孔孔 / Kong Kong

我周围的世界/ The Glass Story

Copyright © Kong Kong, 2024

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения Anna-Mo Literary Agency и Nova Littera SIA

© Е. С. Черемисинова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

В детстве Чжоу Вэй часто боялась возвращаться домой.

Сумеречное небо мерцало, как фонарик, который вот-вот погаснет. На другой конец улицы уже опускалась ночь, приводя с собой кошмарные силуэты, готовые схватить и утащить за собой детей, птиц и даже сам свет дня. От них нельзя было скрыться. Сверчки умолкали в густой траве, а головастики в пластиковой бутылке вмиг прекращали метаться в поисках мамы. Мамы же притаились в бетонных коробках, которые в свете фонарей напоминали обломки декораций в театре теней. Но не поймите неправильно: представление проходило не в тишине. Напротив, оно было громким и беспрерывным. Двусложные и трехсложные оклики сменяли друг друга, и с потемневшего неба проливался дождь из множества имен. Промокшим до нитки детям было некуда деваться, кроме единственного безопасного места, убежища, где горел свет, – бетонной коробки.

Изначально в углу бетонной коробки Чжоу Вэй стояла железная кровать, которую Чэнь Сянлань раздобыла во Второй больнице. Уж мать-то умела заполучать вещи даром. Когда Чжоу Вэй немного подросла, она поняла: те вещи вовсе не бесплатные. У всего в мире есть своя цена, только в разной валюте. Отхватив очередную вещицу, Чэнь Сянлань ненадолго становилась счастливой. Ее радовали не сами вещи, а то, что они достались на халяву.

– А мамка-то у тебя кое-что еще могёт, да? – хвастливо повторяла она, хотя не нуждалась в ответе: вещи говорили сами за себя. Но иногда глаз могли внезапно резануть царапины на изголовье кровати, затяжки на ткани или подозрительные пятна, и тогда Чэнь Сянлань понимала, что ей всучили дешевую рухлядь. Конечно, стоило бы сообразить раньше, а не дожидаться, пока кучи дармового барахла заполонят ее квартирку и ее жизнь, не успеешь спохватиться. Хлам годами складывался в высокую стену. Каждый кирпичик, каждый камешек в этой стене источал безмолвную насмешку: братская могила из одежды, громоздящейся на диване, холодильник, который приходилось то и дело размораживать, обои, что отклеивались от стены и сворачивались в трубочку после каждого дождя, нелепая разномастная мебель, собранная в одной комнате… Все это вызывало постоянные вспышки гнева, но чем больше Чэнь Сянлань злилась, тем острее ощущала собственное бессилие. Она могла бы перевернуть мебель вверх тормашками, даже могла бы спалить квартиру дотла, но так и не решилась. Вместо этого она обычно поворачивалась к хламу спиной и нацеливалась на Чжоу Вэй – эту воровку, вступившую в сговор с жизнью и тайком похитившую молодость и судьбу Чэнь Сянлань. На протяжении многих лет мать повторяла одни и те же слова, подхваченные черт знает где:

– Если бы я знала, что ты пойдешь в породу Чжоу Вэйхуа, лучше спустила бы тебя в унитаз.

Мать и дочь – мотыльки, запертые в стеклянной банке. Сколько ни бейся об стекло, оно всегда будет вокруг них, демонстрируя равнодушную прозрачность. Поэтому им остается только ненавидеть друг друга. Вот Чэнь Сянлань и твердила Чжоу Вэй, что именно из-за нее упустила главные шансы своей жизни: «Я могла бы уехать в город», «Я могла бы найти хорошую работу», «Я могла бы не рожать тебя», «Я могла бы…».

В домашнем задании по китайскому, которое однажды дали в начальной школе, требовалось составить предложение с конструкцией «мог бы» или «могла бы». Девятилетняя Чжоу Вэй написала: «Мама могла бы не быть моей мамой». Учительница перечеркнула предложение ручкой с красными чернилами и оставила приписку, состоявшую из одного слова: «Абсурд». Чжоу Вэй не знала, что такое абсурд, и потому полезла в словарь, где обнаружила, что это «преувеличение, не являющееся правдой». Но почему желание не может быть преувеличенным или не соответствующим истине? Только позже Чжоу Вэй поняла, что глагол «могла бы» не используется для загадывания желаний, просто Чэнь Сянлань любила употреблять его в сочетании с мечтами о своей идеальной жизни, из-за чего у девочки сформировалось неправильное понимание слова. Учительница китайского вызвала Чэнь Сянлань в школу. Она передала матери тетрадь с домашним заданием Чжоу Вэй и, указав на аккуратно вставленный в рамку лист с каллиграфией, стоявший на краю учительского стола, серьезно сказала:

– Прежде чем наставлять других, следует сперва воспитать моральные качества в себе. Этой награды руководство удостоило меня несколько лет назад. Она означает, что мы должны стать знаменосцами, смело несущими дух просвещения. Ваша девочка пока совсем маленькая, воспитывайте ее добрыми словами, а не оплеухами.

Но от Чэнь Сянлань в тот раз не прилетело ни оплеухи, ни хоть какого-то слова. Вернувшись домой, она быстро достала клетчатый баул, а потом стала в еще большей спешке вытаскивать одежду Чжоу Вэй из шкафа. Пестрые рукава и штанины цеплялись друг за друга, перепутываясь между собой. Суетливый переполох напоминал шумные сборы в весеннюю поездку за город. Но за окнами стояла зима, и холодный ветер давно развеял беззаботные настроения. Народ на улице спешил домой, вжимая головы в плечи, и только мама с дочкой шли неведомо куда против людского потока, волоча за собой сумку.

Наконец они остановились у входа на междугородний автовокзал. Чжоу Вэй узнала вывеску. Еще она узнала автобусы и багаж пассажиров, сваленный у дверей. В те времена в их маленьком городке еще не проложили железную дорогу, и всякий, кто собирался в далекие края, непременно проходил через автовокзал. Вот только они с мамой заявились слишком поздно: билеты на последний автобус из города были распроданы. Изнутри здание вокзала напоминало пустой котел, вдоль стенок которого были разбросаны немногочисленные путники, коротавшие время до своего рейса. Их теплая одежда топорщилась в разные стороны, а сами они, дрожа от стужи, втягивали шеи и прятали лица, которые, как на подбор, смахивали на остывшие пампушки. Очень скоро Чэнь Сянлань и сама превратилась в одну из таких пампушек. Скрестив руки на груди и поджав губы, она сидела на пластиковом стуле. На кусочке запястья, выглядывающего из-под рукава куртки, остались белесые чешуйки кожи, сухие и жесткие. Когда мать огрубевшей ладонью схватила Чжоу Вэй за руку, пока они выходили из дома, девочка почувствовала только боль. Но даже не вскрикнула, потому что знала: мама злится. А когда Чэнь Сянлань злилась на дочь, сыпались поучения: «Как же ты усвоишь урок, не испытав страданий?»

Как нельзя вырасти большим, если не пить молоко, точно так же и сильным не станешь, не хлебнув горя. В мире, который Чэнь Сянлань окружила частоколом «не», самым главным было не говорить «нет» ей самой. Поэтому Чжоу Вэй и помалкивала, не спрашивала, зачем они пришли на вокзал, не просилась домой, хотя эта мысль давно билась в мозгу, сердито топоча ногами. Чтобы угомонить ее, Чжоу Вэй беззвучно, не раскрывая рта, упрашивала себя: «Потерпи, надо всего лишь немного подождать». Другие тоже ждали, и весь зал окутывало сплошное ожидание. Контролер ждал окончания смены, прислонившись к железным перилам и так широко зевая, что едва не вывихнул себе челюсть. Водитель и пассажиры следующего автобуса ждали отправления и курили, сбившись в стайку. Некоторые отъезжающие, положив сумки и чемоданы на соседние стулья, предпочли ждать будущий рейс во сне. Но чего ждет Чэнь Сянлань, Чжоу Вэй не знала. От нечего делать девочка болтала ногами и, вытянув шею, разглядывала закутанных в одежду и грязные одеяла людей. Спящие словно обросли панцирями, за которыми прятали свои хрупкие сновидения. Немного погодя Чжоу Вэй тоже подхватила вирус их усталости. Голова у нее стала нырять вверх-вниз, как пестик, которым толкут чеснок, и тут раздался голос матери:

– Проголодалась?

Чэнь Сянлань придирчиво оглядела не до конца проснувшуюся растерянную Чжоу Вэй и протянула руку, чтобы пригладить волосы у дочери на лбу. Когда-то она переживала, что у Чжоу Вэй не вырастет хорошая шевелюра: в младенчестве у девочки были уж совсем редкие блеклые волосики, но после нескольких стрижек они постепенно стали гуще, словно ожившие саженцы, а теперь и вовсе колосились, как сорная трава. Малышка была точь-в-точь как сорняк: умудрялась выживать, несмотря ни на что. Опустив руку, Чэнь Сянлань погладила кончиками пальцев добела затертый край баула и, не дожидаясь ответа Чжоу Вэй, сказала:

– Если проголодалась, сходи вон к тому киоску и купи себе что-нибудь поесть.

Она достала из кармана несколько аккуратно сложенных купюр и сначала всучила дочери две из них, но, немного подумав, добавила к ним еще парочку. После этого, будто спохватившись, поспешно сунула оставшиеся купюры обратно в карман и велела Чжоу Вэй пошевеливаться. Та взяла деньги, покосилась на мать, потом на киоск, и замотала головой, сказав, что не голодна. Чэнь Сянлань помрачнела и, уже не церемонясь, заявила приказным тоном:

– Делай, что тебе говорят.

Чжоу Вэй неохотно сползла с сиденья, словно оттягивая время, а потом снова замешкалась, не отрывая взгляда от матери. Прошла чуть ли не целая вечность, прежде чем Чжоу Вэй наконец решилась и, стиснув зубы, быстро метнулась к киоску, точно крольчонок. На бегу она испуганно оглядывалась: казалось, если она промедлит и не успеет обернуться, Чэнь Сянлань исчезнет.

Хозяин киоска уже сворачивал лавочку. Он замахал руками, объясняя, что собирается закрываться, но Чжоу Вэй так долго и пристально на него смотрела, не говоря ни слова, что он в итоге смягчился и, открыв металлический контейнер для готовой еды, предложил девочке то, что осталось:

– У меня тут парочка лепешек с мясом, будешь?

Чжоу Вэй закивала головой, прямо как курица, клюющая зерно, и протянула мужчине купюру. Хозяин киоска открыл выдвижной ящик и принялся неторопливо копаться в ворохе налички, битый час пытаясь отыскать банкноту нужного номинала. Когда сдача наконец нашлась, Чэнь Сянлань и вправду исчезла. Чжоу Вэй, зажав в руке лепешку с мясом, стояла перед пластиковым стулом, на котором остался лежать клетчатый баул. На личике у девочки так и застыла наивная заискивающая улыбка. Чжоу Вэй оглянулась по сторонам, но матери нигде не было. Через мгновение обширный полупустой вокзал сиреной рассек громкий детский плач. Один из спавших на пластиковых стульях зевак лишь слегка дернул ногой и вновь провалился в мир сновидений; кто-то из картежников, закончив партию, перегнулся через стул и завертел шеей, надеясь разглядеть, в чем дело, но был остановлен шелестом тасующихся карт и вернулся к игре; несколько сердобольных тетушек подошли поближе, чтобы узнать, где же родители малышки. Но девочка не отвечала, продолжая рыдать и колотясь в механической истерике, словно внутри у нее сломался некий отвечающий за плач датчик.

– Возвращаюсь я из туалета и вдруг слышу, как вдалеке плачет ребенок. Подхожу посмотреть, а это ж моя ревет. Вокруг нее целая толпа собралась, никто не мог ее успокоить.

Потом Чэнь Сянлань время от времени вспоминала о том случае, каждый раз посмеиваясь, будто видела в дочке нечто забавное.

– Она решила, что не нужна мне, – говорила она. – Эта девчонка с малых лет была большой фантазеркой. Мне потом учительница сказала, что это проявление творческого начала, тогда я и успокоилась.

Мать рассказывала эту историю и раз, и два, и три, а потом и больше десяти раз, пока окончательно не убедилась в собственных словах. Все равно как с обильным употреблением спиртного или регулярным курением: для формирования привычки нужен срок в двадцать один день, по истечении которого навык уже усвоен. Чэнь Сянлань начала верить, что все сказанное ею – чистая правда и что у нее с самого начала не было мыслей сбежать. Она настолько нуждалась во лжи, что готова была твердить одно и то же, как зомби, из раза в раз прибегая к избитым клише. Чжоу Вэй обнаружила эту слабость матери, словно едва заметную крошечную родинку у нее на теле. Сначала Чжоу Вэй удивилась, но чем дольше думала, тем отчетливее понимала, что тут нет ничего необычного: ее мать – простой человек из плоти и крови. Однако Чэнь Сянлань отказывалась признавать собственную слабость, потому что та служила позорным клеймом известного ей дезертира:

– Это твоему отцу мы не нужны.

Слова мудрости, размещенные на белой стене их гостиной, завешенной грамотами, не были видны для случайных гостей. Чужие замечали лишь награды, сверкавшие багрянцем и золотом, словно плоды урожая по осени. Только мать и дочь могли разглядеть сокрытые среди регалий изречения. Иероглифы были ослепительнее любой из грамот: вечно сияющее солнце, золото, которое никогда не потускнеет, – карта бацзы[1], значения символов которой Чжоу Вэй стала заучивать, едва научившись говорить. Трактовками оттуда пользовалась Чэнь Сянлань, когда наставляла дочь насчет природы любви и ненависти, преданности и почтительности, и также базовых этических норм, необходимых для вхождения в социум. Вперед всех глаголов, описывающих отношения, Чжоу Вэй выучила слово «нужен», а потом «не нужен». Человеку куда проще определить, нужен ли ему другой человек, чем решить, нужна ему кровать или нет.

Ровно так же Чэнь Сянлань вечно жаловалась на их железную панцирную кровать, но так и не заменила ее. На протяжении многих лет стальная койка ночами наскрипывала одну и ту же жалостливую песню, сетуя, что в ее-то годы на ней все еще ворочаются с боку на бок. Чэнь Сянлань была вынуждена водружать на жесткий каркас всё новые слои одеял и тюфяков, чтобы прикрыть неумолкающий рот койки. Но, к сожалению, даже это не заставило кровать замолчать: хотя теперь ее голос звучал невнятно, в нем стало еще больше горечи и обиды. В былые ночи топорщившиеся звенья сетки упирались в спину Чжоу Вэй через матрас, словно неровный частокол зубов, который то смыкался, то размыкался, отчего девочке все время казалось, будто в следующую секунду ее проглотят. Она лелеяла эту выдумку, словно сказку о волшебных бобах, вот только в ее изложении бобовый стебель превращался в стальную проволоку. Все-таки сказкам следует идти в ногу со временем. Чэнь Сянлань тоже знала, как идти в ногу со временем: железные зубья кровати пронзали ее сновидения, и потому она научилась создавать для себя новые, опираясь на научные методы.

Царство снов скрывалось на дне белого пластмассового пузырька, хотя, когда его открывали, оттуда не вырывалась струйка молочного дыма, как из волшебной лампы, а всего-навсего украдкой выкатывалась маленькая круглая белесая таблеточка и падала в ладонь Чэнь Сянлань. Сначала Чжоу Вэй было любопытно, и она тихонько выглядывала из-под ватного одеяла, желая выведать тайну сновидений матери. К несчастью, девочка напрочь забывала о еще одном лазутчике – панцирной кровати. Стоило только пошевелиться, как скрипучий голос спешил выдать шпионку.

– Ах ты засранка! Еще не спишь?!

По ночам, когда ей был необходим сон, Чэнь Сянлань становилась особенно раздражительной. Но после того как очередная вспышка гнева разгоняла посторонний шум, ее сны медленно проступали из небытия. Крошечные белые таблетки, словно заблудившиеся солдаты, осторожно прокладывали себе путь сквозь душный и жаркий тропический лес тела Чэнь Сянлань. Очень скоро они попада́ли в расставленные тревогой ловушки, и тогда командование направляло к ним еще больше огневой мощи. Солдаты в белой униформе бросались в атаку один за другим на перепутье длинных и узких багровых вен. Таблетки выжидали, а потом наносили удары из засады, и через несколько часов сила артиллерийского огня достигала пика, после чего наступал период полураспада – время отдыха и переформирования боевого отряда. Очередной прожитый день лежал в руинах. Среди развалин возвышалась покосившаяся гора выпотрошенных дочиста белых пузырьков. Чжоу Вэй тайком прикарманивала их, а потом прятала в выдвижном ящике. Она оставляла подробные надписи на каждой баночке о времени вскрытия и употребления их содержимого, как делают люди на кладбищах, высекая слова на надгробиях. И все же это были всего лишь памятники с пустыми утробами. Одетые в белую униформу солдаты навсегда пропадали в ночных джунглях.

С августа 1997 года по настоящее время – эта война была затяжной, как бесконечные распри, терзающие Ближний Восток из поколения в поколение.

Через каждые два-три месяца Чэнь Сянлань дожидалась одного и того же автобуса и ехала на вербовку новых солдат. Всякий раз она садилась на топливный бак рядом с сиденьем водителя – который сам придерживал это место для нее как для хорошей знакомой. Хорошим знакомым не требовалось покупать билет в кассе, от них достаточно было лишь улыбки и парочки приветливых фраз. Бак прикрывала тонкая ветхая подстилка, истертая бесчисленными задницами таких же любительниц дармовщины. Но этот ничтожный жест радушия не помогал Чэнь Сянлань расслабиться. Когда ее бедра опускались на жесткую поверхность бака, спина оставалась по-прежнему прямой, как стрела. Чэнь Сянлань всегда так сидела, и неважно где: позвоночник был вытянут в струнку, она держала прямо не только спину, но и шею, и грудь, и даже лицо. Она относилась к своему телу как к зонтику и, выходя из дома, полностью раскрывала его навстречу невидимому ветру или дождю.

В какой-то момент напряжение Чэнь Сянлань настолько усилилось, что ее внутренний запирающий механизм заклинило, и теперь тело даже в кровати сохраняло натянутость. Чэнь Сянлань желала сомкнуть веки, но замечала, что существующий мир сразу исчезает, а на его месте появляется иной мир. Стоило вновь открыть глаза, иной мир пропадал, в то время как настоящий возвращался. Она начинала метаться между двумя мирами, но ни один из них не позволял ей полностью отключиться. Как если бы кнопку пульта заело и телевизор, игнорируя посланный сигнал, продолжал излучать яркий белый свет на контрасте с окружающей темнотой, внушая ужас. Или если бы у машины отказали тормоза и она неудержимо неслась бы прямиком к краю утеса.

Под утесом пряталось уединенное, словно отрезанное от остального мира здание белого цвета. Внутри терпеливо ждал мужчина в белом халате. Чэнь Сянлань села напротив него, по-прежнему держа спину прямо. Мужчина сказал ей:

– Вам необходимо расслабиться.

Чэнь Сянлань, которой необходимо было расслабиться, отвели в белую комнату. Там стояла кровать с белым постельным бельем. Женщина в белой шапочке протянула белую таблетку. А потом Чэнь Сянлань пришла в себя на койке под белым покрывалом и на мгновение подумала, что уже покинула белый свет. Но очень скоро поняла, что еще жива, поскольку заметила сидевшую на соседней кровати тетушку, которая вязала свитер. Свитера нужны только живым. Мертвецам не бывает ни холодно, ни жарко, круглый год они носят один лишь саван. Уже потом Чэнь Сянлань кое-что узнала об этой женщине. Например, под кроватью у нее хранилась коробка, где стопочкой были сложены семь или восемь уже готовых свитеров. Соседка пояснила, что вяжет, когда не спится, и может просидеть за вязанием всю ночь до утра, зато ребенку будет что надеть в школу. Она потянулась к коробке и не глядя принялась доставать оттуда свитера один за другим и раскладывать их на кровати. На каждом был вывязан узор в виде щеночка – женщина поведала, что ее малыш родился в год Собаки. Некоторое время погодя во время прогулки она наткнулась на бродячего пса. Он весь был покрыт густой курчавой шерстью цвета охры, а черные глазки напоминали пуговки: собака словно сошла с ее свитеров. Тетушка притащила бродяжку в палату и под шумок спрятала под кроватью вместе с одеждой. Однажды, когда женщина в белой шапочке зашла к ним с лекарствами, пес вдруг залился бешеным лаем, выскочил из-под кровати и заметался из одного конца палаты в другой. Поднялась суматоха, сбежалось еще больше женщин в белых шапочках. Они пытались поймать пса, но он запрыгнул на небольшую тумбочку и выскочил в открытое настежь окно. Тем же вечером тетушка вонзила себе в горло остро заточенную вязальную спицу. Белое одеяло и простыня расцвели красным. В палату явилась уборщица, чтобы вымыть пол, и ее швабра размазывала алое месиво по поверхности, словно язык, с шумом двигаясь туда-сюда. Чэнь Сянлань вспомнила, что как-то раз стала свидетельницей разговора нескольких женщин в коридоре. Собравшись в кружок, они по очереди делились грязными подробностями истории ее соседки: тетушка преподавала китайский у младших классов и часто оставалась в школе сверхурочно, проверяя детские контрольные. Ее муж, пока жена отсутствовала, спал с другой у них дома. Однажды, уходя на работу, женщина забыла закрыть окно. Ее трехлетний малыш, которого любовники заперли в другой комнате, по неосторожности выпал из форточки с десятого этажа. После исчезновения лохматого пса и тетушки комнату заполонил смрад, который нельзя было скрыть даже при помощи дезинфицирующих средств. Чэнь Сянлань пришлось опрыскивать подушку и одеяло цветочным одеколоном. Уже потом она слышала, что женщина не умерла: ее просто перевели на другой этаж. Чэнь Сянлань пару раз подумывала навестить бедняжку – все-таки они с ней много болтали, пока были соседками. Однако так и не успела решиться: мужчина в белом халате сообщил ей, что можно идти домой. Она уточнила: неужели она поправилась? На что он повторил, что ее пора выписывать. Чэнь Сянлань задала еще один вопрос: а если она снова не сможет заснуть? Мужчина указал на белый пластмассовый пузырек на столе и сказал, что тогда надо принять вот это.

С того самого дня и началась история создания сновидений.

Но у той же вехи истории была другая сторона: война, развязанная таблетками, перевернула мир Чжоу Вэй. С шести лет девочке пришлось вести кочевой образ жизни, и так продолжалось не один год.

Она таскала за собой дорожную сумку цвета хаки, на которой была вышита белая овечка с черным носом. Чжоу Вэй держала сумку за ручки, словно вела под уздцы коня, пока скиталась по городу, переходя из одного дома в другой. Тут командовала Чэнь Сянлань: время от времени она передавала Чжоу Вэй зашифрованные координаты. Придерживаясь их, как путеводной нити, дочка должна была отыскать нужный пункт назначения. Среди координат мелькали объекты под кодовыми именами «старшая тетя», «третья тетя», «старший дядя», «второй дядя» и «младший дядя». Словно планеты-спутники, они были разбросаны по всему городу, а в центре галактики родственников сияла звезда под названием «бабушка». «Младшая тетя» напоминала неуловимую комету Галлея: таща за собой чемодан на длинной, как рукоять метлы, ручке, она круглый год жила одним днем, зарабатывая на жизнь где придется.

Чжоу Вэй блуждала от одной планеты к другой, но способ высадки оставался неизменным: закрыть одну дверь, а потом постучаться в другую. Вселенная представляла собой галерею разнообразных дверей под высокими сводчатыми потолками: деревянные двери с поблекшими красными иероглифами «радость»; бронированные двери, снабженные звонком с цифровым кодом; железные калитки, увитые черными щупальцами погнутой арматуры… Они стояли ровными рядами, молчаливые, словно стражники на посту. Чжоу Вэй встревоженно топталась за ними. Вместе с черноносой овечкой они были беженцами, которые ждали, когда им дадут приют.

Планета старшей тети сверкала золотым великолепием, собранным из мириад конфет «Ферреро Роше». Золотой мед сочился из золотых ламп на подвесном потолке и стекал вниз, где застывал мраморным полом теплого оттенка золота, расчерченным в клетку; золотые подпорки столов тянулись от пола до золотых кисточек, свисавших со столешниц, точно усики; стебельки тюльпанов на столе в позолоченной вазе в виде тыквы-горлянки жались друг к другу, словно застенчивые, но любопытные девицы, которым невтерпеж разглядеть несчастного измученного гостя. Старшая тетя сидела на северном конце обеденного стола. Позади нее на обрамленном полотне длиной в две руки, будто мертвая, застыла фигура золотого феникса. Распахнувший свои одежды золотой будда с вечной улыбкой на устах покоился на груди старшей тети. Чжоу Вэй хотела бы себе такого будду, потому что ей улыбка всегда давалась непросто. Старшая тетя тоже улыбалась редко, но золотой будда словно стал ее заместителем по улыбкам и высвободил из рабства вежливости. Люди бесконечно ей улыбались, и улыбок было так много, что они скатывались с напряженных мышц лиц прямиком в золотые, красные и черные мешочки, идя как дополнение к подаркам, которые вручали хозяйке дома. Чжоу Вэй мечтала раздобыть ожерелье с таким же улыбающимся буддой: она бы непременно носила его на груди, не снимая даже на ночь, и тогда могла бы с легкостью улыбаться даже во сне. Все-таки в ее галактике один из секретов того, как ребенку снискать любовь взрослых, звучал так: широко улыбайся каждому встречному.

В этом отношении ее старший двоюродный брат Цзявэй, сын старшего дяди, с самого начала опережал других детей. На фотографии, сделанной в подготовительной группе детского сада, Цзявэй был одет в костюм с пиджачком. Пока остальные ребята знали лишь о существовании пионерского галстука, он первый стал носить галстук как у взрослого. Квадратная головка «взрослого» красного галстука гордо выглядывала из-под клетчатого жилета на фоне стены из красного кирпича, возвещая о существовании иного мира. Пятилетний Цзявэй был солдатом резерва, где умудрился уменьшить предметы из иного мира в нужных пропорциях: у него были мини-галстук, мини-жилет, мини-туфли, вылизанные до блеска щеткой для обуви. Даже мини-улыбка, обнажающая восемь белых молочных мини-зубов, – и та у него была. Взрослые признавали эту улыбку с первого взгляда, как признавали и земной шар, сжавшийся до размеров полуметровой карты мира: они по-прежнему с легкостью могли указать на черную точку и определить по ней, Пекин это или Нью-Йорк. На каждом делении масштабной линейки, приложенной к карте, стоял свой Цзявэй в красном галстуке: один в Пекине, один в Нью-Йорке, и еще один – в самой Чжоу Вэй, сжимающей в руках дорожную сумку с черноносой овечкой. В изумительной пластичности математики каждый обретает постоянство, так и эта улыбка была вечной, из раза в раз получая неизменную порцию любви и восхищения. Как 1 + 1 = 2, пятилетний Цзявэй и его улыбка воплощали самодостаточный незыблемый порядок. «Улыбайтесь, как Цзявэй» – Цзявэй создал сам закон, а остальные дети усваивали формулу его улыбки, как усваивали арифметику. За ошибку они получали крестик в виде буквы «икс». «Икс» был начертан на лицах взрослых, когда они хмурили брови и складывали губы в стремительно раздувающийся пунцовый ноль. Люди использовали лица, чтобы ставить галочки, перечеркивать крест-накрест, выводить нули, а потом улыбались с помощью тех же лиц. Совсем как магнитная доска Чжоу Вэй для рисования, они обладали способностью самоопровержения. В мире, где все могло перевернуться с ног на голову, одна лишь улыбка Цзявэя оставалась стабильной и непоколебимой.

Цзявэй продолжал покорять вершины своей улыбкой. Он улыбался во время речей, произносимых под государственным флагом; улыбался домашним за обеденным столом. Его улыбка была приклеена на пропуск в экспериментальную школу № 2, а потом просочилась под стекло доски объявлений. Каждый раз, отправляясь на гимнастику между уроками[2], Чжоу Вэй проходила мимо этого стенда, где видела спрятавшегося под стеклом Цзявэя, втиснутого в четыре равные стороны квадрата. Уголки рта двоюродного брата изгибались загадочной дугой. Он напоминал улыбающийся тотем, на который взирали тысячи людей, некогда поклонявшихся ему в храме искусств. Только когда Чжоу Вэй исполнилось девять, восемнадцатилетний Цзявэй сбросил свою улыбку с крыши здания экспериментальной школы, и она разбилась на мелкие кусочки о серую чугунную крышку канализационного люка. Позже Цзявэй под стеклом начал желтеть, сворачиваться в трубочку и трескаться. Работники школы заменили стенд, а все старые улыбки поместили на склад в компанию клубящейся пыли, мышей, муравьев и покалеченной мебели.

Вот так прежняя жена старшего дяди тоже разучилась улыбаться, будто Цзявэй разбил вдребезги не только свою, но и ее улыбку. Старший дядя ушел из дома больше года назад, сказав, что ему надо как-то жить дальше. Словно потерявший всякую надежду крестьянин, он бежал среди ночи, прихватив с собой серп, топор и огниво. За спиной у него осталась бесплодная почва, усеянная грудами обломков. Ничего не поделаешь: планету, лишенную улыбок, поражает недуг каменной пустыни. Старший дядя сбежал – сбежал на следующую планету, все еще полную жизни, туда, где его уже давно ждали другая женщина и мальчик. На их первой семейной встрече тот мальчик был одет в жилет и улыбался прямо как пятилетний Цзявэй. В итоге Цзявэй вновь вернулся в их галактику, вот только Чэнь Сянлань велела дочери называть его теперь младшим братишкой, а не старшим. Привычный уклад вдруг безумно всколыхнулся, точно стрелка компаса, попавшая в таинственное магнитное поле, и Чжоу Вэй утратила прежний порядок. Похоже, в неизвестный отрезок прошлого на свете существовало целых два Цзявэя, и не из-за этого ли один из них был обречен на смерть, думала она.

Однажды на уроке географии в средней школе учитель показывал процесс оборота Земли вокруг Солнца: в одной руке у него была электрическая лампочка с плетеным проводом на конце, а в другой – модель земного шара. Свет погасили, и класс погрузился в непроглядную темноту, совсем как в бескрайнем космосе. Лампочка служила единственным источником света, а Земля, приподнятая повыше, вращалась вокруг нее.

– Солнце неизменно освещает только одну половину нашей планеты.

Солнце встает в одном месте и садится в другом, и наоборот, а третьего не дано. Не один Цзявэй, так другой.

В те годы, когда прежний Цзявэй стоял впереди и улыбался взрослым, Чжоу Вэй вместе с двумя другими двоюродными братьями, Цзяхэ и Цзялэ, перемигивались между собой, прячась за полами одежд взрослых, как за занавесом. Так дети обменивались сообщениями, это была своего рода азбука Морзе, основанная на движениях лицевых мышц: подмигивание означало короткую «точку», а рот, то открытый, то закрытый, воплощал длинное «тире». Они кривлялись изо всех сил, иногда делая неровные паузы, чтобы потом вновь позволить гримасам, точно бравому десанту, соскочить с лиц, невзирая на риск быть пойманными с поличным разведкой взрослых. В итоге информация все же доходила до другой стороны, минуя все препятствия, однако сведения зачастую были разрозненными и напоминали непонятную кашу из иероглифов, у которых не хватало ключевых элементов. В общем, на практике смысл окончательно и бесповоротно терялся, оставляя место исключительно для веселой забавы.

Подобных игр у кузенов было так много, что ими можно было доверху заполнить жестяную банку из-под печенья, которую Чжоу Вэй хранила в книжном шкафу. Игры буянили и бесились внутри банки, наполняя детство Чжоу Вэй грохотом погремушки-барабана.

Дети второго дяди, Цзяхэ и Цзялэ, служили Чжоу Вэй лучшими товарищами по играм. Цзяхэ был старше Чжоу Вэй на год, а она, в свою очередь, родилась на год раньше Цзялэ. Все трое словно с равной скоростью сошли с одного конвейера. В ту пору, когда Чжоу Вэй еще нетвердо стояла на ножках, Цзялэ держал ее за одну руку, а Цзяхэ хватался за другую. Так они и стояли, от младшего к старшему, образуя три крепко-накрепко сцепленные друг с другом ступеньки. От этого зрелища взрослые заливались смехом и вытаскивали свои «мыльницы», чтобы сфотографировать детишек. Трое маленьких человечков были закутаны в толстые стеганые куртки, поверх которых были нацеплены некогда белые, а теперь изгвазданные донельзя слюнявчики – своего рода журналы учета безумных игр за текущий день, которые дети заполняли парой-тройкой грязных следов от найденных в печи угольков, несколькими прилипшими зернышками риса и золотистыми пятнышками от сока, брызнувшего из очищенного апельсина. От ощущения неловкости происходящего на лицах малышей проступала смесь смущения и растерянности. Волнуясь, они стояли рядком, словно пойманные на месте преступления незадачливые воришки. Позади них раскинулось мандариновое дерево. Ярко-желтые плоды висели на ветвях, виднеясь сквозь мелкую темно-зеленую листву, и будто поглядывали за суетой троицы внизу.

Какое-то время они втроем были почти что не разлей вода. На время каждых летних каникул Чэнь Сянлань упаковывала Чжоу Вэй вместе с ее дорожной сумкой и запихивала в «буханку» бурого цвета. Фамилия водителя «буханки» тоже была Чэнь, оттого Чэнь Сянлань называла его братцем. Из раза в раз она говорила одни и те же слова:

– Братец, сделай милость, пригляди за ней.

Получив оплату и бросив короткий взгляд на сжавшуюся в углу салона Чжоу Вэй, словно на пыльный багаж, шеф Чэнь самодовольно задирал подбородок:

– Не волнуйся, можешь на меня положиться.

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди напротив поп тоже подрагивали и не сводили глаз с соседей, больше всего боясь влететь им лицом в зад при резком торможении. Однако в такие моменты не было разницы между лицами и попами: и те и другие ждали, когда же их наконец довезут, равно как и курица, которая время от времени кудахтала в мешке из-под мочевины у ноги одного из пассажиров. Но люди не кудахтали, а лишь постепенно наполняли салон «буханки» своим дыханием, в котором чувствовалась одинаковая усталость. Бесконечно извилистая горная дорога завихрялась в похожий на шуруп сон, который вкручивался и вкручивался в небосвод, точно пытаясь пронзить его. И все же в итоге проткнуть удалось только короткую дрему пассажиров. Машина неожиданно остановилась, и на пару секунд кузов содрогнулся, словно умирающий в финальной агонии. Затем «буханка» выплюнула последний вздох, и сон развеялся окончательно. Спавшие люди вдруг встрепенулись и принялись озираться вокруг непонимающим взглядом, как если бы забыли, где оказались. Лишь завидев знакомые лица за окнами, пассажиры вновь ожили, будто воскресая из мертвых. Попы пришли в движение, курица в мешке в панике захлопала крыльями. Пары ног друг за дружкой потянулись к выходу, а уже выйдя наружу, стали продираться сквозь еще более тесный лабиринт чужих конечностей, где трудно было кого-то распознать.

Но монотонному блужданию во сне все равно суждено было завершиться. В конечной точке сна Чжоу Вэй ждали Цзяхэ и Цзялэ, а также ее неизменно добродушная вторая тетя.

– Ох ты ж, чего такая худая? Чем тебя мама кормит?

Сжав запястье племянницы, вторая тетя сперва измерила его пальцами, а потом взвесила Чжоу Вэй взглядом, отыскивая хоть какие-то подсказки у нее на теле. Но через мгновение уже отбросила сантиметровую ленту и положила ладони на предплечья девочки, образовав руками что-то вроде бухточки.

– Твой дядя забил курицу и сейчас тушит ее на плите.

Вторая тетя ловко забралась в кабину пикапа, а дети втроем залетели в открытый кузов и вплотную прижались друг к другу, крепко ухватившись за борта. Машина тронулась и покатила по пока еще не заасфальтированной дороге из гравия под шум глухих ударов, вызванных тряской. Самым первым в кузове подпрыгнул Цзялэ, потом Чжоу Вэй, и Цзяхэ, поколебавшись с минуту, тоже запрыгал, сидя на корточках. Покрытый листовым железом кузов машины загремел под натиском детских башмаков. Хихиканье пузырьками вырывалось из горла.

– Сидите смирно, не скачите! – прикрикнула вторая тетя, посмотрев в зеркало заднего вида.

Но куда там: дети давно выпрыгнули за пределы зеркала и совсем не слышали окриков второй тети. Они взмывали в воздух, запрыгивая в высокую траву, где, ползая по-пластунски, охотились на крепко спавших в скрученных листьях застенчивых личинок и на изящных стрекоз. Или же набирали горсти дикого горошка, выдавливали ногтями горошины наружу и отламывали кончик стручка, чтобы смастерить себе свистульку. Играм не было конца и края: бегать – это игра, прятаться – это игра, визжать и вопить – игра, кружиться на месте – игра. Если бы они тогда были знакомы с философской концепцией бытия, то «быть» тоже стало бы для них игрой. Естественно, они и не подозревали о замысловатом мировоззрении, в их действиях прослеживались сугубо инстинктивные реакции. Пока они только знали, что такое жизнь: хрупкая, резвая, способная переломиться в одно мгновение жизнь, что глядит на смерть в упор; жизнь, побуждающая птиц петь, рыб – плыть к другому берегу, деревья – приносить плоды; жизнь, которая заставляет их дышать, смеяться, скатываться с высокой горы на картонке и чувствовать боль при ударе ногами о мелкие камни.

Когда Чжоу Вэй играла, она напрочь забывала о Чэнь Сянлань и об их бетонной коробке. Девочка погружалась в игру с полной отдачей, внимательно следя за каждым камушком, упавшим на тыльную сторону ладони, или за стеклянным шариком, угодившим в лунку. Она наблюдала за складками на кожице ползущего червяка, напоминающими рябь на воде, а уже через мгновение сама проворно ныряла в прохладную извилистую речушку позади горы, обратившись юркой рыбкой. Речная вода скользила по плечам купальщицы, будто никак не решаясь сделать выбор: стоит ли ей поиграть с Чжоу Вэй? Девочка осторожно опускала голову в прозрачное тело реки и видела, как пропитавшаяся водой, словно разбухшая галька слегка поблескивает на дне, словно гигантские яйца, которые высиживает мама-речка. Чжоу Вэй неподвижно смотрела на эти белые «яйца», меж которых сновали крохотные серебристые рыбешки, то пропадая, то появляясь в темных щелях между камешками. Она протягивала руку, и испуганная стайка рассеивалась во все стороны, но чуть позже рыбки снова появлялись как ни в чем не бывало. Детская ладонь с растопыренными пальцами служила им новенькой игровой площадкой, по которой они носились туда-сюда. Сама неподвижность тела девочки была игрой. Ее ноги безо всякого напряжения парили на поверхности воды, волны мягко покачивали Чжоу Вэй, будто любящая матушка, баюкающая ее, как свое дитя. Иногда девочка застывала так на несколько минут, пока Цзяхэ не выдергивал ее из воды, точно корень лотоса. Ему нравилось безучастно стоять на берегу, исполняя роль «спасателя»: он ястребом следил за плещущимися в воде Чжоу Вэй и Цзялэ. Цзяхэ приписывал каждое спасение к своим заслугам, чтобы самолично присвоить себе титул героя из мультфильма. Как-то раз он увидел по телевизору, как проводят сердечно-легочную реанимацию, и заставил Чжоу Вэй лечь на берег реки.

– Закрой глаза.

Дав ей первое указание, двоюродный братец присел рядом.

Лежа на спине, Чжоу Вэй сомкнула веки. После долгого пребывания в воде вид у нее и без того был очень болезненный: губы посинели, тело отекло, а кожа побледнела. Сухие холодные руки с силой опустились ей на грудь.

– Я начну.

Грудную клетку слегка сдавило, затем отпустило, а потом вновь сдавило, будто чередовались последовательные этапы некоего гипнотического ритуала. Солнце обжигало веки девочки, и по ним изнутри плясали мерцающие блики. Все ее тело поджаривалось в ласковых лучах, оголенная сморщенная кожа стала сухой и теплой, прямо как высушенная на солнце намокшая бумага. Чжоу Вэй было до того приятно, что она едва ли не заснула.

– Тебе потом надо будет выплюнуть воду, – долетел до Чжоу Вэй голос Цзяхэ. Она хотела было кивнуть, но вовремя вспомнила, что изображает умирающую, и продолжила лежать не шелохнувшись.

Немного погодя Цзяхэ скомандовал:

– Ладно, давай выплевывай.

Но Чжоу Вэй чувствовала, что во рту у нее совсем сухо. Ее горло уподобилось трубе, в которой перекрыли воду. Солнце испарило любую влагу из тела, и сплевывать было нечего.

Цзяхэ начал уговаривать:

– Ну выплюнь ты воду! Выплюнешь – будешь спасена!

Внезапно она подумала, что можно продолжать притворяться, будто она умерла. Так Чжоу Вэй открыла новый для себя способ игры.

– Очнись!

Она почувствовала, как ее похлопали по щекам, а потом стали трясти за плечи.

– Братик, ты же не раздавил ее насмерть? – В голосе Цзялэ слышался испуг.

Цзяхэ ничего не ответил, но продолжал еще сильнее тормошить Чжоу Вэй, прямо как взрослый, что есть мочи трясущий стаканчик с гадальными палочками[3] у столика прорицателя. Похоже, оба верили, что надо трясти изо всех сил, и тогда удача обязательно им улыбнется. Чжоу Вэй все так же лежала с закрытыми глазами; от тряски у нее закружилась голова и начало подташнивать. Ветер обдувал ей руки, и по ним расползались маленькие плотные бугорки-мурашки. Отряды бугорков собирались вместе и разбредались все дальше, вставая лагерем на коже Чжоу Вэй, будто приближалась великая битва. Девочка стала мерзнуть, и блики на веках пропали, сменившись холодной серой пеленой. Погрузившись в эту серость, она слышала, как голоса Цзяхэ и Цзялэ взлетали в воздух вместе с клубами пыли, становясь едва различимыми.

Тридцать девять и восемь.

Температура тела у Чжоу Вэй сравнялась с температурой воздуха. К вечеру небо накрыли перистые облака. Такое же облако накрыло ее лицо, потом переместилось на шею, после чего зарылось в глубины ватного одеяла, которое вздымалось, точно печка, опалявшая ее малюсенькое тело своим жаром. Больную пригвоздили к кровати иглой от шприца и парой кусочков лейкопластыря, и по узкому длинному коридору из пластика непрерывно потекла жидкость, призванная затушить пламя.

– Понаблюдайте за ней ночью, если дойдет до пневмонии, то дело дрянь.

Легкие больше всего пострадали от этого пожара: каждая обожженная клетка пузырилась и булькала. Любой, кто отваживался заглянуть туда, обращался в бегство, преследуемый смертоносными языками пламени, которые докрасна и до боли обжигали трахею. У Чжоу Вэй ныли руки, ныла спина, не было ни единой частички тела, которая не подавала бы сигнал тревоги, моля о помощи. Девочке хотелось кричать, но голос, дорвавшись до последнего рубежа, обратился в пепел, так и увязнув в горле.

Ошеломленные Цзяхэ и Цзялэ жались в сторонке, глядя на сестренку, как на горящий дом. Они так и не поняли, каким образом начался пожар, и тем более не поняли, отчего вдруг они стали поджигателями. Вторая тетя бродила по комнате одновременно и туша огонь, и пылая от злости. Ее временно оставили за главную, и она считала себя ответственной за случившееся, но в то же время негодовала из-за лишних обязательств.

Второй дядя поспешно встал из-за стола для маджонга и, подойдя к кровати, пощупал лоб Чжоу Вэй тремя пальцами, словно беря фишку из кучи. Поверхность фишки оказалась обжигающе горячей. Он невозмутимо убрал руку. Чем отвратительнее фишки, тем спокойнее следует держаться – такова была мудрость опытного игрока. Забыв про маджонг, он перебрался в гостиную, чтобы позвонить. Вторая тетя тоже вышла за ним, заодно выпроводив Цзяхэ и Цзялэ.

Комната стала похожа на пещеру, где капли воды стекают по скалистым стенам и падают на пол.

Кап-кап-кап-плюх…

Электрический ток бесконечным марафоном переносил звук по воздуху. Его широкие шаги замирали в ночи, но снова возвращались ни с чем. Вторая тетя уложила мальчиков спать, а второй дядя остался в гостиной, сжимая в руках телефонную трубку и дымя сигаретой. Тетя подскочила к нему и выхватила из рук недокуренный бычок.

– Хочешь курить – иди на улицу.

Второй дядя сердито поглядел на разломанный пополам белый окурок в пепельнице, вспомнив «двойку бамбуков», к которой он даже не притронулся перед уходом, а ведь она едва не принесла ему чистую «победу со стены»[4]. Пожевав губами, он положил трубку на место.

– Твоя сестрица и вправду подарила нам свою дочку. До чего же у нее большое сердце!

Вторая тетя приоткрыла дверь спальни и заглянула вовнутрь. Капельница была еще на треть полной.

– Разве ты не мечтала о дочке?

– Своя рубашка к телу ближе, да девочка и сама не готова…

Но она была приготовлена просто идеально. Спустя четыре, пять, а потом и все шесть часов полной прожарки Чжоу Вэй отлично пропеклась, прямо как жаренный на вертеле поросенок с хрустящей корочкой. Отчего же про нее говорят, что она не готова? Во сне она покрывалась потом, который с шипением испарялся в печи. Двоюродные братья, взявшись за руки, стояли перед печью, и Чжоу Вэй попросила Цзяхэ спасти ее. Тот ответил, что умеет только спасать утопающих, а тушить огонь пока не научился. Цзялэ повел плечами и захихикал:

– Хи-хи-хи-хи-хи…

На стене, освещенной алым светом, что исходил от печи, вдруг появилась черная дыра, и Чжоу Вэй нырнула в нее. Внутри было прохладно и сыро, а тесные и мягкие стенки отверстия напоминали баранью кишку. Издалека доносился плеск волн. Девочка продолжала идти вперед и совсем скоро добралась до самого конца. Она увидела пещеру с полукруглым сводом, в нижней части которой лежало темное бездонное озеро. Чжоу Вэй легла на бок, погрузившись в самый центр водоема, и стала покачиваться то влево, то вправо. От ее движений вся пещера заходила ходуном, а озерная гладь превратилась в стеклянную сферу, поглотив Чжоу Вэй. Оказавшись внутри сферы, девочка стала ее треснувшим ядром, но тут стены пещеры раскололись посередине, словно раковина моллюска.

Вдруг хлынул свет, и перед глазами возникло знакомое лицо.

– Мамочка, – позвала Чжоу Вэй.

Человек напротив нее наклонился и положил ладонь ей на голову.

– Девочка бредит от жара.

И все ее детство провалилось обратно в глубокую, как черная дыра, пещеру.

Холодный металлический пинцет шевельнулся во рту Чжоу Вэй.

– Кариес, – огласил приговор врач, проводивший осмотр, снял колпачок с шариковой ручки и наскоро заключил свой вердикт в тюрьму из белых клеток на тетрадном листе.

Над кариесом проживала парочка сообщников-близнецов, повинных в снижении остроты зрения до 0,7 и 0,8 единиц, а чуть ниже их обитал денно и нощно гнусавивший насморк. Все утро Чжоу Вэй носилась по этажам то вверх, то вниз с этим ордером на арест, разыскивая и задерживая всех затихарившихся преступников и поочередно приобщая их к материалам дела.

– Сколько у тебя? – Се Ижань помахала Чжоу Вэй рукой, выступив из соседней очереди.

– Осталось еще три.

– А у меня два.

Чжоу Вэй отставала: ей еще оставалось измерить рост, вес и обхват груди.

– Я тоже пока не замеряла, пойдем вместе. – При этих словах Се Ижань ткнула пальцем в словосочетание «обхват груди», устремив взор на грудь Чжоу Вэй.

Подруги бок о бок вошли в комнату с задернутыми занавесками, где стояла куча девчонок их возраста. Все наперебой пронзали взглядом бюсты ровесниц, как пронзали бы оконную бумагу, чтобы сделать в ней дырочки по размеру глаз, а после всматриваться через них, пытаясь разведать обстановку, одновременно надеясь и страшась хоть что-то увидеть. К ним подошли две женщины в белых халатах и, смерив глазами каждую из девочек, скомандовали:

– Раздевайтесь.

Никто не шелохнулся. Тогда одна из медсестер резко бросила, словно хлестнув кнутом:

– Ну так что, раздеваться будем?

Залившись краской от внезапного подстегивания, девочки вдруг вспомнили, в чем состоит их задача. Повернувшись спинами друг к другу, они, шурша и прикрываясь, принялись снимать одежду.

– Да у кого их нет? Чего недотрог из себя строите?

«Белый халат номер один» хватала одну из скрещенных рук и выворачивала ее в жесте капитуляции. «Белый халат номер два» извлекала сантиметровую ленту и пожинала урожай вокруг крепостных стен, а затем, собрав нужное, снова махала рукой, стряхивая полученную информацию в клетки на бумаге и запирая чернилами. После того как на цифры был повешен замок, показания становились секретными. Спрятанные в руках девочек, они пресекали любую возможность заглянуть в них – прямо как их владелицы, с ранних лет обученные различным уловкам, позволяющим противостоять постоянно расширяющейся территории их плоти. Поначалу была маечка из простенького хлопка, обычно белого или розового цветов. Потом в той же майке начали происходить революционные изменения: лишняя кайма снизу отрезалась, и оставался только замкнутый круг, внешне напоминающий крепостные стены тулоу[5]. Еще было время, когда в моду вошли бретельки, крепившиеся на шее. Они торчали на загривке усиками насекомого. Как заводной ключ способен запустить движение внутри музыкальной шкатулки и заставить фигурки танцевать, так и скучающий мальчишка с задней парты мог дернуть за эти усики, и девчонки тоже начинали визжать и вертеться. Наконец появились плотные ряды стальных застежек, точно частокол зубов, вместе с проволочными дугами, обозначающими границу выше ребер; их кончики врезались в плоть, как фундамент. Краткая история постепенного увеличения груди, долгая и запутанная, переплетенная с шелковыми вставками, цветочными узорами, кружевом и хлопком, пряталась в шкафу каждой девочки. Их гардеробы взаимно сообщались, они залезали в шкафы матерей, старших сестер и теток, исследуя, копаясь и блуждая в лабиринтах из волокон и красителей, с каждым шагом все больше подражая друг другу, вписывая себя в чужие цвета и очертания.

Во время одного такого погружения из-за диванных подушек высунулся моток переплетенных между собой тесемок, и его усеянные железными крючками щупальца вцепились в подол ночной сорочки Чжоу Вэй, которая тут же натянулась, как парус собирающегося отплыть корабля, взывая о помощи. Девочка потянулась отдернуть неопознанное существо, но оно выпрыгнуло из пучин дивана, с глухим шлепком угодив ей прямо в руки. Разбросанные по поверхности пайетки, точно холодные рыбьи глаза, с безразличием разглядывали Чжоу Вэй, а упитанная серединка вздутым чешуйчатым брюшком легла в ковшик ладони. Девочка в первый раз прикоснулась к настоящему женскому бюстгальтеру. Жесткий, несгибаемый, он был готов в любой момент оскалить клыки и выпустить когти. Эти несокрушимые симметричные доспехи, способные остановить любого, приказывали дурехе Чжоу Вэй вернуть их на изначальное место.

Но изначальное место находилось не здесь, а за дверцами шкафа, занавешенными шторой из розовых бусин. В жилище женщины средних лет такая штора создавала атмосферу двусмысленности, являя собой смесь стыдливости и соблазна. Возможно, в этом и заключалась цель Чэнь Сянлань, но в их квартирке давно никто не появлялся, и штора успела присохнуть к стенкам шкафа, отзываясь глухим скрипом.

Чжоу Вэй потянула на себя одну дверцу.

Скрип…

Открыла вторую.

Перед глазами распростерлось огромное море, от которого веяло нафталином. Глубина моря переваливала за две тысячи километров. Косяки пестрых рыбок безмолвно соседствовали друг с другом, абсолютно не двигаясь, словно экспонаты, выставленные многие тысячи лет назад. В ту самую секунду Чжоу Вэй, застыв на месте, соприкоснулась с тысячелетиями и увидела вспышку молнии, зажегшей Прометеевым порывом ее руки и сердце. Теперь было уже неважно, если Чэнь Сянлань прикует ее к скале на растерзание орлам. Охваченная смертельным любопытством, девочка сначала заперла дверь, а потом шумно сорвала верхнюю одежду, сунула руку в эту цветастую кучу лифчиков, вытянула первый попавшийся – ей сошел бы любой, – и прижала к себе. И хотя легкие у нее судорожно расширялись и опадали, создавая ложное впечатление наполненности, грудь у Чжоу Вэй пока еще не набухла по-настоящему и пока напоминала доисторический ландшафт с небольшими холмиками земляных насыпей, ожидавшими медленного сдвига земной коры. Поэтому бюстгальтер лишь формально разместился сверху, с космически древней пустотой насмехаясь над неопытностью и юностью Чжоу Вэй.

Уголки губ у белых халатов изгибались в похожей язвительной усмешке: они действовали быстро и решительно, как сдельные рабочие, слаженно перебирая одно тело за другим.

Выстроившиеся в шеренгу девочки поочередно забирали свои медкарты и протискивались в полуоткрытую дверь, оказываясь под прицелом любопытных глаз в оживленном коридоре. Вереница мальчишек, ожидавших приема окулиста, повернув головы, смотрела на них в упор, отчего девочки чувствовали себя скопищем букв «Е»[6], раскиданных по офтальмологической таблице в ожидании распознавания.

– Это «бэшка».

– Да она же совсем плоская! Самая что ни на есть «ашка».

– Зато у этой точно «дэшка».

Буквы плясали в воздухе, приземляясь на девочек и превращаясь в «алые буквы» Эстер Прин[7].

– Хи-хи-хи-хи-хи! – «Алые буквы» растянули в улыбке заалевшие губы и захихикали вместе с мальчиками.

Еще до того, как девочки узнали, что их можно классифицировать латинскими буквами «A», «B», «C» и «D», мальчишки, созревшие раньше времени в компании прыщей, уже владели этой информацией. С шумом и гамом они бросились на штурм, пребывая в состоянии эйфории, будто колонисты, открывшие Новый Свет. Они выкрикивали прозвища, которыми умудрились окрестить буквально всё: равнины у них превращались в «аэродром», бурлящие волны – в «буфера». Не пощадили даже злосчастную принцессу Тайпин[8], давно погребенную в анналах истории: стащив с принцессы корону и превратив ее черт знает во что, мальчишки выпрыгивали из-под парт, корча смешные рожи и гогоча. Девочки размахивали учебниками, отгоняя гудящие лица, точно назойливых мух, но, увы, избавиться от них не удавалось. Мальчишки отходили, а потом снова стекались к девочкам нескончаемым приливом гормонов.

В тетрадных клетках Чжоу Вэй красовалась буква «А», иными словами, «незачет». Сгорая от стыда, она сунула лист в ящик парты. Се Ижань, скрючившись в три погибели, сидела позади нее. Потянувшись носком к ножке стула Чжоу Вэй, она постучала по ней три раза, потом еще три, выбив последним стуком червячка, скрученного из бумажки.

Червячок развернулся в ладонях: «Пойдем вместе в туалет после урока?»

В качестве неформального штампа на обороте улыбался круглый нарисованный ручкой смайлик.

У Чжоу Вэй была шкатулка, в которой она держала этих бумажных червячков. Шкатулка хранилась в выдвижном ящике в спальне вместе с любимыми резинками для волос, бумажками для заметок и открытками, присланными Се Ижань. Однако только значительно позже Чжоу Вэй поняла смысл предложения подруги. Это был вежливый стук в дверь. Настолько вежливый, что нельзя было не открыть со словами «прошу, входи». И тогда гостья войдет и, удобно расположившись, оценит взглядом твой дом, а заодно и тебя. Вы с ней начнете болтать, вспоминая события с самого детства до юности. Возможно, вы обсудите влюбленность, вступление в брак, рождение детей, а потом дойдете и до раскола в супружестве, и до отъезда отпрысков. В конце концов останетесь лишь вы вдвоем и будете говорить вплоть до того момента, пока одна из вас не устанет и не заснет на краю кровати, а другая, сев рядышком, не осознает, что прошла целая жизнь. Впрочем, большинство друзей уходят не попрощавшись, или же однажды хлопают дверью после ссоры и потом идут стучаться уже в другую комнату.

Се Ижань постучалась к Чжоу Вэй, сперва барабаня по ножке ее стула, а затем тыкая ее обратным концом ручки в склоненную над партой спину. По выходным она появлялась в подъезде, где были сложены угольные брикеты в форме сот, и упорно колотила в дверь квартиры.

– Чего так долго! – недовольно ворчала она и вытягивала изо рта длинную липкую ленту жвачки, словно показывая балаганный фокус. Правда, потом Се Ижань быстро запихивала жвачку обратно, беззаботно смеясь в лицо собеседнице, а после просовывала пухлые руки под мышки Чжоу Вэй и вталкивала ее обратно в квартиру, словно беря в заложники.

Они сразу шли в спальню, словно парочка неверных влюбленных, жаждущих немедленно приступить к делу. Они скакали на сеточной койке Чжоу Вэй, взлетая в воздух и опускаясь обратно. Кровать громко скрипела под их тяжестью, жалуясь, что вот-вот умрет от натуги, но и они рисковали умереть, правда от хохота. Наконец девочки выпрямлялись, присаживаясь на край койки, и хлопали себя по груди, жадно хватая ртами воздух. Провод наушников раздваивался, создавая ощущение той близости, какая бывает, если пить коктейль через одну соломинку. Повалившись на кровать, они слушали Аврил Лавин и «Битлз», слушали Ло Да-ю[9] и Стефани Сунь[10], слушали, как в ушах раздаются пронзительные вопли Мэрилина Мэнсона, так и сочащиеся крамолой. Провод наушников был сродни оголенным кровеносным сосудам, он на время превращал подруг в сиамских близнецов, пока не заглядывала Чэнь Сянлань и не разделяла их.

– Вы домашку сделали?

Чэнь Сянлань даже не проходила в комнату, оставалась стоять в проеме, прислонившись к дверному косяку. И тон у нее был шутливый, совсем не серьезный. Девочки уныло протискивались между письменным столом и стульями, словно сдутые мячи, которые вяло перекатываются по земле после пинка. Открыв для виду учебники и тетради, они недовольно впивались глазами в плотный типографский шрифт, пытаясь продраться сквозь его дебри. Но буквы превращались в разнокалиберные черные ноты, которые, прихрамывая, подпрыгивали вдоль белого листа. Ноты спрыгивали на колени подруг, подбивая четыре ноги с тайным озорством подергиваться под столом. Подружки понимали, что совсем скоро все вернется на круги своя, потому что у Чэнь Сянлань «нет времени на детей».

В тот год, когда Чжоу Вэй пошла в седьмой класс, Чэнь Сянлань, как по мановению волшебной палочки, превратилась из попавшей под сокращение сотрудницы во владелицу небольшого бизнеса. Ей удалось наскрести денег из собственного выходного пособия и пожертвований добрых людей, и она открыла чайную. Небольшое помещение площадью чуть больше десяти квадратных метров едва вмещало четыре стола для маджонга. В углу стояла угольная печь, на которой всегда пыхтел чайник с кипятком, готовый заварить чай для посетителей, – одна из немногих вещей в заведении, имевших хоть какое-то отношение к чаю. Чэнь Сянлань днями напролет сидела у очага, лузгая семечки и поглядывая за ситуацией за игорными столами. Когда для партии не хватало четвертого игрока, она бросала семечки на край стола и занимала недостающий угол, словно заплатка. Игра в маджонг – самая глубокая форма погружения в медитацию. Даже сидя на краешке жесткой холодной скамейки, можно было играть до самого рассвета, позабыв обо всем. Деньги перетекали из одного кармана в другой, никотин циркулировал от носа к легким, хозяин маленького ресторанчика по соседству то исчезал, то появлялся с эмалированными мисками в руках, а глазницы игроков давно обратились в деревянные столы, покрытые зеленым сукном и способные вмещать в себя только круговорот фишек. Комбинации игральных костей, выигрышные пары, одинаковая масть – удача была нарезана на квадратики и ожидала, когда сложится панг, конг или чоу[11].

Журчание тасующихся фишек казалось таким знакомым, совсем как шум морского прилива в ту далекую ночь. Волны накатывали на пляж из темно-зеленого полиэфирного сукна, а потом отступали обратно. В двадцать с небольшим Чэнь Сянлань побывала на берегу моря вместе с Чжоу Вэйхуа в составе группы инспекторов. Однажды глубокой ночью они сбежали из гостиницы, где размещалась группа. Спотыкаясь, они шли по ужасно узкой сырой пропахшей рыбным запахом тропинке, пока вдруг не свалились на белый, как фата невесты, песок. Неподалеку в холодном свете луны рокотало море – точно так же при свете дня ни на минуту не умолкал руководитель их группы. Ассоциации, метафоры, шутки, остроты счастливыми песчинками непрерывно сыпались на пляж. Влюбленные со смехом катались по песку, а потом замерли, прижавшись друг к другу губами, с замиранием сердца пробуя на вкус бурлящие в их устах волны, и уже через миг обоих затянуло в пучину страсти. Чжоу Вэйхуа уложил Чэнь Сянлань на большой черный камень. С его высоты море простиралось необъятной пустошью. Луна серебряным блюдом висела в небе над дикой пустыней, как и за тысячи лет до этого. Чжоу Вэйхуа тут же подумал о вечности и о любви, посчитав, что они похожи.

Сборник стихов Элиота был задвинут на дальнюю полку в шкафу матери. Аккуратно обрезанные белые страницы напоминали опрокинутую могильную плиту, символ проклятья и ненависти. Зеленоватая плесень уже успела взобраться на надгробие, без устали размножаясь и разрастаясь на заброшенных руинах памяти, чтобы потом захватить их полностью. На могильной плите ручкой было написано: «Моей возлюбленной». Рядом покоилась засушенная иссиня-черная орхидея, зачахнув на титульном листе, сотканном из останков увядших растений.

Отец тоже был ни мертвым, ни живым. Его заключили в черный ящик памяти, в суперпозицию жизни и смерти.

В три года Чжоу Вэй пошла в детский сад. Первое, что она там выучила, было правило: «Левой ручкой держим папу, правой ручкой держим маму». Воспитательница со стрижкой «боб» елейным голосом, извивающимся, как мармеладный червячок, обратилась к Чэнь Сянлань, задав бестактный вопрос:

– А ваш папа не пришел?

Не теряя самообладания, Чэнь Сянлань защелкнула магнитную застежку на сумочке, предварительно выудив оттуда заранее подготовленную формулировку:

– Работает за границей, сюда не наездишься.

Воспитательница с «бобом» улыбнулась и продолжила вилять, пока не выдавила из себя «ничего страшного», а потом взяла Чжоу Вэй за пустую левую руку, вложив в ладошку эти два слова, будто пригоршню конфет. В повседневной речи «ничего страшного» всегда следует за «извините». Чжоу Вэй держалась за это «ничего страшного», но никак не могла найти вторую половинку – «извините». Вот так она и держала Чэнь Сянлань в одной руке и «ничего страшного» в другой, образуя импровизированную семью из трех человек. Что же до отца, то он отсутствовал, равно как и «извините». Когда Чжоу Вэй подросла, а ее мама начала принимать белые таблетки, отец вместе с «извините» вновь появились, словно два беглеца, отданные под суд. Чэнь Сянлань выволокла их изо рта, устроив над ними расправу и навесив обвинений:

– Это твой папаша должен передо мной извиняться!

При вынесении приговора об стол разбилась чашка, заменившая Чэнь Сянлань молоток судьи. На этом процессе Чэнь Сянлань была и истцом, и свидетелем, и судьей в одном лице, в то время как Чжоу Вэй играла роль единственного свидетеля на скамье для публики. Доказательством служил заплесневелый томик «Бесплодной земли», почерк на обложке которого удалось успешно идентифицировать: он и в самом деле принадлежал Чжоу Вэйхуа. Он был виновен в том, что слишком много писал: в руки судебных властей была передана толстенная пачка посланий, перевязанных нейлоновой тесьмой. На каждом из них стояло обращение: «Моей возлюбленной орхидее»[13]. Некогда драгоценная орхидея утратила значимость из-за многократного искаженного копирования. Ее ценность падала все ниже и ниже, пока не достигла самого дна, рассыпавшись в прах и смешавшись с грязью, питавшей уже следующие цветы.

Десятилетняя Чжоу Вэй была настолько одержима «Записками об олене и треножнике»[14], что твердо верила, будто каждая существующая в мире книга вполне может оказаться «Сутрой сорока двух глав» – вместилищем одного из фрагментов карты, вырезанной на бараньей коже[15]. Потому она решилась на авантюру с поисками заветных частей карты у себя дома и пустилась в нелегкий путь. Она искала в секретном отсеке приземистого сундука цвета киновари; копалась в старой одежде в платяном шкафу, вздувшейся, как промасленный мешок; разворошила заросшее паутиной гнездо, куда наведывались мыши, муравьи и тараканы; залезла под кровать в пристанище нескольких случайных носков, потерянных много лет назад, и наконец, преодолев все испытания и пройдя через многочисленные невзгоды, приблизилась к стоявшему в стороне красно-коричневому столу. На одном из выдвижных ящиков болтался латунный замок. Рука Чжоу Вэй, точно мягкий зонд, проникла внутрь через соседний незапертый ящик и ощупала содержимое со всех сторон. Она наткнулась на жесткую рукоятку зонта, парочку пластмассовых браслетов и расческу с запутавшимися в ней волосами. Не удовлетворившись первым уловом, девочка с возросшим рвением продолжила погружать зонд все глубже, пока рука не провалилась в прямоугольный вакуум. Мягкий и гибкий пластиковый лист ласково скользнул по подушечкам пальцев и вдруг пропал. Детекторы подали сигнал: «Впереди неопознанный объект!» Импульс пронесся по периферическим нервам и вернулся в командный центр: «Ускорить действия!» Направляющие ящика скрежетали и стонали, подъемная стрела зонда, подрагивая, зависла в кромешной темноте. Сигнал прерывался, рука беспомощно застряла. Первая попытка – ничего, вторая – тоже. Вот гигантский объект вновь попался на крючок, но, сорвавшись, тяжело рухнул вниз. Командный центр начал терять терпение. После подгонки угла и регулировки скорости подъемная стрела опять опустилась и наконец нащупала тонкую металлическую пластинку зажима для бумаг – пуповину, соединяющую плод с материнским телом. В мире металла разыгрывалась сказка о маленьком олененке и его маме. Ловким движением манипулятора щупальца сомкнулись на пластинке и потянули ее наружу, и теперь оба, мать и дитя, угодили в плен.

Извлеченное тело оказалось забальзамировано. Его прикрывал пожелтевший чехол из толстого слоя пластиковой пленки – его нацепили специально, чтобы сохранить покойника в первозданном виде при погребении. Босоногий судмедэксперт[16] Чжоу Вэй провела осмотр и наскоро заключила: в правом верхнем углу четко различим перелом средней степени тяжести, а поверхность тела испещрена множеством старых царапин. При более детальном рассмотрении чувствовался легкий запах серных испарений и плесени. Исходя из нехватки времени – или храбрости, – Чжоу Вэй решила тайком перенести тело в свою комнату для дальнейшего исследования.

«Труп говорит сам за себя», – шепнул ей на ушко пятисортный прозектор из третьесортного исторического детектива.

Бережно приподняв дряблую кожу, девочка склонилась над телом и прислушалась: до нее донесся смутный шепот, похожий на сокращения кишечника в брюшной полости. Под складкой кожи появился призрак отца Гамлета, исподтишка сигнализируя Чжоу Вэй, словно хотел ей что-то сказать, но никак не решался. Он подзывал ее обеими руками, давая ей знак следовать за ним.

– Куда ты меня ведешь?

Он захныкал, продолжая размахивать руками: немой призрак, которому не дали возможности выговориться.

Уменьшившись до размеров рисового зернышка, девочка и призрак проскользнули в приоткрытый рот покойника, погрузившись в глубины его тайн. Их взору открылась пещера доисторических времен жизни, и стены ее хранили вырезанные на них свидетельства жизни молодой женщины по имени Чэнь Сянлань.

На фотографии юная Чэнь Сянлань с разлетающимися, словно от взрыва, длинными волосами, ярко-красными губами и в черных солнцезащитных очках на пол-лица улыбалась в камеру. Вторая половинка изображения была нещадно уничтожена, однако злодей нагло сохранил вопиющие доказательства своего преступления: огромную рваную рану на краю снимка. Стены пещеры от пола до потолка покрывала непонятная клинопись.

Зазубренный нож двигался назад и вперед, разрезая прошлое на обрывки. Доступные для ознакомления записи окончились 1992 годом. Тогда Чжоу Вэй как раз начала сама неловко ковылять за матерью, выкрикивая как попугай: «Мама! Мама!» Затем появились слова «на ручки» и «кушать», ну а потом зазвучало решительное «хочу!», за которым последовало еще более решительное «не хочу!». Это был настоящий шквал ручных гранат, которые взрывались каракулями, начирканными фломастерами на стенах, горами грязного белья, дожидающимися стирки, осколками сыпей, простуд, ветрянки, насморка, разрывая на части и саму Чэнь Сянлань, так что времени на записи у нее больше не было. Как там в той поговорке: отбросить кисть и взяться за оружие? Бессмыслица. Всё ровно наоборот.

«Сама поймешь, когда станешь матерью» – какое-то время это была излюбленная фраза Чэнь Сянлань. Каждый раз, не в силах справиться с Чжоу Вэй, она извлекала из памяти свою секретную мудрость, прямо как раньше, когда дочка была маленькой, доставала погремушку-барабан или игрушечный пистолетик с подсветкой. Теперь же она выбрасывала дочь в вымышленный, застывший в неопределенном будущем мир, где ее ожидали вымышленная колыбелька, машинки, рожки и беспрестанно увеличивающийся в размерах ребенок. Совсем как в игре «Симс», вот только с переписанными правилами. Но такая игра не казалась особенно привлекательной, потому что главной наградой в ней, похоже, служила разгадка того, что скрывалось за словом «поймешь», а именно – нынешней жизни Чэнь Сянлань. Чжоу Вэй чувствовала только ужас.

– Гляди, что осталось после твоего рождения.

Чэнь Сянлань и девятилетняя Чжоу Вэй стояли голышом в ванной. Отражаясь в зеркале по пояс, мать разглядывала свое тело, а Чжоу Вэй следила за направлением ее взгляда: складчатая пустыня, которую пересекали пробившиеся под силой ветров борозды морщин; ниже – ряд выступающих ребер, похожих на окаменелые останки доисторического гиганта, а дальше – «то место, которое ты любила прикусывать зубами в детстве». Чжоу Вэй чувствовала себя чужой. Оплывшая, как воск, грудь излучала молчаливую усталость. Ее вид напомнил девочке встреченное в одной из книг изображение Богоматери с опущенными веками. Она внезапно осознала, что материнство – это падение. Падение в заброшенную равнину подбрюшья, где когда-то Чжоу Вэй спала мирным сном, еще не до конца сформировавшись, и где теперь раскинулись мертвые щупальца уродливой многоножки, прикидывающейся закостенелой реликвией, – обезображенный свидетель случившейся катастрофы. Другое тело в зеркале было свежим, налитым, гладким и сияющим. Его долгосрочные тектонические сдвиги только-только начинали движение, предвосхищая последующее смещение, выпячивание и, наконец, выветривание.

Сначала на голой бледной земле появилась пара зеленых богомолов, скакавших в объятиях друг друга в ночи под загадочным сапфировым небом. Любопытные пчелы – главные сплетницы, прожужжавшие все уши, – дирижировали оркестром, игравшим увертюру к их свадьбе. Звуковые волны наслаивались, взгромождались одна на другую в безостановочном водовороте шума, пока не обрушились вниз, приняв облик двух покрытых каплями воды силуэтов, колеблющихся в неровном пламени свечи. Один богомол попадет на небеса, а другой попадет за решетку. Их любовь – это когда одна особь съедает другую. Любовь и смерть, в пышных и ярких одеждах, с улыбкой, в которой наивность граничила со страхом, снизошли на Чжоу Вэй в возрасте пяти лет. Именно тогда она стала подозревать, что пеленки, в которые ее завернули при рождении, стали саваном для ее отца, чем и объяснялось его исчезновение.

А затем на серебристо-сером телевизоре в доме второго дяди появилась белая ткань с кружевным узором, которая свешивалась с экрана свадебной фатой. В этом закрытом мире наверняка скрывалась стыдливая невеста, неловко прятавшаяся за вуалью в молчаливом ожидании. Так продолжалось вплоть до одного летнего дня, когда орава детей одним махом скинула покров с ее тайны: под вуалью скрывалась не невеста, а женщина, лежащая в постели. Огромный монстр, прямо как из аниме про Ультрамена[19], влез к ней через окно и ринулся на приступ. Вся комната затряслась. Поскрипывание лопастей потолочного вентилятора гармонично вторило скрипу ложа. Цзяхэ, Цзялэ и еще несколько соседских мальчишек уселись перед телевизором, пожирая глазами происходящее на экране. Выступившие у них на лбу капли пота стекали по вискам на подбородок, а оттуда соскальзывали на грудь, отпечатываясь темными следами на воротниках. Газировка в стакане Чжоу Вэй закончилась, и трубочка издала громкий хлюпающий звук. Только тут Цзяхэ заметил незваную гостью, улизнувшую из спальни, и поспешил к телевизору, чтобы заслонить собой монстра и девицу. Но заслонить звуки не получилось, они с бешеной яростью вырывались у Цзяхэ из-за спины, к тому же парни нетерпеливо взревели, требуя, чтобы он проваливал от экрана. После того как звуки с позором оттеснили преграду в сторону, несколько пар глаз вновь уставились в телевизор. Не смея пошевелиться, юные зрители смотрели, как причудливо сплетаются тела, совсем как у насекомых, за которыми они наблюдали в детстве. Наконец наступил апогей: монстр, сильно дрожа, словно сжатая пружина, вдруг обмяк, как от смертельного удара Ультрамена, и повалился на женщину. К ее лицу прилила кровь, а глаза закрылись, словно у мертвой.

Мир погрузился в тишину.

– Она умерла? – Чжоу Вэй уставилась на закрытые глаза женщины.

Один мальчик постарше рассмеялся:

– Умерла? Я бы сказал, скончалась!

На лице Цзяхэ проступил румянец сомнения. Он отвел Чжоу Вэй в сторону:

– Не говори взрослым, что видела.

Находившееся в тени взрослых детское королевство уже начало обретать очертания, по глупости возложив хаотичное возведение стен на инстинкты. Фраза «не говори взрослым» служила единственным паролем королевства. Любой, кто пытался в него попасть, должен был пройти проверку на доверие и поклясться в своей невинности.

В королевстве по-прежнему существовала некая тайная преемственность, давно сложившееся учение, переходящее от одного другому, как в ритуалах тантрического буддизма.

Учебным классом служило расправленное наподобие шатра одеяло. Оставшись на ночь в доме своей старшей тети, лежавшая на спине Чжоу Вэй уже практически засыпала, когда ее двоюродная сестра вдруг прошептала ей на ухо, что придумала новую игру.

Не успела Чжоу Вэй стряхнуть остатки сна, как игра началась. Сестрица заползла на нее сверху, придавив Чжоу Вэй своим телом, словно упавшая каменная скрижаль. Титулы и прочие письмена слетали с поверхности камня, осыпаясь на Чжоу Вэй. У нее закружилась голова, но она продолжала лежать бессловесным ритуальным тотемом. Она впервые ясно ощутила тяжесть мира, состоящую из плоти и костей весом не больше сорока килограммов. А затем тяжесть принялась раскачиваться, превратив кости Чжоу Вэй в седло велосипеда, на котором и ехала сестрица. Выражение ее лица оставалось бесстрастным, и она, будто проглотив язык, безустанно катила в неизвестном направлении, не стремясь ни вперед, ни назад. Законы физики канули в этой безмолвной тряске. Когда-то на Ньютона свалилось яблоко, а на Чжоу Вэй – ее двоюродная сестра.

Наконец двоюродная сестра Чжоу Вэй остановилась. Она еще долго молчала, словно пересекала последний темный туннель перед входом в императорский дворец[20]. Чжоу Вэй по-прежнему оставалась в туннеле, и ее неподвижность выражала смирение незнакомого с обстановкой новичка. Только после того, как сестрица коротко бросила «засыпай», Чжоу Вэй наконец осмелилась закрыть глаза. Мгновение спустя она почувствовала легкое пожатие руки, будто щелчок кнопки, на которую надавила Цзянин, чтобы выключить Чжоу Вэй. Все погрузилось в тишину. Сестрица даже не стала прибегать к паролю детского королевства «не говори взрослым», очевидно уверенная, что Чжоу Вэй будет держать рот на замке. Впрочем, она не ошиблась.

Чжоу Вэй ворочала случившееся во рту, как полурастаявшую конфету. Ей трудно было представить, как она высовывает язык и показывает липкую субстанцию взрослым. Они бы только удивились, растерялись или даже испытали отвращение. Однажды по дороге домой из начальной школы Чжоу Вэй подобрала связку квадратных пластиковых пакетиков. Вернувшись в квартиру, она разорвала на одном из них зубчатый край и выудила изнутри влажную полупрозрачную резинку. Расправленная на ладони, она напомнила воздушный шар с чрезмерно большим отверстием. Чжоу Вэй попыталась надуть его, но, как только резинка стала растягиваться, Чэнь Сянлань прервала забаву резким шлепком.

– Ты у нас нищенка?! Всякую дрянь помойную домой тащишь!

И хотя это Чжоу Вэй схлопотала пощечину, именно у Чэнь Сянлань странно покраснело лицо. От этой красноты все вокруг будто раскалилось, а оставшаяся от резинки влага жгла руки. До Чжоу Вэй постепенно стало доходить, что паутина взрослого мира пронизана инфракрасными лучами и надо быть очень осторожной, чтобы не спровоцировать пронзительный визг сигнализации.

Старшая двоюродная сестра Чжоу Вэй осторожно провела ее через зазоры между лучами, но сокровенный смысл некоторых вещей, как и прежде, оставался для Чжоу Вэй загадкой. Однако сестрица не собиралась ничего объяснять.

Призраки гегелевских господина и раба очень быстро показали свои истинные лица, подвигая к завершению отношений. Чжоу Вэй всегда была покорной, потому что ее тело подавлялось физически, а язык – вербально. Даже время и обстоятельства, при которых все происходило, определялись другой стороной: вечером выходного дня в безопасной кровати разыгрывалась одна и та же образцовая пьеса[21]. Лишь однажды в пустой комнате для игры в маджонг рядом с гостиной Чжоу Вэй резко вдруг пришло в голову обнять сестру, но не успела она даже дотянуться руками, как встретила беспощадный отпор: кузина нахмурилась и уставилась на нее с таким видом, будто Чжоу Вэй задумала нечто невообразимое.

