой, погрузившись в воспоминания, и тихо продолжила:

– О, как же Винсент боролся. Даже в детстве он был таким трудным. Чем больше он бунтовал, тем суровее становилась рука Теодоруса. Какие между ними вспыхивали ссоры! Они были как лед и пламя.

Она тихо икнула, и слеза скатилась по ее щеке. Йо взглянула на часы. Полночь. На нее навалилась усталость. Тео часто рассказывал о ссорах Винсента с отцом. Никто не мог изменить прошлое. Йо изо всех сил пыталась не потерять терпение. Неужели всего несколько часов назад она лежала в объятиях Исаака? И именно сегодня свекровь решила нагрянуть без предупреждения. Завтра предстояло так много дел. Йо взяла матушку Ван Гог под локоть, пытаясь мягко направить ее обратно в прихожую, но та вырвалась и вернулась к «Ирисам в вазе». Йо вздохнула и начала снимать пальто, но, вспомнив о пятне от поцелуя, лишь подняла воротник и засунула руки в карманы.

Свекровь уперлась ладонями в стену по бокам от картины.

– Я не смогла разглядеть, насколько серьезно Винсент относился к своему призванию художника. Была слишком поглощена ролью образцовой жены пастора. – Она оттолкнулась от стены с тяжелым вздохом. – Винсент требовал так много внимания – а у меня его не было. Четверо других детей. Бесконечные благотворительные визиты к больным и нуждающимся. Знаешь, мы ведь и сами жили на пожертвования. Приходилось поддерживать репутацию. Иногда я думаю… удели я Винсенту больше внимания… Прислушивайся я к нему… Может, все сложилось бы иначе…

Йо подошла к свекрови и уставилась на картину. Цветы слегка колыхались, будто от дуновения ветерка, рожденного мерцающим огнем камина.

Лицо свекрови было в слезах.

– Я проглядела все признаки! Была так занята собой. Что ты хочешь, жена пастора!

Озадаченная, Йо посмотрела на свекровь.

– Признаки?

– Йо, ты следишь за малышом Винсентом?

Она возмутилась. Так вот в чем дело. Снова критика ее методов воспитания. Она не станет выслушивать очередную лекцию о том, что она позволяет малышу Винсенту слишком много вольностей. Пьяная или нет, свекровь не вправе указывать ей, как растить сына.

– Уже поздно, – твердо сказала Йо. – Завтра много дел. Вы устали. Я тоже.

Глаза свекрови сузились, превратившись в две твердые бусины, налитые злобой. Йо отпрянула, когда та повернулась к ней, выдыхая пары абсента.

– Правда? Устала? Может, дело в том, что приличные женщины по ночам неизвестно где не таскаются? И днем бог знает где не пропадают?

Йо вспыхнула от гнева. Значит, свекровь все же что-то подозревает. Видно, слуги наболтали лишнего.

– Ты говоришь, что работаешь с наследием Винсента.

– Так и есть…

– Ты что, пытаешься делать работу Тео?

Йо побагровела еще сильнее. Невольно на ум пришла картина «Кипарисы». Опрометчивое решение уступить ее Молину, этой назойливому жуку, задело ее за живое. Почему она сдалась? Она устала и плохо соображала.

Но свекровь еще не закончила. Она подняла ладонь с растопыренными пальцами и начала по очереди загибать их другой рукой.

– Поездка в Харлем. Поездка в Гаагу. Поездка в Париж, черт возьми! Ты что теперь, дамочка легкого поведения? Ты рассеяна! Я отказывалась замечать признаки безумия у Винсента, когда он был маленьким. Не повторяй моих ошибок!

– Признаки безумия у малыша Винсента?

Йо бросило в дрожь. Доктор ван Эден уверял ее, что безумие Тео развилось из-за нелеченного сифилиса, а не наследственности. Но она всегда задавалась вопросом: если болезнь была у Тео в крови, могла ли она передаться малышу Винсенту и ей самой?

– Вспомни его дядю. Его отца.

– Матушка, могу вас заверить… – голос Йо угас. А могла ли она быть в чем-то уверена?

– Я предупреждаю тебя, Йо. – Свекровь подняла взгляд на картину. – Мания Ван Гогов коварна. Она в крови. Она появляется и исчезает… но никогда не уходит насовсем.

Внезапно пожилая женщина обмякла. Йо подхватила ее под руки.

– Пора в постель, матушка, – тихо проговорила она и, обняв свекровь за талию, отвела в гостевую спальню в конце коридора.

Позже, лежа в кровати и прислушиваясь к ровному дыханию малыша Винсента, Йо пыталась унять бешеный стук сердца. Свекровь была до беспамятства пьяна, но это не означало, что она не права. Без сомнения, абсент развязал ей язык, позволив излиться невысказанным прежде страхам.

Йо пришлось признать, что и она беспокоилась. Чем старше становился малыш Винсент, тем больше он походил на Тео. Ей вспомнились безумные, изменившиеся до неузнаваемости глаза мужа в лечебнице, и она вздрогнула. Тео никогда бы не передал сыну ничего опасного. Сознательно.

Но если свекровь права и с малышом Винсентом что-то не так, то чем раньше Йо это заметит, тем больше у него шансов на выздоровление. Она не сможет выдержать бешеный ритм, жонглируя всеми четырьмя ролями – матери, управляющей пансионом, арт-дилера и любовницы… От чего-то придется отказаться. Она до сих пор с содроганием вспоминала, как опоздала на поезд, который должен был доставить еще двадцать картин на выставку Воллара. Если бы она только не уступила тогда Исааку.

Перевернувшись на бок, Йо нежно потерла след от поцелуя на шее. Исаак был приятным отвлечением, но не любил ее. И она его не любила. Как и этой алой отметине, их роману суждено было угаснуть.

Сев на кровати, Йо уставилась на тень малыша Винсента в другом углу комнаты. Его дыхание было ровным, но слова свекрови преследовали ее.

Неужели с моим сыном что-то не так?

– Вор! Вы крадете клиента прямо у меня за спиной! – лицо Амбруаза Воллара побагровело от гнева. Уперев руки в бока, он стоял напротив Рольфа посреди слабо освещенной галереи. Снежная буря, обрушившаяся на город посреди декабрьского дня, нависла над Парижем тяжелыми тучами, окутав здание унылым пологом.

– Вы получили свою комиссию, – напомнил Рольф, сохраняя низкий, выдержанный тон. Он ожидал, что старый ворчун так отреагирует на его содействие Молину в покупке «Кипарисов». Победа все еще согревала его. Вдова не выдержала их давления. Сегодня нужно было умаслить Воллара. Теперь, когда тот на собственном опыте убедился, как настойчив может быть Рольф, он согласится помогать, а не мешать его усилиям по очищению города от искусства Ван Гога.

– Она была бы куда больше, если бы картина ушла по высокой цене! В этом нет никакого смысла! Вы вытаскиваете деньги у меня из кармана!

Рольф хлопнул его по плечу.

– Нет-нет-нет. Я действую в ваших же интересах.

– В ваших действиях нет никакой последовательности.

– Неправда. Люсьен Молин будет покупать картины и дальше. Вдова сдала позиции, и теперь она начнет продавать. Просто по более низкой цене – той, что и подобает работам Ван Гога. Позже, когда время пройдет, вы сможете поднять цены.

Воллар поджал губы.

– А вы зазнались с тех пор, как попали в Академию. Ваши партнеры осведомлены, чем вы занимаетесь?

– Партнеры из «Буссо и Валадон» сами меня рекомендовали.

– Мы, ведущие арт-дилеры, всегда придерживались договоренностей о ценообразовании. Вы ведете себя так, будто вы не с нами.

– Прямо как Дюран-Рюэль с Моне? – с усмешкой спросил Рольф. Сегодня утром до него дошел слух, что Дюран-Рюэль нашел американских покупателей, заинтересованных в работах Моне. Его требование быть единственным представителем Моне еще больше набьет его и без того тугой кошелек.

Воллар проворчал:

– Ему просто повезло. И все же никто не скажет, что Дюран-Рюэль не был последователен. Он никогда не прекращал продвигать Моне. Даже в трудные годы.

– Моне – временное увлечение. Дюран-Рюэль наткнулся на каких-то американцев без вкуса, готовых швырять деньги на что угодно, лишь бы оно было из Парижа.

– Я бы не прочь найти таких же доверчивых американцев. Я мог бы стать покровителем Ван Гога. Познакомить с его работами кое-кого из американцев.

– Как бы то ни было, у импрессионизма Моне узкий круг последователей. Это не продлится долго.

Воллар пристально взглянул на Рольфа.

– С чего вы взяли, что являетесь экспертом?

– Коммерческий успех, мой друг. Дельцы, которым принадлежит это столетие, не ждут, пока модная волна накроет их с головой. Они сами создают эти волны и управляют ими.

– Наверное, я слишком глуп. Я никогда не думал, что искусством можно управлять. И тут мы вновь возвращаемся к вам. – Воллар погрозил Рольфу пальцем. – Не мешайте Молину и его покупкам. Он мой клиент. Если он захочет больше Ван Гога, то его дилер – я.

– Разумеется, он ваш клиент. Должно быть, Молин что-то перепутал. Послушайте… – Рольф понизил голос. – Теперь, когда я в Академии, я рассчитываю, что смогу оказывать услуги своим друзьям. «Буссо и Валадон» связывают с вами долгие и плодотворные отношения. Мы всегда находили взаимопонимание.

В голову Рольфа пришла рискованная мысль. Если он правильно разыграет карты, Воллар окажется у него в долгу, а сам Рольф получит полную власть над работами Ван Гога.

Он положил руку на плечо Воллара.

– Знаете что, Амбруаз? Позвольте дать вам совет, чтобы доказать мою добрую волю. Вы говорите, что хотите спонсировать Ван Гогов. Мне известно, где еще хранятся картины Винсента. Не знаю, располагает ли этими сведениями вдова. Место довольно неприметное, но я чувствую, что могу вам доверять. На юге Франции, в одном небольшом городке, есть кафе. Так вот, у его владельца, Жозефа Жину, имеется целый склад картин Ван Гога.

– В каком городке?

– В Арле. Ван Гог жил там какое-то время. Вдова папаши Танги рассказывала мне, что Винсент попросил Жину взять на хранение картины, которые он там написал. Не сомневаюсь, что они до сих пор пылятся на чердаке. Жину, возможно, удастся уговорить их продать.

– Хранение? Но разве они не входят в наследство вдовы?

Рольф пожал плечами.

– Видимо, она о них не знает.

– И я мог бы заполучить их за бесценок…

– Владелец кафе ничего в этом не смыслит.

– …И выставить здесь, в Париже, любую цену.

Рольф насмешливо приподнял бровь.

– Так кто теперь вор? Осмелюсь предположить, раз уж Молин заполучил «Кипарисы», он захочет большего. Я никогда не стремился встать между вами и вашим коллекционером. Моя роль – защищать арт-дилеров. И я верен своему долгу охранять Париж. А ваш патриотический долг – выставлять и продвигать лучшие произведения искусства. Почему… – Рольф широко взмахнул рукой, указывая на тротуар, по которому спешили прохожие. – Улица Лаффит со всеми ее галереями и изысканными витринами – это своего рода постоянный салон. С ней может соперничать разве что Лувр!

Воллар с сомнением посмотрел на Рольфа.

– Послушайте, дружище, я человек практичный. Я стал ведущим дилером вовсе не благодаря патриотизму. Париж как центр искусства прославили художники, это их заслуга. Я уже выполнил свой долг во Франко-прусской войне. Сейчас мы живем в республике, но монархический строй вполне может вернуться, уж поверьте моему чутью. Надо зарабатывать, пока есть такая возможность. А Ван Гог привлекает немало внимания. Потому-то я и занялся его картинами. А почему вас так волнует этот голландец? Вы ведете себя так, будто тут дело в личной истории.

– Не несите чепухи!

Уголки губ Воллара поползли вверх в ухмылке.

– Похоже, мадам Ван Гог вас извела.

– Вдова? Не смешите меня.

– Женщины – они такие, старина. – Воллар хлопнул Рольфа по плечу и рассмеялся.

Рольф стряхнул его руку. Борьба с вдовой Ван Гога была похожа на шахматную партию. Имея галереи «Буссо» в каждом городе, он мог парировать любой ее ход. Он похоронил ее просьбу выставить картины в лондонском театре. Добился отказа на ее запрос в Стеделейк-музей. Вдова была упорна – это он вынужден был признать. Но это означало лишь одно: пришло время для новой тактики.

Эти тупицы с улицы Лаффит были такими близорукими, каждый тянул одеяло на себя. Теперь, с Волларом в качестве союзника – и при его положении в Академии, – он сможет быстрее очистить Париж от этой чумы – Ван Гога и ему подобных.

Если бы он оказался в позиции силы раньше, возможно, его брат Рейно был бы еще жив.

«Терпение, сын мой», – услышал он в голове голос отца.

Он мог бы поклясться, что чувствует на своем плече тяжелую отцовскую руку.

Йо нервно мерила шагами комнату в квартире Исаака. После того как она решила прекратить их свидания, он попросил о встрече у него в мастерской в первый день нового года – сказал, что хочет поговорить наедине. Их «разговор» быстро превратился в страстную игру.

Она задержалась у зеркала, снова убирая распущенные волосы в строгий пучок.

Исаак, сидевший на оттоманке позади нее, обвил руками ее ноги.

– А можно я еще разок испорчу тебе прическу?

– И что мне с тобой делать? – Йо покачала головой, улыбаясь. – Это был последний раз…

– Последний! Ты мне это уже говорила. Но так и не поняла меня, chérie[30]. Я живу моментом.

– Возможно, – сказала Йо, закалывая пучок последней шпилькой. Потом взяла свою сумочку. – Кстати! Вот чего я совсем не понимаю – так это причин отказа Стеделейк-музея. – Она достала из сумочки письмо и протянула ему. Стеделейк-музей отверг ее обстоятельное предложение о выставке работ Винсента.

Йо прикусила губу, пока Исаак читал. Работы Винсента собирали все больше зрителей по всей Голландии. Выходит, он интересен публике, так ведь?

Исаак пожал плечами.

– Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

– Ты не понимаешь. Музей объявил о поиске голландских художников, олицетворяющих современное искусство. Ты сам видишь, какой интерес вызывает Винсент. Никак не возьму в толк, почему они его отвергли.

Исаак обхватил ее талию.

– Ну будет, будет! Не заставляй меня ворчать!

Йо вывернулась из его объятий.

– Не разговаривай со мной как с ребенком.

– Хорошо. Тогда рассуждай по-взрослому!

– Это еще не всё. Дрис сказал, что слышал в своем клубе, будто у Воллара появились новые картины Винсента. Он купил их у какого-то владельца кафе на юге Франции.

Исаак пересел в кресло и положил ноги на оттоманку.

– Да, возможно. Мой отец упоминал об этом. – Сердце Йо упало. Если об этом знал Йозеф Исраэлс, слух, скорее всего, был правдой.

– И ты не счел нужным рассказать мне?

– Мы же собирались расстаться! А потом ты пришла, и мы… занялись другим. – Уголки губ Исаака поползли вверх.

Йо отступила подальше.

– Исаак, расскажи мне…

Он поднял руки в умиротворяющем жесте.

– Ладно, ладно! Отцу нашептали пташки, что Воллар купил несколько картин в Авиньоне… или в Арле. В общем, в каком-то южном городке.

– В Арле, – прошептала Йо. – Значит, это правда. Моя вина. Я о них забыла. Помню, Тео говорил, что Винсент оставил несколько картин другу, владельцу кафе. Но почему Воллар не сказал мне?

– С чего бы ему говорить? Полагаю, он рассчитывал быстро заработать.

– Дрис слышал, что он купил три работы за сто восемьдесят франков, а потом продал одну за те же сто восемьдесят.

– Отличный навар получился.

– Исаак! Я хочу, чтобы полотна Винсента стоили как минимум вдвое дороже!

– И что? Я тоже хочу, чтобы мои картины продавались дороже! Но одно желание – еще не гарантия успеха.

– Жаль, что ты не рассказал мне раньше…

– И что бы ты сделала? – осадил ее он. – И почему ты вообще так расстроена? Картины постоянно переходят из рук в руки. Это и есть арт-рынок.

Йо вспыхнула, но не стала обращать внимания на его снисходительный тон. Ей нужно было, чтобы он ее понял.

– Мне необходимо отслеживать картины Винсента. Цены на них. Самой решать, что выставлять на продажу.

– Над парижским арт-рынком не властен никто.

– Моя цель – заполучить эту власть.

Исаак встал.

– Это невозможно. Ты думаешь, я не хочу продавать больше? Даже мои – и отцовские – связи никакой власти нам не дают! Пойми, Париж – это зверинец. Настоящий зверинец, где все готовы друг друга сожрать. Разве Дрис тебе не говорил? Это место не для тебя.

Как Исаак мог не понимать, что это для нее значит? Разве он не слушал, когда она делилась своими мечтами о наследии Винсента?

– Париж для меня – это всё. Мне нужно не просто закрепиться там. Мне нужен плацдарм. Если Винсента примут в Париже, его примут везде.

Исаак смягчил тон, пытаясь ее урезонить.

– Послушай, ты уже многое сделала. Взять ту серию статей в «Меркюр». Они наделали много шума. Тебе нужно это повторить. Уговори Бернара опубликовать еще.

Йо горько покачала головой.

– Бернара больше нет. Он бесследно исчез в Египте. Насколько я знаю, он взял письма с собой. – Йо закрыла глаза. Какая глупая ошибка. И это были подлинники. Все из Арля, того периода, когда Винсент экспериментировал со светом и пейзажами. Когда он был одинок и мечтал о художественной коммуне.

Она вздохнула.

– Я не могу позволить какому-то дилеру все испортить, действуя у меня за спиной, вне моей власти.

Исаак насмешливо поднял брови.

– Власть? Опять это слово. – Игривым жестом он протянул ей письмо от Стеделейк-музея и отвесил поклон. – Вот доказательство вашей власти, меврау.

Йо выхватила у него письмо.

– Послушай, Йо. – Лицо Исаака стало серьезным. – Париж – это дикие джунгли. Такое случается постоянно. Если уж на то пошло, добиться того, что Воллар сам разыскал работы Винсента, – разве это не успех? Он совершил вылазку на юг Франции, черт возьми. Воллар – делец, и влиятельный. Картины теперь полноправно принадлежат ему, и он может продать их за любую цену.

– Нет, Исаак. Наследие Винсента полноправно принадлежит мне и моему сыну. Мне важны все его картины. Я должна добиться, чтобы они росли в цене.

– Да Винсент уже почти что национальный герой в Голландии!

Йо снова покачала головой.

– Он пока всего лишь диковинка. Его не ценят по-настоящему. – Она села на край оттоманки. – Мне нужно международное признание. Его работы должны висеть в музеях. В Париже и в других городах и странах.

Исаак взял ее лицо в ладони.

– Будь осторожна, дорогая. Не стоит играть с огнем, а то можно обжечься.

– Я не могу сидеть сложа руки, Исаак. Я отправлюсь в Париж и сама во всем разберусь.

– Я бы не советовал… – Исаак нежно взял ее за подбородок двумя пальцами. – Посмотри на меня. Не стоит ехать в Париж и бросать вызов этим людям. Если ты пойдешь на прямую конфронтацию, они уничтожат и тебя, и Винсента. Нельзя атаковать одного в присутствии другого. Ты проиграешь.

В памяти Йо всплыли слова Мари: «Парижские арт-дилеры станут препятствием, только если дать им такую власть».

– Женщины должны уметь противостоять…

Исаак снова сжал ее подбородок, на этот раз сильнее. Она вскрикнула от боли и резко отдернула голову.

– Не будь дурочкой, Йо, – прошипел Исаак. – Ты разрушишь все, чего добилась. – Он отпустил ее. – Знаешь что? Возьми с собой на встречу брата.

Йо потерла подбородок и покачала головой.

– Только не Дрис. У него нет стержня.

– Еще бы! По сравнению с тобой! Но если ты хочешь, чтобы разговор шел о деле, тебя должен сопровождать мужчина. Я бы предложил свою компанию, дорогая, – добавил он с кривой ухмылкой. – Но я слишком дорожу своей карьерой.

– Ладно, – Йо все равно не хотела, чтобы с ней на встрече был Исаак. С Дрисом она справится. – Я возьму Дриса. Но говорить буду я. Я должна что-то предпринять. Если эти дилеры продолжат сбивать цены на работы Винсента, я никогда не достигну цели и мой сын не получит заслуженного наследства. – Она скомкала письмо от Стеделейк-музея. И ни один музей не примет работы Винсента.

Если уж говорить будет она, то что именно скажет?

С картинами из Арля, которые Воллар уже продал, она ничего не могла поделать. Цель ее поездки была не в этом. Пришла пора перестать сетовать на сделки дилеров за ее спиной.

Ее должны были услышать.

Спустя неделю Йо стояла у входа в магазин модисток на улице Лаффит напротив Галереи Воллара и ждала Дриса. Порывистый январский ветер взметал над улицей колючую снежную пыль. Прохожие, придерживая шляпы, пробивались сквозь этот шквал. Наконец Дрис подбежал к сестре.

– Прости, что опоздал! – запыхавшись, выпалил он. – Хуже дня нельзя было выбрать. – Выдернув из-под воротника длинный шарф, он вытер вспотевший лоб. – Сегодня ближе к обеду в контору пожалует сам Жорж Вери! Я должен быть на месте.

– Значит, постараемся управиться быстро. – Йо поцеловала его в одну раскрасневшуюся щеку, потом во вторую и отстранилась, внимательно всмотревшись в его лицо. – Ты выглядишь уставшим! Я так давно тебя не видела…

– Ты же знаешь, Анни не выносит зимних поездок. Может, весной…

Йо кивнула, уловив оборонительные нотки в его голосе. Она не станет давить на Дриса с визитом в Бюссюм. Все решения в их доме принимала Анни. К тому же сейчас Дрис был нужен ей, чтобы помочь в разговоре с Волларом. Всю долгую дорогу в поезде до Парижа она репетировала свою речь – о том, как они с Волларом могли бы работать вместе, прийти к взаимному согласию по ценам, делиться новостями о продажах. Эта встреча должна была стать переломной. Ее кропотливая работа в Голландии и интерес Воллара к Винсенту могли, наконец, принести плоды.

– Видишь те две картины? – спросила Йо, указав через улицу на освещенную витрину галереи. В скудном утреннем свете ярко-желтый колорит сцены в кафе и переливчатые синие тона холмистого пейзажа словно светились изнутри. Йо охватило мгновенное, теплое чувство узнавания. – Это работы Винсента. Цвета такие же, как в «Желтом доме». Раньше я их не видела, значит, они из Арля.

Где еще хранились работы Винсента? Могло ли что-то остаться в лечебнице в Сен-Реми? Внезапно Йо захотелось поговорить с Волларом о его находке – узнать, почему он разыскал эти картины, что он увидел в творчестве Винсента. Она была уверена, что, придя к соглашению о ценах, они смогут стать прекрасными партнерами. Более того, с этой точки зрения она даже радовалась, что он приобрел работы из Арля.

– Теперь мы с месье Волларом сможем работать сообща.

– Главное, не устраивай сцен, – предупредил Дрис. – Ты говорила, что это будет короткая встреча. Давай поскорей покончим с этим.

Ловко лавируя между уличными торговцами с тележками и лошадьми, фыркающими клубами пара и тащившими громоздкие экипажи, они перебежали скользкую мостовую и рывком распахнули дверь галереи. В унисон им навстречу из полумрака двинулись две статные мужские фигуры. К своему удивлению, Йо узнала в одной из них Жоржа Рольфа. Она никак не ожидала его здесь увидеть. Но, прежде чем она успела осмыслить его присутствие, вперед вышел второй мужчина. Аккуратно подстриженные усы и бородка. Трехчастный серый визитный костюм, модно укороченный спереди и изящно зауженный сзади. Само олицетворение богатства. Успеха. Это был не кто иной, как Амбруаз Воллар.

Сердце Йо нервно подпрыгнуло. Она не один год встречала его имя в Le Figaro и Le Mercure de France – и вот теперь увидела во плоти. В это было трудно поверить. Перед ней стояли два ведущих арт-дилера всего Парижа. В их руках были ключи к успеху сотен, если не тысяч, художников, включая Винсента. Ей было просто необходимо расположить их к себе. По спине пробежал нервный холодок. Это был именно тот шанс, на который она так надеялась. Несколько широких шагов – и мужчины пересекли зал.

– Enchantée[31], мадам, – Воллар склонился над ее рукой. Затем, отпустив ее, повернулся к Дрису, протягивая ему свою. – Месье Бонгер? – Он пожал его ладонь резким, коротким движением.

– П…приятно познакомиться, – пробормотал Дрис.

Рольф повернулся к Йо. Он тоже был образцом элегантности в своем безупречно сшитом черном сюртуке и черно-белом шелковом галстуке в полоску. Она протянула руку в ожидании, что он вспомнит их знакомство. Но его взгляд скользнул с нее на Дриса, хотя он совершил формальный поклон над ее перчаткой.

– Андрис Бонгер! – произнес он с легкой усмешкой. – Маклер в конторе Жоржа Вери, импортера.

– Месье… – выдавил из себя Дрис, пожимая ему руку.

Йо уловила быстрый взгляд, которым обменялись дилеры. Что-то было не так.

Воллар потер ладони.

– Итак, месье Бонгер. Не хочу нарушать церемонии, но мы все занятые люди. У меня скоро встреча с важным коллекционером… – Он вынул из жилета карманные часы и сверился с ними. – Очень скоро. В чем цель вашего визита?

– Амбруаз! Где ваши манеры? Мы все-таки французы, – укоризненно подметил Рольф. – Ваше пальто, мадам? – Хотя тон был вежливым, голос его звучал странно. Она не могла понять, в чем дело.

– Нет, что вы, у вас мало времени… – начала было Йо, но Рольф едва слушал. На его губах играла улыбка. Взгляд был прикован к ее брату. Словно к мишени. Или добыче.

Дрис взглянул на нее и прочистил горло.

– Эта встреча… Я хотел увидеться с вами… То есть мы с сестрой хотели…

Нужно было брать инициативу в свои руки. Йо решительно вступила в разговор:

– Обсудить ценообразование. Цена, которую вы запросили за «Интерьер ресторана в Арле», слишком низкая.

Проигнорировав ее слова, Воллар продолжил, обращаясь к Дрису:

– Вы маклер по… искусственным цветам, если не ошибаюсь?

– Сто восемьдесят франков – это просто отдать даром! – продолжила Йо.

Внезапно Дрис сжал ее локоть, заставив замолчать. В панике она увидела его расширенные от страха глаза.

– То есть не арт-дилер.

Уши Дриса стали пунцовыми. Судорожно сглотнув, он промямлил:

– Ну да, нет, но…

Воллар произнес ровным тоном:

– Вы находитесь на Лаффит. На одной из самых престижных улиц, в одной из самых престижных галерей всего Парижа.

– Я бы сказал, всего мира, – уточнил Рольф.

– Я же не учу вас, как продавать цветы, – сказал Воллар Дрису. В вежливой интонации сквозила угроза. – С чего вы взяли, что можете указывать мне, как продавать предметы искусства?

– Месье, – перебила Йо, – это я просила о встрече.

– Ах, да, – Рольф мягко положил руку на ее локоть. – Тогда, может, я проведу для вас экскурсию по выставке?

Йо отстранилась.

– Вышло недоразумение. Это я…

– Что вы, я… я и не думал советовать вам принимать решения по поводу живописи, – перебил ее Дрис, снова громко сглотнув. Его взгляд метался от одного мужчины к другому. – Но… работы Винсента м-могут стоить б-больше…

Воллар нахмурился.

– И в чем ваша идея?

Йо положила руку на ладонь Дриса. Ей нужно было самой управлять разговором.

– Большая часть наследия Винсента Ван Гога принадлежит мне. Винсент был моим деверем, Тео Ван Гог – моим мужем. – Она перевела отчаянный взгляд на Рольфа, словно прося его о подтверждении своих слов.

– Действительно, Тео Ван Гог был моим сотрудником, – снисходительно сообщил Рольф.

– Я занималась поиском покупателей, установлением цен, организацией выставок…

– Бог ты мой, какое напряжение! – Рольф цокнул языком.

– …в Голландии, – твердо продолжила Йо. – И я хотела бы сотрудничать с вами, месье Воллар, в установлении цен. Вы же общались со мной ранее, когда организовали выставку работ Винсента.

– Ту выставку, на которой я ничего не продал, – Воллар поморщился. – Ту выставку, на которую вы не дослали картины, о которых я просил.

Йо покраснела.

– Это была досадная ошибка…

– Я не привык вот так легко на все соглашаться, мадам. Это коммерция, а не светское развлечение для… ветреных натур.

Йо залилась краской. Он намекал на Исаака. Он считал ее какой-то легкомысленной кокеткой. Все шло не так, как она представляла.

– Йо, – сказал Дрис. – Похоже, этим господам и впрямь лучше уступить.

– Дрис… – Ей нужна была его поддержка, а он уже сдавался.

– Не угостить ли вас чашечкой чая, мадам? – с усмешкой сказал Рольф.

Не ответив на предложение, Йо продолжала:

– Месье Воллар, мой сын унаследовал картины своего дяди. Я верю, что со временем они вырастут в цене. Мне необходимо следить за всеми работами, включая картины из Арля. Это пойдет на пользу и вам, и моему сыну. – Она бросила взгляд на Рольфа. – Собственно, всем арт-дилерам, которые решат представлять его работы, если мы сможем координировать цены.

– Это что, разговор о праве собственности? – Воллар рассмеялся. – Картины из Арля принадлежат мне. Я их купил. Ради Бога, скажите, зачем вы вмешиваетесь? Я представляю вашего покойного деверя. Я заинтересован в продажах. Я не действую против вас и интересов вашего сына, мадам. – Глубоко вздохнув, Воллар повернулся к Дрису. – На этом все.

– За «Интерьер ресторана в Арле» вы могли бы запросить вдвое больше. Как минимум четыреста франков, – выпалила Йо.

Воллар бросил взгляд на Рольфа, а потом ответил:

– Мадам, вы не цените мою позицию. Я хочу помочь вашему покойному деверю, но ценообразование не такая простая вещь, как вам кажется.

– Вы в Голландии к этому не привыкли, – пояснил Рольф. – Голландские художники не так ценятся в Париже, как на родине.

– Винсента ценят за пределами Голландии.

– Неужели?

– В Дании, например.

Рольф с насмешкой приподнял брови.

Йо чувствовала, как жар поднимается к ее лицу. Повернувшись к Воллару, она с мольбой в голосе спросила:

– Хотели бы вы представлять больше работ Ван Гога? У меня в других галереях есть сотни картин, которые постоянно путешествуют по Голландии. – Она кивнула на брата. – А благодаря Дрису работы Ван Гога теперь есть во множестве небольших парижских галерей. – Она с вызовом поймала взгляд Дриса. Тот покраснел. Ее брат не слишком преуспел в розыске отдельных картин Винсента, и они оба это знали. С решительным видом Йо продолжила: – У месье Дюран-Рюэля тоже имеется несколько картин. Конечно, нам нужно быть осторожными, чтобы не перенасытить рынок.

– Кто вас всему этому научил? – прямо спросил Воллар.

Йо взглянула на Рольфа, чтобы отдать ему должное, но не успела открыть рот, как он вставил:

– Неважно. Смысл в том, что вы хотите, чтобы месье Воллар спонсировал Винсента, при условии, что решения по ценам будете принимать исключительно вы.

– Нет, – Йо замотала головой. С холодным удовлетворением она отметила, что оба мужчины наконец обращаются к ней, а не к брату. Дрис сделал полшага назад. – Мне принадлежит бо́льшая часть обширного наследия Винсента. Смысл в том, что его спонсор – я.

Воллар и Рольф разразились смехом.

Дрис неуверенно подхихикнул. Йо бросила на него сердитый взгляд.

Воллар вытер лоб платком.

– Довольно! Вы забавны, мадам, но, к сожалению, мне нужно готовиться к визиту коллекционера, который должен прибыть с минуты на минуту.

Рольф хлопнул Воллара по плечу и сказал Йо:

– Честно говоря, мадам, вы, кажется, не цените того, что ваш голландский деверь выставляется в ведущей парижской галерее. Перестаньте нам мешать. Возвращайтесь в свой пансион. Если хотите, чтобы скудное наследство вашего сына продавалось в этой галерее, не вмешивайтесь в наши дела, мадам.

– Я знаю, что вы думаете об искусстве Винсента, – резко ответила Йо. Она повернулась к Воллару. Ее сознание затуманилось. Она отчаянно чувствовала, что время ускользает. Это был ее последний шанс. В отчаянии она схватила ладонь Воллара обеими руками. Он попытался вырваться, но ее пальцы сжались сильнее. У нее кружилась голова. Стиснув его ладонь еще крепче, она затараторила: – Я надеялась на сотрудничество с вами. Я думала, вы сможете понять.

Во взгляде Воллара мелькнула искорка сочувствия. Он посмотрел на Рольфа, потом снова на Йо.

Это была ее возможность, ее шанс напрямую влиять на присутствие Винсента в Париже. Она увидела, как заветная дверь перед ней приоткрылась на тонкую щель. Она поняла, как сильно заблуждалась, думая, что Рольф – олицетворение всех арт-дилеров без исключения. Воллар был способен на сопереживание. Она это чувствовала. – Прошу вас, месье. Если бы мы устанавливали цены на работы Винсента вместе – я из Голландии, вы из Парижа, – я могла бы помочь вам…

– Вы? Помочь месье Воллару? – Рольф рассмеялся, не скрывая презрения. Его рука вцепилась в запястье Йо, заставляя разжать пальцы.

В тот же миг Дрис тоже схватил сестру за руку и потянул назад, а потом, округлив глаза, едва заметно покачал головой.

Голос Рольфа стал напряженным.

– Вы взываете не к тому человеку. Это я имею влияние на всю эту бульварную публику. Это я контролирую те маленькие галереи, которыми вы хвастаете. Париж – тесный мирок. Мы, арт-дилеры, защищаем интересы друг друга.

Йо изо всех сил пыталась найти что ответить. Рольф встал между ней и Волларом. Его голос понизился до шепота.

– Мы достаточно вас наслушались. Позвольте выразиться еще яснее: не появляйтесь больше в Париже, иначе вашему брату-цветочнику, – он кивнул на побелевшего Дриса, – несдобровать. Мы с Жоржем Вери – давние друзья. Вы же не хотите, чтобы карьера вашего брата рухнула из-за вашей детской прихоти проникнуть туда, где вам не место.

