Lihi Lapid

ON HER OWN

Published by arrangement with HarperVia, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Галина Сегаль, перевод на русский язык, 2026

© 2021 by Lihi Lapid

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА»®, 2026

Ее будит шорох шагов. Она понятия не имеет, где находится, но знает, что шевелиться не стоит. Все чувства обострены. Запах незнакомый. Она осторожно приоткрывает один глаз и видит, как по ступенькам к ней спускаются мягкие красные тапки, над которыми нависает ночная рубашка. Она беззвучно сворачивается в углу калачиком и пытается вспомнить, как оказалась на этой лестнице. Ее яркое мини-платье колется, и она осознает, что сидит без трусов, а потому крепко сжимает ноги. Ей неведомо, сколько часов она тут торчит. Пытается открыть глаза, но свет флуоресцентных ламп на площадке жжет и слепит. Она снова их закрывает. Хочется спать, спать бесконечно, положив голову на ступеньку. Исчезнуть. Но это ни к чему не приведет. И тут она вспоминает: место – вот что ей нужно. Место, где можно на какое-то время укрыться.

Он не верил, что она может такое выкинуть. «Ты без меня не сможешь. На четвереньках обратно приползешь!» – сказал он громко и пошел гоготать в лад со своими друзьями и соскребать с нее последние крохи достоинства, пока она умоляла: «Но ты ведь обещал!» А он просто пересел на переднее сиденье, врубил музыку на полную громкость и закурил сигарету, пока те – рядом с ней – лапали ее. «Я тебе верила», – изможденно шептала она, хоть и знала, что он не слышит, и снова умоляла: «Хватит, перестаньте…» А он убавил гремящую музыку и велел ей не оскорблять его друзей. «Чем они тебе не угодили? Весь вечер на руках тебя, что ли, не таскали?» И расхохотался. И тут же, обозлясь, закричал: «Да что ты из себя строишь?»

Хмырь, от которого несло лосьоном после бритья, тот, что все пожирал ее глазами, сказал: «Не бери в голову, Шмуэли, все в норме, у меня бывали сучки и покруче», – расстегнул ширинку и начал нагибать ее голову вниз, пока другой мужик стягивал с нее трусики. Она попыталась сопротивляться, но он их порвал.

Они остановились на светофоре. Она почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

Свет на лестничной клетке погас.

– Кто здесь? – Она слышит, как та женщина, прошаркав вниз в своих красных тапках, говорит старушечьим голосом – тем самым, в котором слышатся годы воспоминаний. Через минуту свет снова зажигается, и она пользуется этим моментом, чтобы открыть глаза и оценить опасность. Она прислушивается к тому, как старушка шаркает к выключателю, и пытается задержать дыхание. Ей нужно еще немного времени, решить, что делать дальше, понять, где она и куда ей бежать. Мысли так и кипят в голове. Вернуться она не может, несмотря ни на что. Да и некуда. Не к нему – это точно, да и домой тоже нельзя.

– Здесь есть кто-нибудь? – снова спрашивает старушка, включая свет, и он слепит Нину, заставляя ее заслонить рукой глаза, так что ей не видно ничего, кроме потрепанных красных тапок этой неугомонной старушенции, которой пора бы уже вернуться в квартиру, к себе в постель.

Она шарит рукой в поисках своей сумочки или телефона и понимает, что, убегая, ничего не взяла. «Идиотка», – шипит она на себя. Глаза начинают привыкать к свету, она делает глубокий вдох и напрягается всем телом. Нина выскочит на улицу, куда – неважно. Только бы эта липучка-старушенция уже исчезла и дала ей подумать и решить, что делать дальше.

А больше всего ее бесит, что мама-то оказалась права. Блин!

Свет снова погас.

Первые лучи солнца разбиваются о стеклянную дверь дома, окрашивают желтым цветом силуэт этой женщины. Теперь уже ясно, что старушенция ее видит.

Она пытается придумать, что ей сказать, когда старушенция вдруг радостно восклицает:

– Дана! Что ты здесь делаешь?! Заинька моя!

Нина старается спрятаться от солнечных лучей, но ей ясно: все, она по уши влипла, тут уже не только старушенция, но еще и какая-то Дана, которая вот-вот появится. И она зыркает по сторонам, пытаясь сообразить, откуда взяться этой Дане. Она обязана смыться, пока до старушенции не дошло, что никакая она не Дана и нужно вызвать полицию… Вот тогда ей точно конец.

Но прежде, чем она успевает шевельнуться и сообразить, что происходит, старушенция подходит к ней и обнимает.

– Дана! – радостно бормочет она, а потом отстраняется, чтобы повнимательнее вглядеться в лицо Нины.

– Дана… Даночка моя! – говорит она. – Ты здесь. Ты ко мне вернулась!

Нина опускает голову, пытается спрятать лицо в растрепанных волосах. «Только бы эта старушенция снова не включила свет», – молит она в душе, у нее раскалывается голова.

– Тебе хана! – проорал Шмуэли ей в спину. – Решила справиться тут без меня? Скоро узнаешь, что тут к чему. И кому ты позвонишь, а? Кто тебя выручит? Погоди, ты еще умолять будешь… – Больше она ничего не слышала. Нина не знает, что болит сильнее – сердце или скула, по которой он ударил, когда она сказала, что не хочет сидеть с ними сзади, а он ответил, что ей не понять, насколько это неуважительно по отношению к его друзьям. Она не раз видела, как дают пощечину, – и в кино, и в жизни. Некоторые ее подруги не раз получали по лицу от матери или отца. Нина просто не знала, что это так больно. Скоро, когда она посмотрится в зеркало, то увидит у себя на лбу черно-синюю отметину и даже не вспомнит, как ее получила, ударил ли ее кто или, может, сама ударилась головой об косяк двери, пытаясь сбежать. Она проклинает тот день, когда встретилась с ним. Тот день, который до сих пор считала самым счастливым в жизни.

Нина всегда знала, что у нее есть красота. Она росла с этим знанием. Это как у других есть одеяло, или мячик, или папа. Став подростком, она начала замечать свои недостатки и решила, что все остальные девчонки куда как ее совершеннее – удачливее, или красивее, или хитрее, или волосы у них всегда идеально лежат, или грудь побольше (у нее-то она маленькая). Но со временем она не могла не почувствовать, что происходит с людьми, когда они на нее смотрят. Зрелые женщины – те самые, что в детстве обнимали Нину, трепали за щеку или совали конфетку, трижды сплевывая от сглаза: тьфу-тьфу-тьфу, – больше не прикасались к ней и даже не подходили близко. Тепло взглядов и улыбок тоже исчезло. И чем дальше отходили эти зрелые женщины, тем ближе подступали ее соученицы, те, что пытались уловить, понять, прикоснувшись, украсть частичку этого шарма, от которого дух захватывает. Следом за ними стали клеиться мальчишки, будто она медом намазана, а потом начали увиваться и ребята постарше, сперва с гордо выпяченной грудью, потом на мотоциклах, а затем стали пялиться и мужики, выходящие из машин, до блеска отполированных за несколько центов каким-нибудь мальчишкой. Иные пробовали привлечь ее внимание. А другие пытались поймать ее в свои блестящие, жужжащие сети, связать веревками и на мгновение получить ощущение, что им дано этим дивом воспользоваться. И Нина видела, как они напрягаются от этих своих усилий.

А были и мужчины, которые лишь рассматривали ее и не пытались заполучить или с ней сблизиться, зная, что шансов нет. Точно как сама она любовалась на дорогие бренды в витринах торгового центра. Эти мужчины смотрели на нее, понимая, что она не про их честь. Им это не светит. Мужчины, которые уже получили довольно ударов судьбы и знают свое место в жизни, те, что ходят по торговому центру за женой, придерживая ее сумочку. Те, что на нее только любуются и вспоминают юность и чувствуют, что упустили девушку, которой так и не осмелились признаться в своих чувствах. Именно эти мужчины видели то, что Нина так усердно старалась скрыть, – ребенка в ней. Их взгляды, словно осторожные руки, счищали с нее колючки, обнажая уязвимость, от которой она хотела убежать. Те мужские глаза, которые побуждали ее мать сказать то, что для Нины так ненавистно: «Он хороший человек». «Да кому он нужен, этот хороший человек?» – спрашивала она, смеясь про себя, а то и вслух, когда они сидели за столом из зеленоватого пластика в узкой кухоньке, где можно уместиться лишь вдвоем.

И ее мать отвечала: «Мне».

«Хороший человек, да нафиг он нужен, мама, ты просто ничего не понимаешь», – сказала она ей. Что нужно, так это человек сильный. Человек, обладающий властью. И не сказала, как мечтает о появлении такого человека, который вытащит ее отсюда, посадит в машину и увезет в другие края. Нет, хорошим человеком он не будет. На этот счет у нее иллюзий нет. Но Нина была умна, знала кое-что об этом мире и думала, что сможет воспользоваться им не меньше, чем он пользуется ею. Воспользоваться им, чтобы улететь далеко-далеко. И вот он явился. И ей нужно лишь иногда к нему прикасаться, а это терпимо. Шмуэли, которого приятели звали Джонни, так на нее запал, что все сложилось прекрасно. И она тоже слегка взволновалась, почувствовала, что сильна, что у нее над ним власть. Как сильно он пристрастился к ее рукам. К ее прикосновению. Шмуэли прилетал за ней к школе. Он заезжал за ней утром, лишь бы провести с ней эти пять минут. Вечером он оставлял Офру смотреть новости, а сам подскакивал и просил: «Ну спустись на минутку к машине». Сначала ему многого и не требовалось. Только ее рука, иногда слегка губы. Потом он начал запускать руки под одежду, и это длилось подольше. Из-за этого он захотел забрать ее на целую ночь.

Мама сидела напротив нее. Она водила по пластиковому столу своими шершавыми ладонями, снова и снова смахивая невидимые крошки. Потом подняла руку к голове, вынула заколки, и ее густые, некогда пшеничные волосы мягко рассыпались по плечам. И тогда Нина впервые увидела, сколько в них просквозило седины, как потускнел их прежний блеск.

Их уже было пора помыть. Обе они это знали.

– Это плохая идея, – в отчаянии сказала Ирена, пытаясь остановить поезд, который давно ушел.

Когда Ирена была в Нинином возрасте, ей тоже казалось, что она знает лучше. Лучше всех. А в итоге оказалась дурехой. Сейчас она здесь, одна с дочкой, которая думает, что знает лучше, и не понимает, что это не так. Ей только что исполнилось восемнадцать. Умна, не поспоришь, но не настолько, как сама себе кажется. И сколько можно не замечать – на ней ведь будто выбито слово «беда». Огромный, яркий предупредительный знак, вписанный прямо в ее красоту. Потому что Нина гораздо красивее, чем сама она была в ее возрасте.

Она была симпатичная дурочка. А ее Нина красивее. Слишком красива.

Нина боролась с этим годами. В детстве она изо всех сил старалась показать людям не только это, пыталась это скрыть, прятала лицо за волосами.

– Дай на тебя посмотреть! – сказал Шмуэли, обхватив ее лицо после того, как убрал с него волосы, и придвинулся близко. Слишком близко.

– Ты обещал не трогать, – сказала она.

– Верно, – ответил он, – и свои обещания я всегда выполняю, так что трогать не буду, но, может, ты сама… – и притянул ее руку к своему паху. – Конечно, только если сама захочешь, – и расхохотался. – Но ты не обязана.

Но в конце концов оказалось, что обязана. Не в тот самый день, но два дня спустя, когда уже почти рассвело, а Нина безумно устала и знала, что утром у нее экзамен, и хотелось вернуться домой, чтобы принять душ. И она протянула руку и дотронулась до этого места в его брюках, и он сжал ее руку своими руками, со всей силы, и в ее ухе зазвучало его дыхание, одышка и стоны, и ей не захотелось видеть, как исказилось его лицо. И Шмуэли сказал ей, что теперь вот он из-за нее такой грязный.

Что для следующего раза у него есть идея получше. Которая сохранит его чистым.

– Ты не понимаешь, ты просто не понимаешь! – сердито крикнула ей мама, когда Шоши в детском саду сказала ей, с кем ее дочка связалась. – Ты еще ребенок. Какие у тебя могут быть дела с таким типом?

– Он меня любит.

– Уж прямо-таки любит? Может, хочет тебя, но не любит.

– Он меня любит.

– А ты его любишь?

– Он меня любит.

– Я не об этом тебя спросила.

– Я – да. Я – да.

– Ты – нет. Да и он тебя не любит. Ты для него никто. Он просто тебя использует. Он тебя выбросит, выбросит как старую тряпку. Зачем тебе это нужно? Ты представляешь, какая у тебя будет репутация?

– Ты не понимаешь! – крикнула Нина, сжимая материнские пальцы, заставляя ее взглянуть на свои натруженные руки с короткими ногтями и облупившимся лаком, который она нанесла в честь бар-мицвы, устроенной соседкой Михаль для младшего сына. – Я не стану такой, как ты! Я не буду портить свою жизнь, свое тело, свои руки только ради того, чтобы заплатить по счетам в этой дыре. Про это забудь. Я не буду такой, как ты. Я уеду отсюда!

– Ты мне не хами! – повысила голос Ирена, и от злости все звуки взорвались тем акцентом, от которого ей не удавалось избавиться, который не смягчился с годами. И потом прошипела по-русски: «Сука, сволочь, шалава…»

И Нина замолчала. Ей хотелось заорать, но она поняла, что зашла слишком далеко. «Я ей докажу, – сказала она себе, – я ей еще докажу».

Последовало долгое молчание, а затем Ирена встала и вышла из комнаты, как всегда высокая и гордая, только плечи выдают усталость. Восемнадцать лет она в одиночку тянет этот воз и вот впервые почувствовала, что у нее больше нет сил. Ей хотелось, чтобы хоть раз кто-то и о ней позаботился. Она вспоминает тот свой день рождения, когда Нине было пять лет, – как она пришла с работы, а дом полон сердечек, свечей, цветов, которые Нина собрала, нарезала и расставила в ее честь. И как они сидели вместе, она, бабушка и Ниночка, и как она подула на свечки и разом погасила.

– Что ты загадала? – спросила ее Нина.

– Нельзя рассказывать, иначе не сбудется, – ответила она, хотя ей так хотелось разделить с ней свою радость. Сказать ей, что там, на этой крошечной кухоньке, есть все, о чем она мечтала. Наконец-то они вместе, втроем, и больше им никто не нужен. А потом бабушки не стало, и как тяжело было без нее, как Нина старалась восполнить ее отсутствие. Постепенно прошли годы и все наладилось, и ей больше ничего было не нужно. Им вдвоем хорошо. Отлично. И она знала, что Нина вот-вот вырастет, но не думала, что это произойдет так быстро. Месяц назад она вложила немного денег в небольшой накопительный фонд для студентов, чтобы у ее маленькой Нины, у ее красавицы-дочки, было то, чего у нее самой никогда не было. Для себя она ничего не хотела, только чтобы малышка ее взлетела как можно выше. Но не такой ценой. Не с мужиком, который похитит ее и причинит вред.

Ирена идет в душ, умывается, смотрит на себя в зеркало и вспоминает, как и она, подобно Нине, считала себя умной и тоже думала, что сумеет обвести этих мужиков вокруг пальца. И правда ведь обвела. Как же он ее любил! Но это угасло так быстро, а она со своим животом была уже не столь красива и не столь счастлива. И в конце концов очутилась где-то посреди знойной пустыни, на втором этаже, одна с малышкой. Без языка, без профессии, с мешком обещаний, которые он передарил следующей жене. А она и по сей день расплачивается за это своим одиночеством. Потому что красота в какой-то момент тебя предает, увядает, потихоньку меркнет, и взгляды мужчин уже не сопровождают тебя, а взгляды женщин не задерживаются на тебе на лишнюю секунду, чтобы пробежаться по твоему лицу и телу. Битва проиграна, и ее итог предсказан. Иногда скачущая галопом лошадь может притормозить на одном из поворотов, и на мгновение тебе покажется, что ты победила, и ты поверишь, что она вот-вот остановится, но нет. А красота все устает, разрушается и в конце концов гибнет под тяжестью прожитых лет.

Что же касается красивых женщин, то на них годы наваливаются с еще большей жестокостью.

Она впервые работает на одном месте, не бегает из дома в дом, чтобы набрать побольше часов, не борется с измождением ради заработка. Ради поставленной цели. Скоро год, как она начала здесь работать. И кстати, ей нравится. Наконец-то она не одна, а среди людей. Женщин. И хотя сама мысль о работе среди женщин пугала ее – в молодости она с коллегами не ладила: сплетни, тесные кружки, зависть, вечные разборки, – теперь все было иначе. У них больше не было причин ей завидовать. «Грустная правда», – думала она. С годами она привыкла убирать квартиры в одиночку, после четырех часов работы в одном месте переходить на пять часов в другое, и большую часть времени никто ее не видел. Тело болело, но ей нравилось быть самой по себе и что никто не вмешивается. Но сейчас Ирена обнаружила, как на самом деле приятно, что ее видят, замечают ее усердие и старания. И как бы она ни вкалывала, это все равно легче, чем выбивать тяжелые ковры из гостиной и передвигать кровати, потому что хозяйка дома непременно под них заглядывает. С первой минуты на новой работе она решила со всеми ладить, не вмешиваться в склоки помощниц с воспитательницами и в разборки между воспитательницами и руководством. Ей-то что. Она отвечает за приготовление еды и уборку. Ирена до сих пор удивляется тому, как сильно ей сейчас нравятся вещи, которые когда-то ее отталкивали, – ответственность и работа в коллективе. У нее ставка с отпускными днями и каникулами в праздники и еще всякими бонусами – она и не думала, что у нее будут блага в виде расчетного листа, отпуска по болезни и ежемесячных пенсионных накоплений, при том что не нужно гробить здоровье ради лишнего шекеля. Сейчас ей хочется только попасть в штат постоянных сотрудников. Только этого, и тогда она и правда обретет душевный покой. Потихоньку-полегоньку она берет на себя все больше ответственности, расширяет свои обязанности, и вроде никто в детском саду уже и не помнит, как тут было без нее.

– Ты кладешь конструктор «Лего» в посудомоечную машину? – удивленно спросила менеджер Шоши.

– Если детальки перемазаны кетчупом и вермишелью, тогда да.

Шоши рассмеялась, сказала, что это гениально и сама бы она не додумалась. Ирене так нравится быть с детьми. Они рады с ней находиться, рады ее приходу, и их присутствие пробуждает в душе такую нежность, о которой она и не подозревала. Присутствие детей придает ей уверенности, ей не нужно беспокоиться о том, что они подумают или скажут, не нужно защищаться от этих малышей, которые еще не успели испортиться, мягкие и сладкие, как плоды кактуса, не обросшие пока шипами. И она наслаждается их любовью. Любовью маленького мальчика, который бежит к ней в слезах, маленькой девочки, которая просит собрать ей волосы. А какими золотками они были вчера, когда в поисках квасного перед Песахом проверяли каждый уголок детского сада, используя при этом традиционные перья и свечи. «Помогаем Ирене сделать садик кошерным на Песах», – так они это называли.

Она сидит на остановке и ждет автобуса. Завтра канун седера[1], и она возвращается домой от Хавивы.

– Пожалуйста, помоги мне подготовиться к празднику, – попросила Хавива. – Как я без тебя?

Ирена столько лет помогала ей подготовить седер, и каждый год Хавива пыталась уговорить ее посидеть с ними, но Ирена всегда отказывалась. Сколько бы денег она ей ни предложила, неважно. Она говорила, что с удовольствием придет завтра утром. И несколько раз действительно приходила, но потом переженились Хавивины сыновья, и ей уже помогали невестки. «Дождалась!» – сказала ей Хавива.

– Останься помочь мне завтра вечером, и я тебе заплачу, – попыталась уговорить ее Хавива и в этом году, может потому, что это стало уже их традицией. Но Ирена заранее знала, что захочет вернуться домой к своей Нине, побыть с ней. И вот этот день настал, а Нины нет. Кто бы поверил две недели назад, что такое случится? Именно сейчас, когда она наконец-то может дать им ту жизнь, о которой они мечтали, Нины рядом нет. «Еще пара дней, и вернется. Наверняка», – успокаивает она себя. Будет много слез и боли, но они справятся. Только бы начальница выполнила обещание и оформила ее на постоянную занятость. «А может, – оглядывая улицу, осмеливается понадеяться она, – может, Нина и вообще уже дома». Десять дней прошло, хватит! Может, уже вернулась. Уже нет терпения дожидаться этого автобуса.

С тех пор как Нина с ним познакомилась, она заговорила с Иреной так, как раньше в жизни бы не посмела. У нее самой не хватало смелости в таком тоне разговаривать с бабушкой. Хамство исключалось. «Никакой культуры», – всякий раз бормотала она, сжимая руку маленькой Нины, когда видела, как какая-то девчонка на улице или в супермаркете кричит на свою мать. Она следила за рекламами матнасов[2] и, если намечалось что-то интересное, первая покупала им обеим билеты, даже если дама в кассе бросала на них недоумевающий взгляд – зачем, мол, тащить маленькую девочку на спектакль для взрослых. Ирене это было без разницы, она откладывала все больше и больше денег на культурные мероприятия. Два раза они ездили в большой город, в Беэр-Шеву, чтобы послушать концерт, и один раз – на спектакль израильского русского театра «Гешер», на котором им не удалось досидеть до конца – боялись опоздать на последний автобус. Они сидели в последнем ряду, на самых дешевых местах, но это ей не мешало, а на втором концерте Ирена поговорила с билетершей, и в антракте та подозвала их и перевела в четвертый ряд. «Четвертый ряд – самый лучший, – сказала билетерша и сердито добавила: – Кто же пропускает, когда у него место в четвертом ряду? Никакой культуры». И с тех пор Ирена никогда этого не забывала. Теперь, благодаря новой работе, она заказала билеты на концерт симфонического оркестра под управлением какого-то любимого всеми израильтянина, два действительно хороших места в третьем ряду сбоку. Потому что у нее теперь новая работа. И она это заслужила. Но Нины нет. И она злится. Злится на отсутствие культуры, на то, что ее Нина разговаривает как эти сабры[3] – в той же некрасивой, неуважительной манере. Хорошо, что бабушки уже нет в живых и она этого не слышит. Не видит. Ее слабое сердце бы разбилось. Ее сердце было уже надломлено после долгих лет холодов, и все, чего она хотела в последние годы своей жизни, – это солнца. Говорила, что хочет не в больницу, а только к морю. К морю. И больше всего на свете хотела апельсинов.

В ее печаль и ее гнев вдруг, без всякого предупреждения, бьет что-то еще. Как кулаком в грудь. Может, с Ниной какая беда? До сих пор она об этом не думала, не думала, что, возможно, с ней происходит что-то плохое. Нужно было помешать ей, а не трещать про гордость да воспитание. Какое значение имеет гордость, если ее Нина сейчас в опасности? Колеса этого поезда стучат прямо по сердцу.

Подъезжает автобус, и она прокручивает в голове тот день, то, как она сидела и слушала Нину, летящую по ступенькам на своих высоких каблучках, спускающуюся со второго этажа, на который Ирена столько раз устало карабкалась. А она только подошла к окну да глянула сквозь жалюзи, посмотрела, как ее дочка садится в машину, – тот мужик даже не вышел открыть ей дверь. «Неужели ты не понимаешь? – хотелось заорать ей. – Неужели сама не видишь, что это не любовь?» А когда Ирена наконец выкрикнула эти слова, было слишком поздно. Она никогда не узнает, помогло бы это, если бы она произнесла их раньше. Наверно, нет.

– Даночка, – говорит старушенция, берет Нину за руку, прикладывает ее к сердцу и тянет к ступенькам. Незнакомое прикосновение кажется Нине странным и неприятным, руку хочется отдернуть. «Беги отсюда, – говорит она себе. – Беги!» Но эта ночь, этот побег, и выпивка, и страх, и то, как этот придурок на нее орал, – все, что произошло и что она увидела, лишило ее последних сил. И туфель у нее тоже нет. А босиком далеко не ускачешь – и уж точно не в этом коротком вечернем платье с глубоким вырезом.

«Нарядись во что-нибудь и подкрасься», – сказал он ей перед отъездом, объяснив, что в большом городе так принято и она привыкнет.

Нина уже несколько дней не выходила из квартиры, просто сидела перед телевизором. Проклятие. Он даже и телефон у нее отобрал после того, как его дружок начал ее лапать, а она пыталась от него отбиваться. Нина хотела сказать ему, что тот сделал ей больно, но Шмуэли это не заинтересовало, ничто в ней больше его не интересовало. «Продержись неделю хорошей девочкой – и все вернешь, – сказал он. – И моих друзей больше не обижай».

Шмуэли часто являлся в квартиру со своими дружками без всякого предупреждения. Они вдруг возникали всей толпой то утром, то вечером – посмотреть футбол, поиграть в карты. «Кончай с этими шмотками!» – как-то сказал он, швырнув ей короткое платье, и с тех пор, когда бы он ни зашел, всегда спрашивал: «Почему на тебе не то платье, которое я принес?» И каждый вечер она стирала его и вывешивала посушить и, кроме этого, никогда его не снимала. В нем она ела, убирала и ждала, не зная, когда они приедут, в этом платье варила им кофе, раскладывала по тарелкам закуски, которые он принес, и едва могла наклониться, настолько оно было короткое. «Ну и что такого, детка, так им легче тебя рассмотреть!» – говорил он, и они хохотали. А потом Шмуэли посадил ее к себе на колени, и Нина ощутила его эрекцию. Он закрыл глаза, и все вокруг глазели, а он запыхтел, как паровоз. Ей хотелось умереть от стыда, когда он унес ее в спальню и она услышала их хохот. А потом Шмуэли оставил ее там и после крикнул, чтобы выходила, потому что они хотят кофе, и, когда его друзья собрались уходить, он обратился к ней и сказал: «Ты начинаешь хорошо себя вести, такой я тебя люблю», а она ответила, что его любви больше не чувствует, и он шепотом спросил: «Почему, детка?», а она ответила: «Да потому!», и он отвел ее в спальню и крикнул дружкам, чтобы двигались, он через минуту догонит. Он закрыл дверь, обнял ее и сказал: «Как ты можешь такое говорить? Я никогда никого не любил так, как тебя».