– С ума сошла?

Голова Чжоу Вэй тут же поникла, подобно встревоженному цветку стыдливой мимозы, а мужество стремительно покинуло едва раскрывшееся для объятий тело. Старшая быстро ретировалась в гостиную к сидевшим за столом взрослым, где явно чувствовала себя в своей тарелке. И дальше методика обучения стала выстраиваться вокруг умения извлекать уроки из своих ошибок. Был учрежден эмпирический механизм боли. Установление границ явилось первым и, возможно, единственным шагом к господству и приручению. Границы были окружены забором, увитым терновником, проволокой под напряжением и бездушными гирляндами огней и вымпелов. Сестрица держалась со старшим поколением чинно, соблюдая все пять добродетелей, предписанных Конфуцием[22]. Она сыпала остроумными замечаниями, обеими руками обнимала старшую тетю, с нежной улыбкой называла родичей «дядюшками» и «тетушками». Она прекрасно подходила к обществу взрослых, словно одежда, на которой выглажены все складочки.

Чжоу Вэй так не умела. Когда она была немного помладше, взрослые в шутку называли ее «хвостиком» двоюродной сестры. Она повсюду следовала за Цзянин и даже держалась за краешек ее одежды, когда поднималась по лестнице и боялась отстать. Как-то раз, когда Чэнь Сянлань пришла забирать дочь из гостей, Чжоу Вэй намертво вцепилась в перила лестничной площадки и не желала спускаться, словно, сделай она еще хоть один шаг, мигом угодит в бездонную пропасть. И вот Чжоу Вэй застыла перед этой пропастью, плача навзрыд, и наконец сестрица, мягко улыбнувшись, смирилась: мол, пусть поиграет тут еще денек. Чжоу Вэй сжимала руку старшей, прерывисто всхлипывая, словно только что пережила катастрофу. Было видно, что Чэнь Сянлань стало неудобно, и она, развернувшись к старшей тете, принялась вежливо извиняться перед ней. Прозвище «хвостик» казалось бесконечно милым и служило этаким декоративным элементом детства и юности Чжоу Вэй. Тогда она еще не до конца понимала предназначение хвоста, лишь знала, что он виляет из стороны в сторону, когда хозяину весело, и повисает, когда становится грустно, что, говоря начистоту, вполне естественно. Хвостик думал, что отлично научился очаровывать, но, подрастая, прочитал, каким неповоротливым бывает большой хвост и как, например, геккон отбрасывает его за ненадобностью. Это были истории об излишестве и зависимости, а потом Чжоу Вэй прочитала и о длинном и узком архипелаге, напоминающем хвост, который вот-вот собирались превратить в офшорную зону. Хвост являлся колонией тела, так что дело снова свелось к нарративу о «надо» и «не надо».

«Не надо» превращается в «надо», так же как «нет» становится «да». Эту диалектику мальчики изучают еще в средней школе: обвитую вокруг столба истины, поддерживающую и его, и их. Всхлипы переходят во влажный смех, прямые линии становятся кривыми, твердые тела обращаются в жидкие, и мир перерождается в вязкую идиллию. Боль тоже ослабевает, безвольно улегшись ничком. Счастье готовится нанести удар в спину одним, чтобы помочь другим: оно хитро отводит глаза, но в них в то же время читается невинность. Города рушатся в пожаре войн. Повесть «Любовь, разрушающая города» показывает двадцатый век извращенным и хаотичным, но благодаря старшей сестрице Чжоу Вэй усвоила, что у каждого человека свой двадцатый век.

Двадцатый век третьей тети был написан кулаками. Каждое слово обрушивалось на нее с воздуха всей тяжестью, словно артиллерийский огонь. В страхе она пыталась спрятаться от атаки, как мышка в норку: она бежала из гостиной в спальню, а оттуда – в уборную, где билось и разлеталось во все стороны стекло, словно снег в буран. Намного позже, когда Чжоу Вэй увидела в одной из книг слова «эстетика насилия», вылинявшие с годами страницы памяти вдруг заговорили, обнажив ряды хищных пожелтевших зубов. Желтый налет был последствием курения: третий дядя всегда курил в квартире. Чжоу Вэй хорошо помнила, как он гасил окурок пальцами, словно сжимал чью-то шею.

Однажды третья тетя Чжоу Вэй, которая совсем недавно пережила удушение, сидела на диване и обрабатывала перед зеркалом синяки меркурохромом. Краснота ковром растекалась по ее растрескавшимся губам, переливаясь через края и скатываясь в уголки рта. Лицо у нее тоже скатилось набекрень.

– Вот как он меня ударил: от одной затрещины на пол повалилась.

Следы меркурохрома были слизаны бумажным платочком, и на их месте осталась только свежая бледно-розовая ранка. Этой же салфеткой, измазанной лекарством, тетя вытерла слезы, а потом шумно высморкала в нее злые сопли. Склизкие красно-белые комочки салфеток один за другим летели в мусорное ведро, валясь друг на друга беспорядочной кучей, которая могла бы сойти за следы убийства.

– Разве человек может так поступать?

Третья тетя протянула руку: на коже у нее клубились темные тучи, появившиеся как раз после ливня из кулаков. Чжоу Вэй вспомнила, как она в первый раз увидела третьего дядю. Присев на корточки перед группой детей, он с улыбкой вытянул перед ними два кулака и предложил угадать, что и в какой руке он прячет. Пять или шесть пальчиков взметнулись над кулаками, не в силах сделать выбор. Затем улыбка пропала с лица дяди, он еще крепче стиснул пальцы и обвел взглядом ряд детских лиц перед собой, каждое из которых было не больше его кулака. Он провозгласил: «Ставки сделаны, ставок больше нет!» Связанные вместе пять слов хлестнули плетью, и пальчики быстро отпрянули, послушно сложившись рядами, словно фишки. Затем кулаки медленно раскрыли тайну: две горсти ярко-желтых лимонных конфет, помятые и засохшие, лежали в ладонях, измученные ожиданием. «Каждому по одной», – снова вернулась улыбка третьего дяди. Дети, галдя вразнобой, точно птицы, живо расхватали все конфеты, а Чжоу Вэй осталась ни с чем. Оказалось, у кулачной игры третьего дяди нет правил.

Две невестки третьей тетушки сидели на противоположном конце дивана, словно на другой чаше весов, и пытались выровнять ситуацию:

– Уж лучше не перечь ему, страдаем-то всегда мы, женщины.

– Да-да-да, мужчине завсегда поорать надо. Если бы ты под него подстраивалась, разве дошло бы до такого?

– У моего мужа тоже характер скверный: если начать с ним спорить, конца и края не будет.

– А у других дома разве лучше? Мужики – они все одинаковые.

Едва вторая тетя заканчивала реплику, тему подхватывала жена ее младшего брата. Уподобившись вязальным спицам, обе петляли и так и эдак, сплетая из слов свитер увещевания и пытаясь натянуть его на третью тетю: «мол, ничего страшного, если тесноват, вот разносишь – и будет тебе впору». В комнате царил своего рода супружеский прагматизм. Тетушки перечисляли способы, выискивали уловки и делились опытом, словно проповедовали людям, стоящим на пороге смерти, и рассказывали о чудесах, свидетелями которых им посчастливилось стать. Ну а масса проколов, которая попадалась в этих чудесах, преподносилась как отверстия, через которые проникает свет.

– Да ни в жизни! Он у меня еще попляшет. – Третья тетя сгорбилась на диване, упрямо сопротивляясь их напору. Переглянувшись, две другие тети замолчали. Старшая из них принялась отряхивать штанину от непонятно откуда взявшихся пылинок, а младшая стала потихоньку прихлебывать чай из чашки, то делая глоток, то дуя на чай и разгоняя чаинки. Чэнь Сянлань, опустив глаза, колола грецкие орехи: звук был такой же, как у деревянного била в виде рыбки[23]. При ударах скорлупа дробилась на мелкие части, и орехи превращались в проломленные головы, внутри каждой из которых скрывалось морщинистое ядро – полный мучений мозг.

Мозги орехов поместили в белую эмалированную миску, добавили к ним гастродию[24] и пропарили на медленном огне. Когда все было готово, остальные тети ушли, оставив третью тетю спокойно засыпать на диване. Чэнь Сянлань попросила Чжоу Вэй принести что-нибудь, чтобы укрыть ее. Чжоу Вэй вынесла из спальни толстое одеяло, и когда ее мама накрывала им третью тетю, та вдруг открыла глаза. При виде Чжоу Вэй она снова расслабилась. Ее взгляд блуждал по лицу девочки, чем-то похожей на нее саму, словно пытаясь распознать, должна ли Чжоу Вэй что-то понять или уже поняла.

Но тут тетя сказала, словно изъявляя последнюю волю:

– Не будь потом такой, как я или твоя мама. Держи ухо востро.

Чжоу Вэй кивнула с послушной миной, хотя так толком и не поняла, что означает это «потом». Изнуренный вид тети напомнил ей об одной невероятной новости из газет: в последний момент перед авиакатастрофой одна женщина высоко подняла на руки свою дочку, чем спасла ее от гибели в результате крушения самолета. Увидев кивок племянницы, третья тетя, как будто успокоившись, закрыла глаза и поплотнее закуталась в одеяло, надежно запеленав саму себя. В коконе из одеяла она напоминала старого младенца.

А дальше настала новая жизнь. Первая отметка двадцать первого века наложилась на пожелтевший срез двадцатого столетия. Трещины на губах зажили, пятна от синяков смыло время, восстановив безукоризненную белизну стен. В редкий вечер Праздника фонарей[25] выпрямившаяся белая фигурка третьей тети сидела за обеденным столом в компании заискивающе улыбавшегося третьего дяди. Подцепив жирную куриную ножку, он положил ее в тарелку супруги. «Подобное лечится подобным»[26], – подумала Чжоу Вэй. Она проследила, как рука третьей тети и куриная ножка сплелись между собой, постепенно став единым целым, а потом вновь разделились в пиале из белого фарфора.

Старший дядя, сидевший во главе стола, сделал глоток байцзю[27] и заговорил первым:

– Ссоры да раздоры в паре неизбежны, но потом-то надо жить мирно.

– Нельзя никого бить. Когда мужчина бьет женщину, это неправильно, – поддакнул второй дядя, забыв, что старший дядя тоже бил жену. Однажды полненькая старшая тетя после мужниного пинка кубарем полетела с лестницы четвертого этажа на третий, словно опрокинутая кадушка, натыкаясь то на стены, то на перила. И сейчас она вновь вкатилась в мозг старшего дяди, расплющив его мягкий гиппокамп. Тем временем Цзялэ с энтузиазмом раскручивал стеклянный поворотный столик. У старшего дяди зарябило в глазах от блеска фарфоровых чашек и вращавшейся перед мысленным взором старшей тети. Прикрикнув на племянника, он схватился за диск поворотного столика и наконец смог остановить кружение. Подняв глаза, старший дядя увидел сидевшую напротив него третью тетю, которая пережевывала еду, опустив взгляд в тарелку.

Старший дядя прочистил горло и снова взял слово:

– И ты тоже поумерь свой характер. В нормальных семьях шумят да воюют лишь по всякой мелочи, и дело с концом.

«Шумят» и «по мелочи» зажали слово «воюют» между собой, сделав его неприметным: отличный филологический трюк для отвода глаз за столом. Когда третья тетя уже собиралась открыть рот, чтобы возразить, ее крепко приобнял за плечи муж и, посмеиваясь, выступил миротворцем:

– Братец, это пойдет нам только во благо. Я был неправ, так что впредь приглядывай за мной.

Лицо старшего дяди потемнело, и теперь врагом для него стала младшая сестра.

– У нее с детства отвратительный характер. Когда отец был жив, она и ему шла наперекор.

– Раз уж ты старший брат, отчего же не уступишь младшей сестренке?

Слова второй тети вызвали взрыв всеобщего веселья. Смех упал на поворотный столик, и два пальца Цзялэ вновь принялись его раскручивать, словно карусель хохота: настоящий парк развлечений для юаньсяо[28], дружная семейная трапеза. На фарфоровом блюде перед третьей тетей лежала наполовину обглоданная куриная ножка, будто обреченное коричное дерево, выросшее на луне. У Ган из раза в раз бил по нему топором, и появлялись зарубки, но вскоре зарастали вновь[29]. Чжоу Вэй внезапно поняла, что сменяющиеся лунные циклы с самого начала служили для тети вечным проклятием.

– Почему дядя с тетей не разводятся? – По дороге домой Чжоу Вэй тащилась за матерью, словно длинный вопросительный знак.

– Ты же совсем ребенок, к чему такое любопытство?

– Да я уже в среднюю школу хожу!

При этих словах Чэнь Сянлань застыла. Куда больше вопроса Чжоу Вэй ее озадачило, как это дочь вдруг так выросла.

– Сколько бы лет тебе ни исполнилось, в моих глазах ты всегда будешь ребенком.

Слова мамы стекали с губ, будто смола. Чжоу Вэй облепляла вязкая материнская любовь, и она превращалась в вечное дитя.

Однажды она уже видела пару огромных кожаных ботинок. В одну из ночей, когда Чжоу Вэй почувствовала неудержимое бурлившее внутри желание справить нужду, внезапный прилив энергии в теле заставил ее покинуть комнату, крадучись и спотыкаясь в темноте. В тусклом коридоре два гигантских ботинка складывались в пару противоположных гексаграмм[30]: трудно было определить, сулят они удачу или беду. Судно «Башмаки-близнецы» прибыло бесшумно, по-видимому воспользовавшись временем сна и отдыха Чжоу Вэй, чтобы тайком пробраться в гавань. Черный как смоль массивный корпус судна резко выделялся на фоне стоявших на якоре пары лодочек цвета паприки, белых теннисных туфель и тапочек с кроличьими ушками. Причудливый гость с неясной целью и подозрительными повадками бесцеремонно занял половину акватории маленькой гавани, словно был ее хозяином: уж точно не подлый шпион, а дерзкий захватчик, приплывший сюда в ночи на веслах, водная рябь от которых беззвучно рассекала вязкую темноту, облегчая вторжение. Забив тревогу, стражница Чжоу Вэй опрометью бросилась в лагерь правительницы города, Чэнь Сянлань, чтобы доложить о нападении. Но когда она собиралась толкнуть дверь, ее саму оттолкнул ритмичный скрип. Застигнутая им врасплох, девочка едва не споткнулась, но все же умудрилась ухватиться за последнюю ноту в колышущемся поскрипывании. Стоя впотьмах, она скептически прикидывала, что же за звук это может быть, поглаживая его очертания и текстуру. Ощущение дежавю причалило прямо в ее приставленную к уху ладонь: она уже мельком встречала этот звук в доме старшего двоюродного брата, в душной, пропахшей потом гостиной.

А еще там были разговоры, призванные поддразнивать детей.

– Что, если твоя мама приведет тебе нового папу?

– А братика хочешь?

– Братик – это так здорово! У тебя появится человек, который потом всегда тебя поддержит.

– Вот только, если родится братик, маме, возможно, уже будет не до тебя…

Подтрунивания и колкости непрерывной чередой подбрасывались в воздух, а Чжоу Вэй, как новоявленная циркачка, пыталась поймать их, задрав голову и разинув рот. Ее соперники были хитры, а ей явно недоставало ловкости; они стремились воспитывать и управлять, а ей хотелось поскорее от них отделаться. Исход был предсказуем: подброшенные горошины шуточек одна за другой валились на пол, а она даже специально наступала на них, привыкая отыгрывать роль плохой ученицы.

– Я не хочу братика!

– Если он появится, выкину его в мусорку!

– Мама меня не бросит!

Все это было простым ребячеством, но знающие люди, которые видели Чжоу Вэй насквозь, с улыбкой утверждали:

– Ты запоешь по-другому, когда у тебя взаправду появится братик.

Братик Шредингера, скрывавшийся то во вздутом, то в плоском животе Чэнь Сянлань, был связан с Чжоу Вэй кровными узами и в то же время являлся ее заклятым врагом. В течение долгого времени ее жизнь была наполнена сплошной тревогой: телефонные разговоры, молчание, рвота, поздние возвращения домой. В кошмарах воображения шипел и изрыгал дурные вести клубок змей на дне чаши[31]. Возможно, младший брат уже сформировался внутри Чэнь Сянлань – этакий маленький ремейк Цзявэя из семьи старшего дяди. Настанет день, когда он, точно хвост, выползет из ее тела с гордым и нарочито серьезным видом, тогда как Чжоу Вэй станет сброшенным бременем геккона, выкинутым за ограду, бесполезным и усохшим атавизмом, на который всем будет наплевать. Намерения ее братика воспринимались злыми, но и ее помыслы были нечисты. Они бы точно не смогли шагать рука об руку под знаменами одной матери, как сестра и брат.

Однако братик так и не появился. Появился только насыщенный красный цвет, который приклеился к губам Чэнь Сянлань. Летними вечерами он сливался в единый марш с приторно сладким ароматом бальзама с магнолией, алым платьем и цокотом высоких каблуков: великолепный, восторженный, шумный, с примесью смятения, он разливался кипящими бурными волнами, а под практически черным ночным небом за полуприкрытой дверью косо повисал силуэт незнакомца, как в сцене из фильма «Тайная жизнь моей матери». Из простой хлопковой ткани, прошитой плотными стежками, высовывалась таинственная ниточка, будто намекая, что все не так просто. Но прежде чем Чжоу Вэй постигла принципы связности тканого полотна, Чэнь Сянлань аккуратно отстригла подсказку.

Гладкий и ровный портрет средневековой Мадонны с безмятежным Младенцем на руках. Даже если на нем проступили трещины, их можно списать на время. К тому же невозможно полностью избежать скверного климата, случайных ударов, суматохи и вспышек камер. Даже можно сказать, что образ матери от этого становится еще более священным и сияющим: величие, истерзанное невзгодами. В этом и заключается секрет материнского портрета. Есть некая первозданная мать, которая охватывает всех конкретных матерей и размывает их контуры, начиная с образа матери в речи и в итоге превращая в стандартный продукт, точно вписанный в плотно подогнанную рамку со скромной этикеткой в правом нижнем углу.

Раз есть портрет матери, то есть и портрет дочери. Черновой вариант портрета Чжоу Вэй сложился к ее шестнадцати годам. До этого ее долго щипали и мяли, словно гончарную глину, перекраивая и так и сяк. Образцовая модель создавалась под прерывистую диктовку Чэнь Сянлань: достижения, характер, речь, отношение к труду… Каждый из критериев утверждался заранее, и во всех случаях он должен был только улучшаться и ни в коем разе не ухудшаться. Дочь походила на бутылку, горлышко которой неизменно сужается, тогда как корпус готов послушно вместить в себя всё. И хотя в реальности существуют упрямые люди, которых невозможно прогнуть под себя, Чжоу Вэй определенно не принадлежала к их числу. Она почти всегда покорно принимала руки, которые стремились ее контролировать, вылепить по-своему; она заискивающе выгибалась и расплющивалась, чтобы приблизиться к идеальному состоянию, поскольку понимала: мир делился на внутреннюю и внешнюю стороны, и одна другую не обязана повторять.

Все летние каникулы Чжоу Вэй изо всех сил старалась играть роль «хорошей девочки». Надев фартук, она училась готовить разные блюда от элементарной яичницы с помидорами до продвинутой свинины в рыбном соусе. Она усвоила способ укрощения так и норовящих ускакать зубчиков чеснока: безжалостно шлепнув по зубчику плоской стороной ножа, словно разделывая рыбу, надо горстями отбросить его на разделочную доску, где уже окончательно добить тыльной стороной лезвия. Конечно, смелости разделать рыбу у нее пока не хватало. На подобные ужасы она насмотрелась по утрам на продовольственном рынке. Истязания также включали в себя соскабливание мяса с костей бамбуковыми палочками, кровопускание острым ножом, ошпаривание птичьих тушек кипятком и поджаривание кожи на сильном огне… Пока Чэнь Сянлань рассовывала по сумкам овощи, мясо, мелочь со сдачи и несколько свежих сплетен, услышанных от хороших знакомых на рынке, Чжоу Вэй была занята тем, что разглядывала картины казней и пыток в жанре укиё-э[32].

Собрав хороший улов и покончив с делами на рынке, обе возвращались домой под ручку, довольные, как самые дружные мать и дочь на всем белом свете. Затем наступала уютная пора обеда: они сидели за столом друг напротив друга, не обращая внимания на крикливые призывы ведущей «Магазина на диване»: «Не упустите исключительную возможность!» Разумеется, материнская любовь брала верх над массажером за девять юаней девяносто девять фэней[33]. Чэнь Сянлань подсовывала дочери в тарелку филейную часть рыбы, куриные окорочка и куски свинины попостнее. Себе же она оставляла сухие куриные грудки, рыбьи головы и хвосты. Чжоу Вэй не понимала, почему одни части тела животного всегда сочнее и вкуснее других, но все равно съедала кусочек за кусочком. Пока однажды Чэнь Сянлань не запустила в нее бумерангом упрек:

– Чем я перед тобой провинилась? Я тебя всегда на первое место ставила, самую лучшую еду и одежду для тебя припасала. В кого ты такая бессовестная?

И Чжоу Вэй поняла, что матерью двигала не только любовь. Ей требовались доказательства, что приходится наступать себе на горло. Однажды придет день, когда Чжоу Вэй в глубине души повторит слова матери и уже ее обвинит в отсутствии совести.

Однако обвинение в адрес дочери не было таким уж несправедливым. Полуденная жара спадала, а пена от моющего средства в раковине еще не успевала осесть, когда Чжоу Вэй начинала лить сладкие речи и всячески намекать Чэнь Сянлань, чтобы та поскорее вышла по делам.

– Уже градусов сорок, открою-ка я окно. Ой, а тыквенные семечки кончились? Надо бы купить, да?

Все это Чжоу Вэй сопровождала клятвенными обещаниями, что сможет посидеть одна дома и что все будет в порядке. В полнейшем порядке.

Конечно, в порядке. Как только раздавался звук закрывающейся двери, Чжоу Вэй в мгновение ока превращалась в рыбешку, соскочившую с разделочной доски. Первым делом она бросалась к окну и выглядывала на улицу, убеждаясь, что Чэнь Сянлань не блефует и на самом деле уходит, прихватив с собой небольшую сумочку. Едва мать исчезала из виду, Чжоу Вэй впопыхах выскальзывала из подъезда по извилистой, будто скрепка, лестнице. Узкий тенистый проулок приходил на выручку, прикрывая ее, пока она незаметно спешила к одной ничем не примечательной лавочке. Внутри за пузатым компьютером сидела Се Ижань, «подключаясь к миру».

Се Ижань по-прежнему оставалась кругленькой и маленькой. По окончании вступительных экзаменов в девятый класс ей не терпелось переодеться обратно в мешковатые штаны и дырявую футболку. Она остригла волосы, и теперь хаотично свисавшие пряди напоминали листья хлорофитума, а смуглое лицо под слоем новой отбеливающей пудры стало похоже на неравномерно покрытую известью стену. Тушь и темные тени для век сели на глаза гигантскими бабочками, а когда она увеличивала радиус растушевки, двигая мышкой по рабочему столу, зрачки непрерывно расширялись. Се Ижань уже несколько дней создавала специфическое постмодернистское произведение в виде флаера с фотографией, которое она распространяла с помощью клавиши «Enter» и длинных оптико-волоконных рекламных рассылок. Имя, прикрепленное к фотографии, то и дело претерпевало изменения: к нему постоянно добавлялись новые иероглифы и символы, украшая и усложняя смысл. Они парили на поверхности аватарки, складываясь в черный кружевной узор готической невесты. Се Ижань объявила, что это знаки ее вечной любви к одному незнакомцу.

Однажды ночью подружки, устроив из одеял пещерку и спрятавшись внутри, читали любовные записочки при свете фонарика. Словно древние люди, впервые добывшие огонь и завороженные невиданным ранее искусственным светом, они медленно прокладывали себе путь вниз по винтовой лестнице, вымощенной синими чернильными строчками, погружаясь на самую глубину чувств отправителя письма. Оттуда доносился похожий на копошение шепот: «В тот день в столовой я повстречал тебя средь тысяч людей. Ни мигом раньше, ни мигом позже. В безбрежных просторах времени я понял, что такое любовь с первого взгляда».

Чжан Айлин[34] была разобрана и пересобрана заново, ее голова изменила форму, сзади призывно покачивался длинный пушистый хвост. Тонкий выверенный почерк, впрочем, ложился на разлинованный тетрадный лист, усеянный мультяшными голубыми облачками: будто стремительный ястреб, пикирующий на добычу, в мгновение ока превращался в пестрого попугая, повторяющего всякие глупости. «Ай лав ю», – подал голос попугай. Одеяло взметнулось и опало, словно крышка кастрюли, поднятая смехом подруг. Но когда веселье утихло, повисло загадочное молчание, словно свет вдруг погас и девочек отшвырнуло в темноту, которой не было ни конца ни края. Они лишь могли передвигаться на ощупь, но пальцы слишком нечувствительны, и получаемые ими сообщения всегда двусмысленны: то ли колонна, то ли водопроводная труба, а то и слоновья нога. Мир перекатывается волнами приблизительного тождества, которое невозможно ухватить.

Первое белое письмо, сброшенное Буклей, неведомый волшебный мир, призывающий с вокзала Кингс-Кросс, приветственная церемония[35] – фальшивое сборище сотен тысяч людей. Одинокое сердце прорывалось сквозь толпу, надеясь вселиться в другое такое же сердце и прорасти в нем.

На уроке химии учитель пересохшими губами бубнил о периодической таблице элементов. Чжоу Вэй читала лежавшую на парте книгу, которую подсунула ей Се Ижань. Там утверждалось: «Любовь – это химическая реакция».

Потолочный вентилятор кружился в гипнотическом вихре, а когда у учителя разломился уже третий по счету кусок мела, Чжоу Вэй со шлепком провалилась в продолговатую стеклянную пробирку, погрузившись в прозрачную жидкость. Пробирку легонько покачали в руках, отчего на коже выступило несколько мелких кристалликов. В кратковременной круговерти хаоса все они вернулись обратно, наслаиваясь друг на друга, словно ингредиенты коктейля. Фенилэтиламин привольно плавал на поверхности: беспокойный красный цвет пульсировал в желудочках, зажигая пламя в сердце. Норадреналин сахарным снегопадом укрывал кровеносные сосуды, где повсеместно открывались заводы по его переработке, круглыми сутками штампующие «сладких» и «милых». «Так бы и съела тебя» – остроумная фраза из химического эксперимента. Плотная начинка из дофаминового крема склеивала тела в крепких объятиях, после чего влюбленные падали в цветущее море зеленых эндорфинов, на поле искусственно выращенных маков, которые уже хлопотливо срывал склонившийся над ними гипофиз. История подошла к концу, когда окситоцин и вазопрессин уже обменивались кольцами, клянясь быть верными друг другу в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии…

А потом все исчезло, и осталась только сама Чжоу Вэй, которая барахталась у самого дна среди неопознанных химических примесей.

Она активно копошилась, погружаясь все глубже в надежде отыскать на затонувшем «Титанике» бесследно пропавшее «Сердце океана», однако обнаружила лишь пожелтевшее свидетельство о заключении брака, несколько разрозненных любовных писем на голубых листочках, кучу смятых фантиков от лимонных конфет и половину куриной косточки.

Пронзительный звонок с урока разбил стеклянную пробирку, и многослойное море любви исчезло без следа, оставив лишь липкое пятно подозрительной жидкости на подбородке. К лицу приклеился розовый конверт, и Чжоу Вэй аккуратно отлепила его. Надпись на нем расплылась и разбухла от влаги, словно конверт представлял собой реликвию, поднятую с затонувшего судна. Он был уже четвертым по счету. Начиная с прошлого месяца она получала такие каждую неделю, точно в срок, будто рекламные письма, содержание которых ясно как день еще до вскрытия: «Пленяющее ослепительное чувство любви! Проработка до мелочей! Оригинальный подход! Гарантия полного удовлетворения! Чтобы сделать заказ, наберите номер…» Вот только продавец забыл оставить свои контактные данные – роковая ошибка, превращавшая послание в нераскрытое дело или в розыгрыш. У Чжоу Вэй не оставалось иного выхода, кроме как засунуть конверт в непроглядные глубины ящика своей парты, где покоились свернутые контрольные, сборники задач и шариковые ручки с закончившимися чернилами. Се Ижань звала этот ящик мусорной свалкой, потому что Чжоу Вэй никогда не наводила там порядок. Хаос дарил ей чувство безопасности: когда вокруг и так царит неразбериха, хуже уже не станет. Хаос физический и метафизический были похожи между собой, поэтому легко прощали друг друга, проявляя доброту, прямо как поступил классный руководитель Чжоу Вэй, еще в начале учебного года пересадивший всех отстающих девятиклассников на задние ряды:

– Вы все равно не учитесь, так что хоть другим не мешайте.

Их любезно задвинули в дальний угол, в заброшенные трущобы, прятавшиеся за спинами беспрерывно возводимых этаж за этажом высоток. Они стали свежим слоем мха, выросшим на задворках класса. Так судьба сиамских близнецов Чжоу Вэй и Се Ижань была предрешена: им пришлось разделиться. Чжоу Вэй сидела в середине третьего ряда, а ее подругу сослали в самый конец. Теперь они могли ненадолго пересекаться только на переменах – в углах коридора, в кабинках уборной, под турниками на стадионе или же в буфете, заваленном банками с газировкой, коробочками с лапшой быстрого приготовления и школьными сплетнями.

Они изыскивали всевозможные предлоги, чтобы сбежать с гимнастики между уроками. Под зычные ритмы «Время зовет»[36] они превращались в дежурных, которые рыскали по пустым коридорам и классам, отлавливали обжимающиеся на лестничных площадках парочки: клетчатая рубашка и красная юбка, школьная форма и синяя куртка. Две головы, едва соединившись, вновь разделялись, и повисавшая между ними тонкая серебряная нить слюны втягивалась обратно в оба рта. Одновременно руки ныряли под полы рубашек и блузок, стремясь к недоступным взгляду местам и тихонько занимаясь гимнастикой, которая возможна только между двоими. Упражнения на растяжку, первые восемь тактов: ладони тянутся вперед вместе с наклоном корпуса, голова запрокинута, снова наклон вперед, возврат в положение сидя. Вторые восемь тактов: левая рука поднимается ладонью вперед, удар по плечу человека напротив, и раз-два-три-четыре. Движения рук и ног первые восемь тактов… И внезапно вспыхивал безжалостный луч фонарика, очерчивая Млечный Путь. Пойманным врасплох на любовном свидании Волопасу и Ткачихе[37] приходилось спешно нырять обратно в общий поток звезд, сливаясь с сонмом бесчисленных неузнаваемых голов. А подруги, держась за руки, будто покидающие после сеанса темный кинотеатр влюбленные, безмолвно исчезали на неясной финальной ноте, понимая друг друга без слов.

Молчание Се Ижань было следствием скуки после окончания представления, однако Чжоу Вэй молчала потому, что видела не спектакль, а сцену пыток. После окончания экзекуции узника возвращали под замок, в темную тюремную камеру, куда не проникали звуки. Его лишали возможности исповедаться, а потому он мог лишь покаяться перед самим собой. И все же ей самой приходилось изображать невинность, притворяться, будто она ничего не знает об изнанке мира. Чжоу Вэй вспоминала, как двоюродная сестра когда-то шепнула ей на ухо: это всего лишь игра. Реальный мир канул в безбрежных просторах мира виртуального. Слова лишь принижали реальность, заставляли тяжелое стать легким и цинично скользить по поверхности жизни.

Теперь все превратилось в игру.

Любовные письма – это игра, поцелуи – игра, признания – игра, брак – тоже игра. А тело стало пластмассовым джойстиком, помятым, деформированным и скрюченным. Игровой персонаж Чэнь Сянлань – меланхоличная мать-одиночка, которая каждую секунду хлопочет на кухне, занята заботами о ребенке и повседневными мелочами, которые постоянно сыплются на нее, точно перхоть с головы жизни. Персонаж Чжоу Вэй – искательница приключений со школьным рюкзаком на спине. Когда она достигает высоких результатов, зарабатывая баллы, на нее в качестве награды падают золотые монеты под звонкие возгласы кричалок. Игра ее двоюродной сестры состоит в приручении, и в нее можно играть только по ночам, снова и снова проходя проверку на прочность.

Одной летней ночью Чжоу Вэй и ее сестрица лежали в своей крошечной спаленке, точно пара ботинок, аккуратно уложенных в обувную коробку. Они уже не играли в прежнюю игру, а потому старшая нашла новую забаву. Она осторожно перевернулась набок в обувной коробке.

– Тоже не спится? Давай поболтаем.

И хотя веки у Чжоу Вэй отяжелели, словно готовые в любое мгновение обрушиться селевые потоки, она безвольно кивнула, давно утратив способность говорить сестре «нет».

– У тебя есть мальчик, который тебе нравится?

В тоне кузины слышалась та тягучая интимность, с которой девушки делятся секретами под одеялом. Чжоу Вэй не в первый раз задавали такой вопрос: он служил паролем «Сезам, откройся!» для девичьего тайного мира. Когда ее сестрица постучалась в эту дверь, Чжоу Вэй хотела притвориться, что внутри никого нет. Однако дверь была приоткрыта, выполняя сугубо декоративную функцию. Не дождавшись ответа, сестрица протянула руку и пощекотала Чжоу Вэй, вызвав у той испуганное хихиканье.

– Ну так ты скажешь или нет? – Теперь тон старшей стал похож на тот, которым обычно ведут допросы.

Поговаривают, что в древние времена щекотка служила одним из видов пыток. Человеческая сила воли хрупка и тонка, как оконная бумага, которую можно проткнуть одним движением. Боль может пронзить ее точно так же, как и смех. Оконная бумага Чжоу Вэй была испещрена дырками, оставленными пальцами ее старшей сестры, через которые за ней подглядывала пара глаз.

– Нет, не нравится мне никто.

Пальцы замерли на пару секунд, прежде чем снова начать мучить Чжоу Вэй. Она выгнулась, как креветка, а лицо у нее так покраснело, будто его сварили на пару. На мгновение она решила, что вот-вот задохнется, ведь наказание казалось бесконечным. Она умоляла сестру остановиться, говорила, что сейчас помрет. Но разве можно умереть от щекотки? Конечно, сестра не поверила ей и усилила натиск.

– Нравится! Мне нравится мальчик из моего класса! – В конечном счете Чжоу Вэй скрепя сердце призналась в злодеянии, выдумав себе сообщника.

Ее сестрица остановилась с торжествующей улыбкой, прямо как детектив, раскрывший сложное дело.

– И давно он тебе нравится? Как он выглядит?

В считаные мгновения мальчик действительно появился в сознании Чжоу Вэй: несуществующий человек с несуществующими чертами лица, несуществующим ростом, несуществующим характером и увлечениями; импровизированная «кукла», сшитая из лоскутков ее одноклассников. Сестрица ухватилась за «куклу», довольная, как малыш, которому рассказали сказку на ночь.

– Сяо Вэй стала совсем большая.

Когда Чжоу Вэй закончила описание, старшая сестра рассмеялась, то и дело прицокивая, словно аплодируя языком о верхнее нёбо. Чжоу Вэй же будто получила пощечину, и уже знакомое чувство стыда поползло вверх по ее шее, сжимаясь на горле.

Во втором семестре девятого класса классный руководитель пригласил к ним образцового старшеклассника, чтобы тот поделился опытом сдачи вступительных экзаменов в старшую школу.

Тот носил белую рубашку и синие брюки, и с его приходом небо раскололось пополам. Первым делом, подняв голову, Чжоу Вэй увидела его тонкий профиль, гревшийся в лучах послеполуденного солнца и обрамленный гибкой золотой оправой. Смеющиеся глаза изгибались, как у золотого будды на шее старшей тети. Да, он тоже пришел спасти все живущее от страданий![38] Под рукоплескания золотой будда взмыл к краю кафедры и прокашлялся. Его кадык прыгал вверх-вниз, словно регулятор громкости при настройке звука, пока наконец не занял идеальное положение.

– Меня зовут Хэ Фан.

«Марш запевай и шагай лишь вперед»[39] – те же иероглифы в начале, только без элемента «женщина»[40].

Элемент «женщина» откололся кусочком мела, упавшим со школьной доски, и теперь имя символизировало чистоту ума. Белая рубашка превратилась в современную кашаю[41], застегнутую на все пуговицы и плотно облегающую тело. Краткая биография новоявленного будды сверкала золотом, его многочисленные награды висели перед храмом, точно вывеска с золотыми письменами[42], привлекая паломников. А вокруг собрались лица несчастных, измученные тяготами экзаменов и оценок; они с надеждой взирали на Хэ Фана, уже переправившегося через реку, как на божество, которому давали обет. Божество молвило: «Все начинается с чистого листа» (много лет спустя Чжоу Вэй узнала, что выражение пришло из Англии и вообще-то относилось к уцененному импорту), «Опыт приобретается со временем», «Каждый сам выбирает, чем себя заполнить и куда направиться», «Результатов можно достичь только упорным трудом». Он превратил заточенную на успешную сдачу экзаменов буддийскую сутру, которую сумел постичь, в бесхитростную теорию успеха, призванную просвещать его последователей. Се Ижань, однако, считала, что выглядит он чудно́ и сам напоминает белый холст, который еще ждет, когда его покроют краской.

Современное наследие древней любви, «каменная дева, ждущая мужа»[43], выросшая посреди коридора учебного корпуса для старшеклассников, – как оказалось, дофамин служил своего рода отвердителем. Затвердевшая Се Ижань превратилась в совершенно нового человека, кристально чистого, которого было видно насквозь, как скульптуру, созданную в царстве льда и снега и открыто являющую себя миру. Хэ Фан стал буквой «икс», уникальным кодом, предназначенным только для Се Ижань и Чжоу Вэй, прочным мостом Золотые Ворота. Се Ижань, подхватив подругу за руку, носилась по этому мосту туда и обратно, прямо как когда-то они вместе выбегали за ворота школы. Се Ижань верила, что Чжоу Вэй снова разделит с ней тайную радость, но та видела лишь бесконечность моста Золотые Ворота.

Вместе с нескончаемым летом нескончаемые листки контрольных работ в чернильных кляксах складывались в длиннющий белый ковер, покрытый следами ног, которые то топтались по нему в нерешительности, то неслись куда-то второпях. Вечерние занятия по самоподготовке увеличились с двух уроков до трех, и лица учеников стали безжизненными, как у рабочих, спускающихся на лифте в шахту на беспредельную глубину, разделяя с товарищами молчаливый путь. И лишь когда полдесятого звенел звонок, толща времени вдруг истончалась, а его течение ускорялось, относя подруг к устью реки, где их, зевая в свете тусклой лампочки, уже ожидал хозяин киоска с малатаном[44].

Чжоу Вэй, однако, не спешила возвращаться домой: в чайной Чэнь Сянлань азартные игроки вели ожесточенные бои под лозунгом: «Победитель определится до рассвета!» Книжный магазин «Успешная учеба», находившийся за пределами школы, еще не закрылся. Его владелец всегда дремал в ротанговом кресле за кассой, склонив голову набок. Чжоу Вэй не раз казалось, что это просто чучело для отпугивания книжных воришек, у которых пусто в карманах. Из-за этого она чувствовала угрызения совести, когда, проведя пальцами по корешкам книг, выбирала самую странную и, как бедный ученый, читала ее, стоя в проходе. Но покупала она только пару тонких журналов в определенные дни каждого месяца. Журналы были либо мягкими и гибкими, как тельце рыбы-сабли, либо достаточно маленькими, чтобы спрятать их в мешковатых рукавах школьной формы. Чжоу Вэй приносила журнальчики домой крадучись, будто приводила постыдного любовника: просочившись через дверную щель, она поскорее запихивала их под матрас кровати.

Чэнь Сянлань обожала наводить порядок в квартире, которая стала похожа на пустынный каменный лес. Любые безделушки подвергались гонениям и помещались в выдвижные ящики или шкафы. Дозволялось остаться только отполированной мебели, громоздившейся подобно высоченным скалам. Даже крошечной спальне дочери и той не удавалось спастись от еженедельной уборки с полным форматированием. Вот почему Чжоу Вэй никогда не считала эту комнату своей в духе Вирджинии Вулф[45]: это была казарма, в которой когда угодно могли взвыть сирены, а приближающиеся шлепки сланцев Чэнь Сянлань служили подавляющим волю предвестником, вынуждающим вернуть вещи на свои места, прежде чем повернется дверная ручка. Покупать книги не дозволялось. Чэнь Сянлань испытывала отвращение к любой литературе, не связанной с учебой, неизбежно вспоминая о Чжоу Вэйхуа, который целыми стопками возил книги в велосипедной корзинке и спускал на них бо́льшую часть месячной зарплаты, буквально возводя из томов золотые чертоги. Но когда Чэнь Сянлань пыталась жаловаться, он называл ее своей красавицей, доставшейся ему через чтение[46]. Тут Чэнь Сянлань нечего было возразить: поначалу ее, бесспорно, привлекал его образ интеллигента в очках. Но со временем утонченные манеры любовника превратились в жужжание комара, надоедливо кружившего над протухшими воспоминаниями, которые нельзя ни прогнать, ни извести. Оставалось только перенести свою ненависть на книги, устроив из их уничтожения эмоциональную терапию. Символизм этого действа Чжоу Вэй поняла гораздо позже, когда правила уже заполнили ее жизнь, вынуждая осторожно маневрировать между ними. Например, если мать возвращалась домой глубокой ночью, девочка, спрятавшись под одеялом, как в мышиной норке, тайком переворачивала запретные страницы с осторожностью патологоанатома, превратив руку в пинцет, которым исследовала каждое слово.

На глянцевых красочных страницах знакомились и влюблялись застенчивые парни и девушки. Июньский коричник и зимняя жимолость служили застывшими декорациями для школьных романов. Когда Чжоу Вэй перелистывала страницы, рассказы о влюбленных превращались в городские истории о привидениях. Интрига закручивалась в клубок пряжи, который надо было разматывать дюйм за дюймом до самого конца, где ждала очередная слащавая развязка. Чжоу Вэй будто водила кругами нечистая сила: каждый раз она возвращалась на то же самое место. Но все равно продолжала покупать журналы, принося их домой один за другим, чтобы после прочтения запихнуть в рюкзак и выкинуть в урну по дороге в школу, что было одновременно проявлением и крайней нужды, и тотального бессердечия. Но однажды у всех парней из журналов появилось одно и то же лицо – лицо золотого будды с раскосыми улыбающимися глазами, которые видят всех насквозь. Даже когда журналы были закрыты, это лицо по-прежнему мерцало под ве́ками, как всполох света, упорно билось навязчивым белым мотыльком, пытаясь прорваться сквозь кожу, как сквозь оконную бумагу. На следующий день, когда Чжоу Вэй снова увиделась с Се Ижань, ее молчание стало гнетущим. Имя Хэ Фана вылетало изо рта подруги тем же белым мотыльком, который, как и ночью под одеялом, хлопая крылышками, раз за разом таранил барабанные перепонки Чжоу Вэй. Каждый удар сопровождался яростным стуком сердца, зловещим дрожанием секундной стрелки и обратным отсчетом расписания, которое висело на дальней стене класса и обновлялось каждый день.

На веках Чжоу Вэй оседали белые тени, по красному стадиону размеренно перемещались белые точки, в коридорах мелькали белые призраки, а от зарослей жимолости поднимался белый туман. Се Ижань с неизменной точностью находила цель, привлекая внимание Чжоу Вэй тихим возгласом и ловко направляя ее взгляд в нужную сторону, будто смотрела в прицел снайперской винтовки. Чжоу Вэй впадала в тревожный ступор в ожидании выстрела, но подруга не сдавалась и нервно таскала Чжоу Вэй за собой по всей школе, словно фигуру по шахматной доске, подробно описывая замеченные ею чудеса: вот Хэ Фан стоит в правом дальнем углу оживленного стадиона, взмахивает руками, и его тело, оттолкнувшись от земли, взмывает в воздух и вновь опускается обратно, и сердце Се Ижань тоже то подпрыгивает, то падает вниз; вот одетый в серый пуховик Хэ Фан спускается по лестнице, свинцовой грозовой тучей пролетая над опущенной в смущении головой Се Ижань, стоящей на площадке ниже этажом. Однажды действительно пошел дождь, раскаты грома раскололи небосвод, и топтавшиеся у обочины люди ринулись под крышу остановки. Се Ижань и Чжоу Вэй, зажатые между чужой промокшей одеждой, таращились на огромную лужу вдоль края улицы. Вдруг рядом с лужей показался чей-то белый ботинок, готовый наступить в воду. Чжоу Вэй уже собиралась предупредить владельца ботинка об опасности, но, подняв голову, увидела знакомое до боли лицо и застыла с открытым ртом. Се Ижань проследила за взглядом подруги и тоже оцепенела. В итоге похожий на кусок льда башмак нырнул в лужу, подняв целое облако брызг, которые хлынули на штаны Хэ Фана, расползаясь по ним темными потеками. Се Ижань взмолилась на ухо подруге, чтобы дождь не кончался, чтобы весь мир превратился в море, в котором остался бы только этот один густонаселенный островок под крышей остановки, и тогда их с кумиром плечи соприкоснутся, образовав плотную горную цепь, которую невозможно разделить.

Но по ночам горная цепь все же рушилась, преображаясь в Чжоу Вэй и Хэ Фана, которые неподвижно стояли друг напротив друга где-нибудь в пустом классе или другом безлюдном месте. Окружающий мир отступал на задний план, а их фигуры на контрасте обретали чистую, ничем не нарушаемую ясность. В реальности Чжоу Вэй редко удавалось как следует разглядеть Хэ Фана: если он проходил мимо, она инстинктивно втягивала взгляд обратно в глазницы. Чжоу Вэй намеренно загоняла образ любимого в свою белую ловушку и втайне от всех медленно дергала за воображаемые ниточки, понемногу вытаскивая его наружу и заставляя, точно марионетку, болтаться в голове. Она превращала его то в немого убийцу, то в рыцаря в маске на белом коне, то в странника с разбитым сердцем, то просто в золотого будду с улыбающимися раскосыми глазами, который спасет только ее одну, забыв о других. Воображение было подобно череде лампочек, которые загораются одна за другой по щелчку выключателя, освещая ночной коридор зигзагообразными узорами, по которым Чжоу Вэй продвигалась вперед. Днем же она сохраняла сосредоточенный вид, всюду хладнокровно следуя за Се Ижань, как детектив-напарник, ищущий следы Хэ Фана на территории школы.

Словно двуликие близняшки, одна из которых захватила день, а другая взяла в заложники ночь, лучшие подруги делили меж собой даже любовь, словно только так могли по-настоящему понять чувства друг друга. Бурная любовь Се Ижань напоминала извергающуюся из вулкана лаву, тогда как у Чжоу Вэй мрачно клокотала под толщей земной коры магма. И любовные послания они сочиняли тоже вместе.

В июньской духоте класса учитель, заложив руки за спину, стоял за кафедрой и рассказывал о том, как карп перепрыгнул врата дракона[47], а внизу на декоративных горках из учебников лежали полумертвыми пятьдесят или шестьдесят искусственно выведенных мальков. Стрекотание цикад и скрип лопастей электрического вентилятора сливались в водоворот дремы, и головы одна за другой склонялись перед стремлением провалиться в сон. Каждый иероглиф становился крупицей корма, и метод насильственного кормления уже успел принести первые плоды: рыбки в пруду, оглушенные внезапно нагрянувшей в начале лета жарой, трепыхались в воде, пытаясь выскочить на берег. Се Ижань распростерлась на парте соленой рыбиной, а перед ней раскинулся ворох разлинованных листочков для писем, похожих на кучу пестрых носовых платков. Се Ижань переживала из-за размера кончика шариковой ручки, не зная, какая ширина линии сможет лучше передать ее нежное, но в то же время могучее чувство. Рядом лежал шаблон любовного послания, написанный Чжоу Вэй: словесный лабиринт, сооруженный при помощи множества цитат и отсылок. Непорочность, искренность, жизнелюбие, одиночество… Чжоу Вэй почти злорадно издевалась над словами, превращая цветистые фразы в строительные блоки разных форм и складывая их друг на друга, чтобы возвести храм любви Се Ижань – долгий и трудный архитектурный проект. В этом храме Хэ Фану поклонялись как образу золотого будды, окутанному фанатичными раздутыми иллюзиями. Чжоу Вэй потратила целый вечер, чтобы вылизать каждый кирпичик словесной кладки, превратившись в паломника, прошедшего долгий и тяжелый путь в Иерусалим, она шептала молитвы и изливала душу в самых страстных признаниях, одновременно сохраняя безучастность рассказчика.

Но если сорвать мишуру из красочных эпитетов, взору предстала бы голая правда: Чжоу Вэй совершенно ничего не знала о Хэ Фане. Тот материал, которым она владела, был не более чем обрывочными домыслами. Она сама сочиняла сказки о своем кумире, которые сама же потом несла в массы. Она заучила эти сказки наизусть, а после поверила в них. Поверила, что существует Хэ Фан, равный тому Хэ Фану, которого они ежедневно караулили за углом на гимнастике: ведь единица равна единице, даже если первая из них собрана из бесчисленных разрозненных дробей. Дроби запинались и мямлили на бумаге, с кристально честным видом неся чепуху. Иногда Се Ижань отпускала парочку комментариев к произведениям подруги – например, что Хэ Фан вовсе не настолько хорош в баскетболе и его трехочковые броски никогда не достигают цели, – но Чжоу Вэй продолжала выдумывать многочисленные байки о мастерстве Хэ Фана на площадке, упорно преувеличивая его успехи. Она объясняла подруге, что преувеличение – это лучший способ выразить восхищение. Так или иначе, Се Ижань легко было переубедить, к тому же она доверяла литературному авторитету Чжоу Вэй, ведь недаром ее сочинения учителя всегда выделяли в качестве образцовых работ. В этом отношении Чжоу Вэй унаследовала гены Чжоу Вэйхуа: они оба в совершенстве умели жонглировать словами. И теперь Чжоу Вэй, читая допоздна при свете лампы и пользуясь рабочей тетрадью с упражнениями как прикрытием, создавала эшелоны словесных солдат и отправляла их на поле битвы пылкой влюбленности, совсем как Чжоу Вэйхуа в былые времена, когда он преподносил Чэнь Сянлань перевязанные тесемкой стопки стихов в качестве подарка при встрече.

Старая как мир история любви, которую третья тетя как-то шепнула Чжоу Вэй:

– Тогда мы все завидовали твоей маме. Так романтично, по стихотворению в неделю!

Когда-то дни были счастливыми, но с появлением Чжоу Вэй они стали отвратными. Тяготы ворвались в родильную палату вместе с первородным криком Чжоу Вэй, они плакали и верещали, превратив бумагу, на которой писались стихи, в подтирку для носа и задницы. Последствия этой литературной катастрофы распространились и на школьные предметы.

– Учи точные науки – и покоришь весь мир, – прибегала к грубоватым лозунгам Чэнь Сянлань, пытаясь наставить дочку на путь истинный.

В седьмом классе на контрольной по физике Чжоу Вэй пережила момент триумфа, однако, по мере того как формулы становились сложнее, ее гуманитарные гены все чаще давали о себе знать. Чэнь Сянлань думала, что у дочери есть выбор, но позже поняла, что выбор был сделан с самого начала. Чжоу Вэй окончательно и бесповоротно встала на путь, проторенный ее красноречивым отцом.

Но однажды секретные записки пали жертвой неразберихи переезда. Они сбежали, выбравшись сквозь неплотно прилегавшие друг к другу доски кузова грузовика и, подгоняемые сильным осенним западным ветром, разлетелись во все стороны по широкой бетонной дороге. Листочки приземлялись в мутных канализационных стоках, проскальзывали на балконы незнакомцев, цеплялись за верхушки деревьев, маскируясь под опавшие листья, или же пробирались в кузов других машин и уносились вдаль за тысячи километров. Словом, их разбросало врассыпную. Храм любви тоже обрушился, превратившись в руины воспоминаний, – а может, всего лишь предстал в своем первозданном облике.

Другая сторона в лице Се Ижань не стала придавать потере особого значения. Пожав плечами, она выпустила изо рта цепочку дымовых колец, напоминавших рыбок. Этому трюку она научилась у своего нового парня и уже не раз демонстрировала его Чжоу Вэй. Вместе с трюком был представлен и сам парень: длинноволосый юноша с сережкой в ухе, который всегда появлялся у школьных ворот после окончания вечерних занятий по самоподготовке на пару с горным велосипедом, сплошняком обклеенным стикерами. Он забирал Се Ижань, носившую такую же сережку, и мчался с ней прочь.

Се Ижань уверяла, что наконец-то нашла настоящую любовь. Позже с этой фразы начинался каждый ее новый роман. Но Се Ижань так и не объяснила подруге, что же такое настоящая любовь.

История лжи уходит в седую древность, но все же началась она с двенадцати цветных карандашей. Любимым цветом Чжоу Вэй был флуоресцентный желтый, который на бумаге напоминал раздавленные звезды. Этим цветом она раскрасила солнце, дом, дерево, папу… Увидев нарисованного отца с белым лицом и золотистыми волосами, сидевший рядом одноклассник выхватил у девочки листок и, улыбаясь во весь рот, выкрикнул ошеломительную новость:

– У Чжоу Вэй папа – заморский черт!

В итоге между ней и ее обидчиком произошла драка, в ходе которой она расцарапала ему лицо, а он порвал ее рисунок.

Узнав о происшествии, Чэнь Сянлань спросила дочь, почему та сцепилась с одноклассником. Чжоу Вэй ответила с непривычной для себя уверенностью:

– Он сказал, что мой папа – заморский черт.

Затем был рассказ по картинке: мужчина в фуражке за руку переводит ребенка через дорогу. Все ученики написали «дядя полицейский помогает мне» и только одна Чжоу Вэй отличилась, назвав картинку «выходные с папой». Во время разбора задания учительница специально подняла ее с места и спросила, почему она не может отличить полицейского от папы. Чжоу Вэй, краснея, скрестила пальцы за спиной и экстренно сымпровизировала:

– Потому что мой папа и есть полицейский.

На родительском собрании учительница, искренне улыбаясь, поприветствовала опоздавшую Чэнь Сянлань:

– Ваш папа наверняка все время занят, да и немудрено: быть полицейским сейчас так непросто.

По дороге домой губы Чэнь Сянлань были сжаты в стальную проволоку. Дрожащая Чжоу Вэй на цыпочках балансировала на этой проволоке, но, как только они вошли в квартиру, стальная проволока скинула ее на диван.

– Такая маленькая, а уже врет как дышит!

Чжоу Вэй безвольно повисла на подлокотнике дивана, как расплавленные часы на картинах Дали: школьные брюки наполовину спущены и болтаются на ногах поникшим белым флагом. Но Чэнь Сянлань явно не собиралась соблюдать Женевские конвенции, и в следующее мгновение бамбуковая метелка начала отыгрывать яростный мотив на ягодицах провинившейся девочки. Воодушевленная пламенной мелодией мать вошла в азарт, вообразив себя воплощением самого Ференца Листа: ритм ударов скакал то вверх, то вниз; визги то утихали, то становились громче; руки, будто отвалившиеся от циферблата стрелки, зависли в воздухе в полной нерешительности, даже не пытаясь защитить хозяйку. Счастливые времена всегда скоротечны, а как насчет тяжелых времен? Тяжелые времена скалились на ягодицах, радостно расцветая с каждым ударом, – шайка бессовестных рецидивистов, закоренелые нахлебники, которые будут пировать еще пять или шесть дней, а потом нехотя исчезнут, так и не насытившись вдоволь.

Дальше нужно было заполнить белые поля, запертые в рамку из черных линий. Чжоу Вэй сдала работу, в которой из шестисот клеток было заполнено лишь четыре. В них она, как и все остальные, уместила всего два слова: «мой папа». Спустя неделю, когда выставили оценки, имя Чжоу Вэй рухнуло со второй до двадцатой позиции в рейтинге, насмерть разбившись с высоты восемнадцати строчек. Учительница сидела за столом и постукивала ручкой по работе Чжоу Вэй, будто надеясь, что ее еще можно спасти.

– Тебе времени не хватило? – подсказала она.

Чжоу Вэй молчала, заложив руки за спину. Сдавать пустые листы вошло у нее в привычку не из-за отсутствия времени, а из-за отсутствия отца.

– Тупица, ты придумать ничего не могла? Может, писать не умеешь? Или у тебя рука отсохла? – Чистый лист в итоге оказался в руках Чэнь Сянлань уже изрядно измятым и побитым жизнью. Однако Чжоу Вэй не дрогнула: из истории с полицейским она усвоила ценный урок, который теперь пригодился.

– Придумывать – значит обманывать, а ты говорила мне, что обманывать нельзя.

– Пререкаться со мной вздумала? – Чистый лист ответил ей глухим шлепком, нарисовав на недоуменном лице девочки гневную красную отметину.

– Ну… ну а то, что всякие великие писатели понаписали, по-твоему, правда? Разве Сунь Укун[48] настоящий? Это называется не обман, а творчество.

Раньше Чжоу Вэй полагала, что разговоры о творчестве – прерогатива Чжоу Вэйхуа, но теперь поняла, что это на самом деле совместно нажитое имущество родителей.

Итак, Чжоу Вэй оставалось только научиться, как сотворить отца.

Тема семестровой контрольной работы по китайскому языку звучала следующим образом: «Человек, который восхищает меня больше всех». Чжоу Вэй так и написала: «Человек, который восхищает меня больше всех, – это мой отец. Он поэт, и между проторенной дорогой в светлое будущее и тернистым путем, подобным узкому мостику, переброшенному через реку, он выбрал последнее».

На берегу реки наверняка стоял предупреждающий знак: «Проход по мосту разрешен строго по одному!» Вот так отец враз избавился от необходимости брать с собой на другую сторону и ее, и Чэнь Сянлань.

«Он мой герой, ступивший на безлюдную тропу, оставивший мирскую суету и выбравший одиночество».

Суета ведь так обыденна: толкаться на рынке в семь утра с полиэтиленовым пакетом, который до этого использовали уже три раза, собачиться с продавцом по поводу сдачи, требовать за ту же цену три блюда и суп вместо двух блюд и супа, недоеденные остатки накрывать тарелкой, которая, когда еду захотят достать, непременно упадет на пол и разобьется под докучливую перебранку:

– Живя с тобой, посуды не напасешься.

– Ну так не живи тогда!

– Когда я за тебя замуж выходила, то ничего не получила в подарок, кроме покоцанной перекрашенной мебели…

Наконец мужчина с размытыми чертами лица отодвигает стул и выходит из-за стола, держа в руках пиалу с отбитым краем. Вместе с ней он устремляется к телевизору, обеспокоенный положением дел на Ближнем Востоке и ценами на нефть в США. Или как тогда в педиатрическом отделении, когда цифры на счете за лечение заведомо превысили стоимость похорон, а деньги нужно было отдавать уже завтра. И так сплошное расстройство, а в процедурном кабинете ребенок еще и вопил во время укола, точно оглушительная дудка-сона, воем и верещанием взыскивая долги.

Теперь аккуратно завернутый в бумагу для сочинений героический отец лежал под рождественской елкой, словно самый лучший подарок, рядом с переливающимся разноцветными огоньками текстом, образуя логическую цепочку из несусветной лжи.

На этот раз Чжоу Вэй получила за сочинение высший балл, воскресла и вернулась на вершину рейтинга. Все-таки история про героического папу никогда не устареет.

Чжоу Вэй вкусила сладость лжи и быстро пристрастилась к ней.

Некоторое время она даже носила эту ложь на шее, с заносчивым видом разгуливая с ней средь бела дня. Сложенный втрое белый пропуск был всунут в синий пластиковый чехол, открывая взгляду лишь круглую официальную печать. Сидевший на пластмассовом табурете у ворот школы охранник окинул взглядом ученицу: вроде выглядит невероятно воспитанной. Школьная форма, как и характер, тщательно выглажена, хвост на затылке послушно ниспадает на спину, а на чистом лбу без челки, точно на дипломе, так и читается: «Прилежная ученица». Поэтому, небрежным взмахом руки, он позволил ей вместе с Се Ижань просочиться сквозь сетку забора и сбежать из школы.

Официальная печать была вырезана из редьки толщиной в руку, соком которой и был пропитан штамп вместо красных чернил. Края отпечатка были искусно подразмыты. Процесс изготовления фальшивого пропуска занял всего один урок музыки. Пока учительница нажимала на клавиши синтезатора, Чжоу Вэй нажимала на тонкое лезвие ножа, вонзая его в мякоть редьки. Ближе к концу половина ящика парты была завалена изуродованными ошметками корнеплода, слипшимися друг с другом, будто лотосовые руки непочтительного сына Нэчжи, решившего отрастить себе новые конечности[49].

Рука Чжоу Вэй лежала на плечах Се Ижань, и, когда подруги вышли за ворота, их охватило чувство страха, какое охватывает всех беглецов. Се Ижань тут же потянула подельницу в переулок, и они пустились бежать. В какой-то момент их сердца едва не выскочили прямо из глоток, и только тогда они остановились, тяжело переводя дыхание. А потом расхохотались, после чего, снова крепко взявшись за руки, зашагали дальше в ногу.

В игровом зале с аркадными автоматами квадратные и цилиндрические блоки звуков проносились перед лицом Чжоу Вэй. Она суетилась, словно хлопочущая крыльями дикая утка, но Се Ижань явно была мастером своего дела. С каждым ударом барабанной палочки звуковые блоки плавно исчезали. Чжоу Вэй после нескольких неудачных попыток сдалась, отбросив свою палочку, и подруги отправились в ларек за мороженым: традиционная программа, когда они прогуливали уроки.

– Я тебя совсем испортила. – Се Ижань откусила кусочек от хрустящего вафельного стаканчика и вернула мороженое подруге.

Ничего не говоря, Чжоу Вэй осторожно надкусила оставшийся после Се Ижань полумесяц. От этого она испытала странное щекочущее чувство, будто от поцелуя. Ей стало стыдно от собственных мыслей, но ведь Се Ижань сказала, что это она ее испортила, так что сама Чжоу Вэй не виновата.

Так же было и с мамой Се Ижань, тетей Чжу, которой очень нравилась Чжоу Вэй. В один из дней подружки сидели за компьютером и читали сёдзё-мангу. Едва тетя Чжу повернула дверную ручку, Чжоу Вэй как мышка быстро метнулась на вкладку учебных заданий. Мама Се Ижань аккуратно поставила на стол тарелку с заботливо порезанными фруктами с воткнутыми в них зубочистками и погладила подругу дочери по волосам, сказав:

– Ах, если бы Се Ижань была такой же послушной и училась так же хорошо, я была бы на седьмом небе от счастья!

Чжоу Вэй чувствовала себя так, будто ее отхлестали кнутом, свитым из незаслуженной похвалы. Ей было очень стыдно, как в тот раз, когда она в пять лет вдруг задумала украсть из ящика матери пятьдесят юаней и растратить их, но очень скоро была поймана с поличным в школьном буфете.

Прирожденная воровка, аферистка-самоучка, она прошла сквозь огонь и воду, обманув и вспыльчивую Чэнь Сянлань, и подозрительную двоюродную сестру, и наивных теток, и даже лучшую подругу.

Однажды в сумке у Се Ижань неожиданно обнаружились сигареты. Это была красная пачка «Чжунхуа»[50] с картинкой площади Тяньаньмэнь на упаковке. Товарный поток пролегал через черный саквояж ее отца, внутри которого сигаретные пачки громоздились, как золотые слитки: «случайный» улов из очередной его командировки. Такие сюрпризы были постоянным явлением в семье подруги: конверт, втиснутый под обложку фальшивой книги, в котором пряталась стопка новехоньких серых[51] юаней, будто только что вылизанных языком печатного станка, или чудесным образом появлявшиеся из черных мусорных мешков ласточкины гнезда и китайский гриб-кордицепс – секрет вечной молодости мамы Се Ижань, тети Чжу. Конечно, чаще всего попадались сигареты и байцзю в обычных подарочных пакетах. Годы спустя сильный ливень повредил заброшенный особняк семьи Се Ижань, расположенный где-то на побережье, но тетя Чжу за игрой в маджонг лишь посетовала на кучу испорченных ящиков с маотаем[52], хранившихся в подвале.

– Мой отец даже не помнит, сколько ящиков он получил. Ни разу их не пересчитывал.

Единственная домовая мышь в хозяйской кладовой, их очаровательная круглоголовая дочурка, без зазрений совести сунула красную пачку «Чжунхуа» в сумку и уверенным шагом пересекла гостиную, бросив на ходу всего одну фразу:

– Пойду к Чжоу Вэй, позанимаемся вместе.

Занятая нанесением маски для лица тетя Чжу что-то промычала и кивнула, давая разрешение.

И вот теперь Чжоу Вэй – обладательница почетного пропуска, из года в год проходившая техосмотр, как автомобиль, и регулярно входившая в число лучших учеников, добрая наставница и лучшая подруга детей, пользовавшаяся безграничным доверием их родителей, – тоже стояла на крыше и держала между пальцев сигарету. Будучи новичком в мире курильщиков, после первой затяжки она выпустила дым через нос, будто в голове у нее полыхал пожар. Се Ижань так и покатилась от хохота, и свеженанесенная помада размазалась у нее по зубам. Чжоу Вэй только предстояло усвоить табачную науку, ведущую во взрослый мир. Учебная программа включала следующее: как натренироваться пропускать дым через легкие, как делать ртом плотные колечки из дыма и как принимать непринужденную позу курильщика. Господин Никотин открыл рот, принимаясь поучать неофитку: «Пожелтевшие зубы сразу не получишь, эти окаменелости формируются годами. Дело требует времени и опыта, и даже хороший ученик потерпит фиаско, если будет слишком торопиться». Ну а дальше началась история о погружении в мир никотина.

Сначала Чжоу Вэй обхватила сигарету губами, вытянув их трубочкой. Струя дыма, разбавленная легким северным ветром, осторожно влетела в полость рта. Тут сзади разбушевался вихрь, и купол небес взметнулся еще дальше. Кожа на затылке разом натянулась, точно парус, позволяя дыму плавно проскользнуть в акваторию трахеи. Водное пространство было узким, и немало солдат, сражавшихся в первых рядах, кануло в реку крови, после чего о них больше никто и никогда не слышал. Основные силы продолжали наступать, их цель лежала впереди: необозримый континент кислорода, неизведанная девственная земля. «Вперед!» – отряды табачных колонистов гордились собой. Еще один мир, которым им довелось поживиться; еще один берег, где они смогли высадиться и насадить свое учение. Ступив на розовую свежую почву, они в первые же секунды вторжения принялись рассеивать заразу, шаг за шагом вспахивая мягкие и блестящие земли легочной плевры, используя пересекающиеся реки кровеносных сосудов для непрерывного орошения и транспортировки.

– Новый Свет распахнет вам объятия! – Лидер группы захвата в высокой шляпе с желтыми полями размахивал тростью над огромным материком и описывал идеальную картинку. – Вы испытаете чувство телесной и душевной легкости. Только представьте: вы качаетесь на залитых солнцем волнах, дует легкий бриз, в воздухе разливается благоухание никотина, все ваши проблемы и печали остаются на пепелище Старого Света. Нам с вами, свободным гражданам, нужно сделать всего одно.

– Что же?

– Вдыхать, вдыхать глубоко. Вдыхайте никотин и выдыхайте застоявшийся воздух старого мира.

Когда догорел огонек, видение исчезло. Испытание сигаретного мира длилось в общей сложности четыре минуты двадцать секунд. Чжоу Вэй, рыбачка, вернувшаяся в деревню из Драконова дворца Лун-вана[53], явно рассчитывала на большее.

– Ну как?

Чжоу Вэй невозмутимо пожала плечами и пробормотала «неплохо», а потом затушила сигарету носком туфли, подражая Се Ижань. Если бы не слегка расслабленный сфинктер, неприятное онемение на кончиках пальцев и подступившая волна тошноты, Чжоу Вэй и сама поверила бы собственной красноречивой браваде.

– Ну ты даешь! Эти сигареты очень крепкие, я обычно дамские курю.

– А дамские – это какие?

– Вот так они выглядят. – Подруга вытащила миниатюрную сигаретку мятно-зеленого цвета, настолько изящную и утонченную, что рядом с «Чжунхуа» в руке Чжоу Вэй они выглядели как жирный старый богач и его грациозная любовница. Дым от этой сигареты был куда тоньше, точно шея, которую можно переломить одним рывком, – до того тонкий, что казался зловещим. Чжоу Вэй затянулась, и дым неплотным слоем распределился по внутренней полости рта. Если до этого никотин был подобен сильным и отважным мореплавателям, то теперь превратился в умирающую от туберкулеза девицу из романа Томаса Манна. Оказывается, у сигарет тоже бывает пол.

– Вкус вообще не чувствуется.

– Ну так они же для женщин, тут крепость не важна. Главное – ощущения от курения.

Се Ижань облокотилась на ограждение крыши, и короткий топ обнажил ее белые бока. Ее профиль потерялся в облачках белого дыма, напоминающих повисшие в воздухе пустые диалоговые окна. Чжоу Вэй подумала: неудивительно, что в кино люди курят сигарету за сигаретой, когда им нечего сказать.

После этого пачка сигарет тайно пробралась под кровать Чжоу Вэй. По ночам, когда Чэнь Сянлань крепко спала, ее дочь босыми ногами вскарабкивалась на подоконник, просовывала голову в заранее приоткрытое окошко и затягивалась табачным дымом, выдыхая его в сторону темных многоэтажек напротив. От случая к случаю в паре квартир загорался свет, будто там включались ночные камеры наблюдения, равнодушно записывающие все, что попадает в их объектив. Чжоу Вэй отвечала им мерцанием красного огонька сигареты. Ветер и страх поднимали у нее на коже бугорки бдительных часовых, а никотин подстрекал идти на преступление против ветра. Возможно, соседи уже узнали в юной курильщице ту отличницу, с которой встречались по утрам на рынке, и на следующий день выдадут ее, пока она, как обычно, будет наблюдать за забиванием очередной курицы. Или Чэнь Сянлань прямо сейчас проснулась и уже в следующую секунду выбьет дверь к ней в комнату, где увидит, как ее послушная дочка расселась на подоконнике, одетая как попало, точно никчемная бездельница, и сжимая в пальцах сигарету, явно довольная своим падением, прямо как ее славный папаша.

– Хорошей семьи она не хочет, а хочет быть дрянью и предательницей!

Кто знает, может, Чжоу Вэйхуа давно бежал на чужбину, стал убийцей и вымогателем, а потом, оказавшись в тюрьме, написал литературную исповедь в форме стихотворного монолога.

Какое-то время Чжоу Вэй твердо верила, что ее отца уже нет в живых. Она была убеждена, что он умер на грязной скамейке какой-нибудь заброшенной станции, как Толстой или безвестный бродяга. Или же его сбросил с парома в реку попутчик, с которым Чжоу Вэйхуа едва успел свести знакомство, и останки отца вплоть до последней косточки съели рыбы. Или, возможно, его обманом загнали работать в нелегальную шахту, где от внезапного взрыва его погребла под собой лавина угля, и кости отца, уже не подлежащие опознанию и превратившиеся в испещренные прожилками окаменелости, вновь увидят солнце только после того, как их извлекут из-под земли во время добычи руды десятки тысяч лет спустя. Короче говоря, он определенно умер, да так неожиданно, что ничего не успел сделать, даже составить короткую предсмертную записку. Смерть пришла к нему так необдуманно, что он мог только роптать на бога, обвиняя его в том, что это он разрушил семью, у которой еще был шанс воссоединиться, и оставил без поддержки горемычную жену с дочерью. Если уж судьбе не терпелось свести с их семьей счеты, было бы неправильно возлагать всю тяжесть вины только на одного человека, иначе Чжоу Вэйхуа стал бы чересчур важным в чужих глазах, а Чжоу Вэй и Чэнь Сянлань – слишком незначительными.

Первым подарком, который Чжоу Вэй получила с переходом в среднюю школу, был гостинец от ее младшей тети, главной семейной скиталицы. Это был завернутый в пупырчатую пленку сюрприз из-за границы: фантастическая книга, настоящий языковой город, обрамленный обложкой из картона, – последнее издание «Большого англо-китайского словаря». Перелистывая его страницы, Чжоу Вэй почувствовала необычайное волнение, будто находилась на пароходе, который готовился войти в порт в устье реки Гудзон. Ее взгляд упал на безбрежно-белое море бумаги, и первая попавшаяся ей на глаза приветственная надпись на английском гласила: «Abandon (не принимая во внимание долг, обязательства) – бросить, оставить».

В голову прилетел удар твердым факелом от статуи Свободы из Нового Света: мол, гляди-ка, как бы далеко ты ни убежала, всего одно слово может вернуть тебя к истокам.

Ее истоки – это мягкий и небольшой грушевидный дворец матки, угнездившийся между тревожным мочевым пузырем и мягкотелой прямой кишкой. Крошечный несущийся по течению сперматозоид только что преодолел тяжелейший и грандиозный путь. Он уклонялся от коварных вагинальных выделений, пересек длинную и узкую шейку матки, оставив несметные полчища своих собратьев позади. Он – последний носитель семени, единственный посланник генетической передачи, бежавший с иной планеты за тридевять земель. На его плечи возложена миссия по восстановлению планеты. В нем запечатлена история X и Y, весь путь колонизации хромосом, от цвета кожи и волос до нейронных связей. Материк из плоти поднялся со дна необъятного океана, и очертания его территорий напоминали свернувшегося калачиком младенца. А потом в один из дней младенец неожиданно выскользнул из родовых путей с пронзительным криком. Худенькое личико, ручки и ножки новорожденной были покрыты серым налетом. Она выглядела причудливо, а на физиономии застыло выражение тотального непонимания, словно у свежепойманного неопознанного инопланетного организма, который размахивает конечностями в неразборчивой мольбе о помощи.

Существует поверье, что некоторые дети появляются вовсе не в родильных палатах или спальнях: их подбирают в мусорных баках и находят на мостах. В семь лет в одном подъезде с Чжоу Вэй жила приемная девочка, пучеглазая и большеголовая, хотя у ее родителей, напротив, были острые скулы и узкие глаза. В реальности, когда у сына большая голова, а у отца – маленькая, каждое семейное сборище напоминает детективный квест. Чжоу Вэй тоже пыталась отыскать в отражении своего лица улики: у нее были густые брови, а у Чэнь Сянлань – редкие; кончик ее носа закруглялся, тогда как у Чэнь Сянлань нос был острым; губы у Чжоу Вэй были тонкими, будто она вечно поджимает их от смущения, у матери же губы были пухлыми, словно налитыми от безостановочной болтовни. Вооружившись доказательствами и едва сдерживая волнение, Чжоу Вэй как-то осторожно заговорила:

– Мам, ты меня подобрала где-то? Смотри, мы ведь с тобой совсем не похожи.

Державшая в руках пульт Чэнь Сянлань криво ухмыльнулась и ответила, даже не подняв головы:

– Просто ты выросла совсем не похожей на меня.

Огонек надежды предательски задрожал.

– Ты прямо вылитый Чжоу Вэйхуа. Не зря говорят, что дочки часто похожи на отцов. Понятия не имею, почему именно мне приходится тебя воспитывать.

Пламя с шипением погасло. Странствие Чжоу Вэй по народным поверьям преждевременно завершилось.

Но лицо Чжоу Вэйхуа так и осталось размытым. Единственная черно-белая фотография, прижатая мутным запыленным стеклом, вместе с фотографиями его братьев и сестер составляла витрину музея ностальгии, которую Чжоу Вэй и разглядывала, заложив руки за спину, как туристка во время экскурсии. Под витриной чернели глаза подростка-отца, его тонкие губы обрамлял жиденький пушок. Он одновременно выглядел и юнцом, и стариком. Чжоу Вэйхуа словно понимал, что не успеет поведать дочери о своем прошлом и будущем, и потому впопыхах решился кое-как представить ей разом и то и другое. Бабка, встав на носочки, цеплялась за краешек стекла, словно малыш, который только учится ходить. Перебирая пальцами четки, она бормотала, стоя напротив фотографии:

– Амитабха, Амитабха, благослови моего сына и моих внуков.

Однако Будде явно было не до этой семьи, или он был попросту бессилен помочь. Когда они втроем с отцом и матерью преклоняли колени в молитвенном зале во внутреннем дворе храма и воскуривали благовония, их помыслы, вероятнее всего, слишком разнились, а Будда никак не мог позволить себе быть пристрастным и отдать предпочтение кому-нибудь одному из них. Поэтому семья, предоставленная сама себе, решила просто исчезнуть. Подавленные и угрюмые, погрязшие в двуличии, отец с матерью словно выхватывали друг у друга руль, соревнуясь за право отправить поезд под откос. Конечно же, Чэнь Сянлань рассчитывала, что именно она нажмет на тормоза. Но не успела она дотянуться до рычага, как Чжоу Вэйхуа пинком столкнул ее с поезда и элегантно умчался прочь, даже не оглянувшись, а их общее бремя, рыдающая Чжоу Вэй, целиком свалилось на мать и никак не хотело ее отпускать.

Толпа на перроне рассеялась, и только круглые часы продолжали размеренно тикать. Первые несколько лет Чжоу Вэй так сильно плакала, будто из глаз у нее шел проливной дождь. Потом от плача остались лишь всхлипывания, прерываемые одинокими слезинками, которые скатывались, как бусинки с порванной нитки. Под предостерегающим взглядом Чэнь Сянлань слезы трусливо застывали в глазах, никак не решаясь пролиться. Дальше потянулись долгие часы бездействия, и постепенно слезные железы у девочки пересохли. Колодец ее глаз иссякал с каждым годом, пока Чжоу Вэй не поняла, что рыдания остались в прошлом. Разумеется, если слез становилось все меньше, то секретов все больше. Они сорной травой расползались по стенам пересохшего колодца, переплетаясь между собой, или копились на самом дне в виде острых щербатых камешков: если упадешь на них, не миновать разбитой головы и переломанных конечностей. Бо́льшую часть времени в устье колодца виднелась лишь черная, как разведенная тушь, тьма. Так мать с дочерью и сидели на перроне прошлого в ожидании другого поезда, как в ожидании Годо[54]. Но Годо уже сидел в поезде и рассеянно глядел на них сквозь оконное стекло, словно на невзрачную табличку на заброшенном доме: «Уходя, гасите свет».