Рука Дриса на ее запястье застыла.

Рольф прошипел:

– Довольствуйтесь тем, что Винсент остается в Голландии. – Он выпрямился во весь рост и отчеканил: – Вас не ждут в Париже, мадам.

Йо взглянула на Воллара, стоявшего за плечом Рольфа, безмолвно умоляя его вмешаться, но тот сжал губы в тонкую упрямую линию.

Она решилась на последнюю попытку.

– Но, месье…

– Никаких «но»! Вам больше никогда не бывать в Париже!

Слова эти прозвучали как набат.

Больше никогда не бывать в Париже. Эта жестокая фраза не смолкала в ее голове.

Больше никогда не бывать в Париже. Эти слова, кружась в сознании, помешали ей попрощаться с Дрисом на Северном вокзале. Больше никогда не бывать в Париже. Они вновь и вновь терзали ее во время долгой поездки через всю Францию в Амстердам и позже, когда она пересела на местный поезд до Бюссюма. Больше никогда не бывать в Париже. Слова преследовали ее, когда она в час ночи толкала дверь «Виллы Хельма». Всего несколько часов назад она покидала дом, полная возвышенных надежд. И вот все рухнуло в один миг – из-за одной неудачной встречи.

Йо на цыпочках прошла по коридору в свою спальню. Прикоснувшись к малышу Винсенту, она ощутила ритм его ровного дыхания, и слезы навернулись ей на глаза. Она его подвела.

Скрывшись в гардеробной нише, Йо сбросила пыльную дорожную одежду и накинула ночную рубашку на ноющие плечи. Она налила в умывальный таз еле теплой воды из кувшина, оставленного Мартой, и плеснула себе в лицо.

Больше никогда не бывать в Париже.

Отныне въезд в Париж был ей заказан, иначе под угрозой окажется карьера Дриса. Вся ее работа пошла прахом. Обесцененное наследство малыша Винсента так и будет пылиться на чердаке. Безграничное доверие, которое к ней питал Тео, оказалось предано. Она не допускала и мысли о том, чтобы навредить Дрису. Так было с самого детства – и так будет всегда. Она должна была защитить брата.

Стоя перед зеркалом, Йо вынула шпильки из растрепавшейся прически. Длинные пряди рассыпались по плечам. Она вгляделась в смутное отражение своего лица. Тусклый свет сглаживал усталые морщинки вокруг глаз, и облик тридцатичетырехлетней женщины казался почти девичьим.

Когда Тео был жив, она была такой беззаботной. В безопасности, под его крылом, она могла витать в облаках и относиться к искусству как к игре. Под защитой мужа она могла позволить себе быть искренней и щедро делиться идеями. Она могла доверять порывам воображения. Ей не приходилось перепроверять каждую мысль. Тео делал все это за нее.

Йо смотрела на свое отражение. Из зеркала на нее взирала совсем другая женщина – от наивной юной жены не осталось и следа. Больше не было никого, кто мог бы ее спасти.

Она не знала как, но ей предстояло продолжать путь.

В одиночестве.

Йо оставалась верна своему слову и держалась подальше от Парижа. Никаких телеграмм с указаниями о ценах. Никаких инструкций по отбору картин. Но в последующие месяцы, когда Жорж Вери вновь и вновь отказывал Дрису в повышении по службе, а брат гневно упрекал ее во вмешательстве в дела дилеров, она задавалась вопросом, имеет ли ее молчание хоть какое-то значение. Она стала почти невидимкой. В редких случаях по почте приходил небольшой чек на комиссионные без сопроводительного письма. Даже ее телеграммы Воллару с подтверждением получения запрошенной картины улетали в бездну безмолвия, оставшись без ответа. Она стала никем. В ней не нуждались. Она была просто одной из сотен голландских поставщиков, борющихся за место на улице Лаффит.

Затем на «Вилле Хельма» наступили перемены. Настал важный день – всеобщий любимец, неугомонный малыш Винсент, пошел в школу в сопровождении прислуги. «Я сам могу доехать!» – настаивал он, крутя педали велосипеда, спеша в сторону главной площади Бюссюма, где стояло здание школы. За обедом вместо выдуманных историй о пиратах в саду он теперь рассказывал о гимнастических соревнованиях с настоящими мальчишками. Коридоры «Виллы Хельма» заполнились следами его школьной жизни – рисунками растений, листками с арифметическими примерами. Иногда поздно ночью, прислушиваясь к ровному дыханию мальчика, Йо чувствовала, как у нее в горле встает ком. Сын взрослел. Она больше не была центром его мира.

Без картин, заполнявших ее жизнь, без привычных игр малыша Винсента ее дни тонули в утомительной рутине забот о пансионе, за которой ее ждали лишь унылые, пустые годы.

В один из дней Йо объясняла обязанности новой служанке Белле, водя ее по спальням второго этажа.

– Коридоры и лестницы нужно тщательно подметать каждое утро. По понедельникам – застилать все кровати в пансионе свежим бельем.

Она остановилась у одной из дверей, постучала, выждала немного и, не услышав ответа, распахнула ее, открыв взгляду пустую комнату с аккуратно заправленной кроватью.

– Значит, эту кровать перестилать не надо, – заключила девушка.

– Нужно перестилать все кровати. Неважно, заправлены они или нет. Меврау Мюллер очень опрятна, но свежее белье требуется и ей.

– Неужели каждую неделю, меврау? Чем это ваши гости занимаются? В поле работают?

Йо хотела съязвить в ответ, но сдержалась и вывела девушку из комнаты, притворив за собой дверь. Она уже не в первый раз задавалась вопросом, куда подевались все трудолюбивые работники. Белла была уже третьей служанкой, нанятой Йо за зиму. Вера в идеальное общество, где искусство сближает интеллектуалов и рабочих, заметно ослабевала, когда она не могла найти себе даже приличную помощницу по хозяйству.

– Сменив белье, вам нужно выстирать грязное и развесить на уличных веревках. Обычно оно высыхает к полудню. Необходимо сложить и убрать его в бельевой шкаф до наступления вечера.

– Погодите, – девушка нахмурилась. – Вы сказали, все кровати?

– Постояльцев, мою, Кухарки, Марты, вашу…

– Как это? Неужели я должна перестилать кровать другой служанки?

– Мы все работаем друг для друга, – твердо сказала Йо. – А теперь пойдемте на кухню…

– Я не люблю готовить!

Йо взглянула на насупившееся лицо девушки и, преодолевая раздражение, заставила себя говорить ровным тоном.

– Вы пришли по объявлению о поиске «порядочной, расторопной служанки, умеющей хорошо готовить». Моей кухарке нужна помощница. Если вы не соответствуете требованиям, скажите прямо сейчас и верните задаток.

Йо выдержала паузу. Просьба вернуть задаток обычно отрезвляла служанок. Ни одной девушке не хотелось расставаться с первыми самостоятельно заработанными деньгами.

Белла надула губки, собираясь что-то возразить, но в этот миг снизу донесся грохот распахнутой двери.

– Эй! Есть кто живой? – прогремел мужской голос. – Где хозяйка?

Кто бы это мог быть? Йо и Белла уставились друг на друга широко раскрытыми глазами. С первого этажа долетел взволнованный приглушенный голос Кухарки. По лестнице тяжело застучали шаги. Белла ухватила Йо за руку. Показался высокий загорелый мужчина, крепкий как бочка. Йо с изумлением узнала его.

– Кор!

– Сестра! – Одним движением он подхватил Йо на руки, крепко обнял и закружил на месте.

– Кор! – Йо рассмеялась. – Опусти меня! Не могу поверить, что это ты!

Когда он опустил ее на пол, Йо пошатнулась и едва удержала равновесие.

– Хотел сделать тебе сюрприз.

– И это вам удалось, мениер, – вставила Белла, хлопая длинными ресницами.

– Белла, это что такое? – одернула ее Йо, ругая себя за излишнюю мягкость. Ее мать сразу уволила бы служанку за такую дерзость.

Белла игриво приподняла бровь, беззастенчиво глядя на Кора.

– Белла! На кухню. Кухарка ждет, чтобы дать вам дальнейшие указания. – Йо кивнула на лестницу. – А ты… – она схватила Кора за руку, и у нее внезапно родилась идея, – пойдем со мной.

Она вывела его из «Виллы Хельма» и свернула на дорогу, ведущую к городу.

– Малыш Винсент вот-вот выйдет из школы. Хочу, чтобы друзья увидели его с тобой.

– Я и приехал его повидать! Но зачем идти в школу?

– Я слышала, как он хвастается тобой. Своим «храбрым дядей-солдатом».

Кор удивленно поднял брови.

– Так я должен играть роль героя?

– Ну ты и есть храбрый солдат, сражающийся в далекой стране.

По лицу Кора пробежала тень.

– Поле боя не такое романтичное место, как я думал, когда уезжал. Как и работа в компании, где плевать на условия труда подчиненных. По правде говоря, я там последняя спица в колеснице. Никого не волнует, что я думаю.

Йо кивнула, удивленная его серьезным тоном. Она могла представить, каково это.

– Расскажи лучше о себе… по словам матушки и Вил, у тебя все отлично получается! – с энтузиазмом сказал Кор.

– Ты говорил с матушкой? Как Вил?

– Я ее с трудом узнал. Она просто расцвела, Йо! Я навестил ее первым делом, когда мой корабль прибыл в Амстердам. Ночует она в пансионе и всю себя посвящает работе в женской группе. Читала мне лекции о праве женщин голосовать! – Он рассмеялся. – А потом – о женщинах в целом. Вела себя как старшая сестра. Мне было приятно увидеть прежнюю Вил.

– А других сестер ты навещал?

– Недолго. – Он пожал плечами. – Ты же знаешь, я почти не помню их с детства. Они обе вышли замуж и уехали, когда я еще в коротких штанишках ходил. У них нет никакой нужды в младшем брате. Теперь о них заботятся мужья. – Он посмотрел на Йо. – Ты мне гораздо ближе, чем они.

– Только этого мне и не хватало! Еще один младший брат!

Сухие листья и веточки похрустывали у них под ногами. Йо охватило чувство удовлетворения. Возможно, дело было в сходстве Кора с Тео. У него была такая же улыбка. Она вспомнила, каким застенчивым был Кор, когда навещал их с Тео в Париже. Он сразу ей понравился. Ее собственные братья держались от нее на расстоянии. Старший брат, Хенри, по примеру отца считал, что работа – превыше всего, даже брака. Жена Дриса, Анни, не давала ему ездить в Бюссюм. Йо хотелось получше узнать младшего брата, Вима, но те несколько раз, когда она приезжала к отцу и матери, он был в школе-интернате.

– В качестве твоего младшего брата… – прервал ее мысли Кор.

– Что такое? – Йо пришлось высоко задрать голову, чтобы заглянуть Кору в глаза. Она была ему по плечо.

– Я приехал проведать тебя и малыша Винсента.

– Проведать?

– Это меньшее, что я могу сделать. Теперь я главный мужчина в семье Ван Гогов. Тео каждый месяц посылал домой деньги, когда я был маленький. Отец рассчитывал на них. И Вил. И конечно, Винсент.

– Я помню.

– Тео был настоящим мужчиной.

– А ты…

– Это та самая школа? – Кор подбородком указал на кирпичное здание.

Йо не успела кивнуть, как двери распахнулись и из здания хлынули мальчишки. Кор рванул вперед, подбежал к школьному двору.

– Винсент! Винсент Ван Гог! – позвал он.

Ошеломленный малыш Винсент замер в дверях. Вокруг него толкались другие ребята.

– Дядя Кор! – Он спрыгнул со ступенек. Кор поймал его и крепко обнял. Малыш Винсент прижался лицом к его шее. Йо зажала рот рукой. Ее сын с таким проворством бросился к дяде, что стало ясно: ему очень не хватало мужского участия.

– Так! – Голос Кора разнесся по всему двору. Он высвободился из объятий малыша Винсента и смахнул влагу с глаз. – Так, Винсент. Чтобы повидать тебя, я проделал большой путь из самой Южной Африки.

Стайка мальчишек собралась вокруг Кора и малыша Винсента.

– Вы солдат? – спросил кто-то.

Кор торжественно кивнул.

– Так точно.

– Я же говорил! – воскликнул малыш Винсент.

Из толпы донесся другой вопрос:

– А вы кого-нибудь убили?

– По меньшей мере сотню человек.

По стайке ребят прокатился возглас восхищения.

– Но ты же не боялся, правда? – спросил малыш Винсент.

Кор положил руку ему на плечо.

– Храбрые мужчины всегда боятся. Страх – твой друг, потому что он заставляет быть внимательнее. – Он обвел мальчишек взглядом. Его лицо было серьезным. – Когда тебе страшно, твои чувства обостряются тысячекратно. Я вот мог разглядеть мушку ружья на другом конце школьного двора. Мог перебросить пушечное ядро с одной руки на другую, и для меня оно было легче перышка. Мог услышать самый тихий шаг на городской площади. И учуять запах щелока в мыле, которым человек мылся неделю назад, сквозь его пот.

– А пот был вонючий?

– Самый что ни на есть вонючий. Но знаете что? – Кор сделал паузу. – У меня-то он вонял еще сильнее!

Малыш Винсент фыркнул вместе с остальными мальчишками.

– А где это – Южная Африка?

Кор присел на корточки, и мальчишки столпились теснее. Йо незаметно подошла поближе. Кор устремил взгляд поверх их голов и погрузился в воспоминания.

– Южная Африка – странная, экзотическая страна. По улицам бродят дикие львы и слоны. В джунглях полно змей. Когда я смотрел на океан с ее утесов, мне казалось, я вижу край света. Она так далеко, что мое путешествие сюда заняло три месяца, и всю дорогу бушевали сильные шторма. Однажды ночью волны были такими высокими, что захлестывали палубу, и нам пришлось привязать себя к мачтам, чтобы нас не смыло за борт. Ветер выл так громко, что казалось, будто рядом с тобой кричат тысячи призраков. Это было очень опасно. Много раз мне казалось, что это конец.

– Ты правда чуть не умер? – сдавленно прошептал малыш Винсент. Его интонация заставила Йо сглотнуть подступивший к горлу ком.

Кор выдержал его взгляд, полный слез.

– Да, но я же здесь, правда? Я приехал в Бюссюм, чтобы повидать тебя, Винсент. Мы, Ван Гоги, – настоящие мужчины. Даже когда я далеко… – Он ударил себя ладонью в грудь. – Ты всегда здесь. В моем сердце.

Позже вечером Кор вошел в гостиную, где его ждала Йо, пока он укладывал малыша Винсента. Мальчик настоял на «мужском разговоре» с глазу на глаз с дядей, поэтому ей пришлось удалиться.

– Славный парень у тебя растет, Йо, – сказал Кор. Он направился прямиком к графину с кларетом и налил два бокала. – Точно знаю, Тео бы им гордился. – Он улыбнулся, протянул ей бокал и устроился в кресле напротив.

– Он для меня всё. Без него мой дом был бы пуст.

– Твой дом – настоящий оазис для усталого путника. – Кор окинул комнату взглядом, задерживаясь на каждой картине. – Ваша парижская квартира тоже была полна картин. Помнишь, как я к вам приезжал?

– Дай вспомнить. Тебе было тогда двадцать два или двадцать три. Ты был немного… скованным?

Он рассмеялся.

– Я был таким неуклюжим медведем! Начнем с того, что я с ума сходил от твоей красоты. Думал: «Конечно, брат не мог не жениться на такой красавице!» А еще меня потрясло, как много он делал для Винсента. Не думаю, что отец осознавал этот масштаб. Он просто ожидал, что Тео будет содержать семью. Та поездка открыла мне глаза. Помню, я подумал: «Вот каким я хочу стать, когда вырасту!»

– Но ты уже был взрослым юношей!

Кор покачал головой.

– Еще мальчишкой. – Он осушил бокал. – Жаль, что я не могу поговорить с Тео.

– Если бы он был жив, что ты ему сказал бы?

Кор налил еще вина.

– Что-нибудь идиотское, это уж наверняка. Но мне бы хотелось знать его мнение… – Он покрутил бокал в руке. – Как противостоять начальству? Условия труда на золотых приисках ужасны, Йо. Люди калечатся. Гибнут в шахтах. Но хозяевам все равно. На место погибшего работника всегда найдется новый. Мои боссы ведут себя так, будто колонизированные люди не совсем люди, потому что они покоренный народ. Голландская колония. Меня уже записали в смутьяны. Я сказал матушке, что взял отпуск, чтобы навестить ее. Но на самом деле меня уволили.

– Что?!

– Знаешь, я скорее рад, что так вышло. Я уехал, чтобы просто исчезнуть у них с горизонта. Дать страстям немного улечься.

– И все из-за того, что ты протестовал против условий труда! – Йо почувствовала прилив нежности к Кору. В нем жила та же душевная боль от чужих страданий, что и у его братьев.

– Помню, Винсент ненавидел саму идею колоний. Кажется, я пытаюсь идти по его стопам. И по твоим…

– По моим?

– Мать писала мне, что ты организовала выставку в пользу бедных.

– Ты имеешь в виду «Мезон Халс» в Харлеме? Это правда, я отдала сборы от входных билетов на помощь неимущим.

– Вот и я о чем! Ты находишь способ действовать в соответствии со своими принципами.

– О, Кор. Та возможность сама меня нашла. Это был единственный раз… хотя… – Ей в голову пришла одна мысль. – Я получила приглашение провести выставку в музее в Гронингене.

– На севере? Возле угольных шахт?

– Да! Помнишь, Винсент какое-то время жил там? До того как стал художником.

– Помню. Он же подумывал о служении пастором. Это был один из тех редких периодов, когда отец им гордился. Винсент должен был пойти по его стопам, понимаешь? Но потом провалил экзамены… И снова сделался для отца неудачником.

– Но на деле-то он не был неудачником, верно? Его так потрясли тяготы шахтерской жизни. Я видела наброски, которые он присылал Тео в письмах. – Эти безлюдные рисунки тушью действительно были полны щемящей тоски.

– Помню, отец страшно злился, что Винсент раздает всю свою еду и жалованье тамошним шахтерам.

– Их тяготы глубоко тронули его. Некоторые до сих пор помнят его доброту. Знаешь, ты меня вдохновил!

– Я вдохновил тебя?

– Идеей действовать согласно своим принципам. Как и ты, я верю в равные возможности для рабочих. Что ж, я попрошу музей разрешить им посещать выставку бесплатно. Погоди, не попрошу – потребую! Они должны увидеть художника, который считал себя равным им.

– Ты на верном пути, сестра! – Они со смехом чокнулись бокалами и выпили. В комнате воцарилось умиротворение. Оба в благожелательном молчании уставились на огонь, слушая потрескивание горящих поленьев. Йо на мгновение закрыла глаза, с изумлением осознав, что та тоска, что тяготила ее месяцами, отступила. Она почувствовала себя легче. И все благодаря чудесному визиту Кора и идее, на которую он ее навел. Она уже собиралась поделиться с ним своим открытием, но, повернувшись, встретила его пристальный взгляд.

– Я так рад повидать вас с малышом Винсентом! Так жаль, что завтра мне уже нужно уезжать.

– Нет! Так скоро?

Он кивнул.

– Я попрощаюсь с малышом Винсентом за завтраком. Меня ждет новая работа. – Он в шутку отдал ей честь. – Чиновник нидерландско-южноафриканской железнодорожной компании к вашим услугам! – На его лицо легла застенчивая улыбка. – И еще есть одна девушка…

– Девушка?!

Он покраснел.

– Анна Катарина Фукс.

– Расскажи о ней!

– Разумеется, она краше всех на свете.

– Естественно.

– Она умна и не боится высказывать свое мнение. Прямо как ты.

– А что она думает о тебе?

– Скажем так, она ждет моего возвращения. – Он улыбнулся самому себе и вздохнул. – Но мне нужно чего-то добиться, как и подобает мужчине, Йо. Матушка злится, что я уехал так далеко. Говорит, мой долг – оставаться рядом с семьей. Я и вправду чувствую себя виноватым. – Он снова вздохнул. – И я не герой, как считает малыш Винсент. И не такой благородный мужчина, как мои братья. Но ведь мы на пороге двадцатого века, верно? – Его глаза горели решимостью в свете огня. – Нас ждет новый мир. Второй шанс. На этот раз я должен все сделать правильно. – Он кивнул сам себе и понизил голос до шепота: – Я обязан все сделать правильно.

Йо судорожно выдохнула. Кор был на пути к великим свершениям. Она это чувствовала. В глубине души она хотела бы отправиться с ним, тоже сбежать из Бюссюма. Ринуться в огромный мир и оставить позади все ограничения и провалы, вроде изгнания из Парижа. Ее недавняя легкость растаяла как мираж, и холодная реальность заточения в четырех стенах вновь обрушилась на нее тяжким грузом.

Неужели одной лишь идеи с Гронингеном достаточно? Да и что она изменит?

Мир Йоханны вновь съежился до размеров ее гостиной.

В один прекрасный день в мае 1897 года Йо договорилась встретиться с Марфой у булочной на городской площади Бюссюма, чтобы вместе обойти магазины и сделать заказы для «Виллы Хельма».

– Подумать только! Мы уже одной ногой в двадцатом веке! – сказала она Марфе, слегка запыхавшись от спешки.

– Только не говори, что к «Вилле Хельма» наконец замостили дорогу!

– Дождались! Будет меньше пыли. И любопытствующим теперь проще до нас добраться.

– Тебе бы плату за вход брать.

– Вот только посетители обычно художники, а у художников пустые карманы. – Йо с сожалением вздохнула. – Я, конечно, ценю их интерес к работам Винсента, но эти экскурсии утомительны. У меня в гостиной почти каждый день появляются незнакомцы, умоляющие показать им картины. Кухарка жалуется, что ее постоянно отрывают от дел просьбами приготовить кофе или чай. Только что уволилась горничная. Утверждала, что у нее удвоился объем работы из-за грязи, которую наносят посетители.

– Новая дорога и тут поможет – сама сказала, что пыли меньше станет!

– Дело не в этом. Винсент заслуживает более широкой сцены. Я чувствую себя в ловушке.

– Ты так и не объяснила, почему перестала ездить в Париж.

Объяснять было нечего. Йо не стала бы рассказывать об угрозах Рольфа в адрес Дриса. Она оказалась в тупике, из которого ей было не выбраться без риска для карьеры брата.

Оставалось лишь натянуто улыбнуться.

– Давай поскорее сделаем заказы. А потом вознаградим себя чашкой чая в кондитерской?

– Со сладостями!

Они вместе зашли в булочную.

– Пора, Йо, – сказала Марфа, когда они вышли на улицу с багетами, торчащими из сумок. – Ты мне обещала.

– Ты про женскую группу? Марфа, мне не потянуть еще одно дело.

– Времени ни у кого из нас никогда не прибавится.

– Поверь, «Вилла Хельма» отнимает все силы. Посетители, постояльцы, малыш Винсент – я и на минуту не могу остаться одна. – На днях она даже отказалась от встречи с Исааком. Еще одна обязанность, которая тянула ее ко дну.

– Чего ты боишься? Ты откладывала создание группы всю зиму, а теперь уже весна.

Страх снова сковывал ее. С той самой встречи в Париже она опасалась привлекать к себе внимание. Она отдавала себе отчет, что поступает малодушно, но ничего не могла с собой поделать.

– В общем, я пригласила Мари Менсинг…

– Что? – Йо застыла.

– Так-то лучше! – Марфа рассмеялась. – Какой у тебя взгляд виноватый! Она с радостью согласилась приехать. Ты же знаешь, с ней мы соберем полный зал на первом же мероприятии. – Марфа весело покружилась на месте. – Только представь, наше собственное общество Национальной выставки женского труда – здесь, в Бюссюме!

Йо застыла как вкопанная, вспоминая последнюю встречу с Мари на новогоднем празднике. Впечатление от нее было таким ярким, словно встреча состоялась вчера. Вил в своих письмах восхищалась пламенными речами Мари на собраниях в Амстердаме. Йо не представляла, как разрешить свои нынешние трудности, но понимала: духоподъемные начинания ей сейчас точно не помешают. И Марфа, как назло, выбрала единственного человека, перед которым Йо не хотела ударить в грязь лицом.

– Когда?

Марфа захлопала в ладоши.

– Ах да! В следующий четверг. И не беспокойся – я все уже организовала. Тебе ничего не нужно делать, только прийти.

– Ты пригласишь Анну? Я целую вечность ее не видела.

– Ты же ее знаешь, она без мужа никуда. Весь ее мир теперь замыкается на нем и детях.

– Она добрая душа. Все равно попробуй. Не хочется оставлять ее за бортом.

Марфа пожала плечами.

– Хорошо. Задачка нетрудная. Я отправлю ей записку.

– Даже не знаю, ты моя лучшая подруга – или худшая.

– Однозначно худшая!

Улыбнувшись Марфе, Йо почувствовала, как живот скрутило от волнения. Страх смешивался с предвкушением – казалось, вот-вот начнется что-то важное.

Несмотря на все усилия, на первое собрание общества Национальной выставки женского труда в Бюссюме, которое проходило у Марфы дома, Йо опоздала. Когда она вошла в дом, из небольшой гостиной доносился оживленный разговор. На стульях и диване теснилась толпа гостей: пара десятков женщин и горстка мужчин.

У камина Йо увидела Мари Менсинг – та беседовала с двумя незнакомками. Йо окинула взглядом собравшихся. Ни Марфы, ни Анны среди них не было. Заметив свободное место у дальней стены, она стала пробираться к нему между стульями. Господин в помятой грязной шляпе подвинулся, чтобы ее пропустить.

– Дамы! – Голос Мари прозвучал над толпой, и разговоры стихли. На ней была та же соломенная шляпа-канотье, что и при их первой встрече, только теперь она сдвинула ее набок. А еще – один из тех модных костюмов, что Йо видела в журналах, – жакет и юбка из одной ткани, скроенные на манер мужской одежды. Едва Мари заговорила, как в комнате воцарилась полная тишина.

– Вместо готовой программы национальный комитет предлагает вам самим определить круг злободневных проблем для вашего региона.

– А я-то думала, мы собрались обсуждать глобальные перемены, – разочарованно протянула женщина в платье с цветочным узором.

– Все великие перемены рождаются здесь – в наших городках, в наших домах. Наша первая задача – увидеть те возможности, что лежат у нас прямо под носом.

– В Бюссюме?

Мари широко улыбнулась.

– Именно так, в Бюссюме! А еще в Гауде, в Лейдене, в Волендаме. Маленькие города обладают не меньшей силой, чем Амстердам или Гаага. В чем-то – даже большей.

– Где же они, эти возможности? – Йо узнала голос владелицы кондитерской.

– Их надо искать в повседневной жизни. Ваш труд – фундамент ваших семей. Пришло время ценить его так же высоко, как и мужской.

– Как-то это эгоистично звучит. Я благодарна моему Аарону за то, что он нас содержит. – Этот голос тоже показался Йо знакомым, и она вспомнила, что видела его обладательницу летом на одном из приемов у себя в пансионе. – Я горжусь своим домом и детьми, – добавила женщина, и все вокруг закивали.

Она не понимала сути. Йо тоже гордилась и малышом Винсентом, и тем, что сама управляет «Виллой Хельма». Но этого недостаточно. Речь шла о том, чтобы быть услышанной и иметь право голоса.

– Дело не только в гордости, – вдруг заявила она так громко, что все присутствующие невольно обернулись.

– Что вы хотите сказать, Йоханна? – мягко спросила Мари. – Подойдите сюда, чтобы всем было слышно.

Сердце Йо заколотилось в груди. Она оттолкнулась от стены. Что же ей говорить? Она же пришла сюда только других послушать!

– Я тоже горжусь своим сыном. – Йо встала перед собравшимися. Никогда еще на нее не смотрело так много людей одновременно.

– Расскажите нам о нем, – тихо попросила Мари.

Перед Йо возникло озорное лицо малыша Винсента.

– Ему… ему шесть лет. Я горжусь им. Он уже решает задачки по арифметике из программы старшеклассников, а вот в чистой рубашке и пяти минут проходить не может! – Несколько женщин в первых рядах с пониманием улыбнулись. – И своим пансионом я тоже горжусь. Я вдова, и гостевой дом «Вилла Хельма» – это мое дело. – Она показала в сторону двери. – Он тут неподалеку, вверх по улице.

– Диву даюсь, как вы со всем справляетесь! – раздался чей-то голос из толпы.

– Спасибо. – Ободренная поддержкой, Йо подняла взгляд и увидела в дверном проеме Марфу с кофейником и подносом с чашками – та стояла, разинув рот от удивления. – В детстве я и представить себе не смела, что буду содержать пансион, – да что там, что мне выпадет такая возможность. Но когда мой муж умер, я не смогла вернуться к отцу. Роль жены и матери полностью меняет женщину. – Еще несколько голов одобрительно кивнули. – Что, если бы муж не умер? Думаю, я так и не узнала бы, на что способна. Ведь куда проще смириться с границами, которые нам навязывает общество, чем усомниться в них.

– Вот именно! – воскликнула Мари и обратилась к собравшимся. – Скольким из нас с детства внушали, что женский мозг меньше мужского? А ведь наука не приводит на этот счет никаких доказательств! Или что у нас будто бы нет физической силы? Или что при сильных переживаниях мы обязаны слечь в постель?

Йо с изумлением вспомнила, что последний такой случай был еще при Тео.

– Если нам с детства без конца твердят, что мы слабы и ни на что не способны, неудивительно, что со временем мы начинаем в это верить. Мы принимаем ограничения. Мы полагаем, что так и должно быть, – сказала Мари.

– Именно так, – кивая, подхватила Йо. – Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что научилась быть зависимой. Меня учили не доверять собственным инстинктам.

– Что вы имеете в виду под «инстинктами»? Мы же не животные!

– Полагаю, здесь больше подойдет слово «интуиция». – Йо вспомнила выставку в «Панораме» и то, как Холст действовал у нее за спиной. – На одной из первых выставок картин моего деверя, художника Винсента Ван Гога, я чувствовала, что у мужчины, с которым я сотрудничала, были скрытые намерения. Но я не доверилась своей интуиции. Нам, женщинам, с детства твердят, что у нас нет коммерческой жилки, – и мы в это верим! Хотя каждый день делом доказываем, что прекрасно справляемся и с домом, и с детьми.

Мари коснулась руки Йо.

– А потом мы передаем те же убеждения нашим детям – и дочерям, и сыновьям. Но скажите честно, разве в глубине души вы не чувствуете, насколько вы сильны, умны и талантливы? Это осознание – наш первый шаг. Сейчас я попрошу вас разбиться на пары и обсудить, каким вы представляли место женщины. Что в вас воспитывали? Не все из этого будет плохим! Важно понять, каким был ваш женский опыт и как он повлиял на ваше мировоззрение. У нас есть полчаса. Марфа приготовила кофе, а после перерыва желающие смогут поделиться своими мыслями.

– Меврау Ван Гог.

Голос прозвучал у нее за спиной, когда комната наполнилась оживленными голосами после инструктажа Мари. Ее окликнул тот самый мужчина в помятой шляпе, рядом с которым она стояла. Он протянул руку.

– Благодарю за ваши слова. Я давно хотел с вами познакомиться! Питер Так, главный редактор журнала «Кроник».

– Очень приятно, – ответила Йо, отвечая на его твердое рукопожатие. Какой контраст с вялым поцелуем в руку, принятым в Париже! – «Кроник»… это же журнал о социализме?

– О зарождающемся социализме. Лично я убежден: мы стоим на пороге нового общества. Взять хотя бы это собрание!

– Вы пишете о нем для журнала?

– Именно. Но, если честно, я давно мечтал с вами встретиться. Читал о ваших выставках с «Мезон Халс» и в Гронингене – это ведь подлинный образчик социалистического искусства!

– Социалистического?

– Бесспорно! Вы направляли сборы на помощь бедным, приглашали рабочих Гронингена бесплатно…

– …и учеников местной школы для мальчиков, – с полноправной гордостью добавила Йо.

– Вот именно! Выдающийся пример того, как искусство служит прогрессу общества.

– В каком смысле?

– Искусство способно сократить пропасть между рабочим и интеллектуалом, между поколениями. Каждый может найти в нем что-то свое. В «Ван Ню эн Стракс» писали, что ваша гронингенская выставка произвела фурор.

– Сто две картины, – Йо кивнула. – Тысяча шестьсот платных посетителей, не считая рабочих и школьников. Организаторы остались очень довольны. Кажется, они почувствовали, что «современное искусство» – это не просто слова, в нем действительно есть нечто новое.

– Значит, выставка имела оглушительный успех!

– Смотря что считать успехом. В Гронингене важно было не продать, а показать Винсента более широкой публике. В том числе и простым работягам. Он ведь считал себя одним из них. – Она усмехнулась. – Его работы не вписываются в привычные рамки. Их часто высмеивают. Но меня это не смущает – главное, что люди видят картины и откликаются на них. А уж возмущение всегда лучше равнодушия.

– Браво, меврау! Прекрасно сказано! – восхитился Так. По его лицу пробежала какая-то тень. – У меня к вам предложение… – Он выпрямился. – Скажите, меврау, вы владеете другими языками, кроме голландского? Полагаю, французским?

– И английским тоже. А к чему вы спрашиваете?

Он хлопнул в ладоши.

– Замечательно! Мне как раз требуется переводчик, и вы подходите, как никто другой!

– Переводчик? – Йо на мгновение вернулась в прошлое, в то время, когда двадцатидвухлетней учительницей переводила роман для «Амстердаммера». Она вспомнила, с каким волнением получила первые заработанные деньги. Те полтораста гульденов казались тогда целым состоянием.

– Ко мне поступают статьи и материалы от социалистов из Англии, Франции и даже Германии. Мне нужен человек, который перевел бы их на голландский, – человек с умом и совестью. И это вы, меврау.

– Право, не знаю…

– Умоляю, не отказывайтесь сразу! Позвольте мне прислать вам хотя бы одну заметку – чтобы вы оценили. Сроки можно обсуждать, хорошую оплату гарантирую. И если сами захотите написать статью, я с радостью ее опубликую.

– Я? Статью?

– Ваши мысли должны быть услышаны.

Ее мысли? Стоило ли говорить Таку, что за гронингенским триумфом последовал чудовищный счет за перевозку картин в две тысячи триста сорок франков? То письмо было равносильно удару под дых.

А когда Воллар прислал комиссионные, то выписал чек во франках. Пришлось нанимать посредника для конвертации, заплатив немалые проценты.