Она сказала ему, что все это время безвылазно сидит в квартире.

«Хочешь пойти с нами?» – спросил он.

«Да», – сказала она.

И по сей день об этом сожалеет. Это было ее самой большой ошибкой.

«Подмалюйся еще немножко», – сказал Шмуэли. И она не стала перечить. «И не делай глупостей, – прошептал он, – а то еще долго никуда не выберешься».

Старушенция, слава богу, больше не включает яркий свет на лестнице, лишь сияющие лучи утреннего солнца проникают внутрь и теряются в густых, спутанных седых волосах.

– Почему же мне не сказали, что ты приезжаешь, Дана? – Голос мягкий, приятный. – Я ведь так долго тебя ждала!

Нина знает, что должна что-то ответить. Лучше бы взять да сбежать, но усталость берет верх, и она просто стоит, зная, что сейчас ее непременно спросят, почему она босая. Но старушенция ни о чем не спрашивает, только гладит костлявыми пальцами Нинины руки и продолжает бормотать: «Как хорошо, что Дана с нами, Дана здесь, какая радость». Старушка начинает подниматься по ступенькам, а Нина следует за ней. Медленно. Медленнее не бывает. Старушка идет от двери к двери, всматривается, ищет что-то знакомое. Потом еще этаж, и у Нины ощущение, что эти поиски никогда не кончатся, но вот перед ними открытая дверь. Второй этаж, квартира номер пять. Бен-Цион. «Запомни, – говорит себе Нина. – Вызубри».

– Ты устала? – спрашивает с улыбкой эта замечательная старушка, не обращая внимания на то, что она боса и одета в короткое, рваное мини-платье в блестках.

– Ужасно, – говорит Нина, пока они идут по маленькой, забитой мебелью и захламленной квартирке, в которой царит кислый запах плесени и запущенности и которая так и просит открыть окно.

– Вот твоя комнатка, она ждет тебя, моя заинька, – говорит старушка, праздничным жестом открывая дверь ванной, потом смеется и открывает вторую дверь, и мягкий свет заливает сказочную розовую комнату. Кажется, в ней есть все, что могла бы только вообразить маленькая девочка: ангелочки, куклы, занавески с паттерном в виде крошечных фей и даже обои со сверкающими звездами.

– Я сюда ни ногой, – говорит старушка, – с тех пор как вы уехали, я сюда ни ногой. Вот твоя пижамка, – говорит она, доставая из шкафа детские вещички, и, подойдя ближе, обнимает Нину. – Я так долго тебя ждала! Так долго! Я знала, что ты ко мне вернешься. Знала, что ты меня не забудешь.

Старушка размыкает объятия и смотрит на нее, смотрит ей в глаза, и на мгновение выражение ее лица как-то меняется. Нина опускает голову, ждет испуганного возгласа, а старушка глядит на нее чуть по-другому, не так ласково, но потом улыбка возвращается, и она тепло спрашивает:

– Хочешь принять душ? Вижу, перелет у тебя был тяжелый. Иди, прими душ.

Нина идет в ванную и запирает за собой дверь, радуясь возможности хоть немного побыть одной и попробовать подумать, что делать дальше. Все так странно. Сквозь закрытую дверь она слышит, как на кухне старушка готовит кофе под басистый, завлекающий голос радиоведущего. Тихие песни облегчают переход от ночи к утру.

В душевой Нина открывает теплую воду и потом смотрится в зеркало. Она откидывает волосы назад и рассматривает свою опухшую левую щеку; на лбу у нее черно-синяя отметина. Макияж поплыл, на лице – следы потекшей от слез черной туши, а из порванного платья торчит розовый лифчик. Она не понимает, как это старушка словом не обмолвилась, вообще не отреагировала на тот жуткий кошмар, что у нее на лице. Может, именно поэтому на долю секунды в выражении ее лица появилось какое-то отчуждение и испуг. И кто такая, блин, эта самая Дана, которая, видимо, должна приехать?

Нина знает, что сейчас не время анализировать поведение этой странной старухи, ей выпала пара благих часов, и их нужно использовать на то, чтобы немного поспать в этом укрытии. Самое худшее сейчас – бродить по улицам. Она не знает наверняка, ищет он ее или нет. Он или его свора. Ей надо использовать это время для сна, чтобы восстановить силы. Нина едва держится на ногах. Она помнит, как в страхе бежала прошлой ночью и искала любой незапертый вход, чтобы исчезнуть. Она металась от одного здания к другому – все были заперты. И вдруг повезло: этот дом оказался открыт, и в нем – странная старушка, которая в пять, может шесть, утра бродит по лестнице, будто на дворе день. Выбрасывает мусор, подбирает газету… и ее – человеческое отребье – тоже подбирает, ведет к себе в квартиру. Большинство людей в лучшем случае отвернулись бы и пошли дальше, а в худшем – выгнали бы метлой или вызвали полицию. Но эта старушенция глядит на нее, игнорируя синяки на ее лице, отводит Нину в розовую комнату и называет Даночкой. Будто они знакомы.

У Нины много вопросов, но они подождут. Сейчас ей просто нужно принять горячий душ и поспать. Она начинает стаскивать с себя платье – и в нос сразу ударяет отвратительная смесь запахов: сигаретный дым, въевшийся в волосы; резкий афтершейв, смешанный с тяжелым запахом мужского пота; и приторные духи, которыми она тогда щедро побрызгалась в той квартире, тщетно пытаясь заглушить запах собственного страха.

От воспоминаний о том жутком вечере ее чуть не вырвало.

«Идиотка, вот кто я такая», – подумала она и, как в приступе безумия, сорвала с себя ошметки этого платья и включила горячую воду. Зеркало тут же затуманилось от пара, помешав ей на себя смотреть. На себя избитую, измазанную, жалкую.

Вода смыла с ее тела ту ночь – и ночи до нее, и те две недели, что вскружили ей голову, взбаламутили, вырвали из дома, оторвали от мамы, от всего знакомого, а потом швырнули на порог этой старухи – то ли приятной, то ли не очень, – в душную тель-авивскую квартиренку, забитую всевозможными записками. Кучей записок: больших и маленьких, приклеенных, приколотых булавками, разбросанных повсюду.

Завтра она их прочтет. После того, как малость поспит. Интересно, что на них? Утешительная вода окутывает ее, как теплое и большое одеяло. Щека от соприкосновения с водой болит, но остальное тело ей благодарно. Нина заворачивается в мягкое полотенце и идет в другую комнату, подходит к шкафу, а там – стопки розовых зимних и летних пижам с сердечками и мишками, в полоску и с цветочками, разных размеров, на всех еще сохранившиеся ценники, и все для нее слишком малы. Этакая дикая лавчонка, торгующая пижамками для маленьких девочек.

Она втискивается в одежку, сшитую, вероятно, для девчонки лет двенадцати, но мягкая ткань хорошо растягивается и приятна на ощупь, да и ничего другого у нее нет. Нина присаживается на край мягкой кровати, когда слышит стук в дверь и старушенция с другой стороны нерешительно спрашивает:

– Все в порядке, Дана?

Нина молчит, она так устала и растеряна. Только бы старушенция сейчас ее не прогнала, только бы не это, она хочет одного: положить голову на подушку и забраться под одеяло, дать немного отдыха своему ноющему телу, тогда, может, она поймет, что делать дальше. Она готова заплакать. Вот опять.

– Are you okay?[4] – спрашивает старушка.

– Да, – отвечает Нина.

– Что?

– I’m okay[5].

«Наверное, стоит чуток подыграть», – думает она. Ей нужно хвататься за любой спасательный круг, за все, что поможет продержаться здесь еще хотя бы день или два, пока отек не спадет и лицо не станет нормальным.

– Чудесно, – говорит старушенция.

Нина протягивает руку и выключает свет, темнота вернее. Безопаснее. Она ложится в постель, ощущение одеяла, которым она укутана, такое приятное, а мягкий матрас будто притягивает ее к себе. Ей спокойно и даже уютно.

– Спокойной ночи, – говорит ей старушка, которая вместе с ней подошла к кровати. – Good night![6]

– Good night! – отвечает Нина и чувствует, как на ее плечо легли старушечьи руки. Вообще-то она не любит, когда ее трогают, она не из тех девчонок, которым нравится держаться за руки, хихикать и обжиматься, но что-то в этом прикосновении напоминает ей ее бабушку, по которой она так скучает, бабушку, которая даже не успела хоть чуть-чуть выучить иврит. И вот сейчас она, чистенькая, лежит в сумеречной комнате, в которую сквозь ставни и приоткрытую дверь грозится пробиться солнечный свет, лежит в постели с чистыми белыми простынями, и две незнакомые руки держат ее с бабушкиным теплом и любовью, и после моря одиночества, в котором она чуть не утонула за эти две бурные недели, ей вдруг на мгновение до боли хочется, чтобы ее обняли. И хотя ей не хочется плакать, слезы стекают и тут же впитываются в подушку.

И Нина засыпает.

Кармела выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, внутри просыпаются почти забытые чувства. Она так долго ждала этого приезда, а у Итамара всякий раз возникала очередная отговорка. Сначала из-за того, что Дана слишком мала и перелет чересчур тяжел, а потом она стала слишком взрослая и в школе важные экзамены, а в середине учебного года, когда он приезжает на поминальную службу, ей нельзя пропускать занятия, а в каникулы она едет с подружками в летний лагерь и у него на работе полный аврал, и каждый раз надежда на то, что она все-таки с ним приедет, рушится безнадежно. В те дни, когда все еще было ясно и понятно, она признавалась себе, что не знает, чего ждать раньше: приезда ли Даны или того, что ей уже станет все равно. «Итамарик, милый, – сказала она ему во время их последнего разговора, – если она не приедет с тобой, так, может, сумеет приехать летом одна. Я за все заплачу. Не волнуйся».

«Попросить Итамара, чтобы позволил Дане самостоятельно приехать!!!» – было написано на нескольких разбросанных по всему дому записках. Записках, которые валялись почти повсюду, особенно возле телефона, а также рядом с выключенным компьютером и возле ее кровати.

Когда она сказала это в первый раз, он разозлился на то, что она говорит о деньгах.

«Мама, – сказал он ей, – не в деньгах дело».

«Но я откладывала, – объяснила она, – и Ицик тоже откладывал, деньги есть. С этим все в порядке».

Итамар вспомнил, как его в детстве мучил страх перед этим днем, пятнадцатым числом каждого месяца, когда родители, Ицик и Кармела, начинали нервничать. По вечерам Ицик выводил линейкой столбцы на листе бумаги и сидел со счетами, квитанциями и корешками чеков и стучал по клавишам калькулятора. И какая напряженная тишина стояла в доме – ни телевизора, ни радио. И как она хранила молчание, просто сидела и ждала окончательного решения, итогов подсчета, узнать, удачным ли выдался месяц или нет. И сколько налогов с продаж придется заплатить. И предстоит ли им экономить или праздновать. Ицик внезапно кричал: «Кармела!», и уже по тону его голоса она знала. И он, Итамар, еще будучи ребенком, тоже знал. И уже тогда он сказал себе, что обязан добиться успеха. Обязан. Не сидеть каждый месяц с этой тревогой в душе.

«Этим летом мне, да и всем нам, будет сложно приехать на каникулы», – сказал он своей матери в том году, а потом и в следующем. В том году он объяснил, что это последние дни перед слиянием, а в следующем году – что слияние в процессе и он должен присутствовать для передачи всех оперативных данных, и он говорил и растолковывал всякие слова по поводу продукции и управления, того, чего Кармела не понимала, и он знал, что она не понимает, и чем дольше она молчала, тем дольше он говорил и говорил, и она чувствовала, как из нее выходит воздух.

Кармела целый год ждала лета, все остальные ненужные месяцы ее жизни незаметно улетали и убегали в ожидании того, что они приедут ее навестить. И снова они разочаровали ее, и в этом году тоже. Он и его жена-кибуцница, чей диктат над Итамаром Кармеле с самого начала не нравился. Она ему это и сказала, когда они с Наамой поссорились и расстались почти на две недели, и он пытался взять себя в руки, но в конце концов сдался и поехал к ней в кибуц с цветами и кольцом, которое они с Ициком купили за кучу денег у Караши. Когда Кармела услышала про это кольцо, она обеспокоенно спросила Ицика, что случится, если Наама откажет, что они будут делать с таким дорогущим кольцом, и Ицик рассмеялся и сказал, что ради гарантии чек он Караши выдал, но они договорились, что вкладывать его не будет и, только если все получится, Ицик принесет ему наличные и получит скидку. Ей не нравилось, что Ицик всегда пытался немножко подловчить с подоходным налогом. Там сто шекелей, которые он не пробил на кассовом аппарате, здесь скидка при оплате наличными. Она столько ночей не спала из-за этих его дурацких выходок. Боялась, что уличат. И они всякий раз из-за этого ссорились. А тут пожалуйста, даже и великий Караши такое выделывает.

Но это было так давно. И тогда она решила принять Нааму как можно лучше, как дочь, которой у нее не было. Потом это уже не имело значения, потому что они родили на свет Дану. Малышка Дана, это маленькое чудо, это создание, которое наполнило ее сердце светом, с первой минуты, как родилась и сделала ее бабушкой, так ее пленила, что это удивило ее саму. Возникла связь, о которой она никогда не мечтала. То же случилось и с Ициком.

В то время они жили неподалеку, и Кармела была счастлива приходить каждый день – помогать, быть рядом, когда кибуцница не справлялась и в отчаянии протягивала ей этот орущий субъект, а в руках Кармелы этот субъект успокаивался, улыбался, становился ее Даной. Которая утихала и засыпала. С мальчиками такого наслаждения, такого умиротворения она никогда не испытывала, думалось ей. Она и сама в свое время была матерью беспокойной и тревожной. И рядом с ней тоже не было матери, что могла бы помочь. Теперь все было по-другому. Она была умиротворенной, все шло как от Бога. Или, может, это было из-за Даны, которая оказалась самым милым существом, какое она когда-либо видела, а это потому, что на сей раз она бабушка, а не мать.

И тут Итамар сказал, что они ненадолго уедут. Это случилось после того, как в газете появилась его фотография с друзьями и Ицик рассмеялся и сказал: «Кто бы мог подумать, что эти гопники и правда на такое способны!» Ибо кто бы поверил, что пацаны в шортах-бермудах и вьетнамках продают свою компанию этой крупной корпорации с латинскими инициалами вместо названия.

Итамар объяснил, что он там проведет инструктаж касаемо проекта и выпускаемой продукции и что это также прекрасная, великолепная возможность, от которой стыдно отказаться. Немного Америки не повредит. «Еще один тренаж, максимум на год, чтобы изучить и познать», – сказал он, сидя напротив Кармелы и Ицика, и объяснил им, что за границей не учился, а сегодня, если ты хочешь добиться успеха в мире высоких технологий, тебе нужен опыт работы в крупной международной компании, предпочтительно в Америке, и другой такой возможности у него не будет. Нечасто получаешь подобное предложение вместе с разрешением на работу. И Дана еще маленькая, а Наама не нашла работу, так почему бы и нет?

Они смотрели на него грустными глазами, а он старался этого не замечать. «Всего год», – все повторял он. И тогда он и правда верил, что это всего лишь на год. Хотя знал, что переезжать всего на год – безумие, отказаться был не готов. Итамару было любопытно посмотреть, как все устроено в большом мире, проверить, как он будет держаться на поле для крупных игроков.

Сначала планировалось, что он поедет один на несколько месяцев. «Это ненадолго, – сказал он Нааме в разговоре, который обдумывал целую неделю. – Буду навещать тебя каждый месяц». Она посмотрела на него как на чокнутого. В офисе, когда они обсуждали это с партнерами, все звучало логично, а сейчас, когда он разговаривал с ней, а Дана, сидя на коврике, играла со своим кукольным домиком, это и правда казалось не очень. И глупо. «Какого черта тебе ехать одному?» – спросила Наама по-английски, чтобы Дана не поняла. С чего бы ей оставаться здесь с дочкой – она тоже поедет, даже если билет придется оплатить из собственного кармана. Слова, впрочем, пустые: банковский счет у них был общий. Он-то знал – дело не только в этом. Ее бизнес рушился, и это стало удобным поводом все закончить. Постепенно он понял: она всегда ищет причину двинуться дальше. К чему-то новому, к кому-то другому. Поговорит, порассуждает, помечтает, но в жизнь ничего толком не воплотит. Наама сказала, что вернется к разработке интернет-сайтов, чем можно заниматься в любой точке мира.

На следующий день он сказал своим партнерам, что Наама и дочка едут с ним. Они удивились и попытались объяснить ему, что компания сейчас не может оплачивать содержание семьи, что неясно, состоится ли сделка на самом деле, и это слишком серьезные расходы. А больше всех разозлился Ханох. Он тоже хотел поехать, но свою кандидатуру не выдвинул, потому что дети маленькие и к тому же ясно, что отправляют только одного человека. Не всю семью. Итамар, конечно, подходил больше всех: у него превосходный английский и он умеет разговаривать с людьми, а Ханох – простой технарь. Но сейчас он злился на себя за то, что этот случай упустил.

Итамар заметил, что они занервничали, и спокойно сказал, что не стоит волноваться: билет для Наамы он оплатит сам. Он уверен – все устроится. Американская компания их примет, возьмет к себе, и все расходы окупятся. Он не позволит упустить такой шанс. «Мы над этими грошами потом посмеемся», – сказал он им.

И они начали собирать вещи. Не как пара ребят, отправляющихся в путешествие после армии, а как те, что переезжают навсегда, даже арендовали кладовку для своих вещей, пусть Кармела и предложила оставить все у нее.

Маленькая Дана бродила между ящиками и повторяла слово «Америка», и Кармела сказала: «Может, останешься со мной?», и Дана засмеялась, милая Дана с этими ее круглыми щечками и волосками, которые падают на глаза, и Кармела вся растаяла от того, как она откинула их жестом маленькой леди, будто кто-то научил ее этим женским хитростям. Она вспомнила документальный фильм с Симоной де Бовуар, которая сказала, что женщиной не рождаются, женщиной становятся, а вот эта малышка еще какой женщиной родилась, да и стала ею слишком быстро. Возможно, эта де Бовуар неправа.

«Кого ты больше всех любишь?» – спрашивала она у нее, и Дана подходила и сворачивалась клубочком в ее объятиях. «Ай лав бабу-у-улю». Кармела обнимала ее, не в силах поверить, что это происходит с ней, что они уезжают. Что у нее отбирают таблетку счастья. Она умоляла Ицика попросить его, попросить Итамара остаться, потому что без них она не выживет. И Ицик удивился, почему именно его она об этом просит. Ведь все эти годы тот был ее ребенком, ее Итамариком, которого она баловала. Он всегда говорил ей, что она слишком его балует. И вот вам результат. Он хотел ей это сказать, но знал, что это ее сломает. И потому промолчал.

– Ты Итамару никогда не указываешь, что делать, – сказала она. – Поэтому, если скажешь ты, они поймут, что это не годится. Поймут, что так не поступают и не бросают двух стариков на произвол судьбы.

Ицик сказал ей, что дети живут не ради своих родителей, это так не работает. У детей своя жизнь, и они должны делать то, что нужно им.

– Они уезжают всего на год, – сказал он. – И ты же не хочешь, чтобы Итамар потом попрекал тебя за то, что ты не поддержала его всей душой. Разве это не было бы обидно? – спросил он и обнял ее. – Ты дала ему все, так не останавливай его сейчас. Позволь ему сделать то, что ему хочется. Думай только о нем.

У Кармелы свело все тело, а он медленно гладил ее, пока она не расслабилась. Но в сердце сидела мучительная тоска, которая ее душила.

– И разве не жаль, что эта девчушка будет не со мной? – спросила она его.

Как долго она ждала девчушку! Все эти выкидыши, что были до Ури, а потом между Ури и Итамаром, и каждый раз она надеялась, что на сей раз родится доченька. Что у нее будет своя доченька. Что она будет шить для нее наряды и будет ей подругой.

– У тебя все еще есть я, о котором нужно заботиться, – сказал Ицик, улыбаясь своей широкой улыбкой. Тогда он еще не знал, что скоро уже будет не до смеха и что с того дня ему так редко будет выпадать шанс посмеяться.

Итамар, Наама и Дана уехали, и на дом опустилась тягостная тишина. Особенно заметна она была во время пятничных ужинов, когда они сидели одни и шумели только ножи да вилки.

С тех пор на серванте стояли две фотографии. Ури в военной форме и Итамара с Наамой и Даной в Америке. Потом Итамар подарил ей фотографию их всех, с обрезания Ариэля. Так что теперь их было три.

«А обо мне? Кто подумает обо мне?» – хотелось ей тогда сказать Ицику, а позже она пробормотала то же самое той ночью, когда он так и не проснулся. Ицика у нее больше не было, и она гладила его безжизненную руку. Итамар позвонил сообщить, что он в пути, и к тому времени, как он приехал, уже назначили дату похорон, никто не знал, кто эту дату назначил, но были указаны время и место, а также было уведомление о смерти. К счастью, Итамар прибыл вовремя. И, стоя у свежей могилы, Кармела хотела спросить Ицика: «А как насчет того, что хорошо для меня?» И потом она выкрикивала эти слова из ночи в ночь. В одиночестве. Может быть, беззвучно, но так, что разбивалось сердце. «А как насчет того, что хорошо для меня?»

– Жаль, что вы арендовали кладовку. Нет, серьезно. Это абсолютно нормально – оставить коробки у нас, – сказала ему тогда Кармела, стоя среди их упакованных вещей. – Поезжайте, посмотрите, что это за место, и если оно действительно стоящее, так мы вам перешлем или сами приедете забрать. Сперва проверьте.

Он, ее милый Итамар, взглянул на нее своими медвяными глазами, перестал паковать вещи и сказал Дане: «Гоу ту мама», потому что они начали приучать ее к английскому, и, сев рядом с матерью, взял ее за руку, посмотрел на ее красивое лицо и в глаза, которые всю жизнь следили за ним, куда бы он ни пошел. Итамар столько раз чувствовал на себе этот взгляд, знал, что она рядом. Когда он целовался на скамейке, когда забивал гол, она была там, за забором, смотрела на него из окна квартиры, она, его мама. Однажды Дорон из восьмого класса над ним посмеялся, посмеялся над ней, когда увидел ее за кустом, и Итамар избил его до полусмерти. В кабинете директора его спросили, что случилось. «Такой хороший мальчик, никогда никого пальцем не тронул, что же Дорон тебе сделал? Что?» Его спрашивали и учитель, и директор, и родители, но он не ответил. Не открыл рта.

«У меня единственный ребенок!» – услышал он тогда ее плач и теперь помнил, как не понимал, что на самом деле это значит, думал только о том, как здорово, что это случилось после его бар-мицвы, а то они бы точно ее отменили. Потом он уже понял и всегда испытывал чувство вины за то, что думал про свою бар-мицву.

И с тех пор эти дни между Песахом и Днем памяти стали в их доме порой траура. Казалось, что от повисшего в воздухе напряжения в оглушительной тишине этой квартиры все стаканы вот-вот разлетятся вдребезги. И он уходил в себя, уже не в состоянии впитывать их боль, не в силах снова выслушивать слова: «Будь сильным ради них», которые люди произносили во время шивы[7] и снова и снова повторяли в каждую годовщину смерти, – ведь ему едва удавалось быть сильным для себя самого. «Единственный ребенок!» – плакала она Ицику каждый раз, когда Итамар ее беспокоил, слишком поздно возвращался домой или уехал на свой первый призыв в армию. Плакала и говорила: «А если с ним что-то случится? Если с ним что-то случится, я умру, клянусь тебе, тут же умру».

– Послушай, мам, – сказал он, обнимая ее и успокаивая. – Мы уезжаем максимум на год и вернемся. Вся моя жизнь здесь: ты, и папа, и наш бизнес, который навсегда останется здесь. Крайне важно, чтобы эта сделка прошла без сучка и задоринки. Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете, но это я обязан провернуть сам.

Точно как когда-то ему приспичило служить на военной базе, что далеко от дома. Раз на боевые части она разрешения не дала, он выбрал нечто очень пыльное и сильно удаленное. Он приходил домой раз в две недели, грязный и обожженный солнцем, почти ничего не рассказывал, обнимал свою худенькую маму, подбрасывал ее в воздух и поедал все, что она для него наготовила. А иногда приходили его друзья, и они тоже ели и смеялись, и дальше он где-то шлялся, а потом спал до полудня.

– Мама, – говорил он на том конце провода, когда она молчала, – ты здесь?

– Да, – отвечала она. Она всегда здесь, рядом. Всегда. На том конце провода, ожидающая, присутствующая, тихая. Она была рядом, когда Итамар сообщил ей, что они решили продлить свое пребывание в Америке. Она была рядом, когда шива закончилась и он поспешил обратно в Америку. Она была рядом, когда сын сказал, что этим летом ему нужно поработать и потому в этом году они не приедут, но ведь ничего страшного, правда? Потому что он был с ней совсем недавно, в День памяти. «Но это было без Даны», – сказала Кармела, и он ответил, что как-нибудь в этом году ее привезет. И она была рядом, когда он пообещал, что они приедут в следующем году. Она столько раз говорила себе, что, наверно, должна была на него накричать и сказать: «Нет!», но не кричала. Может, стоило не отвечать на телефонные звонки. Но Кармела отвечала. И снова говорила, что все нормально. Снова и снова молчала и была рядом. А теперь у нее в голове все смешалось, и она не знает, сколько лет прошло в молчании, но точно знает, что в прошлый День памяти он не приехал.