Компьютерный клуб, который частенько посещала Се Ижань, тоже когда-то был заброшенным танцевальным залом, который потом переоборудовали. Ну или не переоборудовали вовсе, а просто вынесли оттуда прежнюю мебель, заменив ее десятком громоздких компьютеров. Сидя под гигантским диско-шаром, посетители без устали стучали по клавиатуре, эта чечетка раздавалась в зале от заката до рассвета. Судный день, связанный с «проблемой 2000 года», тоже не смог вырваться из интернет-паутины, сочащейся электронным опием, и для него «гейм овер» настал раньше времени. Перевалив через двухтысячелетний рубеж, люди перестали танцевать ногами, а вместо этого теперь отплясывают пальцами по клавишам. Маленький наконечник стрелы, который венчает перемещающийся курсор, стал универсальным ключом. Пока Се Ижань открывала с его помощью сердца незнакомцев в чате, Чжоу Вэй, зажав ключ в руках, блуждала по лабиринту данных, отпирая одну дверь за другой. Увиденное за этими дверями превосходило воображение, но однажды перед ней появилась абсолютно черная дверь. Настолько черная, что Чжоу Вэй показалось, будто монитор вышел из строя или кто-то случайно вырвал кабель питания, пока вдруг по экране не забегали люминесцентные цифровые муравьи, ползущие сверху вниз и выстраивающиеся в квадратные текстовые ряды. Чжоу Вэй поскорее прильнула к щели за дверью, чтобы хоть одним глазком взглянуть на засекреченные строевые учения цифровых муравьев.

Черная червоточина, зияющая в разноцветном цифровом мире, распахнула перед ней свою пасть, и Чжоу Вэй случайно провалилась в нее, прямо как Алиса в глубь своего сна. В нишах на дне провала были выставлены препарированные человеческие внутренности, вокруг носились безголовые призраки с душой нараспашку или же совершенно сокрытые от чужих глаз. Одни лишь вереницы слов беспрестанно всплывали из черной трясины, превращаясь в пузыри, булькающие в котле цыганской колдуньи. Больные «дети» съеживались в этих пузырях, точно зародыши в формалине. «Дети» здесь служили очевидным для всех шифром, связанным с Небом, Вселенной, столом или Буддой Амитабхой одним общим предком, возможно, неким тайным пророком-творцом, который создал этот шифр и воздвиг черный занавес. Выделенное жирным шрифтом слово «больной» произносилось как заклинание, призывающее шипящих змей, а «дети», поддавшись соблазну, добровольно заползали сюда по сетевым кабелям, начиная свое спонтанное представление.

Здесь существовала только одна форма представления: монолог. Бормотание чревовещания, истеричная лирика, заикание, прерываемое точками, выстраивались в очередь, чтобы продемонстрировать свои недуги: тайная страсть, о которой приходится молчать; страх того, что любовь и ненависть приводят к одному и тому же концу; повторяющиеся приступы саморазрушительной крапивницы… Демонстрация происходила в форме погружения, чтобы пройти обряд крещения в глубоком омуте болезни, а затем вернуться к солнечному свету и жить дальше. Здесь придерживались строгого разделения внутреннего и внешнего, а анонимность предоставляла новую форму иммунитета.

И вот однажды, вдохновленная или обольщенная, Чжоу Вэй тоже решила отправить собственный отчет.

Чжоу Вэй закончила длинное сочинение, быстро нажала «опубликовать» и ощутила, как нечто плотное покинуло ее тело под звонкие щелчки клавиш, скользнуло в черную трясину и в тот же миг было поглощено нахлынувшим потоком грязи. Чувство собственной важности наполнило ее сердце, и она почти была готова накормить своей плотью голодных ночных зверей.

Пустота отозвалась на ее доброту и ответила:

Будто в закрытом водоеме рассыпали приманку, на которую в мгновение ока слетелось множество рыб. Или же кто-то совершил самоубийство в океане и по толще воды рассеялся запах крови, призывая стаи стремительных акул. Здесь люди наперебой пожирали огромный труп воспоминаний, при этом самостоятельно воспроизводя свежие теплые останки, которые сваливались в еще больший курган. Но эссе Чжоу Вэй было не частью настоящего трупа, а протезом. В ее прошлом не было ни ремней, ни кошмарных шрамов, ни, разумеется, уютной сцены с прогулкой за ручки по магазинам. Там не было ни хорошего, ни плохого, и потому Чжоу Вэй могла рисовать на чистом клочке бумаги все, что ей заблагорассудится. Фигура отца проникла под ее черепную коробку еще до того, как она взяла перо в руки, предвзято вытеснив его прежний безликий образ. Теперь отец стал бешеным зверем, заключенным в железную клетку семьи и наслаждающимся расправой над слабыми внутри нее. И даже если он не получал удовольствия от экзекуций, насилие есть насилие, и оно было присуще ему по природе. Как в новостях, где опускают подробности, детали истории Чжоу Вэй скрывались в тени исполинского скелета, и никто не обращал на них внимания. Плохой отец был для нее ближе хорошего, и потому его отсутствие воспринималось как амнистия, а не как грабеж. Это был истинный дар небес для них с матерью, и Чжоу Вэй следовало быть благодарной.

Чэнь Сянлань учила ее тому же. «Чем ты вечно недовольна?» – спрашивала она. Этот банальный вопрос лишал Чжоу Вэй дара речи. Есть же люди без рук, без ног, некоторые вообще всю жизнь подключены к кислородному аппарату: «По сравнению с ними тебе просто невероятно повезло». Все счастливые жизни похожи друг на друга, каждая несчастливая жизнь несчастлива по-своему. Если постоянно переключать каналы на телевизоре, всегда можно наткнуться и на человеческие трагедии, и на разномастную пропаганду счастья. Мир шаг за шагом уступает напору теории относительности, и перед лицом страданий стоит прежде всего научиться смирению.

Но Се Ижань совершенно не нуждалась в этом принципе. Достаточно было невнятного расставания с парнем, чтобы ее вселенная претерпевала разрушение, сравнимое с Большим взрывом, который вырывался наружу в виде обиженной икоты, обломков сигарет и слез, которые змеей скользили по шее Чжоу Вэй. Когда подруга прижималась к ее уху, в горячем дыхании Се Ижань слышалась обида на молчание и безразличие кавалера. Се Ижань напирала на вежливость, ведь даже из элементарного уважения парень должен хоть что-то ответить. Эти слова звучали знакомо: Чэнь Сянлань тоже не раз акцентировала внимание на ответственности: «Хотя бы из чувства ответственности нельзя вот так взять и исчезнуть». Избегая обсуждения проблемы, люди оказываются загнанными в угол, и тогда еще более грозные слова – уважение, ответственность или совесть – говорят вместо них. Но в случае их семьи не было ни уважения, ни ответственности, ни совести, лишь стальная гнетущая тишина, оставившая мать и дочь в подвешенном состоянии без возможности вернуться на землю. Так на аттракционе в парке развлечений тебя хватает механический рычаг и подбрасывает в воздух, а потом резко останавливает на самом верху, и смех застывает в горле. Время разделяется надвое, на верхнюю и нижнюю часть. Сверху находится рай, снизу – ад. Полностью симметричное строение мира. На небесах однозначно страдают ОКР[55].

Некий незнакомый аккаунт оставил под историей Чжоу Вэй о Се Ижань комментарий, который ощущался как пророчество и одновременно как неприкрытое бахвальство.

Мысль показалась Чжоу Вэй честной и прагматичной, но, когда она захотела углубиться в тему, высказавший свое мнение незнакомец, точно хитрый листовидный богомол, юркнул в заросли черных листьев, не оставив и следа.

Чжоу Вэй гребла обеими руками в недавно построенном для старшей школы бассейне, рассекая полупрозрачные голубые волны. Над ней был высокий купол крыши, похожий на выгнутый хребет гигантского кита. Вывеска с именем мецената, выкованная из латуни, пропиталась брызжущим солнечным светом и отливала медным блеском. Словно тонкая паутинка растяжек, что бесшумно расползается по бедрам и ягодицам в период бурного роста, по бледному кафелю пробегала мерцающая рябь от воды. Чжоу Вэй и Се Ижань плавали из одного конца бассейна в другой, будто две сытые и ленивые пестрые тропические рыбки. Разноцветные купальники плотно облегали их тела, будто выросшая за лето вторая кожа. Холодные, гладкие, без лишних деталей, они очерчивали постепенно увеличивающиеся изгибы девушек. Проходя вдоль бортика, подруги всегда собирали подозрительные взгляды, которые скользили по их телам, словно детекторы, в попытке отыскать что-то на обнаженной коже.

Эти взгляды, как наросты, покрывающие ее тело по мере перехода во взрослый мир, напоминали Чжоу Вэй, что она меняется. Она вовсе не испытывала отвращения к переменам, но ее трясло от того, какими медленными они были. Словно чешуйки, которые надо сбрасывать одну за другой, или как тяжелый процесс линьки куколки в замедленной съемке, когда перед рождением нового нужно пережить период мучительной уязвимости. На протяжении нескольких лет Чжоу Вэй превращалась в бабочку. Как только наступала ночь, она начинала летать над своей кроватью. В своих серых, круглый год окутанных туманом снах она без усилий парила над крышами домов разной высоты, то проносясь мимо пораженных катарактой окон, то ныряя в густую гриву зарослей леса. Конечно, чаще всего она бесцельно планировала над покрытой густым смогом пустошью, точно случайно брошенный землянами после апокалипсиса летательный аппарат. Под конец Чжоу Вэй неизменно падала на кровать в паническом ощущении невесомости, жалкая, словно выброшенная беспощадными волнами на берег рыба: рот, которым она жадно заглатывала воздух, то открывался, то закрывался даже в полусне. В то же время тело Чжоу Вэй начало вытягиваться, как побег бамбука: пробив барьер в метр шестьдесят, она стремительно преодолела планку в метр шестьдесят пять и наконец затормозила у рубежа в метр семьдесят. По мнению учителя, который вел у них уроки физиологической гигиены, всему виной были ее беспрестанные ночные полеты, которые непременно заканчивались падениями. Поезд из костей мчался сквозь ночь, и Чжоу Вэй изо всех сил пыталась удержаться за стенки вагонов, но инерция всегда выбрасывала ее из мира снов. Точно так же были выброшены штаны, едва доходившие до щиколоток, футболки, готовые от натуги лопнуть на спине, и лифчики, которые отказывались на ней застегиваться. Единственным предметом гардероба, не подвергшимся депортации, была обувь. Стопа дошла до тридцать седьмого размера и наотрез отказалась двигаться дальше: видимо, заслуга Чэнь Сянлань, которая даже к сорока годам носила тридцать шестой размер. Как бы то ни было, Чжоу Вэй удалось на полсантиметра приблизиться к крохотным следам своей матери.

– У тебя нога больше, значит, и уйти ты сможешь дальше моего. Я поплатилась за свои маленькие ножки и навеки застряла в этом захолустье.

У Чэнь Сянлань существовала теория о взаимосвязи уровня жизни человека с размером его обуви. По ее логике, человек с сороковым размером легко мог вырваться за пределы земного шара и устремиться на Марс. Чжоу Вэй никогда не спорила с этим утверждением, считая его одним из немногочисленных благословений, дарованных ей Чэнь Сянлань, даже если оно сопровождалось чередой испытаний.

– Я знаю, рано или поздно ты сбежишь, как твой придурок-отец, и я останусь тут совсем одна. Не надо обо мне беспокоиться. Как состарюсь, перееду в дом престарелых. Там сейчас такие прекрасные условия и всегда есть с кем поболтать. Просто сделаю вид, что тебя никогда не было в моей жизни.

Чэнь Сянлань годами прибегала к этой коварной тактике. Если ей удавалось обдурить дочь и загнать в ловушку, она, заливаясь слезами, разражалась потоком ругательств, обвиняя Чжоу Вэй в неверности и непочтительности, а затем искренне сокрушалась над своей несчастной судьбой. К девятому месяцу беременности у нее был такой огромный живот, что из-за него не было видно ног. И с этим животом ей надо было проходить больше десяти километров по горной дороге до сельской электростанции. Когда у нее отошли воды, она на коленях приползла к порогу соседей, чтобы попросить у них помощи. А еще упоминались мучительно долгий период ухода за ребенком, когда день поменялся местами с ночью, и молоко из плоти и крови матери, а также недуги, вскарабкавшиеся на спину Чэнь Сянлань в первый месяц после родов.

– У меня всегда болит голова, когда идет дождь, потому что в это же время дует ветер.

Ветер дул больше десяти лет не переставая, выдув из Чжоу Вэй дылду ростом в метр семьдесят, с тридцать седьмым размером ноги, которого бы хватило, чтобы дойти до другого конца света.

Чэнь Сянлань внезапно заявила:

– Ты же была такой паинькой в детстве. Я показывала тебе на нос, ты говорила «носик»; я показывала на глаза, ты говорила «глазки».

Она вспоминала игру, которую Чжоу Вэй давным-давно позабыла. Говорят, люди не способны сохранять воспоминания о том, что происходило с ними до трехлетнего возраста, но Чэнь Сянлань твердо верила, что для них, как для матери и дочери, это было лучшее время. Но что-то, должно быть, пошло наперекосяк, и результат вышел не таким, как ожидалось. Чэнь Сянлань не понимала, почему после всех ее лишений и безмолвных страданий дочь, которую она беззаветно растила, в итоге превратилась в ее врага. А Чжоу Вэй не понимала, почему, когда она скрупулезно, осторожно и с непреклонной решимостью приближалась к идеалам, установленным матерью, та постоянно сбивала ее с пути в самый последний момент, хотя успех уже был так близок. Липкие слезы ручьями стекали по лицу Чэнь Сянлань, западая в выдолбленные годами складки морщин и разливаясь по коже сетью рек. В ходе этих внезапных ливней Чжоу Вэй была вынуждена притворяться промокшей до нитки собачонкой, которая пытается вымолить затишье среди бури такими же влажными от слез глазами, тихим дружелюбным тявканьем и генами преданности, которые должны были присутствовать у нее с самого рождения. Однако за время сезона дождей вражда матери и дочери незаметно, но упорно крепчала. Чжоу Вэй презирала Чэнь Сянлань за то, что та считала слезы действенными. Когда исчез Чжоу Вэйхуа, мать наверняка постоянно плакала безо всякого толку, но совершенно не усвоила урок и в точности повторила ту же ошибку со своей дочерью. Набор хромосом – двусторонний диск Чжоу Вэй, где на одной стороне записаны приятные народные песни невинной и послушной доченьки, но стоит перевернуть диск на другую сторону, как они превращаются в бунтарское гитарное соло непокорного отрока, наследника хладнокровных генов Чжоу Вэйхуа. И Чэнь Сянлань плакала перед дочерью как ребенок, считая, что ее личность подло вытеснена отцовской.

Поэтому в итоге ребенок научился играть роль взрослого.

Первая влюбленность Чжоу Вэй (но не первая любовь, ведь она упрямо считала, что та принадлежит Хэ Фану в белой рубашке) случилась ранней осенью в одиннадцатом классе. На прогулке один парень в очках, Сяо Юй, сунул ее руку себе в карман. Они научились держаться за руки, пряча их под толстой хлопчатобумажной подкладкой. Их пальцы переплетались между собой с той же точностью, с которой шипы входят в гнезда. Сяо Юй был бледным и худощавым, а его пальцы – гладкими и ледяными, словно коленца бамбука, просушенные после дождя. Чжоу Вэй была тронута самим этим неожиданным жестом, как будто впервые погладила мягкое пузико щенка: мир приоткрыл ей часть своей тайной сущности, замершей в ожидании прикосновения.

Нежное мясо моллюска, скрытое под твердой оболочкой. Жемчужина под названием «любовь», в два счета выскользнувшая из раковины, – белоснежное филигранное зернышко, которое Сяо Юй выловил из моря повседневности и вложил в ладонь Чжоу Вэй. Ей следовало расчувствоваться, но ее сердце было подобно разряженному пульту дистанционного управления, и она ощущала только пустоту. Пылкие повторяющиеся признания в любви проносились мимо ее ушей, точно гудки автомобилей, вызывая только приступы нервной дрожи, которые перерастали в глухое раздражение от их торжественности, их искренности, словно в мире нет ничего более естественного и правильного, чем любовь. В такие моменты Чжоу Вэй становилась похожа на глухонемого, неспособного читать по губам, или на слепца посреди пестрого буйства весны. Когда она пыталась подражать этой искренности, выходило до смешного убого, словно это были вообще не ее слова, и Чжоу Вэй без малейшего удивления поняла: у нее попросту нет таких крепких и здоровых ног, чтобы без остановки мчаться по беговой дорожке любви. Но именно этот недостаток заставлял ее патологически нуждаться в звуках, красках, жестах любви. Ей было катастрофически необходимо, чтобы Сяо Юй выплескивал на нее свои чувства, как выливают помои из ведра, которые нельзя оставить на ночь. Речь шла не только о любви: в их несовершенные угловатые чувства Сяо Юй умело вплетал и вечность. Например, к пожеланию спокойной ночи он добавлял «навеки люблю тебя», а на рождественскую открытку приклеил стикер в виде сердечка с надписью «вместе навсегда». Владелец магазинчика бижутерии за пределами школы продал ему парные кулоны: длинная цепочка букв, складывающихся в слово «forever», обвивалась вокруг шеи Чжоу Вэй холодной лентой Мебиуса, бесконечно повторяющей клятву любви. Но сама она не могла сказать «люблю» и была способна только облизнуть пересохшие губы и пробормотать вежливое «спасибо». Кроме «спасибо» у нее не находилось других слов. Так продолжалось почти до самого выпускного, когда Сяо Юй сказал ей «прощай», и только тогда Чжоу Вэй обрела равновесие, подобное тщательно подобранной рифме.

Простая история первой любви: если оставить в ней самую суть, отбросив слащавые подробности, получится лишь несколько разрозненных осколков, отражающих неидеальный сюжет.

Они целовались в школьной художественной мастерской на седьмом этаже в окружении полузасохших тюбиков краски и растянувшихся на мольбертах белых холстов. Стоявший неподалеку бюст из грубовато обтесанного мрамора безучастно наблюдал за юной парой. Опасаясь встретиться взглядами после поцелуя, они долго не отрывались друг от друга, пока губы, наполнившиеся кровью, не распухали от трения, и только тогда оба чересчур резко отворачивались, бросая взгляд на кривой эскиз черепа на одном из холстов или погружая кончики пальцев в густую краску, чтобы вернуться с небес на землю. Чжоу Вэй помнила, как в этот момент надулась занавеска, до отвала накормленная ветром, и превратилась в громадное белое яйцо, выросшее на стене. Из его скорлупы точно собиралось что-то вырваться, но тут снова вмешался ветер и полностью сдул яйцо, отчего Чжоу Вэй стало грустно. Тогда же она снова превратилась в чувствительную и меланхоличную девочку-подростка, не желавшую игнорировать мимолетные обманчивые детали. Ей нравилось смотреть, как краснеют мочки ушей Сяо Юя, когда он смущается, нравилось разглядывать тонкие прожилки сосудов у него на щеках, расходящиеся по коже, словно стебельки растений. Возлюбленный выглядел почти прозрачным, почти исчезнувшим. За это она прощала ему многое. Иногда Чжоу Вэй даже хотелось, чтобы он вел себя с ней более развязно, но Сяо Юй всегда оставался сдержанным: так он надеялся скрыть свою неопытность и волнение при первом в жизни столкновении с чужим телом. Из-за этого его движения часто не вязались друг с другом: они были то грубоватыми, то нежными. Сяо Юй словно торопился войти в лабиринт, но, оказавшись внутри, злился на его сложность.

На самом деле ему не было никакой нужды злиться. Прошло совсем немного времени, и он стал важно ступать по проходам лабиринта, точно его хозяин. Он досконально знал каждый поворот и каждую кнопку и с властным спокойствием отдавал приказы, прямо как двоюродная сестра Чжоу Вэй. Конечно, кузина была гением-самоучкой, на подсознательном уровне понимающим, как манипулировать телом и желаниями. Сяо Юй стал ее наследником, прилежным учеником, упорно идущим к своей цели по заранее выстроенному в голове порядку: от трепещущих пальцев до слегка подрагивающих в ожидании губ, а после вдоль прогнувшейся поясницы до выпяченной груди. Он твердо двигался по проложенному маршруту, словно турист с путеводителем. В будущем Сяо Юя ожидало еще множество лабиринтов, за одной взятой вершиной маячила другая: мир игры-платформера только-только начал загружаться.

Полностью загрузившийся мир прятался в спальне Чжоу Вэй. Добрый Аноним, с которым она свела знакомство в одном онлайн-закутке, прислал ей полное собрание фильмов Ай Иидзимы[56]. Тогда ее имя еще не ассоциировалось с инди-кинематографом. За Ай Иидзимой последовали и другие, их имена выстраивались в цепочку, точно длинная процессия миссионеров с Востока, чьи фарфоровые лица были напечатаны на дешевых плакатах, развешенных в храме женской красоты подобно ликам великомучениц, освящающих паству.

На самом деле Землю уже давно многажды обмотала импортная видеопленка, и ее было так много, что она преодолела силу гравитации и вырывалась за пределы Солнечной системы и Млечного Пути, где и будет парить в невесомости на просторах Вселенной, как космический мусор, пока не упадет на неизвестную планету за миллиарды световых лет отсюда, где ее подберут, просмотрят и исследуют иные существа, как материалы для постижения нашей цивилизации. Чем и занималась Чжоу Вэй, сидя перед компьютером.

На летних каникулах после одиннадцатого класса Сяо Юй должен был отправиться на учебу за город, и за день до поездки он пригласил Чжоу Вэй позависать у себя дома. Сначала они просто сидели: она на кровати, он за компьютерным столом. Через заведомо задернутые шторы просачивался послеполуденный свет. Процеженный через ткань занавесок, он принимал полупрозрачный темно-желтый оттенок, пропитывая своим заревом неподвижные фигуры Сяо Юя и Чжоу Вэй. Пол превратился в мольберт, на котором раскинулся эскиз теней, собранный из светлых и темных линий. Потом шторы из белых стали голубыми, голубой цвет перебрался с подоконника на односпальную кровать, и на ней появились голубое одеяло, голубая простыня и голубая подушка. Одетый в голубую футболку Сяо Юй казался отголоском прерванного сна прошлой ночи, выплывшим из кровати. Он сидел перед голубым экраном компьютера, склонив голову в поисках фильма, который можно посмотреть вдвоем, и тогда больше не придется думать, куда направить взгляд. В итоге Сяо Юй выбрал фильм под названием «Пустая комната», аннотация которого коротко сообщала: «Проникновенная любовь». Однако Чжоу Вэй притянула к постели не любовь, а дремота. Сонливость лениво и неторопливо вылезла из кровати главной героини на экране и заползла на веки Чжоу Вэй. Спустя множество лет вновь проявились последствия принудительного послеобеденного сна, навязываемого матерью, и Чжоу Вэй, рухнув в голубое хлопчатобумажное море, почти сразу же провалилась в объятия Морфея. Ее сон был заполнен тенями, напоминавшими рисовую солому; подступавший жар пробуждал беспомощное томительное беспокойство. Когда она уже находилась на самом пороге сна, подавленная дрожь выдернула ее из забытья. На шее едва ощущалась горячая влага, будто ее только что облизал щенок. Она слышала голос Сяо Юя, но решила переждать, оставшись неподвижной. А Сяо Юй, точно призрак, скользнул к окну и распахнул его, позволяя ветру рассеять искусственно созданный жар, а потом тихонько юркнул в ванную. Грохот водопроводных труб был таким же, как и в ту ночь, когда судно из башмаков нанесло визит Чэнь Сянлань, в этом Чжоу Вэй не сомневалась, но продолжала лежать без движения, пока Сяо Юй не вернулся в комнату и не принялся виновато стучать по клавишам. Только тогда она чересчур усердно протерла глаза, словно пробудилась после затяжного дневного сна.

– Фильм закончился?

Сяо Юй кивнул, не оборачиваясь.

– Интересный был?

Он снова кивнул, по-прежнему не оборачиваясь.

Какое-то время Чжоу Вэй питала слабость к актерам с посредственной игрой. Замечая их неловкие огрехи, она чувствовала родство с ними.

Однажды, когда сбежавшие с вечерних занятий по самоподготовке Чжоу Вэй и Се Ижань гуляли под ручку, они столкнулись с незнакомым мужчиной, который так же под ручку шел с Чэнь Сянлань. Они так и замерли друг напротив друга: первая пара с левой стороны улицы, вторая – с правой, каждая по своей причине, точно два финиковых дерева у Лу Синя[57]. В былые дни Чэнь Сянлань уже на всех парах неслась бы через улицу, словно грузовик, у которого отказали тормоза, с гневным криком, выдавленным из клаксона голосовых связок, чтобы утащить с собой в могилу неблагодарную дочь, посмевшую прогулять уроки. Но сейчас кое-что было иначе: мать словно обо что-то споткнулась. Нет, зацепилась рукой. Крепкие мужские ладони сдерживали клокотавшую внутри Чэнь Сянлань ярость, вынуждая ее временно хранить самообладание. Затем она отбросила его руку, будто браслет, который хотела, но не могла купить, и, дождавшись, когда красный свет сменится зеленым, размеренным шагом подошла к дочери.

– Почему ты здесь? Вечерние занятия отменили?

– Да, нас с них отпустили.

Однако нахмуренные брови и плотно сжатые в ниточку губы выдавали смятение Чэнь Сянлань.

– Тогда чего домой не пошла, а тут слоняешься?

«А ты разве не слоняешься? Еще и с каким-то непонятным мужиком, у которого рубашка поло топорщится на таком огромном и круглом пузе, какое бывает только на восьмом месяце. Может, беременному через дорогу помогаешь перейти?..»

Чжоу Вэй переваривала свой дерзкий ответ до тех пор, пока он с урчанием окончательно не растворился внутри под напором слабости, когда она искоса взглянула на мужчину. Се Ижань, годами постигавшая житейские премудрости в стенах своего дома, умело спасла положение:

– Тетя Чэнь, это я попросила Чжоу Вэй пойти со мной, чтобы купить рабочую тетрадь. Мы уже скоро пойдем по домам.

Путь отступления был подготовлен, и Чэнь Сянлань великодушно решила ступить на него первой:

– Иди, Чжоу Вэй, у меня еще тут дела, я буду попозже. – С этими словами она ласково поправила выбившуюся прядь волос дочери, но одновременно бросила на нее свирепый взгляд, который другие видеть не могли.

Чжоу Вэй наконец поняла, откуда растут ноги у ее никудышных актерских навыков. Праведная личина Чэнь Сянлань держалась на честном слове, но ей по-прежнему хотелось напустить на себя грозный вид. По возвращении домой мать швырнула Чжоу Вэй в лицо свои туфли на шпильках вместе с вызовом:

– Ждешь объяснений? А давай-ка лучше ты сама подумаешь, как передо мной объясниться!

Прикинувшись, что ничего не поняла, Чжоу Вэй, однако, сочла слова матери разумными, и на сей раз скандал раздуть не удалось. Уже к ночи инцидент позабылся: обе решили перевернуть страницу, как переворачивали одеяло на следующее утро. Никто не стал требовать никаких подробностей, будто бы ничего не произошло. Они продолжали есть, ходить в школу и на работу, смотреть телевизор, спать и ругаться по пустякам. Слон посреди комнаты, которого упорно не замечали, уже потерял всякое терпение. Он устал ждать, прямо как мошенник, повстречавший неподатливую жертву, а потому вскоре сбежал, унеся с собой обиду, злость и разочарование.

«Я считаю себя кривым деревом, поэтому восхищаюсь прямыми деревьями»[58].

Чжоу Вэй тоже была кривым деревом: ее поведение, мораль и систему ценностей напрочь перекосило вслед за покривившейся душой. Но она отличалась от процитированного поэта. Зимой голый серебристый тополь, росший около ее дома, выглядел как часовой на своем посту. Проходя мимо него с тяжелым рюкзаком на спине, она частенько пинала дерево по застывшему несгибаемому стволу. Иногда удавалось сбить несколько обиженных сухих листьев, но в большинстве случаев ей доставалась лишь тупая боль в середине ступни. Точно так же Чжоу Вэй не могла прямо заявить Сяо Юю о любви и потому изощрялась в капризах, всячески докучая ему: то требовала лепешек с кунжутом из ларька за воротами школы, то хотела соевого молока без сахара из буфета, а после, покусывая соломинку, равнодушно смотрела на раскрасневшееся от мороза лицо юноши. Красный – это цвет сердечной теплоты, но бессердечная Чжоу Вэй потребляла заботу ради забавы, словно истирая о бумагу новый, только что купленный ластик, пока от него ничего не останется.

По правде говоря, если вглядеться в прямые прожилки на стволе серебристого тополя, можно было заметить, что каждая из них кривая и глубокая, точно складки морщин, хотя издалека кора казалась гладкой. Но Чжоу Вэй не желала копать глубоко: она не пыталась исследовать загадочное прошлое незнакомца, встреченного рядом с матерью, не погружалась в поиски хозяина судна из башмаков, не допрашивала Чэнь Сянлань о ее ночных делах. После того как ей исполнилось десять, она больше не пыталась расспросить о том, кем был Чжоу Вэйхуа и где он сейчас. Прямо как говорил о ней учитель математики: «Умная, но безынициативная». Она предпочитала не обращать ни на что внимания. Ей нравилось лежать на дне водоема и наблюдать за мимолетными проблесками на его поверхности. Чжоу Вэй не знала, способно ли расстояние породить нечто прекрасное, но в те дни, когда Сяо Юй уезжал, их отношения становились лучше некуда.

В эти дни они поддерживали теплые чувства путем долгих телефонных разговоров. Когда ее пальцы машинально теребили скрученный в спираль провод, Чжоу Вэй представляла себя женой, которая стоит на кухне и помешивает суп в нежном ожидании припозднившегося с работы мужа. Сяо Юй рассказывал ей о своих приключениях в далеких краях: как промчался на роскошном автобусе по проспекту Чанъань[59], где дорога шире иных площадей, а покрытые пылью люди на обочине напоминают семена кунжута. Как на курсах вспыльчивый, будто Караваджо, преподаватель масляной живописи каждый раз заходит в мастерскую с бутылкой красного вина. Преподаватель говорил, что искусство призвано высвобождать характеры, а ученики считали его непризнанным гением. Студенты рисовали дни напролет, быстро заработав себе фасциит на руках. Эскизы, акварель, масло… Одежда, которую Сяо Юй менял ежедневно, была такой пестрой, будто ее вместе с хозяином постоянно избивали до синяков и крови. Но у юноши совершенно не было сил дать отпор, и он просто валился навзничь на кровать почти без сознания. Носки его соседей по комнате затвердели, превратившись в скульптуры и образовав маленькую выставку современного искусства у изножья кроватей. Наконец в выходной они вчетвером или впятером отправились в знаменитую художественную галерею. В выставочном зале было холодно, как в морге, а около дюжины одиноких инсталляций напоминали облитые воском гладкие трупы. Когда сокурсники оглядели их со всех сторон, предводитель их компании заключил, что они абсолютно безжизненны, а потом заявил, что отправит свои работы в музей «Метрополитен» в США. После нескольких минут насмешек и язвительных замечаний Сяо Юй на другом конце провода вдруг умолк. В пустоте, оставшейся после эмоциональной разрядки, его тон стал неловким и застенчивым:

– Тоска зеленая?

Возможно, он неправильно понимал значение слова «тоска». Вот что ему сказала бы на это Чжоу Вэй.

Тоска – это когда день разрывают острые зубья звонка будильника, и еще десять минут после нажатия кнопки у тебя звенит в ушах, будто при повторных толчках после землетрясения. Под этот грохот ты наскоро чистишь зубы, умываешься, натягиваешь башмаки и пальто, выползаешь на улицу из квартиры, словно из тесного окопа. Сама улица и небо над ней такие же мрачные, как и лицо хозяйки закусочной, в заведении которой сидят несколько посетителей, молча и угрюмо поедающие лапшу с таким видом, будто поглощают последний обед перед казнью. Ну а потом во время долгого утреннего чтения запах зеленого лука и чеснока поднимается из то открывающихся, то закрывающихся ртов, перемешиваясь с булькающим эхом рассказов о Сюнь-цзы[60], инверсией, историческими значениями и съездами, которые кипят в одном котле, точно каша. Лица одноклассников под флуоресцентными лампами белые, как замоченные рисовые зерна. «Впитывайте знания, как губка». Ученики разбухают и раздуваются в океане знаний, премудрости забиваются в их поры, вызывая зудящие болезненные прыщи. «Погодите, пока они созреют, и уж тогда их можно будет выдавить». Несозревшим приходилось терпеть и дожидаться того момента, который будет завернут в обертку бесчисленных эпитетов вроде «сияющий рассвет», «заря просвещения» или «последняя битва». До того дня им следовало терпеливо сносить горечь учебы, ощущая ее каждым вкусовым рецептором на языке, и уже потом класть сверху кусочек сахара. Поэтому они могли лишь тащить за собой собственные тяжелые тела, изо всех сил стараясь удержаться на плаву, пытаясь не захлебнуться в соленом от пота и влажном, как их мечты, океане знаний. Но Чжоу Вэй постоянно не хватало воздуха. Предки привязывали себя веревкой за волосы к потолочным балкам[61], однако веревка Чжоу Вэй была затянута у нее на шее. Она могла на краткий миг всплыть на поверхность и глотнуть воздуха, только уцепившись за деревянную доску, посланную ей издалека Сяо Юем. Они были словно Джек и Роза, спасшиеся с «Титаника». Вот только Джек уже отправился в плавание на другом корабле. Однако Роза все же решила дождаться его хотя бы потому, что Сяо Юй был так же хорош собой, как и Джек. В этом отношении Чжоу Вэй полностью унаследовала гены матери.

Чжоу Вэйхуа действительно был красивым мужчиной. Зажатая под стеклом фотография служила тому прямым доказательством, равно как и показания ряда свидетелей.

Свидетель номер один, третья тетя:

– Когда он впервые зашел к нам домой, мама сказала, что он чересчур смазливый и вообще выглядит ненадежным.

Свидетель номер два, бабушка:

– Я ведь оказалась права? Старших не послушаешь – впросак попадешь.

Свидетель номер три, тетя Чжан, давняя подруга Чэнь Сянлань, лузгавшая семечки:

– Он тогда был красавчиком, ничего не скажешь. Похож на какую-то знаменитость… – Она наклонила голову, словно высвобождая из нее былое. Когда червячок памяти медленно выполз из слухового прохода и укусил тетю Чжан, она коротко вскрикнула, заставив всех обернуться к ней: – Ох! Да он был вылитый Леон Лай! Ну тот, из «Сладкой, как мед»[62]!

Свидетель номер четыре, Чэнь Сянлань, преподавшая единственной дочери горький урок:

– Когда будешь выбирать себе парня, не смотри только на внешность.

Во время зимних каникул в выпускном классе младшая тетя Чжоу Вэй, доселе не имевшая определенного места жительства, наконец-то вернулась домой, прихватив с собой жениха. Вся семья отправилась в горы, чтобы собраться за одним столом и поесть деревенской еды. После трапезы девушки остались посидеть в гостиной у очага, чтобы поболтать. Чэнь Сянлань, будучи ответственной и совестливой сестрицей, без обиняков выложила свой устный кодекс, подчерпнутый из опыта, нажитого за полжизни.

– Молодежь, когда будете искать себе пару, не смотрите только на его внешность. Прежде всего определите, что́ он может вам предложить: купит ли дом и машину, подарит ли приличный подарок невесте на свадьбу. В общем, позаботится, чтобы другие не смотрели на вас свысока и не пренебрегали вами. Я сама когда-то сглупила…

Слова Чэнь Сянлань скользили туда-сюда по бетонной стене, похожей на наждачную бумагу, вызывая зуд в ушах Чжоу Вэй. Сунув руки в карманы, она вышла из гостиной и столкнулась со своим будущим дядей, сидевшим в соседней комнате. В комнате не было звукоизоляции, и потому обрывки слов Чэнь Сянлань потрескивали в холодном воздухе, как мелкие искры. Будущий дядя неловко улыбался, допивая чай. Когда он почти осушил кружку, его словно осенило, и он бросил взгляд на Чжоу Вэй, которая от скуки крутила пальцы. Наконец мужчина все же смог отыскать подходящую тему для разговора, схватившись за нее, как за спасательный круг:

– Ты в каком классе?

– В двенадцатом.

– Тяжело, должно быть, учиться.

Чжоу Вэй мило улыбнулась, но ничего не ответила, желая вырвать «круг» у него из рук. Ей было стыдно за Чэнь Сянлань, но в то же время она надеялась, что мать сумеет с еще более громким треском расколоть и без того разбитое корыто, у которого она осталась, а также вытащит весь застаревший сор из каждого уголка и закутка дома, чтобы отпугнуть этого наивного парня в начищенных кожаных ботинках. Ее младшая тетя, вольная комета Галлея, собиралась выйти замуж, и на сияющий хвост вскоре взгромоздятся муж, дети, нестираное белье и грязная посуда. Они потянут ее вниз, пока она не упадет на землю обугленным уродливым метеоритом.

Взять хотя бы Чэнь Сянлань. Она даже по-настоящему и не была в браке, а уже превратила свою жизнь в выжженную пустыню. Как безостановочно болтающая вдова, которая швыряет любую тему для разговора в неугасаемое пламя ненависти, она твердила «тогда, тогда, тогда», будто она билась головой о колокол прошлого. Такова была ее многолетняя аскеза, тягостная, угрюмая епитимья.

Чжоу Вэй вышла на улицу, подальше от звона колокола. Ей нравились зимний ветер и ощущение пробирающего до костей холода. Мороз словно соскабливал с нее грязь прошлых грехов, оставляя одну лишь наготу. Голыми были и деревья, и горы, а дорога, заметенная сухими листьями, хранила белизну, как душа святого. Чжоу Вэй не хотела становиться святой и поэтому ступала по земле шаг за шагом. Дойдя до тихого и безлюдного места, она достала подаренный ей младшей тетей новенький розовый телефон-раскладушку и набрала номер Сяо Юя.

Голос парня звучал уклончиво:

– Мне сейчас не очень удобно, я в мастерской.

– Ага… – Она собиралась добавить «я скучаю», но раздавила невысказанные слова вместе с сухой веткой под ногами, издав такой хруст, с каким в телесериале сворачивают жертве шею.

– Ты сейчас где?

– Не знаю.

– Что?

– Не знаю.

В трубке повисла тишина, которую тут же заполнил свист ветра. В ушах Чжоу Вэй послышался слабый неопределенный гул, как будто она тонула или, наоборот, взлетала ввысь. По пустырю носился надутый ветром полиэтиленовый пакет, и она вспомнила о сбежавшей парочке из фильма «Красота по-американски». «Побег» – такое классическое слово, и она рассмеялась, вспомнив о нем. Сяо Юй спросил, что ее рассмешило, а Чжоу Вэй ответила, что ничего. Парень немного обиделся и пробормотал, что она могла бы и ответить по-честному. Но Чжоу Вэй возразила, что это ерунда. Они словно играли в «горячую картошку» по телефону, перебрасываясь репликами до тех пор, пока у обоих не иссякло терпение.

– Почему ты всегда такая?

– Какая?

– Не важно, я кладу трубку, если тебе больше нечего сказать.

Пип…

Чжоу Вэй вернулась по своим следам, подобрав по дороге три сосновые шишки, парочку черных камней и одно выпавшее птичье перо, возможно куриное. Она сложила находки вместе и сфотографировала на камеру телефона. Если бы Сяо Юй не сказал последних сердитых слов, она, наверное, послала бы ему эту фотографию, хоть и не умела отправлять мультимедийные сообщения. Это неумение ее огорчало, но дело было не только в нем. Был еще и проспект Чанъань, и прочие далекие вещи, лишенные дыхания ее нынешней жизни, – Чжоу Вэй абсолютно ничего о них не знала. Ее жизнью был глубокий пруд с зеленой водой позади дома ее бабушки, задыхающийся под сетью тины и мха, день ото дня наполняющийся бытовыми отходами и тучами мух и комаров, которые никогда не рассеивались над ним. Голос Чэнь Сянлань по-прежнему звенел у нее в ушах, голос, от которого она никак не могла отделаться. Она наконец поняла, что имел в виду Сяо Юй, когда назвал ее «такой»: «такая» – значит та, которая не изменится никогда. И на этот раз она была на редкость согласна с его замечанием.

А что ей еще оставалось? Она прошагала через половину поля, наглоталась холодного ветра, повздорила с парнем и поразмышляла над этим с полчаса. Войдя в дом, Чжоу Вэй услышала голос Чэнь Сянлань:

– Все эти годы я просто считала его мертвым.

Касательно смерти нельзя было сказать, что Чжоу Вэй была с ней близко знакома, но все же сталкивалась с ней раньше.

Чтобы войти в приземистое двухэтажное строение, пещерное жилище родителей Чжоу Вэйхуа – деда и бабки Чжоу Вэй, – нужно было пролезть через узкую рулонную дверь, согнувшись в три погибели, точно жалкий преступник под конвоем. Внутри тоже было не светлее, чем в подземной тюрьме. Днем свет не включали, иначе счета за электричество текли рекой. Да и водопроводный кран открывали редко, лишь чуть-чуть поворачивая вентиль. В чернющей раковине стояло ведерко, в которое целый день потихоньку капала вода, и этот звук рассеивал зябкий холод по всей пещере. Однако к вечеру набиралось ровно столько жидкости, чтобы можно было вскипятить ее и согреться. Однажды дед заподозрил соседа в том, что тот подключился к их сети и крадет у них электричество. Дед заявился к нему домой, но здорово получил палкой по хребту. Погрязший в многолетней череде любовных интрижек с молоденькими ученицами, он позабыл, что давно перестал быть молодым сельским доктором, способным преодолевать десятки километров по горным тропам. Старики часто жаждут отыскать в телах юных женщин молодость, чтобы вернуть ее себе, но одна из прелестей молодости заключается в ее беспощадности. Когда надоедливые старики становятся невыносимыми, она может сбить их с ног одним ударом палки. Что же до бабки, бесчувственной статуи из плоти, то она обычно полусидела на обнажившем свои мускулы диване, обитом растрескавшейся кожей, и день за днем перебирала четки из сандалового дерева.

– Один раз произнести имя Будды Амитабхи – уже добродетель.

Пожелтевшую книгу добродетели заполняли черточки: по росчерку на каждую сотню произнесенного имени Будды Амитабхи. Бабка была неграмотной, и значки у нее получались кривыми, точно свастика на буддийских символах веры. Она накапливала горы бесценных заслуг перед Амитабхой в надежде обменять их на долгую жизнь, словно выменивая пшеницу на рис. Добираясь до последней бусины четок, она попадала на невидимый черный рынок инь и ян. Ступая своими короткими забинтованными ножками и держа в руках потрепанную приходно-расходную книгу добродетели, бабка дожидалась, когда же божество, которому подвластна продолжительность жизни, отрежет от себя лишнюю сотню лет, будто кусочек свинины, а она бережно сварит ее в котле и разделит между всеми домашними. Но сама она не ела свинину. Даже когда летом комары садились на ее иссушенные руки, она лишь легонько ерзала, наполняя свои медленные движения божественным милосердием. Однако за столом бабка подкладывала в тарелку Чжоу Вэй большую отбивную, вновь спускаясь из небесного мира без форм в обитель страстей и желаний и превращаясь в обычную заботливую старуху. Или же она угощала внучку яблоком, запрятанным за резными дверцами красного лакированного шкафа. Чтобы добраться до фрукта, нужно было преодолеть скопившиеся за десятилетия груды одежды, прогнившие картонные коробки с макулатурой, старую плевательницу и радиоприемник со сломанной антенной. Бабка не просто залезала в шкаф, а буквально проваливалась туда, выкапывая оттуда яблоко, точно из могилы. Когда Чжоу Вэй сжимала его в руке, оно казалось обмякшим влажным сердцем.

Впрочем, такие сцены можно было пересчитать по пальцам. Каждый раз Чэнь Сянлань доводила Чжоу Вэй только до входа в переулок перед небольшим домиком, позволяя ей самой постучать в дверь. Внучка была единственным оставшимся стальным прутом, соединявшим две половины сломанного моста, излишней каплей кровной вражды, посеянной между противоборствующими государствами. И поэтому некогда звонкие и четкие «дедушка» и «бабушка» превратились в застревающих в горле, приглушенных «деда» и «бабку», в полустертые гадательные надписи на древней каменной стеле, в сгнившее одинокое дерево, из последних сил цепляющееся корнями за землю. Даже Чэнь Сянлань никогда не называла их свекром и свекровью.

– Внимание – это тоже подарок, им же проще, и так даром внучку получили.

«Подарки», «внимание» – все эти слова приводили маленькую Чжоу Вэй в замешательство. В тот единственный раз, когда она осталась ночевать у родителей отца, бабка принесла ей подогретую в кружке с горячей водой коробочку молока. Чжоу Вэй не любила коровье молоко, но у бабки не было возможности об этом узнать, поэтому внучка, вставив в упаковку соломинку, осушила ее до капли под пристальным взглядом бабки, пока картонный пакетик не забился в конвульсиях. Разумеется, среди ночи Чжоу Вэй проснулась из-за потребности справить нужду. На цыпочках пробираясь в сторону туалета, она едва не споткнулась о случайно подслушанный разговор:

– Вот будешь с ней добр, а она этого и не оценит.

Шлепанье шагов – дедовы пластиковые сланцы, огромные, как опахала. Голос бабки, тонкий, как комариный писк, быстро заглушился голосом деда:

– Ее мать хоть раз тебя навещала за все эти годы? Даже фруктов на праздники не дарила.

Съеденное яблоко сжалось в кулак в животе Чжоу Вэй и принялось в ответ колотить по стенкам желудка. Тут снова раздался комариный писк:

– Ну я-то знаю, что в душе ты добрый. Иногда и внимания достаточно.

Достаточно, достаточно… Зубы сжались, превратившись в зубья пилы, которую тянули то в одну сторону, то в другую, разрывая тонкую кожу Чжоу Вэй и обнажая стыдливую плоть, красную, как яблоко «фуджи». Девочка в спешке вернулась в кровать, молоко давило на дамбу внизу живота, раздувая ее все сильнее, пока плотину не прорвало в пыльную эмалированную плевательницу, задвинутую под кровать. Жидкость лилась туда то с гулким стуком капель, то с отчетливым звоном металла, словно мышка, втихую решившая станцевать ночной менуэт и едва не пойманная и не подвешенная за хвост хозяйкой на дверях дома. Закончив, Чжоу Вэй юркнула обратно к себе в норку из одеяла, чувствуя кислый привкус во рту, налипший на зубы, и неблагодарно подумала, что ей и впрямь не нравится вкус молока.

Много лет спустя в один дождливый день пятнадцатилетнюю неблагодарную Чжоу Вэй, прятавшуюся за Чэнь Сянлань, привели в темную комнату, где сборище людей ходило по кругу, бормоча «ом мани падме хум». Шестисложная мантра, сгорая, превращалась в дым от противомоскитной спирали. Над головами кружился звуковой водоворот, а внизу – человеческий. В центре водоворота, скрестив ноги, сидел монах. Правой рукой он отбивал такт в деревянный барабан в виде рыбы, а левой перебирал четки. Чжоу Ботун достигла вершины своих дней.

– Иди. – Чэнь Сянлань подтолкнула дочь, а сама осталась стоять на прежнем месте, скрестив руки на груди: даже если им и удастся проникнуть во вражеский лагерь, нужно четко осознавать, где пролегает граница между Чу и Хань[63].

– Дедушка.

Старик, который сидел лицом к Чжоу Вэй, – генерал[64] с противоположной стороны доски, – возвышавшийся перед ней, как гора. Только когда одна из сестер отца похлопала его по плечу, опущенные веки встрепенулись, пока дед медленно выплывал из полусна. Он превратился в Шоу-сина[65] с новогодних лубочных картинок. Брови переросли положенные границы и теперь свисали вниз, точно метелки из белого тростника, соединяясь с волосами на висках, а вся голова напоминала бескрайнее камышовое болото. Лишь несколько волосков, пробивавшихся из широких ноздрей, оставались иссиня-черными, возможно потому, что долго не видели ни света, ни людей.

– Это Сяо Вэй. Помнишь Сяо Вэй? – Тетка наклонилась к его уху; ее голос был достаточно громким, чтобы заглушить песнопения.

Настороженный взгляд деда устремился к Чжоу Вэй. Он оглядел ее с головы до ног так внимательно, словно пытался определить под ультрафиолетовыми лучами, не поддельная ли она. Увы, в случае подделки возврат не гарантируется. Фразочка, промелькнувшая в голове Чжоу Вэй, почти заставила ее улыбнуться, но она тут же осознала, что улыбаться сейчас неуместно. Ей следовало бы заплакать, и чем горше были бы ее слезы, тем больше подходили бы к обстановке. Но она не могла плакать с того дня, когда раздался телефонный звонок. В день похорон шел дождь, завывал ветер и гремел гром. В такую погоду Ван Поу следовало стремглав броситься в бамбуковую рощу, заливаясь слезами[66]. Чжоу Вэй ехала в автобусе, по окнам которого стекали косые водяные разводы. Даже небо плакало сильнее, чем она, поскольку ее глаза переживали засуху.

Старик застонал, несколько раз протянув «а-а-а», и из уголков рта вместо ответа потекла слюна. Сидевшая рядом с платком наготове тетка, будто заранее предвидя такой исход, принялась утирать рот деду, который внезапно превратился в хнычущего и стучащего пальцами о спинку стула младенца. Поговаривали, что он перенес инсульт на семейном сборище по разделу имущества. Когда ему вытерли рот, он продолжал размахивать руками. Тетка снова во все горло спросила, что ему нужно. Но он не мог ей ничего объяснить: они словно погрязли в болотной топи, где один тащит другого ко дну, и в итоге их обоих поглотила трясина посторонних звуков.

– И что, все тут такие? – Выходя из комнаты, Чэнь Сянлань цокнула языком, а ее лицо несколько раз исказилось в разных гримасах, но больше она так ничего и не сказала.

Портрет покойной бабки стоял посреди гостиной. Гроб изготовили еще много лет назад, и изначально он хранился в маленькой темной комнатке на первом этаже дома. В детстве Чжоу Вэй верила, что внутри лежит настоящий покойник, но теперь ей казалось, что гроб пуст, а бабка по-прежнему сидит на кожаном диване, словно статуэтка Будды в своем киоте. На этот раз Чэнь Сянлань не стала пропихивать вперед Чжоу Вэй, а встала в конец очереди из родственников. Когда подошел ее черед, она подошла и поклонилась, молча почтив память усопшей.

Выйдя за порог дома, мать с дочерью столкнулись со старшей из теток. Она как раз готовила еду на поминки. Завидев Чжоу Вэй, она тут же схватила ее за руку:

– Ты уже так выросла?! – Сказав это, она остановила молодую беременную женщину, которая проходила мимо: – Это твоя старшая двоюродная сестренка, помнишь ее? Ты когда маленькая была, она брала тебя с собой, если ходила за конфетами.

Один раз на новогодних праздниках[67] семья Чжоу вдруг вознамерилась сделать общую фотографию. Младшая сестра отца вызвонила Чжоу Вэй по телефону, чтобы та тоже оказалась на снимке вместе с кучей незнакомых родичей, которых ей предстояло увидеть в первый раз. Двадцать, а то и тридцать человек с торжественным видом выстроились перед камерой, почти как на официальной фотографии с выпускного. Закутанная в толстую красную ватную куртку Чжоу Вэй стояла на самом краю первого ряда, точно красный фонарик, повешенный для украшения. А потом они пошли на ярмарку. После Нового года несезонная одежда громоздилась на прилавках горами тряпичных трупов: если уж распродавать такой товар, то только с убийственными скидками. На рыбном рынке мертвая рыба всегда стоит дешевле, чем живая, но в глазах теток Чжоу Вэй одежда оживала, стоило только ее надеть, и они утянули друг друга в бескрайнее море, размахивая руками и выхватывая из недр то одну вещь, то другую. Детвора умудрилась выскользнуть из-под отрезов ткани и занырнуть в акваторию сладкого моря, где продавали леденцы, вафли и сачиму[68]. Морская гладь переливалась блеском сахарного сиропа, а белые кристаллы в ней были вовсе не крупинками соли, а крошками глазури. Пока Чжоу Вэй уплетала сласти, пальцы у нее так слиплись, что превратились в перепонки, и старшая сестренка отвела ее к реке неподалеку от ярмарки, чтобы помыть руки. Вода зимой в реке была ледяной, и холод, казалось, проникал аж до самых костей. Вытащенные из воды руки напоминали две ярко-красные редиски, но потом их тщательно смазали защитным кремом, и в зимнем воздухе разлился аромат белого жасмина. Чжоу Вэй с сестрой шагали по дороге, держась за руки, словно два свежих побега, распустившихся по весне.

Уцелевшие крупицы прошлого были хаотично рассыпаны внутри деревянной шкатулки воспоминаний семьи Чжоу, но, оказавшись под открытыми лучами солнца, окислялись в мгновение ока. Двоюродная сестрица вежливо улыбнулась, одним махом превратившись во взрослую женщину. Она спросила Чэнь Сянлань, где Чжоу Вэй учится и в каком она классе, а потом начала говорить о своем будущем ребенке, предполагаемой дате родов, гинекологическом отделении, молочной смеси и грудном молоке; о том, что острая форма живота указывает на мальчика, а округлая – на девочку. Нить разговора быстро ускользнула от Чжоу Вэй. Уставившись на живот сестрицы, укутанный в пуховик, словно в ватное одеяло, она никак не могла определить его форму.

Но когда она повернулась к Чэнь Сянлань, та сказала ей:

– Это точно девочка.

– Откуда ты знаешь?

– В семье Чжоу уже два поколения рождаются одни дочки. Есть у них в роду хотя бы один сын? Поговаривают, одного из усопших не предали земле должным образом. Они даже тайно нанимали человека, чтобы тот проверил могилу.

В голосе Чэнь Сянлань слышалось безмятежное удовольствие, какое свойственно только праздному наблюдателю, словно она позабыла, что тоже родила девочку. Под крышей, где они стояли, находилась и печка. Повар уже развел в ней огонь, и красный перец нырнул в раскаленную сковороду с потрескивающим маслом. Семейные тайны с шипением взметнулись в воздух, но их тут же заглушил надрывный плач по усопшей.

Кульминация похорон выглядела сном, ужасно похожим на реальность.

Чжоу Вэй поднималась по узкой тропинке, стиснутой домами по обеим сторонам от нее так плотно, что протиснуться смог бы только один человек, да и то боком. К концу пути вся ее одежда покрылась известью от побеленных стен, и когда Чжоу Вэй отчаянно пыталась смахнуть с себя белый налет, ее вдруг подхватил порыв ветра и унес вверх по склону горы. Полиэтиленовый пакет в руках подлетел к могильной насыпи и раскрылся сам собой; внутри оказались красные свечи и благовония, а еще желтые ритуальные деньги. Перед могилой на корточках сидел мужчина, с ног до головы покрытый известковой пылью. Она знала, что это Чжоу Вэйхуа. Однако даже во сне не было сцены, где почтительный сын преклонил бы колени. Он просто безразлично сидел перед эмалированной чашей, молча сжигая жертвенные деньги. Адское пламя из загробного мира тянуло язык, словно бродячий пес, голодавший несколько дней кряду. Огонь быстро слизывал жертвоприношения, оставляя лишь осадок из пепла. Но голод никак не утихал, и тогда мужчина достал из черной сумки на поясе еще десяток пачек ритуальных денег. Он был щедр, словно новоиспеченный богатей, вернувшийся в родные края с гордо поднятой головой.

– Матушка, когда доберешься туда, не экономь. Ешь и пей вдоволь.

Мужчина исчез, оставив после себя только голос.

Взгляд Чжоу Вэй продолжал скользить вверх по всполохам пламени. Отполированное до блеска надгробие избавилось от прежней серости, обнажив черную блестящую поверхность. Выгравированные на нем иероглифы бороздили лик плиты сеткой морщин. Имя Чжоу Вэй свисало после титула «почтительной внучки» в районе подбородка, а перед ним выстроилась целая вереница двоюродных сестер и племянниц: Чжоу Лин, Чжоу Тин, Чжоу Сяоюэ, Чжоу Цзывэй – женская армия семьи Чжоу. В самом конце Чжоу Вэй заметила имя Чжоу Чэнпэна, пристроившееся в хвосте и будто выступавшее в чужом амплуа. Это был сын ее второй по старшинству двоюродной сестры. Чэнь Сянлань ошиблась: грандиозный проект семьи Чжоу по переносу захоронения и принесения жертв предкам наконец-то заставил небеса растрогаться, и привлеченная свыше мужская энергия ян рассеяла вероломное скопление женской инь.

Может быть, в одну из темных ночей, когда за стенами дома сверкали молнии и бушевала буря, Чжоу Вэйхуа тайком сбежал в отчий дом, прихватив с собой дырявую котомку с бременем чувства вины. Вместе с измученными попутчиками-односельчанами он уехал ночным автобусом, а когда прибыл на неоднократно перестроенную остановку, стал растерянно оглядываться по сторонам, сокрушаясь и вздыхая от избытка чувств, как некогда Хэ Чжичжан[69]. Конечно, отец мог давно позабыть те стародавние стихи и превратиться в скупого на слова молчуна, но об этом Чжоу Вэй просто неоткуда было узнать: семейство Чжоу предпочитало держать язык за зубами. Чэнь Сянлань некогда тоже требовала у них объяснений, колотясь в истерике. Она пришла к ним в первый месяц после Нового года, сыпля ругательствами и называя родичей обманщиками и пособниками. Дед стучал по столу с такой силой, что, казалось, стол сейчас изрыгнет целую кучу древесных опилок. Пылая от гнева, старик кричал, что давно порвал все связи с Чжоу Вэйхуа, а бабка, заливаясь слезами, держала Чэнь Сянлань за руку и пыталась покаяться перед ней, как могла:

– Мы, семья Чжоу, так виноваты перед тобой.

С этими словами она начала бить себя кулаком в грудь, отчего у окружающих прошел мороз по коже. Старший брат Чжоу Вэйхуа, славный малый и по совместительству самый старший сын в семье Чжоу, будучи хозяином дома, решил сперва попробовать договориться по-хорошему, уверяя, что никто не желал им зла. А затем добавил, что не стоит опускаться до ссор: от тех все равно никакого проку.

– Чего я ждала от его семейки? Да всего-навсего объяснений. У этих Чжоу в роду вообще нет ни одного порядочного человека. – Чэнь Сянлань решила одним шестом перевернуть всю лодку[70], позабыв, что ее дочь тоже, так или иначе, занимает в ней место.

Сбитая с толку словами матери, Чжоу Вэй вместе с группой незнакомцев, которые, как считалось, были связаны с ней кровными узами, неслась по течению ледяной реки греха, тогда как сама Чэнь Сянлань из года в год упрямилась, пытаясь найти упавший в воду меч по зарубке, сделанной на борту лодки[71].

В некоторые ночи жажда излить душу мучила Чжоу Вэй особенно сильно. Она вычерпывала помои прошлого, по ковшику заливая их в электронную почту, где они источали гнилостный смрад минувших лет. Некий Аноним глубоко заинтересовался ее историей, видя в ней разложение института брака, триумф индивидуальной воли и абсурдный магический реализм нуклеарной семьи. Сложные термины громоздились друг на друга, складываясь в шаткую конструкцию, которая с грохотом рухнула, как только Чжоу Вэй открыла письмо. У нее зарябило в глазах: ее рассказ, словно пройдя сквозь призму, вышел уже в абсолютно ином, парадоксальном виде. Вооружившись этой призмой, Аноним с наслаждением демонстрировал способность анализировать, разбирать и делать выводы: «Не зацикливайся на явлениях, смотри сквозь них, и тогда сможешь разглядеть самую суть». Следуя его указаниям, Чжоу Вэй погрузилась в холодное, сияющее, пронизанное светом пространство, где мирно лежали рядом Чжоу Вэйхуа и Чэнь Сянлань – два тела, ожидающих вскрытия. Но Чжоу Вэй не собиралась усердствовать в судмедэкспертизе: по ее мнению, эти тела вполне могли бы стать любящими мужем и женой, которые разделили одну постель и одну могилу.

Но Чэнь Сянлань ни за что бы не согласилась лежать спокойно. Старые белые таблетки после кратковременного чудодейственного эффекта постепенно перестали действовать. Ее славившееся сильной волей тело, пережив полный крах и извлекши урок, разработало новый план противодействия коварному наступлению химических агентов. Чэнь Сянлань вновь начала вставать посреди ночи и бродить по комнатам, как сомнамбула. Шум от тапочек, кулера, фарфоровых чашек, створок буфета, ножек деревянной кровати воссоздавал грандиозный ночной парад сотни демонов[72] во главе с единственным грозным лидером – Чэнь Сянлань. Комната Чжоу Вэй была обязательным пунктом в программе этого шествия. Иногда взгляд Чэнь Сянлань просачивался в спальню дочери через узкую щель и рыскал по ней туда-сюда; заметив, что Чжоу Вэй еще не успела заснуть, мать нагло распахивала дверь и заходила, «чтобы проявить родительскую заботу». От случая к случаю она задумчиво разглядывала пару книг на столе, словно строя догадки, нет ли на их страницах следов бунта, неподвластного ее контролю, или просто вспоминала годы собственной учебы. Такой период истории действительно существовал, но был настолько далек от Чжоу Вэй, что для его исследования пришлось бы привлекать археологов. Когда Чжоу Вэй случайно проявляла хотя бы намек на интеллектуальное превосходство над матерью, например говорила по-английски так, что Чэнь Сянлань не могла вставить и слова, или пользовалась сложными формулами при расчете бытовых расходов, Чэнь Сянлань сразу же подавляла ее презрением иного толка:

– Окажись я в тех же условиях, что и ты, была бы во сто крат лучше тебя.

– Если бы я не родила тебя, то, может, сейчас стала бы руководителем.

Чэнь Сянлань внушала дочери, что некие силы украли ее жизнь, а Чжоу Вэй была их непосредственной соучастницей, которая еще и самодовольно хвастается украденным перед жертвой, что только усугубляет ее вину и делает преступление непростительным.

Единственным способом искупить грехи были июньские экзамены, перед которыми следовала череда бесчисленных пробников, зачетов и месячных контрольных. Тестам не было ни конца ни края: они размывали пески времени бурлящей белой рябью, оставляя на нем кристаллики высохшего соленого пота. Вентилятор нависал над головами учеников, словно ужасное орудие казни; под ветром вспухали и снова опадали влажные полуденные сны. В долгий период плато будущие выпускники едва волочили ноги под конвоем изнеможения, из последних сил пытаясь выбраться из Египта.

Сяо Юй вернулся в один из обычных знойных вечеров, что бывают в начале лета.

Пропустив второе занятие по самоподготовке, влюбленные воссоединились вечером на стадионе, чтобы возродить прежние чувства. Сяо Юй выглядел растерянным: он сосредоточенно пинал по земле алюминиевую банку, которая радостно позвякивала, точно получающая удовольствие мазохистка. Он предпочел играть с банкой, а не щупать Чжоу Вэй, как раньше, воспользовавшись темнотой. Размягченная под солнцем прорезиненная беговая дорожка упрямо цеплялась за подошвы, не желая отставать. Чжоу Вэй шла позади Сяо Юя, гадая, исходит ли от ее тела едва уловимый запах пота, как от пронесшихся мимо вечерних бегунов, или же от нее нещадно разит, но ей было очень неловко поднимать руку, чтобы проверить. Последние несколько месяцев разлуки она чувствовала тревогу, когда приближалась к памятным для нее местам. Какое-то время она пыталась держаться как настоящая леди и, выпрямив спину, широким шагом следовала за Сяо Юем, но уже очень скоро перестала притворяться. Все-таки для человека, просидевшего целый день за партой, сущее мучение держать осанку.

– Я устала. Давай посидим немного.

После того как Чжоу Вэй сдалась первой, Сяо Юй повел ее за перила на трибуны.

Зона спортивной площадки была накрыта черной тканью, извещавшей об окончании дня. На трибунах уже никто не суетился и не галдел, они с Сяо Юем были никому не нужными зрителями, вынужденными развлекать себя самостоятельно. За развлечения отвечала Чжоу Вэй, как, впрочем, и за веселье.

Свидание проходило неожиданно неловко, и она не смогла придумать ничего нового, так что пришлось пустить в ход банальные хохмочки из школьной жизни, чтобы спасти положение. Это были всего лишь глупые истории о том, как классный руководитель рисовал веником окружность на парте или как ее одноклассник уж очень громко испортил воздух на занятиях по самоподготовке. Чжоу Вэй старалась добавить максимально ярких красок, но от оглушительного грома выпущенных газов в пересказе почти ничего не осталось. После короткой, но вполне достаточной, чтобы заморозить воздух, паузы из горла Сяо Юя, словно из старой воздуходувки, вырвалось несколько вымученных смешков.

«Не хочешь смеяться, так не заставляй себя», – следовало сказать Чжоу Вэй, но она смолчала, намереваясь выжимать извилины до тех пор, пока не выжмет из них подходящую шутку. Прошло слишком много времени с тех пор, как Сяо Юй уехал, и теперь он вернулся уже как гость. На его новых кроссовках все еще лежала столичная пыль, и ему пока было не по себе от местных шуточек, смысл которых он не мог уловить. Чжоу Вэй прекрасно его понимала. Она крутила пальцами вылезшую нитку на школьных брюках, в то время как мозг продолжал крутить в голове старые шутки, доводя Чжоу Вэй почти до полуобморока. И тут до ее слуха долетел вздох.

Этот вздох, одновременно беспомощный и невинный, позволил ей выбраться из пут собственных терзаний, немного ослабив их.

– Послушай меня. – Сяо Юй потянул за конец ниточки, и Чжоу Вэй подняла голову, повернувшись к нему. – Случилась одна вещь, которую я не хочу от тебя скрывать.

Один резкий поворот – и нить закружилась на месте, отчего у Чжоу Вэй потемнело в глазах. Хитроумный трюк, обманный прием, создающий прикрытие для главного действующего лица, которое вот-вот появится.

– Я повстречал девушку.

Девушку. Чжоу Вэй уставилась на пальцы своих ног, выглядывающие из сандалий, и обнаружила, что забыла подстричь ногти. Чувство стыда из-за нестриженых ногтей было трудно объяснить, но оно напоминало о запахе пота, волосах под мышками и прочем, что тянется от тела. В голове у Чжоу Вэй тотчас же мелькнула мысль: неужели у той девушки тоже такое бывает? Она наверняка избавилась от позорных недостатков или, по крайней мере, умело скрыла их от Сяо Юя.

Девушка с опрятными ногтями на ногах – вот кого повстречал Сяо Юй.

Эту историю можно было рассказать в двух предложениях, еще более унылых, чем лепет про пердеж, но Сяо Юй решил добавить ненужных деталей:

– Так или иначе, мне она совсем не интересна. А вот она испытывает ко мне чувства.

Чжоу Вэй пришлось вставить еще одну строку к мелодраматическому фарсу:

– Тогда какой смысл это обсуждать?

Смысл, прятавшийся во вспотевших ладонях Сяо Юя, расплылся, превратившись в липкую массу.

– Мне трудно о ней говорить, но и обманывать тебя я не хочу.

Чжоу Вэй попыталась высвободить руку из трясины слов, пытавшейся утянуть ее вниз, но Сяо Юй ее не отпускал. Сам он увяз в болоте почти всем телом, оставив одни лишь губы, которые открывались и закрывались в благоговейном признании:

– Поверь, с тобой всё по-другому.

Конусообразные фонари на стадионе придавали моменту избыточную драматичность. Сверкавшие новехонькой отделкой пластиковые стулья выстроились рядами, раскрыв рты и собираясь хором затянуть песню: песню о любви, о ненависти или, может, свадебный марш, под который белые голуби должны пролететь над куполом церкви. В импровизированном храме Чжоу Вэй держала руку своего парня, а он держал руку другой девушки. В забеге на трех ногах Чжоу Вэй упала раньше времени, потому что слишком волновалась по поводу длинных ногтей на ногах.

Однако по поводу верности она, оказывается, совсем не волновалась.

И теперь стремительно скатилась с детской горки, по которой со свистом неслись клятвы и обещания. Счастье – это процесс трения, соприкосновение ткани с тканью, болезненная невесомость внизу живота, взрыв хохота, развеянный ветром, мертвой хваткой вцепившиеся в скальп волосы и образцовое приземление. Горка даже не пыталась никого задержать, она строго придерживалась принципа «лови момент». Но Сяо Юй все еще пытался хоть что-то поймать – будь то угодившая в садок рыба или прожорливый дикий зверек, попавшийся в расставленные силки, – хотя сам же первым прорвал сеть. А Чжоу Вэй была полна решимости стать рыбкой, которой удалось проскользнуть сквозь ячейки. Уже много дней подряд она проходила мимо Сяо Юя по коридору, даже не поздоровавшись. Иногда он был в белой майке с черной надписью на английском или в небесно-голубой рубашке, но чаще всего предпочитал полосатую футболку поло, тесно обтягивающую тело, точно передвижная тюрьма, в которую он сам себя заключил, наложив запрет на свидания. Парня очевидно грызла обида: она ползла от уголков его плотно сжатых губ к посмурневшей переносице. Когда Сяо Юй, словно ветер, спешно пролетал мимо Чжоу Вэй, все его тело окутывал зловещий серый туман: внутри юноши зарождался первый летний дождь.

А за день до выпускных экзаменов наконец-то разразился настоящий ливень.

Он хлестал еще три дня и три ночи, превратив улицу в затопленное русло реки, по которой дрейфовало несметное количество разноцветных зонтиков. Друг за дружкой они медленно плыли по течению пятнистым потоком, втекая в пустующие экзаменационные залы. Зонтики не могли полностью скрыть хмурые лица школьников и их родителей. Друг за другом гудели клаксоны, жалуясь на большое скопление людей и на их медлительность. Проезжая, машины, словно в отместку, поднимали волны брызг, и те, кто был под зонтиками, снова принимались браниться.

– Каждый раз, когда наступает пора выпускных экзаменов, идет дождь. Небу, видимо, тоже нужно испытать бедных детишек, – со вздохом посетовал на высшие силы один бывалый человек, стоявший на обочине дороги.

Чэнь Сянлань же, напротив, воспрянула духом:

– Встреча с водой – к удаче, это хороший знак.

Она облекла случившееся в форму поговорки, чтобы привлечь фортуну на свою сторону. К этому предсказанию добавилось число сто, выложенное из палочки ютяо[73] и двух баоцзы.

– Получишь сто баллов по каждому предмету, – вынесла вердикт Чэнь Сянлань, после чего скрутила и подожгла три палочки благовоний напротив фарфоровой статуэтки одного бодхисаттвы, привезенной из буддийского храма в горах, и забормотала молитвы.

Чжоу Вэй решила не напоминать матери, что идеальный результат равен ста пятидесяти баллам. Слишком уж дурное предзнаменование, в котором Чэнь Сянлань могла углядеть предвестник несчастья. Лучше не делать ничего такого, что грозит принести неудачу. Хорошая девочка Чжоу Вэй послушно съела приготовленный амулет.

– Воды много не пей, в туалет меньше бегать будешь.

Без соевого молока баоцзы и ютяо еле проходили в горло, словно она жевала пепел от возжигания благовоний, но сам ритуал был настолько совершенным, что даже Будда не смог бы найти в нем изъянов.

Выйдя из дома, Чжоу Вэй увидела серебристо-серый седан, припаркованный у подъезда. Она уже хотела было обойти его, как вдруг Чэнь Сянлань поймала ее за руку. Стекло автомобиля опустилось, и в проеме окна показалось мужское лицо. Чжоу Вэй сразу узнала его: пузатый Будай-хэшан[74] с другой стороны улицы.

– Простите за лишние хлопоты, Лао[75] Чжун.

– Да ладно вам распинаться, садитесь скорее! Не стойте столбом, пробки просто жуткие!

Мать и дочь, поддерживая друг дружку, словно парочка неуклюжих утопающих, ухватились за протянутую соломинку, пусть и грубовато предложенную, и полезли внутрь салона. Однако зонтик никак не хотел складываться, намертво застопорившись на последнем фиксаторе.

– Хорош с ним возиться, затолкайте внутрь как есть.

Чжоу Вэй все еще упрямо пыталась сложить зонтик, но Чэнь Сянлань сперва затащила в машину его, а потом и дочь, после чего хлопнула дверью, словно снаружи их едва не сцапало привидение.

– Кошмар, такси сегодня не поймаешь.

– И не говорите. Но ничего не поделаешь, иначе я не стала бы вас беспокоить. Мой старший брат уехал в командировку, а на младших совсем надежды нет.

– Пустяки, я все равно был свободен.

Слишком уж вежливо. Обмен репликами казался настолько выверенным, что создавалось ощущение, будто собеседники репетировали этот диалог не один раз. Но где и когда проходили репетиции? Может, существовала некая тайная сцена, где они напряженно готовили актерский этюд из неведомого репертуара, пока Чжоу Вэй видела сны, укрывшись одеялом, или отчаянно барахталась в океане знаний, преодолевая трудности учебы? А может, спектакль давно начался, но ее не приглашали в зал. Так почему же впустили сейчас? «Ничего не поделать». Слова Чэнь Сянлань, которые звучали в голове Чжоу Вэй уже несколько минут, теперь вырвались наружу в роли ответа: «Небу нужен дождь, женщине нужен муж». Древние предельно ясно говорили об этом, и Чжоу Вэй была далеко не единственной, кто оказался в такой ситуации.

Ливень был таким сильным, что мир снаружи размывался, теряя очертания. Чжоу Вэй могла лишь разглядывать салон автомобиля: тугие, точно мускулы на мужском торсе, кожаные спинки сидений, позолоченная подвеска с надписью «Мир – это благословение», болтающаяся под зеркалом заднего вида, наполовину вылезшая из коробки бумажная салфетка, которая легонько покачивалась в такт машине, неподвижные пальцы мужчины на руле, когда автомобиль остановился на светофоре (на безымянном пальце, как и ожидалось, пусто), икры Чэнь Сянлань, обтянутые шелковыми чулками (несколько капелек полузасохшей грязи на них напоминали модный узор в горошек), опрокинутый набок зонтик у ног матери, мокрые лепестки которого слиплись между собой, а под ними скопилась лужа. Чжоу Вэй тихонько подвинула ногу и незаметно постаралась размазать влагу, надеясь расширить поверхность и ускорить высыхание, но не учла, что слякоть с подошвы смешается с водой и образует грязное пятно.

Такое же пятно расплылось на бланке ответов, точно капля чернил с кончика ручки. Оно было овальной формы, размером с ноготь, а по периметру щерились в оскале зубья, медленно вгрызаясь в окружающий их картон. Пятно прогрызало одну ячейку ответов за другой, и четверть из них уже окрасилась в черный. Оно стремилось к тому, чтобы оставшиеся три четверти ячеек тоже потемнели. Но ведь нет никакого смысла, если черным будет все. Полностью черный бланк ответов эквивалентен чистому листу. Неужели диалектика не ясна? Проще говоря, все, что достигает предела, обращается в свою противоположность. За процветанием следует упадок, а слишком жадный человек подобен змее, пытающейся проглотить слона. Встревоженная Чжоу Вэй хотела поскорее промокнуть туалетной бумагой беспрестанно расширяющуюся чернильную кляксу, вот только в ящике ничего не было, кроме пластикового пенала. Куда же пропала бумага? На парте ничего не было, соседние тоже пустовали. Она была одна в аудитории. Чернила уже заполонили бол́ьшую часть листка с ответами и подбирались к номеру бланка и ее имени…

Чжоу Вэй затруднялась сказать, был ли то кусочек сна, или она сама посреди ночи выдумала эту сценку. Вымысел и сон, скрытые за черной мембраной зеркала, так или иначе отражают реальность. Теория перекладывания ответственности, которая пытается обобщить связь между реальным и иллюзорным мирами, основана исключительно на грубом принципе зеркального отражения. При мысли об этом Чжоу Вэй презрительно фыркнула: ей казалось, что недавний сон не имел никакой связи с тем, что в итоге произошло дальше. Но Чэнь Сянлань во всем видела предзнаменования.

В день объявления результатов стационарный телефон в доме Чжоу Вэй звонил почти не переставая. Сперва ее старший дядя «выразил обеспокоенность», потом жена младшего дяди «услышала, что результаты уже объявили». Дальше позвонила ее туговатая на ухо бабушка. Чэнь Сянлань чуть ли не кричала в трубку, хотя ее вопль шел от чистого сердца:

– Не идеально, не на ее обычном уровне… Да не злюсь я, что толку злиться?

Но она злилась. Повесив трубку, мать плюхнулась на диван так резко, что ее едва не стошнило. Потом она встала, и столы со стульями освобождали ей дорогу с нарочитым грохотом, чтобы его услышала главная виновница из своей спальни. Немного погодя телефон снова зазвонил, и назойливое эхо его трели опять прокатилось по квартире. Чэнь Сянлань вышла из кухни, раздраженно размахивая руками.

– Кому так не терпится сунуть нос в чужие дела, а? Звонят и звонят, целое утро телефон разрывают. Могли бы и о результатах собственных детей побеспокоиться! – Но в трубку она сказала уже нормальным голосом: – Да, сдала. Ну так, средненько, не очень хорошо. Какой уж там престижный вуз! Ни в один из них она точно не прошла, даже не с самым высоким проходным баллом. Я недовольна. Понятно, что по аттестату ни Пекинский университет, ни университет Цинхуа ей не светит, но хотя бы в десятку лучших вузов страны она ведь могла бы попасть. Когда они писали что первый, что второй пробный текст, результаты у нее были одни из лучших. Те, кто тогда справился хуже нее, в итоге проходят в Фуданьский университет! – Не было слышно, что сказал ей собеседник, но Чэнь Сянлань вдруг резко подскочила с дивана: – Какая еще ошибка! Такие плохие результаты – это… это…

Чжоу Вэй поняла, какое слово хотела, но не смогла произнести в трубку Чэнь Сянлань: «месть». Она не раз прибегала к нему в личных разговорах, чтобы охарактеризовать им поступки дочери:

– Ты просто делаешь всё мне в отместку. И мне жизнь портишь, и свое будущее поганишь.

Вскоре Чэнь Сянлань стала жаловаться на бессонницу. Однажды Чжоу Вэй услышала, как мать, запершись в своей спальне, говорит с кем-то по телефону. Тайну хранила дверь, запертая на щеколду, и лишь обрывки фраз просачивались сквозь щель:

– Полное разочарование… Я растила ее в одиночку… Уже начала подыскивать институт… Финансы? Глупости: девушкам стоит изучать более практичные предметы… Это моя вина: не стоило просить тебя подвезти нас. Да, понимаю, что это просто глупое стечение обстоятельств, но она определенно встревожилась. Я собиралась сказать ей после выпускных экзаменов, а теперь все пошло прахом.