Йо взглянула на Така, сосредоточенно доедавшего кусок пирога. Понимал ли он, как мало значило ее мнение в мире искусства? Могло ли ее письменное слово хоть что-то изменить?

Зимой 1898 года, наутро после шумного праздника в честь восьмилетия малыша Винсента, которое тот отпраздновал с целой ватагой мальчишек, Йо вышла на крыльцо, чтобы вытрясти столовый ковер, усыпанный крошками праздничного торта. По привычке она бросила взгляд в сторону дома Ветов. Над их трубой вилась белесая струйка дыма. Анну Йо не видела несколько месяцев. Та, наверное, либо гонялась за одним из пятерых отпрысков, либо, что более вероятно, кормила завтраком очередного ученика Яна.

Йо набросила ковер на кусты сирени перед домом и, взяв в руки выбивалку, принялась за работу. Ритмичные удары постепенно разогревали мышцы.

В детстве они с Анной были неразлучными подружками, делились секретами и играли с Дрисом в прятки. Но сейчас, повзрослев, Йо с грустью думала, что у них остается все меньше общего. Теперь ее спутницей в поездках стала Марфа.

Завтра вечером они с Марфой собирались в Амстердам на концерт. Йо сомневалась, что Анне вообще могло прийти в голову выбраться куда-то вечером без Яна. И все же она скучала по подруге.

С каждым ударом из ковра вылетали пыль и крошки. Блестящие белые крупинки напомнили ей клубничный тарт, посыпанный сахаром, – любимое лакомство Анны, которое сегодня как раз испекла Кухарка. Йо отнесет ей тарелку. Своего рода жест примирения.

И пригласит Анну на концерт.

Спустя десять минут Йо, запыхавшись, замерла у задней калитки дома Ветов, выдыхая в морозный воздух облачка пара. Из мастерской позади дома по-прежнему поднимался дымок. Должно быть, Анна была внутри и наводила порядок. Приподняв край льняной салфетки, Йо глубоко вдохнула. От запаха свежей выпечки у нее потекли слюнки. Распахнув калитку, она решительно зашагала по тропинке и дернула на себя дверь мастерской.

– Какого черта! – Худощавый мужчина, стоявший перед деревянным мольбертом, резко обернулся, когда в комнату ворвался поток ледяного воздуха. Йо мельком успела разглядеть усы и аккуратную бородку, прежде чем он прижал к носу белый платок. – У меня инфлюэнца! – завопил он, размахивая свободной рукой с зажатой кистью. Брызги синей краски веером разлетелись в воздухе.

– Кто вы такой? – вопрос вырвался у Йо, прежде чем она успела как следует рассмотреть незнакомца. Придерживая тарелку одной рукой, она притворила дверь бедром. Анны нигде не было видно.

– Вы всё испортили! – Незнакомец скривился, глядя на синие капли, усеявшие его набросок с миской яблок.

– Простите, мениер! – Не отрывая глаз от холста, Йо сделала шаг ближе. Синяя дуга рассекала желтый фон. Справа от мольберта в кухонной миске громоздились оранжево-красные яблоки. Натюрморт. «Интересно, как часто Ян таскает припасы из нашего погреба для своих уроков», – мелькнуло у нее в голове.

– Катастрофа, – простонал мужчина.

– Возможно, еще не все потеряно. – Она внимательно взглянула на эскиз. Винсент в своих письмах объяснял законы сочетания цветов. – Синий комплементарен оранжевому. Вы могли бы сделать фон синим, а яблокам придать более оранжевый оттенок.

Он взял палитру, где были размазаны краски.

– Я и сам знаю, – отрывисто бросил он, указывая кистью на цвета. – Вообще-то, я собирался смешать синий с оранжевым…

– О, так нельзя! Они уничтожат друг друга.

– Что?

– Получится грязно-серый.

Мужчина нахмурился.

– Что вы понимаете в живописи?

Йо пропустила его вопрос мимо ушей, не отрывая взгляда от рисунка.

– Вы могли бы попробовать…

– Не надо мне подсказывать! Если я расположу оранжевый и синий рядом… – Он осторожно добавил мазок синего по соседству с яблоком.

– Да! Они будут подчеркивать друг друга. Яблоки теперь так и выпрыгивают из холста! – Йо одарила незнакомца сияющей улыбкой, пока он один за другим добавлял синие мазки.

Немного помолчав, она спросила:

– Вы знакомы с работами Жоржа Сёра? Ваша манера напоминает пуантилизм.

– Не слишком близко, – он прищурился. – Я видел одну картину Сёра на выставке Независимых в Париже несколько лет назад.

– «Купальщики в Аньере».

– Вы ее знаете? Она была грандиозна! – Их взгляды встретились. Йо заметила, что глаза у собеседника темно-синие.

Она покачала головой.

– Я только читала о ней.

– Чем дальше я отходил, тем более цельными казались цвета. Прямо светились.

Йо кивнула.

– В этом и есть суть пуантилизма. Не нужно смешивать пигменты. Ваши глаза и мозг сами смешают оттенки и создадут цвет. У вас получается хороший ровный узор. Попробуйте добавить немного желтого.

– Ваша очередь, – он протянул ей кисть.

Помедлив секунду, Йо обмакнула ее в каплю желтой краски.

– Если подойти поближе… и ставить точки помельче… – Она сосредоточилась, едва касаясь холста. – От Сёра не отличить! – Она вернула ему кисть.

– Хм-м, – прищурившись, он нанес несколько точек на холст. – Возможно, это то, что нужно… Я видел выставку Синьяка в Париже.

– Поля Синьяка? – В последний раз Йо встречала его на похоронах Тео. Взъерошенные каштановые волосы. Глаза, красные от слез.

Мужчина выпрямился. Он был старше большинства учеников Яна, но ненамного. Лет сорока с небольшим.

– Вы знакомы с работами Синьяка?

– Я не видела их на выставках. Только читала о них в «Меркюр». Но мы встречались с ним несколько раз, когда я жила в Париже. – Йо вспомнила вечер, когда Тео и Синьяк засиделись далеко за полночь, споря в столовой. Она тогда заснула под приглушенный гул голосов, доносившийся из коридора.

– Из Парижа – в этот городишко. Глухомань, – он улыбнулся.

Йо ответила улыбкой.

– Бюссюм – городок небольшой, но поезда в Амстердам ходят несколько раз в день. Мы все же не на краю света. Кстати говоря, завтра вечером мы с подругой едем на концерт в Амстердам. Вы слышали о Фанни Флодин?

Он покачал головой.

– Она финка. Прекрасная пианистка. Вам стоит составить нам компанию!

Он покраснел, откашлялся, повернулся обратно к холсту. Йо отступила на шаг, смущенная. Что на нее нашло? Она даже не знала имени этого человека. И тут же поделилась личными планами… Но их разговор… был таким легким, естественным. Она искоса взглянула на собеседника. У нее было странное чувство, будто они уже давно знакомы. Она внимательнее всмотрелась в его лицо. Может, они встречались в «Арти» в Амстердаме?

Новый порыв ледяного ветра ворвался в мастерскую. Мужчина отпрыгнул в сторону, подняв кисть.

– Ну вот опять!

– Мениер Госсалк! Йо! – Растерянная Анна замерла в дверном проеме. В ее глазах мелькнула тревога, и она бросилась вперед. – Ян не простит мне, что вашу работу прервали, – обратилась она к мужчине, а затем сердито посмотрела на Йо.

– Это я виновата, Анна, – сказала Йо. Она подняла тарелку с десертом и отогнула салфетку, открыв край золотистого тарта. – Я принесла тебе кое-что. Думала, ты здесь. Мир?

Анна словно бы и не заметила тарелку.

– Я видела из окна кухни, как ты подошла к мастерской. У Яна очень строгие правила насчет занятий его учеников. Тебе не следовало врываться, – отчитала она Йо.

– Нет, не следовало… ты права, – пробормотала Йо, ошеломленная ее запальчивостью.

Анна повернулась к мужчине.

– Простите за вторжение, мениер Госсалк! Мой муж так дорожит распорядком занятий.

– Вторжение… было весьма приятным, – он взглянул на Йо.

– Но… что это такое? – Анна с ужасом уставилась на холст, испещренный точками. – Это ведь не натюрморт, который был вам задан. Мениер Вет будет очень недоволен, увидев это.

– Анна…

Анна резко повернулась к Йо.

– Тебе с твоими собраниями, посетителями и бурной жизнью этого не понять.

– Что?

– На мне лежит ответственность за соблюдение расписания учеников, Йо. Ян рассчитывает на меня. Это я обеспечиваю работу его художественных курсов, пока он ездит по выставкам и пишет статьи. – Она с укором посмотрела на обоих. – Я охраняю его репутацию серьезного художника.

– Конечно, все так и есть, – примирительным тоном сказала Йо. И тут ее осенило: все это время она думала, что Анна вполне довольна жизнью, заботясь о доме и детях, а та несла на себе тяжкий груз ответственности за успех мужа. – Давай начнем сначала, хорошо? Мы толком и познакомиться не успели. Может, ты окажешь нам честь?

– А? – Анна смахнула навернувшиеся слезы. – У нас в Бюссюме, мениер Госсалк, не заведено врываться в мастерские без спроса. Прошу простить мою соседку, она та еще чудачка.

– Да что вы, я вовсе не…

– Ну что ж… Мениер Госсалк, это моя соседка и подруга, мадам Ван Гог. Йо, это мениер Йохан Коэн Госсалк – гостит у нас две недели, берет уроки живописи у мениера Вета. – Анна протянула руку за тарелкой с выпечкой. Ее тон смягчился. – Спасибо, мы обязательно угостимся. Йо, может, ты зайдешь к нам на послеобеденный кофе?

– Вы сказали, Ван Гог? – Госсалк уставился на Йо. – Владелица пансиона, где собрана коллекция картин?

Йо кивнула.

– Вверх по дороге и направо, если идти в сторону города.

– Молва о вас разнеслась далеко, меврау. Я слышал, у вас в доме развешано множество работ. Прямо как в музее.

– Молва? – Анна нахмурилась.

– Ко мне часто приходят посетители, чтобы посмотреть на картины, – пояснила Йо, обращаясь к Госсалку. – Вы тоже можете зайти.

– Конечно, – Анна взяла Йо под локоть. – Днем. Когда ты подаешь кофе постояльцам?

– Между прочим, наша Кухарка печет вкуснейшие десерты.

Госсалк откашлялся.

– Я никогда не встречал женщину, которая могла бы так рассуждать о технике живописи. У вас, наверное, весьма интересные беседы за ужином! Я был бы рад познакомиться с вашим мужем и увидеть картины.

– Тогда вам придется устроить сеанс спиритизма, – выпалила Йо, не успев остановиться.

– Йо! – Анна схватила ее за руку. – Моя соседка имеет в виду…

– Я вдова.

– О… Простите, – у него покраснела шея. – А концерт в Амстердаме завтра?

– Да, я еду с подругой.

– Разумеется. Я не то чтобы… – он опустил голову. – Если вы меня извините… Вет – строгий учитель, и, боюсь, мне нужно… – он взглянул на Йо, – начать все заново.

Спустя несколько минут Анна и Йо уже стояли на улице у задней калитки. Анна обхватила себя руками, чтобы хоть немного согреться.

– Прости, что так разнервничалась. Просто Ян очень рассчитывает, что я буду следить, чтобы ученики не отвлекались. И ради всего святого, Йо, никаких уединенных встреч в его мастерской! Вы были совсем tête-à-tête.

– Ты неправильно поняла. Мы просто разговорились. Беседа сама собой зашла о живописи – я и не подумала о том, что мы одни. – Это была не вся правда. Она успела заметить, что из-под его рабочего халата пахло щелочным мылом.

– Разве к тебе на «Виллу Хельма» не часто приходят художники? – в голосе Анны послышались нотки зависти. – Должно быть, это так интересно. Ни один день не похож на другой…

– Иногда. Но художники порой утомительны, и мы никогда не обсуждаем технику живописи.

– Понимаю, – Анна задумчиво кивнула и вздрогнула от холода.

– Здесь холодно, а ты без пальто! Анна, иди домой! Мне тоже пора.

– Постой! Один вопрос… что он имел в виду, когда упомянул про завтрашний концерт? Не припоминаю объявлений в церкви.

– Он будет в Амстердаме.

– В Амстердаме, Боже мой! – постукивая зубами от холода, воскликнула Анна.

– Мы едем на поезде с Марфой ван Эден. Вернемся к полуночи.

– Значит, с ван Эденами, – на ее лице промелькнула хитрая усмешка. – Или все-таки с кем-то еще? Может, с каким-то кавалером? Я уж подумала, не завелся ли у тебя тайный поклонник.

Йо замешкалась, разглядывая подругу. Нужно было сперва наверстать упущенное, а уж потом признаваться в связи с Исааком.

– Доктор ван Эден не поедет, но там будет много народу. Мы точно не останемся одни.

– Так вы едете без сопровождения?!

– Хочешь с нами?

– О нет, я не могу! Ян… – она прикусила губу. – А ты можешь. Тебя ничто не остановит… Я так скучала по тебе.

Сердце Йо сжалось от нежности к подруге.

– Я тоже по тебе скучала.

Глаза Анны расширились. Она кивнула самой себе.

– Знаешь что? Я поеду с тобой!

– А как же Ян?

Анна подняла подбородок.

– Подумаешь, уеду на вечерок.

– Мы быстро вернемся.

– Будем дома до полуночи.

– С нами ничего не случится, – кивнув, сказала Йо. В этом она была совершенно уверена.

Сидя между Марфой и Анной, Йо изо всех сил старалась сосредоточиться на музыке. Мелодия концерта витала в воздухе, но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же возникала застенчивая улыбка Госсалка. Слева, вместо дородной фигуры Марфы, ей мерещился его угловатый силуэт – длинные пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, наклон головы. Она представляла, как шепчет ему на ухо: «Прелестная часть, не правда ли?»

В отличие от щеголеватого Исаака, в этом человеке не было ни капли напускной важности. Без всяких формальностей – даже без знакомства – они так легко нашли общий язык. Йо рассмеялась про себя, вспомнив его халат, запачканный краской.

Взглянув на Анну, она заметила, с каким благоговейным вниманием подруга следит за музыкой. Что значил для нее этот робкий шаг к свободе? Она не стала подробно описывать, что ей сказал Ян, когда узнал о ее планах, – упомянула только, что он ворчливо попросил вовремя подать утром кофе. Йо с новой силой ощутила прилив нежности к подруге. Как же она недооценивала Анну все эти годы!

Может, стоит попросить ее помочь устроить новую встречу с Госсалком? Из всех талантов подруги Йо особенно восхищал один – ее удивительное умение создавать изящные поводы для флирта. Она нежно сжала руку Анны. Было так приятно сидеть между двумя самыми близкими подругами.

Когда концерт окончился, все трое, подхваченные толпой, вышли в фойе и двинулись к распахнутым настежь, богато украшенным дверям театра. Неподалеку столпились зрители, осыпая благодарностями Фанни Флодин. Рядом с пианисткой стоял мужчина с вьющимися каштановыми волосами, образующими нечто вроде пушистого ореола.

Йо схватила Анну за руку.

– Я должна поблагодарить мадам Флодин! Минутку!

– Поезд уходит через полчаса, – встревоженно напомнила Анна, бросая взгляд на массивные часы в фойе.

– Я мигом!

Йо направилась прямиком к Фанни и ее спутнику.

– Мадам Флодин, благодарю вас за этот вечер. Концерт Баха был особенно прекрасен. Я слышала нечто подобное в Париже, на клавесине. Ваше исполнение было восхитительно.

Миловидная женщина удивленно приподняла брови.

– Благодарю! Но я ведь из Финляндии. Мой муж куда лучше меня разбирается в парижской музыкальной жизни. – Она повернулась к мужчине с пышной шевелюрой, оживленно беседовавшему с другим слушателем. – Жюльен, эта очаровательная гостья слышала концерт Баха для клавесина в Париже. Когда его играли?

– Прошу прощения! – вмешалась Йо. – Это было давно. Я жила в Париже семь лет назад.

– Семь лет – сущий пустяк! Искусство, в конце концов, вечно. – Его глаза смеялись, когда он взял ее руку и с изящным поклоном поцеловал кончики пальцев. – Жюльен Леклерк, к вашим услугам.

– Йоханна Ван Гог-Бонгер.

– Ван Гог? Я знавал в Париже художника по фамилии Ван Гог. Винсента Ван Гога. К несчастью, он скончался несколько лет назад.

Йо вздрогнула.

– Вы сказали «Леклерк»? Теперь я вас вспомнила, месье. Это вы написали некролог Винсенту в Le Mercure de France. Я была замужем за его братом, Тео Ван Гогом.

– Вы вдова Тео? – Леклерк низко поклонился, к изумлению Йо. – Для меня большая честь и удовольствие познакомиться с вами. – Он повернулся к Фанни. – Братья Ван Гоги высоко почитаются в мире искусства – по крайней мере, среди современных художников.

Йо была ошеломлена. Она давно не слышала таких слов.

– Вы дилер?

Он рассмеялся.

– Дилер, поэт, художественный критик – в зависимости от обстоятельств.

Фанни взяла его под руку.

– Мой муж – настоящий человек эпохи Возрождения. Увы, его талантам мешает мой безумный график.

– Я ни на что не променял бы нашу жизнь.

– Ну что я говорила? – сказала Фанни, обращаясь к Йо.

Они сияли, глядя друг на друга. Йо застыла с разинутым ртом, словно невоспитанный ребенок. Она никогда не слышала, чтобы мужчина так открыто восхищался достижениями жены. Казалось, этот концертный зал находился в ином, лучшем мире.

Когда к ним подошла дама с замысловатой прической, Фанни отвлеклась на нее.

Леклерк же, дружелюбно улыбаясь, полностью сосредоточился на Йо.

– График концертов Фанни поистине безумен. Завтра – Роттердам. Потом Швеция: Стокгольм, Гетеборг. Затем Берлин. – Он развел руками. – Вот и приходится писать критические статьи. Иногда стихи. Лучшее, что могу позволить себе в дороге.

Йо резко вдохнула. Стокгольм, Гетеборг, Берлин – международные художественные центры. А перед ней – арт-критик, ценитель творчества Винсента. Она вспомнила некролог, в котором Леклерк назвал Винсента настоящим талантом. И тут ее осенило: может, именно он сможет представить работы Винсента в этих городах? Показать их дилерам, музеям? В одно мгновение невидимые путы, сковывавшие ее все эти годы, ослабели.

Неужели это тот самый шанс?

Чье-то плечо грубо толкнуло Йо, отбросив ее назад. Леклерк успел лишь удивленно приподнять брови, когда между ними протиснулся человек во фраке. Чей-то невидимый локоть отодвинул ее еще дальше.

«Нет, – тут же одернула себя она, – нельзя просить Леклерка. Он чужой человек». Как можно доверить Винсента тому, кого не знаешь? Все ее прежние попытки – Холст с «Панорамой», Роде в Копенгагене, даже Дрис в Париже – обернулись провалом. Надо же учиться на ошибках.

Отчаяние сдавило горло. Как она могла забыть о своем изгнании из Парижа? Пусть в последних письмах Воллар стал вежливее, ледяные глаза Рольфа до сих пор преследовали ее. «Вам больше никогда не бывать в Париже». Сможет ли она когда-нибудь избавиться от этого навязчивого голоса? Рольф не преминет отомстить, навредив Дрису. А надеяться, что Дрис изменится… Бесполезно. Он не ровня Рольфу.

Новый толчок. Вперед протиснулась очередная пара. Перо на шляпке женщины коснулось носа Йо, заставив ее чихнуть. Как же долго она не позволяла себе мечтать о показе работ Винсента за границей! В Голландии дела налаживались: имя Винсента начинали узнавать и рабочие, и художественные круги. Столько еще предстояло сделать здесь, дома. Зачем рушить выстроенный с таким трудом порядок? Национальная выставка женского труда только приступила к работе. Да и дружба с Анной, судя по сегодняшнему вечеру, начала возрождаться.

Одна она не справится.

Но можно ли доверить незнакомцу свою главную мечту?

Йо оглянулась на Анну и Марфу, все еще ждущих ее у выхода. Сквозь толпу Анна поймала ее взгляд и сердито ткнула пальцем в сторону часов. Без четверти одиннадцать – всего пятнадцать минут до последнего поезда. Сердце Йо заколотилось. Время истекало.

– Месье Леклерк! – крикнула Йо, отталкивая локтем даму в перьях. – Месье Леклерк!

Тот с удивленной ухмылкой обернулся на возникший переполох.

– Мадам Ван Гог?

– Ваша жена будет гастролировать в Париже?

– Нет, мы там были в прошлом месяце…

Тем лучше!

– У меня к вам предложение, – перебила она, забыв о вежливости. – Я давно ищу возможность показать работы Винсента зарубежным дилерам. Вывезти его творчество за пределы Голландии.

– Но разве его нет на улице Лаффит?

– Его должны увидеть не только во Франции, – настаивала она.

Глаза Леклерка вспыхнули.

– Винсент отошел от импрессионистов. У него был совершенно особый стиль.

– Это правда. Его картины трогают сердца людей.

– Удивительная личность.

– Его либо любят, либо ненавидят, но он заслуживает того, чтобы его заметили.

– По крайней мере, те из нас, кто думает о будущем, а не цепляется за прошлое, – сияя, заключил Леклерк.

Йо снова оглянулась. Толпа смыкалась за ее спиной. Анна и Марфа отчаянно махали ей. Стрелки показывали без десяти одиннадцать. Решайся сейчас – или никогда.

– Не согласились бы вы взять с собой на гастроли несколько картин Винсента? – Йо говорила торопливо, почти не переводя дыхание. – И каталог. Чтобы показать всю широту его творчества. Познакомить с его искусством дилеров в каждом городе. Обратиться к директорам музеев. Вы ведь знаете его историю.

– Просить о встречах? Возить с собой картины? – Леклерк постучал пальцем по подбородку. – Но почему я?

– Вы написали о Винсенте такой проникновенный некролог.

Он округлил глаза.

– Вы помните? Но это было так давно!

– Я помню, как обрадовался Тео, когда узнал, что Винсента кто-то по-настоящему понял. Его творчество куда шире национальных границ. Он не был политиком. Он был простым человеком, чьи работы говорят с каждым. Его знают здесь, на родине, и несколько коллекционеров в Париже. Но другие страны тоже должны с ним познакомиться.

– Прошли годы, а его работы до сих пор со мной.

– Он на многих производит такое впечатление.

– А если его не примут?

– Если не попробовать – мы никогда не узнаем.

Леклерк ухмыльнулся.

– «Мы», говорите? Что ж, полагаю, в моем багаже найдется место для нескольких картин.

Йо прикусила губу. Надо сказать ему о парижском изгнании – он должен знать, что она уничтожила все связи Винсента в Париже, испортив отношения с Волларом и Рольфом. Что представлять Винсента может быть опасно.

– Мне нужно кое-что добавить… Некоторые парижские дилеры отвергли его работы.

Леклерк улыбнулся.

– Старая гвардия, да?

– Можно и так сказать.

– Стражи устоев всегда ревниво оберегают свои интересы. Но я их не боюсь. Так что – работаем вместе?

Испытывая почти головокружительное облегчение, Йо привстала на цыпочки и ухватилась за его ладонь обеими руками, все еще не веря своему счастью.

– Да! Да!

– Что такое, дорогой? – обратилась Фанни к мужу.

Леклерк обнял жену и подмигнул Йо.

– Твой человек эпохи Возрождения получил новое задание.

В первые месяцы после отъезда Леклерка и Фанни сердце у Йо всякий раз замирало, cтоило ей увидеть в почтовой корзине конверт с заграничным штемпелем. Узнав размашистый, петлистый почерк Леклерка, она вскрывала письма пальцами, не тратя время на поиски ножа – того самого, что когда-то принадлежал Тео. Послания Леклерка источали надежду.

Художественная галерея в Финляндии выражала восторг, владелец галереи в Стокгольме – живейший интерес. Она прижимала заветные письма к груди. Так и должно было случиться. Ее мечта увидеть признание Винсента во всем мире начинала сбываться. Скоро его работы увидят ценители искусства в других странах – она чувствовала это. Не за горами был день, когда за рубежом о Винсенте будут знать не меньше, чем на его родине, в Голландии.

Но месяцы шли – один, два, затем четыре, – и бодрые отчеты Леклерка становились все скупее. Теперь каждое его письмо приносило разочарование, горькое, как неудавшееся суфле Кухарки. Первоначальный интерес был, но за ним не следовало ничего. Ни продаж, ни предложений об организации выставки, ни просьб прислать еще работы. Может, стоило отправить другие картины? Или пересмотреть цены? Она десятки раз перепроверяла свои записи: «Спальня в Сен-Реми» – пятьсот, «Парк в Арле» – восемьсот, «Сад» – тысяча двести гульденов. Или стоило подробнее рассказать Леклерку о каждой работе? Возможно, он не так их представляет. Быть арт-критиком еще не значит уметь продавать.

Изводя себя сомнениями, Йо не могла отделаться от ощущения, что шанс ускользает у нее из рук.

Через полгода после отъезда Леклерка она сидела за письменным столом Тео, с досадой разглядывая развернутую газету и покусывая кончик пера. В статье было интервью с Марией Барберой Боссевейн-Пейнаппел, членом парламента Голландии, о правах женщин. Та называла женское движение «уродливым, но неизбежным порождением fin de siècle[33] и ее прогресса».

Йо тихо простонала.

– Меврау? – В дверях стояла Кухарка с беспокойным лицом.

– А, это ты… Я тут читаю про меврау Боссевейн, даму из парламента. Казалось бы, она должна быть союзницей женщин. А вместо этого повторяет старую мужскую песню: мол, женское движение отвлекает нас от главного – заботы о доме.

– Интересно, есть ли у нее дети? Прислуга-то наверняка имеется.

– При ее-то положении? Без сомнения. И она совершает ошибку, полагая, что привилегии дают ей право переложить домашние хлопоты на слуг. Не удивлюсь, если воспитание своих детей она доверила горничным и нянькам. Моя мать так и поступала, хотя никакой работой не была обременена. Прислуга символизировала ее статус – и растущее богатство отца.

– Значит, ваша мать согласилась бы с сенатором?

– Полагаю, да. Забота о доме всегда была для нее превыше всего. Но женское движение никогда не призывало женщин забросить домашний очаг. Речь о том, чтобы они могли сами решать, как устраивать свою жизнь и выполнять обязанности. И этот выбор не должен ограничиваться определенными ролями и занятиями.

– Некоторым из нас выбирать не приходится. Я начала готовить, едва научилась ходить. Это все, что я умею.

– Ты прекрасно готовишь! Твои блюда известны всему городу!

Кухарка улыбнулась, но тут же прикусила губу.

– Вот только в школе я не училась – с десяти лет на кухне.

– Право на образование для всех – тоже один из принципов женского движения.

Кухарка смахнула непрошеную слезу.

– Ну, тогда вам, меврау, самое время пустить вашу ученость в ход и ответить этой депутатше! Она все перевернула с ног на голову. Вы должны сказать ей об этом!

– Написать ей? Изложить собственные мысли? Это ведь совсем не то же самое, что чужие переводить.

– Напишите прямо сейчас! Пока не остыли!

– Ох… – Йо взглянула на развернутую газету. – Или, может, в редакцию?

– Решайте сами, – Кухарка протянула руку. – Но сначала – меню на неделю. Надо спровадить эту ленивую Беллу на рынок.

Усмехнувшись, Йо отдала ей листок с меню. Затем, глубоко вздохнув, достала из ящика чистую бумагу. Готова она или нет… Обмакнув перо в чернильницу, она вывела: «Я совершенно не могу согласиться с тем, что женщина, нанимающая домоправительницу, выглядит столь нелепо, как вам угодно это представить. Напротив, я полагаю, что она весьма разумна и практична и предпочитает проводить время с детьми, а не бесконечно мыть чашки, штопать и стирать. Человек может делать лишь одно дело за раз, и, увы, я знаю множество женщин, ставящих дом выше собственных детей».

Не дав себе время передумать, она сунула письмо в конверт, надписала адрес редакции и бросила в корзину на отправку.

Два дня спустя, увидев свое письмо напечатанным, она похолодела от ужаса. О чем она думала? Ее сокровенные мысли, критика в адрес правительства – теперь все это выставлено на всеобщее обозрение. С каждым щелчком входной двери ей чудился незнакомый обвинитель, грозящий ей пальцем.

Однако на следующий день в той же колонке появилось еще два письма, поддерживавших ее точку зрения. Еще день – и в газете завязалась оживленная дискуссия. Казалось, комментарий Йо прорвал плотину, и бурные дебаты о женском движении хлынули на страницы прессы. Не прошло и месяца, как парламентарий Боссевейн-Пейнаппел стала оправдываться: она-де вовсе не хотела нападать на женское движение, ее неправильно поняли. Мол, это всего лишь «протест, основанный на чувствах».

На следующий день после публикации этих оправданий Йо получила записку от Питера Така: «Теперь-то вы готовы писать для меня? Мне нужна статья о связи женского движения с социализмом».

Мысли начали сами складываться в слова еще до того, как она взялась за перо.

Той же осенью выставка работ Винсента в Галерее искусств и ремесел в Гааге принесла невероятную сумму в тысячу четыреста пятьдесят гульденов. Одна только картина «Поле с маками» ушла за четыреста. Цены на его полотна неуклонно росли, и все же Йо не могла избавиться от чувства горечи: поклонники его творчества по-прежнему оставались лишь на голландской земле.

Один за другим тянулись месяцы. Письма от Леклерка приходили все реже, становились скупы и безлики. Концерты Фанни проходили с успехом, дорожные тяготы утомляли, а интереса к Винсенту по-прежнему не возникало. Становилось ясно: ее спонтанная идея сотрудничать с Леклерком оказалась наивной затеей, обреченной на провал. Еще одна неудавшаяся попытка. Она отодвинула эти мысли на задний план.

Так прошел еще один год.

Однажды утром в начале февраля 1900 года Йо вернулась с рынка и застала в гостиной незнакомца. Он замер перед «Едоками картофеля», опираясь руками на мраморную полку камина.

– Доброе утро, мениер, – Йо сдержала досаду при виде очередного гостя, явившегося без предупреждения.

Он шагнул к ней с распахнутыми объятиями и бережно заключил ее руку в свои ладони.

– Мадам Ван Гог, какое счастье наконец встретиться с вами лично! Я Питер Хаверкорн ван Рейсвейк. Вы меня помните?

– Разумеется, мениер ван Рейсвейк! Директор музея Бойманса в Роттердаме! Я ведь писала вступительное слово о Винсенте для вашего каталога.

– Вы были необычайно любезны. Наша экспозиция, конечно, скромна в сравнении с вашими обычными проектами.

– Для искусства не бывает малых дел, – мягко возразила Йо. – Позвольте принять ваше пальто. Может, кофе? – Рука ее уже потянулась к колокольчику.

– Благодарю, не стоит беспокоиться! Я лишь на минуту… Мне необходимо было лично сообщить вам потрясающую новость. – Устроившись на краю кресла, он теребил шляпу, рассеянно сминая шелковую ленту. – Жители Роттердама выкупили картину Винсента Ван Гога.

– Жители? – переспросила Йо.

Он с сияющим видом кивнул.

– Именно жители. Наши посетители. Мы ведь небольшой музей. Особенно по меркам Роттердама. Наши средства ограниченны. Но картина Винсента вызвала небывалый отклик…

– В каком смысле?

Он подскочил, словно пружина.

– Его картины совершенно уникальны. За все годы работы я не припоминаю столь единодушного восторга… такого никогда не было! Это и есть настоящее искусство – то, что обращается к душе, пробуждает мысли, преображает взгляд на мир.

– И группа коллекционеров решила купить…

– Нет, не совсем! Я думал о таком варианте, но сердце подсказывало – это не то. Картины Винсента словно созданы для всех, вы не находите?

– Согласна! Но кто же эти «жители»?

– В том-то и чудо! Я и сам не знаю! – Он рассмеялся. – Мы разместили объявление в музее. В фойе, на самом видном месте. Просили пожертвовать любую сумму на приобретение работы Винсента для постоянной коллекции. – Он зашагал по комнате. – Двадцать шесть человек! Все – простые посетители. А когда средства собрали, меня осенило: пусть они сами выберут картину! Уверяю вас, – поспешно добавил он, – только из числа тех работ, что вы не отложили.

– Какую же они выбрали?

– «Тополя близ Нюэнена».

– «Тополя близ Нюэнена», – тихо повторила Йо, мгновенно увидев перед собой это полотно. Нежный осенний пейзаж с золотыми, коричневыми и бордовыми кронами. Фигурка в синем, шагающая под светлыми деревьями, и пара, идущая навстречу. Эта картина всегда дарила ей ощущение глубокого покоя. Она широко улыбнулась ван Рейсвейку. Теперь и другие смогут проникнуться ее гармонией.

Эта продажа была особенной. Она радовалась, когда картины обретали владельцев, но чтобы целая группа людей… это казалось почти чудом. Вместо одного хозяина – десятки сердец.

Йо схватила его ладонь обеими руками.

– У меня нет слов.

Спустя несколько часов, после обеда и одной из самых душевных бесед за последнее время, Йо проводила директора до экипажа. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и вдруг с непреложной ясностью осознала: отныне работа Винсента заняла место в постоянной музейной коллекции.

Одна из ее главных целей – добиться признания Винсента настоящим художником – была достигнута.

В легком оцепенении Йо прошла мимо письменного стола и заметила телеграмму. Должно быть, ее доставили за завтраком. День складывался так удачно… Может, наконец весточка от Леклерка? Она вскрыла конверт.

И замерла.

«Кор погиб. Похороны в субботу. Мать».

Перед глазами мгновенно пронеслись воспоминания. Как он изображал героя для маленького Винсента… Отплясывал джигу в новогоднюю ночь… Их последняя беседа при свете камина и его слова: «Я обязан все сделать правильно».

Глаза Йо наполнились слезами.

Милый, дорогой Кор…

Два дня спустя Йо с малышом Винсентом ехали в вагоне поезда, молча глядя на мелькающие за окном поля. Ярко-голубое небо и первые зеленые почки сливались в размытую акварель, на фоне которой проносились фигуры крестьян и волов. Раньше Винсент неизменно прилипал к стеклу, без умолку комментируя все, что видели глаза десятилетнего ребенка. Сегодня утром он сидел молча, уставившись в окно.

Внезапно мальчик прижался к матери, уткнувшись подбородком в воротник ее пальто. Она обняла его крепче.