И теперь Итамар снова сказал, что в этот раз они не приедут.

Она достает из кармана чистый листок бумаги и пишет на нем: «Дана приехала!» И потом выбрасывает этот листок в мусорное ведро.

Ирена останавливается перед полицейским участком, делает глубокий вдох, собирается с силами и поднимается по ступеням – на этот шаг, как ей всю дорогу казалось, она никогда бы не решилась. Держится за перила, чтобы не упасть. Она весь день прокручивала эту сцену в голове, думала, что сказать, как объяснить, почему она нервничает. Ирена им скажет, что с тех пор, как дочка ушла, прошло десять дней, что ее телефон уже четыре дня как отключен и она знает, что та сообщений не читала, потому что там нет этих синих птичек. Она проверяла каждые несколько минут и сейчас вот тоже проверила, за минуту до того, как войти. Может быть, глупо обращаться в полицию. Наступает седер, и, может, Нина вернется, потому что с кем ей провести седер? С его женой и детьми? Она обязательно вернется домой.

В ее сумке лежит письмо, которое утром ждало в почтовом ящике. Официальное письмо ее Нине с армейским логотипом. Наверняка повестка о призыве в армию. Нине так хотелось знать, куда ее направят. «Только недалеко от меня!» – попросила ее Ирена перед тем, как та отправилась на первое собеседование перед призывом, и Нина обняла ее и сказала: «Я хочу служить по-настоящему. И где бы я ни была, я всегда буду с тобой. Всегда». Ирена знала, что девушки, служащие здесь в армии, носят оружие и дислоцируются на границе, и боялась за свою Нину. А сейчас она вспоминает эти слова, ту связь, которая была между ними, и думает, как же все изменилось за этот год, с тех пор как она повзрослела и начала следить за тем, что ест, и ее щеки больше не походили на два пончика, и вместе с детским жирком исчезло и то восхищение, с которым она всегда смотрела на Ирену.

Теперь это была другая Нина.

Много времени прошло с тех пор, как она в последний раз пришла к ней ночью, чтобы вместе поваляться в большой кровати… да, по сути, она вообще уже почти к ней не прикасалась. Ее новые подруги при виде Ирены замолкали и старались избегать встречаться с ней глазами. И Нина начала спрашивать, почему она не устроилась на какую-то более престижную работу. И вроде пора уже. «Ты прикончила себе спину, ты способна на гораздо большее, тебе нужно подумать о будущем».

«У меня нет образования», – сказала ей Ирена. «Но я вырастила тебя, и скажи, тебе чего-то не хватает? Есть что-то, чего я тебе недодала?» – улыбнувшись, спросила она, стараясь все обратить в шутку, но Нина не рассмеялась. Это ей больше не казалось ни милым, ни забавным, ее тошнило от чувства вины, которое ложилось на ее худенькие плечи, от того, что каждый раз, произнося эти слова, мать всю ответственность возлагала на нее. Нина не просила, чтобы ее родили, не строила планов на то, что из-за нее жизнь матери разрушится, и эта жертва ее душила. Как она сможет за такое расплатиться? Никак. Нина почти не говорила на иврите. Она, мамина дочка, которая изъяснялась только по-русски, что бы ей ни говорили, отказывалась переходить на иврит, и воспитательница детского сада сказала Ирене, что так больше продолжаться не может. Ирена ответила ей, чтобы не волновалась, Ниночка все понимает. Потому что даже когда Нина делала вид, что стесняется, Ирена знала: это из-за преданности ей и бабушке, которая оставалась с ней в те долгие часы, когда мама на работе. Когда бабушка попала в больницу, там все говорили по-русски, что Нине было странно, и Ирена сказала ей, что она, когда говорит, должна быть осторожна, потому что русский здесь понимают все. И она с удовольствием разговаривала по-русски с незнакомыми людьми, а медсестры баловали ее и улыбались, хотя выражение их глаз было суровым. Но бабушка домой так и не вернулась. Нина уже училась в первом классе и не только начала говорить на иврите, но и переводила Ирене, когда продавец овощей и фруктов или какая-то чиновница говорили что-то, чего та не понимала. Когда она стала старше, то помогала матери писать и заполнять бланки. У мамы был такой красивый почерк на русском, а на иврите – как будто кто-то чиркал ножом по стене. Однажды в парке рядом с их домом Нина увидела наклеенное на дерево объявление о вакансии помощницы воспитательницы детского сада. Она отнесла это объявление Ирене, та сказала, что предлагают мало денег, а Нина ответила, что теперь их только двое, на бабушку тратиться не нужно, так что им много и не надо. Ирена грустно улыбнулась, ей было больно, что Нине вообще приходится беспокоиться о деньгах, больно оттого, что она в своем возрасте уже понимает, что такое деньги и насколько они важны. Ей так хотелось подарить дочери беззаботную жизнь, что она вкалывала как могла, лишь бы чуть-чуть отложить. Но время от времени Нина находила очередное объявление о курсах и говорила: «Так ты сможешь продвинуться», потому что со временем Нине стало тяжко смотреть на то, как ее гордая мама, некогда такая высокая и стройная, вся ссутулилась. Ей стало тяжко смотреть на то, как усталость и боли в мыщцах сгибают ее. И потом в какой-то момент это настолько ее взвинтило, что она даже перестала предлагать Ирене массаж, который с малых лет делала ей по вечерам пятницы, и Ирена смеялась, посмотрите, мол, у Ниночки уже есть профессия массажистки, а Нина сердилась: «Я собираюсь стать менеджером». И Ирена отвечала без улыбки, очень серьезно: «И будешь. Наверняка! Ты станешь кем захочешь».

Но с тех пор мысль о работе в детском саду никогда Ирену не покидала. И примерно год назад, скопив небольшую сумму, она начала работать в детском саду в новом районе. Этого не хватало, поэтому еще три раза в неделю она вкалывала после обеда: дважды на Хавиву и один раз на другую семью по соседству. И в эти дни приходила домой совершенно разбитая, ноги ее не держали от усталости. В другие дни она возвращалась домой рано, и они с Ниной были вместе. И это стоило всего. Постепенно она начала работать в садике сверхурочно – и в смены, и в промежутках между праздниками, заменяя всех, кто об этом просил, – и зарплата немного подросла, и, после того как Ирена проверила в банке, все ли в порядке, она даже осмелилась поверить, что недалек тот день, когда вместо того чтобы выбрасывать деньги на ежемесячную аренду, она сможет купить небольшую квартирку. Но в последние несколько месяцев Нина почти не бывала дома. Иногда даже не возвращалась из школы. Заведующая садиком предложила Ирене прослушать курс «ТАМАТ», проводимый Министерством труда. Курс по подготовке специалистов по уходу за детьми. Первый уровень. Два раза в неделю. Восемьсот часов. Жуть, восемьсот! Но зато она сможет сидеть, давая отдых ногам, так что все не так уж и плохо. Единственное, что пугало, – это экзамены, из-за письменной части. Заведующая Шоши сказала: бояться не надо, все будет в порядке, на этих экзаменах писать не нужно, надо просто отмечать правильные ответы. И она позаботится, чтобы с языком ей помогли, и она точно справится. Ирена так растрогалась из-за того, как Шоши о ней заботится, что не спросила ее, что такое специалист по уходу за детьми первого уровня. Планировала вечером спросить Нину, но та снова не явилась домой.

А на следующий день Шоши уже рассказала ей о мужике, с которым Нина встречается. Шмуэли. И когда Ирена вернулась домой, то вместо того, чтобы поговорить с Ниной про курс, она с ней перессорилась из-за этого мужика. Первая ссора, за которой последовали еще и еще. Ссоры, которые закончились тем, из-за чего она сейчас так психует. Так жутко. И очень жаль, что не рассказала, Нина была бы в восторге от того, что она записалась на этот курс. И она сама прочитала в интернете, что название курса – это аббревиатура от ивритского обозначения Министерства труда.

Этим утром, когда она увидела письмо, ее глаза налились слезами. «Пришла твоя повестка о призыве, – написала она Нине, сфотографировала ее и отправила. – Можно открыть?» Но не было никаких признаков того, что Нина прочитала это сообщение, так же как никаких признаков того, что она прочитала все другие сообщения, которые Ирена отправила в последние несколько дней. Это обеспокоило ее, но также удивило, насколько ее взволновало то, что ее дочь стала служащей ЦАХАЛа[8]. «И от этого ублюдка это ее отдалит», – подумала она. И внезапно база, что вдали от дома, показалась ей хорошим выходом из положения. Ирене захотелось вскрыть это письмо, но она побоялась, что Нина из-за этого жутко разозлится. «Только Нины рядом нет», – напомнила она себе. Она обязана ее разыскать. Может, с ней что-то случилось. Он мерзавец, этот Шмуэли. Может, вместо полиции стоит пойти к нему и поговорить? Она решает не называть им его имени. Но что ей это даст, если она его не назовет?

«Может, лучше сходить в торговый центр, – думает она, – иногда он сидит там со своими дружками, а если он не там, то парень, который продает лотерейные билеты, обязательно скажет, где он и когда придет». Это лучше, чем идти в полицию. Еще взъестся за то, что она обратилась в полицию. Да и что она им скажет? Что у нее есть дочка, которой плевать на собственную мать? Которая выбрасывает в мусорку все свое будущее прямо перед окончанием средней школы? Что у нее самый красивый почерк в классе, а вот уже сколько месяцев она не брала в руки тетрадь? Как она могла так поступить? По щекам катятся слезы; чего только она ей не дала? Все на свете дала.

Ирена разворачивается. «Пойду к нему», – решает она и спускается на одну ступеньку. Она причешется и накрасится. И наденет красивое короткое платье, которое Нина заставила ее купить на свадьбу Рахели. В таком вот виде она пойдет в торговый центр его искать. И она ему улыбнется. Не слишком широко, потому что ей все еще не поставили новую коронку после того, как временная выпала. Она ждет конца месяца, когда на ее счет поступят деньги, и тогда сходит к стоматологу. Поэтому она слегка улыбнется. Изобразит улыбку, не размыкая губ. Она найдет его и спросит, где ее Нина. И только попросит ей передать, что пришла повестка о призыве в армию. Из ЦАХАЛа. Та, которую она так дожидалась. Но сегодня седер, он, конечно же, у себя дома. Она пойдет на встречу с ним в торговом центре после праздника. Но тут она понимает, что из-за праздника впереди еще как минимум три дня. И она знает, что без весточки от Нины ей этого праздника не пережить. Ирена разворачивается и по ступенькам поднимается обратно, в полицейский участок.

В кармане у нее деньги, полученные от Хавивы за работу, которую она делала для нее на Песах. Они обе вкалывали что есть силы, и завтра уже седер. Может, стоит сперва заскочить домой, посмотреть, не вернулась ли Нина, но это глупо, потому что она уже здесь, возле участка. И хотя ей не хочется, чтобы соседи про нее судачили, она все же звонит Михаль и просит ее пойти взглянуть, дома ли Нина, потому что та не отвечает, может заснула. Михаль говорит, что у нее все на плите подгорает, и кричит своему младшему, Менахему, чтобы сбегал проверил, а тот возвращается и говорит, что и звонил в дверь, и стучал, но там никого.

– А что случилось? – спрашивает Михаль. Ирена избегала ее всю неделю, не хотела рассказывать, что Нина сбежала. Каждый день думала, что Нина вернется. Что ничего страшного. Но вот уже несколько дней, как сердце не на месте.

– Да ничего такого, я просто хотела узнать, купила ли она мацу, как я просила, – говорит Ирена, а Михаль отвечает:

– У меня полно, так что, если надо…

«Просто скажи мне, что с тобой все в порядке», – написала Ирена в первом сообщении, которое отправила ей через два дня после ссоры. Она не подлизывалась, не писала «Ты меня извини» или «Вернись, заинька, домой!» А просто добавила: «Я волнуюсь». Эти сообщения Нина видела. На следующий день Ирена оставила ей голосовое сообщение. «Я твоя мама. Всегда». Но в течение последних четырех дней не было никаких признаков того, что Нина ее сообщения видела.

И сейчас ее сердце сулит нехорошее. Этот тип с самого начала нес беду. Чего он пристал к школьнице? Зачем?

– Ты могла быть его дочерью, – сказала она ей, когда это только начиналось, а Нина ответила:

– Он не мог быть моим отцом. В отличие от тебя, он не рожал детей, когда учился в школе. У него совсем маленькие дочки, а я для него не девочка. Я женщина, и он меня любит.

– У него уже есть жена, – сказала Ирена.

– Он любит меня, понимаешь? Тебе известно, что такое любовь?

Ирена заходит в почти безлюдный полицейский участок.

– Да? – скучающе спрашивает женщина-полицейский из-за стойки.

– У меня дочка пропала, – говорит Ирена.

Женщина протягивает руку и берет бланк. Спрашивает данные Ирены, номер удостоверения личности, адрес, телефон и записывает то, что она говорит.

– Возраст?

– Тридцать семь, – говорит Ирена, делая глубокий вдох, чтобы не выйти из себя.

– Девочки.

– Восемнадцать.

– Давно пропала?

– Больше недели.

– Недели? – спрашивает полицейская, настораживаясь. Это много. Обычно родители приходят через два-три дня. Примерно столько времени у них занимает, чтобы остыть, понять, что ребенок осознал, насколько они злятся, и начать беспокоиться.

– Да, чуть больше недели.

– Вы поссорились? – спрашивает она.

– Да.

– Она ушла со своим парнем? – спрашивает полицейская.

– Да.

– Такое часто бывает, – говорит полицейская, вновь принимая скучающий вид. Теперь яснее. – Она успокоится. Ей не хочется с вами разговаривать. Наверняка где-нибудь с ним развлекается.

Ирена чувствует, как в ней закипает гнев.

Полицейская видит, что женщина очень взвинчена. Возможно, она перегнула палку. Надо поменять тон.

– Послушайте, вы можете заполнить заявление о пропаже, – говорит она мягко и сочувственно, как ее учили на курсах. – Но вы уверены, что это не была обычная ссора? Может, она просто вас избегает?

– Такого в жизни не было, чтобы целых несколько дней от нее никаких вестей, – отвечает Ирена. – А последние четыре дня она вообще не читала моих сообщений.

– Знаете что, давайте ей позвоним, – говорит полицейская, протягивая Ирене руку и представляясь: – Иланит.

– Ирена.

– Какой у нее номер телефона? – спрашивает Иланит и, пока Ирена сообщает, берет лежащий на столе телефон, набирает номер и объясняет: – Обычно, когда они видят незнакомый номер, они тут же отвечают.

– Набранный вами номер недоступен, – доносится через динамик.

– А вдруг у нее разрядилась батарейка? – говорит Иланит. – Кто ее парень? Может, нам стоит позвонить ему? Какой у него номер телефона?

– Я не знаю.

– Как долго они встречаются?

– Полгода.

– И вы не знаете его номера телефона?

Ирена опускает глаза и качает головой.

– Пробовали связаться с ее подругами? – спрашивает Иланит.

Ирене неловко признаться, что об этом она не подумала. Что не знает телефона ни одной подруги Нины. Что она за мать, если не знает друзей своей дочери? Как объяснить, что Нина возвела стену между ними и своей матерью, чьи огрубевшие руки остаются заскорузлыми, сколько крема на них ни мажь?

«Ты думаешь, что их матери лучше? – как-то сказала ей Ирена. – Что за мать у той, с хвостом, что увеличила себе груди и целыми днями трясет ими на глазах у всех? Или толстухина мать, та, что не вылезает из дома, вся в стирках и стряпне для пяти детей и мужа, который разговаривает с ней как с половой тряпкой?»

«Пятерых», – поправила Нина.

«Что “пятерых”?»

«Говорят “пятерых детей”. А не “пяти детей”!»

«Не хами! – возмутилась Ирена. – Это мне за тебя стыдно. Стыдно за дочь, которая стыдится своей матери!»

– Ну что, будете подавать заявление? – спрашивает Иланит, будто у них имеется общий секрет. Будто он их связывает.

И вдруг Ирене кажется: как глупо, что она сюда приперлась! В конце концов, она же знает, что Нина сбежала с Джонни Шмуэли, и они наверняка где-то крутят любовь, и он балует ее девочку и покупает ей шмотки, а она наслаждается и не понимает, насколько это нелепо, насколько фальшиво и как в конце концов это разобьет ее сердце.

– Пойду домой, – говорит Ирена полицейской, которая теперь кажется ей симпатягой. – На cедер она, конечно же, вернется. А может, уже меня там и дожидается.

– Я уверена, что она вернется. А если нет, я буду тут. Торчу здесь почти все праздничные дни. Облажалась со сменами, – говорит Иланит, скорчив гримасу. Если честно, ей было наплевать на то, что она пропускает все эти приготовления к празднику, парикмахерскую, маникюр, покупку нарядов, но теперь она вдруг по всему этому затосковала, и ей захотелось посидеть с девочками и послушать, как они «Ма ништана…»[9]. – Но зато не нужно помогать маме мыть посуду. С праздником Песах, Ирена. И скажите своей дочке, чтобы не выключала телефон и отвечала, когда ей звонит мама.

И думает, что бы сделала она сама, если бы ее дочка так вот ушла и не отвечала на звонки.

Кармела встает после послеобеденного сна, идет умываться и смотрится в зеркало, в котором снова отражается старуха, не имеющая к ней никакого отношения. Ей хочется разбить это отражение, которое упрямо показывает ей эти годы, эту правду, эти морщины. Самые лучшие ее минуты – это когда она просыпается и ей вдруг кажется, что сон соткал из деталей полотно, собрал обрывки просветленности в успокаивающее одеяло, которое поможет понять, что к чему. Но это не одеяло, оно тонкое, как шелковый шарф, и острое, как иголки, и в следующий момент оно рассыпется и исчезнет. И снова она проведет остаток дня с унизительным ощущением то ли яви, то ли сна, от которого язык отяжелел, а мысли зацепились за что-то, от чего их не оторвать, и она не в силах сказать то, что должна или хочет сказать, и не помнит, как это сделать.

Пытаясь удержать последние мгновения ясности, она достает из кармана халата листочек бумаги и ручку и пишет: «Рассказать Итамару о моем состоянии». Она хочет прикрепить его к углу рамы зеркала и обнаруживает, что там уже есть три такие записки, на которых написано: «Рассказать Итамару о моем состоянии».

И вдруг она вспоминает. Здесь же Дана. Здесь Дана. И пишет записку: «Дана здесь». Слезы счастья текут по ее щекам. Она здесь, ее внучка. И это на самом деле. Она чувствует, что это на самом деле. И она больше не одинока, потому что Итамар прислал ей Дану. А может, она вообще сюда сбежала; может, поссорилась с родителями. Возможно, они последуют сюда за ней. Только бы они это сделали. Она вспоминает, как покинула могилу своей матери за минуту до того, как они с Ициком поднялись на борт корабля, отправлявшегося в страну Израиль, и она знает, что никогда бы не оставила свою мать там вот так, одну, если бы та была жива. «Я уехала в Израиль, – сказала тогда Кармела Итамару, – мы с твоим отцом. И из всех мест мы выбрали это». И внезапно ее как молотком ударяет. Боль такая сильная, что тело согнулось пополам.

Воспоминания. День памяти. Могила Ури. Крики Ицика. И последующее его молчание. А сейчас все, чего она хочет, – это чтобы уже наплыл туман и стер это воспоминание. Могилу. Офицера, который отдает ей честь и вручает знаки отличия ее Ури. А ей они не нужны, ей нужен только Ури. И теперь из обрывков памяти всплывает старая картинка: Ури и Итамар на пляже в Синае, смуглый (Ури в него) Ицик, который кричит: «Эй, смотрите, какая рыбища!» – и дети бегут к нему. Ури летит стрелой и успевает ее разглядеть, но для Итамара вода чересчур холодна, и он оглядывается на нее, на маму, стоящую поодаль с платком на голове, затем поворачивается и идет обратно к ней, и она его обнимает. Он всегда так старался догнать Ури, первым добраться до их отца, достучаться до его сердца. Но Ицик обожал Ури. Старший Ури был его любимчиком, а младший Итамар – ее. Ребенок, родившийся на склоне лет. Даже после того, как Ури не стало, Итамару так и не удалось завоевать сердце Ицика. Дыра в его сердце все росла и росла, пока оно наконец не разбилось.

И, как и каждое утро, этот болезненный миг приходит, напоминает ей обо всем и тускнеет. Ицика нет, и Ури нет, и Итамара нет. И она не знает, из-за кого больнее: из-за того, кого нет, потому что такова его судьба, или из-за того, кто счастлив, потому что он далеко. И еще как далеко! На краю земли. И там все чужие. Чтобы добраться туда, нужны несколько дней и огромные аэропорты, подъемы и спуски, пересадки и стыковки, и Ицик пытался ей помочь, но на самом деле и он не так уж понимал вопросы скучающего клерка, который проверял их паспорта. Паспорта, ради которых Ицик без конца бегал в посольство и обратно, за получением виз. И каждый раз возвращался домой все более усталый.

«Еще годик, и все, – сказал им Итамар. – Останемся там, пока не родится ребенок, чтобы он мог получить американское гражданство. На случай, если этой стране придет конец», – сказал он, и в этой его фразе ей послышались слова Наамы.

«И откуда у тебя силы? У меня их нет», – сказала она Ицику, когда они, измученные, приехали куда-то на другой конец света за день до обрезания их внука. Она во время поездки так волновалась за Ицика, что не сомкнула глаз, но ему удалось собрать все силы, которых у него больше не было, силы, в которые врач уже не верил – не верил, что ему удастся это сделать. «Я должен присутствовать на обрезании своего внука», – твердо сказал Ицик. И хотя дорога оказалась намного длиннее и тяжелее, чем они думали, и в аэропорту они растерялись, как дети, потерявшие мать на рынке, Ицик на церемонии все равно был вне себя от счастья. Он даже смирился с тем фактом, что обрезание проводил врач, а не мохел[10], так как Итамар объяснил, что у него большой опыт, и раввин все улыбался, стараясь произнести для них как можно больше слов на иврите. И Ицик сидел на большом стуле в месте, больше походившем на церковь, чем на синагогу, и держал младенца на подушке, будто он и правда пророк Элиягу. И на тот вечер усталость и боль оставили его, и к нему вернулось немного сил. Она была так рада за него и подумала, что, может быть, это то, что его поддержит, и Итамар тоже так был рад. А всем остальным было до фени.

Никто не растрогался, потому что кто вообще их знает, эту троицу, которая осталась после того, как у них отняли Ури. Они остались тихими и держались поближе друг к другу, потому что иначе слишком больно. И никому, кроме них, не понять, что значило для Ицика то, что у него появился внук. Ариэль Бен-Цион.

После брит милы Итамар рассказал им, что получил предложение, от которого невозможно отказаться. «Пойми меня, мама», – попросил он, и она ответила, что нет, понять она не может. «Ты сказал, только до тех пор, пока не родится ребенок! – закричала она. – Не поступай так со мной!» И он попросил ее не устраивать ему сцен.

«Это не сцена, – сказала Кармела. – Это самое правдивое из того, что я когда-либо говорила. Не поступай так со мной!»

А Ицик положил руку ей на плечо и погладил его, а потом медленно и отчетливо произнес: «Итамар, не поступай так со своей матерью. Вы и так пробыли на год дольше, чем планировали. Этого достаточно».

Перед тем как они улетели обратно, она использовала каждую минуту, чтобы побыть со своей Даночкой, еще немного поучить ее ивриту, посмеяться над ее ошибками. Вместо «скакалка» девчушка говорила «скалка». «Она совсем не знает иврита», – сказала она Итамару и снова попросила, чтобы разговаривал с дочкой на иврите, и он сказал, что он и разговаривает, только что он так редко бывает дома, а Наама старается, нет, правда старается.

– Приезжай, – столько раз с тех пор говорил ей Итамар. – Ну пожалуйста, приезжай!

– Это так далеко. Я не могу. Просто не могу.

– Всего одна пересадка, – сказал он ей, и этого слова было достаточно, чтобы ее отпугнуть. Она знала, что не сможет пересесть на другой самолет, в одиночку справиться в аэропорту.

– Ты сказал, что еще всего один год, – ответила она ему, – а потом вы вернетесь.

Но несколько месяцев спустя он сказал, что в этом году ничего не получится, потому что Ариэль слишком мал, и она предложила, чтобы он приехал только с Даной. Через год Итамар приехал один. На День памяти. Пообещал, что попытается привезти Дану летом, и этого не сделал. А то и не попытался. И у нее в голове все смешалось, и она уже не очень-то и помнит, в каком году он приезжал, а в каком нет, только знает, что Дана так и не приехала. Не приехала ни разу. Она даже не помнит, что должна сердиться. Просто грустно.

В конце шивы по Ицику он снова повторил ей то, что беспрерывно говорил всю неделю, и то, что говорили ее соседи, когда приходили навестить, и поставщики, с которыми они работали в магазине, и все, кто их знал.

– У тебя больше нет отговорок, – сказал Итамар. – Все, с магазином покончено. Это займет еще месяц или два, а потом ты переедешь жить к нам.

– И брошу Ури? – спросила она.

– Ури нет, – ответил он.

«Ури есть», – подумала она, но промолчала. Военное кладбище, Кирьят-Шауль, квартал 8, ряд 7.