Кто-то другой теперь собирал горькие слезы Чэнь Сянлань вместо Чжоу Вэй. Черпак за черпаком, кувшин за кувшином, они с плеском лились в черную кадушку ночи, темную, как круглый затылок, за которым виднелось уже знакомое лицо пузатого водителя. Как и в прошлый раз в машине, он со спокойствием благодетеля терпеливо принял реплики Чэнь Сянлань, как хорошие, так и плохие. Толстобрюхий Будай-хэшан ворвался в их жизнь не затем, чтобы спасти все сущее: он был призван помочь одной-единственной разочарованной одинокой немолодой женщине. По ночам он, борясь со сном, выслушивал приливы ее сожаления, волну за волной, каждая из которых походила на предыдущую только тем, что была такой же влажной и соленой от вожделения и горечи. Прозревшая Русалочка достигла среднего возраста, и обвинения, звучавшие в ее голосе, приняли форму бурлящей вокруг морской пены. А Чжоу Вэй, иссохшей рыбешкой лежавшая на песчаном берегу неудач, была выброшена на отмель той же самой пеной.

Поезд мчался сквозь леса, горы, равнины, реки и рисовые поля. Он рассекал косые дожди и ветер, прорывался через густой туман, несся сквозь темную ночь, зажатую между двух дней. Поезд шел почти двадцать часов без остановки, и, только подобравшись к выгнутому, как хребет дракона, стальному мосту, постепенно начал сбавлять ход. Засидевшиеся пассажиры поднялись со своих мест и принялись сновать туда-сюда по коридору, забирая багаж, обматывая его пленкой и заворачивая остатки еды в целлофановые пакетики. Они натягивали снятую в дороге обувь и верхнюю одежду, тщательно проверяя, не забыли ли чего. Уборщик, вооружившись черным пластиковым мешком, производил последний осмотр вагона и размахивал метелкой с треугольной щеткой, напоминающей змеиную голову, залезая ею между опор в поисках смятых бутылок, шелухи от дынных семечек, одноразовых контейнеров. Чэнь Сянлань все еще болтала с сидевшей на соседней полке женщиной среднего возраста. Они говорили о погоде в Биньчэне[76], о том, какую одежду лучше надеть, и о маленьком сыне женщины, который терпеливо ждал, когда мама наговорится. За десять с лишним часов женщины стали близки, как сестры, и даже посвятили друг друга в кое-какие семейные тайны. Однако им помешал грохот замедляющегося поезда, и они немного отвлеклись от беседы. Шумный ребенок лет четырех-пяти наконец угомонился и, припав к запыленному окну вагона, замер в ожидании того, когда гигантский корабль наконец пришвартуется к берегу.

Но в Новом Свете не было ни вздымающейся в небо статуи Свободы, ни сверкающих портовых огней. Только толпа покрытых пылью людей, как колония муравьев, струилась по перрону, точно река из песка. Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй тоже стали парой суетливых муравьишек, муравьишкой-мамой и муравьишкой-дочкой, чьи полусогнутые спины были навьючены черными нейлоновыми сумками весом под десять цзиней[77] каждая. Внутри лежали копченые колбаски, сухофрукты и мед, которые всучили им тетки. Помимо сумок, путницы волокли еще и хлипкий чемоданчик в семнадцать цуней[78] высотой, который им выдали из кладовки старшей тети. Когда его вынули оттуда, он был весь сморщенный от нетерпения, когда же его вновь пустят в ход после долгих лет отставки. Чэнь Сянлань считала, что чемодан все еще вполне годен, равно как и впихнутые в него термос, ланч-бокс из нержавейки, тонкое летнее одеяло и ворох старой одежды. В итоге сморщенный чемодан разбух от натуги, и Чжоу Вэй пришлось навалиться на него грудью, чтобы застегнуть молнию. Все понимали, что Чэнь Сянлань в первую очередь стремится доказать, что она сама еще способна стоять в строю, хоть и успела перед отъездом выразить свою позицию:

– Я тоже не хочу ехать, там так жарко! Но чего не сделаешь ради тебя? Как-никак, надо хоть поглядеть, где ты проведешь следующие четыре года.

Потом она собрала вещи, посмотрела прогноз погоды, расспросила бывавших в Биньчэне родственников о тамошней обстановке, завила волосы в парикмахерской и покрасила их в каштановый, а на обратном пути одолжила у пузатого водителя жутко дорогую «зеркалку».

Красная линия на термометре пересекла отметку в сорок градусов. Весь город бился в лихорадке, но никому до этого не было дела. Чжоу Вэй с обвитым вокруг шеи черным нейлоновым шнуром и камерой на груди, под тяжестью которой не могла толком выпрямиться, походила на совершившую тяжкое преступление изгнанницу. Пытка состояла в том, чтобы, истекая липким потом, на свинцовых ногах волочиться за маленькой туристической группой, состоящей из Чэнь Сянлань, младшей тети и младшего дяди, которые увлеченно осматривали искусственные скалы на побережье, музей фальшивок, улочку в старинном стиле и магазин матрешек. Приподнятое настроение матери только подчеркивало измученный вид Чжоу Вэй: на проявленных фотографиях она была в измятых, словно маринованные овощи, шортах и пропотевшей футболке; засаленная челка свисала по бокам лба двумя мягкими щупальцами, а выступающие скулы, загоревшие до черноты, поблескивали на солнце. Стоя рядом с державшейся бодрячком Чэнь Сянлань в летнем платье, широкополой панамке и темных очках, она была похожа на беженку, которой решилась помочь добрая душа, и потому теперь приходится выдавливать неловкую улыбку перед объективом фотоаппарата. Мать же улыбалась совершенно искренне, будто позабыв о своей былой холодности и ссоре двухнедельной давности. Узнав, что Чжоу Вэй решила не поступать в университет в своем регионе, а вместо этого предпочла отправиться учиться в приморский город за тысячи километров от дома, Чэнь Сянлань не разговаривала с дочерью три дня. Все три дня она с каменным лицом готовила, стирала, гремя тазами в ванной, и сидела на диване, хватаясь за живот со стонами и вздохами. Она и раньше подозревала у себя хроническую болезнь желудка, а теперь, когда Чжоу Вэй ее «крайне разочаровала», успевший отступить недуг терзал ее с новой силой, мучая метеоризмом, изжогой и неотвратимо рвущейся из горла гнилостной отрыжкой. Если бы не звонок тети, холодная война, возможно, продолжилась бы, но младшей сестре матери удалось то ли увещеваниями, то ли проницательностью убедить Чэнь Сянлань смириться. Чжоу Вэй понятия не имела, о чем шла речь, лишь знала, что тем же вечером мать, повесив трубку, наконец с ней заговорила:

– Я тебя понимаю.

Хотя тут же вдогонку полетели едкие поговорки «сыновья да дочки – родителей должочки» и «дочь вырастает – мать забывает», расплываясь ядовитым облаком намеков из высокосернистого газа. Несчастной матери придется тонуть в сосуде печали, полном кислоты, а бессовестная Чжоу Вэй вырвется из него, точно пузырек, вытесненный анаэробными бактериями, и превратится в переливающуюся волну, которая беззаветно унесется в клокочущую жаркую электронную пучину лета.

Эта морская вода плескалась в Чжоу Вэй всю дорогу до Биньчэна, пока она ерзала на тесной, похожей на гроб верхней полке купе. Мать ниже этажом спала мертвым сном, а Чжоу Вэй, упершись локтями в полку, искала информацию об университете Биньчжоу. Первыми по запросу вылезло несколько характерных картинок с морским душком: кокосовые пальмы, пароходики, старинные южные здания, длинноволосые девушки в мини-юбках. Простирающийся над ними закат служил красным занавесом, реющим в небе над морской гладью. Групповой чат первокурсников разрывался от сообщений: все обсуждали погоду в Биньчэне, настенные водопады, пробуждающиеся по весне[79]; монструозных летающих тараканов, которые выпархивали из платяных шкафов. А еще говорили о манящих ярких огнях ночного рынка – излюбленного места для прогулок и задушевного общения студенческих парочек под вечерним ветерком. Когда младшая тетя и ее муж повели приехавших издалека Чэнь Сянлань с дочкой на ночной рынок, чтобы прочувствовать местный колорит, Чжоу Вэй то и дело невольно косилась на проходивших мимо юношей и девушек. Парни в Биньчэне были похожи друг на друга, да и девушки обладали схожими чертами и особым экзотическим шармом. Поджарые и смуглые от длительного пребывания на солнце, они резко контрастировали с бледными и хрупкими Чжоу Вэй и Сяо Юем. Пока девушка украдкой разглядывала вскруживших ей голову чужеземцев, Чэнь Сянлань под настойчивые уговоры младшей тети, полунастороженно и полупрезрительно морщась, поглощала скользких, как глазные яблоки, устриц, раков-богомолов с твердыми панцирями и резиновые кольца кальмаров. Наконец, положив палочки перед растопырившим клешни морским крабом, она похлопала себя по животу, притворяясь, что в нее больше не влезет ни кусочка. На самом деле еще как влезло бы: два вечера подряд в отеле она кипятила воду, чтобы заварить себе лапши.

– Понятия не имею, как все эти годы тут выживала твоя младшая тетя. Не хочу оставаться ни днем дольше. Приходится или суп хлебать, или жевать переваренную еду, а на вкус любое блюдо или горькое, или пресное.

Дальше мать вспомнила о родном доме, отметив, что здесь так жарко, что аж сердце готово из груди выскочить, после чего разговор неизбежно перешел на Чжоу Вэй:

– Ну скажи мне, чем так плоха учеба в центре нашего региона, а? Угораздило же тебя выбрать такое место. Сюда во времена Республики[80] только заключенных ссылали.

Она даже раскопала историю об отравленном ядовитыми миазмами климате Биньчэна, словно все здешние небоскребы, широкие улицы, неоновые огни и разгульная ночная жизнь – лишь миражи, вызванные преломлением солнечных лучей. Она совершенно не замечала достоинств города – или же не желала замечать. Когда дело касалось выбора, Чэнь Сянлань неизменно проявляла удивительную твердолобость. Ставшая успешной младшая тетя по-прежнему казалась ей «втайне несчастной». Чэнь Сянлань намеренно смотрела сквозь хорошее, чтобы увидеть плохое, поскольку «терпеть не могла, когда ей пускают пыль в глаза».

Но ее сетования уже не имели значения: приближался день ее отъезда. Обдуваемые вялым морским бризом тело и разум Чжоу Вэй размякли, словно лужица растаявшего ананасового пломбира, позволив себе перейти из твердого состояния в жидкое. Она с нескончаемым терпением внимала непрекращающейся болтовне матери, сидевшей у изголовья кровати, а взглядом следила за парочкой одурманенных мотыльков, безрассудно порхающих вокруг настольной лампы. Стояла глубокая ночь, за окном изредка накрапывал дождь. От стука капель барабанные перепонки онемели, и монотонный шум перемешался с протяжным гудком призрачного парохода, как будто дрейфовавшим вдалеке. Под звуки гудка Чжоу Вэй думала о море, о бетелевых пальмах, о набережной, напоминающей сложенную пополам бумажную ленту, и о красных глазах не знающего ни сна ни отдыха ночного рынка. Она думала о Сяо Юе, сунувшем ее руку к себе в карман, об их зимних иномирных поцелуях, которые казались ледяными, точно капли дождя, падавшие с неба, а потом бесследно испарялись в южной ночи. Еще она думала о флуоресцентных лампах, электрическом вентиляторе, звуках шагов в полночь, о глазах в оконных щелях, о старых реликвиях в шкафах, о былом и о том, что было до него. А сама, как отходящая от зимней спячки цикада, лежала под жарким южным весенним солнцем, выжидая момента, чтобы скинуть шкурку.

Возможно, Чэнь Сянлань понимала чувства дочери и потому протяжно вздыхала по ночам, повернувшись спиной к Чжоу Вэй, словно больше не могла выносить изнуряющую духоту в комнате. В темноте мать вымещала раздражение на пульте от кондиционера, который пронзительно пищал от каждого нажатия кнопки. Ни одна температура не казалась ей подходящей, ничего ее не устраивало. На третий день они поехали на пляж. Пробки выходного дня образовали длинную стальную цепь, опутавшую широкую прибрежную дорогу. Продвигаться вперед стало так тяжело, будто они вручную тянули за собой машину на канате, и при каждом новом шаге зубы невольно скрежетали, а на лбу вздувались вены. Зеленые листочки, видневшиеся за окнами машины, отражали солнечный свет. Крыша автомобиля тоже поблескивала в его лучах: густое, как мед, солнечное сияние обволакивало все вокруг, погружая в мир немеркнущего золотого света, от которого можно было спастись только в салоне машины. Чэнь Сянлань в шляпе с огромными полями скрючилась у окна, постоянно проверяла ситуацию на трассе. Когда они застряли на ухабистой гравийной дороге, ее так и подмывало выйти из авто и сходить посмотреть, что же там такое произошло. Младшей тете стоило немалых усилий уговорить сестру остаться в салоне, пока дядя, будто стремясь успокоить Чэнь Сянлань, сам выскочил из машины, чтобы разведать обстановку у впереди ехавших водителей.

– Говорила же, нечего сюда ехать. Что ты такого нашла в этом море?

– Сестренка, раз уж ты здесь, непременно надо развеяться. Сяо Вэй же ни разу не была на море, верно?

– У нее потом будет куча возможностей сходить на пляж.

Младшая тетя ответила на ребячество старшей сестры снисходительной улыбкой, как у воспитательницы в детском саду, а после принялась трясти перед Чэнь Сянлань погремушкой прошлого, надеясь переключить ее внимание.

– Помнится, ты вроде как приезжала сюда с инспекцией, верно?

– Ты про электростанцию?

– Ага, я только-только в среднюю школу пошла, и кое-кто подарил мне тогда целую коробку конфет!

Чжоу Вэй быстро сообразила, кем был этот «кое-кто». Поскольку младшая тетя так неожиданно распахнула шкатулку прошлого, в машине повисло молчание. Пыль минувших дней ударила в нос, отчего у всех на мгновение сперло дыхание. Чудесным образом в тот самый момент снаружи вдруг послышался сиплый скрежет шин о гравий, и вереница машин, словно пробудившись ото сна, начала полусонно двигаться вперед.

– Всё, всё, поехали!

Дядя открыл дверцу машины, откинулся на спинку водительского сиденья, а потом, быстро повернув ключ зажигания, переключил передачу, надавил на педаль газа и влился в медленный транспортный поток, продолжив ехать в сторону пляжа. Никто больше не возвращался к затронутой теме.

Но она никуда не делась, словно застрявшая в горле рыбья кость. В мимолетную грезу из жизни Чэнь Сянлань ее могла моментально вернуть цепочка запахов, тянувшаяся вдоль длинной береговой линии. Чжоу Вэй было трудно не думать, что прежнее сопротивление матери было связано с тем человеком. Однако Чэнь Сянлань не вымолвила ни слова за всю оставшуюся дорогу, сидя с серьезным видом и явно беспокоясь только о времени прибытия на пляж и о гостинице, в которой им предстояло переночевать. В сумерках колонна машин с красными фарами напоминала рой муравьев с выпученными глазами, который рассеялся встречным морским бризом только после того, как они въехали в курортный район. Ветер разметал туристов по тропинкам, обрамленным аккуратно постриженными кустами, а затем и по внутренним дворикам перед белоснежными отелями у моря, где приезжие исчезли без следа. Весело возвращавшиеся с пляжа отдыхающие несли дорожные сумки, переносные холодильники и мангалы, а поспевавшая за ними малышня тащила пластиковые ведерки, водяные пистолеты и плавательные круги. Морская вода и песок неотступно следовали за ними весь маршрут до отеля, исчезнув лишь за поворотом коридора. Лифт с грохотом содрогнулся два раза, прежде чем выпустить Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй на пятом этаже. Толстый ковер в коридоре поглотил их последние силы, и они ввалились в номер, еле-еле волоча распухшие от длительного сидения ноги. Их встретили плесневелый запах, расползающийся паутиной от основания стен, и две односпальные кровати, застеленные до хруста накрахмаленным постельным бельем, словно приготовленным в качестве саванов для покойников. Чэнь Сянлань прислонилась к краю одной из кроватей, как обычно жалуясь на головную боль, ноющую поясницу и удушающую тоску, камнем осевшую на груди. Чжоу Вэй праздно стояла посреди комнаты и оглядывалась по сторонам. Первым делом она решила отодвинуть странно колыхавшуюся массивную портьеру, а затем вступила в схватку с присохшей оконной рамой, потратив уйму сил, чтобы заставить ее со стоном открыться. Жаль, что оттуда не было видно моря: они забронировали относительно бюджетный номер с видом на сад, где рядком росли увядающие тропические деревья и возвышались много лет как заброшенные детские горки. Курортный комплекс возвели еще в прошлом веке. В номерах повсюду виднелись следы износа: из отверстий в лейке душа сочился известковый налет, а некогда белый лик унитаза пожелтел от обиды. Сидя на нем, Чжоу Вэй могла сквозь покрытое разводами запотевшее матовое стекло двери разглядеть силуэт лежавшей на боку матери. Такая полупрозрачная эротическая завеса казалась чересчур пошлой и неуместной.

Хотя у Чэнь Сянлань ломило поясницу от занявшей полдня поездки и не было совершенно никаких сил, она все равно не удержалась от соблазна пойти на поводу у правила «раз мы здесь, надо гулять». Даже не дождавшись, пока окончательно стемнеет, она бодренько зашагала на пляж, точно непоколебимый пехотинец, где потом позировала для фотографий с младшей тетей, переодевшись ради этого в новое платье. Вспышки камеры высвечивали лица, которые вспыхивали и рассыпались белыми фейерверками в черных ящиках памяти, стремительно скрываясь под толщей зыбучих песков. В тот вечер Чэнь Сянлань захмелела после трех стаканов пенного фабричного пива, осушенных у лотка с уличными закусками, и теперь ее пошатывало. Лицо у нее раскраснелось, а глаза заблестели. Ее бросало из странного возбуждения к внезапной парализующей меланхолии. Слова спотыкались о заплетающийся язык, вырываясь наружу невнятными обрывками, но Чэнь Сянлань не сдавалась, подбирала эти обрывки с земли и совала в руки тети. Та приобнимала сестру за плечи, пока они прогуливались по пляжу, наслаждаясь легким ветерком. Чжоу Вэй слышала лишь фрагменты фраз, которые, словно угольки, сгоревшие до пепла, долетали до нее спереди:

– Знаю, она выросла… нелегко… кто тут поймет?

Младшая тетя похлопала спутницу по спине, точно состарившегося грудничка, пока бурлящие волны прилива в свете луны сливались в монотонный напев колыбельной. У Чжоу Вэй с матерью тоже случались нежные моменты. В детстве они вдвоем лежали на циновках на балконе теплыми летними ночами. Чэнь Сянлань обмахивала дочку веером из душистого бамбука, от которого исходил тонкий аромат листьев. Пока девочка засыпала, мама частенько мурлыкала ей старые хиты Салли Е[81]. Ее глубокий голос, подобно морским волнам, мягко омывал мелким песочком ушные раковины Чжоу Вэй, превращая ее в витую ракушку, полную воспоминаний. Чжоу Вэй лишь изредка доставала те моменты из глубины, опасаясь, что они окислятся и исчезнут, как артефакты из древней гробницы.

Чжоу Вэй думала, что мать после выпитого рано уснет, но, выйдя из душа, она обнаружила Чэнь Сянлань сидящей в прежней позе у изголовья кровати.

– Я через два дня уезжаю, и мне надо кое-что тебе сказать.

Чжоу Вэй была полностью поглощена телефоном: это была ее кроличья нора, проваливаясь в которую она могла бесконечно скитаться по Стране чудес.

– Ты меня слышала? – Мать повысила голос, проникнув в уши Чжоу Вэй, и той пришлось оторваться от экрана мобильника.

– Мам, я и сама всё знаю. Надо усердно учиться и не надо водиться с дурными компаниями, так ведь? Тетя за мной присмотрит, так чего ты переживаешь?

Чэнь Сянлань опешила на мгновение, почти растерявшись от слов. Да, это действительно следовало сказать, но сейчас она собиралась поговорить с дочерью о совсем иных вещах.

– Мы с дядей Чжуном встречаемся. Ты его уже видела, он добрый и порядочный мужчина, а еще очень чуткий. На работе он занимает руководящую должность, так что пенсия и медицинская страховка ему обеспечены. Хоть он уже и был женат, дети у него взрослые, у них уже свои семьи, так что о них волноваться не нужно. Они знают о нас с дядей Чжуном, и мы с ним хотим остепениться. Я ничего тебе не рассказывала, потому что не хотела отвлекать от экзаменов. Твоя мама уже в том возрасте, когда надо планировать остаток жизни. В общем, если у тебя есть какие-то мысли, то выскажи их.

У всего существуют свои предзнаменования. Если воспринимать их как воспоминания, после случившегося они неожиданно всплывают, тихонько постукивая в мягкую дверцу гиппокампа, словно детектив, желающий раскрыть тебе истинное положение дел, и только тогда ты наконец запоздало осознаёшь истину, стремительно прозревая и обретая просветление. Чжоу Вэй, облитая истиной с головы до ног, лишь спустя минуту смогла выдавить:

– И когда вы сошлись?

– Мы знакомы очень давно. Он ухаживал за мной в молодости, но тогда нам не суждено было соединить наши судьбы. Какое-то время назад мы встретились снова, и тогда, как оказалось, он уже был в разводе.

Прямо перед носом у Чжоу Вэй вновь появилось судно из башмаков – старая тайная связь в очередной раз выплыла наружу. Чэнь Сянлань, однако, пыталась замутить воду, чтобы обеспечить кораблю прикрытие и помочь ему успешно добраться до противоположного берега:

– Все эти годы я даже не помышляла о замужестве. Ради тебя.

– Я никогда…

– Можешь не говорить вслух, но ведь в душе ты за меня рада?

Готовое уже сорваться с языка «не была против» от встречного вопроса Чэнь Сянлань откатилось обратно в желудок Чжоу Вэй и теперь тихо бубнило внутри, не смея ни разозлиться, ни возразить.

– В следующий раз, когда увидишь его, будь с ним поласковее. Не смотри на него волком. Может, придет час – и папой его назовешь.

Чэнь Сянлань так торопливо сунула в руки Чжоу Вэй слово «папа», словно боялась, что та оттолкнет его. Спустившийся с небес «папа» вальяжно развалился в кресле из полураскрытой ладони. Это кресло пустовало уже очень долгое время – хоть на родительских собраниях, хоть в парке аттракционов, хоть в палате детской больницы. Неважно, стояло оно в гостиной или на кухне, оно было свободным слишком долго. И только на спинке кресла всегда была прикреплена табличка с этим заветным словом, написанным черным по белому, точно объявление о пропавшем без вести, безмолвно повторяющее свой призыв.

В их семье история объявлений о пропавших без вести уходила корнями в далекое прошлое.

Еще до того, как известия о бесследно исчезнувших близких стали размещать на кузовах грузовиков, контейнерах доставки, упаковках еды и в постах вичата[82], они чаще всего появлялись на столбах электропередач или на забрызганных застарелой мочой стенах, втиснутые между яркими граффити с номерами телефонов, листовками с рекламой лечения венерических заболеваний и услуг по прочистке труб или вскрытию замков. Открытое целому миру лицо, отпечатанное черно-белой типографской краской и похожее на посмертный портрет, как бы возвещало всем и вся о своей пропаже, заодно и объясняя причину исчезновения: старческое слабоумие, побег из дома, глупая беспечность, похищение или даже исчезновение с налетом мистики… Как безостановочно вращающийся лотерейный барабан, в котором в случайный момент открывается заслонка и пропавшие люди выкатываются оттуда, точно выбранные шары. Чжоу Вэйхуа как раз был одним из таких шаров, но Чэнь Сянлань решила не поднимать шумиху, проглотив счастливый билет, вместо того чтобы вывесить его на улице напоказ любопытным. Когда-то Чжоу Вэй тоже входила в число любопытных: одно время она как помешанная читала объявления о пропавших на каждом столбе или стене, и это увлечение ничуть не уступало пристрастию к определенному виду детективных романов. Впрочем, сюжеты у них походили один на другой: встревоженные родственники пытались отыскать исчезнувшего с концами домочадца. Язык объявлений был примитивен: «Срочно! Щедрое вознаграждение! Огромная благодарность!», а сопутствующая иллюстрация везде представляла собой заурядный портрет по пояс или в полный рост. Однако Чжоу Вэй непреодолимо влекло к чему-то сокрытому внутри них, пусть она и не могла объяснить, к чему конкретно. Тайна напоминала смутные блики, которые появляются под веками, когда закрываешь глаза. Но когда она пыталась распахнуть веки, чтобы яснее разглядеть эти блики, они пропадали, чтобы затем снова появиться в следующем объявлении. Перед этим простым способом подогреть ее интерес Чжоу Вэй совершенно не могла устоять. Интернет проложил кратчайшую дорожку к ее желаниям, хоть ей и было немного стыдно от хладнокровного подглядывания, особенно когда она сталкивалась с людьми, явно озадаченными повышенным вниманием с ее стороны. Она металась между фотографиями, словно растерянная расхитительница гробниц, а ее крадущиеся шаги сопровождались щелчками мыши, схожими с хрустом веток под ногами в заброшенном некрополе, в точности воссоздавая сценку из фильма ужасов. Но все же по-настоящему ужасающая сцена развернулась перед ней, когда она увидела имя Чжоу Вэйхуа, указанное в одном из объявлений о розыске. Текст гласил: «Чжоу Вэйхуа, мужчина, 36 лет, рост 175 сантиметров, такой-то городской выговор, житель такого-то города и такого-то района. Такого-то числа пропал и перестал выходить на связь. В день исчезновения был одет в белый свитер с воротником-стойкой (как на фото), черные брюки и коричневые ботинки. Дома его ждет беременная жена. Семья очень переживает и надеется на его скорейшее возвращение. Если вы обладаете какой-либо информацией об этом человеке, пожалуйста, свяжитесь со мной!»

Как обычно, в правом верхнем углу находилась черно-белая фотография. Изображенный на ней мужчина стоял, ссутулившись, у обочины дороги с неопределенным выражением лица. Судя по виду, он не ждал, что его найдут, а, напротив, находился в бегах.

Вообще, в подобной ситуации можно было бы ограничиться кратким пояснением: любые совпадения случайны. В нашем мире такого навалом: одинаковые листья с деревьев, идентичные мысли и единодушные ответы. Не стоит поднимать шум и цепляться за сомнительное сходство, как и не стоит полагать, что история твоей жизни уникальна. Если в мире есть один Чжоу Вэйхуа, обязательно должен быть и другой – эту мысль Чэнь Сянлань так и не смогла усвоить, а Чжоу Вэй, как представительница нового поколения с передовыми идеями, и не собиралась усваивать. И все же некий импульс заставил ее запомнить номер телефона, бросив на него несколько быстрых взглядов. Возможно, она даже записала его на бумажке, от которой, вероятно, давным-давно избавилась, когда заметала следы. Одиннадцать цифр играли у нее в голове в одни ворота, носясь по футбольному полю, поросшему любопытством. Она раз за разом отпинывала мяч, который постепенно рос, как снежный ком, пока в конце концов не прорвал ее условную защиту. Чжоу Вэй позвонила. Движимая чувством вины, она даже прошла несколько улиц, чтобы найти телефон-автомат, который не дал бы ее заподозрить. Однако каждая будка, мимо которой она проходила, разочаровывала: под натиском сотовых телефонов и пейджеров городские телефоны давно превратились в высохших зомби, понатыканных по всей округе и унесших с собой признания и секреты звонивших. Поэтому Чжоу Вэй пришлось пойти на компромисс и направиться в уцелевший газетный киоск. Стоя перед фото группы моделей в бикини, она набрала номер. Взгляд владельца киоска то и дело устремлялся в ее сторону. Возможно, он разглядывал моделей на плакате, но Чжоу Вэй кожей чувствовала, что он смотрит на нее, и оттого ощущала себя еще более раздетой, чем девицы на картинке. Механическое эхо гудка было ровным, точно пищание кардиографа в ответ на отсутствие сердцебиения. А потом, когда уже казалось, что звонок можно объявить мертвым, мужской голос внезапно оживил его:

– Алло? Кто это?

Грубый северный выговор застал Чжоу Вэй врасплох. Она лишь слышала, как мужчина три раза выкрикнул «алло», словно провел серию ударов, где каждый последующий был сильнее и безжалостнее предыдущего.

– Вы Чжоу Вэйхуа?

Даже на смертном одре Чжоу Вэй не желала отступать и, стиснув зубы, пролепетала свой вопрос, прикрыв рот ладошкой.

– Алло?

Сигнал снова дал сбой, и мужчина окончательно потерял терпение, нанеся левый нокаутирующий джеб прямиком из трубки:

– Твою мать, ты больная, что ли?

В ушах вновь раздался предсмертный писк кардиографа. Владелец киоска развернул газету. На Чжоу Вэй уставилась страница с некрологом. В черно-белой фотографии, напечатанной на нем, безошибочно угадывалось лицо Чжоу Вэйхуа.

Возможно, существовала некая праведная мораль, постулаты которой осудили бы Чжоу Вэй за пренебрежительное отношение к умершему отцу. Эта мораль базировалась на философской концепции, признающей наивысшую неприкосновенность смерти благодаря расплывчатому восточному мировоззрению по части уважения к усопшим. Особый механизм компенсации живых умирающим, инфляция в период терминального просветления приводили к массовой выдаче индульгенций, и несметное количество сжигаемых ритуальных денег подтверждало ту же логику. Но в свое оправдание Чжоу Вэй могла сказать, что лично присутствовала там, где Чжоу Вэйхуа отошел в мир иной: все случилось перед моделями в бикини. Незнакомый владелец киоска выразил ей свои соболезнования долгим трехминутным взглядом. И все же Чжоу Вэй почему-то почувствовала странное облегчение, когда звонок оборвался. Теперь внутри осталась только пустота: горы безголовых тел, сложенные из объявлений о пропавших без вести, прочитанных за долгое время, были выжжены дотла летним полуденным солнцем, включая объявление, где были напечатаны три иероглифа имени Чжоу Вэйхуа.

Но оно же вновь появилось на спинке пустующего кресла: один уголок листка уже отклеился, и объявление держалось на честном слове. На его месте уже собирались разместить новое: краткое уведомление о вступлении в должность. Однако, невзирая на все попытки Чэнь Сянлань аккуратно оторвать старую надпись, на поверхности кресла по-прежнему оставались прилипшие обрывки.

«Папа». Натянув на голову одеяло, Чжоу Вэй осторожно практиковалась под покровом из хлопчатобумажной ткани. Произнесенное низким и загадочным голосом, это слово звучало зловещим проклятием, которым она могла накликать на себя беды, о которых даже сама не подозревала.

Следующие несколько дней она без конца каталась под сенью зернистых закатов, проносясь по бетонным извилистым внутренностям тоннелей и рассекая гигантские мосты с распростертыми над морем ребрами. Прислонившись к окну машины, Чжоу Вэй наблюдала за чернильными пешеходами, призрачными неоновыми огнями, поникшими ветвями, склонявшимся к зарослям кустарников; она смотрела, как красную опухоль солнца срывают порывы вечернего ветра, который потом выдувает из нее ртутный пузырь, болтающийся по мутному густому морю ночи забытым спасательным кругом. Она пыталась запихнуть все эти пейзажи себе в голову, чтобы вытеснить оттуда беспорядочные эмоции, но в итоге, как и ожидалось, каждая из картинок бесследно соскальзывала по сухим шершавым краям глазных впадин. На одном из таких краев, выпрямившись, сидела Чэнь Сянлань: она дремала, скучала, рассуждала, говорила по телефону. Мать была так воодушевлена, словно ей наконец удалось освободиться от давнего бремени. Она восхищалась каждым промелькнувшим ландшафтом, горой, пляжем, каменной статуей, заходящим солнцем, причудливым утесом, необычным облаком, мемориальной аркой… Ни разу не отдав предпочтение чему-то одному, она издавала удивленные возгласы в каждом месте, сопровождая их короткими комментариями с типичными эпитетами из туристических путеводителей: «красивый», «зрелищный», «чудесный». Она нащелкала столько кадров, что их хватило бы на несколько альбомов. На каждом селфи Чэнь Сянлань непременно откидывалась назад и показывала жест «виктори», напоминающий ножницы, которыми она отрезала кусочки счастливого лета, оставляя их себе на память. За ними она так же настригла изрядное количество пакетов, набитых сувенирами и местными продуктами. Дальше все это вместе со стойким запахом сырой рыбы запихнули в чемодан, и мать с дочерью залезли в трясущееся такси, объятое шквалом летнего зноя, взаимных переживаний, легкой тревоги, череды повторяющихся глупостей и тяжестью животов, полных не до конца переваренных морепродуктов со вчерашнего ужина. Ворвавшись на оживленный вокзал, Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй еще раз обменялись взглядами, остановившись у турникета. Похлопав друг друга по плечам и стряхнув с одежды несуществующие пылинки, обе произнесли последние наставления, пока махали руками на прощание:

– Будь осторожна.

– Ну иди уже, иди.

– Слушайся тетю.

– Мам, не переживай.

Пыльные слова упали на землю и были тут же растоптаны проходившими мимо людьми. Чжоу Вэй видела, как мать развернулась и протиснулась по узкому проходу к рамке досмотра, где ее моментально поглотило бурлящее людское море.

В последующие месяцы море то и дело приносило бутылки с посланиями, содержимое которых представляло весточки от Чэнь Сянлань, каждая из которых непреложно состояла из коротких вопросов: «Ты хорошо ешь?», «Почему еще не вернулась в общежитие?», «Как отношения с соседками по комнате?» – и призыва не тратить деньги почем зря. В основной текст вкраплялась длинная и сложная семейная хроника: Цзялэ снова подрался в школе, третий дядя влез в карточные долги, а бабушка шибко недовольна суммой алиментов, которые выплачивают ей сыновья. В конце любого письма Чэнь Сянлань возвращалась к привычным жалобам: «Без тебя я тут питаюсь как попало» или «Надо было тебе в нашем регионе поступать в университет, как твоя двоюродная сестра, тогда по выходным домой приезжала бы». Поначалу Чжоу Вэй считала эти жалобы не более чем старой маминой песней, которую та затягивала из раза в раз. Однако потом обнаружила, что между строк все чаще всплывает настоящее имя толстого господина Будай-хэшана, и осознала: мать кнутом и пряником подготавливает почву для встречи с ним к концу года. В последнее время Чэнь Сянлань стала называть того мужчину уже не «дядя Чжун», а «Лао Чжун». Лао Чжун разрастался и сжимался, извиваясь проползал вглубь ушной раковины Чжоу Вэй, превращаясь в жужжащую муху, которая испускала высокочастотные, раздражающие слух звуковые волны, похожие на гул бурного веселья или шумную беседу за банкетным столом. А Чэнь Сянлань стояла на сцене, окруженная конусообразным светом прожектора. Чжоу Вэй не могла разобрать, что говорит мать, слыша лишь гулко разносящуюся над поверхностью моря какофонию восторга и радости, подкрашенную розовой застенчивостью. Вот так Чжоу Вэй и начала выстраивать длинную дамбу из оправданий: ей то нужно было успеть в душ, то подготовиться к занятиям, то куда-то отойти или поесть. Тем самым она оставляла материны бутылки с посланиями, принесенные северным ветром, качаться на морских волнах, словно брошенных на пороге подкидышей, которых некому приютить.

Это был остров радости, поросший растением под названием «время». Без окультуривания и естественных врагов оно стремительно заполоняло дикую местность своими зарослями, пока целиком не захватило остров. Сборище розовощеких говорящих на разных диалектах молодых парней и девушек только-только высадилось на берег. Они с трепетом и восхищением раздвигали ползучий бурьян времени, прокладывая себе тропинку в глубь острова. Порой они внимательно всматривались, а иногда даже замирали, чтобы восхититься гигантским бассейном, обрамленным крупной галькой, а в следующую минуту умилиться хаотичной феерии ароматов лапши быстрого приготовления, доносящихся из кафетерия. На групповых снимках в мемориальном музее на небольшом искусственном острове новички вытягивали шеи, стараясь уместиться в кадре, чтобы попасть внутрь выставленных фотографий и встать рядом с теми, кто на них изображен. На каждом извилистом повороте слышались перешептывания о пережитом: у молодых людей все еще ныли мышцы от свежих воспоминаний о выпускных экзаменах. Конечно, были и другие воспоминания, которые смешивались с пока еще не выправленным провинциальным говором и застывали в бетон для возведения стен, и вокруг быстро собирались группы разрозненных солдат, доселе метавшихся в поисках пристанища, словно безголовые мухи. Так собралась шумная группа с Юго-Запада, еще более шумная группа с Северо-Востока и чуть менее сплоченная группа с Юго-Востока. Чжоу Вэй занесло в одну из этих групп, и она пристроилась с краешка своего отряда. Там с ней попыталась завязать разговор круглолицая девушка из соседнего города. Она жаждала обменяться историями о родных краях, экзаменационных оценках, волнениях и тревогах первых дней на новом месте. Но Чжоу Вэй не была ни взволнована, ни встревожена: ей быстро наскучила игра в освоение целины, поэтому она отошла в конец строя, тихо прокравшись поближе к зарослям, никем не замеченная.

Она погрузилась в стога времени, превратившись в расстроенную минутную стрелку, утратившую точность, правильное деление шкалы и размеренный ритм тиканья. Правая сторона циферблата больше не символизировала сон: Чжоу Вэй слишком много спала в противоположной зоне. Голубая штора с напечатанным на ней котом Дораэмоном[83] перераспределила день и ночь, сжав последнюю до размеров односпальной кровати площадью менее одного квадратного метра. Чжоу Вэй застряла между тонким летним одеялом, книгой с загнутыми страницами, MP3-плеером, проигрывавшим песни по кругу, и мобильником на беззвучном режиме. Она засыпала и просыпалась, засыпала и просыпалась. Сны уподоблялись карательным армиям, вторгаясь в тело целыми полчищами. Они тщательно спланировали наступление и теперь напирали с ужасающей мощью. Обнаружив лазейку в университетской системе посещаемости, они ринулись сквозь нее, чтобы ворваться в туловище Чжоу Вэй, накрепко привязать ее к дощатой кровати и столкнуть в черную реку сновидений, отвоевав территории, захваченные уроками, играми, пустой болтовней и ссорами последних нескольких лет. Итак, она ныряла из одного сна в другой, проходя через причудливые стоянки, пейзажи из детства и туманные пустоши, где сталкивалась с двоюродной сестрицей. Она видела школьные коридоры с бродившим по ним Хэ Фаном в белых одеждах, и Се Ижань, которая обвиняла подругу в злокозненных мыслях. А еще там была Чэнь Сянлань в свадебном платье. Лица персонажей плавали в черной реке, искривленные до грубо вылепленных масок. Краска на них растворялась и стекала прямо в воду, превращаясь в чернила, которыми была начертана летопись грязных делишек самой Чжоу Вэй. В те времена она никак не могла окончательно проснуться, словно угодила в сырую рыболовную сеть, из которой невозможно освободиться. За ячейками сети тени преследовали друг друга, а соседки по комнате ради забавы гребли дверьми-веслами, и звук шлепающих по воде весел то приближался, то отдалялся. Никто не собирался спасать Чжоу Вэй. Она вылавливала на мелководье между снами обломки голосов соучениц, собирая из них свежие дайджесты особенностей студенческой жизни, необходимые каждому первокурснику. Например, о том, что книги – это лучшее оружие для захвата позиций, а чтобы записаться на востребованный учебный курс, надо безостановочно кликать по нему мышкой, словно выпуская непрерывные очереди из пулемета, как в военном фильме. Пороховой дым Битвы ста полков[84] витал в воздухе, и в первые несколько дней вопрос выбора боевого отряда стоял для новобранцев ребром. Они уже успели выведать от бывалых вояк-старшекурсников достоверную информацию об улочке Симэнь, которая считалась местным аналогом тайваньского Симэньдина[85] – Святой земли удовольствий. Конечно, помимо официальных сообщений, к неофитам просачивались и слухи: в частности, смущало двойственное положение молодой избранницы некоего доцента – старшекурсницы и одновременно жены преподавателя, и трудности, связанные с обращением к ней. Первые красавицы и красавцы из нового призыва уже заявили о себе во время военных сборов с помощью своих фото на студенческом форуме, ожидая подпитки из выпущенных слюней, чтобы вырасти в раскидистые деревья, способные приютить под своей сенью солдат во время учений, дать им возможность отдохнуть и перекинуться парой слов, ну и все в таком роде. Содержимое рекламных флаеров тоже было весьма полезным и предлагало кучу возможностей: оно пестрило бесчисленным количеством новых занятий, в которых можно и нужно было принимать участие. Свежие начинания напоминали новорожденных младенцев, в нетерпеливом стремлении тянущих ручки, чтобы объять ими дивный новый мир, тогда как Чжоу Вэй, погрязшая в глубинах снов и не бравшая флаеры, только и могла, что топтаться на одном месте.

Когда ей надоели даже сны, Чжоу Вэй решила выйти из общежития в поисках хоть каких-нибудь остатков чужого веселья. Однако у нее не было при себе путеводителя, и потому она бесцельно блуждала по территории университетского городка, для виду держа в руках несколько книжек, чтобы беспрепятственно крутиться в зоне для самоподготовки, в библиотеке или в небольшой рощице около кампуса. Двери одна за другой скрипучими голосами изливали ей в лицо свои жалобы, отчего в сердце возникало теплое чувство причастности. Под флуоресцентными лампами в зоне для самоподготовки и библиотеке громоздились оцепеневшие головы, а сумрак рощицы скрывал сцены поиска запретных наслаждений. Прикидываясь случайной туристкой, Чжоу Вэй проходила рядом с влюбленными, украдкой выцепляя обрывки шепота, томного придыхания, пьянящих запахов, страстного трепета и пряча их в дальний уголок разума. Она прислушивалась к звонкому лязгу сталкивающихся впечатлений, пока он не сливался в волнообразную гармоничную мелодию, которой Чжоу Вэй дала название «Песнь о любви ранней осенней ночью». Вскоре от однообразных повторяющихся сцен ей стало вдвойне тоскливо, но однажды вечером она вдруг забрела в таинственную комнату, где декламировали стихи Томаса Стернза Элиота.

Она увидела парящую перед черным задником фетровую шляпу. Летающая тарелка с незваным пришельцем медленно опускалась с неба на землю. У пришельца было худощавое лицо с парой глаз, напоминающих фальшивые жемчужины из пластика, и носом с мягко изогнутой спинкой, длинной и узкой, как Пеннинские горы[87]. Замкнутый и одинокий «английский джентльмен» не спеша заговорил. Его слова, проплывая сквозь густое гнусавое марево, оборачивались серой пылью, летевшей в глубь тумана. Вордсворт стоял на берегу озера, прихватив с собой больного туберкулезом Китса с нездоровым румянцем на щеках. Хромой чертяка Джордж Байрон впервые увидел Элизабет[88], а Чжоу Вэй лишь хотелось поскорее вернуться в общежитие, чтобы отправиться на поиски Элиота на просторах бесплодной земли. Тот самый пропитанный нафталином сборник стихов еще раз был выужен из недр платяного шкафа, после чего выставлен на просушку под лампой накаливания, в луче которой носилась стайка встревоженных мотыльков. На первом вечернем занятии, когда дремота уже начала свое наступление, Господин в Шляпе смог рассеять сонливость, мучившую Чжоу Вэй на протяжении многих дней, погрузив девушку в совершенно новый мир грез. Ее взгляд танцующим мотыльком следовал за его силуэтом, блуждавшим по аудитории в несколько десятков квадратных метров, и вместе с ним размышлял о причинах и толкованиях.

Как оказалось, Господина в Шляпе упрятали в малюсенький квадратик в правом нижнем углу расписания учебных занятий. Чжоу Вэй пометила это место ручкой с красными чернилами, зафиксировав пленника внутри клетки, и принялась искать информацию о загадочном профессоре в фетровой шляпе по всему миру. Весь мир умещался в ноутбуке, и ей не составило труда получить доступ к детально проиллюстрированной биографии преподавателя. Одна из фотографий иллюстрировала славную историю его рабочего визита в Северную Европу: поэт стоял на краю утеса близ моря, а его шарф развевался на ветру. Возможно, лейтмотивом снимка являлись грация и изящество, поскольку сила ветра казалась внушительной, но ласковая и невозмутимая улыбка профессора как будто вышла из безмятежной тихой гавани аудитории. В дополнение среди исторических источников имелись выдержки из интервью, два нераспроданных тиража сборников стихов, собрание исключительно многословных статей об Элиоте, а также несколько восторженных отзывов от интернет-критиков. «Поэт в студгородке» – так был озаглавлен пресс-релиз недавнего мероприятия. На прилагаемой к нему фотографии преподаватель в строгом костюме сидел перед группой студентов с телячьими лицами, разъясняя им ранний период творчества Элиота. Чжоу Вэй быстро набросала для себя портрет типичного обитателя башни из слоновой кости, но курсор мышки, ее кисть, продолжал скользить по экрану: требовалось время, чтобы доработать мелкие детали и как следует отполировать свое творение. Между тем по четвергам Чжоу Вэй становилась прилежной ученицей, которая в любую погоду и в любом состоянии приходила на занятия с томиком антологии поэзии Элиота, взятым в библиотеке. В «чернильных сумерках» она, подобно призраку, проникала в аудиторию в самом конце восточного крыла на третьем этаже второго учебного корпуса через заднюю дверь. Там она безмолвно ожидала появления Господина в Шляпе через главный вход, а потом «восставала», чтобы посмотреть его полуторачасовую одноактную пьесу. У собравшихся в аудитории было много общего: некая девушка с двумя хвостиками во время перерывов постоянно следовала за лектором по пятам, сжимая в руках сборник стихов, и осаждала Господина в Шляпе у подоконника в коридоре, где он всегда курил. Но она не горела желанием затянуться: ей хотелось поглотить не дым, а нечто другое. У девушки было множество вопросов, и, задавая их, она наивно склоняла голову набок, а когда Господин в Шляпе ей отвечал, стыдливо опускала глаза. И хотя в такие моменты студентка разглядывала кончики своих туфель, ухо она держала востро, следя за каждым словом и движением своего кумира. Было еще несколько не столь навязчивых головок подсолнуха, которые покачивались вдалеке в такт шагам и голосу Господина в Шляпе, в то время как сам он, слегка вздернув подбородок и полуприкрыв глаза, погружался в рифмы, слоги и метафоры, точно в Мертвое море. Его лицо, пропитанное соленой водой поэзии, обретало идеальную легкость и, словно дымка или отражающийся от поверхности волн свет, рассеивалось в тишине, повисающей по завершении декламации строф. Опыт, накопленный за долгие годы просветительской деятельности, позволял поэту мастерски справляться с этими тонкими переходами. В конечном итоге он создавал фильм, который воспроизводился снова и снова, а Чжоу Вэй была просто случайным зрителем, вошедшим в зал посреди сеанса. Господин в Шляпе, безусловно, обладал изрядным шармом: в расписании, заполненном предметами со скучными названиями вроде «микроэкономика», «деловая коммуникация», «история марксизма», «разговорный английский» и так далее, он запросто очаровывал народ игрой рифм и метафор. Почти два десятилетия назад глубоко разбиравшийся в этой теме Чжоу Вэйхуа проявил себя по полной программе, закрутив страстный роман, жертва которого всего несколько дней назад окончательно освободилась от его влияния. Чжоу Вэй понимала, что ее влекут вовсе не изысканно-фривольные, обманчивые слоги и образы. Ее тянуло к родным краям, которые окрестили «бесплодной землей». Прежний мир дал трещину у нее на глазах, и тайная тропа пригласила Чжоу Вэй ступить на нее.

Самое первое ее письмо было озаглавлено «Несколько вопросов о “Бесплодной земле”». Она незаметно напечатала его во время одного из утренних занятий в компьютерном классе, пропитанном сонным духом. Чжоу Вэй тайком написала закодированное послание, ожидая ответа от осведомленного человека. Она подозревала, что Господин в Шляпе мог что-то знать о трудных моментах, которые мучили ее уже очень давно. В конце концов, он тоже был поэтом и тоже ступал на бесплодную землю, однако не исчез в ней загадочным образом. Ответ пришел неожиданно быстро: буквально через два дня в заваленный рекламными рассылками почтовый ящик Чжоу Вэй бесшумно упало терпеливое рассуждение на пятьсот слов, от которого веяло чрезмерно искренней серьезностью. Поэтому она вновь задала вопрос и вновь получила ответ. Теория поэзии, обсуждавшаяся на парах, после занятий трансформировалась в викторину без призов и победителей. Господин в Шляпе действительно проявлял недюжинное терпение. Если бы не внезапно инициированная им прямо на лекции «проба пера», эта история так и осталась бы всего лишь байкой о плодах достойного образования. Однако Чжоу Вэй не устояла перед соблазном: дилетантка на писательском поприще, подстрекаемая лозунгом «у каждого своя литература», решила прощупать почву. Она искусно, но в то же время необдуманно снабдила одно из писем историей в стиле местного Элиота, где любые совпадения в сюжете были чистой случайностью.

Ответ на ее послание был удивительно лаконичен. Отвергнув стиль прежних пафосных монологов, он в один момент превратился в неожиданное приглашение: «Ваш рассказ очень занимателен. Можем детально обсудить его в кофейне “Ангел” в эту пятницу в пять вечера, идет?»

В пятницу в пять часов вечера Господин в Шляпе пунктуально появился в углу кофейни с раскрытой на столике книгой. В лучах похожего на медузу светильника его профиль выглядел исключительно невозмутимым. Чжоу Вэй, напротив, ужасно долго ковыляла до него, колеблясь в нерешительности, точно крадущаяся шпионка. У шпионок обычно есть цель и тайна, но если тайна у Чжоу Вэй все-таки была, то о своей возможной цели она понятия не имела. Не имея опыта такого рода встреч, несмотря на свое совершеннолетие, Чжоу Вэй честно соблюла все правила достойного пролога: сначала следовало представиться самой, а потом дожидаться ответной реплики. Но ответная реплика выдавалась из ряда вон: похоже, умудренный опытом Господин в Шляпе совершенно не боялся нарушить правила. Оттеснив на второй план положенный обмен приветствиями, он отодвинул стул для нее и скользнул взглядом вдоль высокого выреза юбки Чжоу Вэй, которая едва пришла в себя от столь неожиданного приема. А поэт с улыбкой произнес:

– У тебя очень необычная юбка.

Чжоу Вэй, опешив от непредвиденного замечания, словно проглотила язык, и потому ей пришлось прибегнуть к языку тела, чтобы как-то отреагировать на его реплику. Она сжала в пальцах подол юбки, попутно окинув взглядом собственные колени, и внутри у нее зародилось странное чувство: она вовсе не обрадовалась шуточному комплименту, а лишь ощутила, что юбка вдруг стала лишней. Чжоу Вэй захотела рывком стянуть ее, но тут же сообразила, что тогда останется голой на людях. Прежде чем она успела найтись с ответом, Господин в Шляпе мастерски сменил тон и галантно пригласил ее присесть, произнеся запоздалое, но выверенное приветствие. Оно заставило Чжоу Вэй усомниться в услышанном мгновением раньше: возможно, это была просто галлюцинация. Теперь реальными были только заинтересованные расспросы Господина в Шляпе о ее курсе, специализации, происхождении, хобби, мнениях и предложениях по программе обучения. Следуя по логической ниточке разговора, собеседник с легкостью разделал несложную биографию Чжоу Вэй, точно мясник звериную тушу. Он будто напрочь позабыл о рассказе, что свел их здесь, и ни словом о нем не обмолвился. Время от времени он говорил о себе: о предстоящих лекциях, о планах на следующий год и об одном многолетнем издательском проекте. У него все было завязано на планах и будущем в отрыве от прошлого и настоящего. Пока они беседовали, студенты за соседним столиком, обсуждавшие тему какого-то занятия, беспрерывно и беспричинно хохотали. Неизвестно, разозлило ли поэта столь неподобающее отношение к науке, но после очередного взрыва смеха Господин в Шляпе, будто не выдержав, наклонился поближе к Чжоу Вэй и прошептал так тихо, чтобы было слышно только им двоим:

– Как насчет того, чтобы прогуляться?

Чжоу Вэй послушно последовала за ним, поднимаясь среди еще не утихшего смеха. Пока она отодвигала стул, Господин в Шляпе вытащил из кармана металлическую коробочку и, открыв крышку, протянул коробочку Чжоу Вэй. Внутри оказались белесые гранулы. Чжоу Вэй успела разглядеть оттиснутые на коробочке слова «Освежающие пастилки» и положила одну из них себе в рот. Тут Господин в Шляпе оценивающе смерил ее взглядом:

– А ты не боишься, что это может быть что-то плохое?

Пастилка, призванная освежить дыхание, еще не успела растаять на языке у Чжоу Вэй, как девушку уже обуяли подозрения. Первым делом ей вспомнились белые солдаты Чэнь Сянлань. Те таблетки действительно имели внешнее сходство с пастилками, и в придачу в голове всплыло несколько сцен из видеорепортажей и газетной криминальной хроники, так что догадаться, о чем говорит Господин в Шляпе, было нетрудно. А вот что действительно было трудно, так это определить контекст этой фразы, понять, кому она предназначена и зачем произнесена. Сбитая с толку Чжоу Вэй так и застыла месте. Однако, подняв глаза, уловила насмешливую ухмылку, запрятанную в уголках рта Господина в Шляпе, и до нее дошло, что это просто шутка. Шутка, которую не стоит воспринимать всерьез, пусть она и на грани фола. Именно от таких Чжоу Вэй лучше всего умела отбиваться.

– Если из пожара не спасусь, так хоть погреюсь, – отважно заявила она. Храбрости у нее было не меньше, чем у новорожденного теленка, который по глупости еще не понял, что тигров следует бояться[89]. Напускная бравада подарила ей уверенность. – Раз уж съела, то чего сейчас руки заламывать.

Господин в Шляпе рассмеялся и поднял верхнюю одежду, висевшую на спинке стула, после чего встряхнул ее, заодно вытряхнув внезапно нахлынувшие подозрения.

– Да шучу я, пойдем.

Он сказал «пойдем», но не сказал куда. Вначале они просто бродили по полутемной территории кампуса. Их ноги поочередно наступали на островки света уличных фонарей, растирая их подошвами, точно окурки. Господин в Шляпе и впрямь закурил. Дым расплывался вокруг лица, придавая его чертам еще большую неопределенность. И с той же неопределенностью он начал рассказывать Чжоу Вэй о событиях неопределенной давности:

– Раньше у меня были студенты немного постарше тебя. Мы с ними отлично ладили и тоже часто гуляли вместе по вечерам.

Чжоу Вэй ничего не сказала: ее мало интересовало преподавательское прошлое Господина в Шляпе. В ее планы не входило становиться ученицей-последовательницей, которая повсюду таскается за ним. Ей просто хотелось разузнать побольше о следах, которые он видел в бесплодных землях. Однако собеседника внезапно пробило на задушевные разговоры:

– Тогда они часто сбегали из общежития по ночам, и я катал их на машине по набережной до самого рассвета, а потом мы находили место, где вместе читали стихи и пили вино. Теперь они уже выпустились. Как-нибудь, когда они приедут меня навестить, можем и тебя пригласить. Мне, в общем-то, нравится проводить время с молодежью. – Когда Чжоу Вэй встрепенулась при слове «молодежь» и подняла голову, ее встретил приглашающий взгляд в маслянисто-желтом свете фонаря. – Может, прокатимся? Видела ночное море?

Ночное море. Чжоу Вэй видела его только в сборнике стихов Чэнь Сянлань, который та задвинула в платяной шкаф. Срок годности того моря давно истек: когда Чжоу Вэй перелистывала страницы, заточенное в них море источало затхлый запах прилива. Это и была первозданная бесплодная земля, и над головой сейчас висела та же старая луна, что когда-то безразлично освещала пустые просторы. Может, это и есть проход на бесплодную землю? Чжоу Вэй не была уверена. Из окна общежития по соседству лился яркий свет. Она даже могла разглядеть в нем хорошо знакомую кровать, покрывало и принесенную безымянной соседкой мягкую игрушку, сидевшую на подоконнике. Чжоу Вэй подумала, что ей пора возвращаться, и в голове загрохотал барабанный бой отступления, вытеснивший шум прилива.

– Все в порядке, расслабься. – Господин в Шляпе сумел расслышать ее сомнения в повисшей тишине, и его рука, готовая уже залезть в карман в поисках ключей от машины, изменила направление и легла на плечо спутницы. – Мы ведь еще не обсудили твою пробу пера. В кафе было слишком шумно, так что давай найдем местечко потише.

С этими словами он подошел к черному седану и, не изменяя британскому стилю, по-джентльменски открыл перед девушкой дверь. Запах кожи вызвал у нее дежавю. Чжоу Вэй уселась на переднее пассажирское сиденье, и кожаное кресло моментально обхватило ее, плотно прижав к себе.

Примыкающая к морю дорога обладала довольно невыразительной красотой: само море было плохо видно, словно некоторых почетных профессоров, одного лишь присутствия которых на лекции достаточно для того, чтобы привлечь достаточное количество слушателей. Настоящий же профессор сидел слева от Чжоу Вэй и после короткой паузы, заменившей антракт, нажал какую-то кнопку чуть выше ее колен, после чего заиграл старый шлягер Ци Юй[90]. Протяжные звуковые волны заполнили пустоту, оставленную морскими волнами, перетекая назад и вперед по всему салону. Но внутри бурлило и нечто другое. Чжоу Вэй продолжала сидеть вполоборота, позволив взгляду сбежать от гнета тесного салона в непроглядную ночную мглу за окном. Она надеялась, что Господин в Шляпе скажет хоть что-нибудь, хотя бы о ее рассказе, который он только что упомянул. Но поэт хранил молчание, а слова заменял его взгляд, скользя по разбухшим складкам ее одежды и сплетая из них паутину. Она чувствовала себя одновременно и окостенелым столбом, и пойманным в кулак насекомым. На полпути стекло вдруг опустилось, и ночной ветер ударил в лицо Чжоу Вэй. Она отчаянно пыталась собрать длинные развевающиеся волосы, когда ощутила, как чужая рука нежно вынула из них соринку. Ей точно не показалось, это уже была не галлюцинация. Странное ощущение, какое уже посетило ее в кафе, повторилось снова.

– У тебя красивые волосы.

Как и в самом начале, когда речь зашла о ее одежде, стало ясно, что Господину в Шляпе хорошо знакомы подобные выражения, равно как и девичье смущение и зажатость. Чжоу Вэй запоздало вспомнила, что надо бы спросить, куда они едут, но вопрос, едва слетев с ее губ, был тут же унесен порывом ночного ветра. Господин в Шляпе лишь слегка улыбнулся и, беспрепятственно проехав пару перекрестков на зеленый свет, остановил машину перед старым домом. Первой из кармана пальто Господина в Шляпе с громким бряцаньем выскочила связка ключей, и синяя пластиковая «таблетка» распахнула железные ворота у здания. Истерзанный псориазом старый лифт еле-еле затащил их на восьмой этаж, где погруженный в сон коридор был потревожен шелестом их крадущихся шагов. Чжоу Вэй еще не успела толком осмотреться, как Господин в Шляпе толчком открыл первую входную дверь слева и пригласил ее войти.

В считаные секунды внезапная вспышка света разбудила комнату, и отовсюду на незваную гостью устремились настороженные взоры мебели. Под ее пристальными недружелюбными взглядами Чжоу Вэй неуклюже расстегнула пряжки на туфлях, а после сунула ноги в белых носках в чересчур большие синие шлепанцы. Она неловко побрела в гостиную, находившуюся как раз напротив прихожей, шаркая в такт ленивому ритму тапок.

– Прости, велики, да? Сегодня весь день впопыхах прошел, в следующий раз я заранее достану тебе подходящие. – Он задернул шторы, по пути подхватив пару вещей, брошенных на спинку дивана. – Присаживайся, я принесу нам что-нибудь выпить.

Господин в Шляпе развернулся и прошел в соседнюю комнату, оставив Чжоу Вэй одну в компании большого телевизора. Они беспомощно уставились друг на друга: через неосвещенный экран девушка видела себя, словно прямо сейчас разыгрывалась пьеса, где она играла главную роль. Чжоу Вэй качнулась влево, и «она» тоже качнулась влево; Чжоу Вэй кивнула, и «она» тоже кивнула. Казалось, по телевизору идет прямой эфир, который отстает от реальности лишь на ничтожную долю. Чжоу Вэй бесцельно размышляла над этим, пытаясь унять нарастающую тревогу. Возможно, темнота всю дорогу не давала проявиться беспокойству, но теперь, в ярко освещенной гостиной, от него было не скрыться. Она никак не могла взять в толк, почему оказалась здесь. Ей следовало быть в кофейне «Ангел», ведь об этом они и договаривались в переписке. Но потом что-то произошло: смех, море, старая песня. Волны звука и воды несли Чжоу Вэй вперед, пока она не приземлилась здесь, на диване из мягкой кожи, который начал поглощать ее, как зыбучие пески, стоило ей только сесть на него.

Вновь появившийся Господин в Шляпе держал в руках наполовину пустую бутылку красного вина и пару бокалов.

– Ты же не против немного выпить? Тут и опьянеть не с чего.

Вино, в котором не с чего было пьянеть, слегка покачивалось в бокале, а Господин в Шляпе слегка покачивался в кресле сбоку, полуразвалившись в нем. Любуясь выражением лица Чжоу Вэй, впервые пробующей вино, он постучал костяшками по деревянному подлокотнику.

– Поэт и вино – это идеальная пара, – заговорил поэт с тенью улыбки. – Твой отец тоже, должно быть, пил вино?

Чжоу Вэй подняла бокал, и от непривычных ощущений ее комично повело в сторону.

– Не знаю, – пробормотала она, поджимая губы, будто извиняясь.

– В письме ты изложила историю о своем отце.

Темой беседы наконец-то стал рассказ Чжоу Вэй, но, собираясь ответить, она вдруг осознала: желание выговориться, исполнения которого она ждала множество дней, неизвестно когда успело иссохнуть в ее чреве, превратившись в тонкую занозу, что застряла в горле и не позволяла озвучить свои мысли. В итоге ответ сократился до одной фразы:

– Да, он, как и вы, тоже писал стихи.

Чжоу Вэй поняла, что не может рассказать больше о Чжоу Вэйхуа. О мужчине, которого описывала в дневниках. Об отце, которого никогда раньше не видела. О поэте, который лучше всех в мире умел создавать напряжение, заменяя точки огромными отступами и расставляя в повествовании отдельные сюжеты, никак не связанные между собой.

– Странствия – удел поэта. Каждый поэт – чужак в нашем мире.

Это прозвучало как раз кстати: Господин в Шляпе, похоже, тоже не горел желанием и дальше обсуждать неведомого отца. Услышав всего одно слово, «поэт», он опять переключил тему на свою персону. Возможно, ему не нравилось, когда в комнате, помимо него, находился еще и другой поэт: корона всего одна, и если их станет две, они утратят всякий смысл. Господин в Шляпе рассказывал историю своей юности, говорил об эпохе восьмидесятых, о том, как путешествовал с гитарой с юга на север, с востока на запад, рисуя крест своей веры на карте. В своих странствиях он пел, писал стихи и встречался с разными девушками. Не уклонился даже от описания последнего пункта, который тоже входил в Святую Троицу его поэтической жизни.

– То были духовные дни, дни чистой духовной жизни. Теперь же повседневные хлопоты занимают изрядное количество моего времени. В твоем возрасте самое главное – это бунтовать. Лучший способ прочувствовать течение воды – это плыть против него.

Не дожидаясь ответа Чжоу Вэй, Господин в Шляпе встал и, подойдя к колонкам сбоку от тумбы, на которой стоял телевизор, присел возле них на корточки. После того как он немного повозился с техникой, из динамиков колонок полились звуки фортепиано. Под стук клавиш хозяин дома вернулся к Чжоу Вэй и, сев подле нее, снова поднял бокал.

– Тебе нужно сильнее высвобождать свою натуру. В глазах всего мира твой отец безответственен, но сделать подобный выбор в то время было по меньшей мере очень смело. А что же до ответственности, так она превратилась в синоним оправдания, в вульгарное мещанское прикрытие. Тебе следует учиться у отца, а не ненавидеть его. Видишь ли, этот мир не зиждется на концепции морали. Мораль – это искусственно созданный инструмент.

Лицо Господина в Шляпе начало накладываться на черно-белый образ Чжоу Вэйхуа из воспоминаний Чжоу Вэй, и, прежде чем она успела разделить их, преподаватель вновь перебил ее, на этот раз произнеся тост:

– Ну ладно, хватит об этом. Выпьем за сегодняшний вечер!

Чжоу Вэй не понимала, какой у них повод выпить сегодняшним вечером, но послушно отхлебнула вина. Она по инерции играла роль прилежной ученицы, особенно ярко это проявлялось в ее отношениях с преподавателями. Инерция подняла за нее бокал и чокнулась, пока беспомощные руки пытались найти убежище в диванной щели, ковыряя там кусочек кожи в стремлении сбежать от происходившего.

Ноги тоже перестали ее слушаться. Чжоу Вэй подумала, что, раз уж речь про ее историю так и не зашла, имеет смысл встать и уйти. Но конечности становились все тяжелее и тяжелее, будто выпитое вино лилось не в желудок, а прямиком в самый низ, и ноги отключились раньше ее самой. Она не помнила, когда алкоголь ударил ей в голову, как и не помнила, сколько вообще выпила. Цифры кружились на дне бокала, отчего Чжоу Вэй мутило. Она ни разу не видела, чтобы бокал был пустым, а может, она попросту слишком долго цедила одну порцию. Хотя Господин в Шляпе и сказал, что «тут и пьянеть не с чего», когда становишься по-настоящему пьян, про такие мелочи уже и не думаешь. Но Чжоу Вэй не могла это усвоить, как и вспомнить, что «единица порождает двойку, а двойка порождает тройку»[91]: в тот момент статистика стала воистину неблагодарным занятием. Все ее устремления пошли прахом, и в итоге Чжоу Вэй расползлась на диван, а Господин в Шляпе в определенный момент придвинулся к ней поближе.

– Тебя как будто немного штормит. Хочешь выйти на балкон подышать свежим воздухом?

Балкон находился в спальне. В отличие от уютной мальчишеской комнаты Сяо Юя, это был мрачный и тихий храм взрослого мужчины. Пиджаки, висевшие на напольных стойках для одежды, молчаливо приветствовали Чжоу Вэй. Расстеленная двуспальная кровать напоминала боксерский ринг, полностью готовый к предстоящему поединку.

– Отсюда открывается вид на море.

Господин в Шляпе подвел ее к окну, придерживая за плечи, словно заложницу. Рука, вылезшая у Чжоу Вэй из-за спины, сдвинула москитную сетку и с шумом распахнула сухие веки оконных створок, вынудив вместе с ними взглянуть на морскую гладь. Море действительно было где-то там, вдалеке, серебристый лунный свет обрисовывал его беспокойно колышущиеся очертания. Чжоу Вэй, пьяно щурясь, пыталась получше разглядеть границу между морем и песком, когда в ее пространство вторглись чужие руки и легли на ее собственные. Эти руки хлынули вперед, точно прилив, неожиданно обняв ее или, скорее, сомкнувшись замком у нее на талии. Сдвинутые мужские плечи вместе с грудной клеткой обрушились ей на спину, а подбородок, точно кулак, надавил на затылок, будто подсказывая единственно верный путь.

В поле зрения Чжоу Вэй попали мешковатые серые пижамные штаны, висевшие на балконе.

В тот момент, когда ее тело рухнуло вниз, ей вдруг вспомнились засушливые жаркие дни детства, когда бабушка развешивала во дворе белье после обеда, и как оно колыхалось на ветру. Воздух был наполнен многоголосым пением цикад, которое выжимало из сочных летних листочков густой аромат. Чжоу Вэй свалилась прямо в облако ныне исчезнувшего запаха, вспоминая и о Вирджинии Вулф, утопившейся в реке с набитыми камнями карманами. Возможно, из-за того, что давивший на Чжоу Вэй вес был слишком велик, область ее мозга, отвечающая за память, словно не самый сообразительный искусственный интеллект, рефлекторно выдавала кучу бессмысленных отсылок. В первые нескольких минут она от испуга, сомнений, смущения и прочих причин широко раскрывала глаза и рот, будто внезапно выброшенная из пруда и угодившая на разделочную доску рыба. Она металась в агонии, и чешуя разлеталась во все стороны, а потом перестала биться, испустив дух, и наконец закрыла глаза. И хотя рыбы вовсе не способны закрывать глаза, Чжоу Вэй была хорошо знакома с этим навыком, поскольку частенько прибегала к нему в прошлом.

Последнее, что она увидела перед тем, как сомкнуть веки: Господин в Шляпе упал, и вместе с ним упал и его головной убор. Оказалось, что под типично английской шляпой скрывалась типично английская плешь. Это была уже не бесплодная земля, а мягкие волны и водоросли, как у Сюй Чжимо[92]. Чжоу Вэй все-таки смогла вспомнить имя преподавателя: Сюй Цунъюэ. Поэты были однофамильцами. Он склонился над ней с крайне серьезным видом, какой подошел бы гробовщику или археологу, однако руки у него были словно у неопытного воришки, который торопится что-нибудь стащить с ее тела. К сожалению, у Чжоу Вэй ничего не осталось, кроме вороха поношенной одежки, от которой едва ощутимо попахивало гнильцой. Она слышала, как вещи безвольно покидают ее туловище, падая на пол с притворным криком ужаса, – кучка бесхребетных конформистов, наемников, сложивших оружие и сдавшихся еще до применения военной силы. Подержанным вещам и вправду не хватало преданности. Одна только застежка на спине держала оборону в кратком, но отчаянном миге сопротивления. И когда врата в ее тело разверзлись, Чжоу Вэй услышала, как поэт тихо вздохнул рядом с ее макушкой.

Что же он увидел?

Спина девушки, которая отныне не была девушкой, выгнулась, словно окаменелый хребет древнего кита, позвонки которого, соединенные между собой, как жемчужины на нитке, загорались огоньками рыбацких суденышек, вспыхивавших в ночи на черной глади моря. Теперь он узрел это море, которого не было видно всю дорогу, и, обуянный безудержным восторгом ребенка, безрассудно ворвался туда, подергиваясь от ликования. Тело девушки превратилось в гигантский заброшенный парк аттракционов. Специально приглашенный звукорежиссер, спрятавшись под пологом кровати, старательно имитировал скрип старого оборудования, не выдерживающего нагрузки, когда вагонетки американских горок, украшенные головой панды, стремительно летели вниз с высокого склона, ударяясь о ржавые рельсы, которые раскачивались, как зубы старика. Но постарел вовсе не парк, а сам поэт. Он охал и дрожал, и на мгновение, почти на грани обморока, ему удалось вернуть себе молодость, чтобы затем снова быстро ее утратить. Он тяжело рухнул обратно на мягкие волны пружинного матраса, раскинув руки и ноги, отчего стал похож на порванного воздушного змея. В его ввалившейся хрупкой брюшной полости все еще оставалась легкая истома от порывов сильного ветра, расходящаяся рябью по нервным окончаниям. Поэт стал маленькой лодкой на этой ряби со стоящим внутри старым рыбаком в соломенной шляпе. Удочка была лишь иллюзией: рыбешка уже лежала на берегу.

Как описать данный отрывок, будь в том нужда? Его следовало аккуратно вырезать из хронологии событий, еще раз рассмотреть, тщательно изучив, как сделал бы опытный детектив, просматривая старую пленку по нераскрытому делу. Как-никак, кассету с такой пленкой постоянно заедает, и она шипит, а изображение разрывается посередине, будто в спецэффектах низкопробного ужастика. Разорвана была даже нижняя кайма кардигана Чжоу Вэй, волнистый узор скривился, точно вывихнутая челюсть, не в силах вымолвить ни слова. Возможно, он тоже был шокирован случившимся, однако, скорее всего, дело было в том, что качество вещей из секонд-хендов все-таки оставляло желать лучшего. Неизвестно, через что пришлось пройти этому кардигану. Как неизвестно и то, через что сейчас проходила Чжоу Вэй.

Склонившееся тело приняло вид заграждения от ила, собственнически захватив в свои объятия Чжоу Вэй, которая, опустив голову, укрощала пуговицы на блузке. Господин в Шляпе снова превратился в довольного жизнью буколического поэта, читающего ей стихи, вдохновленные ею же. Стихи пробудили мозг Чжоу Вэй, и она вспомнила о цели своего прибытия. Место назначения запоздало открылось ей: это была не бесплодная земля, а сельская пастораль, окруженная заборчиком из алюминиевого сплава и накрытая стеклом, поглощающим шум морского бриза. Тогда и впрямь стало очень тихо. Так тихо, что невозможно было не услышать едва слышный шепот над ухом, осыпавший ее виршами. С каждым сказанным словом Господин в Шляпе расстегивал уже застегнутые Чжоу Вэй пуговицы, отчего она не переставала застегивать их обратно, а он не переставал шептать. Между ними шла щекотливая игра в перетягивание каната, пока поэт, рассмеявшись, не опустил руки, потому что вдруг осознал, что все ее пуговицы уже давно расстегнуты. В том, как разламываются хрупкие деревянные палочки для еды, как срывается тонкая пленка с книги и как по плавной резьбе на горлышке пластиковой бутылки, словно по желобку, откручивается крышечка, он постиг успевшую стать классикой вечность, таящуюся в одноразовых изобретениях новейшей цивилизации. Одно – это всегда множество, бесконечный цикл и вечное воспроизведение, красоту которого никогда не позна́ют современные защитники окружающей среды.

– Тебе стоит почитать трактаты Лао-цзы и Чжуан-цзы, западным произведениям далеко до наших. – Когда Господин в Шляпе вновь облачился в рубашку, он внезапно вернулся к образу преподавателя за кафедрой. Так и не насытившись до конца, он закурил сигарету и продолжил свой красноречивый монолог.

Чжоу Вэй попыталась было возразить, но в итоге лишь опустила голову, вставив невпопад:

– Мне пора возвращаться. Общежитие скоро закроют на ночь.

Господин в Шляпе видел только иссиня-черный затылок девушки, напоминающий чернильный камень. Ее длинные локоны закручивались в водоворот хуэйчжоуской туши[93], а зажатая в пальцах поэта сигарета превратилась в ручку «Монблан», и он сгорал от желания писать. Как и каждый раз, когда он стоял за кафедрой, весь мир склонялся перед ним, и аккуратно расставленные на доске черные шашки только и ждали, когда его длань с легкостью поднимет их и передвинет на следующую клетку. Но в тот момент он еще не был готов отпустить Чжоу Вэй. И когда его палец коснулся ее головы вместо сигареты, он попросил девушку немного подождать. Одевшись, Господин в Шляпе подвел ее к двери из красного дерева. За ней скрывался целый лес книг. Стопки томов произрастали из стен, пола и потолка, складываясь в покосившиеся колонны из серо-белого камня. Чжоу Вэй пришлось пригнуться, чтобы хоть как-то протиснуться между них, в то время как Господин в Шляпе быстро и ловко, точно проворный крот, за считаные мгновения пробрался к письменному столу у окна.

– Подойди, – поманил он ее. – Хочу сделать тебе подарок в честь нашего знакомства.

В ладони Чжоу Вэй опустился сборник стихов в мягкой обложке, и она сразу же его узнала: Господин в Шляпе держал его на фото на одной веб-страничке, а под снимком стояло примечание: «Десять лет кропотливого труда поэта». Этот кропотливый труд, загустевшая гладкая черная желчь, громоздился на твердой поверхности стола высокой горой клонированных томиков. Чжоу Вэй осознала, что, вполне возможно, существуют и клонированные студентки, которые точно так же, как и она, стояли тут, опустив глаза и склонив голову, словно ожидающие пайка голодающие бродяжки. На лице Господина в Шляпе, восседавшего за горой из томиков, сияла улыбка филантропа. Это был его личный «Проект надежды»[94], его благотворительная акция.

– А вы всем даете?

– Что?

– Всем студентам, кто приходит сюда.

Улыбка филантропа исчезла с лица Господина в Шляпе. Его взгляд вдруг вспыхнул, словно фонарик, лучом которого он скользнул по лицу Чжоу Вэй, будто полицейский.

– Конечно, всем. – Говоря это, он обошел стопки книг и, приблизившись к ней, приобнял за плечи. – Но ты не такая, как они. – Легкий поцелуй коснулся макушки Чжоу Вэй, словно пытаясь укротить ее упрямство. – Ты не такая, как они.

Чжоу Вэй подумала о Сяо Юе, который тоже когда-то говорил ей эти слова, вскинув руки в свете уличного фонаря. Его реплика прозвучала мольбой о пощаде, но за что мог просить у нее пощады Господин в Шляпе? Это ведь ее повалили на пол.

И поэтому она, небрежно перевернув обложку сборника, машинально выдала:

– Да уж, не таким я вас себе представляла.

Господин в Шляпе вздернул бровь, с легкостью отбросив ее обиды и сарказм в сторону. Он в совершенстве знал все повороты лабиринтов языка и никогда не попадался ни в какие словесные ловушки – он сам был мастером их расставлять.

Ловушка была прямо перед ней, и Чжоу Вэй следовало ясно ее разглядеть. Ловушка – это приподнятая взглядом юбка; пастилка, готовая со звоном выскочить из металлической коробочки; эстрадная певица, собиравшаяся предупредить Чжоу Вэй в машине, но отчего-то промолчавшая; бурлящее от огорчения море, которое никак не могло достичь берега. Но она снова и снова игнорировала все это, предпочитая оставаться слепой. А может быть, она думала, что все сложится не так. Думала, что мечту трудно воплотить в жизнь, но забыла, что хорошее редко сбывается, а вот плохое часто оказывается пророческим, и страх, вступив с ним в сговор, всячески приукрашивает грядущую катастрофу, чтобы караул разума не сорвал план нападения. Пророчество благодаря упавшему Господину в Шляпе воплотилось в реальность слово в слово: каждая вертикальная и горизонтальная черточка находилась там, где и ожидалось, начертанная на расстеленной белой простыне, точно пиктограмма: фигура с поднятыми над головой руками, то ли замершая в крике, то ли готовая покориться.

Как в детской игре в жмурки, Чжоу Вэй плотно завязали глаза, а ее товарищи попрятались по укромным местам. Она на ощупь пробиралась сквозь заросли летнего кустарника. Коварная ветка хлестнула ее по лицу, а теплая и влажная ладонь ветра нежно погладила по щеке. Она продолжала идти прямо, переступая через щебень, впутываясь в паутину и налетая на грубые треснувшие стволы деревьев. Потеряв направление, Чжоу Вэй встревожилась и начала одно за другим выкрикивать имена друзей, но в ответ она слышала только яростное стрекотание цикад, подобное накатывающим волнам. Она размахивала поднятыми руками, словно утопающая, проваливаясь в водоворот жмурок, пока сторонние наблюдатели молча наслаждались забавой.