– Кор был моим самым любимым дядей, – глухо прошептал Винсент.

– Он тоже тебя очень любил.

Мальчик поднял на нее глаза. Йо пригладила его взъерошенные волосы и заметила синеватое пятно на виске. Еще один синяк? Легко проведя большим пальцем по коже, она бережно взяла его за подбородок и повернула голову. На другом виске угадывалось желтоватое пятно от прошлого синяка.

– Игры у вас стали какие-то слишком грубые, Винсент.

Он отодвинулся, создав между ними небольшую дистанцию. Йо прикусила губу. Хорошо хоть, что сын не оттолкнул ее руку.

– Не волнуйся, – сказал он дрогнувшим голосом. – Я о тебе позабочусь.

Йо с удивлением выпалила:

– Тебе десять лет, Винсент. Это я должна о тебе заботиться.

Он шмыгнул носом и провел рукой по лицу.

– Кор умер. Дядя Вим учится. Дедушка и дядя Хенри все время работают.

Йо почувствовала укол вины. Действительно, Винсент редко виделся с ее родными.

– Дядя Дрис тебя любит.

Мальчик пожал худенькими плечами.

– Но он живет во Франции.

Йо перебирала пальцами волосы сына. Она и не подозревала, что ему так важно общаться с ее братьями. В ней с новой силой зазвучала старая тревога: Винсенту не хватает мужского общества. Хотя она верила в равноправие женщин и мужчин, реальность требовала, чтобы он понимал, как устроен мужской мир. Как научить сына уважать всех, но при этом преуспеть в мире, где правят мужчины?

Вдруг она выпрямилась. А вдруг эти синяки – от драк, а вовсе не от игр? Осторожно взяв руку Винсента, она разжала его кулак. Костяшки были содраны до крови.

– Винсент! Ты что, подрался?

– Ненавижу искусство, – глухо проговорил мальчик.

– Неправда!

– Правда! Вильгельм сказал, что сыновья должны продолжать дело отцов.

– Вильгельм? – Йо припомнила коренастого темноволосого мальчика, сына кузнеца.

– Вильгельм больше не играет с нами после школы. Он помогает отцу в мастерской. Говорит, что так он станет сильнее нас. – Винсент украдкой взглянул на мать. – А я уже сильный.

Йо смотрела на сына, такого худенького и невысокого для своего возраста. Она вспомнила наставления, которые отец обрушивал на Хенри и Дриса в детстве: «Чтобы чего-то добиться, нужно быть хитрее и работать больше любого соперника. Мир делится на победителей и проигравших. Бонгеры – победители».

Хенри работал не покладая рук, а Дрис чувствовал себя неудачником. А Вим? Она не знала – он был еще мальчиком, когда она уехала из дома.

На свою семью в воспитании Винсента ей рассчитывать не приходилось. У него была только она.

– Да, ты сильный, – сказала Йо, отведя глаза, чтобы скрыть свои чувства.

– Тогда что не так, мама? Не беспокойся обо мне! Я крепкий.

– Тебе не обязательно быть арт-дилером, Винсент.

– Нет, мама, обязательно! Таким был папа.

– Да, но…

– Если я стану продавцом картин, тебе не придется этим заниматься. Ты сможешь быть настоящей мамой.

Настоящей мамой? Значит, одноклассники дразнили Винсента из-за нее. Йо взяла его руки в свои и пристально посмотрела ему в глаза.

– Слушай меня внимательно. Помнишь, что говорил дядя Кор? Ты Ван Гог. Ты носишь фамилию Ван Гогов. И я точно знаю, что сказали бы тебе сейчас мужчины из нашей семьи – папа, дядя Винсент и дядя Кор.

– И что же?

– Они сказали бы: не иди по нашим стопам. Найди свой путь и следуй по нему без оглядки. Это и значит быть мужчиной. Так сказал бы папа. И не думай, что следовать своему призванию легко. Папа верил в художников, которых представлял в своей галерее. Он никогда не предавал их. Даже когда дурные люди, – тут ей вспомнился Рольф, – твердили, что он проиграет и не продаст ни одной картины. Особенно когда дело касалось дяди Винсента… – Она нежно сжала его руки. – Твой дядя Винсент был одним из самых стойких людей из всех, кого я знала. Он так сильно любил свое дело, что не сдавался, даже когда все твердили ему, что он неудачник…

Она откинула волосы со лба Винсента.

– Твой дядя Винсент писал в письме… – она нахмурилась, вспоминая точные слова. – «Величайшие и самые энергичные люди века всегда шли против течения».

– «Против течения»?

– Это значит, что оставаться верным тому, что ты любишь, когда все вокруг твердят, что ты не прав, – очень и очень трудно. Но в этом и есть мужество. Дядя Винсент писал еще кое-что: «Просто вздор – говорить, будто ничего нельзя поделать».

– А это что значит?

– Когда мы видим что-то, что нам не по душе, мы не обязаны с этим мириться. Ты думал, что обречен быть арт-дилером. Это вздор. Ты можешь выбрать что-то другое. Скажи мне, сынок, что тебя по-настоящему привлекает?

Винсент не отводил взгляда. Его глаза расширились.

– Математика.

– Ты прекрасно считаешь.

Он нахмурился.

– Но я не знаю точно, что именно мне в ней нравится.

– Тогда тебе предстоит это выяснить!

– Но как?

– Мы можем пройтись по лавкам наших знакомых в городе. Поговорить с хозяевами, посмотреть, как они применяют математику в своем деле.

– А ты ее применяешь?

– Конечно. Каждый день.

– Значит, это не мужская работа, – со вздохом заключил он.

– Математика – инструмент для всех. Для мужчин и женщин. Она нужна в самых разных профессиях. Поэтому так замечательно, что она тебе по душе.

– А дяде Кору нравилась математика? – на глазах у мальчика выступили слезы. – Я никогда его не спрашивал.

– Не знаю. Я тоже не спрашивала.

Как много она не успела у него спросить. О девушке, которую он любил. О том, почему он был готов сражаться. Каково это – расти младшим братом Винсента и Тео.

Ей казалось, что впереди целая жизнь. Целая жизнь с последним из братьев Ван Гог.

Похоронная процессия тянулась в замедленном, тяжелом ритме: изможденное лицо матушки Ван Гог за черной вуалью, нервное ржание лошадей, запряженных в катафалк, холодная рука малыша Винсента, крепко сжимавшая ее ладонь, и этот резкий, неуместный запах весеннего воздуха.

На кладбище Йо с сыном и свекровью стояли, тесно прижавшись друг к другу. Йо обняла свекровь за талию, с другой стороны к ней прильнул малыш Винсент. Рядом с матушкой в скорбной чопорности замерли, вытянувшись по струнке, старшие сестры Кора – Анна и Лиз. С ними не было ни мужей, ни детей, и Йо предположила, что те остались дома. Вил все не появлялась.

Позади них теснилась небольшая кучка женщин в темных накидках. Они перешептывались – наверное, прихожанки, которых позвали из местной церкви, раз у покойного почти не было провожающих.

– Ну что, все собрались? – спросил рябой священник, переминаясь с ноги на ногу у изголовья открытой могилы.

– Да, – прозвучал сдавленный голос матушки Ван Гог.

– Матушка, а как же Вил? – прошептала Йо и оглянулась по сторонам.

– Не будет ее, – отчеканила за мать Лиз, плотно сжав губы. – Она…

– Нездорова, – резко перебила ее мать. – Приступайте, отец.

Стоя у свежей могилы напротив гроба, Йо видела, что те дамы лишь делают вид, что слушают псалмы. Их присутствие было пустой формальностью, исполнением христианского долга – они ведь и не знали Кора.

Йо склонила голову и мысленно произнесла: «Спасибо тебе за доброту к моему сыну. Спасибо, что верил в меня».

Высоко в небе плыл на север ровный птичий клин. Йо провожала его взглядом, пока последние точки не растаяли в дымке горизонта. Неужели смерть – это такое же путешествие? Бытие, которое не исчезает, а просто уходит за грань видимого?

Воссоединился ли Кор с Тео и Винсентом?

Йоханна снова осталась одна.

Тем вечером в гостиной своего скромного дома Йо придвинула кресло прямо к камину.

– Пойдемте, матушка, вы совсем продрогли, – приобняв свекровь за талию, она подвела ее к креслу. Ноги старушки подкосились, и она почти рухнула на сиденье.

– Где малыш Винсент? – в ее глазах блеснул огонек безумия.

– В гостевой, матушка, уже спит. – Впервые Винсент без споров отправился в постель. Йо и сама чувствовала, как вымоталась за день.

Взяв холодные руки свекрови в свои, Йо подумала, как хорошо было бы, если бы Анна или Лиз вернулись с кладбища помочь. Но она не была с ними достаточно близка, чтобы попросить об этом. Странно, что они поспешили к мужьям, вместо того чтобы остаться утешать собственную мать.

А Вил… Та, наверное, была вне себя от горя. Йо пообещала себе навестить ее в Амстердаме на следующей неделе.

Она занялась камином – щелкнула огнивом и стала раздувать тлеющие щепки, пока не занялось пламя. Подвинув кресло свекрови ближе к огню, опустилась рядом на колени, подставив лицо живительному теплу. Сняв со старушки туфли, принялась массировать ее озябшие ступни. Возможно, это была лишь игра пламени, но в его отблесках мать Тео казалась особенно изможденной и постаревшей.

Они сидели в молчании, обессиленные горем, слушая, как потрескивают дрова. Укутав ноги свекрови пледом, Йо снова принялась растирать ее окоченевшие руки.

– Придвиньтесь ближе, матушка, вам нужно согреться.

Та внезапно выпрямилась.

– Где Винсент?

– В постели, матушка! Вы же знаете. – Йо мягко усадила ее обратно. – Вам бы тоже поскорей отправиться спать.

Пальцы свекрови впились ей в запястье.

– Это мое наказание.

– Матушка!

– Кора убило проклятие Ван Гогов.

Йо вся похолодела.

– Кор погиб в битве при Брандфорте, – как можно спокойнее сказала она. Новость об этом сражении вышла в утреннем номере «Амстердаммера» на первой полосе. – Он сражался в Англо-бурской войне. Он был героем, матушка.

Свекровь покачала головой.

– Он покончил с собой, – с горечью сказала она, и голос ее сорвался.

У Йо по всему телу побежали мурашки. Как это возможно? Во время своего последнего визита Кор был таким жизнерадостным.

– Но, матушка…

– Застрелился из ружья. Его командир это видел.

Йо содрогнулась. Неужели… Как Винсент… Что же случилось? Неудивительно, что Вил не приехала на похороны.

Словно прочитав ее мысли, свекровь снова покачала головой.

– Вил не знает.

– О чем?

– Мне пришлось поместить ее в лечебницу.

На Йо накатила волна тошноты. Еще одно психиатрическое заведение. Неужели то же самое, куда ее отправили после смерти Тео? Бедная, хрупкая девочка… Трое братьев мертвы.

Свекровь начала рыдать.

– Мои детки. Мои мальчики. – Она уставилась на Йо. Все ее лицо было залито слезами, а изо рта доносился запах вина. Старуха вцепилась в ее рукав. – Ты должна спасти малыша Винсента!

Йо попыталась высвободить запястья из цепких пальцев.

– Матушка! Отпустите!

– Я тебя предупреждала. Сначала Винсент. Потом Тео. Теперь Кор и Вил. Разве ты не видишь, Йо? Все они прокляты. Безумием. – Рыдая, она закрыла лицо руками. – Малыш Винсент следующий.

Дрожь снова пробежала по спине Йо.

– Прекратите, матушка!

Старуха завыла.

– Мама?

Йо обернулась. Сердце ее упало. В дверях стоял Винсент.

– О чем это говорит бабушка? – его глаза были широко раскрыты. – Я следующий… для чего?

Голоса Йо и свекрови слились воедино:

– Винсент, ты в безопасности…

– Дитя, ты должен спрятаться!

– Матушка, прошу вас!

– Мама, мне страшно!

– В этом доме дьявол!

– Мама, где?

– Иди сюда! – скомандовала Йо, раскрывая объятия. Винсент бросился к ней. – Матушка, тише! – взмолилась она и привлекла старуху к другому плечу. Ее собственное сердце бешено колотилось. – Тихо, тихо, – повторяла она. – Дышите.

Йо почувствовала, как тела, прижавшиеся к ней, слегка расслабились. Хрупкие кости, молодые и старые, давившие на нее с двух сторон, казались такими беззащитными. Их дыхание понемногу выравнивалось вместе с ритмом ее собственного сердца.

– Какой страшный день, – сказала Йо. – Нам будет так не хватать Кора. Но он не был проклят. Никто не проклят. – Свекровь зашевелилась, но Йо поспешила продолжить. – Но непременно нужно разобраться в причинах его гибели.

Голос свекрови звучал устало.

– Со смертью не поспоришь. В нашей крови безумие.

Йо ослабила объятия, чтобы взглянуть на мокрое лицо свекрови. Ее собственные глаза щипало от непролитых слез.

– Хорошо, давайте поговорим о смертях. Винсент умер от меланхолии. Всю жизнь он страдал от депрессии. Тео… – Она взглянула на Винсента. Она никогда не рассказывала ему подробностей смерти отца, но пришло время открыть сыну хотя бы часть правды. Он уже достаточно взрослый. – Твой отец умер от болезни мозга. Перед смертью у него были ужасные головные боли, иногда он путал слова. – Ее голос дрогнул. – Но в чем он никогда не сомневался, так это в своей любви к тебе.

– Йо, дорогая… – в голосе свекрови звучало предостережение. Йо не стала выяснять, возражает ли она против откровений – или, наоборот, призывает к ним, – эта ночь не годилась для объяснения симптомов запущенного сифилиса.

– Не сейчас, матушка. Дайте мне закончить. – Она снова повернулась к Винсенту, но слова ее были обращены и к свекрови. – Именно поэтому мы с тобой проходим ежегодный осмотр у доктора ван Эдена. Он лечил папу и знает, на что обращать внимание.

Они обменялись понимающими взглядами. Теперь свекровь знала – Йо учитывает риск того, что Тео мог передать болезнь ей и Винсенту.

Напряжение в комнате рассеялось. Тела по обе стороны от Йо отяжелели. Винсент поднялся первым.

– Я пойду спать.

– Я скоро приду укрыть тебя, – пообещала она. – А теперь, матушка…

– Постой. – Та положила ладонь ей на руку. Ее голос вдруг стал непривычно тихим. – Я была так жестока с Кором. В последний его приезд я ругала его за то, что уехал так далеко. Не помню, чем кончился наш разговор, но слова мои не были добрыми.

– В глубине души он знал, что вы его любите.

– Я так беспокоилась о репутации идеальной семьи пастора, что не замечала, как драгоценен каждый мой ребенок. Что за вздор!

– Еще не поздно. У вас есть дочери.

– Да… Я могу попытаться загладить вину. Наладить отношения с Анной и Лиз. Но с Вил дело плохо, Йо.

– Я навещу ее.

– Хорошо. – Старуха неуверенно поднялась. – Можно на тебя опереться?

– Конечно. – Йо обняла ее узкие плечи.

– Должно быть, ты думаешь, что это я схожу с ума.

– День был очень тяжелый.

Свекровь вздохнула.

– Я беспокоюсь о Винсенте. Надеялась, Кор сможет быть для него мужским примером.

– Я тоже об этом думаю, – призналась Йо. Эта поездка показала, как тяжело ему без отца. Но все мужчины, которых она знала, – сплошь чопорные арт-дилеры вроде Яна. Исаак тоже не годился в пример.

Единственным другим мужчиной, с которым ей довелось познакомиться, был Йохан Коэн Госсалк.

Интересно, помнит ли он о ней.

Было бы неприлично писать ему первой. Но разве не сама она сегодня учила Винсента следовать интуиции? Идти против течения.

Воздух упрямо хранил прохладу, вопреки всем обещаниям новой весны. Белесые низкие облака застилали солнце, отбрасывая ледяную тень на всякую надежду о летнем тепле. Йо склонилась над камином, чтобы подкинуть в него еще одно полено, когда снизу донесся оглушительный треск распахнутой двери.

– Время пришло! – крикнул взволнованный голос.

В гостиную ворвался Леклерк. Широким жестом он извлек из-за спины пышный букет тюльпанов – розовых, оранжевых, персиковых – и опустился в театральном поклоне.

– Месье Леклерк! – воскликнула Йо. – Неужели это вы?

С их мимолетной встречи в амстердамском концертном зале прошло два года. Перед ней стоял все тот же человек с нимбом взъерошенных волос, лицо которого едва тронула паутинка морщин.

– Меврау Ван Гог! – Он коротко сплясал несколько па из джиги, и цветы в его руках закачались в такт.

В его порывистости было что-то мальчишеское, словно перед ней оказался сверстник Винсента.

– Благодарю! – Йо приняла цветы и осторожно положила их на стол. – Я отнесу их Кухарке…

Леклерк швырнул пальто на ближайший стул. Затем в два шага пересек комнату и замер перед «Едоками картофеля».

– Мастер!.. – с восхищением протянул он. – Твой час пробил, старина!

– О чем это вы?

Он захлопал в ладоши.

– Когда мы с Фанни вернулись в Париж на прошлой неделе, я не поверил глазам. Импрессионисты повсюду!

– Клод Моне?

– Он, безусловно, главный, но также Писсарро, Синьяк, Ренуар, Дега, Тулуз-Лотрек. Все бунтари, которых я помню, теперь процветают! Мы должны ввести Винсента в их круг!

Сердце у Йо подпрыгнуло. Выставляться в Париже… Винсенту там самое место, но она не может. Положение Дриса все еще шаткое. У нее не было никаких оснований полагать, что Рольф не исполнит свою угрозу.

– Я не…

– Выслушайте меня! – Леклерк оперся рукой о дверной косяк. – Все эти два года на встречах с арт-дилерами я наблюдал одну и ту же картину: сначала – интерес к работам Винсента, даже восторг, но в итоге все упиралось в консерватизм. Его творчество радикально. Но я знаю – я уверен! – что с небольшой поддержкой Парижа дилеры выстроятся в очередь за работами Винсента.

– Не спорю. Я всегда считала Париж важнейшим плацдармом для Винсента, но…

– Прекрасно! Сейчас для него нет лучшего места, чем Гран-Пале.

У Йо замерло сердце.

– Вы про Всемирную выставку?

Леклерк сиял.

– Именно.

Идея была слишком смелой, куда дерзновеннее, чем тайком подкладывать картины парижским дилерам. Показать работы Винсента на Всемирной выставке – это все равно что провозгласить его имя с крыш, на весь город. Рольф не преминет уничтожить Дриса. Это не просто предлог – это приглашение к расправе. Дрис будет разорен. Отец его не простит. А Дрис не простит Йо.

Йо покачала головой.

– Слишком много… шума поднимется.

– Если вы всё еще верите в старые предрассудки – будто парижане считают голландцев отсталыми, – вы ошибаетесь. Слыхали про Йозефа Исраэлса? Теперь он в большой моде.

Исаак постоянно хвастался отцом. Она хорошо знала его работы.

Леклерк продолжал:

– Я обошел павильоны выставки. Сплошь старое поколение голландских художников. Унылые холсты в серых тонах. Пейзажи с овцами. Морские виды. Будто голландская живопись застыла в прошлом. – Он стремительно повернулся к ней. – Винсент их всех за пояс заткнет! И поделом!

Йо зачарованно замерла. Она ведь всегда представляла работы Винсента в большом выставочном зале – наполненные светом, цветом, движением, силой. Извлеченные с чердака, из задних комнат галерей, дышащие живой энергией. Сама того не желая, она почувствовала прилив возбуждения.

Леклерк не унимался:

– Только вообразите! Винсент в собственном павильоне. Небольшом, но целиком посвященном ему. В голландской секции, но отдельно от стариков. Мы им еще покажем!

– У вас уже есть зал на примете?

Он хитро улыбнулся.

– Я знал, что вы согласитесь!

Тревога мгновенно остудила ее пыл.

– Всемирная выставка – одно из самых громких событий Парижа.

– Именно!

– Дело в том, что… у меня есть… враг. – Иного слова для Рольфа не подобрать. – Бывший начальник моего мужа. Это долгая история, но он пресекает любые мои попытки продвигать Винсента в Париже.

Леклерк пожал плечами.

– Это будет не ваших рук дело, а моих.

– Он не дурак. Поймет, что я дала согласие. Что мы работаем вместе. А он влиятелен. Угрожал разорить моего брата-импортера, если я появлюсь в городе.

– Кто же этот человек?

– Жорж Рольф. – При звуке этого имени по коже побежали мурашки.

Леклерк разразился хохотом.

– Рольф! Да это же ходячий анахронизм!

– Что?

– Один из тех чудаков, которые пытались диктовать Парижу, что считать искусством.

Неужели это возможно? В памяти проступило ожесточенное лицо Рольфа. Ей трудно было поверить, что он утратил влияние. Хотелось доверять Леклерку, но стоило ли? Он отсутствовал два года. Не могла же она слепо поверить, что он действительно в курсе всех дел маленькой и сплоченной гильдии парижских дилеров.

– Мне нужно шесть картин, – прервал Леклерк ее размышления.

Видимо, павильон и впрямь был крошечным.

– Всего шесть?..

– Вдобавок к тем трем, что я возил за собой. Девять картин произведут должный эффект.

– Я не давала на это согласия!

– Именно! Это вас и защищает. Под ударом мое имя, а не ваше.

– Но зачем вам это?

– Когда я путешествую с Фанни, у меня много свободного времени, пока она репетирует. – Он взглянул на «Ирисы в вазе». – Звучит безумно, но Винсент стал мне спутником. Я читал его письма, которые вы мне пересылали, представлял его дилерам… я ему должен! – Он рассмеялся.

– Должны? Но почему?

– Я его подвел. Теперь у меня есть шанс исправиться.

Йо понимала, о чем он. Винсент умел проникать в душу. Она закусила губу, разрываясь между страхом и надеждой. Мысль об экспозиции на Всемирной выставке, одном из самых заметных событий Парижа, вызывала у нее нервную дрожь.

Да и время было неподходящее. С похорон Кора прошла всего неделя. Она поклялась уделять больше внимания малышу Винсенту и первым делом разобраться с драками. Сын был превыше всего.

Йо рассматривала Леклерка, впившегося взглядом в «Едоков картофеля». Два года она полагалась на него без видимого результата. Он отсутствовал так долго, что она забыла, какой энергией от него веет. Его энтузиазм вызывал у нее улыбку. Возможно, к лучшему, что все ее время поглощали заботы о сыне. Она по-прежнему верила: настоящее признание Винсента должно прийти из Парижа. Леклерк это подтвердил. Парижский успех откроет перед ними весь мир.

– А как же Фанни? Выставка открывается рано и закрывается поздно…

– Выставка проходит как раз в те часы, когда она планирует и репетирует свое следующее турне.

Йо глубоко вздохнула.

– Я доверюсь вам.

– Вы не пожалеете! – Леклерк схватил ее за руки и снова стал отплясывать джигу.

Йо рассмеялась и высвободила руки. Несмотря на внутренний трепет, сердце ее пело. Пусть зарубежный вояж Леклерка не увенчался успехом, он все так же полон решимости. И это чувство – что у нее есть партнер, который искренне верит в Винсента, – было прекрасным.

Когда Леклерк снова схватил ее руки, чтобы пуститься в пляс, она присоединилась к нему. Хмурый весенний день заметно потеплел.

Винсент возвращался в Париж!

– Мама, он похож на курицу!

– Тише! Он же услышит! – одернула сына Йо, но тут же заметила, как Кухарка прикрыла рот, пряча улыбку. Не в силах сдерживаться, Йо сама рассмеялась. Йохан Госсалк и впрямь слегка покачивал головой, когда говорил, напоминая птицу, которая клюет зернышки. И месяца не прошло, как она отправила ему письмо, а он уже вернулся в Бюссюм, чтобы снова брать уроки у Яна. Хотя он остановился у Ветов, но уже выработал прочную привычку ужинать на «Вилле Хельма». Этим утром на рынке Анна уколола Йо шуткой: «Неужели моя стряпня ему так наскучила?» От этих слов у Йо до сих пор горели щеки.

На подносе дымилось рубленое мясо с пряностями, а в соседней миске переливался ярким узором нежный горошек с морковью. Нажав бедром на дверь, Йо вошла в столовую, где за столом уже сидели Госсалк и трое ее постояльцев – братьев-немцев, понимавших по-голландски лишь несколько слов. Несмотря на ранний час, в комнате царил непривычный сумрак. Надвигавшаяся весь день гроза должна была вот-вот разразиться.

– Позвольте вам помочь, – Госсалк отодвинул стул и вскочил на ноги. Братья, словно по команде, последовали его примеру. Малыш Винсент, хихикая, устроился рядом с Йо.

– Благодарю вас, я справлюсь. – Ставя блюда на стол, она переглянулась с сыном и Госсалком. В сгущающихся сумерках его голубые глаза казались почти черными.

– Мениер Госсалк, здесь совсем темно. Не зажжете свет?

– Вы и впрямь современная женщина, меврау, – подметил он и чиркнул спичкой, зажигая газ. Комната тут же наполнилась теплым светом. Йо невольно залюбовалась его руками – длинными тонкими пальцами художника. Его сюртук так ладно сидел на широких плечах и стройной фигуре. Интересно, во сколько ему обошелся этот наряд?

А может, это его единственный выходной костюм? В этот момент Госсалк поймал ее взгляд и слегка покраснел. Она передала ему блюдо с мясом. Он внимательно посмотрел на него и прочистил горло.

– Прошу прощения, скажите, здесь нет соли? Мой желудок ее не переносит.

– Мы готовили без соли, как вы и просили.

Малыш Винсент протянул солонку соседу-немцу, выразительно указывая на его тарелку.

В отдалении прокатился гром.

– Ах, Боже мой! – Госсалк снова отодвинул стул.

– Что случилось?

– Дождь! Премного извиняюсь… – Стремительно вскочив, он выбежал из комнаты. Йо услышала, как хлопнула входная дверь.

– Бегает быстровато для курицы, – пробурчал Винсент.

Не успела она сделать ему замечание, как из прихожей донесся грохот. К всеобщему изумлению, в дверях показался Госсалк. Он с трудом занес в дом велосипед.

– Меврау, – запыхавшись, произнес он. – Примите в дар.

– В дар?! – Йо отодвинула стул и встала.

Немцы синхронно последовали ее примеру.

– Нет-нет, сидите, пожалуйста. Ужинайте, – Йо усадила их жестом, а Винсент сорвался с места, чтобы рассмотреть неожиданный подарок.

– Вот это да! – восхищенно воскликнул мальчик.

Все еще тяжело дыша, Госсалк прислонил к стене блестящий черный двухколесный велосипед.

Винсент провел по нему рукой.

– Такой же, как у меня, только больше, – с важностью заключил он. – Это для мамы? – Мальчик с восторгом смотрел на Госсалка.

В этот момент на улице хлынул ливень, и серебряные струи побежали с потемневшего неба. Йо прикрыла парадную дверь и повернулась к Госсалку. Тот смотрел на нее с застенчивым и немного виноватым видом.

– Я… я не знал, что вам привезти.

– Это было совершенно не обязательно!

– Я был так рад вашему письму. Не хотел являться с пустыми руками. И тут я вспомнил, как вы говорили, что любите свежий воздух. Езда на велосипеде – отличная гимнастика! – Его голос стих, уши покраснели. – Я понимаю, это не совсем обычный подарок.

– Он чудесный! Не сомневайтесь, мениер Госсалк.

– Не могли бы вы… – его уши стали пунцовыми, – называть меня просто Коэн?

– Коэн, – Йо улыбнулась ему. Его взгляд смягчился. Подарок был прекрасен. Совсем не романтичный, очень практичный жест, который показывал, что он ее слушает. Относится к ней с вниманием. Быть может, она ему и впрямь небезразлична? Она провела пальцами по рулю велосипеда. Идеально.

Рольф сдержанно приложил к губам накрахмаленный платок, скрывая довольную улыбку. Перед ним простирался огромный центральный зал Гран-Пале, переполненный гигантскими мраморными изваяниями. Потоки утреннего солнца, лившиеся сквозь громадные стеклянные своды, озаряли суетливых простолюдинов, сновавших словно муравьи меж отважных всадников с обнаженными клинками, величавых мудрецов, погруженных в думы, и невинных селянок, застывших в немом восхищении.

Идеальная экспозиция.

Его тщательный отбор.

Он превзошел свои самые смелые мечты.

Всемирная выставка 1900 года раскинулась на необъятных ста двенадцати гектарах; сорок стран демонстрировали свои достижения в причудливых павильонах по обоим берегам Сены. Ходили слухи, что выставку уже посетили пятьдесят миллионов человек – без сомнения, польстившихся на диковинки вроде движущегося тротуара, сферического планетария или аквариумов с экзотическими рыбами. Пустые забавы.

И только экспозиция в Гран-Пале, творение рук Рольфа, являла собой подлинный триумф.

Рольф самодовольно усмехнулся. Отец пришел бы в восторг.

– Ах, дамы! – Рольф вежливо преградил путь двум женщинам – дородной матроне под руку со статной юной особой (скорее всего, дочерью?), направлявшимся в южное крыло. – Весь цвет искусства собран в галерее напротив, – сообщил он и направил посетительниц в нужную сторону, с легким поклоном приподняв цилиндр.

– Merci[34], месье! – воскликнула матрона и послушно повернула в указанном направлении. Дочь же прыснула в платок, оглянулась и лукаво подмигнула Рольфу. От таких вольностей щеки у него порозовели. Ох уж эти современные девицы.

Рольф уверенно расправил плечи. Никогда еще он не чувствовал себя столь живым.

С апреля, с самого открытия выставки, он начинал каждый свой день у входа в Гран-Пале, откуда ненавязчиво направлял посетителей в северное крыло, где висели полотна лучших французских живописцев. Если бы не настоятельные просьбы организаторов выставки включить в экспозицию Моне, Ренуара, Писсарро и им подобных, его кураторский замысел был бы безупречен. В конце концов он уступил, но, когда картины доставили для развески, он загнал импрессионистов в глухой закоулок.

Бесконечные споры отняли столько времени, что оформление южного крыла шло и вовсе без его участия. Не беда. Там собрались одни иностранцы. Лишь изредка наведываясь в те павильоны, он не находил там ничего достойного.

У него была четкая цель: обратить выставку в престижном северном крыле Гран-Пале себе на пользу. Убедить директоров «Буссо» в своей компетентности. Это был последний шаг к заветной роли партнера.

К нему приблизилась группа оживленно беседовавших господ в темных костюмах.

– Прошу сюда! – Рольф взмахом цилиндра указал на север, но господа, бесцеремонно оттолкнув его, взбежали по лестнице в южное крыло, не удостоив его взглядом.

– Болваны! – проворчал он и, перепрыгивая через ступеньки, бросился вслед. Ему непременно нужно было узнать, что за чушь их привлекла.

Запыхавшись на повороте лестницы, Рольф свернул в зал и оказался в секции голландских художников, а потом крадучись последовал за господами к группе зевак, столпившихся в угловом павильоне. Раздраженный, он подобрался ближе.

– Говорят, художник-то был сумасшедшим? – спросил чей-то голос из толпы.

– То есть таким же безумцем, как те, что изобрели движущийся тротуар? Или звуковое кино?

– Или тот двигатель, что работает на арахисовом масле?

Толпа гудела и смеялась с нарастающей силой. Рольф не видел говорящего.

– По-моему, он прекрасный художник.

Рольф оттолкнул мужчину, заслонявшего обзор. Говорящим оказался Воллар. Уязвленный, Рольф уже собрался было парировать, но замер в изумлении: на трех стенах павильона висело девять картин Винсента Ван Гога.

Гнев подкатил к самому горлу. Воллар предал его. Стиснув зубы, он смотрел, как тот оживленно жмет руку какому-то молодому человеку. Воодушевленный вниманием, незнакомец расхаживал туда-сюда, размахивая руками перед картинами, и его шутовские ужимки вызывали смех у очарованной толпы. А Воллар широко ему улыбался. Отступник! Зрелище причиняло Рольфу физическую боль. Этот делец не впервые предавал его. Он давно заметил, что Воллар все эти годы продолжал торговать работами голландца. Все эти проклятые дилеры с улицы Лаффит – на одно лицо. Алчные. Ставящие презренный франк выше патриотической чести.

Молодой человек беззаботно смеялся вместе с Волларом. Он напомнил Рольфу Рейно. Еще одну жертву этого навязчивого импрессионистского поветрия.

Бездействовать он не собирался.

Спустя несколько недель после того, как Всемирная выставка захлопнула свои двери, а на ее территории уже вовсю разбирали павильоны, Рольф занес руку, чтобы постучать в дверь квартиры на улице Версенжеторикс. Дверь распахнулась, и молодой человек из павильона Ван Гога отшатнулся от него в изумлении. Это был Жюльен Леклерк.

– Месье Рольф! – воскликнул Леклерк.

Он на ходу продевал одну руку в рукав пальто, собираясь выйти из дома. Рольф одобрительно приподнял брови. Он был доволен, что молодой человек понимает, с кем имеет дело. Один-единственный ненавязчивый запрос по нужным каналам – и он получил имя и адрес этого наглеца. Сегодня Рольф оделся с еще большей, чем обычно, щепетильностью, дабы произвести впечатление. Утром ему понадобилось три попытки, чтобы как следует завязать новый галстук.

Он протянул руку.

– Месье Леклерк, полагаю?

Молодой человек замешкался. Без сомнения, он был сражен тем, что его посетил сам Рольф. Ему не следовало знать, что с того самого дня, как Рольф обнаружил павильон Ван Гога, его словно магнитом тянуло туда, и он, прячась за балюстрадой лестницы, наблюдал за происходящим.

– Я собирался выйти по делам, но ваш визит, разумеется, важнее. Прошу, проходите. Все собрано в гостиной.

Он отступил назад и жестом пригласил Рольфа в залитую солнцем квартиру.

Прихожая, слева спальня, справа гостиная. На Рольфа внезапно нахлынули воспоминания. Он бывал здесь раньше. Наглый выскочка Поль Гоген снимал эти самые комнаты пять лет назад, развесив свои картины по стенам в импровизированной экспозиции. Рольф заходил к нему как-то днем – он считал своим долгом присматривать за перспективными художниками, набирающими популярность своими разрушительными идеями, – и был рад застать Гогена одного. В подавленном состоянии. Рольф тихонько усмехнулся, припомнив это. Художник буквально ползал на коленях перед Рольфом, поскольку парижская публика проявила благоразумие и не стала покупать его картины с изображением дикарей.