И не сказала, что Ури бы в жизни ее не покинул.

Она не знает, сколько времени с тех пор прошло, но на компьютере увидела, как вырос Ариэль, внук, которого она вообще не знала.

– Перебирайся сюда, мама, – сказал он ей. – В этом больше смысла.

– А вы разве не вот-вот возвращаетесь?

– Я все еще не знаю, – тихо ответил он. – Приезжай ненадолго сюда. Вернешься со мной. Я тебя отвезу.

– Когда будешь здесь, поговорим, – сказала она.

Но в тот год он не приехал, потому что возникла какая-то проблема. И на день поминовения Ури он не приехал, и в День памяти она впервые стояла у могилы одна. Подруга Ури привела свою дочь. Кармела не знала, сердиться ей или нет. Отвратительно ли это или приятно. Хагит из минимаркета тоже пришла, появилось и еще несколько друзей, которые его не забыли. Но впервые она стояла так, что не на кого опереться. Ни Ицика, ни Итамара. Одна-одинешенька.

Слава богу, военные приготовили для нее стул. Это был первый раз, когда она воспользовалась стулом и села.

Но вот вам, теперь здесь Дана. И она такая взрослая. Сколько лет они потеряли! Но главное, что она сейчас здесь.

И она позаботится о том, чтобы Дана осталась здесь. Теперь это ее долг – следить за тем, чтобы та не уехала в Америку, туда не вернулась. Чтобы помогала ей в день поминовения Ури.

Нина в ужасе просыпается от автомобильного гудка. Проходит минута, прежде чем она осознает, где находится. Сквозь жалюзи пробивается свет, и затхлая вонь смешивается со сладким ароматом чистых простыней. А снаружи раздраженный водитель все жмет на клаксон и никак не унимается. Кто-то еще присоединился к разборкам, которые разгорелись там, внизу, на узкой улочке, и вот уже и другая машина начинает сигналить, а какая-то женщина кричит из окна: «Здесь люди живут! Хоть каплю такта!» – и Нина не понимает, как люди могут жить в таком шуме. Нужно решать, что делать, но для этого требуется хоть капелька времени. Хоть капелька. Проблема в том, что в конце концов эта чиканутая старушенция захочет узнать, кто она такая, небось сообразит, что это не та Дана, которую она имела в виду. Нине тоже хочется знать, кто такая Дана, понять, что говорить можно, а что нельзя, потому что, если кто-нибудь ее на этом поймает, ей конец. Эта старуха еще может на нее донести, или ее семья заподозрит, что Нина что-то у нее украла. Может, лучше всего просто смыться. Забрать свои вещи и свалить прямо сейчас. Но никаких вещей у нее нет. Ни телефона, ни кошелька. Даже туфель. А трусики, которые на ней надеты, предназначены для двенадцатилетней девчонки. Может, попросить у старушенции немного денег? Не взять, а просто попросить. Но тогда старуха начнет задавать вопросы. Кто она и откуда, а ей сейчас не до допросов, да и ответить нечего.

Снаружи слышатся крики. «У тебя совсем совести нет? Загородила всю дорогу, сука, дрянь! – орет мужик. – Двигайся уже, шалава!» – и это слово вызывает у нее приступ тошноты.

Она слышит шарканье старушенции по квартире. Ее небось тоже разбудили гудки и крики. «Ну, уж так это было тяжело? Сука!» – орет разъяренный водитель перед тем, как тронуться с места и вернуть улице тишину, но Нина знает, что больше ей не заснуть.

Она пытается сообразить, что делать. Вернуться домой она не может, там ее найдет Шмуэли. Он здорово рассвирепел оттого, что она такое ему устроила перед дружками, и он, конечно же, постарается заткнуть ей рот, чтобы не ходила к его жене и дочкам, которых он забирает – одну из детского сада, другую из школы – и ведет в пиццерию в торговом центре, разодетых в пух и прах, в розовых нарядах, туго обтягивающих их пухлые фигурки. А ходят они точно как он – брюхом вперед. И ей снова хочется вымыться в душе. Снова и снова.

Какая же она идиотка. Ей следовало помолчать еще несколько дней, выказать ему любовь, его ублажить. Заставить его снова на нее запасть, потому что он уже остыл. Она ему, в общем-то, приелась. Поматросил и бросил. И черт с ним. Надо было еще немножко поиграть во влюбленность и в ту жуткую ночь уж точно не напрашиваться на встречу с ним и теми мерзавцами, с которыми он хороводится. Лучше бы уж отсиделась взаперти в той квартире, но она была настолько подавлена, настолько потеряла уверенность в себе и была так напугана им, его дружками, тем фактом, что он больше ее не защищает. Она так его ждала, убрала квартиру, чтобы была кошерной на Песах, и он пообещал принести ей мацу. Она все спланировала: как будет очень милой, и, может быть, он отвезет ее в отель или еще куда-нибудь, или даже просто придет один. Но время тянулось. Она искурила все, что осталось, и подумала про маму, которая сидит на седер в одиночестве, и жалость перемешалась с гневом. Так ей и надо, только подумать, как она с ней разговаривала. Как могла сказать, что ей некуда возвращаться. Но она немного по ней скучала и начала злиться на Шмуэли за то, что он так вот ее бросил. Как будто она ноль без палочки. Если бы у нее был телефон, она бы отправила ему эсэмэс, а он, вероятно, ответил бы ей, как обычно, за спиной жены и сказал, как сильно по ней скучает. Но телефона у нее не было. Это наказание разозлило ее, и без телефона было тошно. Часы шли, она пила красное вино, и, может потому что ничего не ела, у нее слегка кружилась голова, и она спросила себя, куда ж подевались все эти рестораны и вечеринки, которые он ей наобещал. Она уже и не знала, сколько дней торчит в этой квартире, и они из нее ни на шаг, только он притаскивает сюда своих отвратных дружков. И вдруг она поняла, что все это абсолютная лажа, за что же это он, черт возьми, ее наказывает? Ребенок она ему, что ли? Нина хотела выйти из этой квартиры и поискать телефон, но побоялась, как бы он вдруг не пришел, ведь он велел на улицу не выходить, только если в доме случится пожар. «Чего тебе здесь не хватает?»

Нина начала плакать. Распсиховалась. Похоже, мама была права, говоря: «За что боролась, на то и напоролась», и она не знает, как ей из этого выпутаться и как посмотреть маме в глаза, ведь та пыталась ее предостеречь, а она не слушала, откуда, мол, ей знать! Нина была уверена, что обязана вернуться к ней победительницей, доказать, что мама неправа и попусту обливала Шмуэли грязью. Перед тем как вернуться домой, она должна ее обыграть, должна прийти с кучей подарков или с чем-то еще, неважно с чем, и она в жизни не скажет своей маме, как все было ужасно, никогда не откроет, что скучала по ней, и никогда не признается, что он позволял своим дружкам ее лапать.

От курева и вина все поплыло, разболелась голова, а время было далеко за полночь. Она задремала и проснулась и толком не знала, который час, знала только, что она одна в квартире в большом городе. Квартира красивая, как из сказки, вся такая белая, с прекрасным видом и с залом. Но ее это уже не волновало. Все, о чем она могла думать, – это мама, как она сидит одна в их квартирке, а из всех остальных домов летят праздничные запахи и песни. Впервые они будут не вместе – не вдвоем, как всегда, с тех пор как умерла бабушка. Вдвоем значит целый мир. Мир, которому больше ничего не нужно. Сейчас они будут врозь, каждая в одиночестве, и от этого у Нины защемило сердце.

В комнате той самой Даны, которая бог знает когда вернется, Нина кутается в розовое одеяло и думает, что, как бы все ни было плохо, она бы еще и выкрутилась, если бы не ее упертость, не желание куда-то с ними пойти в ту идиотскую ночь. Вот тогда этот шанс и отпал. Потому что теперь это облом. Они отправились в клуб, «решить кое-какие рабочие проблемы», как сказал Шмуэли, и после того, что она там увидела, всему конец. Открой она рот, и Шмуэли ее убьет.

«Почему ты меня боишься? – спросил он ее несколько дней назад. – Разве я к тебе не добр? Разве не вытащил тебя из дома? Разве не покупал тебе подарки? Разве не показал тебе, что такое хорошее вино? Дешевая водка – вот все, что ты умела пить. Я сделал из тебя леди. И разве я не сводил тебя к лучшему фотографу? Разве не открыл перед тобой двери?»

Она лежала в кровати со слезами на глазах, вспоминая, как всего несколько дней назад он водил ее к фотографу. Тогда она будто парила в облаках – с чудесной визажисткой, что болтала с ней, как с подругой, и с парикмахером, уверявшим, что она восхитительна, что ее красота уникальна. А фотографии… как он вздувал ей волосы! Никогда в жизни она не была так красива. Никогда.

И визажистка сказала ей, что она может преуспеть. Что у нее есть шанс.

Это был потрясающий день, и ей хотелось обнять весь мир. Зря она злилась на него, на своего Джонни. Вот пожалуйста: он выполняет все, что пообещал. Делает ее звездой. Один раз он вышел, чтобы позвонить. И когда вернулся, она кинулась к нему сказать, чтобы пришел посмотреть, какие крутые снимки. И попросила у него свой телефон, чтобы самой сделать несколько кадров. Он достал его из кармана, и она сфоткалась, и тогда он улыбнулся и телефон снова отобрал. И ей было неловко на глазах у всех поднимать из-за этого шум. Ей так хотелось узнать, что происходит дома. И у подружек. И что они делают сейчас, в пасхальные каникулы.

Визажистка сказала «бай» и ушла. Парикмахер ушел давно, оставив ее наедине с ними двоими, со Шмуэли и фотографом. Они малость выпили. И фотограф позволил ей посмотреть фотографии на своем компе. А потом сказал: «Давай сделаем еще несколько снимков. И покажи мне плечико». Она была в восторге от этого дня, когда сбылась ее мечта. Этот макияж, и каблучки, и прелестный наряд, который визажистка, уходя, забрала с собой, а на ней снова это слишком короткое платье, которое он ей купил. Фотограф сказал, что нужно показать больше. «И чего ты смущаешься? Еще чуть-чуть». А потом он подошел вплотную и прошептал: «А сейчас мы снимем фильм, потому что снимков у нас достаточно». И он начал снимать и задавать ей вопросы о том, что ей нравится в своем теле и что она вообще любит с парнями, а она смущенно хихикала и стала звать Джонни, а он крикнул снаружи: «Минутку!» – и фотограф попросил ее спустить бретельки платья, и Шмуэли, который только что вошел, улыбнулся ей и сказал: «Конечно, детка, делай то, что он тебе говорит. Он свое дело знает». И фотограф сказал: «Покажи еще немного», и ей хотелось, чтобы Шмуэли сказал ему «нет», что она только его малышка, его куколка и ему одному позволено ее видеть. Но ее Джонни промолчал и вышел, потому что у него снова зазвонил телефон. Фотограф дал ей одеяло и сказал: «Сними платье, оно для снимков не подходит, завернись в это». Она лежала на кушетке, а Шмуэли вернулся, посмотрел, улыбнулся и сказал фотографу: «Ну, я был прав?» – и фотограф подошел и принялся стягивать с нее одеяло. Она пыталась натянуть его обратно, прикрыть себя, а он стал ее трогать, и Шмуэли промолчал. Она смотрела на него сквозь слезы, понимая, что у всего есть цена. И сейчас вот она ее платит. До сих пор все было идеально, и она на минуту забыла, что ничего идеального в жизни не бывает.

«Улыбнись, золотко, – сказал ей фотограф. – К чему строить такое кислое лицо?»

«Улыбнись, – сказал Шмуэли. – Ты ведь хотела стать моделью».

Фотограф сказал ей, что так оно в жизни: если хочешь добиться успеха, нужно показать людям, как ты выглядишь на самом деле, с моделью-стесняшкой никто работать не станет. Шмуэли сказал ему: «Эти фотки только для нас, верно ведь?» – и фотограф ответил: «Ну естественно». «Больше никто не увидит мою куколку», – добавил Шмуэли, и оба расхохотались.

Шмуэли подошел к Нине, она была измотана, проголодалась и подумала: «Вот сейчас он меня накроет, обнимет и наконец-то отсюда заберет».

Но Шмуэли сфотографировал ее на телефон и улыбнулся. «Чтобы было что показать твоей маме».

Ирена возвращается из полицейского участка домой, снимает обувь и валится на диван в гостиной. Снаружи уже доносятся голоса семей, отправляющихся к друзьям или родственникам на седер. «Ну же, хватит!» – кричат разбаловавшимся деткам мамаши, пошатывающиеся на высоких каблуках. «Ялла[11], пошевеливайтесь!» – понукают они мужей; а из других домов уже слышатся приветствия «Добро пожаловать!», встречающие прибывших на седер гостей, и радостные возгласы, и звуки шумных поцелуев. Были бы у нее силы, встала бы и закрыла окно, просто чтобы не слышать праздничной суеты, которая ее душит. Суеты, которую она так любила, когда они праздновали втроем. Бабушка, Нина и она. Они скучали по бабушке на праздниках, которые наступали после ее ухода, но они всегда были вдвоем, и вместе им было хорошо. Однажды к ним присоединилась тетя, которая приехала погостить и застряла на праздники, и Нина расчувствовалась, что у них гостья, помогла Ирене убирать и готовить и украшать дом, а в ночь седера она в белом платье и красных лакированных туфельках встала на стул и пропела «Четыре вопроса»[12], и мама смотрела на нее с гордостью, словно это премьера в театре. А еще она поставила стул для пророка Элиягу.

И теперь Нинин стул пустует.

Не может быть, что она ей не позвонит. Это невозможно. Она прижимает к себе телефон. В конце концов, она, ее Нина, тоже ведь одна. И тут она начинает думать, что на самом деле это странно. Она наверняка не празднует вместе с ним, он же со своей семьей, со своей женой, небось, сидит за столом и пальцем не пошевелит – король! Бросив ее где-то одну, как половую тряпку. Но где оно, это «где-то»? Они обе всегда были одиночками, но вместе. Никогда Ирена не думала, что чему-то дано их разлучить. Лишь изредка наплывала грусть из-за того, что нет у них более многочисленной семьи, и то после смерти бабушки. «Друзья – это тоже почти как семья», – сказала ей как-то соседка Михаль, и Ирена улыбнулась, потому что не хотела ее обидеть. Долгие годы она была ее единственной подругой, но и ей Ирена особо душу не раскрывала. Сейчас в детском саду она слегка подпустила к себе людей; потребовались месяцы, чтобы немного перед ними раскрыться. Расслабиться. И именно тогда пошли перешептывания. Сперва она не понимала, что происходит. Никто никогда не говорил о ней за ее спиной, она никогда не была предметом сплетен. Она искусно научилась оставаться незаметной в офисах и домах, которые мыла и убирала. Невидимкой. Научилась не встречаться глазами, кивнуть в ответ на вопрос «Как дела?» или на приветствие. Просто пробормотать с сильным акцентом «спасибо», «благодарю вас», а отношений избегать. Она в них просто не нуждалась и понимала, что на самом-то деле никто и не желает ее узнать поближе. Человеку неуютно рядом с кем-то, кто видит его грязное белье и знает про его жизнь больше, чем он готов показать. Особенно когда этот человек явно рад отсутствию твоего интереса. Он предпочитает, чтобы ты остался для него незнакомцем.

Пока в детсаду не начали шептаться.

И тогда состоялся тот разговор с Шоши, который, казалось, был запланирован заранее. Шоши вошла сварить кофе как раз в тот момент, когда Ирена стояла на кухоньке, и начала расспрашивать ее о жизни, и замужем ли она или есть ли какой приятель, и что с ее дочкой, и в какую школу она ходит, как будто она не знает, в какой школе та учится, и Ирена ответила: «Слава богу, все в порядке» – все, что она научилась говорить, чтобы на самом деле не говорить ничего. И тут Шоши закрыла кухонную дверь, взяла Ирену за руку, извинилась за то, что сует нос не в свои дела, и сказала, что, по ее мнению, водиться с таким человеком по-настоящему вредно для Нины, может даже опасно, что он, в общем-то, ну, скажем, плохой. И покачала головой. Плохой. И к тому же женат.

Ирене захотелось умереть, а минуту спустя – завопить. Как унизительно! Стояла бы Нина рядом, она не знает, что бы с ней сделала.

– Да, я знаю, – улыбаясь, сказала она Шоши. – Просто не знала, что он такой. Думала, приличный человек. – Скрыла, что ничего на самом деле она не знала и что Нина все это от нее утаила. Что Нина ей лгала. И так вот она вернулась домой, напуганная, с колотящимся в висках пульсом. И снова Нины не было дома. На сей раз она ее ждала. Ждала на диване, на котором сейчас лежит.

И в два ночи Нина тихонько прокралась в квартиру. Босиком, неся в руке туфли на каблуках.

– Тебе не обязательно тайком пробираться в собственный дом, – проговорила в темноте Ирена, и Нину чуть не затрясло от страха.

– Я не хотела тебя будить.

– Говорят, он плохой человек, Нина.

– Мама!

– Нина!

– Кто говорит? Может, обсудим утром?

– Прошу тебя от него уйти.

– Он мой парень.

– Он женат.

– Я его люблю.

– Что за чушь! – сказала Ирена.

– Думай что хочешь, мне плевать, спокойной ночи.

И с этой минуты все на свете переменилось.

«Чем эта ночь отличается от всех остальных?» – поют праздничную песню соседи напротив, когда Ирена просыпается. «Всем», – думает она.

И она бы все отдала, лишь бы сейчас вошла Нина. Потому что с нее довольно. Этот безумный кошмар уже перешел всякие границы.

Нине нужно в туалет. И чего-то попить. У нее нет выбора, она не может навечно застрять в этой милой розовой комнатушке для Барби. «Ну, пан или пропал!» – кричали они во время ежегодной школьной экскурсии, когда решили доказать мальчишкам, что не боятся спрыгнуть с высокого обрыва в маленькое озеро. В конце концов она струсила и не прыгнула. И даже когда все стали ее высмеивать, ей было до лампочки. Потому что все уже не как раньше. Раньше, когда кто-то над ней смеялся, она сгорала от унижения. Сегодня она королева. Это произошло не сразу, а потихоньку да помаленьку. Ее детская пухловатость исчезла, она начала стройнеть, хорошо одеваться, распускать волосы, она стала заметной, и, когда проходила мимо, мальчишки замолкали, а девчонки к ней тянулись, и от нее веяло чем-то пьянящим. Вот тут-то и возник Шмуэли. Он начал заезжать за ней на своей машине, и все перешептывались. «Ну и что, – сказала она подружкам, – зато есть кому подкинуть домой!», а Миталь спросила: «Неужели не боишься?» – «Чего?» – удивилась Нина. «Да его, – сказала Миталь и, покраснев, добавила: – Он же хочет…» И Нина рассмеялась и сказала: «А если и хочет, какая разница, он такой же, как все пацаны в нашем классе, они тоже хотят, но он еще и умеет делать подарки». И она погладила свой новый телефон, последнюю модель, от которой у подружек помутилось в глазах.

«Ну, пан или пропал!» – говорит себе Нина и медленно, нерешительно встает с постели, потому что все болит, осторожно открывает дверь комнаты и прошмыгивает в ванную. Она садится на унитаз, видит большой черно-синий кровоподтек у себя на бедре, смывает воду и, глядя в зеркало, моет руки. Над левым глазом – ссадина, а на щеке синячище, но, кроме этого, с лицом все в порядке. Все, что требуется, – это немного макияжа.

Она открывает аптечку, в которой в беспорядке валяются туалетные принадлежности и лекарства, и начинает искать зубную щетку. Открывает еще один шкафчик, а потом и выдвижной ящик, что под раковиной, и находит там все необходимое. Шампунь, зубную пасту и даже шапочку для душа. Как в том отеле, куда привез ее Шмуэли и где он не мог от нее оторваться. Там на большой вывеске было написано: «ПОЧАСОВЫЕ НОМЕРА», но она не чувствовала себя дешевкой, ей хотелось быть с ним, его ублажать, кружилась голова от ощущения, что он в ее власти, пьян от ее аромата. Вначале, когда они только познакомились, ему хватало и того, что Нина, обнаженная, лежит рядом, ничего другого и не надо. Просто чтобы слегка к нему прикасалась, не больше. Он верен Офре, своей жене, – так он сказал, не может ее предать. Но ее, свою Нинулю, он жаждет. Жаждет, чтобы сидела перед ним на стуле, чтобы он мог ею любоваться, слегка, чуть-чуть к ней прикасаться. Нюхать ее. Он смеялся над тем, что она говорила, и объяснял то, чего она не понимала. Но когда Нина взяла у него сигарету, он у нее ее выхватил и заорал. «Не губи аромат! Оставайся такой, какая ты есть, моей девочкой. Моей любовью. Я тебя жажду. Жажду!»

Он пытался избавиться от этой зависимости, пытался с ней порвать, но через пару дней ломался. Однажды он продержался целую неделю. В ту неделю она была по-настоящему счастлива, с нее уже хватило. Все это становилось слишком странным. Слишком навязчивым. И слегка противным. Это больше не было приятным. И куда бы он ее ни повел, люди на них посматривали. Она чувствовала, что взгляды грязные, прячущие извращенные мысли, которые пачкают ее, их и их отношения. Они не понимали, что она нужна ему. Что она живет в его сердце, и что это почти духовно – они созданы друг для друга, только время и место неподходящие.

Несмотря на то, что Нина испытала некоторое облегчение от того, что они несколько дней не виделись, она призналась себе, что сбита с толку, как это – ее Джонни не звонит и не пишет по ночам, и ей нелегко справиться с ощущением, что она уже не все, чего он хочет, в чем нуждается и что обязан иметь. И тогда Михаил, один из учеников двенадцатого класса, пригласил ее выйти с ним в курительный уголок. Там он предложил ей сигарету, но Нина отказалась, сказав с улыбкой:

– Затянусь разок от твоей сигареты, но, в общем-то, я курить не хочу.

Михаил не спрашивал, почему она с ним пошла. Он знал. Она уже два года на него посматривает, а он делает вид, что не замечает. Он с Ной, они королевская чета. А Нина смотрела на него, на них издалека. Маленькая девчонка с восхищенным взглядом, ему к такому не привыкать. Они всегда существовали, те, что на него засматривались, а он… он видел одну Ной. Ему этого было достаточно. А теперь Ной его не хочет. «Обрыдло», – сказала она, и он знал, что ей нужен кто-то с машиной. Ее бесит, что они сиднем сидят и никуда им не выбраться, хотя Элиран всегда рад их подвезти, даже зная, что они с ним ездят только из-за его машины. Ной сказала, что Элиран – липучка и она при нем рта не откроет, потому что нет к нему доверия, а Михаил сказал ей, что Элиран «правую руку готов за него отдать», но ей осточертело: вечно он как банный лист, и хватит, пора Михаилу получить права. Но Михаил отнюдь не уверен, что сможет брать машину своего отца, потому что страховка для нового водителя стоит тысячи шекелей. Он снова приехал за ней на электровелике, купленном на деньги, которые он заработал, все лето вкалывая помощником спасателя в детском бассейне. Он не знал, как ей сказать, что из-за стресса провалил свой второй тест, про который даже не рассказал. Ной спрашивала и спрашивала. И в конце концов позвонила его учителю вождения. И как разозлилась, когда узнала, что случилось!

Михаил сказал, что думал, она его любит, и спросил, почему так уж важна для нее машина. И тут что-то внутри него оборвалось. Любовь улетучилась, как улетучивается воздух из надувного матраса перед тем, как его уносят с пляжа домой.

Нина медленно идет по коридору и заглядывает в гостиную. Там сидит Кармела, и Нина делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, как ни в чем не бывало говорит: «Шалом!» – и подходит. Но тут что-то начинается по телевизору, и Кармела бормочет:

– Новости. Минутку. Новости, – с бесконечной серьезностью, будто пропусти она эту передачу, и случится нечто непоправимое. Дикторша молодая, Нине незнакомая, и на экране сюжеты о подготовке к празднику и о дорожных пробках, а потом та что-то бурчит по поводу цен, и Нина думает, вот бы стать кем-то типа нее, этакой тележурналисткой. Текущие события ее интересуют, и по сравнению с подружками она неплохо подкована. В анкете при приеме на военную службу она даже написала, что хотела бы сдать тест на военного журналиста, потому что она правда хорошо пишет, но экзамен оказался слишком сложным. В разделе, относящемся к общим знаниям, было много всякого из прошлого, о чем она не знала и не слышала, типа Моше Шарета[13], и «Вальса с Баширом»[14], и странных вещей, таких как «МАЛЯЛь»[15], но она знала, как Меган Маркл и принц назвали своего сына, знала многое об Институте национального страхования и государственных клиниках, знала и русский язык, но про это они не спрашивали. А сейчас она думает, что было бы, если бы она стала похожей на ту ведущую новостей, Йонит Леви[16], и вдруг кто-то появился бы с ее фотками, сделанными тем жутким фотографом. И ее тошнит от самой себя и от того, какой она была идиоткой.

Нина смотрит на расклеенные повсюду записки, в которых упоминаются Итамар, Дана, Ицик, и размышляет, что не так с этой старушенцией, считающей ее своей внучкой. Может, это болезнь Альцгеймера. Она видела передачу об этом по телевизору, но не помнит, как это лечат. Когда у нее будет телефон, она проверит в интернете, хотя сейчас ей довольно удобно, что старушка в таком тумане. Нина напоминает себе, что слишком расслабляться не стоит. В ближайшие день-два она обязана отсюда выбраться, прежде чем откроется, что к чему, ведь тогда ей хана.

И вдруг краем глаза она видит по телевизору в новостях его лицо. Не может быть! Нет!