У двери Чжоу Вэй снова окликнули: оказалось, она забыла свой прощальный подарок. Господин в Шляпе специально вернулся за томиком и вручил его ей.

– Не понравился мой подарок?

Чжоу Вэй никак не могла определить, насмешлив его тон или уж чересчур медов. Из полуоткрытой двери на нее веяло полумраком: тьма сулила путь наружу, а вот что сулил свет, она не знала. Что же до подарка, то она попыталась в спешке запихать его в сумочку, будто ей всучили нечто постыдное. Но сумочка оказалась слишком маленькой, а подарок – слишком большим: он застрял на полпути, и Чжоу Вэй почувствовала, что тоже застревает в силках пристального взгляда Господина в Шляпе. Чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче этот взгляд впивался в нее. Телефон, брелок на ключах, пропуск и мятный бальзам для губ, которые она ранее положила в сумочку, отчаянно протестовали: «Места больше нет!» Чжоу Вэй все еще мечтала вырваться из кольца осады, но не могла сравниться с Моисеем, разверзшим воды Красного моря. Ее Красное море представляло собой плотную сеть хрупких капилляров на еще способном испытывать стыд лице, которые разрывались, точно фейерверки, что должны громыхнуть во время кульминации праздника, однако сейчас смотрелись неуместно. Ночное небо после салюта становится особенно черным, словно угольные пласты, образовавшиеся из древних растений, отложившихся под землей сотни миллионов лет назад. Сборник стихов в мягкой обложке был одним из фальшивых образцов окаменелостей, строки которого четко запечатлели тихий шепот вращающейся в сумраке ночи.

– Если не влезает, могу отдать его тебе в следующий раз.

Господин в Шляпе наконец протянул ей хлипкую спасательную лестницу, но Чжоу Вэй услышала лишь слабый скрежет: «В следующий раз». Однако, словно под влиянием неведомой силы, девушка полезла по ступеням вверх, в одночасье позабыв и о зияющей пропасти, оставленной позади, и о том, что люди подчиняются законам гравитации. Конечно, за исключением Чжоу Вэйхуа. Он-то в один прыжок оставил планету под ногами, растворившись в бескрайнем космосе, и Чжоу Вэй по-прежнему пыталась распознать его следы в останках звезд.

Чтобы не садиться за руль в нетрезвом виде, Господин в Шляпе вызвал такси. К этому моменту он уже вновь стал здравомыслящим и законопослушным. Они с Чжоу Вэй сидели на узком заднем сиденье очень прямо, будто пара вертикальных опор для виадука, а их ладони соединялись посередине, точно шаткий канатный мостик. Господину в Шляпе хватило осторожности убедиться, что пола его пальто достаточно прикрывает его кисть, прежде чем переместить ее со своего колена на тыльную сторону кисти Чжоу Вэй, а затем и на запястье, заковав ее в наручники из плоти. Весь процесс представлял собой бесшумную игру в захват, но он не укрылся от глаз опытного водителя, притаившихся в зеркале заднего вида. Они целились в Чжоу Вэй, стреляя ей то в лоб, то в переносицу, то в грудь, не забывая и про скрытую ладонь главного виновника. Девушка умирала с каждым выстрелом, а Господин в Шляпе сидел со скромным видом, полностью погрузившись в себя, словно он на самом деле обладал правом ее удерживать.

Только после того, как они вырвались из этого автозака, Чжоу Вэй внезапно взбрело на ум склонить голову набок и, подражая студентке с хвостиками, заметить с напускной наивностью:

– Водитель, наверное, посчитал нас отцом и дочерью.

Господин в Шляпе улыбнулся и ущипнул ее податливую ладонь, которая все еще пряталась у него в рукаве, за кожу между большим и указательным пальцем.

– Можем поиграть в это в следующий раз.

Первым делом Чжоу Вэй поняла не столько слова Господина в Шляпе, сколько его смех, который подобно сноске стоял в конце каждой его фразы в качестве чрезмерно пылкого пояснения. Ее поразила такая откровенность поэта. Казалось, раз уж он говорит так прямолинейно, это всего лишь игра.

– Вы же понимаете, что я не это имела в виду.

Господин в Шляпе перестал улыбаться. Он отпустил ее руку и внимательно посмотрел в лицо девушке, на лбу которой по-прежнему виднелся красноватый пубертатный прыщик.

– Хоть тебе и восемнадцать, ты и правда еще молода.

Чжоу Вэй заметила, что Господин в Шляпе имеет привычку говорить только половину того, что хотел сказать. Он словно бросал слова на одну сторону качелей, оставляя другую пустой, зависшей где-то в воздухе и неспособной приземлиться. Он воскресила в голове обрывки воспоминаний, оставленные Чжоу Вэйхуа, которые жестоко давили на первую половину жизни Чэнь Сянлань, заставляя ее чувствовать себя застрявшей на одном месте в состоянии тотальной безысходности. В этом отношении мужчина перед ней очень напоминал отца, в совершенстве овладевшего искусством недосказанности.

Чжоу Вэй погрузилась в схожую пустоту, оставленную недосказанностью. Несколько дней подряд она безучастно пялилась на экран мобильника, надеясь, что оттуда выскочит хоть слово или предложение. Как ей представлялось, кто-то должен сказать хотя бы что-то о случившемся. И неважно кто: Господин в Шляпе или Господь Бог. Однако дождалась она только счетов за связь, рекламных рассылок и уведомлений от университета. Даже неуемная Чэнь Сянлань и та бесследно исчезла. И тогда пустота превратилась в шуршащий белый шум, и уши заполнились яйцами насекомых, из которых вот-вот должны были вылупиться личинки. Яйца выстроились в ряд вдоль слухового канала, точно инкубаторы глубокой ночью в комнате матери и ребенка. Все дети спали, их дыхание, как щетка с бесчисленными щетинками, стирало первую партию их слаборазвитых воспоминаний о жизни. Увы, Чэнь Сянлань лишь однажды упомянула, как Чжоу Вэйхуа поцеловал через ее живот еще не сформировавшуюся внутри Чжоу Вэй.

«Малышка» – так он сказал. Прямо как Господин в Шляпе, бросивший приветственное словечко на входе в парк развлечений.

В один прекрасный день обнаружилась брошенная малышка. Все звали ее Нюню[95]. Нюню появилась не промеж ног или из живота какой-нибудь женщины, а из бамбуковой корзины, набитой обрезками старых ватных одеял. Корзину оставили в подъезде Чжоу Вэй, где ее нашла женщина, вставшая спозаранку, чтобы сходить за продуктами. Потом всякий раз, рассказывая об этом случае, она повторяла одно и то же:

– Увидела я толстый да круглый комочек и подумала: кому это зимняя дынька стала не нужна? – Вслед за «зимней дынькой» тянулась длинная и извивающаяся, как пуповина, череда смешков.

Так Нюню и появилась на свет. Семейная пара учителей, жившая на третьем этаже, забрала девочку к себе. Им как раз недоставало ребеночка, и вот Небо послало его: такая удача выпадает не каждому, и они стали самыми благодарными верующими в мире. Приемные родители купили Нюню платьице в цветочек с воротником-бабочкой, купили розового зайчика с длинными-предлинными ушами, а в придачу еще и приносили консервированные фрукты в сверкающем сахарном сиропе и конфеты с ромово-сливочной начинкой. Даже когда Нюню могла разве что подражать звукам животных мычанием и агуканьем, они пытались разучивать с ней «Над изголовьем блики луны»[96] и «Едет на быке пастушок»[97]. Они наполняли свои сердца надеждой, будто бесконечно закачивали водород в воздушный шарик. Но однажды, после девяносто девятой попытки научить Нюню двигать конечностями и ходить, как обычный ребенок, шарик лопнул.

Все здание сотряслось от взрыва, и шипучие пузырьки сплетен взметнулись в воздух. Стоило только распахнуть любое закрытое окно, как пузырьки тут же неудержимо заполняли пересохшие от любопытства уши: «Неудивительно!», «Что я и говорила!», «Все и так понятно было!». Обрывки восклицаний перекатывались на языках вместе с рисовыми зернышками и арбузными семечками, прежде чем их глотали. Метавшаяся между этажами ария била по нервным окончаниям сплетников, словно играя в «горячую картошку». В мгновение ока жильцы дома сплотились. Им хватало одной лишь кривой улыбки или косого взгляда, чтобы передать друг другу тайные сообщения о Нюню, покрытые глянцевой сахарной пленочкой жалости, вздохов и сочувствия. Когда девочка немного подросла, она стала наклонять голову и размахивать руками, как сломанная кукла, принимая одну конфету за другой.

Разумеется, ранее упомянутые «девяносто девять попыток» были всего-навсего выдумкой. Такое число, вероятно, появилось потому, что однажды Чэнь Сянлань случайно повстречала на улице жену из той супружеской пары учителей и ободряющим тоном сказала ей:

– Успех – это девяносто девять процентов труда и только один процент таланта.

В тот день на женщине была накрахмаленная рубашка, через плечо висела клетчатая сумочка с острыми углами, а на переносице покоились очки в золотистой оправе. Учительница выглядела физическим воплощением настоящего успеха. Чэнь Сянлань завидовала женщинам в очках: очки для нее символизировали стабильность и знания. Их полагалось носить только тем, кто восседает за широкими письменными столами. «Карьеристка» – такой термин, отсылающий к роскошному офисному зданию с кондиционерами, примеряла на соседку-учительницу Чэнь Сянлань, точно золотой оклад иконы, обрамляющий ту жизнь, которую сама она упустила. Так было, пока не появилась Нюню, перегородившая сияющий портал неуклюжими взмахами рук. Чжоу Вэй и Чэнь Сянлань однажды стали свидетельницами этого на улице: соседке-учительнице, всегда отличавшейся особой педантичностью и аккуратностью, приходилось исполнять цирковое представление, одной рукой прижимая к себе сломанную куклу Нюню, а другой рукой, принявшей вид стрелы подъемного крана, тянуться за очками в золотой оправе, которые упали на тротуар. Но в итоге именно Чэнь Сянлань, проявив скорость и сноровку олимпийского спринтера, рванула к ней, перепрыгнув через несколько небольших заграждений, и, опередив приближавшийся грузовой мотороллер, спасла очки от неминуемой гибели.

Но стекло в них все равно разбилось. Несмотря на золотую оправу и самоотверженность Чэнь Сянлань, оно досадно треснуло сначала пополам, а потом на более узкие три или четыре части, а то и больше – пять, шесть, семь или восемь частей, уже невидимых человеческому глазу. Чэнь Сянлань разглядывала осколки, словно фрагменты древнего фарфора, а с ее губ слетало непрерывное звонкое цоканье, выражая сожаление – то ли учительнице, то ли самой себе. Жутко близорукая учительница, по-рыбьи выпучив глаза, тупо уставилась в одну точку, будто слепая. Нюню продолжала без остановки извиваться, ее косые глаза и судорожно дергающиеся конечности точно спорили между собой, желая разбежаться в разные стороны. Чтобы положить конец нечаянному фарсу, учительница нацепила разбитые очки и, оставив после себя несколько суетливых «спасибо», быстро ушла, волоча за собой шатающуюся Нюню. Чэнь Сянлань, направившись в другую сторону, через каждые несколько шагов оглядывалась, чтобы выразить свой не унявшийся до конца энтузиазм:

– Что же будет дальше? Эту девочку вообще можно вылечить?

Вопросы Чэнь Сянлань лопались, словно мыльные пузыри, не дождавшись ответов. Чжоу Вэй не собиралась приходить матери на выручку, зная, что это не настоящие вопросы, а лишь окольные восклицания. Восклицательные знаки сыпались на нее с неба, словно то, что люди обычно называют судьбой. Дары Неба не ограничивались ледяными грозами, они также включали в себя косоглазую Нюню и непрошеную обузу Чжоу Вэй.

Чэнь Сянлань начала сочувствовать своей сестрице по несчастью, то и дело примеряя на себя ее положение. Также она взяла в привычку как бы невзначай упоминать Нюню за обеденным столом. Она словно подцепляла палочками сочащийся слезами водяной шпинат, а потом с помощью зубов, слюны и беспрестанно ворочающегося языка пыталась прожевать, расчленить и распробовать на вкус жизнь соседки, отделенной от нее несколькими этажами. Этот набор движений был исполнен какой-то грубоватой ностальгии, и когда Чжоу Вэй слышала два пропитанных приторной мальтозой слога «Ню-ню», ее сердце или некое другое потайное обиталище в грудной полости начинало издавать глубокий резонанс, бурлящий, как околоплодные воды, или грохочущий, как Сатурн во Вселенной, а то и как звук, которого и вовсе не существует. Но Чжоу Вэй была уверена, что определенно слышит его, особенно когда написала в своем дневнике слово «уверена» – мутное, как рассол для тофу. Все ее колебания как будто заледенели, превратившись в твердое тело уверенности. Нюню и Чжоу Вэй были заперты в этом твердом теле, словно пара разлученных двойняшек, которые наконец признали друг друга по случайно всплывшим уликам.

Вот только они были по разные стороны баррикад. Нюню всегда держалась особняком, а в их доме неизменно играла роль одинокого колченогого рейнджера. Можно сказать, она была с головой ушедшей в игру актрисой одноактной пьесы. Когда ее ровесники уже пошли в первый класс, Нюню по-прежнему носила детские штанишки с разрезом на попе. Когда она, спотыкаясь, показывалась на углу улицы, соседские дети, которые до этого лениво лизали фасолевое эскимо позеленевшими языками или играли стеклянными шариками, лежа на земле, вдруг оживлялись. Они стихийно выстраивались рядком, чтобы встретить Нюню липкими взглядами, свистом и рвущимся наперебой из их глоток смехом. Ее всюду сопровождало их бесконечное «ха-ха-ха».

– Дура! – Единственный сын мясника Чжу, самопровозглашенный вожак детской стаи, всегда первым выкрикивал это слово. – Дура!

– Ха-ха-ха!

– Дура!

– Ха-ха-ха!

Веселый инструментальный дуэт лихо отплясывал вдоль разных по высоте клавиш. Нюню тоже присоединялась к смеху, но изо рта у нее вылетало лишь «га-га-га». Нелюдимое «га-га-га», которое издают гусята, играя с хищным орлом; «га-га-га», что вырывается из клювов бедных гусят, когда они лишены защиты в виде материнских крыльев и легко становятся добычей свирепых орлят. Сначала в Нюню летела палочка от эскимо, потом, какое-то время спустя, на смену ей приходил комок песка, наполовину развалившийся в воздухе, а дальше подключались стеклянные шарики, камешки, жвачки, бумажные самолетики, в общем, любая пакость, которая попадалась под руку, однако Нюню продолжала гоготать. Теперь дуэт несколько преобразился:

– Дура!

– Га-га-га!

– Дура!

Словно давно позабытая монотонная детская песенка, эта перекличка тянулась по глубоким трещинам в стволах старых деревьев вдоль улицы, взбиралась по перепутанным ветхим проводам, а потом, покачавшись на фонарных столбах, разделялась на части и прыгала то в открытые, то в закрытые застекленные окна, чтобы передать свое послание.

– Ох ты ж! – раздавались временами короткие возгласы из-за стекол, а затем наружу высовывалась встревоженная голова, напоминающая Колумба, впервые увидевшего новый континент через подзорную трубу, хотя ровно та же сцена происходила два дня назад.

Нюню жила в своеобразной тавтологии, внутри одноактной пьесы, разыгрываемой снова и снова без малейших изменений в сюжете. Даже угол наклона головы у нее оставался одним и тем же, не говоря уже о странной улыбке, одновременно и загадочной, и глупой. Нюню не умела громко смеяться или тихонько хихикать, у нее была только эта натянутая, будто отштампованная на фабрике улыбка. Несколько лет спустя, освоив арифметику и английский алфавит, дети научились говорить про нее гадости не в лицо, а у нее за спиной. Нюню по-прежнему упорно сохраняла улыбку, дополненную наполовину свисающими из носа соплями, готовыми вот-вот упасть на одежду. Она так же медленно проходила мимо перекрестка, будто главное дело ее жизни состояло в том, чтобы появляться на той улице, а затем проходить по ней.

Первым не выдержал сосед-учитель. Он среагировал быстро, оперативно сбежав под предлогом амурных делишек. По перешептываниям в подъездах и на углах улиц было несложно сложить пазл истории: добросердечная медсестричка, сущий ангел в белом халате, и наш главный герой, в ту пору мучившийся от геморроя, случайно встретились у больничной койки. Возможно, открытость органов разблокировала открытость душ, а возможно, смесь запахов индола, скатола, меркаптана и вездесущего сероводорода, выделяемых бактериями при разложении, вызвала у парочки иррациональный гормональный всплеск. Или и вовсе был виноват пропитанный йодом ватный шарик, который во время трения о кожу внезапно высек искру любви, – неожиданный научный казус наподобие открытия пенициллина из-за незакрытой чашки Петри. В общем, вскоре после удаления нароста с интимного места сосед-учитель твердо решил вырезать из своей жизни и прочие лишние части. Для операции потребовались лишь туманное утро, черная нейлоновая дорожная сумка и мужчина с непоколебимым намерением. Иссечение прошло легко. Он заявил, что ему не нужны ни дом, ни деньги, ни тем более одичавшая приемная дочка. После чего прыгнул в такси и скрылся за перекрестком, тем самым, возле которого постоянно болталась Нюню.

Теперь перекрестка больше не существовало. В ходе городского перепланирования первого десятилетия нового века его перерисовали карандашом, раздробили молотками и разобрали роботами-манипуляторами, чтобы затем залить бетоном и разровнять над обезглавленным трупом местной развилки. После затяжного сопротивления ряды домов вдоль улицы в конечном счете обрушились и развалились один за другим на пару со своими не менее героическими боевыми товарищами – крепкими камфорными деревьями, ржавыми указателями и электрическими столбами свинцового цвета. Так называемые хозяева поочередно испарились, прихватив с собой тяжелые, как кирпичи, пачки денег и в одночасье исчезнув с улицы без следа. Все покинули перекресток, как учитель когда-то покинул свою жену и Нюню.

– Да кому до них есть дело? Все мужчины – козлы, – бросила однажды Чэнь Сянлань, пылая от возмущения.

Однако позже она сокрушалась о своем решении переехать:

– Вот будь у меня такая компенсация, не пришлось бы о дальнейшей жизни беспокоиться.

Эти слова привели к тому, что после случайной встречи с учительницей прежнее сочувствие переросло в зависть:

– Она располнела, а на шее у нее теперь золотая цепочка вот такой толщины! – Чэнь Сянлань подняла перед дочерью мизинец, и на кончике пальца мгновенно появилась ослепительная броня, которая тянулась вверх до тех пор, пока не сложилась в округлое и блестящее золотое ожерелье, висевшее на шее поправившейся учительницы средних лет, выглядевшей нарядно и празднично, как беззаботное дитя с новогодней лубочной картинки. Однако не стоило торопиться с выводами. Если чуть-чуть отогнуть уголок картинки в том месте, где клей уже успел высохнуть и потрескаться, можно было бы разглядеть тайную комнату, покрытую слоем пыли. Там за длинным столом в углу сидела женщина, сбежавшая с полотен Модильяни. Ее лицо испещрили тени из-за многих наложенных на него слоев масляных красок, и оно больше походило на глиняное изваяние, выветренное шквалистыми ветрами и песчаными бурями, чем на белоснежного фарфорового ангелочка, на чьем безупречно гладком лике нет места ни одной тени. Вероятно, когда-то соседка действительно была такой. Будучи ребенком, любившим бегать по гостям, Чжоу Вэй видела в доме учительницы ее свадебную фотографию. Женщина на ней утопала в море белой фаты, и даже лицо отдавало белизной, как башня из серебра[98] в Праздник середины осени или как нефритовое блюдо из детства поэта[99]. Лишь два чрезмерно радостных пятна румянца проступали на нем, выделяясь среди бледности, словно сердце, еще не познавшее боли и судорог. Однако и в браке никуда не деться от свойства людей выходить за рамки. Когда Армстронг сделал шаг, ступив на бесплодную землю, усыпанную щебнем вперемешку с пылью, ему явились древние ударные кратеры и еще более древние кольцеобразные горы. Воображаемое блюдо из белого нефрита оказалось испещрено трещинами – тенями старости.

Иногда приходится притворяться, будто ты понимаешь некоторые вещи. Например, почему луна издали такая яркая и чистая, а вблизи темная, или же классический вопрос из сферы взаимоотношений: почему распадаются хорошие браки. Конечно, «хорошие» здесь означает «продолжительные», «пока не развалившиеся», «устойчивые», когда количественные изменения еще не превзошли качественные. Благодаря множеству толкований народной мудрости «хороший» брак обрел общепонятную трактовку: существующий брак равнозначен хорошему. Его противоположностью является разрушенный, неудачный, обреченный на провал брак, о котором бесконечно сожалеют. Основываясь на предвзятой логике, недоказанных закономерностях, навязываемой морали и обрывках воспоминаний, плавающих в море спинномозговой жидкости, ты считываешь, оцениваешь, анализируешь, кропотливо расследуя каждое явление, будто злая королева перед волшебным зеркалом. Ты ждешь, когда одни голоса начнут говорить, а другие смолкнут. Ты нуждаешься в объяснении, чтобы якорь вопросов не утянул тебя в бездонное море страданий. Можно воспринимать это как инстинктивный психический рефлекс или как отчаянные попытки утопающего спастись, как инстинкт самосохранения, где интуиция берет верх над разумом, врожденную необходимость выживать, заложенную в нас со времен каменного века. В итоге, когда учительница объявила главной причиной распада своего брака Нюню, эту шатающуюся дубину, большинство людей сочли такую точку зрения вполне оправданной и понятной.

– Действительно… Да никто бы… – говорили они.

Утвердительные и отрицательные суждения мирно сосуществовали. Голоса то и дело перетекали друг в друга, как в тайцзи[100], высекая крайности, истину и ложь, черное и белое, игнорируя при этом черное в белом и белое в черном, которые неотвратимо сводились к разряду второстепенных причин.

– В какой семье не ссорятся по пустякам? Легко же языками зацепиться! Да и кто бы принял такого ребенка? Дитё растить – это вам не собачку или кошечку завести, – резала правду-матку владелица песика тетя Шан со второго этажа. На этих словах ее пекинес с курчавой шерстью по кличке Хуань-Хуань протестующе тявкал.

Мелочные языки закончили танец на разогреве представления и стыдливо поклонились публике. На сцену вразвалочку вышла Нюню, и софит осветил ее макушку, вытянув череп в коническую шляпу средневековой ведьмы. Это не был отчетный концерт в честь Дня защиты детей, с декорациями из искусственных цветов и картонных гор, с юбочками в оборках и гладкими прическами на головах девчонок, однако Нюню выложилась на полную. Она начала петь выученную песенку, но слетавшие с языка звуки превращались в неразборчивое «у-у-у-у», «угу-гу-гу» и «а-а-а». Она развеселила саму себя, рассмеявшись так, что из щели между нижними зубами вылетела серебристая струна слюны, которая разорвалась вместе с натянутой до предела струной в мозгу ее приемной матери.

Хотя учительница в совершенстве владела искусством исправления и корректуры, что могли бы подтвердить тысячи исписанных ручек с красными чернилами, она проводила бесчисленные ночи, заперев себя в ротанговом кресле с красной метелкой в руках, которой взмах за взмахом проходилась по чернильным ступеням. Либо же она примеряла на себя личину монаха-аскета с красной свечой, который, цепляясь за уступы, взбирается по отвесной стене листочков в клетку, позабыв обо всем на свете, кроме исправления ошибок, на которых люди никак не научатся. Ночи одна за другой складывались в огромные горы тетрадок с домашними заданиями. В череде нескончаемых вылазок на охоту за ошибками учительница становилась все более опытной и меткой и всегда точно в цель поражала изъяны, готовые ускользнуть у нее из-под носа. Однако ей никак не удавалось сразить Нюню. Та, словно по наитию, уклонялась от всех красных стрел, устремлявшихся к ней. Она будто была идеально гладкой, обтекаемой сферой, но, с другой стороны, полным изъянов лабиринтом парадоксов, где время тоже сворачивалось в сферу, а начало и конец встречались в одном месте спустя годы. И в исходной точке учительницу наконец осенило: она вспомнила о первоначальном замысле, о той горошинке, которая, лежа под тюфяками, заставляла ее ворочаться с боку на бок, проводя ночи без сна. Это был крохотный зародыш мечты, один лишь силуэт которого делал ее и счастливой, и несчастной, стоило только вспомнить о нем. Счастье… счастье в тот миг превратилось в длинную лестницу, спущенную с небес, и она карабкалась по ней, стремясь вырваться из неиссякаемой трясины преисподней, оставшейся позади.

После тщательно спланированного путешествия на малую родину учительница, действуя под девизом «тут и правда ничего не поделаешь», оставила Нюню на необитаемом острове под названием «родной дом». Там ее приютила пара добросердечных старичков-отшельников, которые на закате лет решили вновь пройти по пути воспитания ребенка. Десятилетиями ранее они уже воспитали саму учительницу от ползающего везде и всюду младенца до выпускницы техникума, покинувшей деревню. Только на этот раз Нюню не нужно было вывозить из горного села. Напротив, требовалось оставить ее там, навсегда отрезав от другого мира.

Нюню исчезла из поля зрения учительницы после первого же поворота в ущелье, точно одуванчик, чьи легкомысленные наивные семена уносятся в путь вместе со встречным ветром. На том история обрывалась, оставив под ногами лишь безголовый стебель, который, однако, продолжал рассеивать искаженные пересуды вместо семян.

Они начинались так: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Чэнь Сянлань презирала и счастье, и несчастье, считая, что в любой семье есть свои проблемы. Более того, она уверяла:

– Родители любят своих детей, даже если они приемные. Жаль…

Не желая вдаваться в подробности, она поспешно встала и пошла искать пульт. Часы собирались пробить восемь, и на местном канале должна была начаться популярная семейная мыльная опера, и у ее преданной зрительницы Чэнь Сянлань совершенно не было времени на другие семейные драмы.

Незавершенное «жаль» осталось стоять где стояло: недостроенное здание, в котором не успели установить двери и окна. Чжоу Вэй возвращалась туда каждый раз, когда ей было нечем заняться. Ей хотелось разобраться, что же скрывалось за этим «жаль», понять, как выглядит виновник трагедии, из-за которой любовь и привязанность превратились в калек. Но виновника не было в недострое. Заброшенное здание пустовало, и только ветер, бушующий в нем круглый год, свистел и завывал в оконных и дверных проемах, точь-в-точь как Нюню.

Прошло много лет, и недостроенное здание вновь появилось, как мираж, когда Господин в Шляпе в один из моментов вдохновения сказал «люблю». Он сказал «люблю», еще сказал «люблю тебя», и теперь до полного «я люблю тебя» не хватало только «я». Внезапно в заброшенном доме поселился уродливый безголовый ребенок – существо с прошлым столь же неясным, как и черты его лица. Он был еще более загадочным, чем сам недострой. Казалось, ребенок не пострадал от некоего несчастья и его уродство имеет врожденную природу. Одаренное безголовое чадо скакало по дому, свободно носясь туда и обратно, думая, что это игровая площадка, где можно резвиться и веселиться. Трудно его за это винить, ведь у него не было глаз. У Нюню глаза были, но даже в открытом состоянии они казались слепыми, словно зияющие окна в бетонной коробке, куда никто не собирался заезжать. Вот что означало упомянутое ранее слово «незавершенный»: лишенный практичности и превратившийся в простое украшение. Но даже если считать признание бесполезным украшением, Господин в Шляпе все равно подарил Чжоу Вэй хоть что-то, помимо собственной книжки, и ей следовало сделать ему ответный подарок. Она твердо решила стать прилежной ученицей, а прилежные ученицы умеют платить той же монетой. Однако, обшарив карманы, Чжоу Вэй обнаружила в них только историю о Нюню, которая вполне могла сравниться с его обезглавленной любовью. И тогда она впервые в жизни решилась сыграть роль, которую обычно исполнял Господин в Шляпе, – роль рассказчика.

Не успела она даже начать свой рассказ, как Господин в Шляпе уже отвернулся от нее, быстро застыв в полуразвалившийся холодный и молчаливый айсберг на ночной реке снов, лишь изредка издававший грохочущие звуки, словно собираясь вот-вот обрушиться. Но он так и не обрушился, а продолжал стоять на месте, превратившись в пейзаж, в картину, какой любуются и какую анализируют люди, стоя на берегу реки. Чжоу Вэй, наблюдая за ним с расстояния меньше полуметра, еще долго смотрела на поэта, прежде чем к ней пришло запоздалое осознание (или же с ее глаз попросту спала пелена): «английский джентльмен» был вовсе не таким худощавым, каким казался. Его высокие скулы и впалые щеки сообща совершали отвлекающий маневр, а широкий плащ служил дымовой завесой, прикрывающей засаду из солдат жирового запаса, которые при малейшем дуновении ветра стали бы видны всем. Они дожидались внезапной атаки, а потом, подбрасывая в небо песок и пыль телесного цвета, превращали натасканную на словесные баталии Чжоу Вэй в пленного солдата, который сдался, даже не успев поднять оружие. Случались моменты, когда она действительно ощущала себя пленницей с поднятыми над головой руками или униженно стоящей на четвереньках, выгнувшись назад, а невидимые оковы бесконечно тянули ее за локти, пока не утаскивали в какое-то неведомое место. Там за ней наблюдала горстка караульных, набранных из жирового запаса. Дождавшись, когда хозяин уснет, они нет-нет да и вздрагивали, подавая пленнице некие знаки предостережения. Солдаты добросовестно несли свою службу, оставаясь равнодушными к историям о недостроенных домах, которые Чжоу Вэй бубнила себе под нос, и потому на милосердие надежды не было. Но Чжоу Вэй и не нуждалась в милосердии: она лишь знала, что липкие слова, словно застоявшееся внутреннее кровотечение, надо извергнуть изо рта в виде рассказа, точно рвоту. Это доказывало, что она тоже способна на эмоции и что сердце у нее вовсе не из камня – многоуровневый неуклюжий силлогизм, который в безостановочных оправданиях Чжоу Вэй принимал форму коварной и скользкой ноты, скачущей по четко разделимым на черное и белое ступеням моральной гаммы. Знай же, что инициатива влечет за собой муки ответственности, тогда как пассивный субъект может ходить с невинной улыбочкой, становясь прожорливым книжным червем, зажатым между страниц истории и мурлыкающим на манер блюза «и то… и это…».

Чжоу Вэй решила, что тоже будет качать головой в такт ему, не обращая внимания, что ее корабль медленно тонет в уютной буржуазной атмосфере, созданной бордо местного разлива. Время у нее в руках превращалось в черствый хлеб, который просто невозможно проглотить. Каждый день она понемногу отламывала от него, и вот от прежнего куска осталась уже половинка, а от половинки – крошки размером с ноготь, которые потом превратились в засохшие песчинки, осыпавшиеся к ее ногам. Но никто – ни птицы, ни звери – не спешили их подбирать. Рощица за библиотекой была безлюдна. Юные влюбленные одной ночью выпорхнули из тени деревьев, разлетевшись, точно ласточки и сорокопуты[101], исчезнув без следа. Лишь небрежно расстеленное одеяло из опавших листьев напоминало ей о коричневом пальто Господина в Шляпе, которое тот отбросил в сторону, а голые стволы деревьев – о ней самой, когда с нее содрали внешние слои. Другая же «она» сейчас сидела рядом на скамейке, не обращая внимания на происходящее, сосредоточившись на ожидании чуда – если, конечно, слово «чудо» можно использовать в этом смысле. Но Чжоу Вэй не могла подобрать других слов. Ее разум и тело были до краев наполнены той памятной ночью. Прошлому и будущему придется временно сдать свои позиции, и они с Господином в Шляпе просто будут лежать в черном мусорном мешке ночи, точно пара задыхающихся влюбленных, готовых покинуть бренный мир вместе.

Полчища паразитов вступали в клокочущий и бурлящий период гона внутри ее мертвого тела. Укрывшись в теплых и влажных внутренностях, они спутывались между собой, открывались друг для друга, погружались с головой в свой медовый месяц, с восторгом создавали семьи. Они основывали племена, деревни и города, прокладывали ярко освещенные скоростные магистрали и невидимые глазу бесчисленные канавы. Продолжительная славная и жестокая история их цивилизации ни во что не ставила хрупкость организма их хозяйки. Паразиты переживали взрывной рост, полные решимости вырваться из оков имеющейся плоти, чтобы достичь новой галактики тел. Чжоу Вэй называла этот порыв желанием постфактум излить душу – хитрой попыткой раз и навсегда скинуть на кого-нибудь свое бремя из-за того, что его чересчур тяжело нести самому. Но паразиты, несомненно, были разочарованы. Хотя план уже давно готовился в брюшной полости, а космонавты-послы, которым предстояла важная миссия, прошли тщательный отбор и языкообразный летательный аппарат был полностью подготовлен к взлету в ротовом отсеке, это не могло изменить простого факта: у них не было другой подходящей планеты для высадки.

Тем временем далекая родственная планета приняла нового переселенца. Преисполненный уверенности, он вел под руку одинокую печальную королеву, готовый вернуть к жизни землю, которая десятилетиями была пропитана горечью. Ради этого они даже решили возродить некоторые традиции и порядки.

– Мы с дядей Чжуном уже не молоды, так что хотим подготовить свадьбу к Новому году.

Благая весть, переданная Чжоу Вэй за тысячи километров по шаткому телефонному кабелю, совершила для нее чудо, от которого перехватывало дыхание: мать, некогда убежденная, что ни одному мужчине в мире нельзя верить, внезапно изменила взгляды и выбрала одного из них своим спутником. Это точно было чудо – или непредвиденный кризис среднего возраста. В общем, на самом деле новость заставила Чжоу Вэй, находившуюся на другом конце провода, забыть обо всем, точно зрителей в зале на выступлении фокусника. Изумление трюком сменилось редкими хлопками, которые стали перерастать во все более и более бурные аплодисменты, а то и в свист и крики, которые заполнили пустоту, образовавшуюся раньше. Чжоу Вэй забыла, что ответила матери. Она лишь помнила, как Чэнь Сянлань, убедившись, что дочь вернется домой на Новый год, бросила трубку, оставив Чжоу Вэй слушать длинные гудки, будто это и являлось единственной целью материного звонка.

Бесстрастно наблюдая, как спасательный трос, брошенный из трубки, с каждым коротким гудком постепенно втягивается обратно, лежащая под завалами после оползня Чжоу Вэй запоздало вспомнила, что в ее жизни произошли не менее взрывные события, чем у матери. Например, она тайком повторила приемчик Чэнь Сянлань: написав лирическое эссе на несколько сотен слов, заарканила ханжу среднего возраста, преподавателя, или, скорее, непризнанного народного поэта. А еще, прикидываясь невинной овечкой, проникла в секретное логово мужчины, в импровизированную паутину, усеянную вязкими комочками словесных оборотов, а потом, облаченная в дешевую ситцевую юбку, повисла на этой паутине, раскинув руки и ноги в стороны, точно безрассудная букашка. Или, например, когда паутина дрожала в такт рифмам и ритмам, изрыгаемым Господином в Шляпе, сколько раз Чжоу Вэй думала, что вот-вот сорвется, но каждый раз ее, напротив, подбрасывало еще выше. От болезненных ощущений то распираемой изнутри, то слишком пустой брюшной полости, не проходивших по нескольку дней, она чувствовала себя так, будто прятала за пазухой опасный, обжигающий кожу подарок, от жара которого у нее начинали пылать щеки. «Нельзя ничего брать у незнакомцев», – давние наставления Чэнь Сянлань били ее по хребту, когда она, согнувшись, стояла спиной к Господину в Шляпе. Но она не только приняла от него подарок, но и попросила большего: она захотела, чтобы красные оковы из отпечатков пальцев стискивали ее запястья волшебным обручем Гуаньинь[102] и чтобы их красный цвет не тускнел со временем. Конечно же, она также забрала и сборник стихов, подаренный ей на прощание, который теперь покоился под подушкой, и его остроумные рифмы каждую ночь торжественно заходили в ее сновидения, столь же торжественно покидая их. Возможно, были еще какие-то неприметные безделушки, маленькие знаки благодарности, которые Господин в Шляпе дарил ей под покровом ночи, но даже если их и не было, уже имеющихся хватило бы, чтобы разрушить фундамент, который с огромным трудом заложила Чэнь Сянлань вместе с толстопузым ухажером. Прерывистые гудки звучали подстрекательским обратным отсчетом перед взрывом бомбы. Поразмыслив, Чжоу Вэй все же нажала на кнопку отбоя, решив ничего не говорить матери. Пусть новобрачные под звуки душевного и радостного марша пройдут по красной дорожке или через бушующее пламя; пусть они будут держаться за руки, как сиамские близнецы; пусть сама она будет великовозрастным ангелочком, рассыпающим перед ними фальшивую весну, а не террористкой-смертницей, собиравшейся пустить счастливый день псу под хвост. В конце концов, это же первая настоящая свадьба Чэнь Сянлань.

Вот так Чжоу Вэй пришлось собрать в тряпичный узелок секреты и чувства, покинуть родственную планету и принять судьбу одинокой скиталицы по Вселенной, прозванной бесплодной землей.

Господин в Шляпе перевернулся на леднике бесплодной земли, словно выскользнув из обнаженного тела сна. Серебристо-белый свет луны делал выражение его лица холодным и подозрительным. Как и накануне, когда Чжоу Вэй отворила тяжелую деревянную дверь, Господин в Шляпе, в отличие от своей ночной раскованности, теперь выглядел странным и слишком серьезным. Он не спускал глаз с кучи бумаг перед ним, и казалось, что она вот-вот загорится под его прожигающим взглядом. Когда он заметил Чжоу Вэй, языки пламени, трепеща, юркнули ей за спину и, убедившись, что за ней не увязался никто подозрительный, тактично погасли. Затем поэт спокойно вновь принял благостный вид, как будто набросив запасное пальто, висевшее на спинке стула, – то самое, которое когда-то накрыло Чжоу Вэй с головой, чтобы постепенно раскрыть ее полностью, слой за слоем. Он допустил некоторую вольность:

– Здесь тесновато. Погоди совсем немного, и я отведу тебя в другое место.

«Здесь» означало обиталище холостяка: угловой кабинет Господина в Шляпе площадью в десять квадратных метров, располагавшийся на девятом этаже преподавательского корпуса. У хитрого зайца завсегда по три норки[103], и эта норка была самой глубокой из них. Пара больших квадратных очков отражала книжный шкаф из лакового японского дерева. Жесткие корешки книг за стеклами переливались позолоченным блеском знаний. Величественная широколиственная растительность ниспускала густую тень просветления на образцового преподавателя. На стенах, помимо групповых фото неизвестных времен, висели дипломы и награды подобно многочисленным рекламным расклейкам в подъездах. Господин в Шляпе, поначалу отмахивавшийся от своих регалий, называя их «пустяковыми», заприметив любопытство Чжоу Вэй, принялся с энтузиазмом объяснять ей происхождение каждой из них. Хлопья сусального золота прошлого осторожно стряхнули, и кабинет в лучах послеполуденного солнца расцвел пылью славы. Мальчишеская хвастливость преподавателя, словно неловко спавшая с него позолоченная оболочка, мгновенно обнажила его тело, слепленное из обычной глины. Чжоу Вэй подумала, что теперь они с Господином в Шляпе квиты.

В облаке пыли почестей Господин в Шляпе пригласил гостью присесть на диванчик у входа. Выдыхающая клубы пара чашка «эрл грей» временно заменила ей компанию поэта. Впрочем, чашка даже не блистала надменностью английского костяного фарфора с его выступающими скулами, а представляла собой простодушную глиняную плошку телесного цвета, которая ощущалась в руках Чжоу Вэй кусочком человеческой шеи. Выступающий бугорок глины играл роль надоедливой родинки, которую девушка, будто флиртуя, теребила пальцами. Однако, за исключением этой тайной забавы, она просидела с прямой спиной от начала и до конца, словно снова превратившись в прилежную ученицу, ожидающую вызова. Внезапное сообщение от преподавателя невозмутимо поддержало его авторитет: «Зайди ко мне в кабинет в пять часов вечера».

Ненужные веточки эмоций были начисто срезаны, оставив только голый сук, который превратился в строгую учительскую указку, нацеленную в сторону неизвестного адреса. Пробиваясь обратно через поток студентов, выходивших после занятий, Чжоу Вэй, потирая плечо, которым уже трижды успела удариться, думала: если бы в адресе значилось «преисподняя», она все равно спрыгнула бы туда, привычно собравши сумочку и собравшись с духом? Как ни странно, она практически на подсознательном уровне была убеждена, что ей нужно совершить именно это действие – спрыгнуть, будто преисподняя находилась у нее под ногами. Однако кабинет Господина в Шляпе устремлялся к облакам. Обрамленный ореолом золотистого закатного света, он напоминал скорее собрание пантеона божеств, нежели ужасные картины загробного мира. Перевернутые мечты в мире совершенного познания, непрерывно поднимаясь на облачном лифте, накапливали в утробе Чжоу Вэй ощущение невесомости, какое бывает при падении, и только сменяющиеся номера этажей на табло сохраняли подобие научной ясности.

Она всё ждала и ждала. Ждала, пока напиток у нее в руках не впитал окружающую прохладу и тепло не ускользнуло из ладоней. Ждала, пока последнее пятнышко багряного цвета не исчезло, устраненное варварскими методами средневековой медицины. Ждала, пока мышцы вокруг позвоночника не начали злобно ныть. Ждала, пока Господин в Шляпе не спросил у нее, уцепив ее запястье:

– Долго ждешь?

Чжоу Вэй услышала, как кожаное кресло издало болезненный вздох, когда он встал, и это заставило ее почувствовать себя третьей лишней, злонамеренно вмешивающейся в их отношения с целью разлучить. На самом деле прошло не так много времени: минутная стрелка лишь обежала половину круга, но субъективное ощущение времени заменило точные двадцать четыре часа. На мгновение ей даже показалось, что Господин в Шляпе значительно постарел. Он ведь и впрямь уже немолод. Сколько ему – сорок? пятьдесят? Говорят, что в какой-то момент возраст становится всего лишь цифрой, но Чжоу Вэй не могла представить себе ничего более тревожного, чем цифры: сумма баллов за экзамен, количество этажей, которое она преодолевала на лифте, проходной балл за восьмисотметровку на физкультуре, обратный отсчет до Нового года, разница в возрасте между ней и Господином в Шляпе, превышающая двадцатилетний рубеж… Современные люди пытаются подобными поговорками успокоить тревогу. Различия прорубают пропасть, и только при таких условиях потоки тревоги могут хлынуть в нужное русло. Да, осознание различий успокаивало Чжоу Вэй. Она ненавидела единообразие, ведь оно подразумевало полное и абсолютное отсутствие исключений. Но она сама должна была стать таким исключением, иначе как объяснить то, что уже произошло и происходило сейчас, и то, почему она не метнулась прочь испуганным леопардом, когда к ней приблизился Господин в Шляпе. Как объяснить, что ее компромисс вовсе не безнадежен?

– Я думал о тебе все эти дни.

Господин в Шляпе снизошел на нее, как тяжелое грозовое облако, и теплый поцелуй обрушился ей на лоб. Лицо у Чжоу Вэй вспыхнуло, словно больное чахоткой предзакатное небо, и ей стало нечем дышать. Было очевидно, что погода у них с поэтом разная. Неожиданно он заговорил прямо, будто вспоров лезвием ножа брюшко рыбы и обнажив стыдливые розовые внутренности, пока еще живые нервы, трепеща, цеплялись за жизнь:

– Ты скучала по мне?

Их лбы прижались к друг другу, словно в поединке. Кожа слиплась, образовав мучительно тесную связь, как у сиамских близнецов. Чжоу Вэй тонула в его медовом голосе и, пропадая в этой густой, как сироп, сладости, не знала, как ответить. Вкусовой рецептор, отвечающий за сладкое, был самым слаборазвитым среди прочих ее органов чувств: нечто вроде скрытого увечья, которое уже давало о себе знать в отношениях с Сяо Юем. Она была куда лучше знакома с остротой, возникающей от трения кожи, и горечью, кристаллизующейся из пота, чем со сладостью, вызывающей дофаминовый любовный бред. Однако Господин в Шляпе настаивал, чтобы десерт подали на стол прежде основных блюд, которые уже успели приесться. Его взгляд стал мягким, как ириска с начинкой из лесного ореха, а руки с неглубокими мозолями покрылись шершавыми крупинками сахара. Он превратился в шоколадную фабрику, пытаясь затянуть Чжоу Вэй в свой резервуар с бурлящим горячим шоколадом. В конце концов, весь мир одержим продажей массово производимых сластей. Чжоу Вэй не знала наверняка, поставлено ли на поток производство сластей у Господина в Шляпе, но даже если это был редчайший лимитированный продукт с особой маркировкой, ее неразборчивым вкусовым рецептам было все равно. Она жаждала от него воздаяния, а не любви. Ждала, когда нож решительно вонзится в давно разверстую рану. Чжоу Вэй даже слышала, как в теле от долгого ожидания уже завывает ветер. Господин в Шляпе заточил свой клинок на камне своего раздувшегося сердца, и результат всего дела, колеблясь, завис в воздухе. Оказалось, что это не казнь, а суд над ней.

И потому Чжоу Вэй, сидевшая на скамье подсудимых, полуобняв себя руками, виновато пропищала с комариной решительностью:

– Да.

Долгожданный удар молотка, сопровождающий приговор, так и не раздался. Внезапно нахлынувшая тишина мгновенно заполонила все вокруг. И только учащенная и радостная трель звонка с занятий доносилась издалека, напоминая мерцающие огни танцевального вечера на берегу, равнодушно наблюдающие за ее покорной гибелью.

По правде говоря, в истории Нюню был еще один обрывочный эпизод.

Как-то раз, спустя много лет, когда дни стали редкими и разрозненными зубами стариков, Нюню умудрилась без предупреждения выскользнуть в одну из образовавшихся щелей. Никто не знал, куда она пошла, а возможно, никто и не хотел знать. Лишь один бродивший по полю дедушка дал невольную подсказку.

– Она была одна на обочине поля, кричала что-то… – Дедушка долго ломал голову, но так и не мог вспомнить ничего путного. Тогда он обратился к другому свидетелю происшествия – старой затертой трубке – и, стукнув ею о гребень поля, вдруг получил еще одну зацепку: – Мама. Кажется, она маму звала.

Звавшая маму Нюню была одета в желтенькую, как только что вылупившийся гусенок, курточку. Ее грудь вздымалась, словно у иволги, готовой взлететь навстречу весне. Она взмахнула своими неуклюжими крыльями и в мгновение ока скрылась среди деревьев, провозгласив:

– Га-га.

Поговаривали, в лесу слышался такой звук.

После той ночи и не счесть, сколько было других ночей, перетекавших несметными крошечными ручейками по булыжникам подушек. Они огибали густые леса нервных окончаний, пересекали тусклые равнины серого вещества и целые скопища клеточных тел, успевшие жутко разбухнуть от непомерно бурного ночного половодья. Отек сдавливал череп, стремясь разорвать тонкую кожу головы, но в итоге смог лишь прорвать бумажную завесу снов Чжоу Вэй. Когда она просыпалась, потолок глядел на нее с нежностью добродушной сиделки, молча успокаивая нервы, почти разрушенные приливами сновидений. Сон медленно отступал от ее тела: сначала от головы, потом от позвоночника, и так вплоть до правой руки, сдавленной в позе спящего младенца. Черная лодка-мобильник тихо стояла на приколе в спящей гавани, прикрытой вздыбленным одеялом. Время от времени старая лодочница Чжоу Вэй, мучаясь бессонницей, зажигала свой рыбацкий фонарь и спускалась в каюту, чтобы проверить, там ли еще ее обветшалые сокровища: из раза в раз забрасываемый якорь «чем занимаешься?» или несколько пластиковых корзин с уловом из «скучаю», «целую» и «люблю» – уже мертвых, но все еще свежих и переливающихся в лунном свете. Или спутанные рыболовные сети, усеянные крючками-разведчиками «приедешь ко мне сегодня?», «еще сердишься?», «почему не отвечаешь на сообщения?». Иногда крючки были мягкими и податливыми, словно колышущиеся водоросли, а иногда твердели до закаленной стали. То Чжоу Вэй ощущала лишь слабый зуд от их прикосновений, легонько царапающих кожу, а то они вырывали ее из земли с корнем, подвергая двойной пытке удушьем и невесомостью, прежде чем вновь отпустить на волю. Они извращались в многообразии, как влюбленные во флирте. Случались и периоды затишья, когда крючки не появлялись по нескольку дней. Проточная вода превращалась в стоячую, стремительно зарастая зелеными водорослями-захватчиками. И тогда Чжоу Вэй была вынуждена прибегать к нескольким способам самоспасения, чтобы облегчить удушье, вызванное массивным потреблением кислорода. То могла быть восьмичасовая терапия «Куриным бульоном для души»[104] в библиотеке, дополненная часовой ночной тренировкой по полной реабилитации мышц на спортивной площадке, или же употребление для укрепления организма жидкой рисовой каши из телефонных разговоров, сваренной ее соседками на своих диалектах. Они частенько забывали о существовании Чжоу Вэй либо же, основываясь на объективных фактах, а именно на ее молчаливости и привычке держаться особняком, а также на своих естественных преимуществах – плащах-невидимках, скроенных из предупреждающих всякое подслушивание говоров, – решили, что она не представляет никакой угрозы с точки зрения распространения информации. Однако Чжоу Вэй жадно пожирала без разбору все избитые сплетни, что сыпались на нее из-за прикроватной занавески, не обращая внимания на их вкус. Она была голодна, как дикая волчица с горящими глазами, готовая поглощать любую информацию, непрерывным потоком падающую в черную дыру ее бездонного желудка, в котором бурлила обжигающая соляная кислота. Это напоминало совершение жертвоприношения. Или как будто она схватила что-то в качестве щита, чтобы отбиться от нескончаемого натиска памяти и времени, атаковавших ее и в лоб, и в тыл, и чтобы заслонить им дыры, оставленные после исчезновения железных крючьев. Вот так она вобрала в свое тело целый ворох ласковых реплик на мелодичном диалекте, которыми сюсюкала по телефону с матерью уроженка Цзяннани Чжоу Юань, занимавшая правую кровать от окна. Втиснула в себя парочку скандальных историй, произошедших с расположившейся у двери Ли Линьлинь, девушкой с северо-востока Китая, и ее тамошним парнем, оставшимся в родных краях, а также новую не подтвержденную интрижку между ней и загадочным старшекурсником, избранным новым старостой студсовета. Она затолкала вовнутрь ночное хныканье провалившей выпускные экзамены и не поступившей в Пекинский университет Чэнь Чэнь, койка которой находилась под койкой Чжоу Вэй. Она запихала в себя достоверные наречия со всей страны так плотно, что заполнила ими себя до краев, не оставив и крошечного зазора. Чжоу Вэй была будто наевшаяся до отвала пригорюнившаяся толстуха, что спряталась в теплых и дородных, но в то же время тягостных жировых складках сплетен.

Ей абсолютно нечего было сказать. Она обнаружила, что, чем дольше слушает соседок, тем глубже становится ее молчание. Переполненное водохранилище внутри нее то и дело отзывалось густым безмятежным эхом, как бы мягко предупреждая о риске прорыва дамбы в любую минуту. Иногда Господин в Шляпе начинал расстегивать рубашку – он всегда носил одежду с пуговицами, круглыми и аккуратно выстроенными в ряд, поблескивавший в свете уличных фонарей. Каждая из них гасла, стоило ему дотронуться до нее пальцами, – и в эти моменты водохранилище Чжоу Вэй принималось беспокойно колыхаться, стремясь прорваться через белую запруду, сооруженную из ее зубов. Возможно, странное желание излить душу стоило отнести к некоему неизведанному феномену, подобно тому, как некоторые люди любят приправлять речь непристойностями, позволяя словечкам, которые при свете дня осмотрительно скрыты под одеждой, пылко вырываться изо рта и внедряться в речь. Чжоу Вэй перерыла несметное количество книг, но не нашла там ни слова, которое бы вязалось с ее своеобразным «феноменом». Казалось, что она ступила на доселе неизвестную девственную почву.

Она могла бы притвориться, будто мир разделен на четкие желтые и белые части, как яйцо. Внутри теплого растекшегося желтка из остатков сохранившихся воспоминаний временно сформировался ее двойник. Там округлый носик Чжоу Юань был повернут в сторону телефона-раскладушки последней модели, который издавал нежную и тягучую трель, стоило ей только откинуть крышку. Крики Ли Линьлинь волнами обрушивались на входную дверь, прорываясь через нее на заплесневелый живой уголок в коридоре и отскакивая от него обратно в комнату. Слетевшая с чашки крышечка гулко звякнула при падении, словно кто-то ударил в гонг, и Чэнь Чэнь заткнула уши, чтобы хоть как-то отгородиться от звуков многосерийной драмы на фоне. Она всецело сосредоточилась на изучении толстенного трехсотстраничного пособия по подготовке к вступительным экзаменам в магистратуру, намереваясь использовать его как таран, ударом которого можно будет разбудить стража, стерегущего врата судьбы. Мир оживленно шумел, как и в любой привычный вечер выходного дня. Чжоу Вэй могла бы представить, что сейчас именно такой вечер; представить, что каждая студентка сидит на своей кровати, как на ковре-самолете, и радуется, грустит, злится и вздыхает из-за сущих пустяков; представить, что на самом деле существует такой прекрасный, как прозрачный снежный шар, вечер. Такой, где искусственный снег кружится в воздухе, длинноносый снеговик больше не боится растаять, вечнозеленая рождественская елка украшена золотыми колокольчиками и разноцветными лентами, а деревянная хижина с красной крышей служит последним приютом мира. Пока кто-то его не разбил.

Его разбила не пара рук, не железный молоток, а фраза, выдохнутая Господином в Шляпе вместе с колечком дыма:

– Ты витаешь в облаках.

Все еще погруженная в свои мысли Чжоу Вэй была поймана с поличным. Уликой послужил ее блуждающий взгляд, который она не успела скрыть. Словно пойманная беглая преступница, отказывающая идти на контакт, она решила упорно разыгрывать дурочку до конца, чтобы доказать свою невиновность. Но Господин в Шляпе, очевидно, был мастером допросов. Он вообще во многом был мастером, прямо-таки на все руки, и не только руки. Чжоу Вэй позабавила собственная шутка, вдруг пришедшая ей на ум, но засмеяться она не могла, иначе выглядела бы уж совсем безнадежной. Поэтому она слегка прикусила губу, чтобы сдержать смешок, хотя со стороны это смотрелось почти как соблазнение.

– О чем думаешь?

Господин в Шляпе продолжал преследовать ее. Рука, в которой не было сигареты, стискивала ниспадающую прядь волос Чжоу Вэй, наматывая ее на средний палец и закручивая в черное колечко. Она вспомнила, как кто-то говорил, что кольцо на среднем пальце подразумевает страстную любовь, и потому у нее слетел с языка вопрос:

– Мы теперь вместе?

Этот вопрос остановил беспокойные пальцы Господина в Шляпе. Он отдернул руку, кольцо соскользнуло с пальца и рассыпалось, превратившись в струйку черного дыма, которым тут же заволокло лицо, отчего его стало невозможно разглядеть. И вот, когда губы поэта слегка растянулись, готовые вот-вот произнести следующую фразу, Чжоу Вэй набросилась на него, погасив искру разговора своевременным ливнем из поцелуев. Она боялась, что он скажет «да», как и боялась, что он скажет «нет». Она боялась любого его слова. Чжоу Вэй погрузилась в это с головой, даже ее волосы и те помогали ей: вода с мокрых прядей капала на лицо Господина в Шляпе так сильно, что он едва мог открыть глаза. Дождь продолжался полчаса. Когда он прекратился, воздух был влажным. Оба тяжело дышали, прислонившись к изголовью и не произнося ни слова, словно двое случайных прохожих, укрывшихся под одной крышей от ливня, – в атмосфере чувствовалась неловкость вперемешку с временной близостью.

– На этот раз ты отдала все свое внимание.

В итоге Господин в Шляпе с легкой улыбкой бросил в нее этим комментарием, как бросил бы пригоршню заранее подготовленных монет. Так он хотел выразить свое удовлетворение?

Затем он встал, чтобы принять душ, оставив на льняной простыне впалый оттиск своего тела, который Чжоу Вэй могла бы холить и лелеять. В дверях ванной напротив показалось его угрюмое желтоватое лицо, отчего Чжоу Вэй виновато отвернулась и вышла на балкон. Там по-прежнему высоко болтались пижамные штаны цементно-серого цвета, точно никогда не опускающийся флаг колониальной империи. Она еще не видела, чтобы Господин в Шляпе надевал их. Он всегда в мгновение ока обращался из безукоризненно одетого английского джентльмена в голого сатира из лесной чащи. Не было никаких лишних слов, не было длинных планов, предназначенных только для созерцания; не было долгих закатов, окутывавших все теплым оранжевым светом. От белого к черному – достаточно было лишь легонько нажать на выключатель энергосберегающей лампочки на потолке.

Порой, как правило после того, как «приятель» Господина в Шляпе устало поникал головой, Чжоу Вэй выходила из спальни под предлогом похода в туалет или на кухню за стаканом воды, чтобы прогуляться по квартире, но главным образом по гостиной, что казалось вполне естественно для гостьи. И хотя в этом статусе она проводила большую часть времени в спальне, это никак не повлияло на ее привязанность к гостиной. Эта комната, построенная еще в прошлом столетии, в полной мере отражала роскошь, присущую эпохе, что предшествовала буму на рынке недвижимости. Гостиная была исключительно просторной и по большей части светлой. Огромный диван в коммунистическом стиле, достаточно широкий, чтобы уместить на себе троих толстых или пятерых худых людей – а не двуспальная кровать с ее-то ограничением в два места, – так и зазывал друзей. Журнальный столик из коричневого стекла, словно линза очков состарившейся рок-звезды, повидал множество ярких и буйных сцен, но теперь на его поверхности царил хаос: полузасохшие фруктовые косточки сложились в курган из трупов, ошметки рыбы выбросило на отмель из засохшей трясины рисовой каши, а еще не отправленная в последний путь клешня краба наполовину свисала с края бело-синего фарфорового блюда, из последних сил сопротивляясь своей участи. Потемневшие зеленые чайные листья, что успели засохнуть в чайнике из исинской глины, выглядели воплощением неутоленного сожаления. А еще там был прозрачный фужер, на дне которого всегда алели пятна цвета киновари. Он холодно поглядывал на свое окружение, считая ниже своего достоинства принимать участие в этом бедламе. Часто ему составляла компанию старая книга, вынужденная лежать обложкой вниз, и такое положение, очевидно, ее не устраивало. Каждый раз, когда Чжоу Вэй осторожно брала ее, книга с быстрым и злобным шлепком захлопывалась у нее в руках. На самом деле Чжоу Вэй уже давно потеряла интерес к книгам Господина в Шляпе, особенно после одного эпизода.

Однажды Господин в Шляпе, повинуясь внезапному порыву, остановился перед книжным шкафом, предложив ей следующее:

– А не попробовать ли нам здесь?

Он разыграл перед ней роль Юй Гуна, когда сдвинул на ее глазах две горы книг[105], а затем спешно убрал со стола сорные заросли черновиков и камушки письменных принадлежностей, в мгновение ока превратив поверхность стола в простую и практичную походную кровать. Забытый энтомологический справочник внезапно ужалил Чжоу Вэй в изогнутую поясницу, оставив бледно-розовый след, как от укуса насекомого.

Истекающий потом Господин в Шляпе поделился с Чжоу Вэй радостью от их первой экспедиции. Постепенно письменный стол становился все теснее, а первозданный аромат древесины дубового книжного шкафа манил их переместиться на другую позицию. После серии весьма энергичных движений закованный в прекрасный переплет Гинзберг[106] не выдержал и гневно бросился на пол, яростно вскрикнув у ног парочки. Серьезный седовласый Кант отводил взгляд от стеклянной перегородки, избегая морального преследования, пока Саломея Обри Бердслея[107] держала в руках красивую голову Иоанна Крестителя, а Чжоу Вэй держалась за Господина в Шляпе. Затем все книги отвернулись: «Достоинство», «Этика», «Красота», «Мораль», «Сонеты», «Печальные тропики»[108] и «Золотая ветвь»[109] отвернулись, и мир тоже отвернулся, оставив любовников с рядом прямых и непоколебимых корешков. Эти корешки разделял узкий, почти непреодолимый водораздел. Тепло и уют, которые некогда дарили идеально прогретые воды моря текстов, исчезли навсегда. Они превратились в бурлящие, непредсказуемые чернила, чьи перекрещивающиеся горизонтальные линии и перевернутые крючки под водой трансформировались в сплошные тернии, преградившие путь дальнейших исследований Чжоу Вэй. Но она все еще частенько делала вид, что погружена в библиотеку, хотя по факту погружалась лишь в солнечный свет, лившийся из огромных панорамных окон, а также в дремы, навеянные этим светом. Толстый ковер, как губка, поглощал все звуки, создавая атмосферу безмятежного морского дна. Бо́льшую часть времени Чжоу Вэй бесцельно бродила по ленивому пляжу у моря знаний. В море плескались люди, да и к самой инфраструктуре пляжа у нее тоже не было вопросов: кожаные диванчики, идеально подходящие для сна; комната отдыха с кулером и обжимающейся парочкой; туалетные кабинки с автоматическим смывом и временем для безделья, а также тусклые лестничные пролеты, усеянные окурками и обрывками телефонных звонков, – всего этого разнообразия удобств было достаточно, чтобы Чжоу Вэй проводила там день за днем. Периодически она прогуливалась по пляжу, глядя, как вздымающиеся из книжного моря корешки книг, стройные, величественные и торжественные, все до единого обращены к ней, прямо как в домашней библиотеке Господина в Шляпе. Возможно, они хлынули сюда именно оттуда, из раза в раз выбрасывая на берег останки тех тайных ночей с бесчисленными обнаженными Чжоу Вэй, перемешанными между собой, точно пластиковые куклы, выпущенные массовым тиражом.

Одна такая кукла действительно когда-то существовала: с длинными золотистыми локонами из полипропилена, застрявшая в пластмассовом желобе абсолютно голой. В комплекте с ней шло голубое платьице с пышной юбкой и кружевной оторочкой, летний розовый костюмчик на бретельках, а еще крошечная жемчужная тиара, размером с ноготок. Непомерно яркие синие тени и пухлые красные губы, которые, казалось, вот-вот выпустят облачко дыма, делали ее похожей на некую «плохую тетю», которую бы за километр обходила Чэнь Сянлань, чтобы потом пошептаться у нее за спиной. Однако именно такую куклу Чэнь Сянлань подарила шестилетней имениннице Чжоу Вэй. Чжоу Вэй называла ее малышкой, несмотря на грудь взрослой женщины. Девочка заботилась о кукле день и ночь, снова и снова переодевая ее из одного наряда в другой, осторожно расчесывая маленькой игрушечной расческой ее золотистые волосы, кормя несуществующей едой и позволяя ей общаться с несуществующими друзьями, а еще ругая ее тоном Чэнь Сянлань за несуществующие проступки. Но оказалось, что проступки были настоящими, просто их зачастую совершала Чжоу Вэй, а не невинная кукла. После того как Чэнь Сянлань заканчивала ругать дочь, та механически перекладывала все эти выговоры на куклу. Так продолжалось до того дня, пока Чэнь Сянлань вдруг не обнаружила, что Чжоу Вэй, вместо того чтобы смиренно думать над своим поведением, что-то бормочет кукле. В бешенстве то ли оттого, что ее проигнорировали, то ли от мнимого оскорбления мать сначала громко хлопнула в ладоши, положив конец раздражающему комариному писку, а потом схватила куклу за золотистые волосы и подбросила в воздух.

– Ты меня слышала? Или у тебя уши заложило?

В тот момент, когда ее дернули за ухо, в голове Чжоу Вэй промелькнула мысль: она столько всего наговорила кукле, но забыла проверить, есть ли у нее уши. У куклы действительно не было ушей: грубая строчка пыталась скрыться под золотистыми волосами, но в конце концов спонтанное движение Чэнь Сянлань открыло секрет Барби. Безухая кукла валялась в углу: одна из ног у нее была высоко задрана, а одну из рук, к сожалению, оторвало при рывке. Но на лице у нее все еще сияла милая улыбка, как и было заявлено на упаковке: «Кукла Барби с ангельской улыбкой». Даже будучи униженной, разорванной, брошенной в угол и раздетой догола, она по-прежнему улыбалась, как ангел.

Ангелы непременно были почетными гостями в стихах Господина в Шляпе. Вот только все они были мрачными, горестными, падшими и со сломленными крыльями – это были алчные двойники Икара. Единственной участью тех, кто гнался за светом, было заживо сгореть в нем.

– Литература не должна приносить счастье. Она близнец страдания.

В один лирический вечер, когда Господин в Шляпе прочитал резкую критику на свое стихотворное творчество, он не удержался от того, чтобы обсудить идейную составляющую своей поэзии.

– Великие свершения неизбежно связаны со страданиями. Счастье поверхностно: подуй на него, и оно тут же рассеется. Страдания же основательны и реальны. Написание стихов сродни процессу кристаллизации углерода под высоким давлением. Идеальная поэзия должна быть как бриллиант – прочной, несокрушимой и безупречно чистой.

Для Господина в Шляпе Чжоу Вэй, конечно же, не была бриллиантом и не имела ничего общего с величием. Он не раз говорил, что она делает его счастливым, но, как и в его стихах, такое счастье было поверхностным, мимолетным, легко угасающим, словно сигарета, тлеющая несколько минут между пальцев. И в то же время Чжоу Вэй постоянно мучилась от жгучей боли, испытывая смертельные страдания. Так можно ли сказать, что одновременно с этим рождалось нечто великое? Они оба как будто остались в выигрыше, а Чжоу Вэй даже воздалось и того больше, но она чувствовала, как нечто понемногу ускользает из ее тела. С каждым визитом Господина в Шляпе ее становилось все меньше и меньше, и теперь она уже отчетливо слышала внутри себя звон наполовину пустой банки. Рано или поздно от нее останется лишь заброшенное отработанное месторождение, изрешеченное кратерами и остроконечными ранами от ковшей экскаваторов. А Господин в Шляпе вновь наденет свой парадный цилиндр и вернется в цивилизованное общество, где продолжит играть роль джентльмена, который словно и вовсе никогда не бывал в столь диких местах.

В попытке притвориться несведущим он иногда упоминал «будущее». Это слово само по себе имело оттенок фантастики, когда его пытались встроить в гипотезу «а что, если… и тогда…». Костяк у гипотетического предложения был шатким, оно никак не могло стать более определенным, как будто его в любой момент могло сбить космическим метеоритом, однако в самом космосе не хватало необходимой для падения силы тяжести. Поэтому предложение просто плыло и плыло сквозь невесомую, необъятную, непроглядную темноту, точно космический корабль, экипаж которого сгинул на полпути, пункта назначения больше не существовало, а полет продолжался только потому, что топливо еще не было израсходовано до конца. Когда Господин в Шляпе заводил разговоры о будущем, космические корабли вылетали из его чрезвычайно глубокой глотки один за другим. Поэты больше всех преуспели в создании бесполезных вещей. Был период, когда Чжоу Вэй увлеклась оригами, складывая самолетики из бумаги, изорвав в клочья подаренный ей сборник стихов. Множество самолетиков, нагруженных виршами, взлетали с безлюдной крыши библиотеки вместе с попутным ветром, и вскоре, покачиваясь, падали в ближайшей рощице. Возможно, их подбирали влюбленные голубки, принимая за небесное благословение своей любви, но, вероятнее всего, они попросту досаждали дворникам по утрам, отчего те злились на повторяющуюся проделку, будто на саму жизнь.

Возвращаясь к теме будущего, Господин в Шляпе часто начинал свои рассуждения с вопросов вроде «ты думала о?..» или «а в дальнейшем ты?..» – это было что-то вроде прощупывания языковой почвы. Двигался он осторожно, будто остерегаясь свирепого тигра, который мог в любой момент выскочить из-за угла. Стоявшее в авангарде его речей «ты» с самого начала окутывало слова густым туманом заботы. Насколько именно, сказать было трудно – может, на седьмую часть или на шестую. Он застрял где-то на границе проходного балла, деликатно держась на безопасной дистанции. Эта дистанция часто создавала у Чжоу Вэй ощущение, будто «ты» – это некто третья, внезапно появившаяся между ними, и они говорили о ней как о мимолетной знакомой. «Я» и «мы», не сговариваясь, предпочли остаться инкогнито. И тогда Чжоу Вэй поняла, что эти разговоры – лишь репетиция реального, неизбежно наступающего будущего. Как ни странно, Господин в Шляпе неоднократно умудрялся устраивать такие репетиции, даже с учетом всех нюансов: дипломная работа, окончание университета, работа, свое жилье и, разумеется, предмет первой необходимости для всех молодых людей – мечта. Он был чрезмерно дотошен, в то время как лицо, которому следовало быть по-настоящему заинтересованным в своем будущем, казалось отстраненным и равнодушным и, пожимая плечами, безучастно вверяло ему грядущее. Чувствительность Господина в Шляпе к обозримым катастрофам можно было воспринимать как осторожность бывалого человека, в свое время прошедшего через тяготы. Скажем, человек, переживший сильный голод, вряд ли снова станет расточителен, а тот, кто когда-то тонул, будет еще внимательнее переходить реку. Человек может легко использовать собственное прошлое в качестве мерила для оценки жизни других. И когда поэт, лежа в кровати, рассуждал о будущем, на нем проявлялись отметины этого мерила. Они тянулись от лба, проходя через кончик носа, кадык и нутро, спускаясь все ниже. Некоторые отметины успели поблекнуть с годами, приобретя расплывчатую мягкость. Подавляющую часть времени Чжоу Вэй молча прислушивалась к голосу Господина в Шляпе, ощущая, как он плавно скользит по шкале ее жизни. То были отметины, что он оставил на ее теле, а так называемое «будущее» вовсе не было где-то далеко – оно было здесь и сейчас, став древесной трухой, разбросанной по ходу его движения. Он пытался отыскать меч по зарубке на лодке или скорее сделал зарубку и выбросил за борт меч, зная, что вода неизбежно унесет лодку, а меч останется на месте. Но из-за чувства вины, желания что-то утаить, самооправдания или каких-либо других факторов, которые можно было бы объяснить и простить с точки зрения психологии, ему по-прежнему нужны были отметины на Чжоу Вэй, и он намеревался ими воспользоваться.

Прямо как учительница, которая в течение некоторого времени после исчезновения Нюню расклеивала объявления о розыске по всему городу. Лицо Нюню улыбалось со всех столбов и со всех информационных досок. Ее улыбки сжимало и ломало рулонными ставнями хозяйственных магазинов, ветер развеивал их по воздуху, они намокали под дождем и сползали прямиком в канализацию, откуда потом раздавалось глухое бульканье проглатывания. Учительница даже разместила улыбку приемной девочки в газете, снабдив ее жирным кричащим заголовком, напечатанным черным шрифтом: «Внимание! Разыскивается любимая дочь!» Также она буквально превращалась в никак не способную умолкнуть невестку Сян Линь, которая при каждом удобном случае впихивала Нюню во все разговоры с соседями[110]. Она рыдала и устраивала сцены, нарушая покой глубокой ночи. Она вырывала людей из сна и затаскивала их на свой ночной моноспектакль, превращая в зрителей, чтобы создать себе некое моральное алиби, отчетливо различимую отметину.

Ничего удивительного. Когда что-то происходит или только должно произойти, всегда нужно действовать. Нельзя оставаться безучастным. Это как любоваться возвышающимся атомным грибом, будто закатом. Возможно, на тебя оказывает давление и принуждает общество или некий куда более крупный и таинственный механизм вроде турбины. Или, может быть, нервные окончания, отвечающие за твои поступки, просто разъедает неизвестная горечь, выкачиваемая сердцем. В общем, странным было только то, что Чжоу Вэй, которая должна была расчувствоваться, оставалась равнодушной с самого начала и до конца. Прочтя между строк намеки Господина в Шляпе, она просто приняла их как само собой разумеющееся. Но она терпеть не могла принимать все как само собой разумеющееся. Разум вырвался из-под трения легко и свободно, абсолютно беспрепятственно, без единой помехи, не столкнувшись с вертикальным давлением, преграждающим путь, – чудо, которое могло произойти лишь на идеально гладкой поверхности. Однако чудеса стали слишком обыденными, обесцениваясь еще в момент зарождения, особенно в таких обстоятельствах, когда более повседневные трогательные жесты, кажется, стали лучше соответствовать тому, что получило смутное название «любовь». Любовь – это мохнатое существо с жадными щупальцами, пытающимися объять всё и вся; это тысячерукая Гуаньинь, отвергающая пустоту. Любовь жаждет схватить и удержать все, что пожелает. Она безнадежно зависима от трения, которое способно удовлетворить переполняющее ее желание к обладанию. Подражая логике любви, Чжоу Вэй приложила все силы, чтобы сплести сеть и поймать в нее Господина в Шляпе, одержимого путешествиями во времени. Она опутала его тело объятиями, а после запечатала ему рот своими губами, чтобы заглушить его голос.

– Не говори пока об этом, еще слишком рано, – попросила она. – Я не хочу сейчас думать о будущем.

И вправду было еще слишком рано. Это о чем-то напомнило Господину в Шляпе, и он слегка улыбнулся.

– Ах! – обрушилось его восклицание, повалив за собой и Чжоу Вэй. – Ну что же с тобой поделаешь, ты действительно очень молода.

Чжоу Вэй тут же захныкала, лепеча нечто невнятное, словно выпрашивая конфетку. Ее набухшая грудь выпирала, как у рано созревшей куклы Барби.

Старая кукла Барби лежала в углу, разломанная по частям. И вот ее вновь подняла с пола пара рук. Нюйва[111] в облике семилетней крохи с силой вставила оторванные конечности в пустые отверстия, и у нее в руках вновь родилась новая, целая кукла с такой же ангельской улыбкой на лице.

Первым вынесли торт, усыпанный множеством круглых розовых персиков долголетия, а вслед за ним подали еще один, украшенный девяноста девятью розочками из крема. Новый член семьи, четырехлетняя двоюродная сестричка Цзяцзя, навалилась на угол стола, дожидаясь, когда же первый кусочек под всеобщее ликование опустится перед ней на бумажной тарелке, как на разноцветном облачке, предвещающем счастье. Девочка смотрела на дрожащий кремовый цветок, как на возлюбленного, хотя еще не понимала, что это такое – возлюбленный. Она пока научилась понимать только сладость, взрывающуюся на языковых рецепторах новогодними фейерверками. В эту же минуту младший дядя Чжоу Вэй поджег на улице шутиху; треск и хлопки наполнили гостиную овациями, а на лицах у всех засияли улыбки, которые прощались со старым и встречали новое. Эти улыбки плясали перед глазами Чжоу Вэй, превращаясь в девяносто девять роз из южных широт, примыкающие одна к другой и вторящие влажной и душной атмосфере субтропиков. Чэнь Сянлань была одета в алое ципао, расшитое золотой отделкой. Безукоризненно ровные шея и спина делали ее самым прямым цветком среди прочих, в то время как другие розы явно подустали от череды новогодних ритуалов: ранних подъемов для праздничных визитов, подготовок к ужинам, болтовни за щелканьем тыквенных семечек и игр с детьми.

Как только самый оживленный момент праздника миновал, ее второй дядя, страдавший от поясничного спондилеза, первым встал из-за стола, чтобы притаиться на диване, предварительно отгородившись табличкой «не беспокоить» из табачного дыма. Лица третьей тети и третьего дяди были до смерти бледными, словно они вдвоем подхватили одну и ту же заразную болезнь. Темные тучи сгущались у них над головами, грозясь обрушиться на всю семью первой в новом году бурей. Уже не новенькая новая жена старшего дяди застыла в панцире введенных год назад филлеров и теперь изображала благородную мумифицированную царицу, чья красота успела иссохнуть.

– Вот ведь глупость! Все праздники с постным лицом проходишь, – нахмурившись, упрекнул ее старший дядя, хоть и совсем нестрого, отчего его голос тут же потонул в окружающем шуме.

Его жена, однако, сердито фыркнула и бросила короткий взгляд на лезущего не в свои дела муженька, после чего решила впредь не обращать на него внимания. Ее взгляд был прикован к послушной любимице, малышке Цзяцзя, которая носилась по комнате. Другого послушного любимчика, Цзявэя, давно отправили в заграничную зимнюю школу «Побеги плюща», которую отделяло от настоящей Лиги плюща всего одно слово в названии. Старшая тетя уже не походила на суровую и неприветливую золотую статуэтку Будды. Перед началом застолья она, приобняв бабушку, решила позвонить по видеосвязи двоюродной сестрице Чжоу Вэй, которая в прошлом году вышла замуж и переехала в далекий регион к мужу. Телефон передавали вокруг стола, точно в детской игре, и вот спустя три минуты он уже оказался перед лицом Чжоу Вэй. Старшая сестрица, как водится, поздравила ее с Новым годом, и после нескольких пожеланий камера смартфона, как по сценарию, опустилась вниз. Обращаясь к своему животу, сестрица одновременно указала пальцем на Чжоу Вэй:

– Это твоя младшая двоюродная тетя!

Сзади с улыбкой в разговор вклинилась старшая тетя:

– Да уж, младшенькая тетушка, в следующем году в нашей семье будет пополнение.

Старший дядя тоже присоединился к ним. Его лицо сияло от радости, словно праздничный красный фонарь. Он похлопал по плечам сидящих кучкой племянников:

– Цзянин вот-вот станет мамой, а вы, сорванцы, уже совсем взрослые.

Его мимолетный взгляд скользнул по всем им троим, и он со смехом переместил кисточки на их выпускных шапочках в нужную сторону[112].

«Взрослые» Цзяхэ и Цзялэ и вправду больше не носились по комнате. Они смирно сидели за обеденным столом, как пара хороших братьев. Большой стеклянный стакан с апельсиновым соком Цзяхэ заменили на рюмку байцзю высотой с большой палец. Первая попытка выпить в двадцать лет уже после первого глотка закончилась кашлем и раскрасневшимся лицом. Теперь же Цзяхэ подмигнул Чжоу Вэй, разбив маску, которую носил бо́льшую часть дня. Все-таки в пятнадцать лет он вместе с Цзялэ и Чжоу Вэй воровал байцзю из бара второго дяди.

– Довольно убедительно, ага-ага, – быстро прошептал на ухо Чжоу Вэй ухмыляющийся Цзялэ. Прежде чем кузина успела ответить ему таким же «ага», Цзялэ вновь повернулся к ней, на этот раз окончательно переключив внимание на нее: – Хорошо ты устроилась, наслаждаешься университетской жизнью. А я вот один-одинешенек в выпускном классе мучаюсь, мозги уже кипят.