Леклерку повезло. Рольф решил отбросить досаду и помочь этому заблудшему юнцу, дав ему несколько наставлений. Поделиться собственным опытом. И если он правильно разгадал чаяния молодого дилера, то, возможно, сделает ему предложение, от которого тот не сможет отказаться.

Переступив порог гостиной, Рольф невольно ахнул. Картины Ван Гога заполонили все стены солнечной комнаты.

– Ваше пальто, месье, – Леклерк суетился вокруг него, как надоедливая мушка.

Рольф покачал головой. Повернувшись на каблуках, он окинул взглядом все это буйство красок. Сердце его забилось чаще. Здесь было в два – нет, в три! – раза больше картин Ван Гога, чем представили в павильоне на Выставке.

Мало того, еще и разнообразие сбивало с толку. В арсенале Ван Гога оказалось куда больше сюжетов, чем предполагал Рольф. Пейзажи и парки. Морские виды. Натюрморты. Портреты. Всплески цвета на фоне черно-белых рисунков. Всё вместе вызывало легкое головокружение.

– Восхитительно, не правда ли? – Леклерк сиял как дитя.

– В павильоне у вас была лишь жалкая горстка работ.

– Вы туда заходили? Как же мы не встретились? – Он кивнул. – Те картины были лишь образцом. Здесь у меня больше простора.

Их определенно прислала вдова. Рольф внутренне закипел. Она использовала этого бедного юношу.

– Это прекрасное вложение средств, – проговорил Леклерк, пританцовывая. Он был похож на малое дитя – просто не мог устоять на месте. – Цены растут стремительно.

Этот юнец пытался продать работы ему! В горле у Рольфа поднялся беззвучный смешок. Он сглотнул его. Эта вдова возомнила, что может работать за его спиной. У нее не было никаких моральных принципов. Она совратила этого наивного мальчишку, чтобы он делал ее грязную работу. Бедный малый был одурачен. Совсем как его брат.

Он не станет сидеть сложа руки. Он должен его спасти.

– Леклерк, – сказал Рольф напряженно.

– Присмотрели что-нибудь для себя? Хотите сделать предложение?

Рольф положил руку на плечо собеседнику.

– У меня для вас предложение другого рода. Эксклюзивное.

Он с удовольствием отметил, что завладел безраздельным вниманием молодого человека.

– Я еще в павильоне на выставке заметил, что вы энергичный и смышленый молодой человек. Как партнер фирмы «Буссо и Валадон» – без пяти минут партнер – я всегда нахожусь в поиске новых талантов. Каждый год мы берем одного-двух молодых людей, чтобы обучить их торговле искусством. Это весьма востребованная позиция. У нас очень высокая конкуренция. Молодежь так стремится заняться арт-дилерством, что найти спонсора – большая удача.

– Это, безусловно, честь для меня, месье, – Леклерк сделал маленький шаг назад, так что рука Рольфа упала с его плеча. – Собственно, месье Воллар уже обращался ко мне с подобным предложением.

Рольф остолбенел. Почему он ничего об этом не знал? Этот прощелыга в последнее время стал скрытнее, но он мог бы простить ему эту оплошность. На самом деле, он даже почувствовал облегчение. Воллар, может, и опередил его с наймом Леклерка, но по крайней мере Рольф теперь знал, что они мыслят в одном направлении. Да и покровительство Воллара ценилось почти так же высоко, как и «Буссо и Валадон».

Кивнув в сторону комнаты, Рольф сказал:

– Полагаю, вы скоро выходите на работу? Все это можно будет свернуть в мгновение ока.

– О нет, я отказался от предложения.

– Отказались?!

– Я предпочитаю сам прокладывать себе путь в арт-дилеры.

Кровь ударила в голову Рольфа. Мальчишка говорил точь-в-точь как Рейно – тот вечно хотел идти своим путем, поступить университет по своему выбору, уйти из дома, в то время как они с отцом знали, кого подкупить, чтобы обеспечить ему успех. Он не позволит этому невежественному юнцу повторить ту же ошибку. Рольф сжал кулаки за спиной, сдерживая ярость. Нужно было менять тактику.

– Прекрасно. Хорошо. Это похвально! Тогда позвольте мне предоставить вам доступ к более признанным художникам. Если вы действительно хотите преуспеть в роли арт-дилера, вам нужно сразу же позаботиться о создании правильной репутации.

– Я полагаю, я уже начал…

– Выслушайте меня! – На лбу у Рольфа набухла вена. Он знает свое дело! Юнец должен это понять, должен прислушаться к нему.

– Чтобы стать арт-дилером, нужны образование и подготовка. Мое наставничество поможет вам развить насмотренность. Научиться отличать высокое искусство от любительского, вечное – от сиюминутного.

Рольф грубо отстранил молодого человека и начал обходить комнату по кругу.

– У голландского искусства есть своя ниша. Золотой век Голландии, который пришелся на семнадцатое столетие, был ослепителен. Рембрандт, ван Рёйсдал, ван Остаде. Еще раньше – Вермеер. Все сходятся на том, что их живопись возвышенна.

Он круто повернулся к Леклерку.

– А еще – на том, что с тех пор голландская живопись пребывает в состоянии глубокого упадка. Единственный художник, который приложил хоть какие-то усилия, чтобы вернуть голландское искусство к его истинной национальной традиции, – это Йозеф Исраэлс, который, кстати говоря, жил в Париже. Ветряные мельницы, стада коров, овцы на склонах холмов… пасторальные, идиллические сцены сельской жизни. Он работал с темами, которые у голландцев получаются особенно хорошо.

– А именно?

Рольф слегка расслабился. Молодой человек слушал с интересом.

– Мотивы повседневности, – Рольф пожал плечами. – Он показывает, что жизнь голландского рыбака не лишена достоинства и величия.

На лице Леклерка появилось сомнение.

– В силу географического положения и природных условий голландцы обладают врожденной склонностью к изображению морских пейзажей.

– Вроде этого? – Молодой человек указал на одну из ярких картин Ван Гога на стене.

– А что это?

– Морской пейзаж.

Белые гребешки волн на картине были изображены грубо. Рольф пригляделся. Неужели это песчинки застряли в масляной краске?

– Винсент Ван Гог написал несколько морских пейзажей, когда посещал Сент-Мари-де-ла-Мер.

Рольф уставился на картину. Ему вдруг вспомнилось, как однажды летом отец взял их с Рейно на средиземноморский пляж. Просидев на берегу несколько часов, они с гордостью показали отцу замок из песка. В ответ отец со смехом спросил: «И вы потратили на эту ерунду весь вечер?» Тогда Рольф, сгорая от стыда, принялся крушить хрупкие башенки, не обращая внимания на рыдания Рейно.

– У меня есть коллекционер, заинтересованный в этой работе, – сказал Леклерк, пока Рольф разглядывал картину. – Но вы можете сделать свое предложение.

– Что за коллекционер?

– Эмиль Шуффенекер.

– Я его знаю. Его интерес мимолетен…

– Вообще-то, ему приглянулось восемь картин, – торжественно сообщил Леклерк. Его тон раздражал Рольфа.

Он считал своим долгом знать всех ведущих коллекционеров. Шуффенекер был глупцом, тратившим деньги на мимолетные прихоти. Воллар тоже продавал ему работы. Неужели этот юнец не понимает? Как будто он, Жорж Рольф, станет покупать такую примитивщину! Он замедлил шаг. Может, изобразить заинтересованность, выведать побольше, воспользоваться его наивностью?

– По какой цене вы предлагаете эти работы? Рисунки?

– Зависит от произведения, разумеется; от тысячи до тысячи шестисот франков.

Рольф уставился на него. У этой вдовы не было ни стыда, ни совести. Ее мошеннические схемы стали куда изощреннее.

– Завтра ко мне придет репортер из «Газетт» – писать статью. Если вы заинтересованы, покупать нужно сейчас. После публикации картины значительно подорожают.

Челюсть Рольфа свело судорогой. Хватит с него, наслушался. Глупый мальчишка! Им овладело всепоглощающее желание спасти его. Ему до боли хотелось, чтобы Леклерк понял: этот всплеск интереса – не более чем сиюминутная мода. Скоро она сойдет на нет, но будущее молодого человека будет навсегда запятнано этой историей.

Рольф давно в этой сфере. Он знает, как все устроено.

Повинуясь порыву, он положил ладонь на руку Леклерка.

– Послушайте меня, юноша. Вы играете не на той стороне. Вы не сможете выжить в арт-мире в одиночку.

– Я завел много друзей в Гран-Пале.

– Париж – это беспощадный мир. Вам нужны связи.

– Для меня будет честью заручиться вашей помощью.

Рольф поперхнулся. Покровительство Жоржа Рольфа не выпрашивают – он сам его дарует. И уж, конечно, не какому-то юнцу с его квартирной лавчонкой, а лишь тем, кто уже парит на художественном Олимпе. Он вздернул подбородок, пытаясь вернуть себе привычное чувство превосходства. Молодежь. Им бы все и сразу.

– При обычных обстоятельствах ни о какой помощи не могло бы идти и речи. По всему городу – сотни подобных квартирных галерей, – он пренебрежительно махнул рукой. – И что за душой у всех этих юнцов? Поначалу случается небольшой наплыв посетителей. Пару продаж, если повезет. А потом искатели диковинок и туристы идут дальше. И что вы собираетесь делать? Жить на доходы своей жены?

Он оскорбил Леклерка самым обидным образом, какой только мог придумать. Но парень даже глазом не моргнул.

– Вы знакомы с творчеством Фанни? – Улыбка Леклерка стала слегка язвительной.

Черт. Рольф сам выдал, что наводил о нем справки.

– Ее музыка переносит в другие миры, не правда ли? – Леклерк широким жестом указав на картины. – Прямо как эти полотна.

Жар поднялся по шее Рольфа.

– Мальчишка! Я устал с тобой в игры играть.

Леклерк расправил свои узкие плечи. Ухмылка исчезла с его лица.

– Вы разве не слышали? Новая республика – это смерть старых порядков! Франция – страна, где пробить себе дорогу может каждый, кто готов трудиться, а не только элита. Я хочу заниматься этим. У меня партнерство с мадам Ван Гог. Это мой шанс оставить свой след.

– Партнерство?! – Рольф вскипел. Весь этот фарс – ее рук дело!

– Мы равны. Вместе продаем, вместе выставляем. Прямо сейчас – вместе пишем статью о Винсенте.

Рольфу стало жаль его.

– Ты глупый мальчишка.

– А вы, месье, – человек, безнадежно застрявший в прошлом.

Невероятно. Лицо Рольфа багровело все больше, пока он вглядывался в наглые черты юнца. Мадам Ван Гог потеряла всякие приличия. Она его окончательно развратила. Сердце у Рольфа бешено колотилось. Как она смеет забывать про данные ей указания и прямую угрозу ее брату!

Что ж, ее предупреждали.

Не проронив больше ни слова, Рольф круто развернулся и вышел из квартиры. Он не намерен был тратить на этот фарс больше ни минуты.

– Ты же обещала мне. – Коэн упер руки в бока. – Дважды.

Йо не могла собраться с мыслями. В голове чего только не было: от вопроса, зачем она выходит замуж за этого человека, до досады от вчерашней просьбы Коэна сопроводить его к врачу. За окном кружилась январская метель, раскидывая колючие вихри снега, и от этого внутренний хаос лишь нарастал.

Коэн громко прокашлялся и со страдальческим видом прижал ладонь к груди.

– Мне нужно, чтобы ты пошла со мной к врачу, дорогая. У меня, похоже, дифтерия.

– На прошлой неделе ты подозревал у себя оспу.

– Симптомы сходились! А этот… – он снова закашлялся, – этот кашель настоящий! Я не симулирую!

Подавив раздражение, она заговорила мягко и убедительно.

– Коэн…

– Йо! Опять этот снисходительный тон. Мое здоровье для тебя – пустяк?

– Нет, но у меня есть обязательства. Хенриетта Холст придет сегодня обсуждать создание новой молодежной организации. А Леклерку я обещала перевести еще часть писем для книги. Я не могу по первому твоему требованию бросать все дела. На меня рассчитывают, Коэн.

Коэн покраснел.

– Я думал, что тоже могу рассчитывать на свою невесту.

Йо сделала глубокий вдох, чтобы не потерять самообладание. Гораздо проще было писать о равенстве женщин и мужчин, чем изо дня в день претворять его в жизнь в личных отношениях. Она была уверена, что Коэн – человек более свободных взглядов и понимает, что ее обязанности не менее важны, чем его. В конце концов, он был готов без возражений подписать брачный контракт.

Коэн заложил руки за спину и зашагал по комнате. Его голова слегка подрагивала.

– Ты вечно занята, Йо. Это уже слишком! Потом не жалуйся мне, когда сляжешь от переутомления!

– Сомневаюсь, что слягу, – отрезала она. В последний раз она «слегла», будучи замужем за Тео. Она покачала головой. Какой же самовлюбленной и незрелой девчонкой она тогда была.

– Содержание пансиона – это полноценная работа, – назидательно изрек Коэн. – С тех пор как я переехал в Бюссюм, я воочию вижу, как назойливы бывают постояльцы. Вечно отрывают тебя от дел. Бегут с каждым пустяком.

Йо слушала, подняв брови.

– А когда ты не возишься с горничными, то сидишь за своим столом и строчишь бог знает что.

– Тебе прекрасно известно, что я пишу рецензии на книги.

– Какой вздор! – фыркнул он и снова согнулся пополам в приступе кашля.

Йо принялась растирать ему спину, с трудом усмиряя раздражение. Неужели Джордж Элиот – это вздор? Она не станет ввязываться в спор о литературе. Он все равно не поймет, что для нее значит видеть свое имя под опубликованным текстом, будь то рецензия или эссе. Тогда у нее возникало чувство, будто она не заточена в маленьком городке, будто ей есть что сказать миру.

Она старалась говорить ровно.

– Я занимаюсь не только рецензиями. Ты же знаешь, я перевожу голландские письма Винсента на французский.

Коэн резко обернулся к ней. У нее екнуло сердце. Не стоило поднимать эту тему.

– Письма! – он вскинул руки в воздух. – Вечно эти письма!

– Это дело, связанное с искусством, ты же сам понимаешь, – отрезала она.

Они с Леклерком добились прогресса в работе над книгой о Винсенте, но поскольку многие письма были на голландском, ей приходилось их переводить.

Словно прочитав ее мысли, Коэн снова воздел руки к небу.

– У тебя же есть Леклерк! Ты сама называла его подарком судьбы. Человек, который горит делом Винсента и находится в главной столице арт-мира! Так доверься же ему наконец, перестань стоять у него над душой со своими переводами!

– Этот перевод не просто механическая замена одного языка другим. Нужно точно передать смысл на бумаге.

Она знала Винсента лучше кого бы то ни было.

– Леклерк почти не говорит по-голландски, – добавила она. – Я понимаю, что делаю.

– Мне иногда кажется, что нет. А как же «Бернхайм-Жён»?

Она поморщилась. Знаменитая дилерская фирма стояла в одном ряду с Волларом, Дюран-Рюэлем и «Буссо и Валадон». Леклерк связался с «Бернхайм-Жён» без ее ведома, добился их согласия устроить выставку и просил Йо прислать семь-восемь «продаваемых» полотен. Она была готова отправить картины, но ее останавливало воспоминание о недвусмысленной угрозе Рольфа. К счастью, Всемирная выставка была столь грандиозной, что Рольф, по-видимому, так и не заметил скромный павильон Леклерка. Одно дело – продавать картины в маленькой квартирке Гогена, и совсем другое – организовать по инициативе «Бернхайм-Жён» выставку более ста работ в крупной художественной галерее. В конце концов из-за своей нерешительности она пропустила все сроки, и Леклерку пришлось одалживать картины у коллекционера Эмиля Шуффенекера и вдовы Альбера Орье.

Коэн продолжал:

– Если бы ты понимала, насколько важны «Бернхайм-Жён», ты бы погрузила картины в парижский поезд не раздумывая! Но ты была слишком занята. И чем? Сочинением социалистических рецензий? Посещением заседаний общественных комитетов? Еще какими-то «женскими делами»? Ты упустила уникальный шанс, и теперь эти работы пылятся на чердаке.

Она так и не призналась ему в том, что ей угрожает Рольф. Коэн был не из тех мужчин, кто способен дать отпор обидчику. Она попыталась оправдать свое решение.

– Выставка в Роттердамском Кунсткринге прошла удачно. Три картины проданы за четыреста пятьдесят гульденов. И теперь экспозиция переехала в Зволле.

– Но это всё в Голландии! Ты упустила еще одну возможность выставиться в другой стране! Леклерк заручился интересом Пауля Кассирера. Кассирер – это…

– Я знаю, кто такой Пауль Кассирер.

– Всего лишь владелец ведущей художественной галереи в Берлине!

– Я же сказала, мне это известно!

– Ты же сама твердила, что твоя цель – продавать Винсента за пределами Голландии.

– Ты кое-чего не понимаешь, Коэн, – резко сказала она.

Она не хотела признаваться, что ее встревожило, когда Леклерк сообщил, будто Кассирер хочет иметь дело только с ним. Неужели Леклерк защищает собственные интересы, ограждая Кассирера от нее?

– Как и ты, дорогая, – парировал Коэн. – Ты говоришь, что твои арт-переговоры – табу, но я скоро стану твоим мужем. Мой долг – принимать решения относительно нашего имущества.

– Коэн, мы это уже обсуждали! В наше совместное имущество картины Винсента не входят.

Она схватила его за руки. Глубоко вздохнула.

– Ты же знаешь, картины – наследство малыша Винсента.

– Я не пытаюсь вмешиваться в твою работу – я пытаюсь тебе помочь, – смягчив голос, продолжил он. – Возможно, я не такой человек, как Тео, но я люблю тебя. И люблю твоего сына как родного. – Он покачал головой. – Йо, ты никого не подпускаешь к себе. Ты отстраняешь Леклерка. Ты отстраняешь меня. Ты же не можешь все знать сама, дорогая. А что за история о странном ящике с картинами Винсента, который продали всего за один гульден?

Йо лихорадочно пыталась припомнить эти сплетни. По слухам, какая-то вдова, унаследовавшая от мужа художественную галерею в Роттердаме, продала несколько картин Винсента за бесценок. Обычные пересуды, ничего не значащие. В последние годы, по мере того как Винсент становился известнее, то и дело появлялись люди, желавшие продать Йо его работы. Но Коэн не мог этого знать.

Он тяжело опустился на край стула, нервно заламывая руки.

– Я беспокоюсь о тебе. Я подарил тебе велосипед, чтобы ты больше бывала на свежем воздухе. Но ты почти на нем не катаешься.

Сердце Йо дрогнуло. Ведь он старался, ее бедный цыпленочек! Она опустилась перед Коэном на колени и взяла его ладони.

– Мне очень нравится на нем кататься, – заверила она его.

И это была чистая правда – она обожала ветер, бьющий в лицо, ритмичное вращение педалей, помогающее почувствовать себя сильной. Это ощущение возвращало ее в юность, когда она занималась гимнастикой. Даже в своем велосипедном костюме со скрытыми под юбкой шароварами она чувствовала себя невероятно свободно.

Коэн действительно прилагал усилия ради нее, а она так редко ценила их по достоинству.

Она внимательно посмотрела на него. Как же ей не хотелось отменять свои планы ради бессмысленного визита к врачу. Но она может попросить Хенриетту перенести встречу. А письма… не беда, посидит над переводом допоздна.

– Ладно. Я схожу с тобой к врачу. Но это значит, что мне придется поработать над переводом писем вечером.

Коэн сжал ее руки.

– Мне не нравится, что ты работаешь с этими письмами. Они будят неуместные воспоминания.

«Неуместные» – это намек на Тео. Что ж, конечно, она вспоминала о нем, читая письма Винсента. Как могло быть иначе? Но Тео не было рядом уже десять лет, и за это время ей пришлось понять, что жизнь – это не только то, что думает или хочет муж. Когда она наконец перестала задаваться вопросом, «что бы сказал или сделал Тео», она поняла: ни одно его решение никогда не было просчитанным или безопасным. Но это не мешало ему верить в Винсента и других художников Монмартра, которых он представлял, и делать все возможное, чтобы продать их работы. «Просчитанность» и «безопасность» – это лжепророки. Их просто не существует.

Она не питала иллюзий, будто Коэн – ее рыцарь в сияющих доспехах, и, честно говоря, ей такой и не был нужен. Коэн оказался той надежной мужской фигурой, которая требовалась для малыша Винсента. К тому же ей нравились их с Коэном разговоры об искусстве. Если с Тео она чувствовала себя несмышленой ученицей, то с Коэном они были интеллектуально равны. Ей нравилось, что он не чувствовал угрозы, а искренне наслаждался их беседами.

Она поцеловала костяшки его пальцев.

– Тео – мое прошлое. Ты – мое будущее.

Часы в прихожей пробили одиннадцать. До обеда оставался час, а ей еще нужно было составить список продуктов вместе с Кухаркой и разобраться с корреспонденцией. Разговор подошел к концу.

Она сказала деловитым тоном:

– Я схожу с тобой, если ты перенесешь прием на более позднее время.

– Знаешь, Йо, я иногда думаю, а хочешь ли ты вообще выходить за меня замуж.

С этими словами он поднял прислоненную к стене картину и развернул ее лицевой стороной.

Потрясенная, Йо уставилась на полотно.

В ночном небе цвета кобальта клубился вихрь света. В правом углу пульсировала золотистая половинка луны в лимонно-белом ореоле. Увеличенные звезды пронзали небосвод, затмевая темный спящий городок внизу. На заднем плане вздымалась гряда холмов.

– Леклерк нашел эту картину в маленькой галерее в Париже и купил ее, – тихо произнес Коэн. – Владелец и понятия не имел, что у него хранится работа Винсента.

Йо завороженно смотрела на картину.

– Я ее помню.

– Ты видела ее раньше?

– Нет, – она вглядывалась в полотно, напрягая память. – Но в одном письме Винсент рассказывал об этюде звездного неба. О трудности изображения синего на синем фоне.

Она прикусила губу и присела перед холстом, изучая его.

– Неужели это та самая картина? Смотри: в небе кобальтовый синий… А здесь, в тенях – чистый ультрамарин! И какая фактура! Эти мазки вот-вот поглотят горы!

– А звезды будто пьяные!

– И правда, – рассмеялась Йо и поднялась. – Так не похоже на остальные работы, которые он там написал!

– «Там»? Где это «там»?

– В лечебнице близ Сен-Реми, – она указала на полотно. – Холмы на фоне – это Альпийский массив. И кипарис на переднем плане узнаваем. У него есть и другие холсты с подобным сюжетом.

Она захлопала в ладоши в восхищении.

– Подумать только, Коэн! Кто знает, сколько еще существует таких удивительных картин! Затерянных в Париже!

– Так много работ Винсента еще разбросано по свету. Удивляюсь, почему Леклерк не ищет их старательнее.

– Он предлагал.

– Леклерку нужна бо́льшая свобода действий, Йо. Дай ему право самому принимать решения. Он находится на месте, а ты нет. Почему ты ему не доверяешь?

– Дело не в этом. Его время ограниченно. У Фанни запланировано очередное международное турне.

Йо вдруг с поразительной ясностью осознала, что именно из-за гастролей жены Леклерка она медлила с предоставлением ему независимости.

– Он пробудет в Париже только до начала ее тура.

– Значит, он уедет на… полгода? Год? – Коэн рассердился. – И когда мы наконец назначим дату нашей свадьбы?

– Я не могу, Коэн. Пока Леклерк не вернется…

– Это отговорка. Ты не хочешь за меня замуж.

– Хочу!

Она действительно хотела. Ее взгляд снова скользнул к звездной картине. Сколько же еще таких жемчужин Винсента спрятано в Париже? В голове у нее зародилась идея.

– Ты прав. Мне нужно относиться к Леклерку как к полноценному партнеру. – Она глубоко вздохнула. – Я попрошу его остаться в Париже. Не сопровождать Фанни в турне. Если я считаю его партнером, он должен быть там, когда он мне нужен. Как ты и сказал, пора развязать ему руки. – Она улыбнулась. – Наша свадьба очень много для меня значит. Как и ты.

Коэн обнял ее.

И тут она дала себе слово: с этого момента она будет относиться к Леклерку как к равноправному партнеру. Что на это сказал бы Рольф? «Вам больше никогда не бывать в Париже»… Он предупреждал ее, чтобы держалась подальше. Давнее беспокойство о Дрисе на мгновение сжало ее сердце. Придется пойти на риск. Она сомневалась, что Рольф мог представить, что она найдет себе партнера.

Она могла бы немного ослабить хватку. Назначить дату свадьбы. Насладиться жизнью молодоженов. Уделить внимание новому мужу.

Быть может, она была слишком осторожна. Вполне возможно, что Рольф давно двинулся дальше и забыл о ней. Держаться за старую угрозу было просто нелепо.

Теперь уж точно ничего не случится.

– В этом деле ты один, Рольф. – Воллар провел влажным платком по вспотевшему лбу.

– Я не одинок, пока ты со мной! Когда защищаешь правду, достаточно горстки верных соратников, чтобы удержать рубеж.

Воллар медленно направился к своему столу в глубине галереи, где среди разбросанных бумаг и книг стояла нетронутая чашка чая. Рольф нервно провел пальцем под тугим воротником сорочки – мода на трехдюймовые воротники-стойки душила его, и приходилось сдерживаться, чтобы не рвануть ткань. Поправив льняной пиджак, он опустился в кресло напротив Воллара. Тот поднес к губам чашку, поморщился – чай был слишком холодным – и отставил ее с недовольным видом.

– Послушай, Рольф, ты сбил весь мой распорядок. Чай остыл, а бумаг – целый ворох.

– Боюсь, мы теряем позиции. Наше искусство подвергается нападкам!

Воллар устало прижал пальцы к вискам.

– Мы уже это проходили…

– Выслушай меня! Годами мы отслеживаем бунтарей от живописи. В арт-среде, словно вирус, расползается радикальный анархизм. Смешение социального искусства с творческой свободой, отказ от традиционных техник – все это приманка для смутьянов. Камиль и Люсьен Писсарро. Поль Синьяк. Их влияние растет.

– Ты о том, что их картины продаются?

– Не в продажах дело! Они временщики. Туристы скупают все подряд без разбора. – Он с отвращением выплевывал слова. – Но молодежь-то за ними тянется! Отворачивается от служения Франции.

– Патриотизм? Вот что тебя беспокоит? «Чистая Франция»! Подумай, сколько я из-за этой «чистоты» упустил! – Он ткнул Рольфа пальцем в грудь. – Это ты! Ты меня с пути сбил! Вообразил, будто патриот – это тот, кто пялится в прошлое. Очнись! Ты слеп к тому, что творится вокруг. К тому, что длится уже десятилетие!

– Ты про моду на импрессионистов? Я-то как раз прекрасно вижу, в чем суть. Искусство не должно быть убогим зеркалом тусклой жизни. Оно призвано возвышать, быть пророческим, устремленным ввысь – чтобы зритель преображался и стремился вверх! Нам нужны великие символы, говорящие о вершинах прогресса, дарованных миру нашей цивилизацией. Мы свергли короля! Воздвигли новую нацию! Наше искусство – опора этих незыблемых истин. Путеводная звезда грядущего столетия!

Рольф дал другу осознать сказанное. Отец учил его: можно чтить традиции, не отвергая прогресс. Немногие постигали эту гармонию. Когда отец финансировал переустройство Елисейских Полей, ему приходилось отражать нападки тех, кто закатывал скандалы из-за вытеснения бедноты. Он рассказывал, как в одиночку отстаивал рождение нового сияющего Парижа.

– Ты заблуждаешься, Амбруаз. Я вижу не только настоящее – но и нашу великую цель.

Воллар тяжело вздохнул.

– И какова же она, твоя цель, Жорж?

– Идеальная Франция. Первая среди республик, первая в мире культуры. Образцовая цивилизация нового века.

– Да этот воротник тебе мозги пережал! Техники Гогена, Сёра, Синьяка состоятельны. Это не дилетанты.

– Гоген! – Рольф заскрежетал зубами. Визит к Леклерку в бывшую квартиру Гогена и устроенная там выставка до сих пор жгли ему душу. – Его тлетворное влияние витает в воздухе, хоть он и сбежал из города, поджав хвост.

– Назвать поездку на Таити на деньги спонсора «побегом» – это сильно.

– Ты слеп! Это яд, что просачивается незримо и отравляет все вокруг.

Рольф метнулся через зал, тыча пальцем в полотна вдоль стен.

– Синьяк! Сёра! Гоген! – Он замер перед ярким холстом, написанным маслом. – Ван Гог? Ван Гог?! – воскликнул он и резко обернулся. – Ты выставил его? Мы же договаривались…

– Мы договаривались, что я волен сам решать, какие работы Ван Гога показывать.

– Ты… а теперь еще и «Бернхайм-Жён».

– «Бернхайм-Жён», – прошипел Воллар, ощетинившись при имени соперника.

– Не волнуйся. Этого выродка раскритиковали.

– «Выродка»? Винсент Ван Гог – выродок? Художник, что уже с лихвой окупил свое место на моих стенах? – Воллар побагровел. – Знаешь, я мог бы провести его персональную выставку еще шесть лет назад, если бы мадам Ван Гог тогда прислала больше работ. – Он с силой хлопнул в ладоши. – Я видел его талант! Но ты настоял – ты заставил меня усомниться в себе! И теперь я наверстываю упущенное.

– О чем ты?

– Я ошибался насчет Ван Гога. Считал, что у него нет будущего.

– Ты что, продаешь его работы?

– Двадцать пять картин – на данный момент.

Рольф захлебнулся яростью.

Воллар придвинулся вплотную к его лицу.

– Выродок здесь один – старый, отживший свое, настолько погрязший в служении собственным интересам, что не видит, как меняется мир.

– Перемены допустимы, лишь когда Франция остается на вершине!

– Это ты нас топишь, не давая художникам вести Францию к новым идеям! Неудивительно…

– Что неудивительно?!

– Что тебя до сих пор не сделали партнером.

Рольф вспомнил наглое лицо Леклерка в квартире Гогена. Вспомнил сотни юнцов-искусствоведов, которым читал лекции в Школе изящных искусств. Он не был преградой для хорошего – он был крепостью, оборонявшей от дурного. Так поступил бы отец. Так он мог бы спасти Рейно.

Во всем виновата женщина. Вдова. Общество зиждется на строгом разделении ролей. Женщинам определено рожать детей и хранить очаг. Он припомнил, как в детстве газеты трубили о патриотическом долге женщин рожать новых граждан после разгрома Парижской коммуны.

Вот что творится, когда женщины не исполняют своего предназначения. Вот что бывает, когда они берутся не за свое дело. Торговля искусством – удел мужчин.

Рольф глубоко вздохнул.

– Мы спорим как мальчишки. И все это – ее рук дело. Сестры Ван Гога.

– Невестки, – поправил Воллар. – Знаешь, не стал бы признаваться в этом за стенами галереи, но у нее есть нюх. Шесть лет назад она требовала завышенных цен. Я в ярости отступил. – Он окинул взглядом комнату. – А сегодня его работы уходят по тем самым ценам и даже выше. – Воллар повернулся к Рольфу. – Ходят слухи, будто Ван Гогом заинтересовался Пауль Кассирер.

Сердце Рольфа провалилось в бездну. Кассирер держал в руках весь берлинский арт-рынок. Он провел рукой по волосам, испортив безупречный утренний пробор.

– Кассиреру просто нужен всплеск внимания, временная сенсация.

– Не согласен.

– Помилуй, Берлин не Париж! – Гримаса на лице Воллара заставила его насторожиться. – Постой… Ты чего-то не договариваешь. Немцы не диктуют моду. Ты держал Ван Гога в задних залах – откуда теперь этот ажиотаж?

– Я знаю одного юнца, что торгует картинами Ван Гога на улице Версенжеторикс.

– Пустое.

– Ты с ним знаком?

– Выскочка, мнящий, что сможет пробиться сам.

– Не знаю, Жорж. Я звал его к себе – он отказался. Какая наглость! Но потом я кое-что понял. Я им восхищаюсь. Он напомнил мне меня самого в молодости. Он создает ажиотаж. А я могу на этом сыграть. Мы ведь на улице Лаффит этим и занимаемся – управляем рынком. – Воллар вздохнул. – Смирись, старина. Ты проспал импрессионистов. Ты же не хочешь, чтобы к тебе приклеили ярлык безнадежно отставшего?

Отставшего?! Щеки Рольфа побагровели. Леклерк тоже бросил ему этот упрек.

Воллар смягчился.

– Стареть, дружище, нелегко.

Рольф закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстали бульвар Монмартр и витрины улицы Лаффит – бесконечная череда произведений солидной, достойной французской классики. Подобно Лувру, в который может попасть всякий, они способны были привлечь в Париж целые толпы. Они украшали город, словно бриллианты корону. Рольф с силой ударил кулаком по ладони.

– Неужели ты не видишь? Я делаю это для тебя! Для нас! Ради высшего блага!

– Но почему все свелось к Ван Гогу? Это что-то личное?

– Ничего личного! – фыркнул Рольф.

Отставший. Он докажет им, что они неправы. Как отец доказал – великолепными Елисейскими Полями.

Он должен остановить Леклерка и это движение Ван Гога.

Пора перейти к более решительным действиям.

– А вот и наша новобрачная! Добро пожаловать домой, меврау Госсалк!

Йо легко покружилась в новом платье нежно-зеленого оттенка.

– Неужели я и вправду похожа на новобрачную?

Кухарка склонила голову, с ее губ не сходила улыбка.

– Что-то не припомню, чтобы видела вас в светлом, – ответила она, уперев руки в бока.

– Теперь вы меня не узнаете! Хватит с меня этих голландских безобразий! Теперь я замужняя женщина и должна выглядеть подобающе.

– Подобающе? – удивилась Кухарка. – За все годы моей работы здесь вы никогда не гнались за модой, меврау.

– Да я и сама себя не узнаю! Медовый месяц без дел – целый месяц! – Она украдкой взглянула на письменный стол и понизила голос. – Я так люблю свою работу. Но… – она подняла указательный палец, – я учусь. Все время работать без передышки – нехорошо, и я сдержала слово, данное Коэну. Полностью отошла от дел, связанных с искусством. Вместо этого была примерной туристкой и новобрачной.