Нина подбегает к Кармеле и забирает у нее пульт. Руки дрожат, а сердце вот-вот выскочит из груди. К счастью, телевизор последней модели и она может вернуться к началу записи. «Труп, – говорят они. – Центральная автобусная станция», и на экране появляется фотография человека, который выглядит точь-в-точь как испуганный парень из той ночи. «Леонид», – говорит репортерша, на экране возникает та улица, и ошибки быть не может: это дверь, из которой выбежала женщина с криком: «Леонид!» Репортерша переключается на прогноз погоды, а Нина сидит как парализованная. Пытаясь понять, что это значит.

Кармела ни о чем не спрашивает, она продолжает смотреть в экран.

Звонит телефон. Нина испуганно вскакивает, и Кармела напрягается, пытается быстро подняться и на миг чуть не теряет равновесие. Нина сопровождает ее, решая про себя, что нужно ей купить мобильный телефон. Необходимо. Если, не дай бог, упадет, это конец. От мамы она знает, что именно это – самый большой страх для стариков. Упасть.

– Итамар! – говорит Кармела, и лицо сияет. – Итуш. Как ты? Да, я в порядке. Нет, не волнуйся. Чего ты волнуешься? Когда ты приедешь? Ладно, до Дня памяти есть время. Да. Но ты ведь приедешь, верно? Постарайся, постарайся. Я знаю, что ты занят, но постарайся. Хорошо, родной. Да, верно, я не спросила, я немного устала.

Она берет тетрадку, лежащую возле телефона, и читает то, что написано в ней крупными буквами:

– Как поживает Наама?

И ждет ответа.

Пальцем, на котором давно пора подстричь ноготь, она проводит по следующей строчке и спрашивает:

– Как малышок Ариэль? – и после его ответа задает еще какой-то вопрос.

И после каждого его ответа она говорит: «Чудесно. Чудесно».

Он что-то спрашивает, и ее палец дотрагивается до строки, где написано: «Дана». Кармела смотрит на Нину и переходит к следующей строке:

– А как дела на работе?

И он рассказывает.

– Это чудесно, – говорит она. – Чудесно. Чудесно.

Потом еще один его вопрос, и она отвечает:

– Да, с Даной все в порядке. Я знаю. Она уже большая.

На другом конце провода замолкают. Он начинает говорить, и Нина его слов не слышит, но на сей раз Кармела не произносит: «Чудесно. Чудесно». Она просто говорит:

– Попытайся. Пожалуйста. А если нет, так, по крайней мере, со мной будет Дана. Она останется здесь. Ладно, пока, милый.

Сердце Нины бешено колотится. Она продолжает прокручивать в голове то, что увидела в новостях. Не может быть. Это происходит не с ней. Она поняла, что этой ночью произошло что-то жуткое, но ей и в голову не могло прийти, что об этом скажут в новостях.

В ту ночь Джонни вернулся в квартиру поздно и вновь не один. Вместе с ним явились эти его дружки, некоторые, что ей уже знакомы, и двое новых. Нина так разозлилась, что чуть не расплакалась. «Что такое кислое лицо?» – спросил он, она ответила: «Я ждала тебя», и это его рассмешило, а она снова повторила, сердито: «Я ждала тебя», и чем больше она злилась, тем громче он хохотал. И дружки хохотали вместе с ним.

«Ой, девочка сердится на то, что я опоздал! – сказал Джонни, глядя на них с широкой улыбкой. – Соскучилась по моей игрушке? Захотелось, да? Нужна тебе?» Он обнял ее и потянул ее руку вниз, чтобы она до него дотронулась, а Нина прошептала, что ей так одиноко и она беспокоилась о нем, он ведь пообещал, что они сходят в город. Шмуэли засунул руку ей под платье и спросил: «Чего тебе беспокоиться? Не твоя это работа – беспокоиться. Я сам побеспокоюсь о тебе. Пошли». Нина попыталась оттолкнуть его руку, но он крепко ее обхватил, так крепко, что ей стало больно, и повел в спальню. Когда они вышли в коридор, его улыбка исчезла. Он уже был далеко не любезен. «Хватит. Хватит. У меня была тяжелая ночь, супружница закатила истерику, чтобы я остался дома, и я сделал все, чтобы прийти сюда, к тебе, а ты тут разводишь кислятину. Я не для этого здесь тебя держу!»

Нина попыталась сказать ему, что она здесь задыхается, но он быстро, слишком быстро снял с нее трусы. И когда она попыталась сказать: «Не сейчас», он прошептал ей на ухо:

– У меня есть твои фотки, которые ты бы не хотела показывать дома, верно? Так что ты меня не зли!

– Извини меня, – сказала она. – Прости. Прости. – Извинилась она не из-за фоток, а потому что он ее напугал.

Она не знала, что в этом его сила. Именно это позволяло ему управлять людьми. Он умел распознавать их страх. Он чуял страх издалека и знал, как на нем играть. Это было его оружие. Его всегда удивляло, как люди не понимают, насколько ощутим их страх. Как он воняет. Он ненавидел трусов. И вот теперь она, эта девчонка, которая, как показалось ему при первом знакомстве, ничего не боится, потому что не ведает, что значит терять, она тоже вдруг струсила. И он знал, почему она струсила – да потому что почувствовала: уже нет у нее над ним власти, обрыдла она ему.

– Чего ты испугалась? – спросил он. – Я страшный?

Его дружок зашел из гостиной и, будто она не лежала полуголая, протянул Шмуэли телефон и сказал:

– Это срочно. Там полный дурдом.

Шмуэли наклонился и прошептал ей:

– Не зря меня боишься, правильно делаешь!

Он поднялся и застегнул молнию на брюках, взял телефон и заорал на того, что на другом конце провода:

– Что ты устраиваешь мне дурдом прямо перед праздником? – И, услыша в трубке ответ, он швырнул в Нину ее трусами и сказал: – Если тебе так уж хочется выйти, так давай. Наряжайся. Возьмем тебя куда-нибудь отдохнуть.

И они отправились на эту чертову тусовку, которая, как она теперь понимает, навлекла на нее больше бед, чем может присниться. Если бы только она с ними не пошла!

Итамар ложится в кровать. Ариэль спит там рядом с Наамой, как и каждую ночь в последнее время. Он тихо ложится к ним.

– Похоже, с мамой что-то не так. Странная она какая-то, – шепчет он. Он думает о вопросах, которые она ему задает, всегда одних и тех же вопросах при каждом телефонном разговоре. Когда-то это его забавляло, но сегодня вечером он сказал ей: «Мама, ты иногда меняй пластинку, а не то я больше не отвечу ни на один старый вопрос». И она промолчала.

– Старая она, – бормочет Наама. – Давай поговорим утром. Я совершенно измотана.

– Она слишком часто сидит одна.

– Твоя мамаша всегда была необщительной. На самом деле она не любительница контачить с людьми.

– С тех пор как умер папа… – начинает Итамар, и Наама натягивает одеяло на голову, потом скидывает его и сердито говорит:

– Она может приехать сюда в гости. Как мои родители и сестры. Тебе обязательно притаскивать всю эту вину мне в постель?

– Она гораздо старше. И не такая уж самостоятельная. Она потеряется.

– До утра это подождать не может? Мне только не хватает, чтобы он сейчас проснулся.

Наама не спала почти неделю. У Ариэля начался период страхов, он ни на шаг от нее не отходил и засыпал только в их постели. Итамар возвращался домой поздно вечером, ему едва удавалось увидеть сына, и он уж точно ей не помощник. Сегодня она еще поссорилась с Даной, которая занята своей мурой и абсолютно не помогает. Ведет себя как младенец, а не как девочка, которая так просила братика. «Я просила сестренку», – поправила ее Дана с раздражающей мрачностью, которая не оставляет ее примерно с тех пор, как он появился на свет. «Это называется ревностью», – как-то сказала подруга, когда та с ней об этом поговорила, но у Наамы сейчас нет терпения на психологию, и ей надоело, что Дана не думает о том, что у нее есть какие-то обязанности по дому.

Нааме потребовалось время, чтобы привыкнуть к Америке. Она, которая, где ни находись, чувствовала себя хозяйкой положения, здесь вдруг растерялась – все такое огромное и английский такой быстрый и размытый, что не угнаться. Но постепенно она поняла, насколько это комфортно. Комфортно жить в просторном доме с большим садом, где Дана свободно может играть. Комфортно из-за тишины. Комфортно из-за того, что не должна каждому объяснять, что она делает или чего не делает и почему она еще не покорила мир при том, что такая во всем успешная. Хотя и неясно, в чем именно успешная. А здесь, в Америке, все такие обходительные, с этими своими пожеланиями доброго дня и белоснежными улыбками от уха до уха. И хотя поначалу ее смешила эта очевидная фальшь, теперь она ей нравилась. Это приятнее, чем в кибуце, где каждый говорит тебе прямо в лицо, что он думает о тебе и твоей семье, о том, как твой отец управляет фабрикой, и почему ему-то приватизация пользу принесла, а другим – нет. Все ковыряются в жизни и банковских счетах другого человека. Наама любила рисовать, любила музеи и всегда приставала ко всем, кто ехал в город, чтобы взяли ее в музей, и там могла блуждать часами. Разговаривать с незнакомцами. Наслаждаться тем, что выглядит какой-то другой. Изобретать себя. Не быть той Наамой, которую все знают. Быть немного загадочной. Еще ребенком она знала, что в кибуце не останется. А здесь, в миллионе миль от кибуца, она наконец-то обрела покой.

Все, чего она хочет, – это Итамар и дети. И пару приятельниц, с которыми можно перекинуться словом. Ей ничего больше не нужно. У нее нет сил.

Она помнит, как во время учебы все вкалывали дотемна, до рассвета, а потом рано вставали, чтобы поработать над проектом, и она засыпала.

«Я здесь не вижу никакого труда, – сказал ей преподаватель, которым она восхищалась на первом курсе. – Искусство – это то, на что ты кладешь свою жизнь». Он рассказал об абсенте, который прикончил Тулуз-Лотрека. О мочке уха, которую отрезал Ван Гог. А она попыталась объяснить ему, что есть еще и Джефф Кунс[17], который женился на Чиччолине[18]. «Искусство или смерть» – вещь вовсе не обязательная. Она хотела сказать ему, что вообще-то это отделение компьютерного графического дизайна, а не Академия искусств и дизайна «Бецалель» и что можно просто использовать красивые цвета и создавать приятные для души работы. Не все должно быть на грани миров. Но она промолчала, не хотела, чтобы он еще больше снизил ей оценку, а он продолжал орать: «Если вы просто хотите поиграть на компьютере, так можете пойти на курсы в местном общественном центре».

И именно это и привлекло Итамара. Что у нее все без надрыва. Он говорил, что она принцесса, которая попала сюда по ошибке, а она смеялась и говорила: «В кибуце принцесс не бывает». А теперь, когда они ссорились, он обвинял ее в равнодушии, злился на ее безразличие – то самое безразличие, которое когда-то так ему в ней понравилось. Если бы он знал, сколько ее ругали за отсутствие энергии! Которой у нее никогда в помине не было. Будто кто-то отнял ее, еще когда была ребенком. И каждые роды, казалось, отнимали у нее еще частицу жизненных сил. Еще струйку из мелководного источника ее энергии. Вот почему ей здесь так хорошо. Потому что никто не знает, чего и сколько она не сделала. Кроме Итамара. Только он знает, что на большее она не способна. Это часть их брачного соглашения. Сам он привык вкалывать. Ему нужно больше, он должен себя проявлять до скрежета в зубах, даже если речь идет о соблюдении массы тела, а вот Наама никогда не напрягается. Что есть, то и здорово. А чего нет – ну и нормально.

Итамар осторожно поднимает Ариэля и относит его в кроватку, вспоминая, как Наама сказала когда-то: «Это ведь удача – родить американского ребенка». Он подумал обо всех преимуществах и о том, что так это и воспринимают некоторые израильтяне – как входной билет в какой-нибудь эксклюзивный клуб. Разрешение на работу. Разрешение родителей на пребывание. Ребенок – американец. «Пробудем здесь еще немного после родов, может полгода, а потом вернемся с транспортным контейнером», – сказала она как-то раз, вроде давным-давно. Вечность назад. Когда у него впервые случился кризис.

И они остались. И он оформил подписку на спутниковое израильское телевидение и смотрел, как дела у его любимой футбольной команды «Бней Иегуда»[19]. С тех пор много воды утекло. И транспортный контейнер они уже давным-давно могли бы отправить. И спорят они уже не о возвращении, а лишь о том, стоит или не стоит в конце квартала покупать дом, который, как все говорят, по цене просто находка. Он обязан это решить в ближайшие дни.

Возвращаясь в спальню, он выключает свет на кухне и в большой гостиной, поправляет на диване подушечки, гармонирующие с кремовыми стенами, шум его шагов тонет в толстом ковре, что от стены до стены, и на мгновение его ступням хочется ощутить холодную плитку пола.

Он возвращается в постель, укладывается рядом с Наамой и лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к ее дыханию. Мама стареет, и может, это просто старческая путаница в голове, но он точно знает, что что-то внутри нее изменилось. И еще в ней ощутилась какая-то уклончивость, на этот раз она сама закруглила разговор.

Итамар обнимает Нааму, и она не сопротивляется. Давненько они так вот не прижимались друг к другу.

– Меня убивают эти разговоры с ней. Рвут меня на куски, – говорит он за мгновение до того, как заснуть.

– Ты хороший сын, – говорит Наама. Что ему вовсе не помогает.

Потому что он чувствует себя худшим сыном на свете.

Кармела стоит в кухне и очень медленно очищает от кожуры огурец, кладет его на разделочную доску и нарезает ломтиками. Перекладывает ломтики на тарелку, чуть-чуть посыпает солью и открывает холодильник, чтобы достать йогурт. Последний йогурт.

Нина стоит в дверях кухни и наблюдает за ней. В горле сухо, и хочется пить. И еще хочется кому-нибудь позвонить, обсудить, что делать дальше, даже просто услышать знакомый дружеский голос. Но звонить некому. Кому она вообще может рассказать о том, что произошло? И без своего телефона она не помнит ни одного номера, кроме номера мамы. А ей она не позвонит. Да и никому другому тоже. Джонни после вчерашнего, разумеется, стремится ее разыскать. И если найдет, ей конец. Она же видела, что происходит, когда он на кого-то зол. Без телефона в руке она чувствует себя так, будто лишилась конечности. Она как спятила, когда он его у нее отобрал. Да, у нее зависимость, а у кого ее нет?

В начале, стоило ей прийти в квартиру, он тут же забирал у нее из рук телефон и проверял, не отправляла ли она кому-то сообщений. Имена мальчиков запрещены. Посылать фотки тоже запрещено. И Нина ничего не писала. Не ответила ни одной из подруг, которые хотели знать, где она и что делает. Все они были уверены, что он увез ее за границу, может в Париж, и она искала в интернете информацию о Париже, чтобы было что им рассказать, но однажды Миталь написала ей, что видела Джонни в торговом центре и что пусть расскажет, где она крутится и зачем вешает им лапшу на уши. И когда она поняла, что слухи о ней уже разлетелись повсюду, она им написала, что находится в Тель-Авиве, что все здесь офигенно и что такой квартиры и такого места они в жизни не видели. Они попросили ее прислать фотографии, и она сделала два снимка, на одном – гостиная, а на другом – море, и она сняла их таким образом, что все выглядело в миллион раз более гламурно и потрясающе, чем было на самом деле, потому что на самом деле это была просто очень белая и пустая квартира. И послала. А потом вдруг запаниковала и тут же удалила и снимки, и весь рассказ. И написала Миталь, чтобы никому их не показывала, и Миталь поклялась, что не будет их скачивать, а Нина удалила и эти сообщения.

– Что это я проверяю? – рассмеялся он на четвертый день, когда пришел и снова увидел, что ей никто не писал. – Да кто тебя будет искать, кроме меня? Кто? Никто. У тебя никого нет, да ты и не хочешь, верно? Ты – моя. Верно, детка? Только моя.

Как только он ушел, она схватила свой телефон и увидела в соцсетях своих подруг на пасхальных каникулах: они встречаются в торговом центре и выкладывают селфи, как будто это кому-то интересно. Только Миталь жаловалась на то, что она работает, пока другие отрываются по полной. Когда все они в пятницу тусовались, она увидела на фотографиях, что Михаил один, Ной рядом нет, и ее разозлило, что это ее волнует.

А потом девчонки пошли жаловаться на дни, забитые подготовкой к важному экзамену по биологии, который им впихнули в середину каникул, и она подумала, что учителя удивятся, почему она не явилась и куда исчезла. Может, даже позвонят ее маме. И что скажет мама? И что сама она скажет своей классной руководительнице Галит, которая так в нее верила и так в ней разочаруется?

– Это на тебя не похоже, – сказала она Нине, когда та в очередной раз опоздала в школу, заснула на уроке и с трудом сдала контрольную по математике. – Ты умница, перед тобой все двери открыты, посмотри, как все парни на тебя смотрят и как девушки тобой восхищаются, что тебе еще нужно? Все остальное может подождать. Все. Сперва сдай экзамены, а потом уже всякие глупости.

И Нина промолчала. Она знала, что Галит права, но ее уже закрутил тот вихрь вещей, которые он покупал ей, дарил и делал для нее. Она попыталась сказать ему, что ей нужна какая-то передышка, но он возразил, что сейчас пасхальные каникулы и чего ей больше хочется – попусту здесь сохнуть или переехать в крутую квартиру в Тель-Авиве, где будут вечеринки и рестораны?

– А после каникул я привезу тебя взад, – сказал он, и она не стала исправлять его иврит. – Давай, покайфуем здесь месяцок, а после ты вернешься домой.

Она сказала, что не месяцок, а две недели. И Джонни ответил:

– Лады.

Но за последние несколько дней все изменилось. Изменился и он. И после того, как они вернулись от фотографа, он забрал у нее телефон в наказание за ее поведение.

– Получишь обратно в ночь седера, если будешь прилично себя вести, – сказал он ей, а она – вот идиотка! – вместо того, чтобы вести себя прилично, стала приставать, чтобы взял куда-то порасслабиться.

– Приволок ее к нам? – с улыбкой спросил тот дохляк, когда они спускались в лифте.

– Следи за языком! – сказал Джонни, и дохляк и молодой парень, который был с ними, замолкли. Она попыталась разрядить обстановку, стать милашкой, и улыбнулась, и погладила его – так хотела вернуть свой телефон и знала, что он отдаст, только если она будет веселой и обольстительной, с ним и его дружками. «Главное – не показывай ему, что злишься, – напомнила она себе, – завтра ты найдешь способ отсюда сбежать. Уж как-нибудь найдешь. Потому что так больше нельзя». И Джонни тель-авивский – абсолютно не ее Джонни. Только бы вернул телефон, со всем другим она справится.

И она играла в эту игру, когда самой от себя тошно, хихикала и покрывала его поцелуями. И когда они подошли к машине, Джонни сел рядом с молодым водителем, а она втиснулась на заднее сиденье между дохляком и другим мужиком, от которого несло сигаретами и который ей улыбался.

Они ехали и ехали, и, когда ярко освещенные многоквартирные здания с блестящими вестибюлями постепенно сменились на покосившиеся от старости дома, а по улицам стали разгуливать иностранные работяги, эти двое начали ее лапать. Водитель объяснил Шмуэли, что они запаздывают уже на две недели и что они не могут так вот взять и сорвать сделку, это выставит его в жутком свете. Все распалились, и пошла ругань, и тут машина остановилась. Шмуэли и тот мужик, что сидел рядом с ней, вышли из машины и направились к дому. Как раз в этот момент кто-то вышел из него, увидел их, испугался и пустился наутек, а они побежали следом. Молодой водитель присоединился к ним, и курильщик схватил парня, который пытался убежать. Шмуэли медленно подошел к нему, и парень упал на колени. Проезжающая машина осветила его лицо, и Нина увидела страх. Она в жизни не забудет его лица, его взгляда. Этого ужаса. Дохляк и молодой мужик поволокли его в переулок между домами, а Шмуэли последовал за ними.

Она обязана была сбежать в ту же секунду, но ее как парализовало. На улицу выскочила женщина на высоких каблуках и истошно заорала: «Леонид? Леонид!» И один из мужиков эту женщину схватил и попытался затащить во двор дома, но она вырвалась и с криками убежала.

Нина подходит к старушенции, трогает ее за плечо, и та от неожиданности вздрагивает.

– Доброе утро! – говорит Нина старушке, у которой на лице бурлящая река вопросительных знаков, будто она ищет в глазах Нины подсказку, а на губах застыла улыбка, и кажется, что где-то там, позади глаз, крутятся шестеренки, которые давно иступились, и машина работает со сбоями.

Внезапно Кармела выглядывает на улицу и говорит:

– Да уже вечереет.

Это пугает Нину. Эти старухи всегда считают, что кто-то их грабит. Она доложит полиции, что одна девица пыталась тут ее ограбить. И кому они поверят? Конечно же, старухе с ее дурацкой улыбкой. Наверняка. Надо бы убраться отсюда подобру-поздорову, но она понятия не имеет куда, и у нее ни гроша. Сейчас, когда эта история попала в новости, все еще опаснее.

– Я только что проснулась, поэтому и пожелала тебе доброго утра.

Старушенция продолжает смотреть на нее с отрешенной, непонимающей улыбкой.

Нине уже тяжки мучения этой старой женщины, пытающейся связать черты ее лица с какими-то крохами воспоминаний, она начинает ощущать давление, напряженность, что витают в воздухе. А напряженность и давление вредны для здоровья старой женщины, и она решает прошептать ей:

– Дана.

Это срабатывает как по волшебству. Старушенция тут же приходит в себя, возвращается к умиротворенности.

– Даночка моя! – восклицает старушка, обхватывая лицо Нины своими иссохшими, мокрыми от воды и огурцов руками, а ее глаза полны слез. – Моя Даночка, ты приехала ко мне. Ты приехала!

Нина смотрит ей в глаза, в мутную пелену, которая с годами покрывает глаза стариков, и думает о тумане, застилающем ее мысли.

– Покушай чего-нибудь, – говорит старушка, садясь и кладя огурец и йогурт на стол, где стоит закрытая коробка с мацой.

Нина открывает холодильник. В нем только половинка пакетика сливочного масла, немного маргарина, джем, яйца и много грязи. Она осматривается. В отличие от пыльной, но прибранной комнаты, в которой она спала, здесь очень грязно и захламленно.

– Кто помогает тебе убираться? – спрашивает она.

– Даночка приехала, – говорит старушка с сияющим от счастья лицом.

«Может, она воображает, что я – уборщица, – думает Нина, – и это было бы лучше всего. Уборщица – это здорово. Я могу быть уборщицей или сиделкой». И она принимается мыть тарелки, что в раковине, но ее одолевает голод. Нина открывает шкафчик, затем другой, а в третьем находит плитку горького шоколада. Лучше бы, конечно, молочного, но и этот сойдет. Пока здесь не будет чисто, она не сможет есть ничего, кроме того, что в упаковке. Она открывает коробку с мацой и берет кусочек. Кармела рада и тоже берет кусочек.

«Компьютер», – внезапно доходит до нее. Если не телефон, так хотя бы компьютер. Вроде в гостиной она видела компьютер. Она войдет в систему и проверит, не говорят ли про нее и не ищут ли ее. Но зачем кому-то ее искать? Она вспоминает, как Джонни рассмеялся, когда спросил: «Да кто тебя будет искать? Никто».

Она моет стакан, наполняет его водой и идет в гостиную, где на столе стоят компьютер и старый монитор. Отключенный. Нина его включает. «Добро пожаловать», – с фальшивым дружелюбием приветствует ее программа Windows. Ей хочется крикнуть старушке: «Мадам, ничего, что я воспользуюсь вашим компьютером?» – но она понимает, что не может называть ее «мадам». Если, конечно, она не ее уборщица. Но вряд ли эта Дана – уборщица. Если она ее внучка, так должна называть ее «бабушка». На двери написано «Бен-Цион», но как вообще ее звать, эту старушку?

Сама того не заметив, она умяла всю плитку шоколада. Горьковато-сладкий шоколад, как раз вкусный. Ей придется решить, что делать дальше. А уж что она точно профукала, так это проверочный экзамен по биологии, который прошел позавчера.

И ей нужна мышь.

– Ты не знаешь, где мышь? – спрашивает она старушку.

Старушка испуганно к ней прижимается:

– Мышь?! Где?!

Нина улыбается. Улыбается впервые за долгое время.

– Нет, бабушка, – говорит она. – Мышка для компьютера.

– Ой, – говорит та, – терпеть не могу компьютер. Итамар сердится, но я его терпеть не могу. Он говорит, что с помощью компьютера можно говорить и видеть. Я ему пообещала, что попробую.

– Можно я открою ящики и поищу мышку? – спрашивает ее Нина.

– Мышку?! – снова бросается к ней старуха.

– Только чтобы настроить компьютер, – говорит Нина.

– Если это Итамар, так я хочу говорить по телефону, – говорит старушка. – Я для телевизора не причесалась.

Голоса поднимающихся по лестнице людей пугают Нину. Будят страх. Она с беспокойством глядит на бабушку, которая никак не реагирует, а потом она слышит, как они звонят в соседскую дверь. Через секунду дверь открывается, и раздаются крики «С праздником!», и шум бегущих по лестнице детей, и радостные возгласы, которые замолкают, когда дверь закрывается.

Внезапно звонит телефон. Кармела вскакивает, и глаза ее сияют. Она так спешит к телефону, что Нина испуганно движется следом за ней из опасения, как бы старуха не упала.