Он напряг свои подвижные, как у любого юноши, мимические мышцы, чтобы разыграть перед ней пантомиму, как у него закипает котелок. Воспользовавшись моментом, Чжоу Вэй наконец-то выплюнула два «ага», давно застрявшие у нее в горле, на стол. Но ей было невдомек, что по иронии судьбы они же и стали ответом его следующее предложение братца:

– А он действительно умеет пить. – Цзялэ указал острием палочек в сторону мужчины на другом конце стола, который в данный момент пил за чье-то здоровье, а потом этими же палочками Цзялэ ткнул в Чжоу Вэй, которая увлеченно ковыряла крабовую клешню.

– Кто?

– Твой новый папа.

Два слова, «новый папа», упали ей в тарелку, громко звякнув, словно новехонькая начищенная монетка, сверкающая ослепительным праздничным блеском. В новогодние пельмени принято класть монеты, но бабушка, опасаясь, как бы прожорливые дети не подавились, заменила их финиками. Однако Чжоу Вэй однозначно проглотила монетку, которая хрустнула у нее на зубах, рассеяв во рту металлический привкус. Это был красный конверт[113], который украдкой пожаловала ей на Новый год Чэнь Сянлань. Все началось еще с утра.

– Дядя Чжун заедет за нами, переодевайся, скорее! – Стоя перед зеркалом, Чэнь Сянлань осмотрелась вокруг, потом оглядела себя, попутно поправляя волосы на затылке Чжоу Вэй: – Не забудь поздороваться с ним при встрече, не забывай о приличиях. – Вместе со словами «дядя Чжун» появился пухлый ухмыляющийся красный конверт. – Дядя Чжун по-прежнему очень великодушен к тебе.

В машине шелест губ, долетающий до ушей Чжоу Вэй, в то же мгновение уносился за окно ледяным зимним ветром. Девушка делала вид, что не слышит смеха Чэнь Сянлань, раздававшегося через каждые несколько минут, и не видит пару глаз, что изредка встречались с ней в зеркале заднего вида; делала вид, что костюм и ципао – это всего-навсего слишком праздничные наряды; делала вид, что семейный ужин – просто сборище людей, сидящих вокруг стола и набивающих себе желудки. Но «новый папа» все равно без предупреждения вторгся в ее тарелку, издав звук, который слышала только она.

«Новый папа» осушил уже три рюмки подряд. Сидевшая справа от него Чэнь Сянлань подмигнула, похлопав его по плечу:

– Поменьше пей, побереги себя.

– Так ты уже обо мне волнуешься?

После этих слов дяди Чжуна, уже успевшего поднять чарку в очередном тосте, вокруг раздались смех и рукоплескание. Каждый хлопок словно прилетал по лицу Чжоу Вэй, отчего на щеках заалел румянец легкого опьянения. Хохот раздавался со всех сторон, все наперебой рвались присоединиться к веселью. Чжоу Вэй протиснулась к выходу в зазор между смешками, никем не замеченная. Один лишь шлейф бессмысленного смеха потянулся за ней через гостиную до самой входной двери, где она неожиданно угодила в засаду армады башмаков. Чжоу Вэй опознала пару черных крейсеров: она уже разгадала тайну их ночных рейдов. И теперь эти корабли опять стояли в коридоре, завербованные и несущие знамя «Чэнь». Отчасти непреднамеренно девушка пнула один из крейсеров, пока перешагивала через них. Корпус судна накренился, после чего оно перевернулось возле рифа – шкафчика для обуви. Чувствуя угрызения совести, виновница происшествия поспешно запрыгнула в пару своих простеньких белых лодок у двери, решив скрыться с места преступления.

Однако никто ее не преследовал. Пустынная улица превратилась в отрезок выброшенной кишки, безжизненно лежащий в нарастающем холоде ночи, высыхая и затвердевая. Извивающиеся ввысь, будто капилляры, обугленные ветви деревьев выглядели жутко. Одетая в черный балахон и черную шапку Чжоу Вэй с почерневшим лицом была тем самым потемневшим пораженным участком, который не удалось полностью соскоблить ножом. Во всех окнах зажглись теплые оранжевые огоньки, и здания одно за другим преобразились в космические корабли, выстроившиеся в очередь, чтобы ровно в полночь взмыть ввысь и отправиться к новым планетам. Затем доселе тихое ночное небо наконец не выдержало и разразилось золотым фейерверком. До полуночи оставалось меньше получаса, и за первым фейерверком последовала целая колонна его боевых товарищей. Впереди бодро промаршировал отряд хризантем, чей боевой дух и величественное сияние возвестили первое звучное благословение к Новому году. Затем появились шумные и радостные вращающиеся венки. Облаченные в разноцветные облака, они грациозно поворачивались к людям, а их кружащийся танец символизировал жизнь, полную ярких событий и ее стремительное движение вперед. Сразу за ними виднелись кокосовые пальмы и водопады с южным колоритом – их выходящие за рамки стандартов формы олицетворяли дух открытий и новаторства… Фейерверков становилось все больше, они вразнобой выбивались из стройного парада, превращая его в безудержный карнавал. Даже телефон в левом кармане не смог удержаться от того, чтобы не начать бешено выплясывать неуклюжую самбу. Длинная вереница поздравлений, отбивая чечетку, двинулась на Чжоу Вэй.

От мобильного оператора: «Уважаемый клиент! Наступает Новый год, и в этот праздничный день…»

От банка: «Звуки салюта наполнены новогодней радостью, а вино в бокалах порождает купаж со сладкими моментами жизни…»

От подруги, с которой она не общалась пять лет: «Новый год вот-вот наступит! Думала, что тебе подарить, да многого не придумала, а потому вот тебе пять моих подарков: Счастья! Здоровья! Богатства! Удачи! Благополучия! С Новым годом!»

Телефон непрерывно рвало еще три или четыре минуты, сопровождаемые его конвульсиями. И вот когда Чжоу Вэй подумала, что гаджет больше не выдержит и умрет у нее в руках, он в конце концов затих. Продираясь через буйно разросшиеся сорняки добрых пожеланий, Чжоу Вэй пыталась отыскать хоть что-то полезное. Се Ижань, разумеется, не осталась в стороне: «Что делаешь? Пригоняй завтра в караоке. Познакомлю тебя с моим новым парнем».

Соседка по комнате, та, что носила очки, тоже прислала сообщение, пожелав Чжоу Вэй «совершить огромный прогресс в Новом году». Лаконичное поздравление от Сяо Юя затерялось между грохотом салютов в семейном чате и праздничными ликованием в университетской беседе: «С Новым годом!» А спустя пять минут он снова осторожно написал ей: «Ты вернулась?»

От Господина в Шляпе, по обыкновению, не было ни слуху ни духу. С того дня, как ее поезд тронулся в сторону дома, он вместе с южным городом у моря скрылся под водой за спиной Чжоу Вэй.

Справедливости ради он немного посвятил ее в свои планы на новогодние праздники:

– Поеду в Шанхай повидать детей.

Чжоу Вэй не успела перехватить нить разговора: ее правая рука была занята тем, что отрывала заусенец с указательного пальца на левой руке.

– Давай пока поставим на паузу наше общение. Тебе тоже следует провести время с семьей.

Эти слова Господина в Шляпе вырвали заусенец из кожи, оставив на его месте конусообразную рану, из которой тут же выступила кровь. Повторяющееся продолжительное навязчивое желание отрывать омертвевшую кожу и грызть ногти теперь признано психическим заболеванием. С одной стороны, такое отношение заставляет воспринимать подобные незначительные пакости более серьезно, с другой же стороны, делает словосочетание «психическое заболевание» более безобидным. В конце концов, такая разновидность легкого самоповреждения привлекает мало внимания окружающих по сравнению с манией, галлюцинациями, вспышками гнева, раздвоением личности или бредом. Его даже можно расценить как своеобразную игру с собственными пальцами, как развлечение грызуна на досуге. Чжоу Вэй и сама не знала, с каких пор пристрастилась к этой дурной привычке, но приход холодов лишь усугубил ее проявления. Десять пальцев стали для девушки лучшими товарищами по играм. Каждый раз, когда она оставалась наедине с Господином в Шляпе и между ними повисало молчание, пальцы выскакивали из карманов или показывались из-за бедер, спасая хозяйку от удушья и тревоги. Они обладали неубиваемым духом самопожертвования. Каждый содранный слой чудесным образом со временем отрастал снова, и цикл повторялся до бесконечности. Пальцы с безусловной любовью потакали всем причудливым порывам Чжоу Вэй, так же как она потакала Господину в Шляпе, когда он снова и снова срывал с нее одежду, после чего она механически возвращала вещи на прежнее место, оставляя разве что пару незначительных складок. Все выглядело почти идеальным. По мнению Чжоу Вэй, такая почти слепая механическая великодушная или же бесстыдная способность к самоисцелению была величайшим изобретением Творца – инстинктом выживания, который даже не задавался вопросом о самой цели выживания.

Согласно этой логике, ей давно следовало бы встретить нового папу с улыбкой. Старый папа умер со старым годом, а новый папа пришел к ним в канун Нового года, словно им проводили семейную терапию по переливанию крови. У процедуры имелась вполне веская причина: Чэнь Сянлань было непросто одной все эти годы. Но на этот раз способность Чжоу Вэй к самоисцелению решила повалять дурака. В новогоднюю ночь, которая предполагалась полной радости от совместной встречи, тело оставалось воспаленным, опухшим, гноящимся и кровоточащим. Вплоть до того, что Чжоу Вэй пришлось покинуть теплое помещение и выбежать на улицу, где температура опустилась ниже нуля, чтобы предотвратить ускоренное размножение бактерий. Ей требовалось, требовалось, чтобы ветер обдал ее холодом и чтобы она вытащила саму себя из котла с семейной кашей из разных круп, что варилась на медленном огне весь день напролет. Ей нужно было найти иной выход, прежде чем у нее отнимут весь кислород десять с лишним постоянно открывающихся и закрывающихся ртов. Выход представлялся длинной гремучей змеей, которая давно поджидала ее в засаде у самого истока ночи, размахивая черным обледенелым хвостом. Змея высовывала красный язык, порождая ощущение опасной неотложности. Мимо, словно белый призрак, промчалась ревущая машина скорой помощи. Оказалось, что Новый год – это не только хорошие события, и уж точно не только бесконечный смех и красивые речи. Это еще и блуждающие повсюду призраки умерших, беглые неблагодарные дочери, а также пожары, взрывы, убийства наряду с грязными пеленками и материнскими слезами.

Взять хотя бы первый входящий звонок, который Чжоу Вэй получила в новом году:

– Ты куда подевалась?

– Да погулять просто вышла.

– Ты с ума сошла, глубокой ночью разгуливать? Вся семья собралась, а ты решила комедию поломать? Ведешь себя, как избалованная принцесса! Тебе уже с утра всё не то! Для кого рожу кислую корчишь? Знаю, ты на меня сердишься, обиделась на меня, но вот что я тебе скажу: за долгие годы я искупила свой долг сполна! Раз уж на то пошло, то это ты мне порядочно задолжала! Я стольким пожертвовала, ночами не спала, чтобы тебя на ноги поставить. Я тебя в детстве на уколы на спине таскала, у меня тогда поясница отваливалась, и никто мне не помогал. Разве легко мне было? Я кормила тебя до тех пор, пока ты не стала студенткой, и вот так ты мне отплатила? Знала бы, спустила бы тебя сразу в унитаз! Ты бессовестная! Возвращайся немедленно или же вообще больше никогда не возвращайся!..

Бип…

Увы, но слова «сейчас вернусь», застрявшие у девушки в горле, так и не успели вырваться оттуда вплоть до последней секунды. Они ощущались рыбьей костью, застрявшей где-то на полпути к кишкам, отчего Чжоу Вэй затошнило. К этому добавились недопереваренная тушеная свинина и пельмени с начинкой из квашеных овощей, и ее действительно вырвало. Опиравшаяся на милосердный ствол дерева на обочине, Чжоу Вэй сильно смахивала на пьяницу, которая не в силах отыскать дорогу домой среди ночи. В теле пьяницы мечется неугомонный алкоголь, но вот в ее теле, вероятно, металось нечто иное, гораздо более сложное и яростное. Оно смогло дать отпор прожигающему желудочному соку и вырвалось наружу через горло. Теперь же содержимое представляло собой липкую массу неопределенного цвета, повисшую на ярко-зеленых, даже в разгар зимы, сорняках у края дороги, которые вовсе не заслуживали такой незавидной участи.

Изрыгнув из себя извилистые внутренности и вновь наполнившись благостным ветерком подступающей весны, который еще не успел прогреться новогодней ночью, терзаемая совестью беглянка Чжоу Вэй, пошатываясь, погребла на двух белых потрепанных лодках обратно в сторону жилого комплекса Дунхуюань – к новой квартире старшей тети площадью почти двести квадратных метров и месту проведения семейного ужина. Деревья у подъезда, отбрасывавшие зловещие тени, приняли облик негодяев, что приманивали ее к себе, а два несчастных уличных фонаря, несших караул у дороги, перемигивались во тьме, словно подражая ручным фонарикам обходчиков. Одно сошедшее с ума окно выбросило в ночное небо бутылку из-под спиртного, и она со звоном разбилась. Это вспугнуло бродячую кошку, которая выскочила из укрытия, прорвав узкую остроконечную трещину в тишине. Но затем тишина вернулась и будто спрессовалась в только что выкованную железную плиту, которая медленно приблизилась сзади и расплющила Чжоу Вэй в тонкий лист, проскользнувший в приоткрытую золотисто-желтую дверь на пятом этаже.

Стоило только ей войти, как на нее в проходе набросилась с вопросами жена ее младшего дяди:

– Сяо Вэй, ты вернулась? Твоя мама целую вечность тебя искала, почему же ты ушла, не сказав ни слова? – Тетя уже надела пальто и заново повязала на шею красный шарф. – Мы пойдем, а вы завтра приходите к нам на обед.

Потом появилась вторая тетя с ее лучезарной улыбкой в окружении двух бравых молодцов, которые уже совсем не были похожи на наивных малышей с новогодних лубочных картинок. Худощавый второй дядя в пепельно-сером пиджаке плелся за ними, напоминая почти догоревшую палочку благовоний. Сияющий от удовольствия старший дядя с раскрасневшимся лицом и полным животом чудесного вина, как обычно, похлопал Чжоу Вэй по плечу, но ничего ей не сказал. Наверняка он уже лыка не вязал от выпитого. Его супруга, по-видимому, уже давно ушла, потому что малышку Цзяцзя укладывали спать до девяти вечера. Родственники покидали квартиру одни за другими, пока в прихожей не осталась одинокая Чжоу Вэй, и она нерешительно побрела на своих двоих в сторону гостиной, понуро покачиваясь. По плазменному телевизору на стене только начали крутить повтор прошлогоднего праздничного шоу, где неистово отплясывала группа людей в зеленых флуоресцентных костюмах растений, – безумная картина, будто ставшая порождением горячечного бреда. Девушку бросало то в жар, то в холод. Доселе переполненная гостиная теперь напоминала разодранный пластиковый пакет, набитый ореховой скорлупой, грязными тарелками, рваными фантиками от конфет, нетронутыми завитушками саньцзы[114], рисовыми крекерами и арахисовыми батончиками. По старости они уже превратились в чисто символические праздничные украшения, которые следовало бы убрать куда подальше по окончании торжества. Ее новый папа, которого пока не успели убрать куда подальше, дремал, откинувшись на спинку огромного кожаного дивана и запрокинув голову. С кухни доносились звуки капающей воды и приглушенные голоса.

Ухо шпионки прижалось к дверной раме, и она принялась подслушивать.

– Вот это еще вполне себе, уберу в холодильник, – послышался голос третьей тети и звук открывающейся дверцы холодильника.

– И это туда же, никто даже не притронулся, – подхватила Чэнь Сянлань. – Сейчас уже никто, как раньше, не ест. Гляньте-ка, целая рулька. Вот в детстве старший братец мог в одно лицо две такие слупить!

По кухне пронесся ветерок смеха.

– А сейчас у него и гипертония, и гиперлипидемия в придачу. Как же он может такое есть?

Чжоу Вэй моментально смогла нарисовать выражение лица старшей тети у себя в голове.

– Но ведь он же так и пьет?

– Он почти всю жизнь пьет, как он, по-твоему, должен взять и бросить? Да и к тому же мужики – они когда счастливы, то завсегда не прочь пропустить пару рюмашек. Хотя я так и не возьму в толк, чего же хорошего в выпивке. – Возможно, третья тетя имела в виду своего мужа, который тоже был жадным до чарки. В голосе у нее слышались нотки обиды и упрека. – А братец Чжун-то тоже сегодня порядочно выпил, верно?

– Порядочно! Так набрался, что даже на диване заснул. Но в обычной жизни он пьет куда меньше. – Стоило только упомянуть нового папу, как Чэнь Сянлань было уже не остановить. – Он даже с гостями не пьет, что и к лучшему. Сегодня, поди, ему тоже радостно было: первый раз с нами Новый год встретил. Да чего ж ему не радоваться? У него же теперь целых два повода!

– Еще бы! Ну а те, первые, с ним связь поддерживают?

– Видятся с ним несколько раз в год от силы.

– Значит, теперь он вообще на седьмом небе от счастья, верно?

– Ага, до того счастлив, что целыми днями вокруг меня хлопочет, больше моего переживает.

В воздухе вновь повеяло ветерком смеха. Вот только на этот раз он принес с собой ивовые пушинки, что забились в уши и глаза Чжоу Вэй и облепили барабанную перепонку, превратив ее в узорчатое стекло, сквозь которое невозможно было толком ничего разглядеть. Чжоу Вэй ничего не оставалось, кроме как толкнуть притворно прикрытую стеклянную дверь и войти.

Первым ее встретил вовсе не шквал ругани, а острый, как лезвие, взгляд, который Чэнь Сянлань затачивала весь вечер. Метнув его в дочку, она отшвырнула в сторону наполовину размотанный рулон пищевой пленки и в три шага, а то и в один, оказалась рядом с девушкой. Не успела Чжоу Вэй опомниться, как ей прилетела в лицо оплеуха. Третья тетя вскрикнула от неожиданности, словно кто-то наступил ей на хвост, и подскочила на месте:

– Ты что творишь?!

Вовремя среагировавшие сестры успели перехватить руку Чэнь Сянлань, которую та уже занесла для нового удара:

– Будет с тебя! Зачем драться? Сяо Вэй уже взрослая, неужели нельзя с ней просто поговорить по душам?

– Верно!

Сестрицы поделили обязанности: одна схватила непочтительную дочь, а другая держала разгневанную мать. Та запротестовала первой:

– Хотя бы кто-нибудь своевольничал больше нее? Есть хоть один ребенок в нашей семье настолько строптивый? Цзялэ хоть и младше тебя, да ума у него побольше!

Непочтительная дочь хотела было дать отпор, но тут же была перехвачена третьей тетей:

– Не расстраивай маму. Пойдем-ка в гостиную на минутку, пусть тетя поговорит с Чэнь Сянлань.

Вот так Чжоу Вэй то ли вытолкали, то ли вытащили из кухни, а потом и из гостиной. Не похожая на саму себя третья тетя затащила ее с собой на балкон, оставив нового папу спать на диване с безмятежной улыбкой.

– Тут такое дело… – Повисло почти минутное молчание, после которого третья тетя наконец вздохнула. Она потратила немало усилий, мучительно медленно выбирая подходящее оружие из словесного арсенала. – Есть кое-что, о чем твоей маме неловко тебе говорить. Она не собиралась ничего от тебя скрывать, просто кто же вообще знал, что так все обернется…

Оказалось, что она выбрала тупой нож. Каменное лезвие планомерно распиливало натянутые нервы Чжоу Вэй.

– Никто такого не ожидал… – Тетя устремила на девушку взгляд, но потом снова отвела его, словно неопытный убийца, который колеблется, прежде чем опустить нож, но, сжав зубы и собравшись с духом, все же вонзает его. – Пару недель назад твоя мама узнала, что у нее будет…

После слова «будет» шла длинная горизонтальная черта. Третья тетя отложила кисть, позволив Чжоу Вэй поломать голову над тем, что же должно быть на месте пропуска. По идее все началось с Бога: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет»[115]. И раз уж будет свет, то да будет и тьма. Да будет черная ночь и да будет белый день, и да будут они сменять друг друга. Да будут фотосинтез, микрофлора и делящиеся клетки. Да будет зарождение жизни в море. Но могут найтись и другие версии: например, инопланетный метеорит, богиня, любившая поразвлечься с комьями глины, а то и вовсе куда более загадочное «ничто». Ответ выходил за рамки A, B, C и D, его варианты превышали все двадцать шесть букв английского алфавита. Тогда же раздался голос, больше не желающий молчать. Он же и дал совет:

– Не нужно все усложнять.

Пройдя через бесконечную череду призрачных пробоин в словах, можно увидеть, что за ними скрываются простые арифметические действия: сложение, вычитание, умножение и деление. Или даже умножения и деления может не быть, а будут только сложение и вычитание – сама основа вычисления. Один ласковый и добрый мужчина плюс одна одинокая женщина – после несложных расчетов получается всего несколько вариантов: любовь, брак и один новехонький ребеночек. Первые два результата уже имелись, оставалось только заполучить последний, и дело с концом. Ребенок пока еще находился в состоянии эмбриона, у него разве что были зачатки конечностей, а сердцебиение оставалось настолько слабым, что даже по лестнице следовало ходить с осторожностью. И конечно, ему требовалось душевное спокойствие. Именно поэтому тетя изо всех сил потащила племянницу из кухни на промерзший балкон – самое просторное и безопасное место. А ветер позаботился о том, чтобы развеять все тайны.

– У нее пока первый триместр. Ей нельзя нервничать.

Возможно, прошло больше трех месяцев с зачатия, но это было трудно определить по животу. Обычно фигуру Чэнь Сянлань скрывал свободный свитер крупной вязки, что уж говорить об удлиненном пуховике до колен. Закутанная с ног до головы, она сама больше походила на спеленатого младенца, чем на беременную женщину. Однако некоторые признаки отчаянно пытались привлечь внимание Чжоу Вэй. Например, то, что свято верившая в пользу ранних подъемов мать вдруг стала необычно сонливой. Это позволило Чжоу Вэй насладиться редко выпадающими на ее долю спокойными праздничными выходными: больше не было никакого живого будильника, начинавшего трезвонить в восемь утра, как не было и внезапно обрушивающегося на нее дождя из вешалок для одежды. Или взять, например, ту пару приступов рвоты на кухне: Чэнь Сянлань объяснила их проблемами с желудком. А еще был момент, когда новый папа приехал к ним в гости и притащил с собой консервированные ласточкины гнезда, морские огурцы, по форме похожие на червяков, и всевозможные витамины, на которых красовалось по каждой из букв латинского алфавита. Тогда Чжоу Вэй посчитала, что это попросту практичное и заботливое проявление любви от мужчины среднего возраста: «Если любишь ее, то дашь ей все самое лучшее». Но в эту секунду фрагменты воспоминаний начали автоматически складываться воедино в голове девушки, постепенно соединяясь во все более четкую картину того, как Гуаньинь дарит матери сына. Два электрических фонарика на балконе, висевших перед глазами, идеально дополняли обстановку. На самом деле, будь она хоть чуточку внимательнее, указанные детали не могли бы так легко от нее ускользнуть, но Чжоу Вэй словно нарочно игнорировала их, позволяя приметам беспечно сменяться у нее под самым носом. Они не вызывали у нее ни малейших подозрений, потому что она и не хотела ничего подозревать. Все зимние каникулы Чжоу Вэй была поглощена популярной дворцовой драмой, разыгравшейся на телеэкране. Она либо валялась в кровати, либо лежала ничком на диване, путешествуя во времени, либо спала, накрывшись одеялом с головой, пока Чэнь Сянлань, потеряв всякое терпение, через запертую дверь не заставляла дочь вылезать из постели, прежде чем солнце полностью скроется за горизонтом. Но даже тогда Чжоу Вэй снова брала полпакета чипсов или вазочку с сухофруктами и ныряла в стабильный и верный ей любовный треугольник между ней, диваном и телевизором. Она с невиданным энтузиазмом погружалась в интриги между женскими персонажами, многократно смакуя и анализируя скрытые смыслы каждой строчки диалогов. Чжоу Вэй изучала серебряные иглы, шпильки для волос, мускус, иерархию двусложных придворных титулов, а также их пространные толкования в интернете. Это буквально высасывало из нее всю энергию, не оставляя сил и времени на происходящее вокруг. Как будто она сознательно отложила в сторону то, как новый папа оживленно обсуждает с Чэнь Сянлань переезд в свежекупленную квартиру в следующем году, как бывшие одноклассники круглые сутки закидывают чат дурацкими сообщениями и как номер Господина в Шляпе в ее телефоне по-прежнему не дает о себе знать. Она намеренно пряталась в складках длинных юбок исторических персонажей, пока добрая третья тетя не вытащила девушку оттуда, затолкав на продуваемую всеми ветрами неизменно роскошную террасу. Мраморный пол тут был выложен в виде извилистой гравийной тропинки, точно в саду. Развешанные по стенам горшки с хлорофитумом и полувульгарная, полуизысканная декоративная живопись создавали некое ощущение дешевой театральщины. Дворцовая люстра отбрасывала теплый желтый свет на их лица, подгоняя развитие сюжета.

К сожалению, драматических поворотов в нем больше не предполагалось. Оставался один только длинный монолог третьей тети, который она принялась спокойно декламировать:

– Собственно, в ее-то возрасте идея уже сомнительная, но ты же знаешь, что бывшая жена дяди Чжуна еще давно отсудила себе детей, так что на этого ребенка он возлагает большие надежды. В общем, поэтому твоя мама, еще раз тщательно обмозговав положение, решила его оставить. Ты вот уехала учиться в другой город, потом, может, там карьеру построишь, а со временем замуж выйдешь и у тебя появится собственная семья. Твоя мама теперь строит семью с ним, и если у них появится ребенок, это станет для нее хоть каким-то утешением…

Возможно, третья тетя говорила что-то еще, но звуки ее голоса, как и ее саму, постепенно поглотила ночная мгла. Волны ночи приняли форму зазубренных листьев, отливавших чем-то средним между темно-синим и чернильно-черным. Они наслаивались друг на друга, вскипали, бурлили, накатываясь на квартиру, а потом затянули в свою утробу не успевшую вовремя уйти беременную мать, сонного отца, старшую тетю с ее золотым буддой, набор мебели из красного дерева и успевшие подзаветриться объедки. Это был мифический обжора-Таоте[116], который ненасытно поглощал все на своем пути, позволяя несовершенствам раствориться в густом желудочном соке ночи, растворяя оболочки, структуры и ткани, превращая проглоченное в вязкую серо-черную эссенцию сна.

Чэнь Сянлань постоянно твердила, что дочь забыла, как та на собственной спине таскала ее в детстве на уколы. Однако Чжоу Вэй помнила. Это был изувеченный отрывок без начала и конца, подвешенный в беспорядочном реестре воспоминаний, который наотрез отказывался оттуда вываливаться. Он представлял собой картинку: исхудавшая женщина тащит на спине ребенка, закутанного в подобие шарика из ваты; она быстрым шагом следует по зимней улице, напоминающей лоскут серой ткани; облако белого пара от дыхания ребенка стелется по темным зарослям волос женщины, окутывая их густым туманом. Вся цветовая гамма была выдержана в традиции Тарковского, а концовка таила в себе саспенс в духе Хичкока: по больничному коридору, выкрашенному в темно-зеленый цвет, внезапно проносился протяжный детский крик, который потом сменялся рыданиями. Но этот фрагмент был иссечен скальпелем времени из белого вещества лобной доли и больше не мог подкидывать доступных для ностальгии и переосмысления переживаний. Он спокойно висел в реестре памяти на колышке, и его с легкостью снимали оттуда только во время очной ставки, когда в нем нуждалась сторона обвинения. Сейчас же Чжоу Вэй молилась за свою нерожденную сестру или брата, а то и за обоих. Она молилась за здоровье ребенка, за его благополучие, за то, чтобы в реестр его воспоминаний не добавилось такого же серого пятна, как у нее. К сожалению, все изначально предполагали, что Чжоу Вэй будет настроена враждебно по отношению к этому непредвиденному ребенку, а потому добрую половину новогодних каникул о нем не заговаривали. Но реальность оказалась совершенно иной: Чжоу Вэй почти сразу же захотелось поприветствовать новую жизнь. И пусть ей никто не верил, она действительно этого хотела.

Уже под конец Чжоу Вэй услышала слова тети:

– Ты должна радоваться, что твоя мама нашла счастье.

Нашла, ага. Точно старый носок, затерявшийся под кроватью. За последние несколько лет Чэнь Сянлань перевернула весь дом вверх дном, рыская по углам и поднимая клубы пыли давно минувших дней. От них першило в горле, свербело в носу, а на глазах выступали слезы. Девушку душило чувство обиды, а взгляд застилала пелена. Хитрый старый носок: он использовал свою вечно недостающую пару в качестве приманки. Левое предсердие сообщается с правым желудочком, и в момент их воссоединения сердце вдруг отращивает ноги и начинает отплясывать чечетку счастья. Однако на самом деле Чжоу Вэй совершенно не понимала, что же такое счастье. Оно было чересчур загадочным. Загадочным, как божество, обладающее магией воскрешения. Засушенная орхидея, зажатая между страницами книги, волшебным образом превратилась в цветущую розу на новогоднем столе, даже не дожидаясь прихода весны. Но дочь искренне желала Чэнь Сянлань счастья, если счастье и было тем самым старым носком, который мама искала. Чжоу Вэй надеялась, что счастье будет подобно могиле, в которой можно будет раз и навсегда упрятать Чэнь Сянлань, отгородив ее от иных возможностей и случайностей. Но слово «счастье» исчезло, едва слетев с языка, поскольку его нельзя было произносить. Или, возможно, они с матерью уже сказали друг другу слишком много слов, противоречивших счастью, так что их языки приняли форму этих слов и больше не могли говорить ничего другого. Именно в этом, скорее всего, и заключалось так называемое проклятье. Мальчик кричал: «Волки! Волки!», и волки больше не уходили. От сказанной много раз лжи не вырастал длинный нос: сказанная много раз ложь становилась ложью во плоти.

На протяжении нескольких дней Чжоу Вэй старалась сохранять спокойствие и по максимуму избегать прямого контакта с Чэнь Сянлань, потому что присутствие последней всегда вселяло в нее ощущение, будто в квартире есть еще и некто третий, особенно когда взгляд девушки случайно падал на мамин живот. Хотя ребенок еще не умел говорить, Чжоу Вэй все равно чувствовала себя неловко, находясь в одном помещении с незнакомцем. Чэнь Сянлань, напротив, отбросила прежнюю осторожность. Когда все прояснилось, она принялась открыто предаваться варке бульонов и каш – как раз для ребенка, у которого пока не сформировался рот. Ребенок ее стараний не оценил, и Чэнь Сянлань приходилось корчиться перед унитазом после еды. Кровать стала ее вторым спутником, в то время как первый спутник взял на себя ремонтные работы в новом доме: облицовку кафелем, покраску, проводку электричества и воды, изготовление мебели на заказ – этапы процесса были такими же утомительными, как при подготовке к высадке на Луну.

Конечно же, на Луну. На золотую пятнадцатую луну[117]. Даже несмотря на неполные двадцать девять дней, люди готовы простить ей их ради одного совершенного дня и продолжить на него уповать. То была бесконечная игра в ожидание, но Чжоу Вэй больше не хотела ждать. Новый год сменялся Праздником фонарей. Дым от больших сборищ вот-вот должен был рассеяться, а маленькие сборища оборачивались в клейкую неразрывную рисовую кашицу. В один из дней беременной Чэнь Сянлань вдруг взбрела в голову идея после ужина пойти и сделать семейное фото. Внезапная перспектива явно застала всех врасплох. Новый папа прочистил горло и тактично предложил:

– Может быть, нам стоит подождать, пока малыш родится? Не слишком ли рано сейчас фотографироваться?

Чжоу Вэй ничего не сказала: она была сосредоточена на методичном поедании мандаринов. Золотые сахара трансформировались в золотые жиры, превращая ее в золотую толстушку. Когда уже даже красный не может выразить радость, остается полагаться только на ослепительный золотой цвет. Чэнь Сянлань нужна была эта радость и не нужны были горести. Она хотела ожерелье из чистого золота, серьги из чистого золота, мужа из чистого золота и жизнь из чистого золота. Что же касалось дочери, которая оказалась недостаточно золотой, той следовало самой отыскать способ на время покрыться позолотой, чтобы спрятать тело, успевшее окислиться и почернеть за долгие годы. Новый папа был жителем далекого острова, лишь недавно сошедшим на берег Чэнь Сянлань, и еще не понимал, что прилив на то и прилив: слишком долго подавляемый палящим солнцем, он тут же стремится нанести ответный удар, едва всходит луна. Но когда Чэнь Сянлань произнесла слова «семейное фото», это семейное фото уже висело на стене в их квартире.

Вот только новый портрет складывался не из одного, а из двух снимков. Двух из нескольких десятков, отобранных по улыбкам, глазам, складкам одежды, волосам, соотношению света и тени, красного и черного… Критерии отбора стремительно сменяли друг друга под курсором мыши фотографа. Звонким щелчком целая серия неудавшихся кадров была безвозвратно отправлена в корзину. Все произошло слишком быстро, чтобы успеть превратить улыбки на лицах в слезы. Грусть была неподходящей эмоцией для такого момента. Чжоу Вэй улыбалась на всех фотографиях, за исключением тех, где ее не было. Странный отборочный турнир, отнявший столько времени и сил, не смог определить победителя и закончился ничьей. По левую сторону от ничьей стояли Чэнь Сянлань, Чжоу Вэй и новый папа, образуя кривой треугольник. Справа же расположились Чэнь Сянлань и новый папа: она сидела, а он стоял. Баланс весов колебался в руках Чэнь Сянлань, когда она то поднимала их фигуры, то опускала обратно. Казалось, будто она очень дорожит изображениями, когда она вновь и вновь пробегала по ним взглядом, а после прикасалась пальцами. Однако создавалось ощущение, словно она недовольна. И была недовольна с самого начала.

– У меня тут улыбка не натянутая? Наряд с прошлого года – он мне не тесен? Надо было надевать то, что покупала в этом году. А талия у меня не слишком расплылась? Похоже, я слишком глубоко вдохнула.

На все вопросы новоиспеченной супруги, требовавшие однозначного ответа «да» или «нет», новый папа неизменно отвечал «нет». Игра в перебрасывание мячом, в которой Чжоу Вэй не принимала никакого участия, уже прочно засела в мышечной памяти молодоженов.

– А кроме того, если даже ты немного в боках раздалась, так это нормально. Все-таки сейчас внутри живет наш любимый сыночек.

Подача с неожиданной траекторией застала Чэнь Сянлань врасплох. Растерявшись, она выронила ракетку на землю, инстинктивно потянувшись рукой к животу. Убедившись, что все в порядке, Чэнь Сянлань наконец успокоилась и выбрала готовый семейный портрет, расположив его прямо напротив своего живота. Она улыбнулась, глядя на вздувшийся холмик:

– Да уж, чуть не забыла! Ты, наш мальчик, тоже будешь на фотографии.

Фотография в руках Чэнь Сянлань напротив холмика покачивалась вперед и назад, словно погремушка-барабан, которой пытались завлечь еще не родившегося сыночка. Сидевшие и стоявшие на фото мама с папой были абсолютно новыми. Плотная герметичная пленка защищала их вместе с сыном от воздействия времени и вмешательства посторонних, навечно закрепив в виде настоящего устойчивого треугольника. Покосившийся же треугольник с Чжоу Вэй растянулся до неустойчивого четырехугольника, который развалился бы от малейшего прикосновения. И лишь в этом моменте отборочного турнира все стало ясно: Чжоу Вэй была слишком беспечна. Чаши весов перестали колебаться, и сторона без Чжоу Вэй изящно взмыла в воздух. В этой игре в равновесие тяжесть и победа стояли по разные стороны. Мир, стабильность, спокойствие, безмятежность… В представлениях людей о простой жизни нет места отклонениям. Жизнь стремится построить устойчивый дом на ровной поверхности, в то время как наклонные плоскости подходят лишь для побега.

Но куда она могла сбежать? Чжоу Вэй глубоко задумалась, глядя на луну. Луна, приближаясь к пятнадцатому дню, была подобна животу Чэнь Сянлань: она постепенно наливалась, но становилась все бледнее и бледнее, превращаясь в головку одуванчика. Достаточно было бы легкого ветерка, чтобы его семена, колыхаясь, рассеялись по округе. «Со временем замуж выйдешь, и у тебя появится собственная семья», – пророчество третьей тети было ее личной авантюрой. Она знала лунные хроники лучше всех. Чжоу Вэй подумала: если луна действительно связана с ее родным городом, то дело именно в тайне одуванчика, которая тут сокрыта. Съемки новогоднего водевиля и комедии о семейном портрете подошли к концу, и актерам-статистам надлежало скромно исчезнуть после выключения камеры, подобно семенам одуванчика, уносимым ветром…

Однако еще несколько дней после эпизода с семейным портретом стоял полный штиль. Лишившись ветра, Чжоу Вэй решила создать его сама.

– В универе кое-что случилось, – промямлила она, словно держа во рту пушистый одуванчик и боясь, что он разлетится прямо перед матерью и выдаст ее с потрохами.

Неожиданно Чэнь Сянлань не стала дотошно расспрашивать дочку, как за ней водилось прежде. Не потому ли, что у нее на плите булькало варево из шпината и свиной печени, ведь нехватка жизненных сил во время беременности под запретом. Сердиться теперь тоже не дозволялось, и Чэнь Сянлань никак не могла по новой отыграть новогодний водевиль, поэтому просто равнодушно взяла пульт и сказала:

– Если хочешь вернуться на учебу, так возвращайся.

Разумеется, Чжоу Вэй автоматически пропустила мимо ушей последовавшее за этим «ты уже совсем взрослая, не могу же я тебя контролировать», отфильтровав разочарование и сарказм, которые могли скрываться в ее словах. Это и к лучшему: мать давно устала от бесконечных словесных игр, которые, подобно сменяющимся лунным циклам, истощали ее терпение. Однако Чжоу Вэй все же продолжила словесную игру «в универе кое-что случилось». Действительно, кое-что случилось, вот только если бы в китайском существовали такие же донельзя исчерпывающие временные конструкции, как во французском, то это «кое-что» описывалось бы как некогда начавшееся и уже завершившееся событие. Событие и впрямь прошло, история встретила свой конец и приняла облик бомбы в форме опухоли, которую зарыли в теле так глубоко, что ее невозможно откопать и обезвредить. Поэтому Чжоу Вэй ничего не оставалось, кроме как привезти эту бомбу домой, усадить за новогодний стол, познакомить со старой мамой и новым папой и сделать совместное фото с пока еще не знакомым братиком или сестричкой под звонкий щелчок затвора фотоаппарата. И теперь бомба скалилась на снимке, а запал дерзко покачивался, хвастая своей суперспособностью в мгновение ока превращать жизнь в руины.

Связка так и не разорвавшихся в новогоднюю ночь фейерверков: Чжоу Вэй нужно было успеть сбежать, прежде чем она, подобно Чэнь Сянлань, взорвется по глупой спонтанной прихоти, – в этом и заключалась причина ее неотложного бегства.

Фотоаппарат принято считать великим изобретением.

Все, что считается великим, подразумевает нечто большее, чем усилия одного или двух человек. Величие расширяет пространство, в нем чувствуется замысел Творца, стремящегося объять сущее. Если бы это был дом, он подымался бы до облаков или представлял бы собой непрерывную вереницу таунхаусов, выстроившуюся в бесконечный поезд, где мир стал бы его временной остановочной платформой, забитой людьми с бесплатными билетами, ожидающими отправления в путешествие сквозь время. Камера со щелчком проезжала по безгранично простирающимся рельсам фотопленки. Куда бежало время, туда бежала и она. Бионический глаз, пробужденный стремительными изменениями девятнадцатого века, служил самым добросовестным разведчиком для своих испуганных хозяев. Его цель была проста и ясна: не упустить ни малейшей детали жизни. Все ниточки сплетались в паутину, в которую удалось изловить прошлое. На месте следов рассыпались хлебные крошки, и Гензель с Гретель, которые должны были заблудиться в чаще времени, теперь ничего не страшились: они запросто смогут найти путь домой, если только проголодавшиеся птицы не склюют весь хлеб.

В течение тех лет, когда Чэнь Сянлань вместе с Чжоу Вэй скиталась по бесплодным землям, она тоже мимоходом оставляла за собой след из хлебных крошек, отщипывала малюсенькие кусочки из огромного ломтя времени. Они были случайны, лишены логики и явно непохожи на указатели пути. Напротив, они скорее напоминали код, который нужно было расшифровать, чтобы потом еще сильнее зашифровать прошлое. Иногда Чэнь Сянлань использовала крошки в качестве экзаменационных вопросов:

– Помнишь, когда сделали эту фотографию?

Стоило только начать перелистывать фотоальбом «Золотые годы», как оттуда сыпались хлебные крошки. Чжоу Вэй была и сдающей экзамен ученицей, и темой самого экзамена одновременно. Выступая в качестве объекта, она стояла под раскидистым деревом с густой, похожей на опахала листвой, со стрижкой «под горшок», насупленными бровями и недоверчивым взглядом. Выражение лица на фото было один в один таким же, как и у сидящей напротив нее экзаменуемой – Чжоу Вэй. Ни одна из них не узнала другую, и они могли лишь молча и растерянно переглядываться, ожидая, пока экзаменатор сама огласит ответ без лишних отсылок. Чэнь Сянлань неизменно полагалась на свою память, и это порождало в ней избыточное чувство ответственности.

– Ты, наверное, уже и забыла, а я вот всё за тебя помню…

Не в силах оставаться равнодушной к критике противоположной стороны, Чжоу Вэй суматошно бросалась проводить разыскные мероприятия на островке гиппокампа. Она раскапывала ставший еще более рыхлым по прошествии времени грунт в попытке отыскать то самое дерево в одной из щелей. Но там не было такого дерева – с листьями, похожими на опахала, плотными и блестящими, безвольно повисшими в памяти из-за своей тяжести. Нашлась лишь кучка заурядных, ничем ни примечательных деревьев, которые можно увидеть на каждой улице. Они теснились на этом одиноком, богом забытом островке, словно высмеивая несостоятельность памяти хозяйки своей примитивностью.

«Жизнь – у тебя есть свой выбор» – слоган из рекламы фотоаппарата будто напоминал, что проблемы с памятью неизлечимы, но не волнуйся: если будешь учиться у Чэнь Сянлань и усердно использовать объектив камеры для профилактики, то в конце концов сможешь одолеть недуг времени. Разумеется, Чжоу Вэй понимала, что такое выбор. Чего она не понимала, так это почему выбирает именно это, а не то. Почему появилось странное дерево, которое она видела лишь однажды? Почему на снимке чужой мотоцикл на улице, на который она уселась со скрещенными, точно ножницы, руками? Почему они с Чэнь Сянлань, прислонившись друг к другу с мрачными лицами, стоят у дверей большого универмага, куда ходили каждый месяц? В те годы они не фотографировались ни на Новый год, ни на дни рождения, ни на Праздник середины осени, ни в честь любого другого события, когда принято делать фотографии. Чэнь Сянлань увлекала Чжоу Вэй подальше от выделенных ключевых моментов, чтобы усложнить дочери будущий экзамен. Она не позволила бы Чжоу Вэй запудрить ей мозги, полагаясь на праздники, торжества и другие уловки, связанные с манипуляцией временем. Она хотела, чтобы дочь поняла: ничто не должно быть забыто. По крайней мере, сама Чэнь Сянлань ничего не забывала.

– Мотоцикл? Да ты сама захотела на него залезть. Едва не перевернула. Ты сызмальства никому покоя не давала, тебя одну вырастить – это как в другой семье троих воспитать. А тут я тебя за обновками на Новый год отвела, а ты такую рожу кислую состроила, будто я тебе что-то должна.

Многие годы Чэнь Сянлань оставалась воительницей, которая размахивала мечом в воздухе, отражая атаки времени, наступавшего на нее со всех сторон. Падающие хлебные крошки были всего лишь трюком для отвода глаз: с самого начала она делала ставку на непрерывные взмахи мечом и на то, как воспоминания впитывались в напряженные мышцы, перерождаясь в неотъемлемую инерцию.

Однако теперь Чэнь Сянлань была полна решимости вырваться за пределы инерционного поля. Как-никак, когда она высадится на Луну, сила притяжения преобразится в движущую силу. Стоит только слегка подпрыгнуть, как она сможет ощутить легкость птицы, и никакие корни больше не смогут утянуть ее за собой и погрести под развалинами. На первой фотографии Луны был запечатлен не американский флаг, а семейный портрет, сделанный во время Нового года. На этот раз Чэнь Сянлань не стала уклоняться от намеченных событий и гоняться за малыми каплями в море времени, что и выразила в разговоре с третьей тетей:

– Отныне и впредь я собираюсь зажить спокойной жизнью. Твердо встану на ноги.

Твердо встану на ноги. Сделаю шаг, потом другой. Самым первым свой след оставил младенец, вышедший за пределы семейного портрета. Затем фото аккуратно вставили в рамку и повесили на свежевыкрашенную в белый цвет стену памяти Чэнь Сянлань, как символ. Что же конкретно он символизирует, Чжоу Вэй так и не смогла ни понять, ни выразить. Ее старые следы давно смыло неумолимым течением времени. Она осознавала, что на Луне уже нет огромного моря, в котором можно отыскать нужную капельку. Нет на ней и пляжа, на который выплескивались бы морские волны, а значит, там нет ни приливов, ни отливов, стремящихся стереть любые следы. Луна не обладала ничем из перечисленного: она просто принесла это все с собой.

– В тебе говорит инстинкт собственницы.

Однажды, когда Чжоу Вэй и Господин в Шляпе не знали, о чем поговорить, она завела речь о семейных пустяках. Нехватка тем для разговора ощущалась так, словно когда-то их было в избытке, и поначалу им и на самом деле было что обсудить. Однако парк развлечений был не так уж и велик и от непрерывных раскопок порядком опустел, а потому, чтобы придать ему интереса, Господин в Шляпе понемногу подсовывал в него всякие фразочки. Слова вырывались у него изо рта и вываливались на Чжоу Вэй, причем каждое сочащееся слюной слово вновь раздувало опавшее одеяло, точно купол. Потом купол в мгновение ока рушился, и оказывалось, что внутри был один лишь воздух: им и становились слова в такие моменты. Два человека с тяжелым, как у быков, дыханием отчаянно нуждались в них, чтобы сделать вдох, и только в эти минуты разговоры становились необходимыми. Далее обычно следовало долгое молчание, которое кому-то пришло в голову прозвать временем мудреца, где под словом «мудрец» подразумевался совершенномудрый наставник, уже успевший передать свои наставления, тогда как его невежественный ученик, избитый словами до синяков и кровоподтеков, думал только о том, как поскорее пережить боль. Тем не менее таков порядок. Если бы учения совершенномудрого были просты и понятны, как лозунги на плакатах или призывы к нравственности, каждый мог бы постичь их на интуитивном уровне. И тогда мудрецу пришлось бы уйти в отставку, уступив место другому кудеснику, способному загадывать загадки. Совершенномудрый способен говорить одними только загадками, а разгадки уносит с собой в могилу. Однако Чжоу Вэй была другой. Она говорила не загадками, а пустяками. Ее пустяки были крошечными, как ничтожные пылинки, которые она легко стряхивала, умудряясь создавать вокруг себя ненавязчивую, но уютную атмосферу: главный секрет женщины по удержанию мужчины, согласно руководству по отношениям. В руководстве также говорилось, что женщина должна создать окно, у которого будет сидеть и ждать своего мужчину; дверь, которую будет открывать, подпрыгивая от радости; достаточно большой стол, чтобы уместить на нем два основных блюда и суп; постель, на которую мужчина сможет с ней возлечь, а также сновидения для этой постели и ребенка в колыбельке у изножья. Но Чжоу Вэй не могла создать эти вещи: у нее при себе была лишь горстка хлебных крошек, унаследованных от Чэнь Сянлань. Они не могли утолить ее голод, их можно было только пережевывать, как закуску или забаву, за которой можно убить время, уподобившееся надоедливому попрошайке. Однако Чжоу Вэй понимала, что попрошайкой по факту является она сама. С помощью голоса она молила о тишине. Девушка думала: если поставить всё на кон и заговорить, то ей, возможно, удастся его отвлечь. Язык был единственным оставшимся у нее молотом, но толку от него было мало, поэтому она рассеянно колотила им то тут, то там, если что-то вылезало прямо ей под руку, втягиваясь в спонтанную игру «Бей крота». Она позволила себе побыть ребенком, но Господин в Шляпе пресек ее инфантилизм, сказав: «В тебе говорит инстинкт собственницы». Потом, словно вспомнив о чем-то, он бросил вдогонку:

– Вы, женщины, просто упиваетесь чувством собственничества.

«Вы», «женщины» и «собственничество» – эти три слова вылетели наружу, распавшись на детали и образовав равнобедренный треугольник, крепкий, стабильный и замкнутый. Чжоу Вэй подумала: если в мире и есть истина, то она тоже должна складываться в треугольник. Господин в Шляпе, швырнувший в нее правдой, перевернулся на другой бок, тем самым отдалившись от нее и приняв позу, напрочь лишенную собственничества. Так и есть: он только отдавал и ничего не просил взамен. Даже сказать ей правду для него было все равно что бросить в нее игрушкой. Вот только он уже забыл, как две минуты назад сам же сказал Чжоу Вэй, что она уже не ребенок.

Он называл ее женщиной, наряжал в свои рубашки большого размера, восхищался верхней половиной ее тела и воспевал первобытную природу нижней половины. Чжоу Вэй была его кентавридой, сошедшей с эллинских небес, – порождением страсти, обладающим человеческим разумом. Помимо написания стихов, Господин в Шляпе любил зачитывать выжимки из истории. Иногда он, подобно Чэнь Сянлань, устраивал девушке экзамен, вспоминая о еще одной своей роли – преподавателя.

– В древности, когда у военачальников, оборонявших осажденный город, заканчивалось продовольствие, кого съедали в первую очередь? Варианты ответа: лошадей, солдат, простолюдинов или женщин.

Чжоу Вэй недоумевала, почему женщин нельзя отнести к простолюдинам, но не стала спрашивать: она была занята тем, что расковыривала пальцы. Ей было все равно, что там ели военачальники: сама она будет поедать омертвевшую кожу с пальцев, что, вероятно, тоже может сойти за форму каннибализма. Если люди в отчаянии, от них можно ожидать чего угодно. Когда омертвевшая кожа была наконец содрана с кончика пальца, поглощенная своим занятием Чжоу Вэй небрежно выплюнула ответ, точно шелуху от тыквенных семечек:

– Лошадей.

Конина была всяко вкуснее человечины. Господин в Шляпе улыбнулся. Он не был суров, когда сталкивался с неправильными ответами своих учеников, ему даже нравились ошибки, ведь они хотя бы давали ему возможность высказаться.

– Военачальники ели женщин. Строго говоря, съедали своих же наложниц. – Посмеявшись, он дал разъяснения, написанные дрожащей рукой голодающего в городских стенах летописца и дополненные заботливо приложенным анализом: лошади и солдаты нужны на войне, их убийство может подорвать моральный дух армии, что же до простого люда, то убивать их не позволяли принципы человеколюбия и морального долга. Значит, оставались только женщины, которые были защищены от участия в войне, от боевого духа, человеколюбия и морального долга. Правда, иногда они тоже служили лошадьми, но это уже совсем другая история.

Чжоу Вэй не понимала, почему из протяженной истории, которая тянулась с такой древности, что ее отправную точку нельзя было разглядеть даже в телескоп, Господин в Шляпе вырвал именно этот фрагмент и вывесил его на городской стене, чтобы поведать о нем. Что он ожидал услышать – бурчание в животе еще не переваренных остатков истории или отголоски тысячелетних криков женщин, стоящих на пороге смерти? Они-то уж точно умели кричать: у наложниц из древних династий были голоса, как у иволг. Однако Чжоу Вэй ничего такого не слышала. До ее слуха долетал только голос Господина в Шляпе, мягкий и убаюкивающий, терпеливо наставляющий тембр, в котором чувствовалась легкая улыбка, – тот самый голос, которым он зачитывал стихи с кафедры на занятиях. Поэт терпеливо наставлял студентку, превращая каждый рассказ, каждый фрагмент истории и каждую строчку стихотворения в рыболовный крючок и нанизанного на него дождевого червя, который только и ждал, когда на него клюнет соблазнившаяся рыбка. А потом до рыбки доходило, что кислород в другой половине мира настолько разрежен, что им невозможно дышать. Смерть для рыбы – это падение из реки на сушу. Смерть для человека – падение с суши в реку. Смерть для женщины, запертой в осажденном городе, – когда ее разжуют и выплюнут в реку истории, и она поплывет по течению, пока ее не выловит из воды пожилой преподаватель, терпеливо наставляющий всех и вся. Чжоу Вэй могла лишь надеяться, что экзаменационные вопросы Господина в Шляпе, как и хлебные крошки Чэнь Сянлань, исходили от чистого сердца, а не от неких скрытых намерений. И возможно, эти двое куда больше нее нуждались в том, чтобы убить время.

Убивая время, поэт тоже сфотографировался для семейного портрета, не отличаясь от любого другого обычного человека в этом мире, что разочаровало Чжоу Вэй. Она внимательно рассмотрела фотографию. В ту ночь, когда они впервые пустились в авантюру, Господин в Шляпе старательно заметал следы – он все-таки был джентльменом, когда не принимал облик сатира. Отведенная джентльменом в сторонку леди Чжоу Вэй не знала, чем заняться, и в то же время у нее не осталось сил ни на какие дела. Лишь глаза, которые не были задействованы в авантюре, продолжали блуждать по округе, оглядывая окрестности. Она без особого труда заприметила семейное фото: снимок замер в небрежном наклоне, и его поза выглядела так расслабленно, словно он все это время только и ждал Чжоу Вэй. Это была приличная семья, которая не выказывала никаких признаков возмущения недавним хаосом. У всех на лицах виднелись улыбки, на удивление одинаковые, как если бы улыбка была болезнью, передающейся при близком контакте, а потому ее идеально изолировали в стеклянном футляре квадратной формы. Чжоу Вэй не могла соприкоснуться с этой близостью, оставаясь сторонней наблюдательницей, пусть и только что разделившей иной вид близости с улыбающимся на фотографии мужчиной. Однако не стоило путать понятие близости, которое тоже нуждалось в классификации и тщательном разъяснении, поскольку не являлось единым целым: это была огромная группа вроде рыб, которые делились на костных и хрящевых, на чешуйчатых и бесчешуйчатых и населяли океан. Океан был до того велик, что эти существа ни за что не встретились бы за всю жизнь. И все же им суждено было столкнуться в этот самый момент. Омываемые теплым и холодным течением, а также мыслями бездонного океана, они беспомощно разглядывали друг друга. Господин в Шляпе, к тому времени закончивший уборку, даже нашел в себе силы стать посредником между ними:

– Это мой сын. В этом году ему исполняется девятнадцать, а тут на фото ему всего десять. Как же летит время.

Когда Чжоу Вэй исполнилось десять, ее так же сфотографировали на день рождения. Фотографом была Се Ижань: ее суперпапа каким-то образом раздобыл волшебную камеру, из которой в два счета вылезал готовый снимок. Подруги были до того очарованы аппаратом, что растратили за вечер все негативы. Время непрерывно замирало перед объективом, экспонировалось и проявлялось, превращаясь в тонкие пластинки, которые они хватали и бросали на кровать, подражая сценам из фильмов, где герои сорят деньгами напоказ. Девочки растрачивали свое время впустую, напрочь позабыв о нем, и когда Чжоу Вэй спохватилась, часы уже пробили одиннадцать. Дорога домой по ночи была темной, как железо, но лицо Чэнь Сянлань, стоявшей у порога, выглядело темнее самой ночи. Чжоу Вэй замерла на ступеньках, не решаясь войти, и после долгих колебаний еле выдавила из себя:

– Сегодня у меня день рождения…

Она давила на жалость, надеясь, что в праздник у нее, возможно, есть какие-то привилегии. Но она забыла, что привилегии имелись и у Чэнь Сянлань.

– Ты еще смеешь день рождения приплетать?! Не слышала разве, что это день страданий матери?!

Конечно, она слышала. Каждый год слух разрезал вой сирен, пробуждавших в памяти Чжоу Вэй фрагменты прошлого, которое не дозволялось забывать: женщины проходят через огонь и воду, молят о помощи родных, претерпевают мучительные испытания, лишь бы только произвести дитя. Каждый день рождения фактически служил возвратом ко дню появления на свет. Когда Чжоу Вэй появилась на свет, она плакала, и в ночь ее десятого дня рождения эта сцена повторилась. Она плакала, и Чэнь Сянлань тоже плакала, и они плакали так долго, что уже нельзя было сказать, где чьи слезы и сопли, ведь они слиплись воедино, вернувшись в первозданное неделимое состояние. Чэнь Сянлань отвешивала дочери затрещины, пинала правой ногой с надетой на нее туфлей, и со снятой тоже, лупила тыльной стороной щетки для обуви, ведь только так могла заглушить свои терзания и страх перед тем, что придется вновь пережить утрату, случившуюся десять лет назад. Наконец измученная от слез и ударов Чэнь Сянлань рухнула на диван, а Чжоу Вэй забилась в угол. Обе они стали разгромленными солдатами, не сумевшими одержать победу. В целости и сохранности оставался только праздничный торт с пожеланиями, тщательно оберегаемый от буйств прозрачной пластмассовой крышкой.

Фотографию десятилетнего сына поэта тоже тщательно оберегали: улыбка мальчика оставалась по-прежнему невинной. Пластик и стекло, как и фотоаппарат, служили великими изобретениями, призванными защищать воспоминания от влаги, пыли и эрозии. Они были разновидностью суперклея, удерживающего время на его положенном месте, заполняя зазоры, оставленные угасающей памятью человечества. Люди хотят отказаться от одного, но отчаянно жаждут сохранить другое. Господин в Шляпе сохранил своего десятилетнего сына, а Чжоу Вэй отказалась от торта на свое десятилетие. Она даже не помнила, удалось ли им с матерью его попробовать. Что же до драгоценных фотографий, доставшихся ей ценой побоев, то они тоже исчезли. Естественно, Чжоу Вэй не сказала Господину в Шляпе, что десять лет его сына совпадают с ее десятью годами, но он, вероятно, и так был об этом осведомлен: когда они заселялись в отель, ее документы передали ему.

Помимо сына поэта, на семейном портрете была и его жена. Присутствующая только на фотографии, она снисходительно улыбалась, смирившись со всем, что вытворял ее муж в этой квартире. В ответ поэт называл ее владения домом, используя эпитет «настоящий», как знамя.

– Мой настоящий дом на самом деле не здесь, а в городе С.[118]

В первую же ночь Господин в Шляпе познакомил Чжоу Вэй с границами и структурой своей империи. Настоящий дом и фальшивый дом; дом, в который он возвращается по вечерам, и дом, в который он не возвращается по вечерам; дом на фотографии и дом, где стоит фотография. А еще недосягаемый духовный дом: вечно висевшая над головой «постороннего»[119] луна. У Господина в Шляпе было так много домов, что он просто разрывался между ними, но это же и доставляло ему удовольствие. Он понимал, что победить в этой игре можно только путем создания еще большего количества домов, заставляя оригинал и подделку доказывать свою значимость и спорить между собой. Сам же он был как вода, что свободно течет между подлинной жемчужиной и искусственной копией, куда ей вздумается. Он говорил, что воспринимает жизнь как странствие. Наконец, хлопнув себя по бедрам, Господин в Шляпе закончил представлять свою семью и поднялся с места. На кожаной подушке кресла осталась вмятина, которая никак не могла разгладиться, будто замерев в ожидании, когда задница поэта вновь заполнит ее. Семейный портрет напротив тоже оставался неподвижным. Застывший с улыбками девятилетней давности, он противостоял бесконечно меняющимся обстоятельствам в своей незыблемости.

Чжоу Вэй гадала: не поступил ли так же в свое время Чжоу Вэйхуа? Просто хлопнул себя по бедрам, встал и ушел. Хлопок по бедрам, как выстрел из стартового пистолета для скитальца, короткая прощальная записка, состоящая лишь из междометия «пиф-паф». Хлопок по бедрам – это отсечение хвоста, ведь легкая поклажа считается золотым правилом долгого пути. В конечном итоге речь о скитаниях, а не о поездке на загородный семейный уик-энд на внедорожнике. Возможно, у Чжоу Вэйхуа теперь есть такие уик-энды в некоем городе С., или городе Х., или вообще во всех городах, для которых найдутся буквы. Из раза в раз на каждом семейном уик-энде он повторяет сценарий, написанный в спешке девятнадцать лет назад: встает, потом снова садится и опять встает, оставляя после себя следы, похожие на немигающие глаза, и думает, что это не позволит прошлому ускользнуть в мгновение ока.

Фотограф в студии «Романтика Парижа» уже отрегулировал фокус, и Чэнь Сянлань в последний раз поправила одежду, а затем положила руки обратно на живот.

– Считаю до трех, не моргайте! – отдал команду фотограф.

Веки Чэнь Сянлань замерли от сигнала из коры головного мозга, не давая моргнуть. То был один из секретов счастья. Стража, стоявшая за вратами счастья, подозрительно поглядывала на пришедших через небольшую щель между створками, гадая, стоит ли впускать семью из трех человек. В тот миг, когда распахнулись врата, ослепительная вспышка света вдруг разорвала непроглядную мглу, заполонив картину неиссякающим сиянием, от которого можно было мгновенно ослепнуть. Но за вратами счастья, как и прежде, находилась лишь фотостудия «Романтика Парижа», где с встревоженным лицом сидела Чэнь Сянлань, не уверенная, моргнула ли она только что или нет.

Моргание – это условный знак вороватого времени. С каждым морганием у человека что-то крадут. Совсем по чуть-чуть, настолько неуловимо, что хозяин до последнего ничего не замечает. И только в один прекрасный день, когда потерь становится слишком много и тайное становится явным, хозяин в ужасе восклицает: «Как же время могло исчезнуть в мгновение ока!» Но время лишь может еще раз невинно подмигнуть ему: мол, не вини меня, что ж поделать, если ты сам так беспечен? Однако Чэнь Сянлань, сидевшая в украшенной к Новому году фотостудии, не была беспечной. Она выдержала, не позволив векам поддаться искушению времени. Вот так ей и удалось сохранить счастье, которое застыло в ее немигающих глазах.

Затем раздался щелчок затвора фотоаппарата, предопределивший ее счастье. И Чэнь Сянлань снова заморгала, как заморгали и Чжоу Вэйхуа, и Господин в Шляпе. Даже звезды на небе – и те опять замерцали. Пусть они и вознеслись туда уже очень давно, их все равно тянуло по инерции вниз, чтобы они могли создавать атмосферу. Куда же без нее? И атмосфера должна быть такой, в которой жизнь продолжит свой ход. Время играет в свою игру и не в силах остановиться.

Поэтому Чжоу Вэй тоже моргала, глядя на семейное фото на столе. Она не знала, что еще сказать или сделать, кроме моргания. Оно было жестом доброй воли, признанием того, что время вообще не на ее стороне, что стоит ей только завладеть чем-нибудь, как оно в тот же миг испаряется, едва оказавшись у нее в руках. У нее не было ни фотоаппарата, ни пластика, ни стекла, чтобы хранить нетленные останки. А вот Господин в Шляпе был скрупулезным коллекционером. Он научился отличать поддельные жемчужины от настоящих, потому что сам занимался изготовлением фальшивок. Он всегда понимал, что следует выставлять на витрину, а что прятать в кабинете.

Однажды Чжоу Вэй столкнулась с Господином в Шляпе в опустевшем уголке учебной аудитории. Словно внезапно вспугнутая мышка, она уже было отвернулась, собираясь уйти, как вдруг он ей подмигнул с расстояния в полметра. Его веки быстро и легко сомкнулись и разомкнулись, будто бы кто-то нажал на кнопку затвора, и в повисшей тишине раздался щелчок. Не успевшая отвернуться Чжоу Вэй замерла на месте, превратившись в фотографию. Она застыла в его внезапном подмигивании, пойманная им в ловушку, как растерянный и напуганный зверь, не понимающий человеческого языка.

– Не притворяйся, что не понимаешь.

Вот что на самом деле означало это подмигивание.

Помимо рта, говорили и глаза, причем раньше губ. Глаза говорили без пиктограмм, клинописи и алфавита. Им не требовались запятые, знаки вопроса или безголовые восклицательные знаки. Им даже не требовались звуки, без которых не было и интонаций. Из говорящих глаз выдрали с корнем ненужные мелочи, вычли излишние вспомогательные средства, и они стали подобны самой гладкой плоскости в воображении. Обнаженные и ничем не прикрытые, они выступали полной противоположностью извилистых и цикличных размышлений. «Человек предполагает, а Бог располагает», и делает это, посмеиваясь над тоненькими вспомогательными линиями, которые осторожно вырисовывают крохотные человеческие пальчики. Люди обожают использовать вспомогательные линии – например, при проектировании мостов, в судостроении, типографии, разграничении территорий. Или когда рука прибавляется к руке, а нога – к ноге, нагромождаясь скопищем инструментов и органов, и тогда из повторения и наслоения рождается твердая оболочка тела. Возможно, Господин в Шляпе прав и это было проявлением жажды собственничества. Язык становился опасной зоной, где жажда собственничества достигла критической отметки. Языков было слишком много, их исчезновение не заботило бы людей. Один рот мог говорить на четырех или пяти языках, а в стихах, слетавших с тонких губ поэта, менялись интонации и манеры. Гласные и согласные звуки складывались в основу, глухие и звонкие звуки поглощались, а увулярные согласные отхаркивались мокротой. Еще была латынь, принесенная морским бризом со Средиземноморья многие тысячи лет назад. Она осела на землю дождем, и обращенные к небу лица в изумлении обратились листьями лотоса. Они с благоговением принимали капли, но те лишь холодно скользили по ним, не желая задерживаться. Изобретение языка стало еще одним роговым слоем для человечества. Господин в Шляпе понимал это, как никто другой, и потому непрерывно умасливал себя, превращаясь в скользкого угря, чтобы улизнуть из рук тех, кто пытался его удержать. Чжоу Вэй не могла бы стать скользким угрем – она уже была пойманным зверем. Вот почему, глядя на семейный портрет, она лишилась дара речи. Вместо языка говорили ее глаза, и языком их стали слезы.

Подмигивания Господина в Шляпе явно не были искренними, но Чжоу Вэй все же чувствовала в них нечто настоящее. Реальность, подобно рыбьей косточке, вонзалась в ее плоть при каждом воспоминании, точно при глотании. История о ней и Господине в Шляпе не имела фотографических подтверждений: все хранилось в его таинственных подмигиваниях, проявляясь лишь в отражениях. Это был мир теней, скрытый за стекловидным телом и предназначенный лишь для праздного полуночного пережевывания и смакования. С каждым подмигиванием поэт делал новый снимок, ловя изображение в фокус камеры: «Не двигайся! Хорошая поза!» или же «Подними-ка ногу! Перевернись-ка!». Подними ногу, перевернись, и мир великодушно откроется для тебя под совершенно новым углом. То же самое было и в учебной аудитории: поэт двигался по проходу между столами, и на лице у него медленно расплывалась загадочная улыбка. Он оглядывал телят, которых вскормил молоком со стихами, и объявлял медовым голосом:

– Давайте сменим угол зрения.

И вот розы превращались в кровоточащие уста, девственно чистый снег расстилался по земле саваном покойника, упавший с дерева фрукт становился головой старого императора, и с каждым штрихом мела по доске из рукава преподавателя выпархивал белый голубь. Стоило только отыскать правильный угол зрения, и он мог показывать фокусы без перерыва.

Если рассуждать о фокусах, то фотография тоже раньше считалась магией: якобы вспышка камеры крадет душу. Человек не может быть и здесь и там – закон противоречия намекал, что один из образов ненастоящий. Чтобы доказать подлинность своего живого «я», люди решили считать фальшивкой то, что запечатлено на камеру. Магия тоже была фальшивкой. Только маленький ребенок с широко распахнутыми от удивления ртом может спросить: «А это по-настоящему?» Однако взрослый, придумавший Санта-Клауса, теперь относится к жизни с полной серьезностью и потому категорично оглашает ребенку стандартный ответ: «Не по-настоящему. Магии не существует».

В конце концов, Санта-Клаус способен только приносить подарки. Ну а с помощью магии можно разрубить человека надвое или похоронить его под землей. Самые захватывающие магические трюки представляют собой чудесное спасение прямо из лап смерти. Но кто знает, на что еще способна магия? Ребенок вроде бы принимает ответ взрослого, но вопрос «Это по-настоящему?» никуда не делся. Голос автоматически отвечает: «Не по-настоящему». Но откуда он взялся? Категорично настроенный взрослый вдруг тоже осознает, что не понимает источника голоса. Этот голос, скрытый очень долгое время, только теперь решил самостоятельно прорезаться наружу, чтобы заговорить вместо хозяина, когда придет время. Взрослый помнит, что в детстве тоже был одержим магией. Фокусник всегда доставал из колоды именно задуманную зрителем карту, взрослый смотрел на это снова и снова, прильнув к телевизору, пока глаза едва не вылезали из орбит и не проваливались в экран, однако никак не мог отыскать предполагаемую зацепку или изъян. Позже он уставал от этой затеи, а еще позже совсем забывал о ней. Он ни разу не видел процесса разоблачения фокуса и в итоге уверился, что магия – это фальшивка. Ведь в ином случае человеческая жизнь оказалась бы на грани исчезновения, а из коробок с бумажными салфетками могли бы вырастать розы. Розы – это, конечно, неплохо, но они не должны расти из коробок с бумажными салфетками. Во взлетах и падениях жизни «должно быть» тихо ускользнуло из «не должно быть по-настоящему», оставив после себя только «не по-настоящему». Люди цеплялись за «не по-настоящему», как за теплую и яркую свечу, свет которой рассеивал тьму и туман.

«Не по-настоящему» – Чжоу Вэй бормотала про себя короткое заклинание, когда Господин в Шляпе начинал показывать с ней всевозможные магические трюки. Сражавшийся за справедливость герой мультфильма поддерживал ее словами: «Магию можно победить только магией». Единственный выход – зеркальное взаимное уничтожение, ведь сама Чжоу Вэй и являлась своим врагом. Убить реальность и при этом убить себя было не жалко, но девушка не пыталась никого одолеть. Знамя победителя всегда водружают на выжженной земле – победа до самого конца идет рука об руку с поражением. В конце пути фальшивый мир примет все без разбора, как принимает фотографии, розы и коробки с бумажными салфетками, как принимает пропавшего без вести мужчину, зеркало у изголовья кровати или капитуляцию с поднятыми над головой ногами; как принимает необъяснимо исчезнувшие ночи и саму Чжоу Вэй. И все полученное утонет в реке, откуда невозможно выловить луну.

Луна Чжоу Вэй отличалась от той, которой сейчас владела Чэнь Сянлань. Конечно, когда-то они делили одну луну на двоих: в детстве, в юности, в потоке времени, уносимом ветром, когда луна меняла фазы, отражая капризы погоды. Но были еще и дни полной луны, не вошедшие в «Золотые годы», дни Праздника середины осени – обрывки воспоминаний, которые Чэнь Сянлань не воспринимала в качестве экзаменационных вопросов, но которые прочно осели в памяти Чжоу Вэй. Продрогшие до костей женщина и ребенок в дождевиках, сохранившие тепло только в их сцепленных ладонях. Горячечный лоб, который обжигал руки, но его все равно продолжали поглаживать прохладными пальцами. С каждым поглаживанием сохранять прохладу становилось все труднее, но иногда люди попросту забывают про принципы и правила, и тогда температура уже отходит на второй план. Конечно, был еще и торт, и лучшие кусочки мяса, и втиснутый через железную дверь экзаменационной аудитории банан, и вся еда, что не переварилась в желудочном соке. Это были хлебные крошки Чжоу Вэй, залежавшиеся в кармане ее старой одежды. Они ждали, когда однажды ее пальцы вынут их на свет божий и честно скажут Чжоу Вэй: пусть их не запечатлели в кадре и не сохранили под пластиковой пленкой, они все еще настоящие.

Настоящая луна из воспоминаний была золотой и непоколебимой, никакие рассветы и закаты ей были нипочем. Фальшивая же луна все еще висела в небе, убывая и прибывая, плавно стекая на поверхность реки, отчего угол зрения еще больше размывался и луна становилась вдвойне фальшивой. Чжоу Вэй стояла рядом с ограждением на берегу реки в городе С., вглядываясь в эту вдвойне фальшивую луну, изодранную, будто сломанная кукла, которую кто-то выбросил. Возможно, это было дело рук бывшего возлюбленного из прошлого года, а те несколько пар, что стояли сейчас рядом на набережной, сложились совсем недавно. Новые влюбленные парочки решили провести праздник у реки, чтобы доказать, что дни воссоединения не обязательно должны проходить в тесной гостиной за разговорами о житейских делах. Пока они есть друг у друга, любой праздник превращается в традиционный День влюбленных[120] или Валентинов день. Следуя примеру Чжоу Вэй, парочки поглядывали на луну и обменивались тайными поцелуями. Конечно, тайными эти поцелуи были только для чужих. Для самих влюбленных луна, возможно, выглядела прожектором, направленным прямо на них. И даже такой сцены им, казалось, не хватало, а потому они были готовы, дрожа на холодном ветру, сколько угодно ждать прогулочный кораблик, который заберет их любовь на выездные гастроли с низовья реки в ее верховье. Чжоу Вэй тоже ждала – правда, не кораблика, но чего-то в этом роде. Как и кораблик, странствующие поэты причаливают к берегу, но никогда на него не сходят. Возможно, им стоило бы вырезать эту фразу на своих надгробиях, чтобы предотвратить будущие недоразумения. Но Чжоу Вэй не стремилась быть берегом: она сама мастерски умела его оставлять. Например, сейчас она оставила семью из трех человек на совместной фотографии и, вместо того чтобы отправиться на юг вместе с северным ветром, плыла по реке Янцзы до самого входа в Тихий океан. И для этого потребовалась лишь неуклюжая ложь.

Ложь всегда изящнее правды, изменчивая, скользкая до невозможности, как язык или пальцы, которые тоже преуспели в создании фальшивок: порождать небылицы из воздуха – их коронный номер. Взять хоть то любовное послание, которое Чжоу Вэй сочинила десять минут назад, когда незнакомые парочки перешептывались, не обращая внимания на окружающих: «Я соскучилась по тебе».

Стоило ей только сложить письмецо, как его подхватил и унес внезапно налетевший вечерний ветер. Она надеялась, что он дует в правильном направлении, хотя не могла сказать точно, какое направление верное: северо-восточное или юго-западное. Она лишь знала, что эта река впадает в океан, и ее пресные воды становятся солеными, и это происходит быстро и неожиданно, как по волшебству. Это ведь был город С.: родные края великого фокусника Господина в Шляпе. Чтобы кратко посвятить невежественных туристов в особенности места и не тратить время почем зря, народ прозвал его Волшебным городом[121].

Волшебный город был похож на туфельку, которая вот-вот должна сделать шаг вперед, или на отполированную до блеска жемчужину, украшающую модный острый носок туфли. Зависшая в нерешительности посреди флера морской романтики туфелька напоминала непредсказуемый следующий шаг женщины. Однако, когда вчера вечером Чжоу Вэй нашла Волшебный город на старой карте, висевшей на стене ее спальни, она сразу же поняла, каким будет ее следующий шаг. Даже будучи женщиной, как сам отметил Господин в Шляпе в графе «пол», Чжоу Вэй полагала, что в ней нет ничего непредсказуемого. Разве не так всегда пишут в книгах вроде «В поисках мужа за тысячу ли»[122]? Даже легендарной Мэн Цзян, родившейся из тыквы, повзрослев, пришлось пройти через огонь и воду, чтобы добраться до стены, возведенной мужчинами, и оплакать мужа, который уже стал кирпичом в этой стене[123]. Обрушение участка стены тоже было магией, фокусом. Никто не верил, что это по-настоящему. Некоторые даже стояли на этом самом месте, слушая рассказ экскурсовода. Если бы стена рухнула по-настоящему, где бы они тогда стояли?

– Истории рождаются из необходимости, – так Господин в Шляпе объяснял человеческую тягу к вымышленным историям. – Но нельзя делать так, чтобы они целиком состояли из лжи. Нужно примешивать к ним и правду. Люди смогли выжить и стать хозяевами мира, потому что мы всеядные животные.

Всеядные едят не только траву или только мясо. Они не похожи на панд, ползающих по бамбуковым стеблям. Люди созданы, чтобы проглатывать и правду, и ложь. Обрушение городской стены было ложью, поиски мужа и слезы были правдой, и никому не пришло в голову сомневаться. Все-таки на протяжении бесчисленных лет эта история вдохновляла целые волны подражательниц Мэн Цзян.

Одна из них, Чжоу Вэй, добралась не до городской стены, построенной из плоти и крови, а до обычной реки. Река не была наполнена кровью и слезами. Варварская эпоха, которая заложила основы китайского общества, осталась на страницах истории. Теперь все было цивилизованно, и даже река Янцзы была цивилизованной. Ее голос звучал сдержанно и нежно, и ему аккомпанировала мелодия фортепиано, доносившаяся из неизвестного окна. Парочки шли держась за руки, готовые подняться на борт кораблика. Их заботливо направляли ряды перил из нержавеющей стали. Никто не толкался и не предавался панике: это же не спасательная шлюпка с «Титаника», где каждый борется за свою жизнь. Здесь каждой любви было суждено благополучно добраться до берега. Вот только зуд оставался действительно невыносимым. Обычно Чжоу Вэй решала эту проблему, бесконечно расчесывая кожу, пока не появлялись ранки, из которых начинала сочиться зараженная кровь. После этого нескончаемый зуд сменялся болью, с которой она была знакома куда больше: боль можно вытерпеть, если стиснуть зубы. В результате по всему телу девушки были вечно разбросаны большие и маленькие рубцы, уродуя белоснежную кожу. Господин в Шляпе тоже видел их и был не в восторге, потому снисходительно называл их «крапинками на белой яшме»[124]. Чжоу Вэй вспомнила еще одно выражение: «непорочное тело». Оно невольно навевало мысли о кольце из яшмы, но вот чего Чжоу Вэй не понимала, так это зачем кому-то нужно непорочное тело, чтобы потом запятнать его пороком. Однако она не стала слишком долго над этим задумываться, продолжая наносить себе еще больше шрамов. Даже если Господину в Шляпе это не нравилось, зуд никак не отпускал ее. Она считала, что ее возлюбленный способен на терпение и принятие, потому что он несет на своих плечах бремя цивилизации. Однако, вероятно, в этот момент поэт нес на плечах нечто другое: девятнадцатилетнего юношу, все еще не желающего идти самостоятельно, и женщину, которая запрыгнула мужу на плечи с вежливой улыбкой. А еще, разумеется, Господин в Шляпе тащил на закорках свои стихи, от которых его было не оторвать. На фоне пятнадцатой луны Элиот выглядел неуместно – тут следовало бы декламировать «Пусть долгое нас процветанье ждет»[125] или «Даже далеко друг от друга мы разделяем этот миг»[126]. Представление фокусника на Празднике фонарей только началось, и, вероятно, в этом и заключалась причина того, почему любовное письмецо Чжоу Вэй осталось без ответа. Разумеется, на то могли быть и другие причины. Например, послание оказалось слишком тяжелым, и слабый ветерок смог пронести его только до половины пути, прежде чем сдаться. Кроме того, ветерку тоже нужно было спешить домой на праздник, вот он и выбросил листок в реку, когда никого не оказалось поблизости. Любовное послание плыло и плыло вдоль по реке, пока не достигло точки слияния русла и океана. С плеском оно превратилось в камень, и камень вместе с высеченными на нем словами погрузился на дно. И только когда океан высохнет, эти слова, покрытые горькими крупинками соли, смогут рассказать свою ничем не примечательную историю.