– Я рада. Вы заслужили отдых. А когда будете готовы – я разобрала почту, все письма от месье Леклерка лежат сверху.

Йо улыбнулась своей сообщнице. Мысль о том, что Леклерк занимается запросами по работам Винсента, постоянно грела ее в поездке. Коэн был прав – ей нужно было ослабить хватку и довериться его решениям. На ее телеграмму он ответил в тот же день: «Я вас не подведу, Йо».

В свадебное путешествие она отправилась с легким сердцем.

В гостиную, тяжело дыша, ввалился Коэн, с трудом неся два туго набитых саквояжа. Швырнув их на пол, он скривился от боли, прижимая руку к груди.

– Что ты туда нагрузила? Клянусь, они стали тяжелее!

– Втиснула безвкусные парижские наряды, разумеется. Ты же хотел иметь приличную жену.

Он промокнул лоб платком и снова приложил ладонь к груди.

– Весь вспотел. Сердце колотится. И этот сквозняк в поезде…

Йо подлетела к нему и, прикоснувшись губами к его губам, заставила умолкнуть. Поцелуй, вначале легкий, стал настойчивее. Сделав шаг назад и слегка запыхавшись, она прикрыла своей ладонью его руку, все еще лежавшую на груди, и не отводила от Коэна взгляда, пока он не покраснел. Затем повернулась к Кухарке со смехом.

– Боюсь, мой муж еще не привык к моим ласкам на людях! – сказала она и снова обратилась к нему: – Одна из многих неприятностей, которые придется терпеть от вашей жены.

– Позвольте приготовить вам чашку горячего чая, мениер, – предложила Кухарка. – Ужасно рада видеть вас обоих.

– Мама! – В комнату ворвался малыш Винсент.

– Сынок! – Йо прижала его к себе так крепко, словно месяц разлуки длился вечность. Голова малыша Винсента уже была выше ее плеча – когда же он успел так вырасти? – Я так по тебе скучала!

Но малыш Винсент вырвался из объятий, и, когда она отстранилась, лицо его было бледным, а глаза полны страха.

– Что случилось?

– Смотри! – его голос дрожал, он сунул ей в руки газету. В сложенной пополам «Марш» зловеще чернел заголовок: «Убийство арт-дилера». А ниже мелким шрифтом: «Жюльен Леклерк найден мертвым в квартире на улице Версенжеторикс».

Ошеломленная, Йо перечитала слова: «Жюльен Леклерк найден мертвым». Не может быть. Она посмотрела на конверты на столе с его узнаваемым витиеватым почерком. Это, должно быть, ошибка.

Малыш Винсент затараторил:

– Я хотел забрать газеты пораньше и зашел на телеграф. Мениер Вестерхоф показал мне заголовок. Спросил: «Разве это не тот человек, с которым работала твоя мать?» – Его лицо исказилось. – Мама, как это ужасно!

Сердце у Йо заколотилось, к горлу подступил ком. Всего два дня назад она получила от Леклерка телеграмму. Он обещал приехать в Бюссюм на этой неделе. Намекал, что у него есть новости. Важные новости. Она притянула к себе сына, крепко прижимаясь к его дрожащему худенькому телу, ища опоры.

Коэн нежно похлопал ее по плечу и бережно забрал газету.

– Здесь пишут, расследование продолжается. Неизвестно, кто совершил это преступление и почему. Не похоже на ограбление.

Йо глубоко вздохнула и высвободилась из объятий.

– Мне нужно идти.

– Конечно, – Коэн быстро закивал. – Может, в заднюю спальню? Там потише, можно отдохнуть.

– Мне надо в Париж.

– На место убийства? Ты с ума сошла!

– Я должна узнать, что случилось. Решить, что делать…

Малыш Винсент ухватил ее за руку.

– Нет, мама! Там убийца!

Голос Коэна прогремел:

– Нет, Йо. Ты не поедешь. Это не место…

Она резко повернулась к нему.

– Для женщины? Неужели ты не понимаешь? Это моя вина! Леклерк был в Париже из-за меня! Я поручила ему мою работу. Подстрекала изучать арт-среду, хотя все это время… – перед ней встал образ Рольфа. Горло сжалось. – Я не обращала внимания на угрозы.

Коэн содрогнулся, его лицо побагровело.

– Я хотел сказать – место убийства не для моей жены.

– Жены… Боже мой, Фанни! – С новой волной ужаса Йо закрыла лицо руками. Фанни Флодин теперь вдова. Йо вспомнила тот шок, то жуткое чувство потерянности, когда Тео не вернулся домой. Это она уговорила Леклерка остаться в Париже, не ехать с Фанни в турне. Если бы не она, он был бы в безопасности. Он был бы жив. Это она виновата в его смерти, она сделала Фанни вдовой.

Коэн отвел ее руки от лица.

– Ты расстроена. Это ужасная трагедия. Тебе нужно прилечь.

Вырвавшись, Йо прошипела сквозь зубы:

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я ложилась средь бела дня? – Она подняла саквояж, пошатнувшись от его тяжести. – Мне нужно переложить вещи.

– Нет! – Коэн вырвал саквояж у нее из рук, он упал на пол.

– Мама! – воскликнул малыш Винсент сквозь слезы.

Йо привлекла сына к себе. Голос ее стал холодным.

– Смотри, чего ты добился, Коэн. Сына испугал! Чем запугивать его еще больше, покажи пример. Будь мужчиной. Моим мужем. Не стой у меня на пути.

– На пути?! Ты что, шутишь? – Он воздел руки к небу. – Даже в мыслях не было! Ты как поезд, который мчится, не разбирая дороги. Мне бы и в голову не пришло тебе мешать.

– Меня всегда волновало…

– Искусство Винсента. Знаю! Знаю. Хуже всего: кажется, ты и вправду так думаешь.

– Ты в своем уме? Я десять лет занимаюсь его картинами! Тео доверил мне наследие малыша Винсента…

– Мне оно не нужно, мама! Не сваливай на меня!

– Не сваливать? Твое наследство принадлежит тебе по праву рождения. – Йо круто повернулась к Коэну. – Видишь? Ты сбиваешь его с толку!

– Я? Это ты ставишь невыполнимые цели!

– Не я, Коэн. Это Тео ставил. Он верил в Винсента. Я столько всего сделала, чтобы показать его искусство людям, – Винсент гордился бы мной.

– Значит, я соревнуюсь с мертвецами. С Винсентом. С Тео. Теперь с Леклерком. Хотя я жив, женат на тебе, но ты ценишь их мнение выше моего. – Коэн поднял свой саквояж. – Я думал, медовый месяц что-то изменит. – Он вздернул подбородок. – Но ты мне солгала.

– Что?

– Ты говорила, все будет иначе.

– Коэн, ты сейчас о нашем браке? Там человек погиб!

– Хуже всего, что ты лжешь себе самой.

Малыш Винсент весь в слезах уставился на саквояж.

– Ты же не уйдешь?

– Прости, сынок, – прохрипел Коэн.

Через мгновение дверь за ним захлопнулась.

Рольф сидел в полумраке галереи «Буссо и Валадон» на Монмартре. Вокруг его кресла и на столе были разбросаны раскрытые газеты. Его взгляд блуждал по пустынному выставочному залу, где в мерцающем свете реяли призрачные очертания картин в прямоугольных рамах.

Он опустил голову на руки. Как вышло, что его простое предостережение обернулось кошмаром? Этот наглый, полный жизни юнец – мертв. Перед глазами все стояла самодовольная усмешка Леклерка на их последней встрече, когда Рольф предлагал ему покровительство. Было время, когда одно его слово могло обеспечить карьеру или разрушить ее. Но Леклерк лишь посмеялся в ответ. Стал над ним потешаться.

И все же… Он не желал ему смерти.

Сжав руки в кулаки, он тихо постучал костяшками по лбу. Вспоминай, вспоминай. Встреча с тем громилой в темном переулке между улицами Лафайет и Сен-Жорж. Тень. Поднятый воротник. Козырек кепки, надвинутой на глаза. От резкого запаха табачного дыма Рольфа затошнило. За пределами кругов света от газовых фонарей лицо мужчины казалось темной маской.

– Вот адрес, – сказал Рольф и протянул ему клочок бумаги.

Грязные пальцы выхватили записку и сунули в глубокий карман пальто.

– Приметы?

– Зовут Жюльен Леклерк. Пытается стать арт-дилером. Новичок. Один из тысяч юных выскочек…

– Внешние приметы, – голос звучал презрительно.

– Ах да, конечно… – Рольф понял: тому было все равно, кто жертва. Кого он пытался убедить в правильности этого шага? Себя? Было уже поздно. Он отогнал назойливую мысль. Что-то в воздухе переменилось, словно наемник вдруг стал хозяином положения. – Рост примерно с вас. Копна длинных волос, – Рольф похлопал себя по плечу. – Досюда. Одевается неряшливо… Как не подобает серьезному дилеру… – Его голос затих. Он не видел лица собеседника в тени. Тот еще слушал?

Мужчина сжал кулак в кармане, куда затолкал бумажку.

– Номер квартиры тут есть?

Рольф кивнул.

– Значит, просто поколотить? – голос хрипел от табака. Он протянул руку.

Рольф полез во внутренний карман и вынул толстый конверт с тысячей франков – сумму, за которую можно было купить, к примеру, картину Больдини. Но это были вложения иного рода.

– Хорошенько проучить.

Он вспомнил порки, что устраивал им с Рейно отец. Те уроки доходили. По крайней мере, до него. Рейно же отвечал побегом. Это тоже был годный ответ.

– Он молод. Не слишком усердствуйте.

Теперь, неделей позже, сидя в галерее, он напрягал память. Произнес ли он те последние слова вслух?

Уткнувшись лицом в ладони, Рольф готов был поклясться, что все еще чувствует запах табака из трубки того типа. Не слишком усердствуйте. Он точно это сказал. Но что же тогда случилось?

Вероятно, Леклерк оказал сопротивление. Глупец. Неужели не видел, что имеет дело с серьезным человеком?

Рольф ударил кулаком по столу. Почему этот юнец не мог быть осторожнее? У него же жена, черт возьми! Друзья, в конце концов. Многообещающее будущее, найдись в нем капля благоразумия.

Увидев в газете заголовок об убийстве Леклерка, Рольф сразу помчался в Голландский павильон, уверенный, что застанет юного наглеца полным энергии, болтающим с художниками среди пустеющих залов. Вместо этого он увидел группу мрачных мужчин, тихо беседующих у входа. Кто-то привязал черную ленту к его пустой кабинке.

По крайней мере, никто не знал, что наемника нанял именно он.

Внезапно он выпрямился, будто его ударили током. Воллар! На их последней встрече он без умолку жаловался тому на Леклерка. Воллару не составило бы труда заподозрить его и вызвать полицию.

Рольф вскочил на ноги. Собрав разбросанные газеты, затолкал их в портфель. Ему нужно уехать. Перевести дух. Трясущимися руками он привел в порядок оставшиеся на столе бумаги. Аккуратно поставив стул, уставился на побелевшие костяшки пальцев. Можно отправиться в Рим. Или в Лондон. Только заскочит в квартиру, бросит в сумку несколько вещей. На Северном вокзале купит билет на ближайший поезд. Неважно куда. У него повсюду полным-полно приятелей-дилеров.

Он притянул к себе лист бумаги и схватил перо. Нужно оставить записку Антуану. Его бесхребетный помощник вдруг стал ему дорог. Придумает какое-нибудь правдоподобное объяснение своего отсутствия. Положит несколько лишних франков в конверт.

Он вспотел, сердце бешено колотилось, перо замерло над бумагой.

Капля чернил упала на лист. Клякса расползалась.

Рука дрожала.

В голове было пусто.

Он никогда не брал отпуск. Какая история могла бы объяснить столь поспешный отъезд? Он ведь бежал, черт побери! Его исчезновение будет равносильно признанию.

Может, объясниться с кем-то из дилеров высшего круга? Они поймут. Дюран-Рюэль? Бернхайм-Жён? Воллар? Он неровно вздохнул, смахивая капли пота с висков.

Нет. Кого он обманывает? Друзей у него не было. Люди считались с его креслом, а не с ним самим. Когда-то у него были единомышленники, но потом группа распалась. Никому не было дела до того, что он думает.

Он швырнул перо в чернильницу, забрызгав стол. Отшатнулся, ударился о стену и сполз на пол. Выходит, все перешли на другую сторону, а он остался совсем один. Неужели все это время правы были они, а он – нет? Приверженность идеалам отца внезапно показалась хрупкой, словно он пытался ухватиться за соломинку. Как же эти идеи могли так прочно завладеть им? И к чему привели? К смерти. К убийству. Рольф снова закрыл лицо руками.

Он потерпел неудачу. Он не спаситель Франции.

Он – убийца.

Он поднялся с пола и бросился прочь.

Был не по-осеннему знойный октябрьский день. Воздух в парижской церкви был спертым и удушающим. Йо сидела посередине скамьи, затерявшись среди прихожан. Голова ее была опущена, а мысли беспрестанно кружились, словно на безумной карусели. Это она виновата в смерти Леклерка. Виновата в том, что подвергла его опасности. Она отказывалась верить газетным сводкам о попытке ограбления – из квартиры ведь ничего не пропало.

«Грабителя спугнули, мадам, прежде чем он успел что-то унести», – объяснял полицейский в синей форме. Она прождала в участке целый день, пока изможденный офицер не согласился наконец ее принять.

– Но это же бессмысленно! Жюльен Леклерк и мухи бы не обидел!

– В самом деле? А у нас есть доказательства, что он оказал сопротивление. – Полицейский нахмурился. – Вам что-нибудь известно об этом деле, мадам? Вы, кажется, не уточнили, кем приходились покойному?

Покойному. Именно на эту роль она и обрекла Леклерка.

– У вас есть какие-нибудь версии? – не отступал офицер. – Любые, самые незначительные подозрения, которые могли бы помочь расследованию?

Рольф? Неужели он виделся с Леклерком на Всемирной выставке? Она не знала. У нее не было доказательств.

– Нет, нет… У меня нет никаких версий.

Вся вина лежала на ней. Она прекрасно осознавала риски, но все равно уговорила его остаться в Париже. Можно сказать, своей рукой нарисовала мишень у него на спине.

Гул голосов в церкви нарастал. Помещение заполнилось людьми в черных траурных одеяниях. Йо не удивило, что на похороны Леклерка собралось столько народу. И дело было не только в сенсационных газетных публикациях. Леклерк для каждого умел стать другом. Его кипучая энергия, энтузиазм и живость притягивали людей как магнит.

На глаза Йо навернулись слезы.

Шевеление в толпе заставило ее обернуться. По центральному проходу шла Фанни Флодин, опираясь на руки мужчины и женщины, которые поддерживали ее под локти. Каштановые волосы Фанни были убраны под широкополую черную шляпу с вуалью, скрывавшую лицо. Черное платье обвисло на ее худом теле. Взгляды всех собравшихся провожали ее к первой скамье, на которую она бессильно опустилась, скрывшись из вида. Фанни тоже стала вдовой. Йо вспомнила то чувство беспомощности, зияющую пустоту, которая образовалась на месте ушедшего мужа. Жгучую тоску по любви, утраченной навсегда.

По ее лицу текли слезы.

И что же в итоге? Она глухо всхлипнула. Леклерка больше не было. Ее брак разрушен. Что ж, справедливо. «Я не заслуживаю счастья», – подумала она. Дело Леклерка – все его начинания – было уничтожено. Боже… Она подняла мокрые глаза. Связи Леклерка, его договоренности с Паулем Кассирером, парижские планы, которые он приберегал как сюрприз для нее, – все исчезло.

Ее ошибка вернула ее к той самой точке, где она находилась до приезда Леклерка в Париж. Она снова оказалась в начале пути. Только теперь ее добрый, светлый, полный энергии друг был мертв. Идея сделать Винсента известным за рубежом, показать его работы в музеях казалась выдохшейся и бесплодной. Она втянула других людей в осуществление мечты, которой не суждено сбыться.

Оно того не стоило.

На следующий день после похорон Йо спустилась в столовую. Она вернулась из Парижа за полночь, и усталость все еще тяготила ее. Малыш Винсент сидел во главе стола и уплетал овсянку. Скатерть была усыпана крошками от кофейного кекса.

Увидев мать, мальчик замер, не донеся ложку до рта.

– Доброе утро, мама. Ты выглядишь уставшей.

– Поздний поезд, – отозвалась Йо, с благодарностью кивая Кухарке, которая подала ей дымящийся кофе. Сделав глоток, она внимательнее взглянула на сына. Он казался неожиданно повзрослевшим, собранным.

– Удалось выяснить, что случилось?

Йо молча покачала головой.

– Не беспокойся о делах, мама, – сказал малыш Винсент, схватившись за край стола. – Я прослежу за почтой.

– Ах да… Спасибо, – рассеянно ответила она. Хлопоты пансиона волновали ее меньше всего.

Немного помолчав, сын торопливо продолжил:

– Я уже проверил список гостей и договорился с Мартой об уборке в северной спальне, когда месье ван Бюрен съедет. И еще… – Он прищурился. – Какая-то меврау де Брёйн… Должна приехать сегодня. Она учительница. – Он пододвинул к ней миску с овсянкой. – Поешь хоть немного.

– Спасибо, не хочется. – Мысль о еде вызывала тошноту.

– Я попросил мениера Баумана заделать щель в твоем окне.

– Хорошо, – она рассеянно кивнула и лишь через мгновение осознала сказанное. – Погоди, что?

– Помнишь, Коэн жаловался на сквозняк?

Коэн. Сердце Йо сжалось от звука этого имени. Душа разрывалась от тоски. Мысли о муже сейчас были невыносимы – она разрушила их брак, едва успев в него вступить.

– Еще кое-что, мама, – малыш Винсент нарушил тягостное молчание. – Я передумал насчет профессии. Хочу стать инженером.

– Да? – Йо удивленно моргнула. – А я думала, ты мечтаешь о математике.

– Это практичнее, – он пожал плечами, откусывая кусочек хлеба.

Невероятно – всего одиннадцать лет, а уже рассуждает как взрослый. Ее мальчик рос, хоть она и не замечала этого. Глаза наполнились слезами. «Как бы я хотела обеспечить ему лучшее наследство», – с горечью подумала Йо.

– Наш учитель говорит, что инженеры сейчас очень нужны, – продолжал малыш Винсент с набитым ртом. – Только придется поступать в специальное училище.

Она не могла оторвать от него взгляд. Куда подевался ее милый кроха? Кто этот серьезный юноша? Прежняя мечта – добиться признания Ван Гога за границей, увидеть его картины в музеях – теперь казалась такой хрупкой. А вот он, живой и настоящий малыш Винсент, и есть самое ценное наследие.

– Не одобряешь мой выбор? – спросил он, заметив ее задумчивый взгляд.

– Ну что ты! Я просто задумалась, – Йо улыбнулась, глядя на его серьезное лицо. Сходство с Тео было поразительным. Как она раньше не замечала, что детская пухлость щек уступила место юношеским чертам? Время летело так стремительно. От внезапного осознания вдруг захватило дух: малыш Винсент заботился о ней. Уговаривал поесть, вел дела пансиона – словно перенимал эстафету у Тео.

– Я совсем не против, – заверила она сына. – Я горжусь тобой! Ты так… быстро растешь. – Ее осенила новая мысль. – Знаешь что?

– Что?

– Пожалуй, пора называть тебя Винсент, а не малыш Винсент. Ты уже совсем взрослый. Сам принимаешь решения.

Он рассмеялся.

– Мам, это ты меня научила заниматься тем, что нравится по-настоящему. – Он взял ее руку, и его голос стал серьезнее. – Я знаю, о чем ты думаешь. В инженерном училище будет трудно. Сложнее, чем в обычной школе. Но дядя Винсент считал так: «Просто вздор – говорить, будто ничего нельзя поделать»!

Услышав любимые слова, Йо невольно улыбнулась.

– Ты всегда мне это твердила!

– Признаться, я когда-то была одержима высказываниями твоего дяди.

– Когда-то? Да ты постоянно их вспоминаешь! – Он задумчиво нахмурился. – «Копошиться…»

– «Копошиться в безразличии и апатии, – подхватила Йо, – просто вздор – говорить, будто ничего нельзя поделать. Работать надо с уверенностью и энтузиазмом, словом, гореть работой».

– Гореть работой! – малыш Винсент вскочил и весело подпрыгнул. – Я в детстве представлял, будто во мне полыхает пламя, и я скачу, пытаясь его сбить!

Йо рассмеялась. Ее маленький мальчик все же не совсем повзрослел.

– Представлял? Да ты и теперь постоянно скачешь, будто в огне!

Он остановился и обнял ее за плечи.

– Это в тебе всегда горит пламя, мама.

Слезы выступили у нее на глазах. Йо крепко прижала сына к себе.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя люблю.

Она уткнулась носом в его светлые волосы, вдыхая запах древесного дыма, – видимо, Кухарка поручила ему помешивать овсянку на плите. Йо снова вдохнула этот аромат и подумала: пережить трагическую гибель Леклерка было все равно что пройти сквозь огонь. Она никогда не простит себе этого. Она оттолкнула Коэна, хотя еще надеялась, что он вернется и позволит ей объяснить, как смерть партнера испугала и обессилила ее. Даже сегодня утром тоска искушала ее навсегда отказаться от торговли живописью.

Но сдаваться было не в ее характере. И не потому, что Йо привыкла к арт-дилерству, а потому, что в самой глубине души была уверена: ее тяга к творчеству Винсента не случайна. Его работы и слова взывают, чтобы их услышали. Она была вестником. Его помощницей и соратницей. Их судьбы сплелись неразрывно.

Никому не дано пройти жизнь без страданий, потерь и предательств. Если впереди ждет новый огонь – что ж, пусть. Ее уже не остановить. Работа должна продолжаться.

Еще раз крепко обняв сына, она отпустила его.

– Мам.

– Да.

– Все уже и так зовут меня Винсентом. Кроме тебя.

– Правда? Как я могла не заметить…

Он рассмеялся.

– Но ты можешь называть меня малыш Винсент, если захочешь.

Не все в жизни непременно должно меняться.

В последующие недели Йо соблюдала привычный распорядок: завтракала с малышом Винсентом перед его уходом в школу, регистрировала приезд и отъезд постояльцев, планировала меню и график уборки, отвечала на письма и записывала расходы в потрепанный кожаный гроссбух. Иногда по вечерам она выезжала на велосипеде на собрание общества трезвости, иногда встречалась с Марфой для подготовки следующего заседания их кружка. А по вечерам они с Коэном – тихо вернувшимся домой после двухнедельного отсутствия – разбирали в гостиной почту, связанную с арт-дилерством.

Внешне все оставалось по-прежнему. Но за фасадом размеренной рутины в сознании Йо то и дело рождались новые идеи о том, как продвигать творчество Винсента, и теперь она без колебаний претворяла их в жизнь.

Прежде, обращаясь к владельцам галерей, она старалась угодить их вкусам, указывая, как работы Винсента могут повысить их доход или укрепить репутацию. Теперь ее подход изменился. Искусство Винсента было состоявшимся, достойным того, чтобы его выставляли. Ее письма утратили прежний извиняющийся тон. Она больше не умоляла галеристов предоставить место для картин Винсента, а просто и спокойно давала им шанс показать его творчество.

Сомнения и тревоги остались позади. Она была уверена: у Винсента есть своя публика. И если она продолжит попытки сделать его искусство доступным, зрители непременно придут.

Однажды вечером они втроем – Йо, Коэн и малыш Винсент – устроились на кухне за скромным ужином. Ковер в столовой еще сох после основательной чистки. Йо разливала по тарелкам душистый бобовый суп, а Коэн ломал на куски tijgerbrood[36] из местной пекарни.

– Мне нравится ужинать на кухне, мама. Тут повеселее, – малыш Винсент наклонился, вдыхая аппетитный аромат.

– И уютнее, правда?

– А главное, никакого разделения на работников и хозяев.

Коэн рассмеялся.

– В семье растет новый социалист!

– Но это же логично! Все должны быть равны, – настаивал малыш Винсент. – Как на твоей выставке в Зволле, мама, куда бедных пускали бесплатно.

Йо отпила воды.

– Те, кто может заплатить, по-прежнему вносят двадцать пять центов. Но это стоимость двух буханок хлеба. Бедняки иначе не увидели бы выставку.

– Кстати говоря, – вставил Коэн, – пять картин вернулись из Шарлоттенбурга. Бауман забрал их днем с вокзала.

– Из Шарлоттенбурга? – Винсент встрепенулся. – Это же в Германии?

– Да, – Йо улыбнулась. – С тех пор как прошла берлинская выставка…

Коэн поднял бокал.

– Первая зарубежная персональная выставка вне Парижа!

– Я стала получать запросы от устроителей выставок в Германии, – она чокнулась с Коэном, но улыбка ее померкла. Праздновать было как-то неловко. Заслуга принадлежала Леклерку. Именно он вышел на Пауля Кассирера, открыв дорогу к берлинской выставке. Ее истинный художник наконец прорвался через границы других стран, но эта победа отдавала горечью.

Заметив выражение ее лица, Коэн оживленно спросил:

– Разве не на выставке в Шарлоттенбурге Карл Остхаус открыл для себя Винсента?

– А кто это – Карл Остхаус? – поинтересовался малыш Винсент, протягивая руку к хлебу.

– Директор музея «Фолькванг» в Хагене, – ответила Йо. – На западе Германии.

– Он писал, что его цель – возвышать людей через искусство, – добавил Коэн.

– Да, я видела то письмо. Решила послать ему «Жнеца».

– А для выставки в Утрехте нужно шестнадцать картин. Завтра утром я кое-что отберу. Бауман заедет в полдень, упакует холсты.

– Сперва я их отсмотрю, – сказала Йо. – Только не бери «Пейзаж под грозовым небом». Виллем Лёринг просил отложить эту работу для него. Он надеется когда-нибудь ее купить.

– Разве не он был директором на выставке в «Мезон Халс»? – уточнил малыш Винсент.

– Как ты можешь это помнить? Тебе было лет пять!

Мальчик пожал плечами.

– Я помню всех социалистов.

Коэн взглянул на Йо.

– Это что-то новенькое – резервировать картины под обещание выкупить их в будущем.

– И то правда. Но мениер Лёринг – друг. И ему нужно время, чтобы собрать тысячу гульденов, – сказала она, а потом ее осенила новая мысль: – Отложи еще «Зимний пейзаж». Он составит хорошую пару с «Грозовым небом».

– Кстати, о друзьях, – продолжал Коэн. – Виллем Стенхофф написал сегодня в «Амстердаммере», что Ван Гогу следует посвятить целый музей.

Малыш Винсент округлил глаза.

– А это кто?

– Еще один добрый друг. Заместитель директора Рейксмюсеума.

– Рейксмюсеума! Дядя Винсент будет висеть рядом с Рембрандтом? И Вермеером?

Йо и Коэн усмехнулись его изумлению.

– Нет-нет. Он имел в виду отдельный музей, – пояснил Коэн.

– Это было бы чудесно, правда? – задумчиво произнесла Йо. – Место «истинного художника» – в музее… – Ее целью всегда было увидеть работы Винсента в постоянной экспозиции, представить их в таких местах, как Музей Бойманса. Неужели настанет время, когда у Винсента появится собственный музей?

– Ты всегда это говорила, – подтвердил Коэн.

– Похоже, мы теперь не одни стараемся, – заметил Винсент.

Йо взглянула на него с улыбкой. Нет, не одни. Совсем не одни.

На следующий день Йо впорхнула в гостиную как раз в тот момент, когда Коэн отодвинулся от ее письменного стола.

– Как я чудесно на велосипеде покаталась, Коэн! Погода стоит чудесная – небо ясное, голубое, ветерок прохладный, бодрящий. Ты бы вышел на улицу. Свежий воздух очень полезен.

– Ты же знаешь, у меня весной вечно насморк, – проворчал Коэн. – Могла бы и служанку попросить отправить письмо.

– Я хотела отправить его сама. – Йо испытывала особую гордость за свои переводы для журнала о женских правах «Беланг эн Рехт»[37]. Ей нравилось применять знание языков для распространения идей равноправия женщин.

– Я разобрал почту. Письма по картинам положил сверху, – Коэн похлопал по почтовой корзинке, перебрался на диван и взял газету.

– Спасибо. – Йо устроилась за столом и взяла первое письмо. – А, мениер Тейм. Точно, мне нужно послать ему материалы для лекции. – Тот согласился выступить с докладом о Винсенте в Амстердамском университете.

– Когда это? – поинтересовался Коэн.

– Через две недели, – ответила Йо, пробегая глазами письмо. – Постой! – Она уставилась на листок. – Он передумал! Без всяких объяснений. И кого же я теперь найду?

Коэн оторвался от газеты.

– Готов поспорить, это опять из-за тех самых ящиков из Бреды.

– Что? Нет, не может быть, – отмахнулась Йо.

Коэн никак не хотел забывать слухи о «ящиках из Бреды», хотя все указывало на то, что это вымысел. Мать рассказывала, будто Вил оставила ящики с рисунками Винсента и его незаконченными работами у одного торговца в Бреде, неподалеку от Нюэнена. Но когда Йо спросила об этом саму Вил, та ничего не вспомнила. По мере того как росла стоимость картин Винсента, начали появляться самые нелепые утверждения о его работах, включая и историю с ящиками из Бреды. Йо раздражало, что Коэн продолжал верить в эту явную ложь.

– Это всё сплетни! – вспылила она. – Ничего нового. Люди вечно выдумывают небылицы о работах Винсента. История с Бредой – из той же оперы. Эти охотники за наживой действуют на нервы, и это даже опасно. Матушка, между прочим, жаловалась, что к ней приходил какой-то незнакомец, стучался в дверь и требовал картины.

– Возможно… – Коэн пожал плечами. – Странно, вот и все. Я слышал, что кто-то разыскивает ранние работы Винсента, оставленные где-то в голландской глуши, и продает их чуть ли не за бесценок.

– Если это вообще работы Винсента. Скорее уж подделки.

И все же ее терзала назойливая тревога. Обычно мошенники запрашивали больше, а не меньше. Должно быть, это новый прием. Люди бедны и отчаянно пытаются заработать любым способом. Возможно, они просто не понимают, как взлетели цены на картины Винсента.

Узнай Винсент, что его считают достаточно значительным художником, чтобы подделывать, он был бы до крайности изумлен.

Коэн фыркнул.

– Ну а я считаю, что подобные махинации бросают тень на стоимость его наследия. Все любят восходящих звезд. Никто не хочет связываться с падающими. Ты совершаешь ошибку, закрывая на это глаза!

– Это все ерунда, – ответила Йо, раздраженно помотав головой. – И к отказу мениера Тейма она не имеет никакого отношения.

Впрочем, она не могла не признать, что отмена лекции – странное событие. Тейм обожал выступать перед публикой.

Внезапно на столе резко зазвонил телефон, заставив их обоих вздрогнуть.

– Проклятая железяка! – хрипло выругался Коэн, закашлявшись.

Йо установила новомодный аппарат всего месяц назад, и Коэн еще не успел к нему привыкнуть.

– Алло, – ответила Йо.

– Йо, это я.

– Матушка! Что случилось?

Если свекровь звонит по этой неуклюжей штуковине, новости должны быть тревожными.

– Прошу, не вини меня, – голос свекрови дрогнул. – Я отправила Вил в лечебницу.

– В лечебницу?! – вырвалось у Йо.

На мгновение ее осенила дикая мысль, что свекровь звонит из-за тех самых картин из Бреды. Она тут же отогнала ее.

– Но… я думала, ей уже лучше!

– Я с ней не справлялась! Она кричала, кусалась, царапалась. Била меня. – Голос свекрови ослабел. – А на следующий день часами сидела в полной прострации. Не ела ни крошки.

Потрясенная, Йо прижала трубку к уху.

– Матушка, повторите, пожалуйста. Кусалась? Царапалась? Держите трубку ближе ко рту.

Трудно было представить, чтобы тихая, робкая Вил подняла руку на другого человека, а уж тем более на собственную мать.

– Она не оставила мне выбора, – всхлипнула свекровь таким же слабым голосом. – Я уже слишком стара…

– Мама, должно быть… – Йо запнулась, не находя слов.

– Погоди! – воскликнула свекровь, и ее голос прозвучал громко и четко. – Как малыш Винсент? Как ты сама?

Она имеет в виду, не сошли ли они с ума. Йо напряглась. Эти вечные намеки до смерти ей надоели. Она глубоко вздохнула.

– У нас все хорошо, матушка, – ответила она твердо, чтобы и самой в этом убедиться.

Ежегодный осмотр малыша Винсента был назначен на следующий месяц. Доктор ван Эден сообщит, если заметит что-то неладное. Может, у свекрови просто очередной приступ тревоги? Но услышанное пугало. Йо решила, что должна навестить Вил, убедиться в ее состоянии.

Быстро взяв себя в руки, она скрыла беспокойство, деловито выяснила название лечебницы и, пообещав перезвонить, положила трубку.

Коэн стоял рядом и ждал. Его дыхание было хриплым, с легким присвистом.

– Вил поместили в ту самую лечебницу для нервнобольных в Гааге, – она не хотела произносить слово «сумасшедших». – Мне нужно ее навестить.

Медленно и нерешительно Коэн привлек жену к себе. Она прижалась лбом к его плечу. Вил только что исполнилось сорок.

– Жаль, что ты не застал прежнюю Вил, Коэн, – проговорила Йо приглушенно. – Она была такой чуткой и доброй. Именно она помогла мне почувствовать себя своей в семье Ван Гогов.

– Я тоже жалею, что не познакомился с ней раньше.

Йо с грустью осознала, что за все время, что они были вместе, он никогда не видел ее золовку здоровой. А она-то полагала, что отсутствие новостей – добрый знак. Она чувствовала себя виноватой. Почему она не навещала Вил? Надо было почаще интересоваться ее состоянием. Йо резко высвободилась из объятий мужа.

– Коэн…

Он по-доброму посмотрел на нее и ободряюще сжал ее руки.

– Расписание поездов есть в газете. Давай посмотрим, успеешь ли ты на дневной.

Когда Йо вышла из нанятого экипажа, перед ней оказалось мрачное здание из почерневшего кирпича в три этажа, с узкими, словно щели, окнами. Ее взгляд скользнул по вывеске над двустворчатой дверью, где было выгравировано: «Приют для нервнобольных». Порыв ветра взметнул пыль и бросил ей в глаза сажу. Через мгновение Йо уже толкала тяжелую дверь. Едва она вошла, ее обдало тошнотворным запахом хлорки и мочи.