– Алло! – с надеждой, вся просияв, говорит старушка. Кто-то на другом конце провода ей отвечает. И ее лицо угасает от разочарования, улыбка исчезает. – Нет, спасибо, Хагит. Спасибо. Это чудесно, но нет. Я в порядке. Да. Нет, я не одна. В порядке. Все в порядке. Счастливого праздника. Спасибо, спасибо за приглашение. Да. Да. Всех вас с праздником. Спасибо вам.

За стеклянной дверцей буфета Нина видит несколько бутылок спиртного. Водки там нет, только бренди и ликеры. Она открывает бутылку, нюхает.

– Выпьем за веселый праздник? – спрашивает она Кармелу.

Кармела ей улыбается. Нина наливает им чего-то сладкого.

– Веселого Песаха, бабушка! – говорит она. И вдруг это слово застревает у нее в горле. Она сказала это для того, чтобы милая несчастная старушка на минутку ощутила радость, получила капельку удовольствия от праздника. Но Нина знает правду. Она просто ей солгала. Она больше не может сказать, что это недоразумение. Ошибка. Что старушка не поняла. Она ей лжет.

– С праздником, милая моя Даночка! – говорит Кармела с улыбкой, и глаза ее снова сияют. – Как я рада, что ты приехала!

Из всех окон доносятся звуки пасхальных песен, и в памяти Ирены вновь всплывает тот вечер, жуткий вечер, который она пытается забыть. Вечер, когда доносящиеся снаружи крики Шмуэли и соседа смешались с автомобильными гудками, стуком колесиков чемодана по маленькой квартире и хлопаньем двери.

Сколько раз она пожалеет, что в ту минуту не подбежала к Нине и ее не обняла. Не сказала, что ей есть куда возвращаться, что это место всегда будет ее домом, всегда. Она не знала, что такое случится. Если бы только знала… Сказала бы ей, что она навсегда останется ее дочерью. Что если ей будет плохо, пусть возвращается. Сейчас она только сидит и страдает, вспоминая, как все пошло наперекосяк, и тихо плачет, и слезы катятся по щекам, пытаясь смыть обиду.

Ее дочь, весь ее мир, Нина. Такое ей сказала. Такое произнесла. «Да кому ты нужна?»

– Ты еще вернешься ко мне и попросишь прощения! – сказала Ирена. – Он тебя не любит! – крикнула она ей на смеси русского и иврита. – Ты дура! Дура!

– Он меня любит и заберет меня отсюда, такой, как ты, я не буду! – прокричала в ответ Нина на иврите, гордая тем, что уж у нее-то нет никакого акцента. Гордая тем, что она-то ей не чета. Не из «понаехавших» – она местная, для нее здесь все свое. Она понимает правила, которые ее матери в жизни не понять, этой матери, которая боится всего загорелого, загрубелого, колючего, всего израильского. Жары и солнца.

– Надень шапочку, – умоляла она Нину, кидаясь ей вслед. – Сгоришь на солнце!

А ночью, когда на пустыню опускалась прохлада, Ирена подходила к окну, открывала его настежь, задвигала пластиковые жалюзи поглубже в стенные проемы и стояла там, глубоко вбирая в себя воздух, и каждый вдох ласкал душу.

Маленькая Нина лежала в кроватке, смотрела на материнскую спину, на пар, поднимающийся от ее дыхания, порой и на луну, заглядывающую в рамку окна, и представляла себе, как вместе с холодным воздухом к ее матери возвращаются воспоминания о родине.

В отличие от нее, Нина обожала этот горячий, сухой ветер пустыни, обожала арбузы и вьетнамки. И слишком короткие одежки. Она не могла себе представить жизнь в темноте и холоде, когда ты закутан в кучу слоев одежды и тебе нечем дышать.

– Ты выглядишь как шлюха. Моя дочь в таком виде на улицу не выйдет! – сказала Ирена и встала в дверях, преграждая ей путь, пока он нетерпеливо сигналил снизу из своего синего джипа. Он не выносил ждать. Не выносил, когда люди опаздывают. Нина знала, что он на нее обозлится и что делать. Она извинится, а он объяснит ей, что она плохо воспитана, а потом малость ее пришлепнет. «Потому что тебе это нравится, – скажет он. – Плохим девочкам это нравится». Ей это не нравилось, но она – да, считала себя плохой девочкой. И да, любила его. И силу, и власть. Осознание того, что он о ней позаботится и отсюда заберет.

– В таком виде ты отсюда не выйдешь, – тихо сказала Ирена, и Нина громко, нагло расхохоталась в ответ:

– Можно подумать, ты решаешь, что мне делать.

– Если ты сейчас выйдешь с ним из дома, – сказала Ирена, – ты мне больше не дочь. Возвращаться тебе некуда.

– Да кому ты нужна! – закричала Нина, а он снова засигналил снизу, и Амсаллем, всегда любезный сосед, закричал на него: «Тише! У нас головы раскалываются от вашего шума».

Ее сотовый завибрировал и замигал. Она взяла его, пока шла в свою спальню, и сказала: «Уже спускаюсь, моя мамочка меня тут достает», а он заорал: «Да спускайся уже, я тут иссох!» И она бросала в маленький чемоданчик всякие одежки, в том числе трусики, которые купила на центральной автобусной станции, три пары за двадцать шекелей, а также свою косметичку. Мать с выпученными глазами стояла в дверях.

– Нина, – сказала она, – тебе нужно готовиться к экзаменам, ты заканчиваешь среднюю школу, это не шутка, это твой аттестат зрелости. Не разрушай себе жизнь.

– И что мне делать с этим аттестатом? Какая разница в этой дыре, есть у меня аттестат или нет?! Здесь для жизни требуется входной билет, а не отметки за среднюю школу. Нужно уметь ухватить подвернувшийся шанс, – сказала она, понимая, что говорит со стенкой. Такой же стенкой, как та, на которую мама повесила полученное ею несколько лет назад удостоверение об окончании компьютерных курсов Министерства социального обеспечения. Как она гордилась тем, что умеет писать электронные письма! Будто научилась управлять космическим кораблем.

Что ее мама понимает? Она ничего не знает о последних тенденциях в мире знаменитостей, у нее нет страницы в соцсетях, она не смотрит сериалы о богатых людях с их бассейнами, бикини, шампанским, модными магазинами и туфлями на шпильках, она понятия не имеет, что такое Victoria’s Secret. Ее маме не понять ее заветную мечту – стать частью всего этого, всей красоты и изобилия. Нина знает, что ее красота ей поможет, просто нужно, чтобы ей приоткрыли дверь, вот и все. И ее Джонни пообещал, что у него в бизнесе много друзей и он ей поможет. Он показал ей страницу светской хроники, где он на фотографии рядом с одной знаменитостью, и там еще известная певица и еще несколько девушек – все на балконе с видом на море, в элегантном ресторане. Какие к черту экзамены, кого они волнуют? Сейчас это – жизнь.

– Ты не понимаешь, – почти шепотом сказала Ирена. – Ты отказываешься от своего будущего.

Нина закрыла сумку и гордо прошла мимо нее, направляясь к выходу.

– Он тебя бросит! – крикнула она. – Использует тебя и бросит. Ты просто его подстилка!

Нина застыла. Обе замолкли. Нина повернулась и придвинулась к Ирене почти вплотную, к ее лицу без макияжа, с красными прожилками и почти исчезнувшими бровями.

– То, что папа тебя бросил, – сказала она, глядя ей в глаза, – еще не значит, что бросят и меня!

Или именно так она собиралась закончить эту фразу, но этого не произошло. Прозвенела пощечина.

Лицо матери было холодно, ни одна из них не пошевелилась. Нина только приложила ладонь к своей красной от удара щеке и сдержала слезы.

Мать впервые в жизни подняла на нее руку.

Боль и оскорбление смешались воедино.

Мать первой развернулась и ушла.

Нина поняла, что это все. Здесь ей больше нечего искать. Все кончено. Нет больше дома, нет этой их общности, в которой они всегда были всем друг для друга. Всё. Мать и дочь, которые были и сестрами, и подругами, спали в одной постели. И вот полегоньку их пути разошлись.

И теперь все позади. Сейчас она уйдет и никогда не вернется. Никогда. А ее мать пожалеет о том, что сказала.

Внизу снова раздался гудок, а телефон продолжал вибрировать.

И сосед Амсаллем закричал: «Тихо! Здесь люди живут! Я сейчас вызову полицию!»

«Прямо-таки напугал! – крикнул в ответ Шмуэли. – Передай им привет от Шмуэли!»

Она ответила на звонок и сказала: «Спускаюсь».

Наама откидывается на кресле. Ариэль уже заснул, а Дана болтает по телефону. Дура, конечно, что выдула столько вина, но это же вечер седера, и разок можно перебрать, да и вино было потрясающее, все так сказали, и она чувствует, что даже начинает отличать изысканное вино от обыкновенного. Ей все еще странно праздновать седер здесь, но нужно признать, что Зипи со своей задачей отлично справилась и соблюла все правила. Это было здорово, она даже расчувствовалась. Уж точно лучше, чем скромный и немного жалкий седер, который они несколько лет подряд праздновали с пожилой еврейской парой, всегда их приглашавшей, а в этом году переехавшей в дом престарелых. Итамар по поводу седера никогда особо не волновался и тем более не волновался сейчас, в самом разгаре бесконечного слияния компаний, о котором ей уже осточертело слышать. Но в Еврейском общинном центре на уроках музыки у Ариэля о Песахе рассказывали, да и Дане не помешает знакомство с иудаизмом, и Зипи – так здесь произносится «Циппи» – до того настаивала, чтобы они пришли к ней на седер, что неудобно было ей отказать.

И среди ее хрустальных бокалов, бледной фаршированной рыбы из гастронома и Агады[20] на иврите и английском Наама вдруг открыла для себя, что чуть-чуть скучает по кибуцу и даже по Израилю. Она была рада, что настояла и они вместе с Итамаром пошли на седер. Она заметила, что даже и он слегка расчувствовался.

Уже полдень, но в квартире царит полумрак. Тяжелые ковры покрыты слоем пыли, и Нина решает, что квартиру следует проветрить. Она подходит к большим балконным ставням и открывает их. Темная квартира заливается ослепительным светом. Старушка заслоняет рукой глаза.

– Больно, – говорит она. – Режет глаза.

Нина подходит и гладит ее по плечу.

– Через минутку твои глаза привыкнут, – говорит она ей. – Тебе нужно капельку света. И нужно здесь прибраться. Ведь сегодня праздник.

Вдруг раздается звонок в дверь.

Кармела продолжает очень медленно есть свой огурец, йогурт и кусочки мацы, будто звонок в дверь не имеет к ней никакого отношения. Долька огурца, ложечка йогурта, потом ломтик мацы. Долька огурца, ложечка йогурта. Нина глядит на нее, а в дверь звонят снова и снова.

– Госпожа Кармела! – кричит кто-то за дверью.

Старушка внезапно приходит в себя, словно очнувшись ото сна.

– Кто-то пришел, – говорит она, продолжая сидеть.

«Только бы не полиция», – думает Нина.

– Госпожа Кармела, не бойтесь! – кричит тот, за дверью. – Это сын Хагит из минимаркета. Я принес ваш заказ. – Он стучит в дверь. – Ну же, госпожа Кармела, рано или поздно соседи вызовут полицию. Я не могу каждый раз так кричать.

– Может, скажешь ему, чтобы оставил заказ возле двери? – говорит Нина. – А я потом занесу его в дом.

Старушка ей улыбается и не двигается с места.

Мужик стучит в дверь.

– Давай, – говорит ей Нина. – Просто скажи ему «спасибо» и пусть оставит это возле двери.

Она протягивает старушке руку, помогает ей подняться и идет с ней к двери, но еще до того, как она успевает понять, что к чему, Кармела поворачивает в замке ключ и приоткрывает дверь.

– Госпожа Кармела, – произносит молодой голос, – вы меня напугали. Мама рассердилась, что вы вчера вечером не пришли на седер. Вы в порядке? Она волнуется. Говорит, что ночь седера никто не должен проводить в одиночку. Я кое-что вам принес, и она тоже прислала вам что-то из вчерашней еды.

Нина в напряжении стоит рядом с ней. Надеясь, что он не войдет.

Но Кармела вдруг распахивает дверь настежь. При виде Нины он удивлен.

Она вспоминает про пощечину и опускает голову, чтобы волосы прикрыли синяк на щеке и бо́льшую часть лица.

Она глядит на него, избегая встречаться глазами. Невысокий, широкоплечий. Мужиковатый, но лицо детское. И кудрявый. Он входит с коробкой, в которой немного овощей, молочных продуктов, пачка мацы и пластиковые контейнеры с домашней едой.

– Приятно познакомиться, – говорит парень. – Рои из минимаркета, что внизу.

Нина думает, как же представиться, и протягивает руку, но он обеими руками держит коробку, виновато улыбается, так что ее рука повисает в воздухе, и она смущена.

– А у вас, вижу, гостья, – говорит Рои Кармеле. – Гостья, которая не разговаривает.

– Разговариваю, – говорит Нина, пока он ставит коробку на кухонный стол, но она старается держаться от него подальше, чтобы не заметил синяка.

– Госпожа Кармела, помочь вам все разложить по местам, как всегда? – спрашивает он.

– Я сама все разложу, – отвечает Нина, желая, чтобы он поскорее убрался. «Разносчик из минимаркета, какого черта он сует нос в наши дела, – думает она. – И вообще, сегодня праздник, чего он приперся?»

– Отлично, – говорит он, и руки его уже свободны. Он протягивает одну из них ей и снова представляется:

– Рои.

– Очень приятно, – говорит Нина.

– Это моя Дана, – говорит старушка. – Из Америки приехала. Приехала к своей бабушке.

– Ты Дана?! – удивленно спрашивает он. – Вау, как ты выросла! Я тебя помню малышкой!

Нина улыбается. И нервничает. Она все еще старается не смотреть ему в глаза.

– Так я, госпожа Кармела, скажу маме, что вы вчера не были одиноки, – говорит он старушке. – Она будет просто счастлива. Она сводила нас с ума, говорила, что в ночь седера никто не должен оставаться один. Никто. И уж точно не тот, кто так много отдал стране. Мама будет так рада, что Дана здесь!

Нина пытается ускользнуть в комнату.

– У вас дома все в порядке, госпожа Кармела? – слишком громко спрашивает он. Люди часто так разговаривают со стариками. – С телевизором все в порядке? С компьютером? Чем-нибудь вам помочь?

– Спасибо, – говорит Кармела, как-то механически кивая головой.

– Случайно не знаешь, где мышь? – возвращаясь ко входной двери, спрашивает его Нина.

– У нее была беспроводная, наверно, бродила с ней по квартире, – отвечает он, пытаясь поймать ее взгляд. Он в курсе, что у Кармелы есть внучка, но не знал, что она такая взрослая. Примерно год назад старуха показывала ему Данины фотки, но она ведь малость не в себе, эта Кармела. Ему вроде помнится, что мальчишкой он с ней встречался, и она была намного младше него. А впрочем, ерунда, может он и запамятовал, самое главное, что кто-то пришел, чтобы побыть с Кармелой. Он расскажет своей маме, которая всегда о ней беспокоится. Говорит, нехорошо, что ее сын так вот уехал, и как это можно – оставить мать одну, без присмотра.

«Обязательно проверь, все ли у нее в порядке, – говорит она ему каждый раз, как он несет ей заказ. – А если что-то не так, скажи мне».

Рои до сих пор помнит хозяйственный магазин Кармелы и Ицика. Там было все. Веники и нитки, электрические лампочки и утюги, ведра и открывалки для консервных банок. Все, что нужно. И все покупают у этой славной пары. Когда они куда-то выходят, она опирается на него, а он – на свою трость. И магазин всегда открыт. «Кроме тех случаев, когда они уезжали в Америку», – рассмеялась недавно его мать, когда они об этом вспомнили, и он сказал, что ей бы тоже пора взять отпуск. Хагит не взяла передышки даже сейчас, на Песах. Просто накрыла полки с хамецом[21] его старой детской простынкой, на которой написаны детские стишки. И ей по барабану, что люди шарят за простыней и берут макароны или что-то еще некошерное на Песах. «Закон гласит только, что хамец нельзя выставлять напоказ», – сказала она ему.

«Напоказ выставляют только мою старую простыню», – засмеялся он. Две недели назад он предложил ее заменить. Хватит. Он три года горбатился в артиллерийском корпусе, потом несколько месяцев отдыхал, скоро закончится учебный год в университете, так что сейчас самое время помочь ей.

– Я тебя придушу, если встанешь на мое место в магазине. Я досыта этого нажралась из-за наследства, которое мне оставил твой дедушка. Разве это наследство? Это рабство. Мечтаю закрыть его навсегда.

– Брось, мам, – рассмеялся он. – Какого черта закрывать? Ты гребешь кучу денег!

– Не увлекайся, детка, – сказала она. – На мне твоя учеба и рента за ремонт крыши. Не зли меня!

И он не сказал: «Может, папа поможет». Уже много лет назад он понял, что папа им не поможет. Возможно, поможет своей новой дочке. Только в последние годы он осознал, какой сильной была его мама, никогда не ныла и не жаловалась ему на отца, плохого слова о нем не сказала. «Он твой отец, – говорила она, – мы относимся к нему с уважением». И все же иногда он ловил ее на том, что она кричит на него по телефону. Но не чаще, чем на него самого или на своих работников. Такова ее суть. Быстро вскипает. Но и крепко любит.

Она все еще чувствовала себя виноватой перед Кармелой, потому что после смерти Ицика она, не прошло и шлошим[22], сломала стену и пристроила помещение магазина Ицика и Кармелы к магазину своего деда – с тех пор это «Минимаркет Хагит». Могла бы подождать хоть месяцок.

Из-за этого она злится и на Итамара. На то, что он в середине шивы явился заключать с ней сделку, потому что в конце шивы ему, видите ли, нужно улетать обратно. Хагит не могла поверить, что его супруга на похороны не приехала, ну если не на похороны, так хотя бы на шиву.

– Это все временно, мама, – рассмеялся Рои. – Пока я не кончу учебу и мы не переедем в пентхаус.

А она обняла своего славного мальчика и сказала:

– И тогда я вернусь к рисованию.

Он решил, что все, он записывает ее на занятия живописью. Это ее мечта, и мама обязана претворить ее в жизнь. В душе она все еще преподаватель живописи, выпускница колледжа «Бейт-Берл», как она любила подчеркивать. И он до сих пор помнит, как однажды, когда он был маленьким, мама принимала участие в выставке и он так ею гордился. Ее отец, который тогда был еще жив, держал продуктовый магазин, и, когда Хагит была занята, они оставляли его там, и он прекрасно проводил время. Дедушка разрешал ему сидеть на кассе, Ицик из хозяйственного магазина давал ему поиграть с разноцветными стеклянными шариками, а Кармела кричала: «Ты с ума сошел, он сунет их в рот и подавится!»

И дедушка с Ициком смеялись над Кармелой: и чего это она так нервничает!

А мама говорила, что Кармеле это дозволено. Ей дозволено нервничать и волноваться за детей. И глаза ее становились грустными.

И сколько раз Рои говорил ей, что она должна вернуться к преподавательской работе. «Можно кого-то нанять для управления продуктовым магазином». Так они называли минимаркет до того, как снесли стену. И она отвечала: «Я пообещала дедушке, что буду управлять им сама. Посторонний человек только бы обокрал и ничего не оставил». А еще он должен помнить, что люди приходят сюда из-за личного внимания. С супермакетами и без того несладко, потому что на них такое давление – поддерживать бизнес очень сложно. Скидки. Каждый покупает только то, что со скидкой. Ничто другое его не волнует. «Я отношусь к людям с пониманием».

Оба они знают, что почти все в этом большом городе – жители временные. Молодежь, которая арендует жилье на год-два, с соседями по комнате и полками из IKEA. И можно бы подумать, что личное понимание им до лампочки, но это не так. Хотя его мама и помешана на работе и иногда даже сама в этом признается, эти молодые парни и девушки и правда любят зайти в магазин, где они могут почувствовать себя как дома. В магазин, который в этом огромном городе их видит.

После того, как его дедушка умер от инфаркта, Ицик, тоже уже усталый, по-прежнему каждое утро открывал магазин и не торопясь выносил на улицу два стула: один для себя, другой для дедушки Рои, который уже не придет. В полдень он дремал на стуле, а Кармела сидела внутри, за кассой. В четыре дня она его будила, чтобы занял ее место, а сама уходила домой отдохнуть и возвращалась в шесть с нарезанными фруктами. И они пили чай. Каждый день. Каждый день.

Только в День памяти магазин был закрыт.

И всегда, когда звучала сирена, он думал об этой паре и приятном парнишке на черно-белой фотографии, что висела за кассой, парнишке, который был их сыном.

Теперь там, где раньше был хозяйственный магазин Ицика и Кармелы, расположен отдел замороженных продуктов минимаркета, и он смеется над ней – видишь ли, чувствует себя виноватой, а сама небось обрадовалась, когда их магазин освободился, иначе им бы пришлось переехать в дорогое новое здание через дорогу. И в этом есть доля правды. Иногда Хагит чувствует себя виноватой, потому что когда-то она целовалась с тем солдатом, что на черно-белой фотографии, и любила его, и злилась на него за то, что он ее бросил.

– Если ты не найдешь мышь в холодильнике или куда там она ее засунула, позвони, и я тебе принесу, у меня есть запасная дома, – говорит Рои. – И вообще, если понадобится помощь, мы тут, рядом, в минимаркете через дорогу, – добавляет он и протягивает ей магнитную карточку. – Номер нашего телефона, если потребуется.

Кармела подходит к ящику стола, достает купюру и протягивает ему. Купюру в сто шекелей. И Дана смотрит на него, а он – на Дану. Он знает, что она думает. Сто шекелей – это гораздо больше, чем старушка ему должна. Рои возвращает деньги Кармеле и говорит:

– Это слишком много, госпожа Кармела, мама меня убьет.

И Кармела улыбается.

– Чепуха, – говорит она, – ты – ее сердце и душа. Забирай. Пригласишь симпатичную девчушку на мороженое.

– Не знаешь, есть какой-то пароль или код? – спрашивает Нина.

– От минимаркета? – спрашивает он с улыбкой.

– От компьютера. От Wi-Fi.

Перекличка улыбками, и она опускает глаза.

– «Кармела один-два-три-четыре». «Кармела» – по-английски, с большой буквы «К».

– Спасибо, – говорит она, когда он поворачивается уходить, и этот миг остается в памяти. Та доля секунды, когда он глубоко заглянул в ее глаза. А она – в его. Ошибка. Ей бы по-прежнему избегать его взгляда.

Потому что никто не должен ее заметить.

Кармела идет в свою спальню, а Нина начинает искать мышь и видит, какая в квартире пылища и грязища. Она находит половую тряпку, ведро и несколько полупустых бутылок с моющим средством и, продолжая искать мышь, начинает готовиться к уборке. Она передвигает мебель и собирает все салфетки и скатерти, которые нужно постирать. Но мышь по-прежнему нигде не попадается.

На кухне она открывает один из принесенных парнем контейнеров. Фаршированный перец. Она так любит фаршированные овощи. Михаль, соседка, готовит их просто классно. «Ты только глянь на свою русскую девчонку, – говорила Михаль Ирене. – Она же убить готова за кусочек марокканской вкуснятины. Бедняжка. Эти ваши пирожки и вся эта жрачка без соли и перца!»

А Ирена, бывало, отвечала, что фаршированные овощи – это вообще венгерское. И обе хохотали.

У Нины урчит в животе. Она открывает микроволновку, чтобы разогреть перец, но микроволновка тоже грязная. Она вытирает ложку своей рубашкой и ест перец холодным, прямо из контейнера. Вкусно. Кухня станет ее отправной точкой. А потом и вся эта запущенная квартира. Но сейчас она устала и идет спать. Все болит.

Кармела просыпается, но глаза не открывает. Пытается продлить еще минутку покой перед тем, как начнет вспоминать. Ури, Итамар, магазин, Ицик. И тогда нет Ури, нет Итамара, нет Даны, нет Ицика, нет магазина. Список что-было-чего-нет хлещет по ней десятки раз в день, день за днем. И тут она вспоминает, что есть Дана. Она здесь. Ее будит резкий кашель. Она чуть не задохнулась, и это ее пугает. Она снова кашляет и садится в постели, а Дана входит и спешит к ней.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Кармела кивает, пытаясь разглядеть ее лицо, но оно расплывается. Она видит худые ноги и тонкие руки, она такая беленькая. Как сама она когда-то. «Моя снежная принцесса», – называл ее Ицик. «Не могу поверить, что ты моя!» – столько раз повторял он ей. Сам он, загрубелый и загорелый после строительных работ, приехал в большой город, когда ему было шестнадцать. Один. Оказавшись вдали от остатков большой семьи, которая во время войны вместе с другими семьями бежала в деревню. Им сказали, что там лучше. Здесь опасно. И они уехали. Взяли то, что смогли унести, и куда-то пристроились. И оставались там даже после того, как война уже кончилась. Потому что возвращаться было некуда.

«Сельское хозяйство? Где мы и где сельское хозяйство?» – говорили эти городские мужчины в галстуках и белых рубашках. Но постепенно они научились, потому что не было выбора. И довольно скоро белые рубашки перестали быть белыми, а нежные руки покрылись мозолями.

Ицик и его мать жили с дядей. Мать была больной и усталой. Годы ее жизни пролетали, и это ударило по ней, как раз когда кончилась война. До той поры она держалась. Глаз с него не спускала. Так трепетно о нем заботилась. Вдова с единственным балованным сынком. «Ты чересчур его балуешь», – говорил дядя, и она отвечала: «Он – все, что у меня есть в этом мире».