Не успел прийти ответ, парочки уже исчезли с набережной, оставив после себя пустую сцену под уличными фонарями. В зрительном зале осталась сидеть только одна Чжоу Вэй, будто надеялась увидеть что-то еще. Что же именно? Нет ничего нового под солнцем[127], да и под луной тоже. В истории Чжоу Вэй любовное послание, безусловно, было ложью от начала и до конца. Но интересно, куда же подевалась его правдивая, настоящая часть? Волшебный город выглядел настоящим, прямо как на открытке: сферическая башня по-прежнему сияла в темноте. Неужели сама история о Волшебном городе – выдумка? Действительно ли Господин в Шляпе здесь? Действительно ли у него есть настоящий дом с живущими в нем настоящими женой и сыном? Как в месте, где все помечено знаком «настоящее», может происходить магия? Чжоу Вэй не знала. Она не была ассистенткой поэта на этом фокусе и потому не могла разглядеть трюк, запрятанный у него в рукаве. Его ассистентами выступали другие, кто, как и она, тоже видели зарождение фальши, но все же, как и она, решили смолчать. За столом с тарелками юаньсяо в честь воссоединения, перед телевизором, по которому транслировали гала-концерт, во время совместных пробуждений по утрам и отходу ко сну по вечерам – молчание выходило с каждым выдохом, постепенно заделывая щели и разрывы между правдой и ложью и тем самым воплощая липкое искусство починки. Магия – это умение держать рот на замке.

Господин в Шляпе тоже был хорошо знаком с молчанием. Оно находилось с другой стороны диалогового окна – между ним и Чжоу Вэй пролегала река, через которую нельзя было перейти. Но молчание не было совсем уж безмолвным: оно тоже говорило, давая ей понять, что сейчас совсем не время подниматься на сцену. Как раз поэтому Чжоу Вэй пришлось понуро ретироваться, унося с собой гремящие пожитки. Однако прежде, чем обратиться в бегство, она решила немного повременить с капитуляцией. Остановившись на полпути, она снова доверила ветру послание, которое, наверное, так же останется без ответа: «Я приехала в С.».

Оно было таким же коротким и тоже начиналось с «я», но на этот раз в нем не было лжи. Каждое слово в нем являлось правдой, и влюбленные парочки на прогулочном кораблике могли это подтвердить. На пятнадцатый день первого лунного месяца, в день Праздника фонарей, на набережной, украшенной разноцветными фонариками, действительно появилась подозрительно ведущая себя женщина. Пресытившись запахом рыбы от речного бриза, она вдруг бесследно исчезла, точно призрак, еще не придумавший план мести.

Призрак женщины с длинными волосами, призрак повесившейся женщины, призрак женщины с ребенком на руках – все они были одеты в белое. Чжоу Вэй тоже была одета в белое, но не в прохудившиеся льняные лохмотья, а в стеганое пальто на птичьем пуху. Но на улице было довольно темно, так что она, пожалуй, могла сойти за настоящее привидение. Скудное воображение повторяло одни и те же образы призраков, однако при виде их зрачки всегда расширялись, из горла вырывался крик ужаса, а по спине скатывался холодный пот. Актрисы, снимающиеся только в фильмах ужасов, или получивший всемирное признание эпизод с вылезанием из колодца – всегда найдется женщина, которая заставит кровь стынуть в жилах. В мире ужасов женщины и дети ценятся больше мужчин. Мужчин там часто настигает жестокая смерть, пусть по большей части и несправедливая. Но никто не захочет видеть справедливую и правдоподобную драму с причинно-следственной взаимосвязью в фильме ужасов. Скучные эпизоды о прошлом и старых делах зрители сами с энтузиазмом вырезают из хронометража простым кликом мышки или легким нажатием на кнопку пульта, оставляя только призрак женщины, который либо носится по воздуху, либо ползает на карачках, либо карабкается по стенке или выпрыгивает из-за двери, будто в розыгрыше. Вот тогда-то у людей и расширяются зрачки, из горла вырывается крик ужаса, а по спине скатывается холодный пот, пока бесстрастная женщина на экране показывает им очертания их страхов, точно в зеркале.

Чжоу Вэй не могла разглядеть очертания Господина в Шляпе, охваченного страхом. Его страх проявился лишь резким, настойчивым и бесконечным телефонным звонком, эхом разносившимся в тихом салоне такси. Чжоу Вэй не отреагировала сразу: фильмы ужасов научили ее, что пауза – лучший способ усилить страх. Она медлила до тех пор, пока водитель не повернулся к ней, чтобы сделать замечание, но, увидев выражение лица девушки, быстро развернулся обратно. «И впрямь призрак!» – вероятно, подумал водитель. Примерно через пять минут ее телефон зазвонил снова. Призрак женщины, то ли сжалившись, то ли окончательно разозлившись, наконец вежливо взял трубку.

– Ты действительно приехала в С.?

По сравнению с ничем не прикрытым беспокойством рингтона голос Господина в Шляпе явно подвергся обработке: отшлифован, отполирован и даже смазан небольшим количеством масла, что наверняка входило в профессиональные приемы иллюзиониста. Только возникал вопрос, такой же, как у ребенка, сидящего в зале и наблюдающего за фокусом: это по-настоящему или нет?

Страх собеседника принес Чжоу Вэй чувство удовлетворения, какое испытала бы ученица, превзойдя своего учителя. Не желая терять это чувство, она, подражая фокуснику, решила подержать интригу:

– Ты разве не хотел, чтобы я приезжала?

– Ха-ха.

Экран смартфона затуманился белым паром, и Чжоу Вэй приложила его к другому уху.

– Ну что же, тогда добро пожаловать! А все-таки, что ты тут делаешь? Каникулы проводишь? С семьей приехала?

– Я одна. Просто приехала, потому что… – Чжоу Вэй повысила голос, точно управляя марионеткой: – Потому что соскучилась по тебе.

На другом конце линии воцарилась тишина: наверняка Господин в Шляпе снова тщательно оттачивал интонацию. И действительно, когда он заговорил снова, голос стал гораздо плотнее, словно его покрыли слоем высокопрочного лака.

– Не валяй дурочку. Скажи правду.

Он словно издалека стиснул расшалившуюся руку Чжоу Вэй, как часто делал раньше, повторяя: «Не валяй дурочку». Он выворачивал ей руки голосом, будто в ролевой игре про полицейского и преступницу, а потому ей пришлось послушно сесть и рассказать правду во всех подробностях. Чжоу Вэй призналась, что, кроме бегства от чересчур яркой луны в ее родном городе, еще одной причиной этой поездки стал шпиль, который она однажды увидела краем глаза по телевизору. Шпиль превратился в канцелярскую кнопку, проколовшую ее окаменевшую за месяц маску. Острие проткнуло и мягкое сиденье на ее стуле, отчего девушка сидела как на иголках. Поэтому и пришлось найти какой-нибудь жалкий предлог, чтобы сбежать поскорее. Она также призналась, что за более чем десять часов, проведенных в вагоне поезда, Господин в Шляпе надвигался на нее гремящими, как колеса по рельсам, шагами, то едва показываясь, то с ноги врываясь в узкий коридор ночи, ведущий в ее сны. Но на вагонной полке было слишком тесно, отчего тесными становились и ее сны, посему поэту приходилось появляться и снова исчезать, внезапно распахивая ржавую дверь сна, а потом так же внезапно испаряясь. Еще она подтвердила, что эти сны едва ли можно было назвать приятными: они представляли собой вязкий мутный продукт брожения, который она до сих пор не могла переварить, и он осел внутри тела, никак не желая выходить наружу. Но, подобно тому же ненасытному обжоре, Чжоу Вэй по-прежнему безостановочно поглощала эти прокисшие сны, пока внутренности не начало обжигать и распирать. Близившееся к закату солнце расплавило ее, превратив в неразличимую субстанцию, разъедая пространство и время, пока духовный желудочный сок жадно взывал к поэту. Проще говоря, ее состояние можно было приблизительно объяснить следующим образом: она скучала по нему. Тоска служила непроницаемой черной мантией, отгораживающей Чжоу Вэй от остального мира, и только Господин в Шляпе знал, как отдернуть эту мантию и освободить девушку.

Однако Господин в Шляпе не собирался ее освобождать: он даже отрицал факт ее заключения под стражу. Ему было достаточно услышать Чжоу Вэй, чтобы одной фразой «скажи правду» определить ее как ложь, как фальшивку. И черная мантия мгновенно рассыпалась, превратившись в стаю надоедливых ворон, улетевших в ночное небо. Откуда вообще взялась эта мантия? Поэт был абсолютно уверен, что не оставлял ей ни лоскутка ткани, которым можно прикрыться. Новое одеяние в два счета слетело с Чжоу Вэй, и тогда ей не осталось иного выбора, кроме как по-настоящему подчиниться преподавателю.

– Да пошутила я, хи-хи. – Со смешком почесывая затылок, она напоминала воровку, которую поймали с поличным, но которая все же пытается отчаянно оправдаться, дополняя свою историю лишними деталями: – Чем же мне в С. заниматься? У тебя ведь нет времени, чтобы со мной встречаться.

Услышав правду, Господин в Шляпе наконец-то остался доволен ею. Сначала он вздохнул с облегчением, а затем, посмеиваясь, великодушно сказал, что время не проблема.

– У нас еще будет время и возможность. Я тебе тут всё покажу. Есть один отель, где я частенько бываю. Оттуда открывается прекрасный вид на реку, тебе точно понравится.

Огромное количество времени инвестировалось в будущее – богатый рудник, ожидавший Чжоу Вэй. Господин в Шляпе возвышал голос вместо руки, указывая ей направление, где было не только время, но и отель, где удастся убить это время, и речной пейзаж, служивший декорацией для времени и отеля. Возможно, оставались и недосказанные детали. Предусмотрительные люксовые отели с неизменной тонкостью проявляют заботу о гостях, а Господин в Шляпе был их частым гостем и хорошо понимал их принципы.

Прямолинейная Чжоу Вэй совсем забыла, что поэт ни словом не обмолвился о тоске, а говорил лишь о красоте лунного света как от полумесяца, так и от полной луны. Он часто повторял мантру: «Красота – это реальность», однако так и не объяснил девушке, что же такое реальность, будто это нечто само собой разумеющееся. Чжоу Вэй раньше не понимала смысла, но стоило ей повесить трубку, как пришло осознание. Реальность заключается в том, что полумесяц и полная луна не могут взойти одновременно: один из них непременно оказывается ненастоящим. Чжоу Вэй следовало уяснить это еще давным-давно, она же с детства слышала историю о двух Цзявэях. Реальность состоит в разделении пространства и времени. Господин в Шляпе самостоятельно выбирал, в какое из них войти, и тогда оно становилось реальным. Но поэта нельзя было упрекнуть в жадности: все же луна сама меняет форму, а потому красота не может сохранять единообразие. Держа в руках обратный билет с оторванным в виде полумесяца корешком, Чжоу Вэй, от которой тоже оторвали кусочек, наконец разобралась в этом вопросе. По пути к южному городу она уже не видела снов и проспала до самой остановки поезда.

– Поезд прибывает на конечную станцию! – прозвучало объявление по громкой связи.

Чжоу Вэй слезла со своей полки, надела обувь, подхватила чемодан и достала смартфон. На экране висело непрочитанное сообщение: «Я тоже соскучился. Жди моего возвращения». И подпись «С.», как в городе С. Недовольная луна опять взошла на ночном небе экрана. Оторванную было тоску вновь признали реальной. Но, выйдя из поезда вслед за Чжоу Вэй и оказавшись под влажным и жарким южным ветром, она тут же окислилась, превратившись в размытое выцветшее пятно.

Когда измученная Чжоу Вэй с чемоданом вернулась в южную часть кампуса, там еще никого не было, равно как и в остальном университетском городке. Только вечнозеленые деревья и все еще теплый ветерок сдержанно поприветствовали ее вместо отсутствовавших товарищей. Общежитие пустовало, двери и окна были плотно закрыты – это стало естественной чашкой Петри для размножения плесени, которая, не преминув воспользоваться уникальным шансом, заполонила собой все вокруг. Чжоу Вэй потребовалось целых полдня, чтобы вернуть воздуху приятную свежесть. Она перебрала вещи, поменяла постельное белье и выбросила прошлогодний мусор: несколько исписанных блокнотов, три гелевые ручки с опустевшими стержнями, пару рваных сапог и две зубные щетки с растрепанной щетиной. Она чистила и драила комнату под громкий аккомпанемент группы «Дорз» и вскоре покончила со всеми насущными делами, разобравшись и с теми, что были у нее под носом, и с теми, что остались далеко. В число последних входила отправка сообщения матери о том, что у Чжоу Вэй все в порядке. Словно цивилизованный человек, вдруг оказавшийся на необитаемом острове, она пыталась тяжелым трудом облегчить тоску, которая надвигалась и давила со всех сторон. Но Чжоу Вэй знала, что ей остается только одно: ждать. Ждать корабля, который неизвестно когда появится вновь.

Но корабль еще не пришел, когда Чжоу Вэй повстречала вторую островитянку, прибывшую чуть позже нее. Это была Чэнь Чэнь. Она появилась в дверях с рюкзачком, похожим на маленького черного жука, напоминая покинувшую голодный край беженку. Соседка наверняка думала, что первой высадится на берег, и явно опешила, увидев девушку в пижаме, праздно шатающуюся по общежитию.

– Ты чего так рано приехала?

Конечно, Чжоу Вэй не могла посвятить товарку во все подробности разыгравшейся новогодней мелодрамы, а потому воспользовалась избитым предлогом «скучно стало», чтобы отмахнуться от соседки. К счастью, Чэнь Чэнь не интересовало ничего, кроме вступительных экзаменов в магистратуру. Наскоро прибравшись, она вновь засела в свой уголок для занятий, чтобы с новыми силами уйти с головой в учебу. После Чэнь Чэнь появилась Чжоу Юань, нагруженная пакетами с гостинцами из Цзяннани. Она привезла с собой еще не успевшее развеяться ощущение праздника и сунула в руку Чжоу Вэй горсть глазированного фундука и пять круглых грецких орехов. Под самый занавес заявилась Ли Линьлинь, волоча за собой гигантский чемодан в тридцать два цуня. Скинув туфли на шпильках, она тут же завалилась на кровать и задернула шторку, чтобы излить чувства своему парню после долгой разлуки, хотя в итоге разговор закончился тем, что она в сердцах бросила трубку. Увы, это была все та же старая драма, которую будто бы крутили по телевидению уже двадцать лет по шесть серий подряд.

Море было непривычно спокойным: прошло уже несколько дней, но к Чжоу Вэй не приплыло даже ни одной погнавшейся за удовольствием рыбешки, что уж там говорить о корабле. Только телефон то и дело продолжал звонить, а каждый стук в дверь заставлял Чжоу Вэй сжиматься от нервного напряжения, хотя Господин в Шляпе совершенно точно не появился бы на их женской территории, куда мужчинам был вход заказан. У него гораздо лучше получалось заманивать жертву в ловушку, нежели рисковать и преследовать ее в опасных местах. Его логика была предельно понятна Чжоу Вэй, но она все равно продолжала дрожать от страха. Желчь по капельке скапливалась во рту горькой жидкостью, отчего кончик языка совсем онемел. Сначала она потеряла вкус, потом лишилась обоняния, и еще до того, как повеяло холодным ветром ранней весны, девушку свалила с ног сильная простуда. В итоге Чжоу Вэй совсем слегла, хотя жаропонижающий пластырь на лбу выполнял роль амулета покоя, а горечь таблеток заменила горечь желчи, восстанавливая утраченные вкусовые рецепторы. Пока соседки по комнате были на занятиях, Чжоу Вэй вырвало в раковину по меньшей мере три раза. Ей невольно вспомнилась Чэнь Сянлань, живущая за тысячи километров отсюда: возможно, так проявлялась связь матери с дочерью. Вот только рвота не пробудила в Чжоу Вэй тоску по дому. Каждый раз, когда она думала о Чэнь Сянлань, перед глазами возникал младенец, который размахивал ручками и ножками, разгоняя дымку наваждения. Высшая добродетель старших детей – уступчивость. Мать сейчас уподоблялась плоду груши: в какой-то момент нужно было решиться на жертву и великодушно ее уступить[128]. Из-за простуды Чжоу Вэй пропустила несколько важных событий. Например, ввиду большого спроса на некоторые дисциплины ей предстояло хорошенько отточить свой трехочковый бросок, чтобы попасть на нужный курс. Также она пропустила первое занятие своей группы, что в принципе было не так уж ужасно. Но, что по-настоящему ужасно, после того приветственного сообщения она полностью потеряла связь с Господином в Шляпе. Его имя таинственным образом исчезло из обновленного общеуниверситетского расписания. Одно только «жди» врезалось в память Чжоу Вэй узлом из пеньковой веревки. В те моменты, когда ее мысли уносились далеко, кожу на голове внезапно стягивало, словно требуя не забывать об этом слове, которое иглой вонзалось в ее плоть. Она могла лишь задыхаться от злости и ворочаться с боку на бок, тяжело и протяжно вдыхая, а затем выпуская из легких весь отработанный воздух. Ее словно поджаривали на огне, но вместо того чтобы переродиться и достичь нирваны, она превратилась в огненный шар – зловещую звезду катастрофы.

Ночи, когда на землю падает зловещая звезда, обычно описываются как тихие или безмятежные, но таких ночей не бывает вовсе. Есть только обычные, ничем не примечательные ночи или такие ночи, в которых и хорошего, и плохого поровну. Когда на небосклоне появляется зловещая звезда, ночной мрак отступает на второй план, становясь темным однотонным занавесом, смиренно исполняющим роль угрюмого задника. Но та ночь была полна звезд, возможно порожденных горячечным бредом Чжоу Вэй. Когда она, откинувшись на спинку заднего сиденья такси, глядела через плотно закрытое окно, в небе мерцало искрящееся море золотых блесток. Их было так много, что, казалось, блестки нарочно собрали здесь, чтобы потом отлить из них золотую розу в подарок возлюбленному. Впрочем, ее возлюбленного в ту ночь не было рядом. Вместо него Чжоу Вэй сопровождали две ее добрые соседки по комнате, которые вытащили больную из вновь разросшегося пожарища лихорадки, поймали импровизированную скорую в лице такси и отвезли страдалицу в отделение неотложной помощи в какой-то больнице. Сортировка пациентов, регистрация, оплата… Несколько пар рук поддерживали Чжоу Вэй, помогая ей открывать и закрывать двери. Она механически садилась, ложилась, вытягивала руки, задирала одежду. Ее тщательно обследовали причудливые машины и датчики, пытаясь разыскать следы пожара. Но пожар разгорелся вовсе не в теле. Никому было невдомек, что он находится в потайном месте, до которого можно добраться только через глубокий тоннель, где бессильно даже самое современное оборудование, если только предатель сам не решит выбраться наружу и рассказать ее секрет.

Этот предатель, которого Чжоу Вэй про себя назвала Q из-за внешнего сходства с латинской буквой, напоминал окислившуюся монетку, что закатилась в мутные нечистоты канализации. Монетка не должна была увидеть свет, но ее обнаружили и вытащили наружу из-за ошибочно введенного зонда. Сюрприз оказался вовсе не из приятных. Чжоу Вэй растерялась: она предпочла бы, чтобы дело было в опухоли. По крайней мере, опухоль не сможет в один прекрасный день выкатиться из нее и завопить человечьим голосом. Она уже почти слышала этот голос – череду мистических проклятий, состоящую из «у-у-у!», «а-а-а!» и «уа-а-а!» и обрекающую ее на бесповоротную потерю покоя.

– Девятнадцать лет? – уточнил ее возраст доктор.

Возможно, он перепроверил и другие данные вроде имени, истории болезни и наличия аллергий, но только после подтверждения возраста брови у врача дрогнули и он растерял свой беспристрастный профессионализм. Брови легко и быстро взметнулись вверх, приоткрыв покров, висевший перед глазами Чжоу Вэй и пронзив скрытую за ним тайну, которой уже негде было прятаться. Из пронзенной тайны медленно вытекал белоснежный гной, что вызвало у Чжоу Вэй ощущение дежавю.

В одну из ночей их с поэтом импровизированный дождевик не выдержал натиска свирепого шторма и во время очередного порыва ветра вдруг разорвался. Только когда ливень и буря утихли, насквозь промокшие любовники заметили неожиданный инцидент. Строго говоря, вся вина лежала только на Господине в Шляпе. Хотя Чжоу Вэй множество раз вступала в тесный контакт с подобными дождевиками, она все же избегала надевать их самостоятельно. Господин в Шляпе считал это девичьей стыдливостью, которую ей пока не удалось перебороть, но Чжоу Вэй точно знала, что дело в другом. Это было нечто совершенно иное, как если бы человек мог съесть рыбу, но не мог вынести вида ножа, которым ее разделывали. Тут подходило сразу несколько выражений с приблизительно похожими значениями. Можно было сказать, что ее терзала совесть или что она прятала голову в песок, но Чжоу Вэй даже не пыталась объяснить это поэту. В подобных ситуациях она предпочитала выглядеть неземной и не приспособленной к жизни девицей. Господин в Шляпе держал в руке порванный дождевик, показывая ей дыру.

– Жестковато вышло.

Образовавшаяся дыра служила неопровержимым доказательством его слов, из-за чего по лицу поэта скользнула слабая самодовольная улыбка. Настолько слабая, что она померкла еще до того, как Чжоу Вэй поняла ее смысл.

– Однако все равно риски есть. Не забудь, тебе надо самой все уладить… – С этими словами Господин в Шляпе коснулся щеки девушки. Кончики его пальцев будто бы все еще были влажными.

Чжоу Вэй действительно проглотила таблетку, запрятанную в блистер из розовой фольги. Таблетка была молочно-белого цвета и с виду ничем не отличалась от тех, которые Чэнь Сянлань когда-то прятала в шкафу. Девушка запила лекарство стаканом теплой воды, но оно все равно, словно в отместку, оставило во рту слегка горьковатый привкус. Затем Чжоу Вэй выпила еще один большой стакан воды, чтобы смыть горечь, и весь процесс напомнил ей уборку на месте преступления. Никаких улик не осталось – так, по крайней мере, считала Чжоу Вэй. Она отправила на задание своего самого лучшего и опытного убийцу. «Легкий способ выбраться из затруднительного положения!» – после чего принц и принцесса рука об руку входят в светящийся портал. Случайно увиденная в детстве реклама не забылась до сих пор: сказка из мира взрослых, прочитанная женщиной с нежным голосом. Однако Чжоу Вэй забыла, что главный недостаток сказок – скомканный и неоднозначный финал, будто автора внезапно настиг злой рок и пришлось отложить перо. Что же скрывалось за порталом? Некогда объяснять. Если хочешь разгадать эту тайну, сходи и посмотри сам. Однако разгадка вскоре станет известна: черно-белая картина УЗИ, выполненная в мрачном импрессионистском стиле, сохранит все грубые, случайные и туманные мазки, однако не попытается изобразить сад с кувшинками или уютный сельский пейзаж в сумерках. Это будут низкочастотные звуковые волны, пришедшие из глубин моря. Это будет проклятье, жаждущее своего истолкования.

Чжоу Вэй рухнула прямо в морскую бездну, и все звуки исчезли, остались лишь взгляды и выражения лиц, которые парили в воздухе, будто снующие в воде рыбы. Она тоже дрейфовала в воде, но не как рыба, а как мертвое тело, слишком тяжелое и превышающее плотность морской воды. Морская вода пахла дезинфицирующим средством, пробуждая воспоминания об ослепительно ярком бассейне с сине-белой керамической плиткой, где Чжоу Вэй и Се Ижань, еще совсем юные школьницы в обтягивающих купальниках, теснились среди множества теплых полуобнаженных тел. Поверхность воды нагрелась под лучами послеполуденного солнца, став такой же теплой. Одной из любимых игр подруг было задерживать дыхание и нырять головой вперед прямо к прохладному дну бассейна, которое сияло, как храм, а опоры его фундамента напоминали белые колонны. Девочки или проплывали между колоннами, или же просто зависали рядом с ними, пока вода нежно поддерживала их обнаженные конечности и шеи, и в этом мягком погружении сознание и тело растворялись без остатка. Теперь это чувство вернулось. Даже не принимая лекарства с кофеином, Чжоу Вэй все равно ощущала схожую вялость и сонливость. Она надеялась, что ей выделят кушетку, но кушетки в отделении неотложки слишком ценились и предназначались для пациентов с рваными ранами грудной клетки, сломанными ногами, сильным кровотечением или для тех, кто действительно был без сознания. У нее же нашли всего лишь жар, если не считать неопознанного объекта в животе, поэтому Чжоу Вэй попадала в самый конец списка экстренной помощи. Ей выделили всего лишь холодный и жесткий пластмассовый стул, который отчаянно сопротивлялся ее попыткам на нем устроиться. Сопровождавшие ее Чжоу Юань и Чэнь Чэнь уже исчезли из виду. Выйдя из кабинета врача, соседки молча держались рядом, пока Чжоу Вэй, раздраженная их присутствием, сама не попросила их уйти. Что же до коротких взглядов, которыми девушки обменялись на прощание, а также слов, которые они так и не решились сказать, – все это не укрылось от внимания Чжоу Вэй. Завтра рано или поздно наступит, она знала. Как знала и то, что рано или поздно из-за нехватки кислорода вынырнет на поверхность. Но сейчас ей просто хотелось немного поплавать. Хотя бы совсем чуть-чуть.

Чжоу Вэй запомнила, что это была первая весна, которую она пережила без тополей. Хотя температура на улице давно преодолела отметку в пятнадцать градусов и уже подползала ближе к тридцати, в воздухе по-прежнему не витали неуловимые белые пушинки. Они исчезли, не выдержав натиска влажного и чересчур теплого южного климата. Тут была вотчина баньянов, серебряных финиковых и калифорнийских пальм, которые, никогда не испытывая недостатка в солнечном свете и воде, обладают врожденно мягким нравом, способным адаптироваться к любому времени года. Тополям же, которые произрастают в умеренном и холодном поясе, просто необходимо поймать первые лучи весеннего тепла, чтобы как можно быстрее распространить по всему миру свои семена – или, иными словами, оплодотворенные яйцеклетки царства растений. Когда в средней школе на уроке биологии учительница раскрыла детям эту тайну, случился настоящий переполох. На лицах девчонок проступил застенчивый румянец, а мальчишки выразили ту же эмоцию какофонией вскриков, характерных для пубертатной ломки голоса. И в тот же момент ненависть учеников к тополям выросла вдвое. Тут нет ничего удивительного: люди всегда относятся к вопросу размножения одновременно с восторгом и с презрением. Фуко посвятил три тома исследованию этой проблемы. Как ни странно, Чжоу Вэй осознала, что совершенно не помнит, как выглядит тополь. Вероятно, он был слишком обычным, а иначе как бы он стал самым распространенным и приспособляемым видом деревьев в мире? Или, может быть, именно его сережки отвлекали на себя внимание людей, будто незаметные матери, стоящие за спинами своих одаренных детей? В общем, когда Чжоу Вэй пыталась возродить тополь в памяти, единственным, что ей удалось вспомнить, было его безликое имя. Чжоу Вэй приняла это имя: оно легонько закружилось у нее на языке, прежде чем скользнуть вниз по гладкому пищеводу, подобно вишневой косточке или семечку арбуза, которыми пугали ее в детстве. Голый тополь, оставивший после себя лишь имя, тоже смог пустить корни и прорасти в утробе Чжоу Вэй, вновь обретя жизненную силу. Она сама превратилась в тополь, который сумел вернуться к жизни, – единственный тополь посреди южной весны. Весть о его зачатии проносилась через каждую улицу и каждый дом, будь то день или ночь. Она залетала в лицо встречным, а те реагировали на нее подозрительными взглядами и перешептываниями. Тайны превращались в аномальную кожуру, которая беспрестанно сползала с тела Чжоу Вэй и никак не кончалась. Хотя на следующий день обе соседки по комнате по отдельности заверили ее, что никому не расскажут «про это», их формулировки были удивительно одинаковыми, и Чжоу Вэй понимала: ни одна женская особь тополя не избежит участи рассеивания летящего пуха, и ни один слух нельзя пресечь на корню. Зато пресечь можно кое-что другое: массу из плоти и крови, несформировавшийся эмбрион, который пока еще не обучился самозащите.

Единственное в мире предумышленное убийство, за которым не следует наказание, и шанс совершить его маячил прямо перед глазами. Убийце вручили нож, лезвие и рукоять которого слились воедино. Он сверкал в темноте металлическим блеском, хладнокровно дожидаясь момента, когда пронзит плоть. Однако Чжоу Вэй не могла сохранять хладнокровие. Она превратилась в действующий вулкан, из-под неспокойной коры которого вырывалась рвота. Девушка сократила потребление пищи, перейдя с трех приемов на два, потом на один, а там и вовсе стала отказываться от еды. Но вскоре обнаружила, что тошнота никак не связана с пищей. Хотя желудок был практически пуст, тошнота, точно призрак в покинутом городе, упорно колотила в городские ворота и пыталась вырваться за их пределы. «Безвинная душенька»[129], в прошлом излюбленное выражение Чэнь Сянлань, выкарабкалось из-под руин памяти и отряхнулось от пыли в попытке доказать свою полезность. Чжоу Вэй удивилась собственному знакомству с этими двумя словечками: они словно поджидали ее уже долгое время, зная, что она неизбежно встретится с ними в будущем. Одновременно ей вспомнились другие слова: «судьба», «гены», «наследие» – настоящие лексические капканы, широко раскрывшие пасть с полным набором острых зубов. Они подкарауливали неосторожных, сбившихся с пути людей, а потом крепко хватали их, не давая жертвам и шевельнуться. Чжоу Вэй подозревала, что мать заранее подготовила эти капканы, прямо как и свою эталонную фразу: «Сама поймешь, когда…» Это было словно пророчество, предсказание, саркастическое замечание, нарочно отправленное назад из будущего, поскольку с течением времени невидимые чернила утрачивают силу, а предначертанный ими смысл проступает с запозданием. Но теперь Чэнь Сянлань уже не произносила таких пророчеств и предсказаний, да и вообще не говорила о прошлом – только о настоящем. Например, вопросы вроде «что делаешь?», «как погода?» и «ты поела?» создавали защитный барьер – тихую гавань, в которой можно укрыться от ветра и дождя. Мать и дочь, словно животные в зоопарке, выдрессированные на стереотипные реакции, ходили кругами по заведомо намеченной траектории. В вопросе осторожности они достигли негласного понимания, которое длилось уже много лет. Каждая фраза и каждое слово, казалось, были отрепетированы; мускулы заменили им мозги в процессе запоминания. Что именно говорится, не имело значения. Важно было сказать «это», чтобы избежать невысказанного «того», а потом закидать смысл бетоном пустых слов, лопата за лопатой, и тогда все будет хорошо. Преображение Чэнь Сянлань можно было воспринимать как знак грядущего нового материнства: ради еще не родившегося ребенка она была готова протянуть дочери оливковую ветвь перемирия, дав команду войскам к отступлению. Чжоу Вэй, как раз наоборот, хотела целенаправленно спланировать смертоносное наступление: без предварительного объявления войны, желательно тихое и без оставления следов. Тактика требовала сдержанности, осмотрительности, безупречной логики и мощных навыков контрразведки. Колебания настроения часто приводят к неожиданным осложнениям и в конечном итоге к полному поражению. Она не могла потерпеть неудачу хотя бы в этом деле. Чэнь Сянлань уже преподала ей достаточно болезненный урок. Если Чжоу Вэй чему-то и научилась у матери, так это тому, что не следует путать случайную ошибку с судьбой.

Судьбы не существует. Судьба – это оправдание слабых, предлог для бегства дезертиров. Судьба – величайшая ложь, когда-либо придуманная человечеством, абсурдное изобретение, передаваемое из поколения в поколение на протяжении веков. Судьба – старейшая из существующих религий в мире: поток ее паломников не иссякает, и их ряды по сей день пополняются несметным количеством ревностных адептов. Чжоу Вэй выросла в семье одной из ее верных последовательниц Чэнь Сянлань, которая ежедневно повторяла слово «судьба», чтобы продемонстрировать свою преданность вере. Но в итоге стала законченной изменницей, уверовавшей совсем в другое – хоть в ту же математическую вероятность, в выбор и решения, а также в то, что люди живут по принципу случайности. Многие высоко оценили бы ее мысли: «Женщины должны сами распоряжаться своими телами». Дальше речь зашла бы о матриархате и о многолетней борьбе, которая в первую очередь требовала разрушения укоренившегося мифологического нарратива о Еве и Адаме. Но Чжоу Вэй в какой-то момент просто сбежала. Матерая беглянка, с рождения несущая в себе ген измены, она не смогла бы встать на страже своих убеждений, поскольку поминутно меняла мнение. Ей всегда было мало, и она полагалась на счастливый случай. Спустя несколько суток самокопаний, глубоких размышлений и душевных терзаний она все-таки смалодушничала, отправив Господину в Шляпе еще одно короткое послание. Учитывая потенциальные последствия, было бы преуменьшением назвать его сообщением: оно куда больше походило на бомбу, которую она сделала своими руками. Процесс оказался несложным: достаточно было просто начинить снаряд «я беременна» смесью из нитрата калия, серы и древесного угля, а потом привязать к концу свернутую точку в качестве фитиля и подпалить его, вот и дело с концом.

Чжоу Вэй приготовилась лицезреть взрыв воочию, но и на этот раз у нее внезапно изменились планы. Стоило ей отправить сообщение, как притаившийся в засаде сон вдруг подкрался к ней сзади и вырубил ее. Она проспала восемь непрерывных часов, пока на следующее утро ее не разбудило бряцанье у раковины, у которой как раз умывалась Чэнь Чэнь. Это было непривычно: в последние несколько месяцев сон выдавали Чжоу Вэй мелкой монеткой, брошенной на благотворительность, и никак не крупной купюрой. Она на мгновение опешила от внезапного клада, прежде чем мало-помалу вспомнила о последствиях, с которыми ей предстояло разобраться. Исход оказался вовсе не таким драматичным, какой она себе представляла: не было ни гор трупов на поле брани, ни рек крови. Всего лишь три пропущенных звонка и пять непрочитанных сообщений, одно из которых можно было сразу же удалить: извещение от мобильного оператора о задолженности. Даже столкнувшись с неожиданной террористической атакой, Господин в Шляпе, как и прежде, сохранял джентльменское самообладание:

«По-детски» было единственным упоминанием, хоть как-то связанным с детьми, что абсолютно не удивило Чжоу Вэй. А вот что ее удивило, так это «не делай глупостей»: допотопный оборот, который совершенно внезапно вывалился из взволнованных уст поэта, сделав ситуацию неловкой. Он и в самом деле думал о смерти. Хоть избитая забавная песенка о «глупостях, которые не следует совершать» несколько смягчила мрак лейтмотива смерти, эта мысль все равно казалась чрезмерно серьезной. Впрочем, Господин в Шляпе, скорее всего, имел в виду некое клише, мелодраматический сюжет со слезами, криками и угрозами влезть в петлю. В нем смерть служила всего-навсего сухим льдом и цветными ленточками для создания атмосферы, которые можно быстро убрать после наступления кульминации. Сама Чжоу Вэй никогда толком не задумывалась о смерти. Она признавала, что время от времени испытывала меланхолию – оценка того Анонима из интернета была, в общем-то, справедливой. Также она признавала, что в самом деле очарована личностями, чья связь со смертью так и осталось неясной: Юкио Мисима, Вирджиния Вулф, Джим Моррисон. Но ее интерес ограничивался только своего рода сентиментальной лирикой, декадентской мелодией, окутанной черным трауром. Непредвиденная реакция Господина в Шляпе немного смутила Чжоу Вэй, поскольку, несмотря на неоднократные осмотры своего убогого левого предсердия, она так и не обнаружила ничего такого, что сочеталось со словом «смерть». Там не было ни малейшего чувства или выражения, подходившего по эмоциональному накалу. Дело в том, что Чжоу Вэй была щедра с Господином в Шляпе и отдавала ему все, что у нее было, почти бескорыстно, почти как религиозную жертву. Если здесь и присутствовал некий эгоистичный мотив, то, вероятно, он заключался в том, что при таком раскладе их отношения нельзя было считать любовью. Любовь – это розы, узлы единства сердец[130], железные замочки, развешенные на мостах, совместимость по гороскопу, дилетантское гадание по картам Таро, День влюбленных, который приходил в феврале и возвращался на седьмую луну, сладостный вкус шоколада, лепка из гончарной глины, шепот, вздохи, проклятья, всякая чепуха, проверка телефона каждую секунду и боязнь даже на секунду переключиться на другие сайты; самопротиворечие, самоанализ, одноактная пьеса, в которой «я» временно покидает сцену, а потом возвращается и разыгрывает целое представление. Короче говоря, именно благодаря тому, что Чжоу Вэй стала понимать, из чего состоит любовь, она осознала, что ее у них с поэтом нет. Да, она едва не забыла, что любовь – это еще и химическая реакция. Если в процессе преодолеть нестабильность, то в конечном итоге из неуловимого газа или жидкости можно получить надежное твердое тело: кристалл любви. Строго говоря, саму Чжоу Вэй тоже можно было считать одним из таких кристаллов, пусть и бракованным. Вот только сомнительный осадочек, что внезапно появился в недрах ее тела, нельзя было назвать даже браком, хотя он уже вовсю хитро имитировал вид кристалла, проявляя заложенный в нем еще до рождения инстинкт самосохранения.

Спустя два месяца Чжоу Вэй вновь сидела на том самом диване в жилище Господина в Шляпе. Ей на ум вдруг пришло выражение «будто вечность назад». «Вечность» было легко понять, но вот «будто» явно подразумевало, что воспоминания о минувшем веке стерты не полностью, словно внутри нее переплелись две временны́е линии, и для того, чтобы их распутать, тоже требовалось время. По причине, которую оба любовника прекрасно понимали, они не могли сразу перейти к сути, как раньше. Вернее, сама тема изменилась, и обоим недоставало в ней опыта, отчего они даже и не знали, с чего начать. Господин в Шляпе испытывал явные затруднения. Меньше чем за десять минут он трижды коснулся щеки и дважды – макушки. Наконец он закурил сигарету, чтобы утихомирить беспокойные пальцы.

– Как такое могло случиться? – спросил он почти про себя. Потом сделал затяжку, но, оказавшись в облаке дыма, сообразил, что рядом сидит беременная женщина. – Ах, прости, совсем забыл.

Сигарета была затушена в пиалке из белого фарфора, которая послужила импровизированной пепельницей, и вода с шипением потушила подрагивающее пламя.

– Технологии так сильно шагнули вперед, а контрацепция до сих пор не дает стопроцентной гарантии. Это ли не отсталость, скажи? – Лишившись сигареты, Господин в Шляпе горько усмехнулся, а затем с безупречной джентльменской грацией взял всю вину на себя: – В конечном счете это моя вина. Ты еще так молода, у тебя впереди много возможностей.

Он был бесконечно искренен, возвращая ей молодость, ведь раньше он ни за что бы так просто не сдался. Он восхвалял молодость, без устали лаская ее взглядом, пальцами или губами, даже когда возраст подруги порой вгонял его в уныние. В такие сумеречные или ночные часы на обвисшем одутловатом лице поэта, будто бы на контрасте, проступала отчетливо детская гримаска: смесь неудовлетворенного раздражения и растерянной наивности. Некогда молодость была для него именно такой: парком развлечений, садом радостей, предназначенным только для игр и забав. Гардении дарили невинность, розы предлагали страсть, на лепестках проступали капли росы, пригодные для питья, а воздух был согрет сладким дымом от эфирных масел. Вот из чего когда-то состояла молодость Господина в Шляпе. Но когда цветы начали увядать и осыпаться, а на ветвях стали появляться горькие плоды, эстетическая ценность сада сменилась отталкивающей практичностью. Это была уже не та картина, которую с удовольствием воспевают романтики. Вместо восхваления плодов, символизирующих успехи, благополучие и зрелость, они еще больше убиваются по засохшим ветвям, опавшей листве и утраченным радостным временам. Так было и с поэтом-самозванцем Чжоу Вэйхуа, но Господин в Шляпе, имея на руках два опубликованных сборника стихов, досконально разбирался в столь деликатных различиях.

Чжоу Вэй не посвятила Господина в Шляпе в свои планы насчет предстоящей расправы, хотя он, несомненно, был лучшим кандидатом на роль ее преданного союзника. Начнем с того, что он мог обеспечить финансовую часть и поспособствовать в мелочах: поддержать, составить компанию или оказать психологическую помощь. Но когда дело дошло до переговоров, Чжоу Вэй поняла, что не сможет вынести присутствия еще одного человека. Странное чувство собственничества, смешанное с материнским инстинктом, внезапно пролилось из груди, как распирающая боль, и переместилось в нижнюю часть живота. И там, казалось, что-то едва простукивало и ощупывало стенки тела: крохотная ручка или пара мигающих глазок. Чжоу Вэй впервые почувствовала внутри жизнь, которая пугала ее до чертиков. «Оно» оказалось крупнее, чем можно было ожидать, уже обладая формой, пусть пока слишком слабой и податливой, которая постоянно видоизменялась, будто комок глины или облако. «Оно» прыгало и скакало внутри тела, скользя по энергетическим каналам и кровеносным сосудам к комнате каждого органа, открывая одну мясистую дверь за другой и торжественно вкатываясь внутрь. «Оно» топталось в этих комнатах, осматривая их с деловым видом, будто прожженный ветеран организма, не позволяя себе ни малейшего проявления робости новичка. Закончив паломничество по телу, «оно» послушно вернулось на свое первоначальное место и на долгое время успокоилось. Однако Чжоу Вэй все еще чувствовала, как эти открытые глаза наблюдают за ней изнутри. «Оно» следило за своей матерью, и не исключено, что уже в те дни паломничества предчувствовало свою неминуемую гибель. Поэтому, когда Господин в Шляпе деликатно выразил надежду, что подруга сможет поскорее решить проблему, первой реакцией оказалась паника оттого, что ее поймали с поличным, ведь те глаза все время наблюдали за происходящим. Господин в Шляпе расценил панику Чжоу Вэй как нерешительность и протест. Он потер переносицу, снова вздохнул и наконец-то решил открыть карты:

– Я тоже этого не хочу, но другого выхода нет. Ты только-только поступила в университет и теперь сидишь тут беременная. А дальше-то что? – Теперь он действовал обстоятельно: если не как хороший отец, то как хороший наставник.

А Чжоу Вэй вдруг захотела вжиться в роль хорошей матери, благородно пожертвовавшей собственным будущим, и она, желая доказать любовнику свою непоколебимую веру в то, что в мире нет ничего невозможного, как бы между делом пересказала ему новость о матери-студентке, получившей диплом с ребенком на руках.

– И ты веришь новостям?

Конечно же, Чжоу Вэй им верила. Разве новости нужны не затем, чтобы раскрывать всем глаза на правду? Но она догадывалась, что Господина в Шляпе мало интересует правда, поэтому, улыбнувшись, заговорила о хорошо знакомой ему лжи:

– Не ты ли говорил мне, что нельзя жить в мире другого человека? Нужно создать собственный мир, что я и собираюсь сделать.

Произнеся эти слова, Чжоу Вэй ощутила искреннюю, почти трепещущую гордость и принялась поглаживать живот, словно лелея еще не заселенную землю обетованную.

Реакция Господина в Шляпе была совершенно непредсказуемой. Он вышел из себя от злости, будто пойманный за руку на сбыте фальшивок шарлатан:

– Это литература! Это поэзия! – Он вскочил с места, подошел к краю стола, где налил себе воды или, возможно, вина и швырнул девушке одну лишь фразу: – Я говорил, что ты молода. Но ты еще и сама наивность.

После чего он оставил Чжоу Вэй наедине со стеной, чтобы она обдумала свой поступок. Глаза у нее в животе были по-прежнему открыты, и они, не моргая, внимали их разговору.

– Ты считаешь, что справишься? Да есть куча реальных проблем, о которых ты даже не потрудилась подумать. – То ли от эмоций, то ли от алкоголя лицо Господина в Шляпе неестественно раскраснелось, и он, схватившись за лысую макушку, вынес окончательный вердикт: – Короче, ребенка оставлять нельзя. Он совершенно не ко времени.

От разговора остался неприятный осадок.

Неделю спустя Господин в Шляпе прислал сообщение, в котором была четко обозначена запись на прием в некую клинику на определенную дату и время. Дальше следовала дружелюбная приписка: «Доктор – моя приятельница, так что не волнуйся».

Удивляло только одно: что сообщение появилось через целую неделю. Чжоу Вэй предполагала, что, учитывая провальный исход переговоров, поэту следовало прибегнуть к тактике молниеносной войны, выбрав стратегию блицкрига, чтобы не дать цели бежать с захваченной территории.

Однако к тому времени у Чжоу Вэй появились другие проблемы. Ей позвонила куратор:

– Чжоу Вэй, сможете зайти ко мне в кабинет после обеда? Мне нужно с вами кое-что обсудить.

В кабинете, где обычно работали три человека, была только куратор. Чжоу Вэй сначала усадили на диванчик у двери «немного отдышаться», будто она пациентка, ожидающая вызова в кабинет врача. Диванчик выглядел знакомым: в кабинете Господина в Шляпе стоял почти такой же. Вот только тут не было золотых регалий на стенах – вместо них стояла плетеная корзинка с яркими мандаринами. Их теплое свечение окутывало огромные белые горы документов, а у их подножия стояла пара горшков с зелеными сансевиериями и один с желтыми нарциссами, напоминающими головки чеснока. Они старательно воссоздавали весеннее настроение, в то время как высокий электрический вентилятор, неуклюже задвинутый в угол, словно все еще грезил о прошлом лете. Время как будто запуталось в своем течении: казалось, сменилось не одно время года, когда куратор все же поднялась со стула, взяла в руки стакан воды, а потом закрыла полуоткрытую дверь. Все признаки надвигающейся беды были налицо. И действительно, после нескольких формальных любезностей куратор резко перешла к делу:

– Чжоу Вэй, я пригласила вас сегодня к себе, потому что в последнее время по кампусу ходят слухи… – Заметив выражение лица студентки, она сделала паузу, а потом перешла на более мягкий тон, словно решив сперва взять ватный тампон, а уже потом приступить к дезинфекции. – Но не переживайте, для нас сейчас самое главное – разобраться в ситуации.

Готовая к надрезу Чжоу Вэй сохраняла спокойствие.

– Кое-кто сообщил, что вы беременны. Это правда?

Разрез медленно опускался ниже пупка. Прячась в утробе от скальпеля, глаза опасались показываться, но уже в следующую секунду были преданы своей же союзницей: Чжоу Вэй кивнула, подтверждая правдивость сказанного. Куратор, казалось, нервничала больше самой девушки: она была новичком на этой должности и вдобавок сама не рожала, а потому могла лишь неуверенно продолжать резать пациентку своим дрожащим голосом:

– Знаете… в университете есть свои правила и положения. К тому же вы еще и первый курс не окончили… Что вы планируете делать?

Разоблаченные глаза, пристально устремленные на Чжоу Вэй изнутри, никуда не делись. Чжоу Вэй прочитала в одной книжке, что еще до того, как научиться говорить, младенцы уже умеют выражать свои мысли глазами. Кроме того, из той же книжки она почерпнула, что зародыш для матери – вовсе не дар свыше, а как раз наоборот. Это посторонний вирус, неизвестный захватчик, который приносит с собой тошноту, рвоту, сонливость и необъяснимые перепады настроения. Ее же захватчик принес предложение «взять академический отпуск» и ряд добрых напутствий вроде: «Девушкам следовало бы понимать, как беречь и ценить себя».

Вернувшись в общежитие, Чжоу Вэй превратила все эти побочные эффекты в гирлянду из ветряных колокольчиков и подвесила ее над головой под самым потолком. Стоило подуть ветру, как колокольчики начинали раскачиваться, отзываясь мелодичным эхом. Она пыталась погрузиться в медитацию, сделав вид, будто бы слышит в перезвоне небесное откровение или скрытый смысл, но в итоге звук всегда превращался в заливистый детский смех, звонкий, как серебряный колокольчик (эту классическую аллегорию она позаимствовала из книжки для детей). Когда Чэнь Чэнь и Чжоу Юань подошли к ней, перезвон разносился по всей комнате. Первая подозреваемая, Чэнь Чэнь, прижала ее в углу.

– Я никому не говорила! – Она крепко вцепилась в руку Чжоу Вэй, будто утопающая. – Это правда не я.

Вторая подозреваемая решила действовать на опережение и задала первой встречный вопрос:

– Ты же не думаешь, что это я проболталась? – Не дожидаясь ответа, она ушла со словами: – В любом случае я не виновата. Веришь ты мне или нет, решать тебе.

Расследование зашло в тупик из-за недостатка дополнительных доказательств. Даже потерпевшая больше не хотела докапываться до правды, а потому наспех закрыла дело, которое так и осталось висеть под потолком их десятиметровой комнаты в общежитии вместе с колокольчиками. Проходящие мимо втягивали шеи, опасаясь удариться об него головой. Только единственная непричастная к делу персона, Ли Линьлинь, как и прежде, с важным видом ходила туда-сюда, и звонкий цокот ее шпилек удивительно гармонично сочетался с перезвоном колокольчиков, порождая радостный инструментальный дуэт. Публика единодушно молчала, чужие голоса мало-помалу стихли в комнате, словно находящийся на грани исчезновения редкий язык, который никто и не пытался спасти от гибели.

Лишь в одну из ночей реликтовый язык на короткое мгновение вновь засиял в зените. Как раз перед этим дверь в комнату распахнула припозднившаяся Чжоу Юань. Она несколько раз прошлась взад и вперед, прежде чем не выдержала и вытащила из-за пазухи новость, которая была, что называется, с пылу с жару:

– Вы уже слышали? – Стоя посреди комнаты, она взглядом пыталась отыскать отклик в лицах подруг.

– Что слышали? – раздался из-за прикроватной занавески приглушенный голос Ли Линьлинь, которая красила ногти на ногах.

– Помните, одна девчонка в общаге себе недавно вены порезала?

– Но про это же все уже знают, разве нет?

– Так вот самая жесть: угадайте, почему она вскрылась?

– Говорили, что вроде как с парнем рассталась?

Губы Чжоу Юань изогнулись в ухмылке, однако она понизила голос:

– Нет! Она это сделала из-за профессора.

– Что?! Быть не может! – Ли Линьлинь с еще не высохшим лаком на ногтях отдернула занавеску. Даже Чэнь Чэнь и та подняла глаза от учебников, поправив очки.

– Чистая правда! Сейчас парень той девчонки подал на преподавателя в суд, но самое главное… – Чжоу Юань на мгновение замолчала, доведя нетерпение слушателей до накала, а потом выдала загадочным шепотом: – Говорят, что пострадавших девушек было гораздо больше.

– Да кто это? Какая мерзость! С какого он факультета?

– Похоже, что с литературного. Преподает английскую поэзию.

Колокольчики рядом с Чжоу Вэй внезапно стихли. Стих и ветер, а облик Филипа Ларкина на обложке поэтического сборника, который был у нее в руках, вдруг изменился: у английского джентльмена неожиданно появилось азиатское лицо. Она впервые заметила, что у них похожие лбы.

– Пф-ф, литературный факультет! Чему уж тут удивляться.

– Еще бы! Мама говорит, что ни в коем разе нельзя искать себе парня среди поэтов, певцов и прочих творческих личностей – все они ни на что не годятся.

– Хи-хи…

– Хи-хи…

Полное взаимопонимание и невиданное доселе согласие разрядило атмосферу в комнате. Девичий смех потрескивал, будто ароматный попкорн, идеально подходящий для полуночных сплетен.

Но даже когда речь заходила о сплетнях, Чэнь Чэнь все равно придерживалась строгого академического подхода:

– Кто-нибудь из вас посещал его занятия?

Обе соседки покачали головами, а Чжоу Юань даже махнула рукой:

– Мне такое неинтересно.

– Хорошо, что мы не выбрали его курс. Кто знает, вдруг бы и мы от него пострадали.

Уцелевшие девушки рассмеялись и вздохнули с облегчением. Буквально через мгновение чей-то расслабленный голос вдруг нанес смертельный контрудар:

– Помнится… Чжоу Вэй, ты же тогда выбрала его предмет?

Филип Ларкин продолжал бормотать у нее над ухом. Ночной костер разговоров в общежитии погас с приходом рассвета. У огня осталась сидеть одна лишь Чжоу Вэй, задумчиво глядя на тлеющие угли. Она словно пыталась провести некий оккультный обряд, силясь разглядеть среди золы и пепла причины и предзнаменования. На лице у нее, по идее, должно было появиться выражение внезапного озарения, прозрения и постижения наконец-то открывшейся правды, но Чжоу Вэй по-прежнему оставалась никудышной актрисой. Среди всего репертуара хуже всего ей удавалось изображать невинность и невежество. Она разрывалась между молотом и наковальней, когда лицевые нервы попросту объявили ей забастовку, и в круглом зеркале на белой стене отразилось совершенно безразличное лицо. Внутри большого зеркального круга помещался круг поменьше, на котором выскочил прыщик – единственный признак жизни на этом лице. В остальном отражение оставалось абсолютно мертвым. Кожа напоминала ободранный ствол дерева зимой: сухая, бледная, усеянная неизвестно откуда взявшимися синяками. Густая непроницаемая челка повисла тихим и мрачным занавесом, сквозь который не могло даже просочиться дуновение ветра. Великое несчастье. Раньше Чжоу Вэй не понимала, почему Господин в Шляпе искал молодость в ее лице. Теперь же ей стало ясно: это были не поиски, а культивирование. В большой выстроенной с особой тщательностью теплице из пластика лицо каждой из подруг поэта становилось почти созревшим бутоном, готовым вот-вот раскрыться. Все они походили друг на друга, все были настолько одинаковы, что их, пожалуй, можно было счесть лабиринтом цветов, нарушивших естественный порядок времен года.

Обнаружение лабиринта стало громким событием, которое потрясло весь университет, уступив по масштабу только объявлению о переезде в новое учебное здание и повышению цен в кафетерии. Дальше потянулась череда стандартных процедур: администрация выпустила официальное заявление, в котором заявила, что «проведет доскональное и беспристрастное расследование»; причастного профессора сняли с должности и приостановили его преподавательскую деятельность; университет принял решение усилить контроль за ментальным здоровьем студентов и учредил кабинет по психологическому консультированию. Теперь каждую пятницу после обеда соответствующий специалист с энтузиазмом проводил там занятия для учащихся. Куратор Чжоу Вэй была воодушевлена даже больше психолога: всего через два дня она снова позвонила Чжоу Вэй, предложив прийти, «если у нее найдется время». К сожалению, времени у нее не нашлось: вся вторая половина пятницы уже была занята Господином в Шляпе, который заранее договорился о ее визите в больницу.

В день операции он, естественно, не появился, зато позвонил Чжоу Вэй накануне вечером:

– Я так занят в последнее время, сейчас не в городе, приехать никак не могу… Ты уверена, что справишься? Я знаю этого врача, за тобой будут присматривать, не волнуйся… Мы скоро увидимся, и я отвезу тебя на остров на юге. Сможешь позаниматься дайвингом, а еще порыбачить в море. Ты ведь раньше не была на морской рыбалке, правда? Потом мы поедим морепродуктов и пойдем любоваться закатом. На том острове прекрасная природа… – Он замолчал, а потом усмехнулся, и морской мираж рассеялся вместе с его смехом. – Ладно, давай пока не будем строить планы. Сейчас неподходящее время.

Впрочем, Господин в Шляпе так и не объяснил ей, когда же наступит «подходящее время». Вопросы, которые вертелись на языке Чжоу Вэй и которые она так и не осмелилась задать вслух, в итоге насквозь пропитались слюной, превратившись в слипшиеся в комок клочки бумаги, и ей пришлось в очередной раз проглотить их. Она надеялась, что этот комок вытащат из ее нутра вместе с плодом и выбросят в контейнер для медицинских отходов. Она знала, что так и делается: никаких могил, никаких надгробий, траура, букетов с тайным смыслом – всё просто, быстро и в соответствии с процедурой. Фантазия Господина в Шляпе казалась сентиментальной, будто бессознательное видение человека на смертном одре. Но на смертном одре лежал совсем другой человек. Чжоу Вэй задавалась вопросом, не научилось ли «оно» выражать печаль и гнев через несбыточные мечты.

А потом Чжоу Вэй, как ей и было обещано, увидела кушетку. Вернее, даже не совсем кушетку, а нечто, куда больше напоминающее жертвенный алтарь. Раньше ей не случалось видеть жертвенные алтари, но это словосочетание самостоятельно без приглашения ворвалось в ее разум, установив в нем свои порядки. Алтарь был не совсем плоским и ровным: одна из его половин была слегка приподнята, словно занесенное для взмаха крыло. Правда, им так и не взмахнули: это был неподвижный, закостенелый бело-синий экспонат. Одетая в синюю защитную экипировку, сама Чжоу Вэй тоже выглядела частью экспоната. От нее ожидали, чтобы она улеглась на алтарь, совместив свое тело с ним под тем же углом. Далее ей следовало раздвинуть ноги. К ее изумлению, эта поза все еще вызывала у нее чувство стыда – оказывается, Господин в Шляпе не смог забрать у нее весь стыд без остатка. Медсестра, понаторевшая в искусстве казней, буркнула:

– Так не пойдет, разведите колени шире.

Ее ноги безжалостно раздвинули, и между ними вдруг разверзлась бескрайняя пустынная вселенная, превосходящая своими размерами даже самые большие космические агломераты. Она продолжала и продолжала расширяться, словно желая вместить в себя абсолютно всё. В этой вселенной Чжоу Вэй стала совсем незначительной, буквально уменьшившись до крошечной серой песчинки, которая со временем и вовсе исчезла. Врач и медсестра сновали туда и сюда перед ее ногами, неспособные даже разглядеть ни спрятанное внутри «оно», ни его вселенную. Они видели лишь пинцеты, щипцы, скальпели, дезинфицирующий раствор, марлевые бинты и один совершенно обычный орган. Попутно они обсуждали распродажи и акции в торговых центрах: двадцатипроцентную скидку на один товар, тридцатипроцентную на два товара, а также купоны, которые выдают при покупке на определенную сумму. Они были так же расслаблены, как если бы стояли сейчас у стоек в магазине, машинально перебирая кофточки и платьица, подходящие для начала лета.

Да, стояло начало лета. Когда в ее сине-зеленую вену ввели анестетик, Чжоу Вэй повернула голову и увидела за окном деревья, сияющие ослепительной, практически мучительной для глаз зеленью в лучах послеполуденного солнца. На белых стенах мерцали и прыгали солнечные зайчики. Несколько маленьких бурых птичек с раздутыми брюшками внезапно разом вспорхнули с места, будто уносимые налетевшим порывом ветра. Вот и все, что можно было тут увидеть, – привычный послеполуденный пейзаж. Лишь паривший в воздухе легкий зной делал приход лета осязаемым. Тополиный пух исчез, его время прошло. Исчезновение часто происходит вот так тихо и незаметно. Чжоу Вэй заметила, что люди всегда с запозданием осознают утрату, отставая от нее на полтакта. Чэнь Сянлань признала уход Чжоу Вэйхуа лишь несколько недель после их расставания и только спустя долгое время после рождения Чжоу Вэй окончательно осознала, что он так и не попадет в графу «супруг». «Следовало разуть глаза раньше», – говорили о ней многие учителя жизни и были удивительно последовательны в своих высказываниях. Однако Чжоу Вэй начала понимать, что призыв «разуть глаза» был всего лишь выставленным на витрине макетом, бутафорией, предназначенной больше не для воссоздания реальности, а для изображения некоего относительно достоверного идеала. Тогда как у нее в распоряжении была только наспех сконструированная чересчур громоздкая и сложная реальность.

Вот и сейчас ей следовало почувствовать исчезновение того, что было у нее в животе, но она ничего не чувствовала. Взрыв той вселенной произошел в беззвучном вакууме, и Чжоу Вэй лишь ощутила неуловимую волну онемения. По сути, онемение означает полное отсутствие ощущений, но людям нужны слова, чтобы описывать ими происходящее. Самообман тоже может служить формой самосохранения. Перед операцией доктор заверила ее:

– Процедура безболезненная, не бойтесь.

Улыбка доктора была скрыта за медицинской маской, но умудрилась перебраться в глаза. Эта улыбка напомнила Чжоу Вэй одну книжку из детской научной фантастики, которую она прочитала в начальной школе. Автор придумала в ней будущее, в котором больше нет боли. Пронзающие плоть иголки, падения с горки, пощечины от отца – все они стали безболезненными. Боль раз и навсегда убивалась волшебной белой таблеткой (опять эти белые таблетки!). Хотя в тексте не упоминался принцип действия лекарства, книга была полна ожиданий и надежд, которые, подобно скульптурам из песка, создавали утопический край, тогда как бушевавшие вдали волны изгонялись за пределы времени и пространства, застыв в далеком прошлом. Собственно, Чжоу Вэй даже не назвала бы это научной фантастикой: больше похоже на молитву, на тайное желание ко дню рождения, на прозрачный хрустальный шар со сценами из грез, который разбивается при первой же попытке проникнуть внутрь. Годы спустя Чжоу Вэй наткнулась на журнальную статью, где обсуждалось, почему боль является незаменимой сенсорной способностью человека. Автор одно за другим перечислял ужасные последствия утраты болевых ощущений: неспособность вовремя распознать сигналы тела о возможных патологиях, отсутствие реакции на ожог кипятком, эмоциональная нестабильность из-за недостатка страдания… Короче говоря, люди неисправимо нуждались в боли, несмотря на отвращение, ненависть и страх перед ней. Анестетики выступали в лишь качестве компромисса для достижения цели: ограниченная по времени утопия, одноразовая дымовая завеса, призванная обмануть боль.

Когда в полночь чары рассеялись, поставленные на паузу серые волны вновь продолжали надвигаться на берег Чжоу Вэй, подчиняясь заданной силе притяжения. Песчаные скульптуры и замки рухнули, хрустальная туфелька валялась перевернутой на песке. Запоздавшая боль наконец начала расползаться по телу, расходясь по расширяющейся траектории от некой точки внизу живота.

Теперь внутри был заброшенный дом. Врачи забрали оттуда даже ветряные колокольчики, и их перезвон больше не звенел в ушах. Там вычистили всё, а то и побелили стены, чтобы скрыть под краской оставшиеся следы. В ту ночь Чжоу Вэй не видела снов, и не видела их еще несколько последующих ночей. Она подозревала, что их забрало на прощание «оно», будто заботливо прихватив мусор из дома. Когда она вновь обрела сны, они стали непроницаемыми, точно бетон. Внутри них была замурована ночь, как выброшенное мертвое тело, но не разлагающееся и не гниющее, а лишь жесткое и холодное, застывшее в окаменевших слоях. Ночь отгородилась от времени и от самой Чжоу Вэй. Но как человеку нужна боль, так ему нужны и сны, и ночь. Поэтому Чжоу Вэй начала отрезать кусочки от дневной жизни и скатывать их в витаминные пастилки, чтобы восполнять ими недостаток столь необходимых элементов. Постепенно она погружалась в хаос, или, говоря привычными терминами из психологии, у нее начались галлюцинации. Видения осыпались на нее хлопьями: огромными и легкими, тусклыми до полупрозрачности, иногда яркими, а иногда мрачными. Они не похищали реальность, а всего лишь мягко затеняли ее флером светофильтра. Причем галлюцинации вовсе не были жесткими и варварскими, какими их принято считать. Ее видение было поэтичным, утонченным, сдержанным и чувствительным. Малейший проблеск или звук могли потревожить его, будто чутко спящего младенца, заставив изменять цвета и формы. Да уж, изнеженность и дурной нрав видения доставляли Чжоу Вэй немало хлопот. Ей приходилось тратить невероятное количество сил, чтобы успокоить его. Она пела ему, читала стихи и разговаривала сама с собой – разумеется, когда никого не было рядом. Но оно также принесло Чжоу Вэй радость, период мирного времени. В те дни раннего лета, пока ее не успевало сморить жаркое солнце, она обнимала свое видение, и они поддерживали друг друга, общаясь шепотом, неслышным для посторонних ушей.

Господин в Шляпе больше не звонил, зато звонила Чэнь Сянлань, причем довольно часто, хотя Чжоу Вэй и не помнила, о чем они говорили. Мир вокруг нее начал меркнуть, в то время как другой мир, в котором были только она и ее видение, становился все ярче.

Существует множество версий того, что же происходит в предсмертный час. Одни говорят о детище ночи, которое является из преисподней и взмахами косы заглушает крики злобных демонов, служащие увертюрой к дальнейшему путешествию. Другие утверждают, что является пара посланников из загробного мира, одетых в черное и белое платья с черными и белыми шапками на головах[132], и загоняют тебя в ловушку на доске вейци[133]. Кто-то вообще верит, что весть о смерти приносит проходящий мимо безымянный нищий. И конечно же, существуют куда более современные и самодостаточные сценарии, в которых душа самостоятельно покидает телесную оболочку и воспаряет в воздух, откуда смотрит на тело сверху вниз, будто в последний раз глядя на себя в зеркало. А еще говорят о внезапной вспышке золотого света и черном провале, разверзшемся подобно родовому каналу Татхагаты[134]; о неописуемом буйстве красок и меняющихся геометрических фигурах, о чудесах, грандиозных пейзажах, миражах… Смерть держит перед нами белое полотно, позволяя людям окрашивать его страхом, горем, сожалением, волнением и чем угодно, чего требует их сердце. Но под конец белым полотном накроется всё, включая бренное тело, уже успевшее лишиться нервных импульсов.

Первым, что появилось на белом полотне Чжоу Вэй, был расширяющийся радужный ореол. Возможно, он стал следствием астигматизма, а может, всего лишь очередной галлюцинацией. Ореол завис над макушкой, разбухая и снова сжимаясь, словно медуза. Он подрагивал из-за тряски: Чжоу Вэй находилась в машине скорой помощи. Из-за пробок в пятничный вечер водителю то и дело приходилось переключаться с педали газа на тормоз, лишь бы избежать столкновения с идущей впереди машиной, у которой постоянно горели красные задние фары. Это тоже была скорая. На крыше мертвенно-бледного кузова вращался сигнальный маячок, подобно стрелке на циферблате обратного отсчета. Таксист, спешивший на смену, воспользовался моментом, чтобы втиснуться между двумя скорыми, и сцепка между парой вагонов санитарного поезда лопнула окончательно. Разрыв между ними все увеличивался из-за нарастающего количества машин, мчавшихся наперегонки со смертью.

– Вот зараза! Сдохнешь, пока доедешь, – пробормотал таксист, нажимая на кнопку стеклоподъемника.

Его ругательство, подхваченное теплым ветерком, легко скользнуло в багровую летнюю ночь. Он продолжал ехать, но мысли уже были заняты сообщением, отправленным женой пару минут назад: «Холодный суп из маша». Несчастная Чжоу Вэй по-прежнему оставалась абсолютно неподвижной посреди тряски, но ей казалось, что она зависла в морской толще. Свет медуз озарял безмолвные глубины, отчего тело ощущалось легким, а конечности извивались, будто сорванные водоросли. Морская вода была теплой. Возможно, Чжоу Вэй угодила в тропические воды, где даже на глубине в несколько тысяч метров чувствуется благословение солнечных лучей.

Даже зная, что можно так спокойно уйти на дно, она уж точно не сделала бы выбор в пользу сернистых соединений: запах у них был отвратительный. Чжоу Вэй не любила уголь, он напоминал ей о морозных зимах, о растопке печи по утрам и об измученной Чэнь Сянлань, которая потом, в свою очередь, мучила и дочь. Мать всегда сидела перед печкой полусогнувшись, и ее лицо, освещенное красным светом, казалось одновременно и прекрасным, и мрачным, а пигментные пятна облепляли его, словно мотыльки. Но еще был запах: прилипчивый, призывающий сонный туман в послеполуденные и вечерние часы, заставляющий людей терять волю и желание жить. Гораздо позже Чжоу Вэй осознала, что это был именно запах смерти. Как только его концентрация в воздухе достигала определенного уровня, человек начинал терять дыхание, сознание, а после и жизнь.

«Бессознательная смерть во сне» – так описал это Аноним в интернете. Ее обольстили эти слова, поскольку сна она жаждала даже больше смерти. Однажды ночью она неожиданно обнаружила, что не может отыскать дверь в мир своих сновидений. Дверь исчезла без следа, словно ее никогда не существовало. Тысячи призванных Чжоу Вэй овец не могли указать ей дорогу и заблудились вместе с ней в бесплодных землях, окутанных черным туманом. Пузырек с неизвестными таблетками, который она раздобыла в небольшой аптеке за пределами университета, мог создать для нее лишь временную дверь: после нескольких часов мучительного страха и тревоги ее вычислит и схватит за руку патруль сна, после чего вытолкает за порог, и тогда никакие слезы или обглоданные пальцы уже не помогут. Прежде она остервенело расчесывала голову, преподнося яростную жертву богу сна, пока не обнаружила, что раковина и наволочка сплошь усеяны многочисленными отрядами дезертиров. Она поняла, что волосы, уже давно почуяв неладное, решили покинуть ее один за другим. Вместе с ними ее оставили аппетит, вкус, концентрация, кожа под ногтями, чувствительность в левой щеке, которая то и дело начинала неметь. Были и другие, менее заметные аспекты: содержание белка в крови, доля витаминов A, B, C, D, E… Ситуация была предельно ясна: стойкий генерал окончательно растерял весь свой боевой дух, расстановка сил на поле боя изменилась в худшую для него сторону. Теперь ему лишь оставалось одиноко просиживать штаны в пустой палатке, ломая голову в безрезультатной попытке понять, что же пошло не так. Лишенный сна разум Чжоу Вэй тоже притупился. Она стал забывать, чем занималась минуту назад. Память, лишенная подпитки, стала хрупкой и вялой, как пещеристое тело, превратившись в усеянное дырками решето, из которых поминутно что-то вытекало. Чжоу Вэй могла долгое время оставаться неподвижной, словно пыталась предотвратить дальнейшие потрясения, замедляя скорость потери памяти. А на самом деле иногда ей казалось, будто вся ее плоть под кожей превращается в черный свинец, настолько тяжелый, что он пригвождает ее к месту, и даже перевернуться на другой бок не хватало сил, словно она была новорожденным младенцем или древним стариком, годами прикованным к постели. Она не могла ничего есть. Даже если удавалось проглотить кусочек, еда неизменно слипалась в новый комок черного свинца, который застревал где-то между горлом и желудком. Она чувствовала формы и текстуры этих комков: то гладкая сфера, то остроконечный конус, то идеальный куб с безупречно ровными гранями. Голодная утроба издавала рев и грохот, какой мог бы исходить из-под земли, а кипящий желудочный сок в гневе размывал давно истерзанные стенки. Чжоу Вэй начала чувствовать боль, самую разную, словно в рекламном ролике, где на человека обрушиваются дрели, молотки и кувалды, а на животе появляется измученная пытками физиономия, слезно молящая о появлении героя-спасителя, облаченного в синий плащ здоровья, с таблеткой обезболивающего наготове. Однако боль пришла не в живот, как ожидала Чжоу Вэй: она странным образом появилась в спине, пальцах, пояснице и коленях, постоянно перемещаясь, словно ведя партизанскую войну в скрытых под кожей туннелях. Она была неуловима, как призрак, то появляясь, то исчезая. Жестоко нанося свои скрытые удары, боль заставала Чжоу Вэй врасплох. И хоть удары были и не смертельными, страданий они приносили достаточно, чтобы за сутки втоптать в грязь ворочающееся с боку на бок тело девушки.

В те дни, когда Чжоу Вэй барахталась в грязи, рядом появились руки, которые пытались ее спасти. Это были женские руки, нежные и округлые, с белоснежной кожей, а на безымянном пальце правой из них красовалось золотое кольцо – ее соседка по комнате упоминала, что эта женщина недавно вышла замуж. Она и вправду сияла пылким румянцем новобрачной, которого самой Чжоу Вэй так недоставало. Лицо новобрачной напоминало чрезмерно выбеленную стену, на которой уж слишком бросался в глаза алый иероглиф «радости». Но женщина все равно приклеила его туда, стремясь поделиться своей любовью, точно свадебными угощениями. Перед этим она неожиданно позвонила, но, почувствовав, что не сможет толком объясниться, не поленилась дойти до общежития.

– Просто зашла проведать вас, девочки. Как у вас дела? – Женщина огляделась, задержав взгляд на Чжоу Вэй в углу.

Чжоу Вэй вспомнила, что уже видела ее раньше в административном здании. Тогда женщина была ее куратором, а сама она – студенткой, у которой случилась незапланированная беременность. Казалось, это происходило целую вечность назад, хотя с того момента минуло чуть больше месяца. Перед уходом куратор попросила Чжоу Вэй выйти с ней в коридор.

– Вообще-то я пришла по большей части ради вас, – улыбнулась она, обнажив слегка окрашенные помадой зубы, которые тоже выглядели весьма празднично. – В университете сейчас очень обеспокоены вашим состоянием. Если у вас возникли какие-либо трудности, вы можете поделиться ими со мной.

В потоке ее любви Чжоу Вэй превратилась в ожидающую помощи бедную студентку. Но бедность тут не имела ничего общего с деньгами: ей вполне хватало средств, которые присылала ей Чэнь Сянлань на ежедневные расходы. Если у Чжоу Вэй и была какая нужда, то, пожалуй, ей отчаянно не хватало сна, но она не собиралась откровенничать с куратором. Понятное дело, пусть ее и спрашивают о возможных трудностях, никто не хочет, чтобы они и впрямь обнаружились. Ей следует быть мягкой и сдержанной, у нее все должно быть хорошо. Надо быть благодарной за все и не держать ни на кого зла. Один из заведующих кафедрой, чьи глаза были скрыты под коричневыми стеклами очков, как-то намекнул ей:

– Знаете, конкуренция за места в магистратуре нашего университета очень высокая. Пока вам туда рановато, но, если надумаете поступать в будущем, можете рассчитывать…

Если бы эти слова услышала Чэнь Чэнь, которая впахивала от зари до зари, наверняка прокляла бы жестокий мир за несправедливость. Хотя мир всегда был несправедлив: шанс, которого так жаждала Чэнь Чэнь, теперь оказался в руках забеременевшей соседки по комнате. Ее благодетель был непринужденно щедр, словно всего лишь предлагал бумажный стаканчик или деревянные палочки для еды. Однако Чжоу Вэй не приняла их. Ну или, вернее сказать, не приняла сразу, невнятно промямлив туманный отказ:

– Я пока не думала о магистратуре.

Завкафедрой выразил недовольство достаточно долгим молчанием, которое едва не вырвалось наружу с громким хлопком. Но все же он уступил и вежливо проводил студентку из кабинета. В тот момент, когда у нее за спиной закрылась дверь, замок щелкнул, как лопнувший спасательный трос. Тут могли бы пригодиться подобающие фразочки вроде «переговоры сорвались» или «сделка провалилась», но на самом деле не было никаких переговоров и уж тем более никакой сделки. А был лишь раздутый страх администрации, вызванный девушкой, которая порезала себе запястья и залила кровью пол в общежитии. В результате руководство универа начало бояться каждого шороха, впав в неутихающую паранойю. Секретная операция по разминированию стала первостепенной задачей. Вероятно, были замешаны некие осведомители, которые слили высосанные из пальца, но при этом довольно громкие слухи, и в итоге на Чжоу Вэй быстро сосредоточилось всеобщее внимание. Единственный способ успешно обезвредить мину – взорвать ее, не причинив никому вреда. Куратор, остановив девушку в коридоре, нерешительно забросила зонд психологической консультации, замаскированный под оливковую ветвь. На этот раз Чжоу Вэй не стала отказываться. Может быть, понимала: даже если она отказалась от спасательного троса, уж точно не стоит отторгать оливковую ветвь. А может быть, сыграло свою роль, что куратор любила задавать вопросы нежным и застенчивым голосом. Само собой, Чжоу Вэй смотрела множество сериалов, где психолог-консультант практически всегда хорошо разбирался в тайне сна: она неизменно пряталась в его раскачивающихся золотых карманных часах.