В последний раз она была в лечебнице много лет назад, когда навещала Тео. Но этот вестибюль ничем не напоминал ту уютную клинику, где лечил пациентов доктор ван Эден. У стен сидели, ссутулившись в инвалидных колясках, женщины с пустым взглядом. С нарастающей паникой Йо вглядывалась в их лица, разыскивая Вил. Из-за чувства вины подступала тошнота. Все это время надо было интересоваться самочувствием золовки, расспрашивать свекровь подробнее.

– Имя пациента?

К ней быстрыми шагами шла невысокая женщина в длинном белом переднике. Волосы были туго зачесаны и спрятаны под чепцом.

– Вил Ван Гог, – прошептала Йо, еще надеясь, что случилась ужасная ошибка.

Медсестра молча развернулась, и Йо поспешила за ней по коридору, наполненному едкой вонью. Их шаги, не попадая в такт, отбивали резкий ритм, похожий на тиканье часов. Йо украдкой заглядывала в палаты, но успевала различить лишь края кроватей и обтянутые одеялами ноги пациентов.

Дойдя до конца коридора, медсестра остановилась у закрытой двери.

– Сюда, меврау. – Глаза ее были усталыми.

Вил, прямая как жердь, сидела на стуле с высокой спинкой, поставленном вполоборота к окну. Бледный солнечный свет безуспешно пытался рассеять мрак, но снаружи его заслоняла высокая унылая стена. Вил никак не дала понять, что заметила посетителей.

– Вил? Милая? Это Йо. – Она намеренно говорила тихо, боясь испугать золовку.

Вил не ответила. Затаив дыхание, Йо на цыпочках приблизилась к ней. Пышные каштановые волосы Вил в скудном свете казались безжизненными и тусклыми. Кожа отливала желтизной. Глаза скрывались за полуприкрытыми веками. На что она смотрела? Йо попыталась проследить за ее взглядом, но увидела лишь глухую бетонную стену.

– Вил! – позвала она громче. – Вил, это Йо!

Золовка оставалась неподвижной.

Ей явно требовался свежий воздух. Неужели в этой лечебнице нет сада? Уединенного уголка, полного ярких красок увядающей осени? Свежего ветра, несущего запах опавшей листвы? За окном не было ничего, кроме уродливой стены.

А внутри – лишь спертый воздух.

Йо резко обернулась, чтобы сделать замечание медсестре, но та уже исчезла.

Придвинув другой стул, Йо нежно коснулась худенького плеча Вил. И тут же нахлынули воспоминания. Вот счастливая Вил танцует, смеется и поет своим нежным голоском в новогоднюю ночь. Вот она, с сияющими глазами, восторженно рассказывает об успехах Национальной выставки женского труда, открывающей женщинам новые профессии. А вот мягко вкладывает ей в руки пачку своих писем, настаивая: «Возьми». Это были те самые письма, что впоследствии открыли ей переписку братьев, заставив Винсента снова жить, а любимый голос Тео – вновь зазвучать.

– Ах, Вил, – прошептала Йо, и в горле встал ком. – Пожалуйста, вернись.

Она взяла руки Вил, и ее пальцы нащупали грубые бинты. Пораженная, Йо развернула запястья. Пальцы были так туго забинтованы, что напоминали скорее птичьи лапки, скрюченные и беспомощные. Грязные бинты были намотаны кое-как крест-накрест, местами порваны, из них торчали нитки. Йо с ужасом и возмущением разглядывала эту безобразную повязку. Что это за уход такой? Эти бинты явно не меняли уже несколько дней.

– Вил, что случилось? – Она коснулась открытого запястья. – Тебе больно?

Лицо Вил оставалось безучастным.

Йо принялась массировать большими пальцами ее оголенные запястья.

– Вил, это Йо. Посмотри на меня, дорогая.

– Она вас не слышит. – Укоряющий голос сзади заставил ее вздрогнуть.

В дверях стоял врач в белом халате, засунув руки глубоко в карманы. На его шее болтался стетоскоп.

– Она не реагирует на прикосновения, запахи, зрительные или звуковые раздражители. Полагаю, она закрылась от всех внешних воздействий. – Он сделал несколько шагов вперед, остановившись рядом с ними.

– Что случилось? Почему у нее забинтованы руки? Она поранилась? – требовательно спросила Йо. Нежно уложив запястья Вил на колени, она встала, отодвинув стул. – Эти повязки нужно сменить! Они грязные! Рваные! Это халатность!

Врач пожал плечами.

– Ваша родственница не калечила саму себя.

– Взгляните на ее руки! Как она может есть? Одеваться?

– Повязки – для защиты наших медсестер.

– Защиты медсестер?

– Она царапается и бьет персонал.

Йо снова посмотрела на кроткую, безответную золовку. Обвинение врача казалось чудовищным и невероятным, но свекровь говорила то же самое. Она глубоко вздохнула. Как бы сердце ни требовало дать волю гневу, приходилось сдерживаться, чтобы заручиться поддержкой этого человека.

– Сколько она пробудет в таком состоянии?

Он снова пожал плечами.

– Некоторые пациенты приходят в себя спустя недели или месяцы. Некоторые – вообще не приходят. Если ваша родственница пережила столь страшные события, что не смогла справиться с потрясением и потому замкнулась в себе, есть вероятность, что вы навсегда ее потеряли.

Навсегда потеряли. Йо смотрела на апатичное лицо Вил, всеми силами пытаясь поймать хоть какой-то знак, хоть малейший проблеск сознания. Ей хотелось встряхнуть ее и крикнуть: «Не сдавайся!» Винсент, Тео, Кор – они никогда не пожелали бы ей такой доли. Неужели все их старания в женском обществе прошли даром? Но нет – она сама видела, как преображалось лицо Вил, стоило ей прийти на собрание. Это было подлинное озарение, и Йо знала это наверняка.

Она смахнула навернувшиеся слезы.

– Я не буду терять надежду.

– Все так говорят.

Врач повернулся, чтобы уйти.

– Постойте! – Йо окинула взглядом тесную комнату. Вся обстановка состояла из кровати и двух стульев. Стены были пусты. Из окна лился скудный свет. Вил была чувствительной. Она нуждалась в ярких цветах, в красоте, в солнечном свете. Такая комната могла бы вогнать в уныние кого угодно. – Можно ли перевести Вил в другую комнату? Посветлее?

– Все палаты у нас одинаковые.

Йо охватило отчаяние.

– А что, если сделать эту комнату уютнее? Я могла бы принести красивое одеяло. Или повесить картины. Да, точно, картины! – В порыве вдохновения она коснулась стены. – Ее брат был художником. Я повешу одну из его работ. Ту, что она наверняка узнает. – «Спальня в Арле». – Винсент изобразил эту жизнерадостную комнату с солнечно-желтой кроватью еще до своего приступа, до приезда Поля Гогена. Йо вспомнила его письмо к Вил. «Здесь я могу по-настоящему жить, дышать, мыслить и писать». Она ясно видела перед собой умиротворяющую сцену: широкая кровать, безупречно чистый пол, аккуратно развешанная одежда, рисунки на нежных сиреневых стенах. Теодору он писал, что «вид картины должен успокаивать мозг, вернее сказать, воображение»[38]. То, что нужно. С сияющими глазами Йо повернулась к врачу. – Я точно знаю какую!

Во взгляде врача мелькнула жалость.

– Меврау, прошу вас. Личные вещи у нас под запретом.

– Но это может помочь ее выздоровлению…

– Это никак не поможет.

Йо коснулась волос Вил.

– Вы не понимаете! Вил очень чувствительна…

– Вы врач?

– Что? Н-нет, но для Вил картина…

– Я уже дал вам все разъяснения. – Он вскинул подбородок. – Это лечебное учреждение, а не гостиница. Никаких личных вещей. Мы не можем поощрять воровство.

Йо сжала кулаки.

– Я бы сама впала в депрессию в такой комнате…

Глаза врача сверкнули раздражением.

– Время посещений истекает через тридцать минут. Советую вам посвятить их… визиту. – Резко развернувшись, он вышел из палаты.

Дверь захлопнулась, а Йо застыла в немой ярости, сжав кулаки до белизны в костяшках. Как он смеет так с ней разговаривать? Она смахнула предательскую слезу. Врач понятия не имел, какую целебную силу таит в себе картина Винсента и что ее свет способен пробиться даже в самую глубь отчаяния, куда укрылась Вил.

– Я вызволю тебя отсюда, – пообещала она золовке. Снова придвинув стул, Йо села на край и взяла ее руки в свои. – Дорогая, ты должна поправиться.

А если нет? Что, если врач прав и в свои сорок лет Вил потребуется долгий, пожизненный уход? У свекрови нет денег, а на помощь ее сестер рассчитывать не приходилось.

Йо расправила плечи. Все зависело от нее.

Придется продать какую-нибудь из картин. Нет, не одну – столько, сколько потребуется, чтобы обеспечить Вил всем необходимым. Сквозь пелену слез черты золовки поплыли и исказились. Конечно. Йо снова обвела взглядом пустые стены.

– Ты обязательно выберешься отсюда, – прошептала она, нежно сжимая безжизненные запястья Вил. – Мы найдем тебе другое место. Винсент не оставит тебя.

Коэн прокашлялся, и его лицо исказилось от боли.

– О-ох! – простонал он.

Он полулежал на диване, закутанный в одеяла с головой, а перед ним пылал камин, натопивший комнату так, что Йо сидела за столом в одной блузке.

– Ты не дыши так глубоко, дорогой, – посоветовала она, не поднимая глаз. Почтальон должен был вот-вот прийти, и она торопилась закончить письмо – его надо было обязательно отправить.

Следующие несколько минут в комнате раздавались лишь два звука: скрип пера Йо и свистящее дыхание Коэна. Затем он с усилием приподнялся и уставился на жену.

– На этот раз ты замахнулась слишком высоко: шутка ли – покорить Стеделейк-музей, – проворчал он.

Не отрываясь от письма, Йо парировала:

– Мениер Стенхофф – мой друг.

– Не заставляй его рисковать репутацией.

– Я этого и не делаю.

– Его только что назначили заместителем директора Рейксмюсеума…

– Я знаю.

– Не стоит на него давить…

– Честное слово, Коэн! Ты становишься невыносим! – вспылила Йо, но все же отложила перо. – Виллем Стенхофф лично говорил мне, что восхищается Винсентом. Просить его о выставке в Стеделейке не самонадеянность. Винсент заслуживает этого. Поддержка Стенхоффа все решит. Я в этом уверена.

– А ты не сомневаешься? Винсент действительно соответствует такому уровню?

Обычно она не искала посторонней помощи, но Стеделейк был исключением. Йо умолчала о том, что уже обращалась в музей шесть лет назад и получила отказ. Коэн стал бы апеллировать к логике, тогда как ею двигала интуиция. Тот давний отказ выставочного комитета Стеделейка запустил роковую цепь событий: ссору с Рольфом, изгнание из Парижа, сотрудничество с Леклерком и в конечном счете его гибель. Она не была суеверной, но одна мысль о Стеделейке вызывала у нее тревогу. Казалось, само ее стремление выставиться там могло стать дурной приметой, способной разрушить все надежды. И тогда Йо вновь упустит заветный шанс.

А Стеделейк был важен. Это признанный крупный музей, хранитель значительных произведений современного искусства. Выставка в нем окончательно утвердила бы репутацию Винсента. Его наконец признали бы истинным художником. Гением.

Словно прочитав ее мысли, Коэн сказал:

– Разве ты не довольна? Твоя мечта, чтобы Винсента узнали за границей, сбылась. – Он высвободил руки из-под одеяла и начал загибать пальцы. – Берлин, Мюнхен, Вена.

– Не забудь о маленьких музеях. Музей кайзера Вильгельма в Крефельде, под Дюссельдорфом.

Мысль о том, что работы Винсента выставляются в маленьких городках силами местных сообществ, утешала ее. Там их встречали без политики, с искренним интересом.

Коэн скривился.

– И Общество изящных искусств Висбадена в…

– В центральной Германии, – Йо улыбнулась. – Мне действительно нравятся небольшие залы. Винсент всегда любил…

– Трудящихся, знаю, знаю.

Йо рассмеялась.

– Я еще сделаю из тебя социалиста, Коэн.

Она заклеила конверт и бросила его в почтовую корзину. Подойдя к мужу, поцеловала его в лоб. Он поймал ее руку.

– Ты так и не сказала мне, почему Стеделейк так важен.

Вот он, вопрос, не дававший ей покоя даже в самые тихие минуты. В голосе мужа Йо уловила отголосок собственных сомнений. Она медленно опустилась на диван рядом с Коэном.

– Того, что есть, недостаточно, – тихо проговорила она, сама удивляясь собственным словам. – Каждый раз, когда картину упаковывают в ящик и отправляют на выставку, у меня возникает чувство, будто я провожаю в дальнюю дорогу родного сына. В Германию… В Париж… Конечно, я хочу, чтобы картины путешествовали, – в этом весь смысл моей работы. Но… во мне живет это глупое ощущение, будто каждая картина – почти живая. Я желаю ей счастливого пути. И когда восемь, или десять, или двадцать полотен отправляются вместе, мое сердце шепчет им вслед: «Берегите друг друга там, вдали от дома».

Она взглянула на Коэна. Он не насмехался над ее словами.

Воодушевленная, она подошла к «Ирисам в вазе» и уставилась на холст. Причудливые синие и лиловые соцветия, освещенные лампой, казалось, лучились изнутри тихой радостью.

– У меня есть одна мечта. Собрать все работы вместе. Ты только представь! Это было бы чудесно, разве не так? Великое воссоединение. Словно встреча семьи после долгой разлуки. Пригласить как можно больше зрителей. Вернуть на время даже те полотна, что уже обрели новых владельцев. И разместить их не в одном-двух залах…

Она повернулась к Коэну, ее глаза сияли.

– А по меньшей мере в четырех или пяти. А может, и больше. Разве Тео не пришел бы в восторг? А Винсент! Это было бы грандиозно, правда?

– Не спорю, задумка впечатляющая.

– Я знаю, что искусство говорит само за себя, – она улыбнулась. – Но я хочу, чтобы его голос прозвучал на весь мир.

В то утро Йо закрыла гроссбух и размяла затекшую спину. С самого открытия «Виллы Хельма» она вела ежедневный учет всех доходов и расходов. Подведение баланса неизменно приносило ей чувство глубокого удовлетворения. Отец никогда не признал бы ее успехов в коммерции, однако за все эти годы она ни разу не испытала нехватки средств, а в иные месяцы даже умудрялась сделать небольшой запас. Взгляд Йо скользнул по лысеющей голове Коэна, дремавшего на диване. В последнее время эти сбережения уходили на оплату врачебных счетов.

– Как дела с финансами? – Голос Коэна заставил ее вздрогнуть. Выходит, он не спал, а ждал возможности завести эту беседу. Она все никак не могла привыкнуть к его вмешательству в ее денежные дела.

– С тех пор как мы начали платить за обучение Винсента, расходы возросли.

– Зря ты спонсировала переезд Вил.

– Оно того стоило. Винсент одобрил бы мой поступок, – отрезала Йо. Образ Вил в светлой палате психиатрической лечебницы в Эрмело согревал душу. Свекровь принесла из дома золовки нарядное розовое покрывало и застелила им изножье кровати. Вместе они украсили подушками два строгих кресла у высокого окна, выходящего в сад. Вил по-прежнему оставалась безучастной, но Йо не теряла надежды. По иронии судьбы, именно продажа «Спальни в Арле» за пятьсот гульденов покрыла расходы на переезд Вил. Каждый гульден был потрачен не зря.

– Важно откладывать на непредвиденные расходы, – проворчал Коэн у нее за спиной.

Она сдержала готовый сорваться ответ. Вероятно, эти замечания были его способом участвовать в ее финансовых решениях. В посторонней помощи она не нуждалась.

К тому же она не ставила Коэна в известность обо всех счетах. Один из них она намеревалась скрывать от него еще какое-то время.

«Доктор Поль Гаше» – вывела она на чеке. Они виделись всего несколько раз, но бывший врач Винсента из Овер-сюр-Уаза продолжал переписку. В прошлом месяце он сообщил, что истекает пятнадцатилетний срок аренды участка, где покоится Винсент. Врач предложил ей выкупить новое место не только для могилы Винсента, но и для Тео, намекнув, что однажды братья могли бы лежать рядом. Хотя могила Тео в Утрехте находилась ближе к Бюссюму, идея пришлась ей по душе. Казалось правильным, чтобы тесная связь, объединявшая братьев при жизни, сохранялась и после смерти. Она не знала, когда и как, но была полна решимости однажды перенести прах Тео к Винсенту.

Коэн издал сдавленный звук, безуспешно пытаясь сдержать кашель, но тот наконец прорвался наружу. Он поморщился, прижав руку к груди.

– Я попрошу Марту позвать врача.

Спускаясь по коридору в поисках служанки, Йо ощутила небывалую решимость. Терять время было бессмысленно. Ей необходима была эта музейная выставка. Ей нужно было, чтобы спрос на работы Винсента рос, давая ей возможность поднимать цены.

Цель была так близка. Настал подходящий момент для Стеделейка. И она не могла его упустить.

Однако планам не суждено было сбыться. Неделю спустя Виллем Стенхофф приехал в Бюссюм, чтобы сообщить ей об этом лично. Сидя на краю плетеного кресла в ее кабинете, он с недоумением качал головой, пока его нетронутая чашка чая постепенно остывала.

– Все решил один член правления, Ян Сикс. Он беспощадно выступил против Винсента, заявил, что, по данным из надежных источников, его работы очень переоценены. Мол, вы взвинчиваете цены, как во времена тюльпанной лихорадки.

– Какая нелепость! – возразила Йо. Каждый голландец с детства знает о тюльпанной лихорадке: в XVII веке цены на луковицы взлетели до небес, люди продавали имущество, чтобы их купить, некоторые даже расплачивались тюльпанами за дома. – Уверяю вас, господин Стенхофф, никто не спекулирует картинами Винсента.

– Господин Сикс утверждает, что вы назначаете все более высокие цены, в то время как на юге Голландии его работы уходят за гроши.

Ящики из Бреды.

– Мне тоже доводилось слышать подобные сплетни, – признала Йо. – Однако нет никаких доказательств, что те картины принадлежат кисти Винсента.

– Мениер Сикс утверждает обратное. По его словам, кто-то обнаружил целый тайник с картинами и теперь сбивает вам цены. Репутация Стеделейк-музея под угрозой, меврау. Даже если критика приходит с юга.

Внезапно Йо похолодела. Терстех. Двуличный управляющий гаагской галереей «Гупиль». Некогда он был наставником Тео, постигавшего основы торговли предметами искусства, но при этом невероятно жестоко обращался с Винсентом, когда тот жил на юге Голландии. В памяти всплыли язвительные насмешки, которые Винсент цитировал в письмах: «В одном я уверен – ты не художник»; «твое несчастье, что ты слишком поздно начал»; «пора тебе самому зарабатывать на хлеб»[39].

Неужели эта вражда жива спустя пятнадцать лет?

– Я докопаюсь до сути этого дела, – твердо заявила Йо. – Найму частного сыщика. – Сердце сжалось от досады: Коэн оказался прав – ей следовало пресечь это давным-давно. Терстех противостоял Винсенту в начале его пути и теперь, после смерти художника, все еще преграждает ему дорогу.

Стенхофф отхлебнул из чашки, скривился и поставил ее на место. Поднимаясь, он произнес:

– Я злоупотребил вашим гостеприимством. Мне пора возвращаться.

– Постойте, – Йо лихорадочно искала способ задержать его. Она не хотела, чтобы он унес с собой тень сомнения в ценности Винсента. – Вскоре выйдет книга об искусстве, где упоминается Винсент. Это издание подтвердит его значимость.

– Расскажите подробнее.

– Автор – Юлиус Майер-Грефе.

– Грефе! Известный арт-критик.

Йо кивнула.

– Он посетил выставку Винсента у Пауля Кассирера в Берлине. – Она сделала паузу, но Стенхофф по-прежнему хмурился. Неужели берлинская выставка уже успела позабыться? – В начале этого года мениер Грефе предложил мне издать книгу о Винсенте. Я занималась отбором и переводом его писем на немецкий.

– Насколько продвинулась работа? Издание книг – процесс небыстрый.

– Это правда, – согласилась она. – Однако параллельно он трудится над статьей «История развития изящных искусств». В ней он провозглашает основоположниками современного искусства Сезанна, Гогена и Винсента! Современного искусства, господин Стенхофф! Что как нельзя лучше соответствует духу Стеделейк-музея!

Стенхофф тяжело вздохнул.

– Это уже что-то. Я попытаюсь использовать этот аргумент… – Накидывая пальто на руку, он вновь помрачнел. – Но вам необходимо выяснить, что происходит на юге. Кто-то целенаправленно подрывает репутацию вашего деверя.

Прошел месяц. Йо сидела на краешке стула в кабинете частного сыщика Йохана Йоллеса, с нетерпением ожидая, когда тот разыщет свои записи среди бумаг, беспорядочно разбросанных по столу. Его жидкая бородка с проседью и усы явно нуждались в стрижке.

– А, вот они! – С торжествующим видом Йоллес помахал в воздухе каким-то листком, прищурился, разбирая записи, откинулся на спинку стула и начал раскачиваться. – Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, что это тот самый Терстех. Но кто бы ни был этот человек, он не представляется, хотя следы его деятельности прослеживаются. Судя по всему, он методично обходит каждый уголок в окрестностях Нюэнена.

– Методично?

– В его безумии есть система. Прямо как у пса, который не успокоится, пока не откопает свою кость.

– И что происходит, когда он находит рисунок?

– Уговаривает владельца отдать его даром или платит ничтожную сумму. Я не встретил ни одного человека, который бы знал имя Винсента Ван Гога или вообще интересовался искусством. Времена сейчас трудные. Люди больше думают о том, как бы поставить на стол миску похлебки.

Йо кивнула. В Голландии еще оставались глухие уголки, куда не докатилась волна индустриализации. Винсент любил сельскую местность. Нужно было сделать больше для этих краев – найти галерею и организовать еще одну выставку с бесплатным входом.

– А что происходит потом, после того как Терстех находит рисунки?

– Как я уже сказал, я не могу подтвердить наверняка, что это Терстех. Но тот, кто это делает, отвозит находки в одну роттердамскую галерею. – Йоллес достал складной нож и принялся ковыряться под ногтем. – Владелица – вдова, унаследовавшая все дела. Особо ими не интересуется. Ее фамилия Олден…зил.

– Олдензил! Я знавала ее мужа, Кристиана. – Йо вспомнила густые брови и пышные усы Кристиана Олдензила. За грубоватой внешностью скрывалось доброе сердце. Он был в числе голландских дилеров, рискнувших выставить работы Винсента после того скандала вокруг «посмертной выставки» в «Арти». Его суровый вид маскировал редкую душевную чуткость. Именно он одним из первых предупредил ее, что картины приходят с мелкими повреждениями, но не потребовал уценки, а просто вернул их.

– Обыкновенная мещанка. Коммерцией не интересуется. Когда я с ней беседовал, показалась… недалекой.

– Недалекой? В каком смысле?

– Ни разу не встречалась с Терстехом лицом к лицу. Сама призналась, что в арт-рынке не разбирается.

– Или… она хитрая и притворяется, прячась за мифом о том, что у женщин нет способностей к коммерции.

– Хм-м, – он отмахнулся, и Йо почувствовала укол раздражения. – Так или иначе, она наняла мальчишку присматривать за лавкой. Велела ему оставлять на столе гульден. Терстех – или кто бы там ни был – дожидается сумерек, подбрасывает сверток и забирает монету.

– Значит, правда, что рисунки продаются по одному гульдену? Это же смехотворно мало.

Сыщик лишь пожал плечами.

– Что происходит дальше? Рисунки пылятся в задней комнате?

– Вдова замялась и замкнулась, как только я задал этот вопрос. – Йоллес сложил нож и сунул его в карман. – Пришлось провести собственное расследование. Оказывается, она ждет, пока накопится достаточно рисунков, и продает их аукционному дому «Фредерик Мюллер и Ко».

– В Амстердаме?

– Именно. – Он с громким стуком вернул стул на четыре ножки. – Я наведался к Мюллеру. Они уже провели три аукциона.

– Три аукциона! Но господин Мюллер – книготорговец. Я и не знала, что он имеет дело с предметами искусства. Вы не знаете, сколько работ было продано?

– По моей оценке, около сорока.

– Сорок! – Во много раз больше, чем предполагала Йо. Теперь ясно, откуда поползли слухи. Понятно, почему эти темные махинации бьют по репутации Винсента. – И кто покупатели?

– Мюллер был непробиваем. Сказал лишь, что продажи частные.

Кто эти коллекционеры? Она и не подозревала, что у нее под носом идет торговля ранними работами Винсента. У Йо закружилась голова от возмущения. Все это обесценивало наследие Винсента. Этот так называемый рынок следовало уничтожить.

– Вы знаете, когда состоится следующая передача?

– Завтра вечером. После заката, когда лавка уже закрыта. Они всегда так делают.

– Вы говорили, там сидит какой-то мальчишка?

– Он уходит, но оставляет галерею незапертой. Не беспокойтесь, я поймаю негодяя.

– Терстех питал ненависть к Винсенту еще пятнадцать лет назад. Мне трудно представить, чтобы он таил злобу так долго.

– Злопамятство – терпеливый мучитель. Чем дольше оно длится, тем больше сводит человека с ума. И тем опаснее он становится.

Йо положила на стол пачку банкнот.

– Благодарю за проделанную работу. Ваши услуги больше не потребуются.

– Но завтра же…

– Если вы правы, то ваши угрозы не остановят Терстеха. Мне нужно понять, почему он по-прежнему ненавидит Винсента. Это мое дело.

За окном галереи догорали последние лучи апельсинового заката, и на его фоне чернели силуэты роттердамских зданий. Йо пришла заранее, еще до закрытия, и без труда убедила скучающего юного служителя, что вдова Олдензил разрешила ей остаться в галерее после окончания рабочего дня. Не успела она закончить выдуманную историю о предстоящей встрече с владелицей, как молодой человек проворно рванул к выходу.

Йо спряталась в темном углу галерейной лавки. Тени прохожих за окном мелькали все реже. Где-то в подсобке неумолимо отсчитывало секунды тиканье часов, приближая ее к неизбежной встрече.

Йо вытерла вспотевшие ладони о платье. Она была так близка к цели – к тому, чтобы Винсент наконец обрел заслуженное признание, – что какой-то жалкий обидчик из прошлого не мог ей помешать. Она вспомнила жестокие насмешки Терстеха, писавшего Винсенту, что «он испытывает некое подобие дурмана от опиума, который сам себе назначаешь, чтобы не чувствовать боль от невозможности писать акварели». Неудивительно, что Терстех мстителен: она раз за разом продавала акварели Винсента по внушительным ценам.

Мысль о недруге отозвалась болью старой раны. Обыкновенное злопамятство. Удел трусливого задиры, чья жертва сумела вырваться или, того хуже, продолжила сопротивляться.

За окном фонарщик зажег уличный фонарь, и бледный круг света упал на пол галереи.

С последними отсветами заката тени в помещении сгустились. Стены словно надвинулись на нее. В лавке стояла кромешная тьма, куда более глубокая, чем она предполагала.

Заметив дверь в кладовую, Йо стрелой метнулась через зал. Нащупав газовую горелку, она чиркнула спичкой и, бросившись обратно в темноту, оставила за собой узкую полоску света на полу. Прижавшись спиной к дальней стене, она прислушалась к бешеному стуку собственного сердца. По крайней мере, теперь у нее был шанс разглядеть старика раньше, чем он заметит ее.

А что, если это не старик?

Она представила себя со стороны: хрупкая, беззащитная женщина. Одна. Новая волна страха накрыла ее.

Она не продумала все как следует.

Но было поздно. Дверь галереи с жутким скрипом отворилась. Поток спертого воздуха принес с улицы запах навоза и бензина. Затаив дыхание, Йо замерла. Бесшумная тень скользнула через выставочный зал к кладовой. Под плащом, у бедра, угадывался какой-то объемный предмет. Сердце заколотилось у нее в висках.

Она наклонилась вперед, стараясь разглядеть его лицо. Через мгновение он уже был у стола, где вдова Олдензил оставила гульден. В слабом свете, который пробивался из-под приоткрытой двери, было видно, как темный контур руки отделился от тени и потянулся к монете.

– Эй, garçon[40], ты здесь? Это вы, меврау Олдензил? – спросил грубый, раздраженный голос. Незнакомец двинулся к двери кладовой.

Облизнув пересохшие губы, Йо вышла из угла.

– Мениер Терстех? – прохрипела она.

Он подпрыгнул.

– Какого дьявола? – запальчиво воскликнул он, судорожно сжимая сверток. – Кто здесь?

Йо всю трясло, и все же она бросилась к двери кладовой и распахнула ее настежь, заливая угол светом. И застыла на месте, пораженная.

Она знала этого человека. Под густой поседевшей бородой и длинными спутанными волосами скрывалось лицо, до жути напоминавшее… Жоржа Рольфа.

В его глазах мелькнуло узнавание.

– Ну надо же! Сама вдовушка пожаловала, – прошипел он.

Йо не могла вымолвить слова. В последний раз она видела Рольфа восемь лет назад, когда он изгнал ее из Парижа. Тогда он был само воплощение элегантности в своем костюме европейского кроя и безупречном галстуке. Теперь же его пальто было запачкано внизу и дыбилось на плечах, как бывает, когда вещь на несколько размеров больше, чем нужно. Манжеты брюк были грязными и потертыми. Вместо начищенных ботинок на ногах были истоптанные башмаки.

Глаза его тоже изменились. На смену ледяному высокомерию, когда-то парализовавшему Йо, пришел лихорадочный блеск.

Что с ним случилось?

– Месье Рольф. – Она почувствовала тошноту. Так это Жорж Рольф был заговорщиком. Какое ему дело до Винсента? Он всегда третировал его, называл ничтожеством.

– Мне казалось, что вы повыше, – выпалил он, прижимая холщовый сверток к груди.

– А вы… так переменились… – она сглотнула, не в силах выговорить опустились? подурнели? спятили? – Это работы Винсента? – резко спросила она, решив переменить тему.

Рольф усмехнулся, швырнул сверток на стол и загородил его собой, прислонившись к столешнице. Грязными пальцами он подбросил гульден и поймал его.

– Вы опять одна? Кто-то должен был научить вас, что дела так не делаются.

Во рту у Йо пересохло. Пытаясь оценить расстояние до выхода, она заметила, что на улице почти не осталось прохожих.

Изящным жестом, словно держа в руке черепаховый гребень, он откинул со лба сальную прядь и цокнул языком.

– Что за удивленный вид! Я ведь знал, что остановлю вас.

– Это… вы? – спросила Йо и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

Рольф торжествующе осклабился.

– Делаю то же, что и вы. Обдираю ваших покупателей.

– Я всегда знала, что вам не нравится искусство Винсента. Но… – Мысли путались, а внутри все содрогалось от осознания масштаба созданной им сети. Вдова Олдензил, аукционный дом Мюллера… Йоллес говорил, что сделки идут уже три года. – Вы занимаетесь этим годами! Зачем? Вы же называли Винсента ничтожеством.

– Вы что, никогда меня не подозревали? – Усмешка Рольфа обнажила отсутствие зуба. – Сначала поиск этих странных картинок был забавной шуткой. Я уехал из Парижа… в отпуск. Хотел побыть один. Никто не ожидал меня здесь увидеть – я так часто высмеивал вашу провинциальность. – Рольф самодовольно ухмыльнулся. – Наткнулся на одного типа с картиной. Увидел подпись вашего деверя. Одно слово: «Винсент». – Он фыркнул. – Сказал старикашке, что это стоит гульден. И он согласился! Бедняге, верно, на хлеб не хватало.

Он снова усмехнулся, но взгляд оставался невеселым.

– Я было собрался сжечь ее, конечно. Но потом подумал: Винсент, наверное, оставил десятки работ, разбросанных по всей округе. Мне никогда не найти их все. Этот идиот не сдавался… – Он покачал головой, снова подбрасывая монету.

Рольф был прав: Винсент действительно жил в этих краях и оставил после себя множество работ. В ту пору он только набивал руку, с трудом находя деньги на еду – не то что на пересылку рисунков Тео. И вот теперь ее усилия приносили плоды: даже в этой глуши уже расползалась молва о таланте Винсента.

– Потом я понял, что могу сделать кое-что получше, – голос Рольфа вернул Йо к действительности. Она с изумлением осознала, что он хвастается. – Если буду продавать их за бесценок, то обесценю их. Подорву его репутацию. Я знаю, как это делается. Маленькими шажками, намеками тут и там, сея семена сомнения, можно уничтожить любого. – Его руки дрожали. – Со временем моя схема заставит усомниться в таланте Винсента. Никто не любит, когда его обводят вокруг пальца. – Он исподлобья взглянул на нее. – Особенно если этот палец – женский.

Отказ Тейма читать лекцию. Отказ Сикса от выставки в Стеделейке. Йо вынуждена была признать – стратегия Рольфа оказалась выигрышной. Он нанес имени Винсента больший урон, чем мог предположить.

Три года тайных махинаций. Сколько же вреда он успел причинить?

Сколько еще людей поверило его лжи?

Чутье подсказывало ей, что за этой историей кроется нечто большее.

Йо скользнула взглядом по грязной одежде и небритым щекам Рольфа, заметила, как он опирается о стол, будто и впрямь не в силах стоять без опоры. Он снова подбросил монету. Один гульден за рисунок? Это было безумием. Его превращение из ухоженного денди в опустившегося оборванца было похоже на дурной сон. Здесь крылось что-то большее, чем простая неприязнь к Винсенту. Что-то двигало им. Сжирало его изнутри. Ему нужно было что-то доказать. Она должна была выяснить, что именно, и положить этому конец.

Она вспомнила свой визит к нему после того, как он преобразил галерею Тео до неузнаваемости. Тогда им тоже что-то двигало. Возможно, в этом и крылась подсказка.

– Помните, как я навещала вас на Монмартре после смерти Тео? – спросила Йо тихо и ровно. – Вы полностью изменили его галерею, подчинив ее своему вкусу. Повсюду были безупречные картины: прелестные дети, триумфальные батальные сцены, идиллические пасторали.

Рольф замер.

– Помню ли я? – прошипел он. – Эти воспоминания сжигают меня изнутри. Тогда Монмартр был у меня в кулаке. Остальные дилеры считались со мной, шли у меня на поводу. У нас было общее видение, единая цель. – Он вперил в нее презрительный взгляд. – А потом появились вы. С вашим кокетством. С вашими изысканными вопросами и хорошеньким личиком.