Но в него уже проник вирус азарта и движения. «Ты слишком молод», – говорил дядя. Но после того, что случилось с их семьями, Ицик отвечал: «Я должен сам о себе позаботиться. Никто о нас не позаботится, мама, никто, понимаешь?» Люди начали поговаривать об Америке и Палестине, но матери этой поездки было бы не выдержать, а оставлять ее и уезжать в далекую страну он не хотел. И потому решил просто перебраться в большой город. В Софию.

И он ее бросил. Оставил в деревне. «Я буду посылать тебе деньги», – пообещал он. И она сказала: «Сынок, все, чего я хочу, – это внуки. Только внуки. Поезжай и вернись с внучком. Чтобы я могла спокойно умереть».

«Сперва невеста», – сказал он ей.

И она сказала: «Ну кто ж может отказать моему Ицику?»

Он обнял ее, сгорая от нетерпения поскорее оказаться в большом городе, в большом мире, вырваться из удушливого, порочного круга проблем, нищеты и людей, покалеченных шрамами этой войны, преследуемых воспоминаниями о тех, кого она у них отняла. Все больше и больше вдов в черном.

«Он локо кайта сайн»[23], – смеялась его мать и заходилась кашлем. Тем кашлем, который постепенно ее доконал.

И Ицхо, его двоюродный брат, тоже решил ехать с ним. Ицик и Ицхо. Два Ицхака. Кузены. Безбашенные люди. И вот они в Софии, большом городе, работают на стройке, Ицхо, большой и сильный, и Ицик, маленький и сильный. «И есть тут синагога, – говорит им один раввин, – для вас открыта. Приходите. Тут праздники Тишрей»[24]. И Ицик сидел в синагоге и вспоминал, как мама готовилась к праздникам, когда у нее еще оставались силы. С такой торжественностью, будто она занята святым делом, а не фаршировкой овощей.

– Ты в порядке? – спрашивает Нина, пытаясь вернуть Кармелу оттуда, куда ее унесло.

– Принеси мне воды, Даночка, – просит она.

Нина уходит, и Кармела внезапно теряет силы. Она вдруг осознает, до чего боится одиночества. Одиночества и путаницы в голове. И как сильно она не позволяет себе расслабиться. И где та помощница, которая раньше приходила? Она уже кучу времени тут не была. Или так, по крайней мере, ей кажется. И как же хорошо, что здесь Дана.

«Мама, – сказал ей Итамар после смерти Ицика, – давай я найму тебе сиделку».

«Я в порядке, – сказала она ему. – Вполне справляюсь».

Но постепенно она потеряла уверенность в себе и начала бояться, начала ходить осторожно, очень осторожно. Только бы не упасть. Только бы чего не сломать.

Кто придет, если она упадет? Никто. Никто не постучится в дверь. Она умрет, и никто не узнает.

Когда прошел еще год, Итамар сказал ей: «Мама, опасно, что ты одна».

Они возвращались к этому разговору снова и снова. И в какой-то момент ей захотелось сказать ему, что да, ей нужна помощь. Что ей тяжело быть одной. Что ее тяготит страх. Страх остаться одной, если с ней что-то случится.

«Приезжай, и мы поговорим», – сказала она ему в тот раз. Кармела уже чувствовала, как туман забывчивости вползает в нее, обволакивает, и начала писать записки. «Это пройдет», – успокоила она себя после того, как врач задал ей несколько вопросов и посоветовал пронаблюдать и вернуться на повторное обследование, потому что без данных он не может поставить диагноз. Она не вернулась. Сходит с Итамаром, когда он приедет. Там была даже записка для Итамара, в которой указано имя врача и написано: «Передать Итамару!» Но Итамар не приехал. И уборщица тоже перестала приходить и объяснила причину, да Кармела ее не запомнила. Может, та взяла отпуск, но это было давно. Как давно, она не знает.

И вот вам, ее Даночка приносит ей воду. И какое это счастье, что внучка здесь. Что она больше не одинока. И ей так приятно. Наверно, Итамар был прав насчет сиделки. Но Дана – лучше.

– Не ходи босиком, – говорит Кармела Дане, – простудишься. – И указывает на обувной шкаф. – Возьми себе там что-нибудь. А Нина улыбается и говорит:

– Хорошо, бабушка, хорошо.

Она достает пару голубых бархатных слипонов с вышивкой, всовывает в них ноги, и, хотя они чуть-чуть маловаты, ей в них уютно.

Нина нервничает, она обеспокоена тем, что увидела в новостях, и ей уже до смерти хочется включить компьютер и посмотреть, что об этом пишут в интернете. Нина знает, что Шмуэли будет ее искать, и думает, хорошо, что она здесь, здесь никто не знает, кто она такая. Еще два-три дня она здесь попрячется, а потом решит, что делать дальше. Только бы ее не отыскали. Нужно держать ухо востро.

Ирена пытается придумать, как ей разыскать Нининых подруг. Расспросить о ней, как посоветовала полицейская. Днем она собиралась поехать в центр города – вдруг там окажется кто-то из Нининых подруг, а может, и он сам попадется ей на глаза. Она не раз видела его там, у киоска, где продают лотерейные билеты. Но центр города пуст. Сегодня второй день Песаха, и все еще сидят по домам со своими семьями. Этот праздник тянется, как жвачка. Все закрыто. Пиццерия закрыта, потому что сегодня Песах. Она вспоминает, что Хезина лавчонка тоже закрыта. «Нет у меня сил надраивать все полки, – прошептала ей по-русски Амалия несколько дней назад. – Чтобы потом какая-то соседка сверху сказала, что это недостаточно кошерно. В прошлом году ко мне притащили раввина из-за виски, который я поставила на нижнюю полку, и мы с Хези так переругались! Он сказал, я не понимаю, что значит быть еврейской женщиной, а я так на него разоралась, что в конце мы чуть не пошли к тому раввину разводиться. Кто знал, что виски – это хлеб? Я сказала Хези, что в этом году уезжаю. Эй, раввины, я в отпуске. Глянь, Ирена. – Она жестом подозвала ее подойти поближе, и Ирена посмотрела на ее длиннющие крашеные ногти. Амалия никогда не отказывает себе в модных искусственных ногтях, хотя из-за них трудно работать с кассовым аппаратом, – она любит звук постукивания пластика по кнопкам. – Здесь все равно пусто. В кассе выручки – ноль. Никакая баба не позволит своему мужику в Песах играть в “Тото”. Так что привет. Разок в жизни можно. Мы с Хези летим в Бургас. Там так дешево, не поверишь».

«Но там холодно в это время», – сказала Ирена.

«Да какая разница, главное – это смыться отсюда. Хези уже бредит по казино. Все ему рассказывают, как там клево, и он умирает от зависти. Мечтает подержать в руках несколько фишек, и тогда ему по фигу, что я шляюсь по бутикам. Там, говорят, потрясные торговые центры».

«И ты не боишься, что он проиграет?» – Ирена слышала немало историй про мужчин, которые все спустили, проиграв в карты.

Амалия рассмеялась: «Этот скряга вытаскивает сотню евро и думает, что он арабский шейх».

Ирена обязана найти одну из Нининых подружек. И она вдруг вспоминает, что та, чья мама сделала себе новую грудь, работает в торговом центре в «Кастро». Но он откроется только завтра, а она не может ждать. На сердце ураган. Что-то не так. Уже почти две недели от Нины ни слуху ни духу, и больше недели никаких признаков того, что та читала ее сообщения.

Начинает смеркаться, и она решает вернуться в полицейский участок и заявить о пропаже Нины.

Внутри Ирена успокаивается, когда видит уже знакомую полицейскую и та ее узнает.

– Все еще не вернулась? – удивленно спрашивает полицейская Иланит, смущенная тем, что не помнит ни имени этой женщины, ни имени ее дочери. Тоска этой матери ее трогает. Она думает про ее одиночество в этот праздничный день; небось сидела и все время ждала свою дочку. Сама-то она всю жизнь мечтала хоть капельку побыть в одиночестве. Отдохнуть от двух сестер, которые вечно грызутся, и двух братьев, которые все лезут в драку. Никогда у нее не было своего угла.

Может, это просто очередная блажь вздорной девчонки – перецапалась с мамашей и сбежала из дому… но у Иланит ощущение, что тут что-то не так.

– Давайте-ка проверим, не слышал ли кто чего. Не было ли каких сообщений.

– То есть?

– Проверим, не случилось ли чего. Подождите минутку. Давайте начнем сначала, – говорит Иланит, открывает на компьютере документ и начинает вводить данные, которые дала ей Ирена.

– Проверю на компьютере.

– Что именно?

– Не сообщил ли чего-то какой полицейский.

– Про что, например? – недоумевает Ирена, не понимая, что та имеет в виду, и, вдруг пугаясь, спрашивает: – Про больницу?!

– И это тоже, – говорит Иланит и, когда видит, что Ирена в панике, спрашивает:

– Ее парень здешний?

– Да, – говорит Ирена.

– Знаете, как его зовут?

– Да, – говорит Ирена.

– Одноклассник?

– Он человек в возрасте.

– «В возрасте» – это сколько? – спрашивает Иланит.

– Отец. С детьми. Мужчина.

– Ме-ерз… – начинает цедить Иланит, потом вспоминает про свою униформу. – Вы с ним говорили?

– У меня нет его номера.

– А имя?

– Зачем вам?

– Я ему позвоню. Хотите, чтобы я ему позвонила?

– Она разозлится. Он разозлится. Нет. – Ирена боится и его, и Нины, они ее убьют. Но она уже не дышит. Она сходит с ума от беспокойства.

– Вы хотите ее разыскать или нет? – Иланит начинает терять терпение.

– Просто проверьте, пожалуйста, хорошо? – просит Ирена, глядя на нее грустными, усталыми глазами. – В больницах. Я страшно боюсь.

Иланит поднимает взгляд от монитора. Что-то здесь не так, эта женщина чего-то недоговаривает.

Ирена молчит и оглядывается на полицейского, который курит на улице. На другого полицейского, который играет на своем компьютере.

Иланит замечает ее взгляды и внезапно до нее доходит.

– Вы боитесь?

Ирена кивает.

– Он страшный человек. С ним всегда какие-то люди.

– Ну-ка, шепните мне на ухо, кто это, – говорит Иланит, перегибаясь к ней через стойку.

– Шмуэли, – шепчет Ирена, и Иланит делает глубокий вдох. Этого она точно не ожидала.

– Джонни Шмуэли? – уточняет Иланит.

Ирена кивает.

– Ладно, – говорит Иланит. – Дайте чуток подумать. Дайте мне подумать.

Она знает, что обязана испросить разрешения у Ашкенази. Наконец-то отношения между полицией и Шмуэли несколько устаканились, достигнуто негласное соглашение, что полиция не вмешивается в его мелкие проделки, а за это Джонни Шмуэли и его банда снижают градус напряжения. Ашкенази не захочет, чтобы какая-то там полицейская все порушила. Нужно поступить с умом.

– Значит, звонить ему не стоит? – спрашивает Ирена.

– Я обязана переговорить с начальником участка, – говорит Иланит, глядя в изможденное лицо Ирены. Ее сердце разрывается от сочувствия к этой женщине, пришедшей в столь беспомощном состоянии. Сволочь Джонни еще и до такого докатился? До того, чтобы разрушать жизнь молодым девчонкам, матери которых и так с трудом бьются за существование?! У которых дорожка отнюдь не усыпана алмазами?

– Вы назовете начальнику его имя? – спрашивает Ирена.

– Послушайте, это человек, которого мы все знаем.

– Я не хочу. Не хочу. А вы не можете спросить как бы невзначай?

– Дайте подумать и чуток разведать, что к чему.

– Чуток что?

– Порыть, разузнать. Позвольте мне. Я попробую втихаря проверить, дома ли он и что там за история.

– Но не упоминая меня.

– Если вы этого просите. – Иланит ее понимает. Понимает ее страх.

– Прошу. Не надо. Я просто хочу, чтобы вы проверили больницы и все такое.

– Давайте посмотрим в компьютере, что о ней известно. – Иланит стучит по клавишам, и Ирене кажется, что прошла вечность, пока та не говорит:

– В больницах – ноль.

И потом, после долгих выстукиваний, добавляет:

– И в других полицейских участках – то же самое. Ни жалоб, ни сообщений. И ничего про неопознанную девушку ее возраста. Пусто. – Иланит вроде довольна.

– Хороший знак, верно?

– Да. Да. Это хорошо. Это означает, что, скорее всего, ваша дочь где-то отжигает, в каком-нибудь отеле или типа того. А телефон, может, упал в бассейн. Я немножко о нем разнюхаю. Втихаря. Обещаю. И когда мой босс придет завтра утром, я с ним поговорю. А если она до завтра не вернется, мы ему позвоним. Договорились?

– Вы уверены? Я не знаю.

– Я вам позвоню, прежде чем звонить ему. Хорошо?

– Большое вам спасибо, – говорит Ирена. Ей чуточку спокойнее оттого, что Нина не в какой-то тюрьме или больнице.

Иланит смотрит на Ирену, как та покидает участок, держась за перила, спускается по ступенькам и направляется к очередной одинокой ночи. Она выходит из-за стойки и идет за ней.

– Я попрошу босса отследить ее телефон. Ладно?

– Что это значит?

– Так можно проверить, где находится телефон. По крайней мере, где он был в последний раз перед тем, как упал в бассейн, – говорит она, пытаясь пошутить, но Ирена не улыбается, а только говорит:

– Это хорошо. Спасибо. Попробуйте завтра. У вас ведь есть и мой номер телефона, верно?

По дороге домой ее волнения нарастают с каждым шагом. Как и вопросы. Ирена начинает понимать, что даже полицейские боятся трогать этого Шмуэли. Сейчас она не только волнуется, но и злится. Чувствует, как в ней вскипает ярость. Еще одну ночь она подождет, и все. Довольно. Завтра она вернется в полицию и попросит найти Нинин телефон и – да, позвонить ему. Пусть его допросят. Чего ей бояться? Она не сделала ничего плохого. Она просто ищет свою дочь, которую он забрал. Пусть возвращает!

Поначалу его телефонные разговоры с Кармелой были длинными, как путешествия во времени. «Если спешишь, не звони, – как-то сказала она ему. – Не заслужила я, Итамарик, чтобы меня считали занудой. Мне и так тяжко, что вы не здесь. Что никого из вас тут нет». И он поклялся, что больше спешить не станет. Она могла разводить антимонии по поводу кондиционера, который перестал работать, и Итамар терпеливо отвечал, зная, что их разговор – лучшее событие ее недели. Он наливал себе стаканчик виски с кубиком льда, посмеиваясь над тем, как это по-американски, и, будто готовясь к какому-то церемониалу, мысленно отстранялся от привычной гонки, от того факта, что он человек, у которого каждая секунда на счету, и умудрялся найти минутку покоя, окошко свободы среди всех обязательств.

Сначала Наама немного досадовала на длинные разговоры, он ведь и без того поздно возвращается домой, и она не раз спрашивала его, почему бы не позвонить матери из машины, по дороге, а он пытался объяснить, что разговор из машины – это совсем другое, но после того, как родился Ариэль, Наама еще и радовалась возможности пораньше лечь спать и отказаться от очередного вечера с привычными и дурацкими обсуждениями типа: «Может, посмотрим телевизор или поболтаем, а то заляжем в постель, и если уж в постель, так да или нет». В большинстве это было «нет», потому что уже поздно, но иногда и «да», и тогда оба они вспоминали о том хорошем, что было между ними и постепенно размывалось из-за ежедневной рабочей рутины, возни с детьми и всяческих дел. В его матери всегда была какая-то ломкость. Люди думали, что это из-за постигшей их трагедии, и действительно, после этого ей стало хуже, но на самом деле такой она была и раньше. Как одна из тех изящных фарфоровых чашечек в голубую и золотую полоску, которые бережно вынимали из серванта только по праздникам. «Поосторожнее, Итамарик!» – напоминала она ему.

Отец был другим. С той самой минуты, как ступил на теплую почву Святой земли, он сразу осознал, что такое Израиль, и в него влился. У него был гармонирующий с ним темперамент, и что-то из этой израильской мужиковатости ему шло, будто сшито на заказ. Как шел любой костюм, пусть и дешевый. Он настаивал на том, чтобы ежедневно приходить на работу в костюме, затем в магазине снимал пиджак, вешал его и оставался в рубашке на пуговицах, которую носил поверх майки. В конце дня он надевал свой пиджак и шествовал с Кармелой пешком полквартала до дома.

Последние несколько лет у Кармелы не было сил каждый день гладить ему рубашку, и потому она купила ему рубашки-поло. А рубашки на пуговицах сдавала Игалю из химчистки, хотя и считала это порочной избалованностью и бесконечно за это извинялась. «Ты и так чересчур тяжело работаешь», – говорил ей Ицик, и она благодарно ему улыбалась.

С годами Кармела уставала все больше и проводила в магазине все меньше времени. Да и не было столько работы, чтобы оправдать присутствие двоих на целый день. Она приходила около полудня, чтобы Ицик смог отдохнуть. Она говорила ему, что он не молодеет, а тот отвечал, что забери его из магазина, и он умрет. Кармела знала, что это правда. Его отношения с постоянными клиентами и разговоры со случайными покупателями были для него кислородом. Он терпеливо объяснял любую мелочь каждому клиенту, а для постоянных покупателей варил кофе и сидел с ними за маленьким столиком на улице, обсуждая политику или расспрашивая про их жен и детей, наслаждаясь историями, а когда кто-то сообщал ему, что его сын уехал за границу, он говорил: «Мой сын тоже в Америке» – и тут же добавлял: «Но через годик-два вернется». И люди всегда говорили: «Молодец!» или «Желаю ему успеха!», думая про себя, что все они врут, что уезжают всего на два года.

Кармела была из тех, кто умеет слушать. Она любила вникать в рассуждения Ицика, и ей нравились те минуты, когда он сидит на улице, а в магазин заходят знакомые женщины, и, пока она делает им дубликат потерянного ключа или подбирает нужную лампочку, они без умолку с ней болтают, рассказывают обо всем, что творится в округе, и потому она всегда в курсе событий.

Когда-то была у нее в магазине и швейная машинка для небольших заказов. Пока вдевать нитку в иголку не стало немыслимо сложным.

Она жила с допотопными привычками, носила платья, сшитые точно по фигуре, не балахонистые и не слишком облегающие, всегда в мягких тонах, и в ее тихом разговоре все еще слышались легкие следы акцента, который за целое поколение так и не исчез, и это отличало ее от мам его друзей, с их джинсами или мини, с волосами, выкрашенными во все оттенки рыжего, или со светлыми прядями. А еще она была старше их всех. И он, младший ребенок, родившийся, когда брат уже первоклассник, а ей под сорок, был ее любимцем. Сросся с ней. С самого начала. Будто рожден для того, чтобы быть рядом с ней. И они были под стать друг другу. Она и Итамар. Так же, как Ицик и Ури подходили друг другу. Они любили заниматься армрестлингом и по пятницам после обеда ходить на рыбалку, а Итамар любил сидеть с мамой на кухне и рисовать, пока она готовит, и накрывать на стол: большое блюдо, маленькое блюдо и суповая миска. По вечерам в пятницу она подавала суп, даже если на улице жара за тридцать градусов, потому что именно так было в доме ее родителей. И Итамар чувствовал себя защищенным и окутанным этой ее утонченностью, будто она ниша, предназначенная для него одного. Как сумка кенгуру. Между ними была особая близость. Он понимал ее без слов. И до, и после. Он знал, когда она ждет, чтобы папа наконец закрыл рот, когда у нее хлынут слезы и когда ему удастся выудить из нее легкую смущенную улыбку, после которой она вновь станет серьезной.

– Тебе можно и посмеяться, – как-то сказал он Кармеле, когда улыбка исчезла с ее лица и он понял, что она думает про Ури.

– Да не хочу я, – сказала она ему.

– Но Ури бы хотел, чтобы ты смеялась, – сказал он. Мама обняла его, и ее тело затряслось, а слезы смочили ему голову. Итамару тогда было всего пятнадцать, всего два года прошло с тех пор, как его старший брат, герой, погиб при исполнении служебных обязанностей, и он уже знал, что даже если станет самым смешным человеком в мире, его мама улыбнется лишь на мгновение. На частицу мгновения. Это самое большее, на что она теперь способна.

В первый год Ицик пытался взять его на рыбалку. Но они просто молча сидели, глядя на море. Несколько недель спустя, когда он готовил свою удочку, Ицик сказал ему:

– Маме вроде бы нужно, чтобы ты помог ей сегодня с ужином. – И Итамар остался с ней. Все было как обычно, кроме того, что стол он накрыл не на четверых, а только на троих. И посуда была не праздничная, а повседневная.

И с тех пор Ицик стал ходить на рыбалку один. И стал молчуном.

– Я понимаю, что это важно для твоего продвижения по работе, но… – сказала Кармела, когда он сообщил ей, что они уезжают.

А отец на нее закричал:

– Зачем усложнять ему жизнь? Ему и без того тяжело.

– Время пролетит быстро, – сказал Итамар. – И вы приедете, и мы будем болтать без умолку.

Он попросил Рои, сына Хагит, помочь его родителям со «Скайпом». Сначала они много общались по видеосвязи, но потом Рои ушел в армию, умер Ицик, и с тех пор Кармеле всего этого расхотелось. «Меня вполне устраивает телефон без телевизора», – сказала она.

Итамар закрывает глаза, и вдруг нечем дышать. Что-то не так с мамой или это из-за него, из-за чувства вины по поводу того, что сотворил? Он беглец. Предатель. Трус. Продажный человек. Охотник за «котлом с мясом»? Сколько раз он слышал, как его родители говорили эти слова о детях своих друзей, тех, что уехали из страны. Слова из уст израильтян их поколения, построивших эту страну и глядящих на то, как их дети ее покидают, разбегаются кто куда. Его поколение стало величать это по-другому. Они называют это «релокацией». Самоутверждением, реализацией собственного потенциала, ну, где-нибудь в Кремниевой долине или на Лондонской фондовой бирже, максимизацией своих талантов – они поколение глобальное, интернациональное, у их ног весь мир, и он столь же доступен, как еда в «Макдоналдс». Но итогом всей этой глобализации остается старая женщина, которая живет в одиночестве по ту сторону океана. Потому что ее сын «в Америке».

Со временем их долгие беседы становились все короче. Большинство вопросов он уже знал наизусть, да и ответы повторялись.

«Как дела у Даны в школе?» – «Она отличная ученица». «Чем сейчас занята Наама?» – «Она только что закончила планировать/организовывать/начинать ремонт». И вопрос о дяде Рональде, которого зовут Рон, будут ли они праздновать у него – вопрос, который она задает, даже и когда праздника нет, и он говорит ей: «Нет, Рон живет очень далеко», но у них здесь есть друзья, которые живут сравнительно близко. Да, дети любят туда ходить. Он приукрашивает для нее правду, потому что речь идет о милой пожилой паре, которая детям вовсе не интересна, и они довольно быстро плюхаются на диваны и погружаются в свои планшеты. И да, иногда они куда-то ездят во время каникул, – говорит он ей, вспоминая поездки в его детстве, когда в праздники магазин был закрыт. Ицик брал с собой карту, и на каждом перекрестке ему было что им рассказать; он вспоминал, как, когда он впервые приехал в страну, его сразу направили в армию работать на транспорте, и «посмотрите, вот здесь мы провели два месяца, а здесь почти неделю», а там он получил ранение, непонятно как, но с тех пор он прихрамывает; и он рассказывал им о своих друзьях, и о том, что они вместе вытворяли, когда были молодыми и глупыми. Как он всегда беспокоился за Кармелу, потому что был старше своих друзей и единственный, кто женат, кроме того религиозного парня. Который потом погиб. В каждом городе, который они проезжали, всегда был кто-то, с кем он служил на военных сборах, ради которых он покидал свой магазин и оставлял Кармелу в одиночку со всем управляться, что для нее было большим испытанием. Но Ицик не был готов пропускать военную службу, поэтому Ури брался ей помогать, и Итамар, тогда еще малыш, знал, что должен вести себя очень хорошо, ведь папа в армии. А эти друзья Ицика всякий раз, как бывали в Тель-Авиве, приходили в его хозяйственный магазин, и он представлял их всем владельцам соседних магазинов и приглашал в ресторанчик, что на углу через дорогу.

«Вон там. – Он называл чье-то имя и указывал на несколько домов с красными крышами, расположенных у подножия холма. – Видите, прямо там он и живет. Прямо там». Итамар вспомнил, как брат Ури строил скучную гримасу, чтобы его рассмешить. А мама, бывало, говорит: «Да пожалей ты детей, Ицик, хватит этих историй». Итамару эти истории как раз нравились, но он никогда ничего не говорил. А здесь, когда он едет с Даной и Ариэлем, рассказать ему нечего. И у него нет ни единого друга ни в одном городе, который они проезжают.

Итамар пытается вспомнить, какой она была раньше, до того как Ури умер от полученных ран. Образы расплываются в голове, и он не знает, то ли он все это романтизировал, то ли все и правда было так приятно и мирно. Два брата, которые почти никогда не ссорились, старший – любимчик отца, младший – любимчик матери. Почти каждый день вместе обедают, рассказывают ей про школу. А потом – бум! Тот миг, когда все, что некогда было, разлетается вдребезги.

Он проснулся в страхе, не понимая, что там за шум. Потребовалось какое-то время, чтобы понять: Ицик плачет. Никогда раньше он не слышал, чтобы отец плакал. Это был низкий звук, рык человека, из которого, казалось, вырывают жизнь, как у льва, запутавшегося в густых зарослях, рычащего от осознания того, что он пропал, что сделать ничего нельзя, звук, который исходил из преисподней отчаяния. И боли. Вот так звучит боль. А потом из гостиной донеслись вопли. «Нет!» – услышал он его крик. «Нет!» И мама что-то бормотала. Он натянул на себя одеяло и попытался понять.