К сожалению, в кабинете психологической помощи не нашлось ни золотых карманных часов, ни обитой кожей кушетки. Помещение ничем не отличалось от любого другого в административном здании, за исключением недавно повешенной на дверь таблички. За столом девушку уже давно ожидала преподавательница в молочного цвета пушистом джемпере с коротким рукавом, исполняющая обязанности психотерапевта. Согласно некоторым теориям, людям свойственно тянуться к пушистым объектам и легко терять бдительность вблизи от них. Чжоу Вэй, однако, не испытывала такого влечения: она никогда не интересовалась ни кошками, ни собаками. У нее была только черепашка, безволосая и с твердым панцирем, морщинистая плоть которой медленно вжималась внутрь, стоило рептилии уловить любое движение вокруг себя. Черепахи не отличаются особой ловкостью. Исследования показали, что главный секрет их долголетия кроется в медлительности. Однако для черепашки, которую держала Чжоу Вэй, медлительность оказалась фатальной. Когда Чэнь Сянлань вдруг взбрело в голову включить ее в праздничное меню, скорость передвижения в несколько сантиметров в минуту предопределила судьбу черепашки. Процесс поимки не составил большого труда – не сравнить с отловом убегающих с хлопочущими крыльями кур и уток или с забоем пронзительно визжащих годовалых свиней. Единственное, что принесло некоторые проблемы, был жесткий панцирь. Даже когда черепашка уже лежала на смертном одре, он продолжал добросовестно выполнять свои обязанности. Но у Чэнь Сянлань нашлись молоток и тесак, и после серии лязгающих ударов проблема разбилась вдребезги. Панцирь даже послужил своеобразным архаичным украшением при подаче. К большому счастью, в силу некоторых суеверий или принципов здорового питания Чэнь Сянлань считала, что девочкам нельзя есть черепашье мясо. Так Чжоу Вэй избежала участи отведать свою безвременно ушедшую подружку. Она рассказала эту историю преподавательнице во время их второй встречи, потому что та, что неудивительно, полагала, будто воспоминания о некоторых переживаниях из детства могут помочь пациентке преодолеть текущие трудности. Хотя, судя по всему, больше всего пользы от этого рассказа получила именно преподавательница: ее очевидно приподнятый тон и слегка взволнованное выражение лица выдавали радость оттого, что процесс «успешно продвигается». «Травма» – слово, которое она использовала, резюмируя смысл истории, хотя, по мнению Чжоу Вэй, единственным травмированным существом в ее рассказе являлась черепашка, а не она сама. Однако собеседница упорно продолжала гнуть свою линию и выдала Чжоу Вэй целую стопку тестов, которые начинались со слова «я». «Я» было то воодушевленным, то равнодушным, то невозмутимым, то напуганным. «Я» размышляло над серьезными философскими вопросами и в то же время перебирало роскошные наряды и украшения. «Я» пряталось за стеной вопросов, плутовато пытаясь выведать ответы, скрытые под жестким панцирем, притворяясь союзницей пациентки. Заполнение тестов заняло почти час, и к моменту их сдачи наступило время завершать консультацию, как и было оговорено заранее. Консультант приподняла запястье, взглянув на золотой циферблат:

– На следующей неделе в то же время. Будем разбирать вашу проблему, основываясь на результатах тестов.

В предвкушении оглашения результатов Чжоу Вэй продержалась еще одну неделю, едва не развалившись от бессонницы. Однако на следующей встрече преподавательница так и не раскрыла девушке тайну ее «я», как обещала, а лишь попросила продолжить свой рассказ. Она умело использовала улыбку в любой ситуации, лишь слегка изменяя положение уголков рта, чтобы выразить неоднозначные взгляды и эмоции, – ожившая Мона Лиза. Жаль только, что Чжоу Вэй не обладала художественным талантом Леонардо да Винчи, зато в блокноте, раскрытом перед психотерапевтом, теснились наброски фраз. Безо всякого волшебного штриха Ма Ляна[135] черные символы самостоятельно превращались в извивающихся словесных червей, которые друг за другом выскальзывали с белой бумаги, ползли по столу и спускались по рукам преподавательницы на ее обтянутые чулками ноги. Увидев, как несколько черных словесных червей разорвали шелковые нити и пробрались под белую плоть, Чжоу Вэй прикусила язык, чтобы ее не стошнило прямо на месте. Иначе консультант решила бы, что пациентка действительно больна, ее недуг неизлечим и от него нет лекарств.

Еженедельные задушевные беседы вскоре стали секретом Полишинеля, а повторяющееся отсутствие человека в одно и то же время неизбежно вызывало подозрения. Подозрения привлекали кривотолки и слухи, которые, подобно песчаной буре, со временем могли обрести волшебную силу. Чжоу Вэй точно не знала, в кого она превратилась: в душевнобольную с ранней стадией психического расстройства, дрянную девчонку с грязным секретом, глупую студентку, вставшую на кривую дорожку, в типичную жертву романтических отношений или в следующую вероятную кандидатку на суицид… Она считывала все эти ярлыки в глазах окружающих, где также мелькали и такие привычные эмоции, как отчуждение, любопытство, пристальное внимание, сочувствие и страх. Окружающие незаметно начали отворачиваться от Чжоу Вэй. В коридоре, как по команде, расступались воды широкого Красного моря, уступая ей дорогу, а в переполненном кафетерии появлялся роскошный столик на одного, предназначенный исключительно для нее. Ее соседки по комнате вдруг резко охладели к сплетням, полуночным разговорам и совместным перекусам, по крайней мере в присутствии Чжоу Вэй. Однажды староста группы «случайно» не включила ее в список участников одной поездки. Однокурсники собирались на соседний островок, и девушка вспомнила, что он и был местом для тайного свидания, о котором говорил ей Господин в Шляпе в их последнем телефонном разговоре. Как ни странно, она не забыла ни об этом, ни о чем-либо еще, случившемся между ними, включая траурную церемонию на площадке перед учебным корпусом, в которой Чжоу Вэй тоже принимала участие, хотя речь, строго говоря, шла не о них с поэтом, а о нем и другой девушке, покончившей с собой. Чжоу Вэй пришла туда не специально. «Специально» означало бы прийти, как все остальные, держа в руках свечи или цветы, испытывая гнев или горе, задавая похожие вопросы и высказывая похожие опасения, сбиваясь в небольшие группки и ненадолго сливаясь с коллективом в едином порыве после захода солнца. Чжоу Вэй не принадлежала к коллективу, но, когда все зажгли круг свечей и молча склонили головы перед фотографией девушки, она тоже хранила молчание целую минуту. Опустив голову, она заметила стоявшую на земле фотографию. У девушки на снимке были длинные волосы, как и у самой Чжоу Вэй, и она была так же молода. Казалось, девушка с фото очень любила смеяться, по крайней мере такое ощущение складывалось по картинке. Тут они различались: даже перед камерой, предназначенной для сбора моментов счастья, Чжоу Вэй всегда выглядела угрюмой. Так происходило вовсе не из-за ее нежелания фотографироваться, а из-за того, что она так и не научилась вызывать из ниоткуда достаточно естественную и искреннюю улыбку перед металлической коробкой. Как правило, в такие моменты не происходило ничего забавного: наоборот, съемка частенько сопровождалась чрезмерно напряженной атмосферой. «Смотри в камеру! Не моргай! Откинь волосы назад!» – под градом подобных указаний Чжоу Вэй, словно пленница, неуклюже переступала с ноги на ногу, отчаянно стараясь замереть на месте. С чувством, похожим на ожидание казни, она смотрела, как затвор щелкает, точно спусковой крючок, и мгновенно убивает ее, превращая живую Чжоу Вэй в тонкий листок, навечно втиснутый в пластиковые ячейки альбома, как и предшествующие снимки, которые уже во время съемки становились посмертными портретами. Человек умирает не единожды, а дважды, трижды, сотни и тысячи раз. Бесчисленные мгновения смерти накапливаются, пока не наступает окончательная смерть. Последнего изображения погибшей девушки не было, но Чжоу Вэй почему-то казалось, что тогда она не улыбалась. Итак, ряды улыбающихся лиц на земле служили своего рода компенсаторным механизмом, исчерпывающим объяснением: были времена счастья, радости, улыбок и смеха, и сам принцип работы фотоаппарата представлял неопровержимые доказательства.

– Чжу Юй была одной из самых веселых и позитивных девушек, которых я встречала в жизни. Она самоотверженно помогала другим и серьезно относилась к учебе, мечтала стать известным адвокатом по гражданским делам, который отстаивал бы справедливость и устранял беззаконие. Учась в университете, Чжу Юй принимала активное участие в волонтерской деятельности в нашем районе и в сельской местности, всегда встречая нуждавшихся в помощи теплой улыбкой. Однако эта столь добродетельная девушка с многообещающим будущим решила покинуть нас в самом расцвете сил, оставив своих любимых однокурсников, уважаемых преподавателей и любящих родных. Эта трагедия не могла не потрясти нас и не ранить в самое…

Одна из девушек зачитывала речь, стоя перед фотографией покойницы. В толпе собравшихся слышался аккомпанемент из тихих рыданий. Мерцающий свет свечей отбрасывал на сцену тени горестной драмы. Чжоу Вэй незаметно отошла в сторону.

Позже она видела эти фотографии еще несколько раз на портале университета, в местной вечерней газете и в новостях по телевизору. В те времена, когда пиксельное размытие лиц жертв еще не считалось моральной необходимостью, это беззащитное улыбающееся личико стало общественным достоянием, вроде указателя к уборной или аварийному выходу, на который устремлялись бесчисленные взгляды, разглядывая, оценивая, фантазируя и восхищаясь.

– Она была довольно симпатичной. Жалко, что закрутила роман с профессором.

– Вот такие с виду невинные девицы на самом деле самые распутные, прямо как моя бывшая. На таких не женятся.

– Разве она не собиралась подавать на него в суд? Почему она покончила с собой?

– Да она понимала, что не выиграет дело. Все было не так просто.

– Одной рукой в ладоши не хлопнешь.

По клавиатуре можно хлопнуть так, что раздастся громкий треск. Лицо девушки на снимках над комментариями продолжало смеяться: оно улыбалось, хохотало, ухмылялось. Чжоу Вэй была поражена, что люди сумели собрать столько разных видов смеха, но никто не нашел ни единой слезинки. Как будто в жизни той девушки слез вовсе не существовало, как не существовало и портрета Господина в Шляпе в этом шторме, разыгравшемся посреди океана интернета.

Его имя было удалено: на университетском сайте его называли «неким преподавателем». В новостных репортажах повсеместно использовалось звание «профессор университета». В ответ на это в интернете поэта прозвали популярным тогда словечком «изверг», чтобы привлечь внимание аудитории. И внимание действительно удалось привлечь. Зрительные нервы, связанные с мозгом, молниеносно сканировали изображение, обеспечивая жестокое удовольствие. Возможно, кто-то и упоминал его настоящее имя, но оно почему-то не вызвало столь всепоглощающей ненависти, как прозвище «изверг». Таким образом, невзрачные имя и фамилия чудом выжили в перестрелке, а потом, когда буря подутихла, тоже стали исчезать из виду. Курсы поэзии и теории литературы исчезли из списка дисциплин, личный профиль Господина в Шляпе исчез из раздела «преподаватели», одиночные и групповые фотографии с ним исчезли со странички «выдающиеся преподаватели», а табличка с его именем в золотой оправе исчезла из коридора седьмого этажа административного здания. Неведомый ластик воспользовался моментом, пока люди любовались улыбками погибшей девушки, и под шумок стер имя поэта. Если бы не два сборника его стихов у изголовья кровати, снабженные автографом автора на титульных страницах, и десятки прочитанных писем в почтовом ящике, он практически испарился бы, точно капля воды, прежде чем Чжоу Вэй успела бы это осознать. Но все же есть вещи, от которых невозможно избавиться окончательно. «Каждый контакт оставляет след»[136] – эта устрашающая максима известного детектива, призванная снизить уровень преступности, была вполне применима к ситуации, развернувшейся перед глазами Чжоу Вэй. Вот только, даже если отбросить теории и оперировать исключительно фактами, можно понять и неосторожность Господина в Шляпе, ведь все произошло неожиданно и никто не предвидел такого финала.

– За день до смерти Чжу Юй все еще занималась подготовкой документов для судебного заседания, – свидетельствовал приятель одной из сторон. – Что она чувствовала? Да ничего особенного, разве что после того инцидента редко появлялась в университете. Я и сам-то знаю немного.

– Как она могла убить себя? – говорила мать Чжу Юй, обращаясь к камере. – Я готова поверить во что угодно, но не в это. Она просто не могла так поступить! Она была самой преданной дочерью и не стала бы… – Плач прервал горестные сетования, и невысказанные слова сменились рыданиями.

Отец Чжу Юй, поддерживая жену, замахал рукой, отказываясь говорить дальше.

– Мы собрали достаточное количество свидетельств и материалов, доказывающих, что ответчик действительно совершил сексуальное насилие над моей девушкой. Судебное заседание состоится на следующей неделе, и мы абсолютно уверены, что выиграем дело. Она никак не могла лишить себя жизни, находясь уже почти у самой цели.

Ее парень, тоже студент юридического факультета, держался более спокойно. Изначально именно он побудил Чжу Юй «нарушить молчание и рассказать правду», за что получил несколько титулов, как положительных («образцовый бойфренд двадцать первого века»), так и уничижительных («идеальный рогоносец»).

– Нам оставался один шаг. Всего один шаг до успеха. – Наконец, после вздоха негодования в конце интервью, на глаза парня под очками навернулись слезы. – Я так просто не сдамся. Преступник должен понести наказание по всей строгости закона. Это не самоубийство, это настоящее убийство.

Однако полиция сразу же исключила версию с убийством. Время, адрес, место и мотив были налицо. Доказательств хватало, факты говорили сами за себя, а никаких сомнений или скрытых причин не обнаружилось. Опытные детективы и знаменитые сыщики могли покинуть сцену. Далее решили «дать скорбящим немного времени и пространства». Родные и близкие постепенно исчезали в червоточине, сотканной из времени и пространства. Стороны пропустили заседание, сроки судебного разбирательства сдвигались, а свежие грабежи, кражи, убийства, похищения, насилие и войны очень скоро вытеснили устаревшую новость сперва с первой полосы, потом с других страниц газеты, а после затолкали ее в недавно установленные в городе зеленые мусорные баки с надписью «Перерабатываемые отходы». Никто не стал спрашивать, можно ли было вообще перерабатывать эту историю. Позже Чжоу Вэй однажды случайно встретила парня Чжу Юй. Это случилось ближе к середине лета, посреди университетского городка. Она удивилась, что смогла узнать его с первого взгляда даже впотьмах с противоположной стороны дороги. К тому времени память уже серьезно подводила ее, не удерживая в голове подробности. Парень Чжу Юй теперь выглядел иначе, чем тогда по телевизору: он похудел, стал выше и молчаливее. Он шел в сумерках в тени деревьев с черным рюкзаком на спине, то выходя из теней, то снова исчезая в них, пока окончательно не скрылся во мраке.

Еще позже до Чжоу Вэй дошел слух, что, по словам людей знающих, этот славный парень заранее получил гарантированное место в магистратуре под эгидой известного профессора. Вот так в истории снова появился профессор. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, если только не идти с ней рядом.

В июне или в июле, когда люди начали носить шлепанцы, шорты и легкие юбки, Чжоу Вэй в одностороннем порядке отменила еженедельные встречи с преподавательницей-психотерапевтом. Та сменила пушистые джемперы на платья: светло-лиловые, зеленовато-голубые, сапфировые, иссиня-черные. Все эти наряды она надевала по очереди, приходя в них на послеполуденные сеансы. Одни утверждают, что синий цвет успокаивает, другие – что он навевает тоску. Синие платья преподавательницы делали ее кожу еще бледнее, отчего она выглядела совсем уж полупрозрачной, а на теле просвечивали сине-зеленые венки. В паузах между разговорами, похожими на тихую водную гладь, Чжоу Вэй часто разглядывала эти вены, обретая умиротворение, как от созерцания декоративных растений. Длительное и пристальное разглядывание растений – плохой знак, но преподавательница не рассказывала пациентке об этом постулате, почерпнутом из книги по основам психологии, которую она случайно обнаружила в уголке библиотеки. «Случайно» – так говорила она сама, хотя студенты позже признались, что в то время часто видели, как преподавательница бродит около полок с литературой о психологии. Когда Чжоу Вэй в первый раз опоздала на встречу, она очень огорчилась и извинилась перед собеседницей, притворившись, что глубоко сожалеет о случившемся. Во второй раз она соврала, что проспала, хотя встреча была назначена на четыре часа дня. Она уже и забыла, что сказала в третий раз, но запомнила, как лицо преподавательницы помрачнело, словно грозовая туча. Казалось, все вокруг погрузилось во мрак, и только одна Чжоу Вэй освещалась светом сверху, исходящим от снопа ярких золотых искр. Он не прятался за облаками и сиял очень ярко, будто из тучи вот-вот что-то вырвется, но оттуда так ничего и не вырвалось. В четвертый и пятый раз Чжоу Вэй просто отключала телефон, и все обошлось. Потом к ней снова заглянула куратор: она, как и прежде, улыбалась, а перед визитом повязала на шею галстук-бабочку, однако потом периодически ослабляла и поправляла его, словно иначе не могла нормально дышать.

– Что у вас случилось? Что вас беспокоит?

Чжоу Вэй невольно начала блуждать взглядом по стенам и полу, после чего и вовсе опустила его к ногам. Она заметила, что обе ее ступни направлены к выходу. Поведенческая психология утверждает, что это сигнализирует о подсознательном желании уйти, но, к сожалению, куратор этого не понимала. Тогда Чжоу Вэй попыталась как можно быстрее закончить разговор, давая исключительно хорошую обратную связь, энергично кивая и повторяя «да», «отлично» и «без проблем», но уловки мало помогали. Она начала покачивать ногой, потирать руки и стрелять глазами в разные стороны. Вся она словно кипела, как кастрюля с водой, которая вот-вот забурлит. Наконец раздался спасительный звонок, и обремененная делами куратор была вынуждена сказать:

– На этом пока все, – после чего она поспешно удалилась прочь.

Вокруг Чжоу Вэй постоянно происходили более значимые события, а она была всего-навсего гнилой крупинкой в зернохранилище, которую не успели выкинуть. Она больше не ходила на консультации, но и куратор прекратила свои визиты. Вскоре все ушли на каникулы. Во время летних каникул кампус университета напоминал мир после масштабной катастрофы: тихий, опустевший, с руинами былых дней, еще не успевших уйти под землю. Растительность буйно разрасталась, лозы оплетали голые стены, железные ограды и крыши зданий, свободно проникая в любые щели. В сумерках хозяйничали птицы, чей щебет трепетал в черной ткани густой тени. Затем наступал час насекомых, которые пели всю ночь, разражаясь пьяной какофонией в честь исчезновения человечества. Однако люди не исчезли полностью: иногда на дороге могло промелькнуть несколько одиноких фигур, утративших человеческий облик и эволюционировавших в неких новых безымянных существ. В общежитии царила пустота. Все одеяла были свернуты, обнажая пожелтевшие изнуренные лица каркасов кроватей. Забытые на балконе трусы, носки и лифчики висели на бельевой веревке, целыми днями покачиваясь из стороны в сторону. Несколько раздутых пакетиков с чипсами продолжали одиноко разбухать на столе все оставшееся лето. Наспех нагроможденные груды книг, листов и ручек ушли в самую долгую в году спячку. Бестолковый краешек одежды застрял во втором отсеке комода у входа, и некому было прийти ему на выручку. Единственный жасмин на подоконнике загнулся еще до цветения, превратившись в засохший труп. И все же Чжоу Вэй часто чувствовала по ночам его аромат, такой слабый и еле уловимый, будто он желал поведать ей какой-то секрет. Она отнесла этот опыт к сновидениям. Помимо аромата жасмина, там присутствовали детские всхлипывания, стук по стенке, скрип внезапно распахнувшихся окон, иллюзии детства и глубокий мужской голос у нее в ушах… Сны и реальность льнули друг к другу, как черные и белые клавиши пианино, гармонично сливаясь в высоком и низком звучании, увлекая ее в непрерывную мелодию.

Иногда эта гармоничная мелодия прерывалась каким-нибудь посторонним шумом. Внезапное «динь!» смартфона принесло Чжоу Вэй хорошие новости, доставив милую фотографию. На снимке Чэнь Сянлань, с заметно круглившимся животом, лежала на диване. Она спала, и лицо у нее было безмятежным. Некое слабое материнское сияние – фраза, содранная Чжоу Вэй с изображения Девы Марии, – покрывало фотографию прозрачной оболочкой, оберегая нежный, мирный, блаженный момент. Время от времени Чжоу Вэй получала такие фотографии-открытки, присланные издалека ее «новым папой». На них были запечатлены пейзажи с каждой остановки в ходе семейной поездки за рубеж. Однако это были лишь выборочные работы из серии под названием «Мгновения счастья маленькой семьи». Чтобы посмотреть всю коллекцию, следовало перейти в онлайн-галерею, где каждый зал имел свое название. Галерея отличалась изысканной структурой и сложным стилем: винтажные неоновые букеты у входа придавали пространству дух дружелюбного гостеприимства. Собравшиеся вместе фейерверки, звезды и солнце создавали слегка сюрреалистичное и в то же время великолепное зрелище, исходящее золотым сиянием. Замысловатые узоры в стиле барокко окружали красочную каллиграфию с надписями вроде «процветание и благоденствие» и «здоровье и благополучие». Два светящихся красных фонарика слева и справа, которые зажигали не только в честь праздников, служили финальными штрихами, просто и прямо передавая радость хозяев от предстоящего события. На всю эту атрибутику у «нового папы» ушло немало времени. Чэнь Сянлань, находясь на другом конце видеозвонка, не раз намекала дочери, чтобы та непременно поставила «лайк». Такая терминология вызывала у Чжоу Вэй мурашки удивления. Попадались и другие полузабытые интернет-словечки вроде «аватар», «зафрендиться», «никнейм», которые влюбленная парочка выкопала со дна Сети во время неторопливых послеобеденных часов. Мать воспринимала их как настоящие сокровища и даже однажды пригласила Чжоу Вэй присоединиться к их поискам.

– Ты наверняка знаешь куда больше твоего дяди Чжуна, так что, если будет минутка, можешь с ним потолковать. – Чэнь Сянлань подмигнула в камеру. С помощью найденных реликвий прошлого она пыталась наладить мосты для общения мужа и дочери, которые познакомились уже во взрослом возрасте. «Новый папа» сидел рядом и со смешком советовал женушке «не суетиться». Чжоу Вэй понимала, что никто, кроме Чэнь Сянлань, не хочет наводить мосты. «Новый папа» был целиком сосредоточен на возведении собственного дома, и ни на что другое у него не оставалось времени. Однако Чжоу Вэй несколько раз посетила ту галерею. Чтобы не оставлять следов во мраке ночи, она даже воскресила заброшенный много лет назад призрачный левый аккаунт, подняв целое облако пыли прошлого. В этой пыли высились серые надгробия, принадлежавшие пропавшим без вести: уехавшей из дома Се Ижань, Сяо Юю, которого Чжоу Вэй ранила в самое сердце, и многим другим людям, причины смерти и имена которых было уже невозможно установить. Фотографии на надгробиях выглядели так же, как и раньше, вот только все без исключения выцвели до черно-белого состояния. Пыль вызвала приступ кашля, напоминающий чужие шаги, и невидимые всепроникающие простирающиеся под небосводом нити связали между собой старый мир и мир нынешний. Сидевшие на нитях памяти птицы воплощали само время. Когда Чжоу Вэй дула в призывающий их свисток, они пикировали с далекого горизонта, превращаясь в застывшие черно-белые шахматные фигуры, которые можно было созерцать. Это позволяло взгляду раз за разом, ни на чем особо не задерживаясь, бесцельно блуждать по клеткам шахматной доски. Чжоу Вэй считала, что испытывает ностальгию, но не голубую, как мечты, а отчетливо черно-белую. Клавиши пианино снова вернулись, переключившись на народные мотивы, которые раздавались снова и снова, хоть посреди бела дня, хоть в темную полночь. Но ностальгическая мелодия не смогла пробудить желание вернуться домой на каникулы. Чжоу Вэй ни разу не пожалела, что прибегла к тому же трюку, как и во время Нового года, и прикрылась очередной никчемной отговоркой.

– Я хочу пройти летнюю стажировку, – сообщила она.

У Чэнь Сянлань, естественно, возник целый ряд вопросов:

– Разве туда берут первокурсников? А зарплата будет? С кем-то из подруг устроишься?

Прежде чем Чжоу Вэй успела дать заготовленные ответы, «новый папа» решил выступить в роли мудрого посредника:

– Сейчас все не так, как было в наше время, когда существовало распределение. Опыт стажировок очень помогает при трудоустройстве. Молодежи надо пользоваться возможностями и набираться опыта в обществе, такое следует поощрять. – Неожиданный союзник одарил падчерицу понимающим взглядом, словно похлопал по плечу: мол, ступай, твою маму я возьму на себя. Отец и дочь обменялись улыбками, словно поздравив друг друга в редкий момент полного взаимопонимания.

Так было лучше для всех: вопросы Чэнь Сянлань наконец перестанут безответно повисать в тишине. С самого детства Чжоу Вэй не умела толком отбить волан, но теперь ракетка перешла к новому игроку, полному уверенности и энергии. Его руки, способные одинаково хорошо держать и рукоять мотыги, и перо, наверняка вычертят идеальную траекторию удара. Семейный матч, где дружба стоит на первом месте, а соревнование – на втором, продолжится в духе взаимодополняемости участников. Ну а выбывшим игрокам придется тихонько удалиться в сторону, когда матч будет в самом разгаре.

Летняя стажировка, разумеется, служила всего лишь наспех сотканной ширмой, которая тут же, стоило житейской буре утихнуть, безвольно упала наземь, обнажив спрятанное за ней пустое нутро. Чэнь Сянлань продолжала упорно и вовремя переводить деньги на карту дочери с Дораэмоном. Магия родственных чувств удовлетворяла насущные потребности Чжоу Вэй, а оставшиеся трудности находились уже на духовном уровне. К старым проблемам – бессоннице, тревоге, унынию, усталости, слуховым галлюцинациям и забывчивости – прибавились раздражительность, мания преследования, бред и прочие товарищи по несчастью. И Чжоу Вэй решила прибегнуть к народной мудрости: «Семь бед – один ответ» – и с помощью особых приемчиков раздобыла бутылек с разноцветными волшебными пилюлями.

Волшебное зелье пришло от Джея – благотворителя-проктолога, который анонимно совершал добрые дела. Помимо введения эндоскопа в изогнутый кишечник для облегчения страданий пациентов Джей обладал талантом глубокими ночами расковыривать мышкой тайны девичьих сердец, облегчая собственную скрытую боль. Вряд ли можно сказать, что обольщение девушек было его специализацией. По сравнению с отточенным за годы мастерством врачевания его техника в этом деле явно нуждалась в совершенствовании, тем более что сердечные лабиринты куда сложнее и глубже изгибов кишечника и куда менее постижимы. Когда волны страсти отступили по влажным кончикам волос, обнажив проплешину рациональности, проктолог признал, что подобные встречи для него редкость: далеко не каждая девушка столь свободна и раскованна, как Чжоу Вэй, и большинство из них исчезают сразу после ужина. Мало кто из них был готов беззастенчиво сесть в ничем не примечательную серебристо-серую «мазду», припаркованную у обочины дороги, а потом лечь на двуспальную кровать, которая по профессиональной привычке содержалась в чистоте, как секционный стол в морге. Чжоу Вэй хватило одного взгляда на лицо проктолога, еще менее примечательное, чем его «мазда», чтобы поверить ему. «Современные девушки такие материалистки», «такие тщеславные», «такие зацикленные на внешности», – наступившая тишина, возможно, дала волю воображению Джея. Он расслабился, и двуспальная кровать, доселе окруженная темнотой, превратилась в освещенный боксерский ринг. Он нанес три прямых удара подряд, и девушки в его воображении падали, точно кегли, одна за другой. Чжоу Вэй еще легко отделалась: в данный момент она находилась не в том месте, куда устремлялись его кулаки. Но она не была ни полуночным Спасителем, ни бодхисаттвой секса, вознамерившейся плотью и кровью сдвинуть горы желания и заполнить моря похоти, чтобы заставить засохшее дерево вновь зацвести. Напротив, она сама была нуждающейся, засохшим деревом, ничем не отличавшимся от измученных голодом и жаждой пациентов, ожидавших проктолога у кабинета. После двух коротких ночных онлайн-консультаций доктор Джей в общих чертах понял ее состояние, но, поскольку прямая кишка находится слишком далеко от мозга, сперва долго колебался. Не решаясь вынести окончательный диагноз, он ограничился расплывчатыми рекомендациями по лечению:

– Я знаю кое-каких людей, которые подскажут, как тебе помочь.

В ответ Чжоу Вэй выразила сожаление через экран и предупредила: если он откажется, ей придется искать альтернативные способы. При таком раскладе, невзирая на трудности и руководствуясь гуманистическим принципом спасения жизней, доктор Джей все же постарался задействовать некоторые свои связи и знакомства. После множества неудач он в итоге нашел решение у бывшего однокурсника, с которым давно не общался. Решение лежало в кармане кофты Джея перед их первой очной консультацией с Чжоу Вэй, но вытащил он его только после двух очень тщательных и подробных медицинских осмотров. Демонстративно хлопнув себя ладонью по лбу, доктор с запозданием выудил снадобье из кармана с напутствием:

– Какова бы ни была проблема, постарайся не злоупотреблять этим.

Потом он нахмурился и, пристально разглядывая состав на бутыльке, попытался «прочитать» неизвестно откуда взявшуюся перед ним девушку. Опасаясь, что поставщик передумает и сделка сорвется, Чжоу Вэй поспешно умыкнула у него бутылек, рассыпавшись в притворных благодарностях из поцелуев и сгорая от нетерпения, будто наркоманка, у которой закончилась запасы. Во взгляде доктора одновременно читались удивление, жалость и подозрения, а между тем его руки продолжали без устали ощупью исследовать симптомы «больной». Под его пальцами, от которых слегка пахло дезинфицирующим средством, Чжоу Вэй превратилась в донорское тело на столе прозектора. Каждый сантиметр ее кожи, каждая косточка, каждая мышца были изъяты, и она не понимала, в чем у нее только душа держится. Даже странно, что Господин в Шляпе умудрился оставить после себя хоть что-то пригодное для использования. Осмотр был прерван по личной инициативе Чжоу Вэй, как только она получила таблетки. Сидя на заднем сиденье такси, она за минуту удалила с телефона все контактные данные Джея. К тому времени, когда до него это дошло, она уже вернулась в мир сновидений с помощью волшебного снадобья. Позже она получила несколько пропущенных звонков с незнакомых номеров и целую серию сообщений, полных восклицательных и вопросительных знаков. Из них Чжоу Вэй поняла только одну фразу: «Ты чертова психичка». Хотя бы к этому моменту доктор Джей отважился ясно и правдиво сообщить пациентке о ее состоянии.

Таблетки были единственной подлинной частью их отношений, и каждая из них в отдельности обещала подлинность и честность. В конечном счете Чжоу Вэй удалось вернуть себе давно утраченный сон, который превратился в глупого, прилипчивого и капризного ребенка, который сжимал ее в плотном кольце своих объятий от рассвета до заката и снова до следующего рассвета. Иногда он грубо тряс Чжоу Вэй, заставляя весь мир погружаться в головокружение от их воссоединения. Головокружение вызывало цепную реакцию из тошноты, отвращения к пище и судорог, возникающих от резкого напряжения мышц. Симптомы выглядели знакомыми: Чэнь Сянлань упоминала их в разговорах за последние шесть месяцев. В такие моменты Чжоу Вэй с запозданием вспоминала о ребенке, который так внезапно появился и так быстро исчез. Теперь же ребенок возродился благодаря таблеткам: сон стал его дыханием, головокружение – шагами, а судороги – сердцебиением. Как и Чжоу Вэй, он не любил есть, иногда был раздражительным и часто грустил. Она не знала, почему ребенок появился снова. После того как все, включая родителей, сговорились изгнать его, он все равно вернулся, словно репейник, от которого невозможно избавиться, – надоедливый и колючий, сплошь покрытый противоречиями. Он поднял много шума, негодуя в порыве злости, изливая свои обиды и ненависть, и это было вполне объяснимо: никто не потерпит, когда его отвергают, пусть даже речь о недоразвитом эмбрионе. Это заложено в нашей природе и генах куда глубже, чем принцип «все люди рождаются равными». Ребенок хотел объяснений, справедливости и внимания, как и Чжоу Вэй в шесть лет, когда она каталась по полу перед прилавком магазина ради гигантского разноцветного леденца в виде спирали. Что же тогда сделала Чэнь Сянлань? Она просто стояла, скрестив руки на груди и демонстрируя позицию невмешательства, а потом стала невозмутимо отсчитывать, растягивая каждую гласную:

– Три-и-и… Два-а-а… Оди-и-ин…

Каждая цифра вытягивалась в длинную линию, отчего сердце у Чжоу Вэй замирало до тех пор, пока голос не стих, линия не оборвалась, а сердце не упало на пол. В этот момент Чэнь Сянлань развернулась и ушла. Чжоу Вэй в панике вскочила на ноги и, заливаясь плачем, бросилась вслед за удаляющейся фигурой.

– Не иди за мной, я не твоя мама. – Чэнь Сянлань оттолкнула от себя обнимающие ее руки, не останавливая шага.

Однако руки не унимались, и каждый раз, когда их отталкивали, снова обнимали ее, а потом их снова отталкивали, и это повторялось, пока не превратилось в некую цикличную игру. Чжоу Вэй вспомнила, что тогда тоже была репейником. На мгновение, когда Чэнь Сянлань в очередной раз с силой оттолкнула ее, она была уверена, что мать искренне этого хотела – окончательно от нее избавиться.

Теперь неудача Чэнь Сянлань настигла и ее дочь. Чжоу Вэй не могла избавиться от этого назойливого существа: оно было полно энергии и не давало ей покоя ни днем ни ночью. Оно металось из стороны в сторону, точно прыткая мышь или резвый теленок. Оно рвалось на части, переворачивало все с ног на голову и грозило вот-вот пробить ей череп изнутри, отчего Чжоу Вэй днями напролет мучилась от мигрени. Ребенок проделывал в ее теле дыры, целясь в места сочленения костей. Он знал все ее слабые места, все изъяны и методично по очереди давил на них. Он мастерски играл с диалектикой, извращая концепцию смерти и превращая ее в бессмертие, обретя бессмертие внутри нее. Ее мышцы, нервы, кровь и клетки были завербованы им в солдаты. Ребенок указывал, куда атаковать, и солдаты подчинялись, превращая его в непобедимого полководца. И однажды он низким голосом чревовещателя сказал ей, что хочет повидать человека, подарившего ему кровные узы, а потом перерубившего их, – своего отца.

Чтобы встретиться с Господином в Шляпе, Чжоу Вэй пришлось преодолеть немало сложностей. Его не было поблизости: этот город превратился в место его позора, и он был вынужден искать другую, более светлую, обитель.

«Найди иной выход», – повелел ей чревовещательный голос с интонацией главаря мафиозной банды из старого гонконгского фильма.

Поначалу Господин в Шляпе с опаской отнесся к ее просьбе о встрече, попытавшись сперва намеками выяснить ее цель. Раньше он никогда о таком не спрашивал: цель всегда преследовал он сам. Чжоу Вэй лишь управляла деталями, в которые входили время, место, выбор транспортного средства, а также наряд, аксессуары, настроение и прочее. Теперь же, когда поэт начал расспрашивать ее о цели, Чжоу Вэй экстренно пришлось на ходу сочинять поводы: «Я по тебе соскучилась», «Мы так давно не виделись», «Я не поехала домой на летние каникулы», «Времени полно», «Не с кем поговорить»… Напильником из слов она настойчиво и терпеливо потихоньку стачивала его внутренние сомнения и защитные барьеры, что было совсем непросто. Одно неверное движение могло пронзить еще не оправившееся от испуга, а потому исключительно чувствительное сердце поэта. Но у Чжоу Вэй было в избытке времени и терпения. Она как раз не знала, куда же их деть, и с легкостью вывалила их всем скопом в грот, где прятался Господин в Шляпе. «В ожидании весны» – так описывалось это в стихотворениях: она ждала движения, сигнала, например оттаивания почвы и появления новых ростков. Она караулила у входа в пещеру, черпая горстями ветер и мелкий дождь, и поливала ими землю. Единственная проблема заключалась в том, что ей также надо было успокаивать воскресшего из мертвых ребенка. Он пока не успел воспитать в себе терпение взрослого человека, а потому постоянно скалил зубы и беспокойно метался внутри ее головы, время от времени сурово угрожая, словно потерявший терпение кредитор, и требуя решить проблему как можно скорее.

После нескольких попыток прозондировать почву из грота донесся знакомый вздох:

– Сейчас мне никто не верит. Все хотят слушать только сплетни.

Сердце, терпеливо обтесанное напильником, наконец обнажило уголок мягкой розовой плоти. Господин в Шляпе принялся жаловаться с детской беспомощностью и обидой:

– Я совсем не хотел причинить ей вреда. И не хотел причинить вреда всем прочим.

«Ей», Чжу Юй, досталось отдельное эксклюзивное кресло, а Чжоу Вэй, оглядевшись по сторонам, обнаружила себя в рядах «всех прочих». Это была группа безликих девушек: черты их лиц были напрочь стерты, имена не подлежали разглашению. К тому же они обладали еще одной унифицированной чертой – они молчали. Единственная не смолчавшая уже была мертва. Господин в Шляпе запоздало прокомментировал ее кончину:

– Она покончила с собой таким способом, что мне не удалось снять с себя подозрения. Я не убивал человека, но стал убийцей – как это понимать? Меня хотят уволить из университета, чтобы не впутываться в скандал. Обещают, что позже, когда страсти поутихнут, мне компенсируют потери, но некоторые вещи нельзя вернуть назад. Никакая компенсация тут не поможет…

Ребенок, чье терпение иссякло от непрекращающихся сетований Господина в Шляпе, приставил нож к шее Чжоу Вэй (интересно, как он его заполучил): «Прекрати эту пустую болтовню и договорись с ним о встрече». Тон у него был мрачным, как у взрослого. Воспользовавшись короткой паузой, Чжоу Вэй произнесла долгожданное предложение:

– Я хочу с тобой увидеться.

Господин в Шляпе не сказал ни да, ни нет, уклончиво ответив:

– Посмотрим.

На самом деле Чжоу Вэй знала, что он вернется к осени: ее куратор случайно, а может, и не случайно проболталась об этом. Но когда профессор действительно вернулся, уже близился Праздник середины осени. Луна в осеннюю пору стала особенно полной и сочной, ее золотистый диск прилип к безоблачному ночному небу. Чжоу Вэй вспоминала, как в первый раз ушла с Господином в Шляпе: тогда она наблюдала точно такое же зрелище. Полная луна – полная семья. На только что присланной «новым папой» фотографии виднелось лицо Чэнь Сянлань, такое же круглое, как и лунный диск. Однако вместо золотистого сияния оно словно покрылось слоем застаревшего воска. Пигментные пятна на скулах, почти скрытые в складках кожи, напоминали сломанные крылья мотылька. Она не смотрела в камеру: взгляд был направлен вниз, словно прожектор, освещая новую «маленькую звездочку» их семьи. Малышка была завернута в кокон из небесно-голубого хлопка, откуда виднелся лишь краешек профиля, сохраняя звездную загадку. Возможно, девочка спала или просто задумалась, но это не имело значения: ей достаточно было присутствовать в кадре, чтобы притягивать взгляды всех присутствующих. Бабушка заливалась смехом, обнажая зубные протезы. Две тети Чжоу Вэй, жены второго и младшего дядей, преподнесли малышке золотой замочек на удачу и золотой браслетик на благополучие. Жена старшего дяди, которая уже не считалась за новенькую в их семье, за много лет общения с домашними стала понятливее: из моря традиционных подарков красного и золотого цветов она выбрала самый оригинальный – набор средств по уходу за кожей, разработанный специально для детей британской королевской семьи. Третья тетя, внезапно ударившаяся в буддизм в средние годы жизни, подарила новорожденной племяннице талисман на исполнение желаний. Младшая тетя, находясь очень далеко, могла только отправить электронный красный конверт, чтобы выразить свои чувства. Множество веселых историй и бесконечных курьезов заполнили некогда тихий семейный чат, который вновь ожил от столь радостного события. Иногда истории рассказывала Чэнь Сянлань, иногда – «новый папа», а иногда они оба сражались за право поделиться забавным случаем, рассказывая разные версии одних и тех же событий, вызывающие настолько бурные восторги по обе стороны экрана, что аж искры летели. Порой случайная искорка могла приземлиться на кроху, и та начинала сотрясать воздух оглушительным плачем. И хотя оба ее родителя уже считались опытными, начиналась полнейшая неразбериха. Несколько раз у них настолько заходил ум за разум, что они забывали завершить видеозвонок, и в чате оставалась только голова Чжоу Вэй. Она лишь слышала грохот и стук, доносившиеся из-за мертвого экрана, словно в фильме ужасов. Но мать с «новым папой» все же учли переживания Чжоу Вэй и, чтобы каждый член семьи мог ощутить чувство причастности, поручили ей задачу придумать имя новорожденной:

– Ты же у нас студентка, самая образованная.

Чтобы не разочаровать старшее поколение по части современного образования, Чжоу Вэй провела целый день в библиотеке, блуждая меж книжных полок. Она просмотрела не менее пяти авторитетных словарей в надежде найти один или два соответствующих иероглифа, подходящих звездной малышке. Однако символы, привлекшие ее внимание, не были выловлены из бескрайнего библиотечного моря. Имя родилось в результате случайной встречи со светящимся рекламным баннером на улице, который и вдохновил Чжоу Вэй. Мило улыбающаяся юная девушка держала в руках рожок ванильного мороженого, а крупный написанный курсивом слоган на местном диалекте манил прохожих. Однако взгляд Чжоу Вэй привлекли всего два слога, спрятанные среди прочих: Чжун И. И точно, для звездной малышки не было ничего более уместного[137]. Звонкое, ясное, такое уверенное, имя идеально подходило для выражения любви, так и рвущейся из горла. Например, любви всех к этому новому ребенку. И вот наконец о главном семейном событии года можно было объявить честь по чести: вечером первого сентября 2010 года в восемь часов двадцать три минуты во Второй больнице города X родилась Чжун И, младшая сводная сестра Чжоу Вэй, весом шесть цзиней и восемь лянов[138], ростом в сорок шесть сантиметров, будучи здоровой при рождении, без патологий и деформаций. Ее мать зовут Чэнь Сянлань, это ее вторая беременность, и роды прошли путем кесарева сечения без осложнений. Одним словом, мама и дочка чувствуются себя отлично, и все родные вне себя от радости.

Дата первого месяца малышки наложилась на Праздник середины осени, отчего радость от торжеств только удвоилась. Оглядываясь на этот день впоследствии, все будут искриться радостью и смехом. Молоко и мед переливались за края золотого диска: молоко было пухленькой малюткой, а мед – засахаренными в честь Праздника середины осени цветками османтуса. Лунные пряники с начинками из лотосовой пасты, леденцового сахара, пяти видов орехов и семян, кунжута, бобовой пасты были выложены кольцом на возвышении. Гости, принесшие подарки, брали любое угощение, которое душе угодно. Шелуха от арбузных семечек, скорлупки арахиса и грецких орехов трещали и взрывались под ногами, будто шутихи. Вестибюль отеля, где проходило празднование, стал ярко-красным и жарким, отчего на лицах всех присутствующих играл румянец. «Новый папа» кружился в вихре заходящего солнца, и его ноги уже начали заплетаться в облаках. Едва от одного стола слышалось «ешьте да пейте побольше!», как люди за соседним столиком поднимали бокалы в качестве приветствия.

– Я уже не могу пить, а вы угощайтесь! – призвал счастливый отец, но давний друг схватил его за плечо:

– Какой сегодня день? – Оглядев гостей, друг снова повернулся к хозяину и уставился на него: – Это великий для тебя день, Лао Чжун! Непорядок не выпить с братанами пару рюмочек, так?

– Так! Так!

– Да кто может тягаться с тобой? Самому за пятьдесят, а дочурку заделал! Думается мне, ты у нас еще ого-го!

Не в силах отказать гостям, Лао Чжун снова поднял рюмку разбавленного по настоянию жены обжигающего байцзю, и все его существо еще больше воспламенилось. В душе словно что-то клокотало, пузырилось, стремилось вырваться наружу. Он вспомнил, как медсестра в больнице показывала ему новорожденную дочку, держа ее на руках. Девочка выглядела малюсенькой, как мышка, но ее плач был подобен гулкому колоколу, эхом разносившемуся по коридору.

– С таким-то голосом она наверняка сможет стать звездой эстрады! – заметил кто-то.

Звезда эстрады? Звезда экрана? Лао Чжун не заглядывал так далеко вперед. Он был сосредоточен только на настоящем. Эта малышка, словно только что взошедший саженец, вдохнула новую жизненную силу в его прежнее существование, которое неизбежно близилось к закату. Когда у него родился сын, Лао Чжуну было чуть за двадцать и в голове у него гулял ветер. Сделки, застолья, девочки отнимали у него слишком много времени и сил, а когда он хотел внимательнее разглядеть ребенка, тот уже находился рядом со своей мамой и не обращал на отца никакого внимания. Он многое упустил, но судьба дала ему шанс наверстать упущенное. На этот раз он решил начать новую жизнь, отыскав будущее, утраченное в прошлом. Чэнь Сянлань, кормившая грудью в отдельной комнате, думала совсем о другом. Она размышляла, поможет ли рецепт народной медицины увеличить количество грудного молока. Возраст все же имеет значение, и эта беременность была не такой, как с Чжоу Вэй, когда молока было так много, что оно буквально сочилось из груди, вынуждая молодую мать краснеть по нескольку раз на дню. В итоге она перепробовала все возможные способы, что приостановить приток молока. Забытые тревоги теперь превратились в роскошь. Видимо, такова жизнь: всего в ней либо слишком много, либо слишком мало, и она редко полна, как луна. Но Чэнь Сянлань чувствовала себя вполне довольной и не требовала, чтобы жизнь все время походила на луну в пятнадцатый или шестнадцатый день. Вот и сегодня: если бы Чжоу Вэй была здесь, их семья бы по-настоящему воссоединилась. Но даже если Чэнь Сянлань и чувствовала некоторую вину и беспокойство, она не могла не слышать голосок в глубине души, который шептал: может, и к лучшему, что старшая дочка не вернулась.

Так и не вернувшаяся Чжоу Вэй отправилась совсем в другое место. На хорошо ей знакомой бронированной двери красовался еще прошлогодний иероглиф «счастье» вместе с двустишиями, и красная бумага местами выцвела до неоднородного розового цвета. Высохшие кляксы изогнулись в нахмуренные, словно затаившие гнев брови, пока глаза под ними недружелюбно уставились на старую знакомую. Визит Чжоу Вэй вовсе не был продиктован дружелюбием ни сейчас, ни в предыдущие разы. Впрочем, дружелюбие и не являлось добродетелью, которой был верен владелец этой двери. А вот чему он был верен, Чжоу Вэй точно сказать не могла. Внутри квартиры висела картина, изображавшая Христа, распятого на кресте. Терновый венец и бордовая кровь создавали «ужасающую, но священную красоту», как выражался сам хозяин.

– Вера часто такова: страх – это вспомогательный ингредиент в лекарстве религии.

Сначала нужно пробудить в человеке страх, превратив его из прямоходящего существа в четвероного зверя, источник ритуала поклонения. Это как разбить в панике обычную фарфоровую чашку, а потом склеить ее клеем веры, и тогда человек уже не сможет обойтись без этого клея. Таково было озарение хозяина квартиры под деревом бодхи.

– Конечно, есть и то, о чем хочется вспоминать. Например, красота. Эта картина очень красива, ее подарила мне студентка во Франции, когда я читал там лекции.

Господин в Шляпе не любил вдаваться в подробности своих прошлых отношений со студентками. На мгновение он пристально вгляделся в распятого Христа, и «красота» превратилась в пронзающий их обоих кинжал. «Красота» – так он называл свою драгоценность, которую постоянно держал во рту, отшлифованную зубами и поблескивающую слюной. Но он не выставлял ее напоказ, не вывешивал на стенах и дверях, а бережно хранил в тайнике.

– Красота – вот единственная Вавилонская башня.

После обрушения Вавилонской башни все говорили, и у каждого нашлось что сказать. Разноголосый шум человеческой речи потопил поэта, и ему пришлось бежать в эту мирную гавань, в убежище в тихом пригороде.

И теперь гавань медленно разверзлась перед Чжоу Вэй, будто ракушка, и из ее зева показалась гладкая и блестящая жемчужина головы. Господин в Шляпе был без шляпы, отчего стал просто Господином. Это слово широко применимо в китайском языке и может означать как учителя, так и мужа. Только сейчас Чжоу Вэй осознала всю прелесть прозвища, мысленно данного ею любовнику. Господин, склонившись, пригласил ее внутрь, и ракушка тут же захлопнулась за ней с характерным щелчком.

– В последнее время ко мне стали захаживать странные люди.

Казалось, поэт пытается как-то объясниться по поводу своего поведения, но он по-прежнему оставался немногословен. Чжоу Вэй все еще размышляла над значением слова «странные», когда Господин в Шляпе поставил на журнальный столик чашку горячего чая.

– Только привез из Юньнани. Пуэр. Попробуй.

Темно-красный, почти черный чай колыхался в глиняной чашке, словно вино в их первую ночь. Чжоу Вэй поднесла чашку к губам и сделала глоток.

– Хе-хе, а я и забыл, что вам, юным леди, наверное, не по вкусу такой выдержанный чай. Он слишком крепкий, вкус у него чересчур насыщенный, – улыбнулся хозяин дома, словно что-то вспомнив. – В твоем возрасте лучше пить зеленый или белый чай, который собирают весной из молодых побегов.

Местоимение «вам» вызвало у Чжоу Вэй обманчивое ощущение, будто в комнате сейчас сидит целая группа девушек «ее возраста», а не только она одна. Однако она действительно была совсем одна, точно безмозглая муха, которая залетела в старое гнездо, поросшее паутиной. Куда же подевались все те девушки? Может быть, они только что ушли и, возможно, еще вернутся сюда. Мягкость паутины выглядела обманчивой: на самом деле она была прочной, как стальная проволока, и упругой, как камыш, – идеальный капкан, который всегда поджидает опьяненную добычу. Чжоу Вэй опустила голову, чтобы сдуть несуществующий пар. Чай пился легко: годы выдержки придали ему маслянистую насыщенность, которая покачивалась и блуждала в полости рта, пока кончик языка пытался ухватиться за это скользкое ощущение.

– В этот раз я поехал в Юньнань, чтобы повидать старого друга. Он живет там в уединении уже больше десяти лет, отойдя от мирских дел. Он выращивает цветы, пишет стихи и выглядит намного моложе, чем когда-либо. Возможно, мне тоже стоит последовать его примеру – начать жить как вольная птица, без повседневных чаяний и забот. – Он сделал глоток чая, и вкус напитка пробудил у него воспоминания о горах Юньнани. Влажный воздух, заполнивший все вокруг, навевал меланхолию. – В те дни я думал только о тебе. – Его ладонь, согретая глиняной чашкой, легла на тыльную сторону кисти Чжоу Вэй, а после скользнула по волосам. – Я очень тронут тем, что ты все же приехала ко мне.

Слетев с его губ, которые были так близко, слова благодарности начали двигаться в сторону Чжоу Вэй. Она легонько сжала руку Господина в Шляпе, обхватив его предплечье, совсем как раскапризничавшийся ребенок, повисший на отце, и призналась:

– Чай немного горьковат. Можно мне немного пастилы из боярышника? Той самой, которую мы раньше часто ели.

– Пастилы из боярышника? – нахмурился поэт. – Пойду гляну, есть ли она у меня.

Не желая упускать свой шанс, Чжоу Вэй снизила планку:

– Или любых других сластей, чего угодно.

Он взглянул на нее, по-прежнему не решаясь отказаться от своей прежней цели, и, склонив голову, нежно поцеловал девушку в щеку, после чего ушел на кухню.

Чжоу Вэй осталась в гостиной. Сцена показалась ей знакомой: в первую ночь в этой квартире она так же несколько минут сидела одна, пока хозяин дома, повернувшись к ней спиной, возился на кухне. Тогда он принес к столу тарелку с пастилой из боярышника, которая была красной, как кровь, сочетаясь по цвету с вином в стеклянном бокале.

– Вы, девушки, любите кисленькое и сладенькое. Давай-ка, попробуй.

Чжоу Вэй вспомнила, что с самого начала он говорил «вы», а не «ты», просто алкоголь притупил ее восприятие. Она пропускала слова преподавателя мимо ушей, не обращала внимания на его осведомленность в девичьих вкусах, и даже на саму пастилу из боярышника ей было, по существу, наплевать. Она только и думала о том, как быть сдержанной и вежливой, желая казаться прилежной ученицей. Она полагала, что учителя всегда предпочитают прилежных учениц, хоть и не знала, зачем ей это предпочтение. Возможно, сказалась ее природная жадность: однажды распробовав сладость прилежной учебы, Чжоу Вэй уже не могла от нее отказаться. Дофамин из шоколада и конфет питает миллионы счастливых толстяков, тогда как ее подпитывала некая иллюзорная любовь. Конечно, при условии, что предпочтение можно кое-как принять за разновидность любви.

Добросовестная привычка прилежной ученицы заблаговременно готовиться к возможным трудностям проявилась и в этот момент: заданный к уроку текст и таблетки стоило тщательно раздробить заранее для лучшего усвоения. Две-три минуты вполне хватит, чтобы влажной рукой вынуть из правого кармана герметичный пакетик. Изначально он предназначался для хранения сережек, а теперь был наполнен белым порошком, состав которого затруднительно установить. Левая рука сжимала края пакетика, пока указательный и средний пальцы правой руки ритмично постукивали по нему, и крупинки порошка, точно парашютисты, легко летели вниз, растворяясь в теплом красном море. Неподалеку раздалось карканье вороны, испугавшейся очередного куста. Чжоу Вэй слышала, как скрипнула дверца шкафчика на кухне, как блюдечко или чашка звякнули о столешницу, как раздалось приглушенное шуршание пластикового пакета, словно зашелестели кусты, в которых на нее устроили засаду. Чжоу Вэй пришлось признать, что на мгновение сердце у нее забилось так сильно, словно собиралось вот-вот вырваться из груди и разбиться на множество осколков. Она боялась быть пойманной с поличным, но опасалась только самой минуты разоблачения – сродни физиологической реакции на аттракционе свободного падения. Ей не было страшно, что ее план раскроют, и ее не волновали возможные последствия: последствий у нее и без того было предостаточно. Кроме того, она припрятала в рукаве еще пару козырей: складной ножик и электрошокер. Правда, последний Чжоу Вэй приобрела в интернете всего день назад, и оценить его эффективность не представилось возможности из-за отсутствия испытуемых. Но ничего другого ей не удалось придумать. Даже прилежная ученица не может быть идеально готовой к любой ситуации и поражать каждую цель без промаха.

Пастилу из боярышника подали в пиале из белого фарфора. Красные потеки по краям напоминали свежую кровь, хлынувшую из перерубленной куриной шеи, – казалось, от них еще исходит легкий пар. Пастилу из боярышника принято запивать чаем, чтобы добиться баланса вкусов. Это способ уравновесить сладость и горечь, свести плюсы с минусами, съесть все и не съесть ничего. Они сделали по семь-восемь глотков, пока чайник не опустел, а от пастилы не осталось всего два уцелевших кусочка – парочка выживших, сжавшихся на дне пиалы. Конечно, Чжоу Вэй пришла сюда не затем, чтобы поесть пастилы из боярышника, да и Господин в Шляпе тоже пригласил ее в гости совсем с другой целью. Но в итоге они все-таки сидели на диване и ели пастилу. Планы не успевали угнаться за изменениями. Чтобы скоротать время за поеданием пастилы, Господин в Шляпе не забыл приправить трапезу непринужденной беседой, сделав ее еще интереснее. Он вновь вспомнил об острове, словно подцепив его с карты у себя в голове. Чжоу Вэй припала к невидимому стеклу, наблюдая, как остров колеблется то влево, то вправо под неопределенными словами «вот подожди», «потом» и «когда-нибудь», но так и не проваливается в проем, соединяющий его с реальностью, и только распаляет любопытство. Чжоу Вэй попыталась изобразить предвкушение, будто уже начала рыться в шкафу в поисках несуществующей шляпы от солнца, солнцезащитного крема и слитного купальника. «На закате особенно красиво», – ага, надо еще не забыть захватить фотоаппарат, чтобы запечатлеть мимолетные призрачные пейзажи. Поэт и его гостья откинулись на спинку дивана, так похожую на залитый солнцем пляж; чуть влажный песок прилипал к их рукам и ногам, точно сувенир из поездки. Они смотрели на заходящее солнце с застывшими лицами, словно это были временные маски, созданные человечеством специально для закатов. Чжоу Вэй не сомневалась, что действительно видит этот закат: багровое зарево неторопливо опускалось по сияющему небу, словно она смотрела запись прыжка с высоты в замедленной съемке. Исход был всем известен, но люди упорно гонялись за этой безмолвной драмой, которая разыгрывалась по всему миру бессчетное количество раз; ее созерцанию предавались с особым удовольствием, получая истинное наслаждение. Возможно, именно потому, что знали: нет ничего более неизбежного, чем закат солнца.

Затем, как и ожидалось, солнце село и вокруг начала сгущаться темнота. Свет постепенно рассеивался, исчезая, как исчезают зрители после спектакля. Шторы, служившие импровизированным задником, одна за другой задвигались с шуршанием, напоминавшим шипение волн. Прошлое сворачивали и задвигали в дальний угол, где ему придется ждать, пока чужая рука его разворошит или же попросту выбросит на свалку. Солнце опустилось в море, расколовшись на обгоревшие обломки корпуса затонувшего корабля. Но движение светила не прекращалось: оно продолжалось там, где его уже не мог видеть человеческий глаз. Под темной поверхностью моря находилась другая, огромная и молчаливая, сцена, где не было света и звука, а было лишь медленное непрерывное падение, погружение в затерянные глубины. Говорят, там находятся гигантские залежи ценного ископаемого, образовавшегося в результате тысячелетних отложений, реакций и осадков: масса глубокого черного цвета, обладающая слабым запахом угарного газа. Вырываясь на поверхность, эта масса превращается в пламя и свет. Перерождение – это смерть, но парадокс разрешается цикличностью процесса. С научной точки зрения смерть – всего лишь отметка между этапами. Поэтому жизнь в конце концов превращается в марафон с передачей эстафетной палочки, которая имеет форму факела и символизирует надежду, свет и шанс на новое рождение. Факел мерцает во тьме, опьяненный благословениями, а потом падает на внезапно вздыбившуюся в чане гору древесного угля. Пламя горит медленно: черное ископаемое, проведшее всю жизнь в молчании, не хочет так просто раскрывать свое сердце, поэтому приходится полагаться на легкомысленные клочки бумаги. Если одного клочка не хватит, к нему прибавится второй, третий, сотый и тысячный. Все они скопились там, ожидая призыва на это жертвенное пиршество. На каждом клочке бумаги напечатаны слова, короткие фразы, длинные предложения, имена. В следующую секунду их без разбора слижут жадные языки огня, и они исчезнут в пламени, будто никогда и не существовали.

Смертельный красный ковер, выстланный поэзией, простерся в сторону адского пламени. На одном его конце стояла Чжоу Вэй, а на другом – Господин в Шляпе, спящий в лабиринте, выстроенном из растолченных в порошок таблеток. Он выглядел умиротворенным и спокойным, совершенно не осознавая медленного падения: так бывает с космическими путешественниками, застывшими в криогенных камерах, где время остановилось. Космический корабль продолжал двигаться вперед: пункт назначения был давно прописан на приборной панели. Но настоящее путешествие началось только после того, как панель вспыхнула ярко-красным светом. После нескольких завершающих пируэтов и прыжков пламя постепенно погасло, и в комнате стало очень темно. Казалось, тьма задумана специально, в ожидании следующего акта спектакля. Можно было услышать притаившийся по всем углам звук безмолвия. Непослушный поток воздуха, не в силах удержаться, выглядывал из ноздрей, желая разведать обстановку. Время ожидания растягивалось, становясь все тоньше и тоньше, превращаясь в опасную сверкающую серебряную нить, что стягивает каждую шею по мере того, как дыхание затрудняется. Однако серебряная нить не превратилась в сверкающее серебром острое лезвие: она мягко повисла, как усталый седой волос, как увядший листок, время которого пришло и который не придется обрывать, сдувать ветром или пытаться стряхнуть. Он просто опал сам собой.

«Бессознательная смерть во сне».

Чжоу Вэй снова вспомнила об этой популярной в свое время лживой теории, которая откровенно приукрашивала процесс, прикрываясь сном как удобным оправданием, чтобы не видеть страданий. Ассоциации, выступая в роли соучастников, подменили ощущения от сна – умиротворение, комфорт, расслабление, удовольствие и много других – на кислородное голодание, вызванное избытком угарного газа, и смерть от недостатка кислорода. Безвестному сетевому борцу за правду пришлось вмешаться, чтобы, основываясь на личном опыте, развенчать ложь и наставить заблудших на путь истинный: «Это не сон. Это даже хуже смерти, когда и жить невозможно, и умереть не получается».

Перевернутые понятия жизни и смерти возвели зеркальное отражение ужаса, отчего некоторые задались вопросом: каково пережить такое?

И получили ответ: «Ты будто оказываешься в эпицентре пламени. Огонь появляется не сразу: первым реагирует мозг, возможно потому, что ему требуется больше всего кислорода. Чувствуешь сонливость, усталость и легкую боль, почти засыпаешь. Тошнота подступает позже, но к тому моменту тебя уже не вырвет – не хватит сил. Именно тогда разгорается огонь, охватывая тело теплым кольцом, которое постепенно становится жарче и ближе, но не сжигает тебя дотла. Огонь всегда снаружи, он наблюдает за тобой, как и смерть, ожидающая своего часа. Скорость работы мозга начинает замедляться, там раздаются щелчки, как в кассетном магнитофоне при зажевывании ленты. Сознание становится все более спутанным и расплывчатым, будто изображение в экспонометре. Ты мало-помалу растворяешься в головной боли, которая ощущается так, будто тебя бьют кувалдой по макушке, и совершенно не понимаешь, почему растворение превращается в удар: физика и слова тебя окончательно подводят. Остается только молиться, чтобы мышцы сфинктера выдержали еще немного и содержимое кишечника не вылилось до наступления конца. Последняя шутка в твоей жизни: перед смертью человек больше всего печется о собственном анусе. Но смеяться ты уже не можешь: мышцы отключились еще раньше, как и густая сеть нервов. Миллиарды клеток погибли под воздействием концентрированного угарного газа, а гемоглобин обратился против тебя, перейдя на сторону врага. С телом случилась величайшая катастрофа в истории, но не по вине природы, а по вине человека».

В общем, примерно так все и происходило. Разумеется, были еще и личные переживания, но они не имели значения для подражателей. Например, Чжоу Вэй то и дело слышала звук, отдаленно напоминающий жалобный скулеж животного, который напомнил ей о призраках и духах из «Повестей о странном из кабинета Ляо»[139]. Возможно, это и был дух Господина в Шляпе, явившийся ей раньше времени, чтобы излить свою ненависть и обиду. Или это была слабая, ничтожная мольба поэта о помощи перед последним вздохом, но увы: никто, кроме Чжоу Вэй, не мог ее услышать. Теперь и она сама погрязла в той же трясине, что и Господин в Шляпе: катастрофа одной планеты повторилась на другой. В бескрайней Вселенной, сообществе единой судьбы, причины и следствия перетекают одно в другое, оставляя после себя лишь длинный след призрачной туманности. Кто-то справедливо называет эту туманность временем, а кто-то с неизбежной сентиментальностью считает ее воспоминаниями. Посреди туманности Чжоу Вэй реял едва различимый образ Господина в Шляпе: головной убор снова на месте, черты лица почти теряются в тени ее полей, рот открывается и закрывается. Она стала читать по губам: это было стихотворение, записанное в пожелтевшей тетради, которую припрятала Чэнь Сянлань. Стихотворение было настолько корявым и пошлым, что даже твердый уверенный почерк не мог его спасти. Изменения начались с губ: движения рта изменили направление мышц, форму и черты лица. Потом волосы начали редеть и смещаться, и лицо Господина в Шляпе стало постепенно превращаться в другое, не вполне знакомое ей. Лицо, которое Чжоу Вэй несколько раз видела под стеклом: равнодушное, но нежное; старое, но юное. Времени не удалось пронзить это лицо, которое оказалось тверже бриллианта. Однако сейчас оно плавно растворялось в похожей на рябь расслабленности. Туманность начала рассеиваться, обнажая тьму Вселенной. Фрагменты прошлого превратились в дыры на холщовом мешке, которые Чжоу Вэй уже видела по дороге домой. Мешок затягивался все туже, кислород уступал место удушающему угарному газу. Чжоу Вэй почувствовала сонливость – давно забытую сонливость. Несуществующий ветер колыхал несуществующие колокольчики, отчего они издавали чистый звук. Так и начался ее сон: гирлянда из колокольчиков висела у входа в него.

Затем ветряные колокольчики превратились в мигающие сине-белые сигнальные огни. Задыхающаяся в пробке машина скорой помощи все еще пыталась проложить себе путь. Она выглядела громоздкой и измученной, будто толстоголовая рыбина, лежащая кверху брюхом, а мимо проносились косяки других рыб, которые каждый день направляются домой, как и положено. Сопровождающие медики констатировали время смерти и вытащили кислородную трубку, теперь очевидно лишнюю, а потом накрыли тело белым полотном, уже давно ждавшим своего часа. Водитель выдохнул, слегка расслабив напряженную ногу на педали тормоза. С этого момента он перестал быть водителем скорой и стал водителем катафалка. Если бы не навет несчастья, такая работа могла быть очень даже сносной: не нужно дорожить каждой секундой и устраивать гонку со временем. Всего-то требуется спокойно доехать до пункта назначения. В конце концов, мертвым спешить некуда. Другой скорой повезло меньше: пациент внутри нее хоть и находился на волоске от смерти, все же еще дышал. Водителю ничего не оставалось, кроме как продолжать механически переключать педали тормоза и газа, словно с помощью дефибриллятора дергая туда-сюда не реагирующее на манипуляции бездыханное тело.

Один из древнекитайских методов предсказания, согласно которому судьба и предназначение человека могут быть предопределены по дате и времени его рождения. Внешне карта бацзы может представлять собой округлую схему или таблицу, состоящую из символов, входящих в шестидесятилетний цикл. – Здесь и далее примеч. пер.

В школах Китая учебный день может начинаться с общей зарядки, также ее вставляют в расписание между уроками.

Один из китайских традиционных методов гадания. Задав вопрос, гадающий трясет контейнер с пронумерованными бамбуковыми палочками, пока одна из них не упадет на землю. По ней и определяют получившееся предсказание.

В маджонге «победой со стены» называют завершение выигрышной комбинации последней фишкой, взятой из квадрата в середине стола, образованного фишками участников, а не сброшенной другим игроком во время предыдущего хода.

Букв. «земляная башня»: круглое по периметру землебитное крепостное строение с высокой замкнутой стеной, служившее жильем для нескольких семей одного клана.

В Китае для проверки зрения используется Е-диаграмма, где буквы «Е» повернуты в разные стороны.

Героиня романа Натаниэля Готорна «Алая буква».

В китайском сленге так называют девушек с очень маленькой грудью, поскольку само имя Тайпин буквально переводится как «очень ровная».

Тайваньский певец и автор песен, поп-исполнитель, очень популярный в 1980–1990-х годах.

Сингапурская певица и автор песен в жанре поп-музыки.

Выигрышные комбинации фишек в маджонге.

Безбрежно и пустынно море (нем.). Приводится отрывок поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля».

Имя Чэнь Сянлань переводится как цимбидиум, один из видов орхидей.

Трехтомник Цзинь Юна в жанре фэнтези (уся), впервые опубликованный в 1969 году.

По сюжету, основатели маньчжурской династии Цин сделали восемь копий классического буддийского текста «Сутра сорока глав», в которых запрятали куски карты, ведущей к несметным сокровищам. В каждом экземпляре сутры хранилось по одному куску, и главному герою романа Вэй Сяобао в итоге удалось собрать их все.

Отсылка к одному из явлений «культурной революции» в Китае: босоногими врачами называли крестьян или рабочих, прошедших краткосрочные курсы по оказанию медицинской помощи.

Приводится отрывок стихотворения Шу Тин «Поющий ирис».

Имеется в виду Чжоу Вэй. Частица «сяо» употребляется перед именем младшего участника диалога и указывает на близость между говорящими.

Популярное в Азии в 1980–1990-е годы аниме про гигантских серебряных гуманоидов с планеты М-78, которые путешествуют по Вселенной и защищают разные планеты от опасных созданий.

Такой проход обносился стенами, чтобы заслонить императора от глаз народа, пока он идет до дворца.

Так называли театральные постановки времен «культурной революции», созданные под жестким контролем Коммунистической партии Китая.

Пять конфуцианских добродетелей включают человеколюбие, справедливость, благонравие, мудрость и правдивость.

Деревянный щелевой барабан в виде рыбы используют в буддийских монастырях для соблюдения ритма во время церемоний и молитв.

Редкое растение, которое используется в китайской традиционной медицине.

Праздник фонарей знаменует собой завершение Праздника весны – китайского Нового года.

Один из принципов древней китайской медицины, упомянутый в «Трактате Желтого императора о внутреннем».

Традиционный китайский крепкий алкогольный напиток, аналог водки.

Традиционное блюдо для Праздника фонарей: вареные колобки из клейкой рисовой муки с начинкой.

Приводится легенда об У Гане, персонаже китайской мифологии, приговоренном к бесконечной рубке коричного дерева на луне, которое потом вырастало снова.

Графические символы из шести горизонтальных линий, которые приведены в «Книге перемен» («И цзин»), предназначенной для гадания.

Аллюзия к поговорке «лук в чаше отражается змеей», описывающей мнимые страхи.

Направление в японской живописи, изображающее картины повседневной, «бренной» жизни.

В пересчете на рубли – чуть больше сотни.

Чжан Айлин (1920–1995) – китайская и американская писательница, автор романа «Любовь, разрушающая города».

Описываются сцены из цикла о Гарри Поттере.

Одна из мелодий для проведения радиогимнастики в начальных и средних школах Китая.

Названия звезд Альтаир и Вега в китайском фольклоре. Волопас и Ткачиха находятся на разных сторонах Млечного Пути и встречаются только раз в году, в седьмой день седьмого лунного месяца.

Основная миссия Будды и его учения.

Приводится отрывок стихотворения Су Ши «Динфэнбо».

В первом слове оригинала есть иероглиф «женщина», а в имени юноши его нет, хотя произносится оно так же.

Традиционная одежда буддийских монахов.

В китайском языке это выражение также может употребляться в ироничном ключе, например в значении «внешний лоск» или «напускное величие».

В разных районах Китая есть скалы, внешне напоминающие силуэт женщины. Считается, что это жены, которые проводили мужей на войну и ждали их, пока не обратились в камень.

Блюдо сычуаньской кухни, острый горячий суп.

Имеется в виду эссе Вулф «Своя комната».

Отсылка к строчке стихотворения «Поощрение к учению», написанного императором Чжэнь-цзуном: «Через чтение обретешь золотые чертоги, тысячу мер зерна и красивую жену».

Устойчивое выражение, которое означает сдачу сложного экзамена.

Персонаж «Путешествия на Запад» У Чэнь-эня, одного из четырех великих романов Китая.

Даосский бог-драконоборец Нэчжа появился на свет из цветка лотоса и впоследствии обрел способность утраивать конечности в бою.

Китайский бренд сигарет премиум-сегмента.

В серый цвет окрашена купюра номиналом в 10 юаней.

Очень дорогой крепкий алкогольный напиток, один из видов байцзю.

Обыгрывается сюжет из народного фольклора о простом рыбаке, который попадает в подводный чертог царя драконов Лун-вана и становится свидетелем удивительных чудес.

Отсылка к пьесе С. Беккета «В ожидании Годо», где главные герои находятся в вечном ожидании некоего Годо, который никогда не появляется и чье существование остается под вопросом.

Обсессивно-компульсивное расстройство (невроз навязчивых состояний).

Японская актриса и телеведущая, начавшая карьеру в эротических фильмах.

Отсылка к строчке стихотворения в прозе «Осенняя ночь» из сборника китайского писателя Лу Синя «Дикие травы».

Приводится цитата из произведения польского поэта Чеслава Милоша «Азбука».

Главный проспект в Пекине.

Китайский мыслитель конфуцианской традиции.

Крылатое выражение, означающее упорную учебу, берет начало из притче о Сунь Цзине, который подвязывал волосы к балке, чтобы тут же проснуться, если начнет засыпать над книгой.

Гонконгская романтическая драма, очень популярная в свое время, где главную роль исполнял известный актер и певец Леон Лай.

Крылатое выражение, означающее границу между двух противоборствующих сторон, а также среднюю линию на доске китайских шахмат.

Название фигуры в китайских шахматах: сянци, эквивалент короля.

Божество долголетия из китайской мифологии, изображающееся в виде древнего старца.

Ван Поу, ученый из Западной Цзинь, ушел отшельником в леса, но и там проявлял крайнюю степень сыновней почтительности: его мать при жизни сильно боялась грома, и даже после ее смерти Ван Поу все равно каждый раз бежал на ее могилу, чтобы успокоить дух матери.

Здесь и далее в тексте упоминается Новый год по лунному календарю, или Праздник весны.

Десерт из обжаренных во фритюре кусочков теста, похожий на чак-чак.

Хэ Чжичжан (659–744) – знаменитый поэт времен династии Тан. Здесь речь идет о ряде его стихов, посвященных возвращению в родные края.

Фразеологизм, который означает «бросаться из крайности в крайность», «перегибать палку».

Фразеологизм, который означает «поступать неразумно», «не учитывать изменение ситуации».

Японское поверье, согласно которому в одну из ночей по улицам человеческих поселений проходит шествие из демонов и духов.

Жаренные во фритюре полоски теста.

Божество радости и достатка в китайской мифологии, изображаемое в виде монаха с огромным обнаженным животом.

Частица «лао» употребляется перед именем старшего участника диалога и указывает на близость между говорящими.

Район городского округа Биньчжоу провинции Шаньдун.

Мера веса, равная 0,5 кг.

Мера длины, равная 3,33 см.

Описывается явление, связанное с повышением температуры и влажности воздуха, характерное для начала весны на юге Китая.

Имеется в виду период истории Китая с 1912 по 1949 год.

Гонконгская и канадская поп-певица.

Китайский мессенджер и социальная сеть.

Известный персонаж японской одноименной манги.

Крупнейшая наступательная операция Национально-революционной армии под руководством КПК против японской армии (1940).

Известный на весь мир квартал развлечений в Тайбэе.

Строки из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля».

Невысокая горная цепь в Великобритании.

Дочь единокровной сестры Байрона Августы Ли.

Фразеологизм «новорожденный теленок тигра не боится» относится к юнцам, совершающим отчаянные поступки, не задумываясь о последствиях.

Популярная тайваньская поп-певица.

Отрывок из «Книги о пути и добродетели» Лао-цзы.

Сюй Чжимо (1895–1931) – китайский поэт первой половины XX века. Здесь идет отсылка к его стихотворению «Море».

Писчая тушь очень высокого качества, которая считается одной из «четырех драгоценностей рабочего кабинета».

Благотворительная программа, финансирующая образование детей из бедных деревенских семей.

На северном диалекте нюню может означать «девочка» или «малышка» (ср. имя Ляля в русском языке).

Первая строфа стихотворения Ли Бо «Думы в тихую ночь» (пер. Венедикта Марта).

Первая строфа стихотворения Юань Мэя «Увиденное».

Образ луны из стихотворения поэта эпохи Тан Бо Цзюйи «Ночью восьмого месяца и пятнадцатого дня стоял я один во дворце, глядя на луну и вспоминая Юань Чжэня».

Образ луны из стихотворения Ли Бо «Луна».

Китайское боевое искусство и оздоровительная гимнастика.

Поговорка «сорокопуты и ласточки разлетелись в разные стороны» означает расставание.

Отсылка к сжимающемуся обручу из произведения У Чэнъэня «Путешествие на Запад»: волшебный артефакт монах Сюаньцзан обманом надел на голову Сунь Укуна для контроля его действий.

Фразеологизм означает, что на случай опасности нужно иметь несколько надежных убежищ.

Название популярной серии книг с вдохновляющими и мотивирующими рассказами, написанными разными авторами.

Вымышленный персонаж притчи Ле-цзы, который с помощью отчаянного упорства смог сдвинуть две горы.

Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский поэт, прозаик и журналист, автор знаменитой поэмы «Вопль».

Обри Бердслей (1872–1898) – английский художник-график и книжный иллюстратор.

Философское эссе и путевые заметки французского антрополога К. Леви-Стросса об исследовании индейских племен Бразилии.

Одно из самых влиятельных исследований в области сравнительной религии, мифологии и культурной антропологии, написанное британским антропологом Дж. Дж. Фрэзером.

Упоминается героиня рассказа Лу Синя «Моление о счастье», пережившая множество различных горестей и потерявшая сына, о чем она рассказывает каждому встречному.

Одна из великих богинь даосского пантеона, которая создала людей из комьев глины и грязи.

В академической среде перемещение кисточки на выпускной шапочке с правой стороны на левую означает, что студент становится выпускником.

В Китае принято дарить красные конверты с деньгами на праздники и иные важные события. Также есть особая категория, «счастливые конверты», которые принято дарить именно на Новый год.

Жаренное во фритюре тесто, внешне напоминающее свернутую калачиком лапшу.

Быт. 1: 3.

Чудовище из китайской мифологии, именем которого часто называют жадных до еды и скупых людей.

На пятнадцатый день нового года по лунному календарю приходится Праздник фонарей.

В китайском название Шанхая начинается с буквы «С».

Луна в романе А. Камю «Посторонний» служит символом безучастности мира к человеку.

День влюбленных в китайской культуре проводится на седьмой день седьмого месяца по лунному календарю.

Альтернативное название Шанхая.

Традиционный сюжет китайской драмы, где героиня должна найти и спасти мужа или доказать свою верность и преданность.

По известной китайской легенде, молодая жена пошла за тысячу ли на Великую Китайскую стену, чтобы отыскать пропавшего мужа, и от ее слез часть стены обрушилась.

Устойчивое выражение в китайском языке, которое означает мелкий недостаток или единственное, к чему можно придраться.

Строчка из стихотворения Су Ши на мелодию «Шуйдяогэтоу» («Журчащая река»).

Строчка из стихотворения Чжан Цзюлина «Глядя на луну, вспоминаю о той, что далеко».

Еккл. 1.

Груша в китайском языке служит символом разлуки и расставания, поэтому делить грушу между двумя людьми считается плохой приметой.

Выражение, которым обозначают безвременно умерших детей.

Узел, завязываемый влюбленными в знак их вечной любви.

Приводится отрывок стихотворения Ф. Ларкина «Свадьбы на Троицу».

Речь идет о Черном и Белом духах смерти, которые подчиняются владыке загробного мира Янь-вану и сопровождают душу умершего в преисподнюю.

Древняя китайская настольная игра, напоминающая шашки.

Одно из имен Будды Шакьямуни.

В китайской народной сказке с последним штрихом волшебной кисти Ма Ляна нарисованное оживало.

Принцип, сформулированный Эдмоном Локаром и легший в основу криминалистики.

С кантонского диалекта эти два слога переводятся как «любить» или «нравиться», к тому же первый иероглиф полного имени девочки совпадает с фамилией ее отца, дяди Чжуна.

Приблизительно 3,300 кг.

Сборник мистических и сатирических новелл Пу Сунлина.