– Я?!

Он вдруг выпрямился и резко приблизился к Йо. Теперь их разделяла всего пара дюймов. Холодная волна ужаса сковала ее, и она застыла, не в силах пошевелиться. Потом заставила себя поднять глаза и встретить его взгляд, стиснув зубы, чтобы не отпрянуть от зловонного дыхания. Казалось, еще мгновение – и она лишится чувств.

– Теперь-то я вас раскусил, – тихо произнес Рольф.

В горле пересохло.

– Раскусили?

– «Раскусили?» – передразнил он. – Как вы смели ослушаться? Выйти из своего круга. Ворваться в мой мир.

– Ваш…

– Я мог бы стать единственным! Я им и был, пока вы все не разрушили. Люди шли за мной. Я был на пути к успеху. Монмартр мне принадлежал.

– Искусство не может никому принадлежать…

– Я его покорил! Я был его хранителем. Я решал, что продавать, а что нет, – процедил он. – Я определял вкус, я определял стиль. Люди невежественны. Им нужно, чтобы кто-то вроде меня указывал им, что̀ есть истинное искусство.

– Истинное искусство? Такого не существует.

– Вам, разумеется, не понять. Истинное искусство не просто вдохновляет – оно диктует законы. Создает идеальное общество и направляет его развитие.

Йо бросило в дрожь.

– Общество, свободное от бедности? Цивилизация, где все равны?

Он нервно пригладил волосы ладонью.

– Когда я сейчас вспоминаю эту историю, мне трудно поверить, что вы оказались такой искусной интриганкой. Не будь вы женщиной, я бы вами восхищался! Плели сети у меня за спиной, и в мыслях не было мне подчиниться, ведь так? Не задумываясь принесли в жертву родного брата, это ничтожество… А я мог бы похоронить его карьеру, знаете ли. С легкостью. Вы дурачили людей, манипулировали ими и использовали всех, кто попадался на пути.

– Использовала? Кого именно?

– Для начала – Амбруаза Воллара.

Йо рассмеялась.

– Месье Воллар вряд ли позволит собой манипулировать.

– Жюльена Леклерка.

Леклерк. Ее смех оборвался.

– Вот именно, – Рольф кивнул, пристально наблюдая за ней. – Вы использовали того бедного юношу. Это вы виноваты в его смерти.

Глаза Йо предательски наполнились слезами. Она так и не простила себе смерти Леклерка. Полицейское расследование зашло в тупик и в итоге пришло к версии о сопротивлении грабителю. Но это ничего не меняло – именно она уговорила Леклерка остаться в Париже. Если бы не ее вмешательство, он был бы в безопасности и спокойно сопровождал свою жену на заграничных гастролях.

Голос Рольфа зазвучал громче.

– И все это ради собственного обогащения.

– Неправда! – Йо попыталась снова собраться с мыслями. Деньги никогда не были целью для нее самой. Она старалась ради Винсента. – Все, что я делала, было ради наследства моего сына.

– Лгунья, – он насмешливо склонил голову, окидывая ее уничижительным взглядом. – Какая же вы интриганка! Вы дурачили других. Вы дурачили меня. Но теперь ваша игра раскрыта.

– Игра? – Йо сглотнула. Тот самый Рольф, которого она знала в Париже, вернулся. Его голос источал надменность. Угрозу. Ее нервы напряглись. Он стоял слишком близко.

– Вы играли роль мученицы. Бедная-несчастная вдовушка, – язвительно передразнил он. – Но сдаваться и не думали. «Ах, мой муж умер…» – причитали вы, попирая все правила. Вашим уделом было вернуться в отчий дом, затеряться в Голландии, исчезнуть без следа. – В его глазах отразился свет из кладовой, и они зловеще сверкнули в темноте. – Но вы осмелились отказаться. Пошли против меня. И ради чего? Ради безобразной мазни сумасшедшего. Ради мертвеца! Ничтожества!

– Он не ничтожество, месье, – возразила Йо. Слова сорвались у нее с губ сами собой.

– Ради Бога! Позвольте, я покажу вам. – Повернувшись к столу, Рольф с силой дернул бечевку на свертке и вытащил холст.

Не в силах побороть любопытство, Йо подошла к нему. Сердце в груди бешено колотилось.

На картине изображалась женщина.

Портрет был написан маслом.

Взгляд Йо, привыкший анализировать живопись, медленно скользнул по холсту, выхватывая детали. Сначала – глаза. Усталые, но исполненные твердости. Перед ней была простая женщина из народа, ее лицо обрамлял традиционный голландский головной убор. Складки ткани мягко охватывали лоб и щеки, направляя внимание к центру композиции. Зеленовато-серые и белые мазки вновь и вновь возвращали взгляд зрителя к глазам, а оттуда он опускался к знакомому белому воротничку, чтобы снова подняться к лицу. Темные лучистые глаза смотрели из-под густых бровей, выделяясь на фоне крупного носа и полных губ.

– Какое уродство! – Рольф прервал ее размышления.

– Постойте, – она схватила его за рукав. – Взгляните еще раз.

С первого взгляда темные брови крестьянки казались суровыми, но через мгновение плавные очертания губ и щек смягчали это впечатление. Йо представила, как Винсент изучает свою усталую натурщицу. Несомненно, та позировала, чтобы получить еще несколько гульденов после долгого рабочего дня. – Она была труженицей. Возможно, женой. Матерью…

– Вы что, будете меня поучать? – Лицо Рольфа исказила уродливая гримаса. – Я вижу изможденную крестьянку. – Он с презрением выплюнул это слово. Картина закачалась в его руке.

– Осторожнее! – Йо подхватила холст. – Во-первых, в честном труде нет ничего постыдного. Винсент наверняка глубоко уважал таких женщин, как она. А во-вторых, вы замечаете только внешнюю оболочку. Попробуйте заглянуть в душу, увидеть то, что скрыто за внешностью.

– В душу?

Йо внимательно изучила лицо женщины.

– Она действительно измождена, устала. Встревожена. На ней лежит немало обязанностей, так ведь? Это читается на ее лице. Я думаю, она заботится о других. О своей семье. О соседях. И о детях. По меньшей мере, об одном ребенке. – Йо почувствовала горячее материнское желание обеспечить благополучие своего чада.

Она уловила сдавленный вздох Рольфа.

И наклонила картину в его сторону.

– В ней столько достоинства. Видите, как аккуратно сидит на ней одежда? Она заботится о себе и прекрасно знает себе цену. Уверена, такая женщина не оставит ближнего в беде. Ее любовь терпелива и всепрощающа… это прекрасно.

Она взглянула на Рольфа. Тот уставился на холст. Ей удалось привлечь его внимание, пусть лишь на мгновение.

– Вы всё это выдумываете. Вы не можете знать, что Винсент вкладывал в эту работу.

– Не уверена, что это главное. Тео говорил, что художник может рассказать нам лишь то, что открывает ему мир. А если он по-настоящему велик, то делает это так, что трогает и волнует нас. Связывает нас с чем-то большим. Или просто друг с другом. – Она сделала паузу и продолжила тише: – Но я действительно многое знаю о Винсенте. Мне кажется, мы можем увидеть, как он ценил эту женщину. И как старался выразить это чувство с помощью кисти.

– Что вы несете! Я этого не вижу!

– Взгляните еще раз, – настаивала она. – Мало кто понимает живопись, потому что люди напрягают мозги и хотят видеть нечто приятное глазу, а потому упускают самое возвышенное. Я и сама когда-то думала, что картины должны непременно радовать глаз, и не более того. Но я ошибалась.

Рольф не отвечал, неотрывно глядя на холст. Когда он наконец заговорил, голос звучал отчужденно, будто принадлежал не ему:

– Я… не помню ее.

Йо удивленно обернулась.

– Ее?

– Мою мать, – глаза Рольфа пылали вызовом.

– О… – непроизвольно вырвалось у Йо, и она протянула к нему руку.

Он резко отпрянул.

– Опять вы за свое! Опять эти женские уловки! Все, что мне нужно было знать, я узнал от отца. И вы ошибаетесь. У меня с вами нет ничего общего! Глупая женщина, вы воображаете, будто чрезвычайно умны. Но не забывайте: я остановил вас!

И тут Йо осенило: он ошибался. Каждый их разговор не ломал, а закалял ее. Его снисхождение на первой встрече и презрение на второй лишь подтолкнули ее к самостоятельным продажам. Его яростные тирады об «истинном художнике» невольно стали компасом, указавшим путь к продвижению Винсента. Даже изгнание из Парижа, столь болезненное тогда, в конечном счете заставило ее найти в себе силы, глубже понять собственные стремления и соединить, казалось бы, несоединимое – страсть к искусству Винсента и желание помогать обездоленным. Непримиримая вражда Рольфа не сломила ее – а стала тем горнилом, в котором закалилась ее решимость, толкая Йо к свершениям, о которых она прежде и помыслить не смела.

Рольф снова подбросил гульден, ловко поймал его и засунул руки в глубокие карманы своего поношенного пальто. Он так сильно заблуждался на ее счет. Между ними пролегла огромная пропасть. Сумеет ли он когда-нибудь понять ее? Понять Винсента? Она обязана была попытаться достучаться до него.

Йо аккуратно положила картину на стол.

Рольф покачал головой.

– Истинный художник продается за границей…

– …И выставляется в музеях, – закончила за него Йо. Они уставились друг на друга. Слова, когда-то казавшиеся ей важными, теперь прозвучали плоским, заученным уроком.

Она снова повернулась к картине. Крестьянка словно смотрела на нее сквозь время. Когда Винсент писал этот портрет, он не мог и предположить, что Йо увидит его сегодня. В то время она еще не встретила Тео. Винсент не имел ни малейшего понятия о той роли, которую ей предстоит сыграть в будущем. Он был полностью поглощен своей натурщицей, стремясь запечатлеть ее так, как позволяло ему тогда его мастерство. Да, он перенес на холст черты лица и детали костюма. Но важно было другое – ему удалось ухватить нечто от самой ее сути. Нечто неуловимое и вневременное, что связало эту женщину из прошлого с Йо в настоящем. Она почувствовала щемящее чувство родства, и в этот миг ее озарило.

– Вы кое-чему меня научили, месье.

– И чему же? – фыркнул Рольф.

– Все эти годы я пыталась доказать, что Винсент соответствует вашему определению «истинного художника». Я думала, что только так его смогут признать, принять в ваш мир.

– Он самозванец!

– Его ценность не измеряется вашими мерками. Ни количеством коллекционеров, ни ценами на его картины, ни даже музеями, где он выставляется. – Она вздохнула. – А я ведь верила, что будущее Винсента можно купить за деньги.

– Вы вообще о чем?

– Роден заставляет нас задуматься о смерти. Моне – воспевает жизнь. – Йо с трудом подбирала слова, чувствуя, как близка к истине. – А Винсент… он искал саму жизнь, ту силу, что пульсирует в каждом листе, в каждом взгляде. Он писал не портреты – он писал душу. Истинный художник не следует правилам… он заставляет нас чувствовать это биение.

– Но правила должны соблюдаться!

– Полагаю, я и сама когда-то в это верила… – Йо мысленно перебирала все общественные устои, которые сознательно нарушала. Она одна растила сына, отказавшись от возвращения в отчий дом. Предпочла содержание пансиона новому замужеству и рождению детей. Пробивалась на выставки, встречаясь с высокомерием, ложью и кознями мужчин, старавшихся вытеснить ее из мира искусства. Все это время она боролась с навязчивым чувством, будто вынуждена нарушать правила, чтобы обеспечить сыну наследство, имеющее денежную ценность, потому что этого, как ей казалось, хотел бы от нее Тео.

Она вспомнила строчку из письма Винсента: «Величайшие и самые энергичные люди века всегда шли против течения».

Но бунт никогда не был самоцелью. Вовсе нет.

Смерть забрала Винсента как раз тогда, когда он был на пороге нового творческого открытия.

Та же участь постигла Тео, разрушив семью, которую они только начали строить. Она так и не смогла примириться с этой жестокой реальностью.

Но парадоксальным образом именно смерть Тео пробудила в ней новую жизнь. Где-то в глубине души она понимала: та самая сила, что отняла у нее мужа, помогла ей обрести себя – раскрыть ту самую Йо, что долгие годы оставалась в тени. Ей пришлось принять тот факт, что величайшая потеря стала для нее и величайшим обретением.

Подняв глаза, Йо увидела Рольфа у самого выхода.

– Мне удалось не допустить творений вашего деверя в Стеделейк, – хвастливо сообщил он.

– Пока что, – мягко парировала она.

Рольф замер в дверном проеме. Словно по волшебству грозный противник снова превратился в жалкого, опустившегося завистника.

– Вы не устали, месье? Уже поздно – куда вы пойдете?

– Не ваша забота. – В его глазах на мгновение блеснуло что-то похожее на испуг, и она вдруг подумала, есть ли у него деньги хотя бы на хлеб, на ночлег. Один-единственный гульден его не спасет… Было неправильно просто отпустить его в ночь.

И тут ее осенило.

– Постойте, месье! – она шагнула вперед. – Я хочу приобрести эту картину. Позвольте мне выкупить ее у вас. – Она порылась в сумке и протянула ему несколько банкнот. – Только это между нами.

Он молча выхватил деньги, почти с жадностью сунул их в карман. На его лице боролись какие-то смутные чувства, пока он не выпалил с ненавистью:

– Вас никто не вспомнит.

– Я хочу, чтобы помнили Винсента.

– Вы – ничто.

– Нет, – ответила она и мягко улыбнулась. – Я та, кто его спасла.

Спустя год, в один из прекрасных осенних дней, Йо и Коэн наблюдали, как медлительный могильщик на кладбище Овер-сюр-Уаз пробирается сквозь заросли к участку, где покоился гроб с телом Винсента. Могила, скрытая разросшимся кустарником и юккой и отмеченная двумя высокими, стройными туями, затвердела от времени. Могильщик на мгновение остановился, вытер вспотевшее лицо грязным платком, повязанным у него на шее, и вновь принялся за работу. Вспомнив, как Тео выждал целый день после смерти Винсента, прежде чем сообщить ей о его кончине, Йо почувствовала неожиданное умиротворение. Пусть прошло уже пятнадцать лет, теперь ее черед отдать долг человеку, определившему всю ее жизнь.

Осенний ветер кружил золотые листья, укладывая их на комья выкопанной земли. Напротив кладбища колосилось поле гречихи, и белые соцветия колыхались, подобно пенистым гребням волн, – словно неподалеку ждал океанский берег, готовый принять гробы и отправить их в плавание по безбрежному земляному морю.

Вдыхая аромат свежей травы и почвы, Коэн тихо проговорил:

– Пахнет точно в дюнах, не находишь?

– Голландец почувствовал бы себя здесь как дома, – согласилась Йо, легонько беря его под руку.

– Любопытная встреча с доктором Гаше, – так же тихо заметил Коэн, бросая взгляд в сторону, где на почтительном расстоянии стоял врач с долговязым тридцатилетним сыном. – Интересно, он чувствует свою вину?

– Вину?

– Странно, что он, называя себя гомеопатом, объявил Винсента здоровым всего за неделю до того, как тот покончил с собой.

– Теперь это не имеет значения, – ответила Йо. Доктор был настоящим другом Винсента. Каковы бы ни были его мотивы, она была рада, что тот без проволочек исполнил ее просьбу – купить два новых смежных участка вместо одного.

В этот момент раздался отчетливый глухой стук – лопата ударилась о дерево.

Коэн инстинктивно отпрянул, а Йо замерла на месте. Могильщик осторожно, слой за слоем, разгребал землю, пока из-под нее не проступили треснувшие остатки истлевшего гроба Винсента. Толстые белые корни туй опутали его, вросли в дерево.

Гаше приблизились. Стоя на коленях у могилы, они вместе с могильщиком принялись осторожно высвобождать скелет из цепких объятий корней. Йо было плохо видно, и она подошла ближе как раз в тот миг, когда доктор Гаше бережно извлек череп.

В одно мгновение она узнала его.

Винсента.

Десятки автопортретов, которые она изучала все эти годы, живо всплыли в памяти. В очертаниях черепа с высокими скулами и волевым подбородком она увидела его лицо. Удлиненный нос. Высокий лоб. Рыжеватые волосы и бороду. Его пронзительные голубые глаза.

Его лицо было для нее так же знакомо, как лицо ее сына.

Вот он – человек, определивший смысл ее жизни. Человек, чьи слова за годы перечитывания писем стали для нее родными.

Он заставлял ее заглядывать в самую глубь себя. Требовал бороться с чужими кознями и препятствиями, и в конечном счете – с собственными страхами.

Ее сердце переполнила благодарность.

– «Я ищу, борюсь и вкладываю в борьбу всю душу»[41], – процитировала она слова Винсента.

А когда доктор Гаше передал череп сыну, который бережно поместил его в изголовье нового гроба, она прошептала:

– Я тоже, Винсент. Я тоже.

– Волнуешься, мам? – спросил малыш Винсент, ласково похлопав Йо по руке в перчатке. Его голос, ставший за время разлуки неожиданно низким, прозвучал мягко. В ответ она крепко сжала его пальцы. За четыре года учебы сына в школе на Рёлоф-Хартплейн она уже привыкла к тому, что каждые каникулы он возвращался домой, став на несколько дюймов выше. Но во время этой внезапной июльской встречи, разрешенной по случаю ее вернисажа, ее больше всего поразил этот новый, глубокий тембр его голоса. Она с тихим изумлением наблюдала, как быстро он взрослел. Теперь, в пятнадцать, сын стал как две капли воды похож на Тео. Лишь легкий, едва заметный пушок над губой выдавал в нем юношу.

Прежде чем она успела ответить Винсенту, ее опередил смех Коэна.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать волновалась? – На секунду отвернувшись от дороги, он подмигнул Йо, а потом снова сосредоточился на медленно ползущем потоке машин. Румяный свет заката, заливавший улицы Амстердама, мягко ложился на его лицо.

Зажатая между мужем и сыном на переднем сиденье, Йо в ответ лишь издала неопределенное «хм-м-м» – на самом деле она нервничала. Но это было приятное волнение, не в пример тем временам, когда ей приходилось бороться с подспудной паникой.

Сегодняшняя выставка стала итогом долгого периода – прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как не стало Тео. Но где-то в глубине души она интуитивно чувствовала: все происходит именно тогда, когда должно происходить. Можно было довериться тому внутреннему чутью, которое помогло ей создать круг коллекционеров, готовых поддержать Винсента и привлечь новых зрителей.

Еще никогда так много работ Винсента не удавалось собрать в одном месте. Она отчаянно надеялась, что масштаб экспозиции – четыреста восемьдесят четыре произведения, семь больших выставочных залов – поможет зрителям проникнуться тем посылом, который Винсент вкладывал в свое творчество. Йо заерзала на сиденье, охваченная нетерпением. Машины еле ползли, а опаздывать совсем не хотелось. Ей не терпелось самой увидеть, как публика встретит выставку.

Автомобиль медленно завернул за угол, и впереди показалась причина затора. На дороге металась испуганная лошадь, запутавшаяся в постромках опрокинутой повозки, а неподалеку стояла машина с работающим двигателем.

– Эх, авария, – Коэн со вздохом взглянул на Йо. – Разберутся. Всего несколько минут.

Йо сжала губы и промолчала. Вдали, на багровом закатном небе, четко вырисовывался темный силуэт Стеделейк-музея. Она вспомнила, как впервые увидела это кирпичное здание девять месяцев назад – тогда, после продажи «Виллы Хельма», они с Коэном перебрались из Бюссюма в Амстердам. Благодаря сделкам по картинам она наконец смогла оставить в прошлом хлопоты по содержанию пансиона.

Впереди музей внезапно озарился огнями, которые подсвечивали фасад снизу. Движение окончательно замерло. Йо взглянула на профиль Коэна: его глаза были прикованы к месту аварии, где продолжалась расчистка. Она больше не могла сидеть в этой ловушке. Сегодняшний вечер был кульминацией многолетнего труда, и, каким бы ни оказался прием Винсента – восторженным или прохладным, – ей не терпелось это увидеть. Ей нужно было скорее оказаться в зале. Повернувшись к сыну, Йо коротко бросила:

– Малыш Винсент, открой дверь. Осторожно. – А затем, уже обращаясь к Коэну: – Не могу больше ждать. Мы дойдем пешком.

Он тепло улыбнулся ей в ответ.

– Сегодня ты – звезда. Встретимся внутри.

Когда малыш Винсент распахнул массивные двери музея, навстречу хлынул нарастающий гул голосов. Прямо перед ними широкая лестница поднималась к главному выставочному пространству. Два зала располагались здесь же, на первом этаже, остальные пять – на втором. Повсюду стояли высокие букеты, а между гостями ловко сновали официанты с подносами, уставленными бокалами шампанского. В вестибюле и на лестнице колыхалось нарядное море – черные смокинги перемежались изысканными вечерними платьями из блестящего шелка, украшенными лентами. Гул голосов накатывал волнами, словно прибой.

– Йоханна! – донеслось из толпы, но из-за своего небольшого роста она не могла разглядеть, кто ее зовет. Все так же держась за руку сына, Йо продолжила путь к лестнице, с удовлетворением отмечая, что несколько человек уже листают каталоги.

Малыш Винсент наклонился к самому ее уху:

– Принесу тебе шампанского.

И исчез в толпе.

– Сегодня действительно есть что праздновать, – произнес приятный баритон у нее за спиной.

Обернувшись, Йо встретила дружелюбный взгляд мужчины с аккуратной бородкой и усами. Он с легким поклоном протянул ей руку.

– Рад наконец-то познакомиться лично, мадам Ван Гог. Эмиль Шуффенекер к вашим услугам.

– Месье Шуффенекер! Неужели прямо из Парижа? – Йо с легким волнением пожала его ладонь. Девять лет переписки о покупке работ Винсента – и вот теперь она наконец видит коллекционера воочию.

Пока они обменивались церемонными поцелуями в щеки, она все поражалась: «Подумать только, Париж! Это ведь почти пятьсот километров!»

– Я чрезвычайно тронута, что вы приехали.

– Если быть точным, мы прибыли целой компанией на автомобиле, – пояснил он.

Йо отпрянула в изумлении – путешествие из Парижа на автомобиле было и дорогим, и рискованным предприятием. Но как же приятно было сознавать, что новости о выставке разошлись так далеко!

– Это была моя идея, – продолжал Шуффенекер. – Как тут устоять. Да и разве мог я пропустить триумф художника, которого заприметил с самого начала? Помните первого Ван Гога, которого я приобрел у Воллара?

– Опять порочите мое имя? – спросил веселый голос.

Шуффенекер рассмеялся, а Йо, мгновенно узнавшая собеседника, воскликнула:

– Месье Воллар!

С тех пор как они виделись в последний раз почти десять лет назад, его волосы заметно поредели. Морщин прибавилось, но в глазах, отражавших огни люстры, по-прежнему играли живые искорки. Он насмешливо приподнял брови.

– Слава Богу, я вовремя опомнился. Скажите, а этот пройдоха Кассирер сюда не пожаловал?

– Берлин все-таки слишком далеко, – ответила Йо. – Но он прислал пять ящиков с работами Винсента – специально для выставки.

– Вы только не отдавайте немцам все шедевры! – воскликнул Воллар. – Помните, что у вас есть друзья в Париже.

Йо рассмеялась. Да, времена действительно изменились. Словно угадав ее мысли, Воллар поинтересовался:

– Если позволите спросить, сколько работ вам удалось продать?

– Девяносто девять – после смерти Тео.

– Вы проделали огромный путь, – сказал он с восхищением.

Это была чистая правда. Словно разглядывая старую фотографию, Йо почувствовала внезапную нежность к той растерянной вдове, которой она была когда-то. Та молодая женщина и нынешний арт-дилер, стоявшая сегодня в переполненном зале, были совершенно разными людьми. Йо перевела взгляд на Воллара, наблюдавшего за публикой, и его присутствие неожиданно воскресило в памяти образ Рольфа. С тех пор как их пути разошлись в Роттердаме, о нем не было ни слуху ни духу.

Воллар продолжил расспросы:

– Вы слышали о судьбе Жоржа Рольфа?

Йо молча покачала головой, плотно сжав губы. Нет, не станет она добивать лежачего, не расскажет о его странном поведении год назад.

– Что ж, теперь он за решеткой. Лет на двадцать, если верить слухам. Попался на краже работ того самого нового дарования – Пабло Пикассо. – Воллар коротко рассмеялся. – И знаете, учитывая «проницательность» Рольфа в выборе художников, я всерьез подумываю устроить Пикассо персональную выставку.

Йо представила Рольфа в грубой тюремной робе. И вдруг почувствовала нечто похожее на жалость.

Она окинула взглядом переполненный зал и с удивлением осознала, что не вспоминала о Рольфе уже несколько месяцев. Да, забыть о нем – вот идеальная месть. Сколько лет она боролась за то, чтобы Винсент не канул в забвение. Теперь же позволить самому Рольфу исчезнуть из памяти казалось высшей формой возмездия. Его власть над ней окончательно растаяла.

Из толпы появился малыш Винсент и уверенно направил к ним официанта с подносом, уставленным бокалами шампанского.

– Сюда, пожалуйста!

Когда каждый взял по бокалу, юноша вопросительно посмотрел на мать.

– Неужели это ваш сын? – спросил Шуффенекер, заметив этот безмолвный диалог. Он одобрительно хлопнул молодого человека по плечу. – Какой славный юноша! Безусловно, он должен праздновать вместе с нами!

Йо рассмеялась и кивнула, а малыш Винсент, счастливо ухмыляясь, наконец взял бокал. Ее сын и впрямь вырос прекрасным человеком. Годы тревог оказались напрасны – в нем не было и тени душевной неуравновешенности, и она была безмерно благодарна небесам за это.

– За ваш триумф! – провозгласили мужчины в унисон, поднимая бокалы.

– И примите наши поздравления, мадам Ван Гог, – добавил Воллар.

– За успех! – Йо сделала небольшой глоток, и от пузырьков шампанского приятно защекотало в носу. Мысленно она отметила, что ей следовало поправить его – теперь ее звали меврау Госсалк. Но в этот вечер быть «мадам Ван Гог» казалось уместным и даже правильным. Тео наверняка был бы счастлив разделить с ней этот момент.

Ночные часы словно ускользали сквозь пальцы. В двери музея непрерывным потоком вливались люди. Коэн появлялся и исчезал: временами он подходил к Йо и заботливо предлагал помощь, а потом вновь растворялся в толпе. Хотя роль Йо в продвижении творчества Винсента была общеизвестна – благодаря прессе, – общество по-прежнему искало поблизости мужчину, чтобы воздать ему должное, а потому Коэн сознательно держался на расстоянии. Она слышала, как он скромно принимал похвалы за проникновенное эссе о Винсенте и Тео, написанное для выставочного каталога, но, когда восторженные комментарии касались самой выставки, он твердо направлял людей к жене.

Расположившись между лестницей и выставочным залом, Йо намеревалась поблагодарить коллекционеров, предоставивших картины для экспозиции. Она хотела услышать первые впечатления гостей, входивших в зал, но вместо этого с головой окунулась в общение с простыми амстердамцами. Она радовалась, замечая скромные пиджаки и платья – знак того, что посетители воспользовались введенным ею льготным билетом «постоянного посещения», специально предназначенным для рабочих, которые могли приходить на выставку многократно. Как некогда утверждал критик Альбер Орье, простые и малосведущие люди понимали творчество Винсента лучше прочих. Свободные от бремени элитного образования и условностей, они со всей непосредственностью откликались на чувства, наполнявшие его работы. Йо пожимала одну за другой натруженные, шершавые ладони. Винсент был бы счастлив принимать таких гостей.

Сквозь толпу пробились Марфа и Анна.

– Как я рада вас видеть! – Йо обняла обеих.

– Ты отрада для уставших глаз, – Марфа отступила на шаг. – Бюссюм без тебя совсем не тот.

– Я так по вам скучала!

– Мне так жаль твоих родителей, Йо, – тихо произнесла Анна.

Лишь одной Анне было известно, что Йо наконец примирилась с семьей после десяти лет отчуждения. Вскоре после этого – в апреле – умер отец, а в июне за ним ушла и мать. Еще с начала года они знали о подготовке к большой выставке. Хотя увидеть ее им было не суждено, в конечном счете они поняли, почему дочь когда-то выбрала жизнь вдали от дома.

Благословение с привкусом горечи.

– Спасибо, – голос Йо дрогнул. Она пристальнее вгляделась в подругу. Что это за лучики вокруг глаз – неужели морщинки? – Боже мой, Анна, ты так изменилась!

Анна выпрямилась, излучая уверенность.

– Я и впрямь переменилась. Не даю Яну расслабиться!

Тем временем посетители продолжали прибывать, и толпа, подталкивая женщин к лестнице, становилась все плотнее.

– Мы стоим на самом проходе, – заметила Марфа, когда мимо них протиснулся мужчина с раскрытым каталогом. – Давай не будем отвлекать Йо от ее обязанностей.

Уже уходя, Анна обернулась и сжала руку подруги.

– Твои родители безмерно бы тобой гордились.

В тот миг Йо чувствовала, будто чаша ее счастья переполнена. Все, кто верил в нее, самые дорогие сердцу люди – все пришли поддержать ее в этот особенный вечер.

Следующие несколько часов Йо переходила из зала в зал, делая в каталоге пометки о состоявшихся продажах и интересе потенциальных покупателей.

Повернув за угол, она заметила Коэна, склонившегося к седовласой, оживленно жестикулирующей даме. В руке, у самого живота, он сжимал носовой платок – верный признак нервного напряжения. Вечный противник светских мероприятий, кишащих микробами и притворством, он теперь отыгрывал свою роль с такой самоотдачей, что у Йо сжалось сердце. Месяцы потребовались им, чтобы заговорить о его побеге. Но после примирения между ними вновь вспыхнуло то самое сладостное, почти медовое чувство, и Коэн поспешил извиниться, едва осознав простую истину: ему не нужно было соперничать с Тео за ее любовь. В сердце Йо хватало места для них обоих.

Коэн поймал ее взгляд через зал. Она увидела, как учтиво он раскланялся с дамой и направился к ней.

– Спаси меня, умоляю, – с комичным стоном произнес он.

Йо рассмеялась и взяла его под руку. Он нежно сжал ее пальцы.

– Скоро закрытие. Поднимемся наверх?

Конечно, она уже не раз обходила залы – еще во время развески картин. Тогда повсюду сновали рабочие, а у нее голова шла кругом от бесконечных вопросов: как сгруппировать полотна, где разместить кассу, сколько нанять официантов. Поднявшись по лестнице, Йо отпустила руку Коэна. Хотя бы на несколько минут ей хотелось забыть о навязчивом списке дел в голове. Просто войти в зал, наблюдать, слушать и впитывать, как публика воспринимает картины Винсента.

Йо двигалась за спинами зрителей, стараясь оставаться незамеченной. «Безумие» – слово обожгло. «Захватывающе» – сердце встрепенулось. «Хлам» – в груди защемило. «До слез!» «Какая страсть!» Она медленно шла вдоль развешанных картин, ловя обрывки разговоров, заглядывая через плечи посетителей, пытаясь понять, на какое полотно направлен их взгляд. Йо цеплялась за каждое слово, которое могло подсказать, как работы Винсента отзываются в сердцах людей. Эти обрамленные холсты и рисунки были ей как родные, как старые друзья. Критические замечания больно ранили, а когда полотна хвалили, ее душа ликовала.

– Готова, Йо? – тихо окликнул ее Коэн.

– Одну минуту. Иди без меня.

Он скрылся в дверном проеме. Последние гости потянулись за ним, и вскоре их шаги затихли где-то на лестнице. Йо с облегчением сбросила туфли и, взяв их в одну руку, медленно и глубоко вдохнула. Пришло время для прощального обхода залов.

– Здравствуй, «Звездная ночь», – мысленно обратилась она к картине, и вихревое сияние светил ответило ей мерцанием. – Здравствуй, «Желтый дом», – воплощение домашнего очага, уюта и покоя. – Здравствуйте, «Цветущие ветки миндаля». – Йо закрыла глаза, и ей почудился тонкий аромат миндаля в воображаемом ветерке. Когда же она вновь открыла их, комната поплыла в дымке навернувшихся слез.

Переступив порог следующего зала, она остановилась перед «Пшеничным полем с кипарисами». И тут же явственно услышала голос Тео: «Видишь, дорогая? Всмотрись внимательнее. В этом пшеничном поле восемь цветов. Назови, какие различаешь».

– Желтый, коричневый, оранжевый, зеленый, золотой, черный, белый, серый… – чуть слышно перечислила Йо. Вечный учитель.

Босиком, почти не касаясь паркета, Йо отошла от картины к центру зала. Задержав дыхание, она медленно повернулась на месте, и полотна проплыли перед глазами ослепительным калейдоскопом. В полумраке зала на рамах играли блики света – на мгновение картины показались живыми, дышащими. После долгого заточения на тесном чердаке, после всех этих лет, когда несчетное множество раз приходилось заматывать холсты в муслин и пересылать в ящиках, даже трудно было поверить, что они наконец собраны вместе, открыты взорам публики. Больше не спрятаны – все на виду. Какое радостное воссоединение!

Йо замерла на месте. То же происходило и с ней. Хотя картины написал Винсент, а продавать их пытался Тео, она чувствовала: все эти годы они существовали и для нее. Вопреки попыткам общества, семьи, условностей принизить ее или диктовать ей, как жить, она все же нашла себя. Настоящую. Ту, кем ей предназначено быть.

Винсент, Тео и она.

Мы ведь всегда шли против течения, правда?

Кивнув собственным мыслям, Йо закрыла глаза, и слезы запутались в ресницах. Внутренний голос не покидал ее все это время. Он направлял ее, помогал сделать следующий шаг на пути, усеянном преградами и горестями. Но в этом путешествии было много радости. Подобно Винсенту и Тео, она шла дальше, невзирая на неудачи. Училась на практике. Училась, следуя за тем, что любила.

В конечном счете все всегда сводилось к любви.

Йо подняла взгляд. Прямо перед ней висели «Подсолнухи». Она приблизилась к золотому сиянию соцветий и нежно обхватила раму с двух сторон. Яркие, дерзкие цветы, знакомые как самые верные друзья, словно кивали ей в такт.

Улыбка тронула губы Йо.

– Что ж, друзья. У нас все получилось.