После этого обедов уже не было. «Я останусь в магазине», – говорил Ицик, оправдываясь тем, что ему нужно приспосабливаться к новой эпохе, когда торговые центры устанавливают другие правила и магазины в полдень уже не закрываются. И больше никаких дурачеств, и почти никакого веселья. Объятия – да. Мама крепко его прижимала, иногда даже до боли, будто пыталась приклеить его к себе. Чтобы он в ней растворился. Его кожа в ее кожу. Чтобы не ушел от нее. Не отдалился. Иногда после такого долгого объятия он чувствовал себя опустошенным, измотанным. Как будто из него высосали все силы.

– Все нормально, – говорит она слабым голосом и даже сама себе не верит. – Если ты не можешь, я пойму.

И отключается. Он остается там с молчащим телефоном в руке, опустошенный. Болит в том месте, где раньше были объятия, будто это он сам превратился в мать-кенгуру, обнаружившую, что ее сумка для детеныша пуста.

Мама сердится, что он и в этом году не приедет к ней погостить, и она права. Но, с другой стороны, сейчас так сложно поехать в Израиль только для того, чтобы просто помолчать с ней в тот день, когда она не разговаривает. И в День памяти во время церемонии всегда жара, и толкотня, и пробки на дорогах, и на кладбище толком не припарковаться. Счастье, что есть Менаше, который годами их туда возит с тех пор, как еще был жив Ицик, и всегда их дожидается. Он так серьезно относится к этому своему долгу: за день до этого до блеска надраивает свое такси, чувствуя, что делает что-то для семей погибших за страну. Со временем он узнал, что Менаше приезжает туда накануне, расставляет вокруг могилы горшки с растениями. Чтобы во время церемонии она не выглядела заброшенной. И Итамар понятия не имеет, кто его об этом попросил. Нужно не забыть выяснить, платит ли ему Кармела.

До Дня памяти меньше месяца, но тут ведь презентация накануне слияния, и они так ее ждут в надежде, что на сей раз все срастется. Окончательно. Он тащится в спальню, находит Нааму и Ариэля, как обычно, спящими, переносит малыша Ариэля в его кроватку и выключает свет.

Он думает о том, что Кармела уже давно ничего ему не рассказывает, она почти не реагирует на его рассказы, только задает привычные вопросы, будто только и ждет, чтобы задать следующий вопрос и тем самым затянуть разговор.

– Видела фотографию Даны с церемонии окончания учебного года? Ее вызвали на сцену, чтобы вручить похвальную грамоту, – говорит он ей, но Кармела уже перешла к следующему вопросу. Бремя вины, которое на него давит, гораздо тяжелее, чем он в этом себе сознается, и в последнее время оно наваливается на него в самых неожиданных ситуациях. Когда он ищет место для парковки на бесконечной стоянке торгового центра. Когда он выбрасывает свой кофейный стаканчик с зеленым логотипом «Старбакс» в мусорное ведро у входа в офис.

«Хорошо, что бабуся не шибко-то соображает», – улыбается себе Нина, пока ее омывают струи горячей воды. Сегодня это ее второй душ. Она принимает душ по меньшей мере три раза в день – в новой душевой кабинке, которую кто-то отремонтировал в этой развалюхе-квартире. Здесь никто не отключает водонагреватель. Никто не приказывает не тратить впустую воду, и каждый раз, когда Кармела видит ее выходящей из душа, ее лицо освещается радостью, и она сразу же говорит:

– Даночка, Даночка, как чудесно, что ты ко мне приехала! Тебе что-нибудь нужно?

Нина закрывает глаза, стоя под струями воды, и перед ней снова возвникают картины, которые ее преследуют, мешанина звуков и красок, и гогот и вульгарные речи, и то, как все выскакивают из машины и гонятся за убегающим парнем, а женщина кричит: «Леонид!» Как только банда быстро вернулась в машину и Шмуэли завел мотор, женщина кинулась во двор, и Нина до сих пор слышит ее крики.

Все начинает связываться воедино и проясняться. В той квартире произошло нечто гораздо более страшное, чем алкоголь и усталость. Куда-то потерялись целые дни, и она понятия не имеет, что происходило. Люди говорили с ней так, будто с ней знакомы, а она их не помнила. Перед ней вспышками мелькают какие-то мужчины, которые на нее смотрят, она лежит, а они – вокруг нее, эти картины проносятся в голове, и к горлу снова подступает тошнота. И потому она так часто принимает душ и трет тело, пока кожа не покраснеет, это чтобы содрать с себя все руки, которые ее лапали, все слова, которые ей говорили, хохот ей в лицо и за ее спиной. Она пытается вспомнить, когда начала терять контроль, когда начались провалы в памяти, и вспоминает того фотографа. Там все и началось. Вот когда она вошла в облако, которое проглотило ее. Пока вопли «Леонид! Леонид!» не вырвали ее из этого странного столбняка.

Нина помнит, как Джонни и остальные в жутком стрессе, с криками «Валим отсюда!» влетели в машину, а парень рядом с ней, тот, что раньше с силой наклонил ее голову и прижал к своим расстегнутым штанам, попытался что-то сказать, но вышло одно заикание, и Шмуэли крикнул ему: «Заткнись, ублюдок!» Нина никогда раньше не видела его таким разъяренным. А потом он накричал на чувака, который порвал ее трусики, сказав, что не может им доверять, что должен все делать сам. «Как мы до этого докатились?! Как ты мог втянуть меня в такое дерьмо? Ты, сволота, ты меня подставил, ты это знаешь? Меня!»

Пока мужики в машине орали друг на друга, она огляделась по сторонам и попыталась придвинуться к двери, чтобы, насколько это возможно, свести свое присутствие к минимуму. Уже когда они вышли из машины, а она с водителем осталась внутри, Нина задумала сбежать, решила досчитать до десяти и огляделась, но тут они неожиданно вернулись и начали орать. До нее внезапно дошло, что она в опасности. «Произошло нечто действительно ужасное», – сказала она себе, не в силах понять, что именно, и в памяти вновь возникли крики той женщины, которая бежала и вопила и искала Леонида, и сейчас она думает, что, возможно, именно это вывело ее из ступора, эти вопли и подтолкнули ее бежать. Она вдруг почувствовала, как ее тело наливается силой, тело, которое до этой минуты было вялым, как тряпка. Может, потому, что она два дня была одна в квартире, спала и ничего не ела, а тут вдруг поняла – она перешла черту, ей грозит опасность… вдруг ей стало ясно, что именно следует делать. Бежать. При первом удобном случае. Но они помчались, гнали как сумасшедшие, город пролетал перед ее глазами, как фильм в ускоренной перемотке. Нина прижалась к двери, чтобы они про нее не вспомнили, и тут миг настал. Они остановились на светофоре, а на тротуаре толпа молодежи и даже какой-то бар, и она поняла, что все, открыла дверь и – ноги в руки. Шмуэли заорал ей вслед. Но ей наплевать. Она неслась как безумная, как ветер. Без сумочки, без ничего, туфли на высоком каблуке свалились с ног. Она на секунду оглянулась и увидела, как он следит за ней из машины. Два парня, сидевшие сзади, выскочили и побежали за ней, а водитель посигналил и попытался быстро поехать следом. А вокруг все с подозрением за ними наблюдали, два парня даже попытались их остановить и крикнули им: «Эй, что за дела? Оставьте ее в покое!», и, пока они препирались, она нырнула в маленький переулок, оттуда – на другую улицу и вбежала в какой-то двор и дальше в следующий двор. И только тогда она на мгновение остановилась, спряталась за мусорными баками. И стала ждать. А вокруг все воняло. Потом Нина вышла и побежала в другой двор. И попыталась открыть дверь в какой-то дом, но она была заперта. Тогда она побежала в другой дом. Стараясь не высовываться на улицу, а перебегать из двора во двор. И наступала на всякое-разное, про которое нельзя сразу сказать, больно это или противно. Но ей было все равно. И тут она подскочила к единственной двери, что была открыта.

Нина закрывает кран и заворачивается в полотенце, и ей так приятно под этой мягкой чистой тряпицей. И еще приятнее, что старушкино жилище становится более ароматным. У нее еще полно работы, потому что все вокруг было таким грязным и запущенным, но начало положено, и она горда собой. Нина обязана сходить в продуктовый магазин. Просто нет выбора. Нужны моющие средства, съеден фаршированный перец, как и все другое, что прислала соседка. Она приготовила для них пасту и только потом сообразила, что это же хамец, но для Кармелы, похоже, не было разницы. Ей также нужно разобраться, как пользоваться стиральной машинкой.

– Даночка, Даночка, ты где? – слышит она Кармелу. Иногда спросит разок, и все. Иногда раз двадцать. Иногда она замолкает, потому что «Дана» откликнулась, что она здесь и сейчас подойдет, а порой, не успела «Дана» ответить, как она снова ее зовет и спрашивает, где она, и «Дана» вновь отвечает. И Кармела снова спрашивает.

Каждый раз, когда Нина к ней подходит и говорит: «Бабулик, я здесь», Кармела вся светится от счастья и нежности, притягивает ее к себе, прижимает Нинину голову к своей груди и гладит ее по щеке.

– Я здесь! – кричит Дана, подходит к ней, все еще завернутая в полотенце, и смотрит на лежащую у нее на коленях скрученную в трубочку газету.

Сегодня на рассвете Кармела снова совершила путешествие к почтовому ящику. Долгое, медлительное путешествие, во время которого она выходит из квартиры, оставив открытой дверь, спускается вниз, выходит из дома, открывает ящик, а потом медленно-медленно возвращается, одолевает два лестничных пролета, поднимаясь на второй этаж, но по пути останавливается передохнуть на стуле, что на первом этаже. Так вот она и нашла Нину. В первое утро пребывания в этой квартире Нина, услышав, что она уходит, вскочила с кровати и последовала за ней. В то утро из-за праздника газет не было, поэтому Нина не очень-то поняла смысл ее путешествия. Сегодня, услышав, что Кармела встала и идет к двери, она снова спустилась следом за ней, убедиться, что та по ошибке не вышла погулять. Потому что кто знает, найдет ли она дорогу обратно, с этой ее путаницей в голове. После тяжкого путешествия Кармела вернулась в свое кресло.

Нина включает телевизор.

– Спасибо, внученька, спасибо! – Кармела ее гладит, и за мгновение до того, как Нина уйдет одеваться, диктор по телевизору говорит:

– Новые подробности, связанные с убийством на центральной автобусной станции, – и за его спиной вновь возникает портрет Леонида. Соседи, стоящие перед оцепленным полицией местом, кричат полицейским: «Нет уже сил с этими нелегалами и проститутками, и где же полиция?» Охрипшая женщина объясняет тележурналисту, до чего им надоело, что всем на них наплевать, они уже готовятся к импровизированной демонстрации против Верховного суда, полиции и правительства. Тележурналист кивает, поворачивается к камере и говорит, что полиция просит общественность о помощи. Любой, у кого есть информация, должен связаться с полицией, а один из демонстрантов кричит:

– Почему в этом районе нет побольше камер наблюдения? Мы что, не заслуживаем защиты?

Нина понимает, что она должна связаться с полицией. Что они ищут информацию. Может, камеры там и имеются, и эта мысль очень ее пугает. Нет, она этого не сделает. Докладывать она не пойдет. Она берет у Кармелы газету и прямо на первой странице – лицо Леонида. Она читает краткое сообщение. Потом переходит к странице со статьей. Какое счастье, что она сбежала! Какое счастье, что она сейчас не с Джонни, он наверняка сходит с ума, и как здорово, что он не знает, где она. Только бы не пришли к ней с вопросами, ведь что ей тогда говорить? Ее пугает, что он может к ней приехать. Она впервые рада, что у нее нет телефона, потому что через телефон он мог бы ее найти, у него есть связи. У него даже есть друзья в полиции. Нина видела, как он с ними встречается, как они хлопают друг друга по спине и гогочут.

– Хватит городить чушь, братан. Тебе меня не одурачить! – сказал он пожилому копу в форме, который подошел о чем-то его попросить, о чем конкретно – она не расслышала. Шмуэли был любезен, они сидели в кафе и разговаривали, и вдруг коп встал и сказал тихо, но так, чтобы все услышали:

– Ты меня не испытывай!

Все его приятели в кафе отвели глаза, потому что не хотели встречаться взглядом со Шмуэли или с этим копом, который, похоже, был главный и явно ничего не боялся.

С ужасом размышляя о Шмуэли и его связях, Нина одновременно пытается понять, как включить эту гребаную стиральную машинку. У нее получилось только раз после того, как она почти час нажимала на все кнопки. Она напоминает себе, что в список покупок нужно включить и стиральный порошок. Список уже длинный; может, и правда позвонить тому парню из минимаркета? Она вспоминает, как ее мама смеется над женщинами, которые вечно умудряются испортить свою самую красивую, белую блузку, потому что постирали ее вместе с цветными вещами. «Что, уж так сложно разделить? Что?! Юристом она работать умеет, а вот отличить белое от цветного не способна?» – говорила она Нине. Ирена бы рассмеялась, если бы сейчас увидела, как Нина воюет с этой упрямой машинкой, ругается и по ней стучит.

Кармела подходит, нажимает на две кнопки, и машинка работает. Нина просит показать еще раз, и Кармела ей показывает. Нина улыбается.

– Вот теперь запомню.

– Приготовить тебе чего-нибудь покушать, Даночка? – спрашивает Кармела.

И Нина говорит:

– Мне нужно пройтись по магазинам. Нет стирального порошка и еще кое-каких вещей.

Кармела говорит ей, что внизу есть заведение с очень милой хозяйкой.

– Она была девушкой моего Ури. Когда-то. Давным-давно. Скажи ей, что ты от Кармелы. Она тебе запишет. Или ты можешь позвонить, и ее милый мальчик принесет то, что нужно.

– Я схожу, – говорит Нина, чувствуя, что ей нужно подышать свежим воздухом.

Она идет одеваться, пытаясь найти что-то, что не похоже на детскую пижаму. В Даниной комнате нет брюк, которые подошли бы ей по размеру, поэтому она берет из шкафа Кармелы бежевую юбку плиссе, и ей плевать, что она слегка походит на религиозную девицу. Да еще и чулки, и эти бархатные слипоны. Она говорит Кармеле, что скоро вернется, и Кармела достает из сумочки, висящей на спинке стула, кошелек, дает Нине свою кредитную карточку и говорит:

– Если тебе еще что-то понадобится. И купи себе подарок от бабушки.

Нина обнимает ее. Не из-за денег, а просто что-то дрогнуло в сердце. Потому что Кармела о ней заботится. Эта женщина, которая не помнит, кто ее внучка, но знает, как работает стиральная машинка и кем была подружка ее сына сто лет назад. Нина видит, как Кармела все время пытается скрыть, что у нее путаница в голове, но все эти записочки ее выдают. И Нина решает не обращать на это внимания.

Кармела рада, когда Нина ее обнимает даже чуть-чуть, и придерживает ее в своих объятиях. Ей приятно. Запах чистых волос. Прикосновение молодой кожи. Прикосновение.

Она не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то к ней прикасался. Даже держал за руку. Но ее тело, видимо, помнило.

– Ты выросла, – вдруг говорит ей Кармела.

– Хагит была девушкой Ури? – спрашивает Нина, потому что на записке возле входной двери, рядом с телефоном, крупными буквами написано: ««Хагит – минимаркет. Сын – Рои».

– Да, да. – Глаза Кармелы на мгновение оживают. – Была милашка, но совсем еще девчушка, и он хотел кого-нибудь покрасивей. Она просто пылала к нему любовью, с малых лет, но он был ярче нее и хотел чего-то большего.

«Правда жестока», – подумала Нина: если не завернуть ее в вежливую пленку – мол, так говорить некрасиво. Это пугает.

Рои просыпается в смятении от того, что она ему приснилась и во сне он пытался смахнуть волосы с ее глаз и снова в них заглянуть. Он вспоминает ресницы ее опущенных глаз. Ресницы почти прозрачные. Глупо, что он столько думает о ней, не может выбросить ее из головы, ведь он и видел-то ее всего пару минут, а теперь вот пытается найти какой-то подходящий предлог, чтобы снова с ней встретиться. Хоть на минутку. Понять, что между ними было. Он позвонит спросить про мышку, которую она ищет, и если она ее не нашла, то отдаст свою. Сам он мышкой вообще не пользуется. Он валяется в кровати с ноутбуком и телефоном, так гораздо удобнее. Иногда он поднимает голову и обнаруживает, что часами просматривал сайты с идиотскими шутками и глупыми видео. Он спросит о мышке, а потом можно предложить ей куда-то сходить, но это слишком уж быстро, может показаться, что он чересчур старается. Они ведь не то чтобы знакомы, и что-то с ней планировать – полный абсурд, небось через неделю она уже возвращается в Америку. И, блин, с какого это перепугу он не может выбросить ее из головы? Рои придумает, чего им не хватает или что забыл принести из минимаркета, что-нибудь наплетет. Притащит и не возьмет за это денег.

«Это в счет не включай, это другу Рои», – говорила Хагит кассирше, когда сын приходил из школы с другом. Скольких друзей он потерял, когда узнавал, что они тащились за ним после школы только для того, чтобы вместе зайти в мамин минимаркет и что-нибудь там отхапать. Хагит не обращала внимания на тех, кто был достаточно деликатен и брал штучку-две, не больше. Но были и те, кто считал, что это «шведский стол». То была проверка личности для учеников начальной школы. И его мама была права. Те, что проявляли уважение, не хватали все подряд и были рады получить мороженое или шоколадный батончик, оказались и в дальнейшем порядочными и продолжали поддерживать с ним хорошие отношения. И он с ними ладил. Его бесило, что Хагит почти всегда оказывалась права, и его смущало, что все ее знали, что она была неотрывной частью района. «А-а, так ты сын Хагит», – говорили соседи, думая, что его знают.

– Ты разве не наметил себе какое-то послеармейское путешествие? – спросила его Хагит, но его вовсе не тянуло отправляться в дальние страны. Все время армейской службы он скучал по дому и по уединенности своей комнаты. Целых три года он круглые сутки толкался в гуще людей, и этого с лихвой хватило. Рои видел, что мама волнуется, хочет, чтобы он вел более активную светскую жизнь, но он никогда таким не был, а те немногие приятели, что у него есть, разбросаны кто где: двое – в долгом послеармейском путешествии, еще один – в университете в Беэр-Шеве. Он наслаждается тишиной, и ему нравятся занятия в университете, которые удивили его тем, что оказались совсем не такими, как он ожидал. Непохожими на школу. Здесь он мог затеряться в толпе студентов, посещающих огромные вводные курсы для первокурсников. Ему нравилось наблюдать за всем со стороны. Он уже начал узнавать лица, в основном на занятиях, проводимых ассистентами преподавателя, там, где все разделены на небольшие группы. Очень скоро он к каждому из них уже приклеил ярлык. Клоун, которому надо всех смешить. Почемучка, у кого всегда куча вопросов. Спорщик. И он, что всегда был послушным мальчиком, вдруг понял, что теперь может решить, кем хочет стать – крутым пацаном или хорошим парнишкой. Он стал отращивать волосы все длиннее, длиннее и длиннее. Мама давит, что пора подстричься, но ему наплевать. Он ненавидел армейскую стрижку, чувствовал себя слишком оголенным, и теперь его мягкие кудри ласкают его и щекочут затылок.

И Рои думает о прикосновении к ее волосам, пытается представить, как гладит их, гладит ее, приподнимает подбородок и смотрит ей в глаза.

Он бросает взгляд на часы. Слишком рано звонить Кармеле. Знал бы он номер Даны, написал бы ей, что принесет мышку. Но у него духу не хватило спросить ее номер.

Рои смеется над собой. Делает из мухи слона. Она ведь ребенок, слишком для него молода. Он к ребенку приставать не станет. Ей лет пятнадцать, да вроде тянет на семнадцать или восемнадцать, но в наши дни не поймешь. Девчонки такие развитые. А его ровесницы ведут себя порой так по-детски.

Он колеблется, стоит ли рассказать маме. Многие годы они с ней танцевали осторожное танго. Он знает все о ней, а она знает все о нем, за исключением нескольких маленьких секретов, которые они держат при себе. Ничего особо драматичного. Но сейчас у него в руках бомба. Потому что он знает: Хагит была бы счастлива услышать от него про какую-то девушку. Очень счастлива. Она все время пытается его сосватать, и, может, именно поэтому он не хочет ей рассказывать. Каждый раз, когда он решает что-то от нее скрыть, он вспоминает про Аиду с ее зелеными глазами и знает, что его мама была счастлива, когда та перестала работать в минимаркете. Она убирала и в доме Кармелы и каждый раз, вернувшись от нее, говорила: «Как они все могли ее бросить? Как? Кармела – такая добрая душа, а они оставили ее совсем одну. Она этого не заслуживает».

С тех пор, как ушла Аида, в квартире у Кармелы дикая грязь и духота, и он рад, что она теперь не одна.

– А ты знаешь, что несколько месяцев назад Аида родила девочку? – не так давно спросила его Хагит.

И Рои вспомнил, как в ее последний день в минимаркете он подошел пожать ей руку и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и это его смутило, а она приблизилась и шепнула ему на ухо: «Я арабка, по арабке не плачут», и в тот раз вместо того, чтобы рассмеяться над шуткой, он обнял ее, и у обоих слезы смешались со смехом. Он подумал обо всех тех годах, что она была с ними, и вот Аида уже замужем и родила, а он все еще не знает, чего хочет от жизни.

Ему бы нужно спросить у мамы, кто убирает квартиру Кармелы, но он этого не сделал. Потому что кто об этом думает? Теперь на них работает эритреец Саси, и, похоже, Рои ему не по сердцу. Возможно, армейская форма, в которой в последние несколько лет Рои приезжал домой, наводила на него страх. Может, получил травму в Эритрее, может, его где-то преследовали. А его мама весь день разговаривала по телефону с организацией, которая защищает права рабочих-иммигрантов, и все время выбивала деньги в помощь этому Саси, и, прошу прощения, неприятно это признать, но чем больше она ему помогала, тем злее он становился и тем заметнее удлинялся поток его жалоб. И его сердитый взгляд еще и напоминал Рои про то, как злобно смотрели на них молодые палестинцы, когда он и товарищи по подразделению заходили в их деревни. Тот самый взгляд. Какой бывает у парней в этом возрасте, когда у них взыграл тестостерон. Возраст сразу после отрочества, у которого на самом деле нет названия. Возраст, в каком когда-то люди вступали в брак. Вот Аида с Хуссейном в этом возрасте и поженились и сейчас пытаются заработать на жизнь, без разрешения надстраивают еще один этаж к дому ее родителей. Именно поэтому на улице, ведущей к главной дороге, вырос ряд зияющих прямоугольников, в которых когда-нибудь появятся окна, а сейчас они создают иллюзию незавершенности, хотя внутри здание полностью закончено. С каким уважением встретили их с Хагит, когда они пришли на свадьбу! И ему было странно увидеть Аиду такой – в традиционном платье и с головным убором, избегающей его взгляда.

Сейчас он немного скучает по ней, да и по тому долгому лету перед армией, когда он проводил дни в минимаркете, а ночи – за PlayStation, и они с Аидой расставляли на полках товары и оформляли заказы, и он начал заниматься доставкой. «Если мы снимем бесплатную доставку, – объяснила мама ему, а на самом деле самой себе, – это будет конец. Они нас заживо съедят». Под словом «они» скрывается большой супермаркет «Экспресс», что на углу. Так с горечью объясняла она. Она их ненавидела. «У нас нет выбора, – добавила она в какой-то момент, – придется делать скидки».

– Ты еще и членскую карточку введешь, – сказала Хагит ее мать.

– Точно, – ответила Хагит.

– Но это же сеть продуктовых магазинов, а мы просто лавчонка.

– Никакая мы не лавчонка! – закричала Хагит. – Посмотри, какая она большая, у нас минимаркет!

И это слово «минимаркет» она выкрикнула так громко, как только могла. С тех пор, как она завладела магазином, раньше принадлежавшим Ицику, и помещением, которое раньше было киоском сапожника, – она уже и не помнит, кто был последним его хозяином, – сломала стены и сделала ремонт, она настаивала на том, чтобы люди говорили «минимаркет», и хотела сменить вывеску. И сколько споров по этому поводу было у нее с бабушкой!

– Это больше не бакалейная лавка Леви! – говорила она ей. А мать ей отвечала:

– Ты своего отца не стирай, это некрасиво! – Но Хагит уже прилепилась к названию, предложенному ей клиентом, работником рекламного агентства: «Минимаркет Хагит». И в один прекрасный день она просто сменила вывеску. А потом рассказала об этом матери, которая, к ее удивлению, сказала:

– Если на благо бизнеса, так что угодно!

Потому что, в конце концов, так это у предпринимателей. Бизнес – во главе угла.

Он встает, чтобы сходить в туалет. Начинает светать, а Хагит уже с кофе и сигаретой на балконе.

– Чего ты не спишь?! – спрашивает она.

– Я сплю. Тебе померещилось, – говорит он и возвращается в свою комнату.

– Рои! – вдруг слышит он ее крик. – Как там Кармела?

– Все в порядке. С ней ее внучка.

– Правда?! – кричит Хагит. – Дана здесь? А Итамар?

– Не знаю, – отвечает Рои.

– Да ладно тебе! – Хагит внезапно вырастает в проеме его двери, за секунду до того, как он наденет наушники и снова заснет, и с удивлением, смешанным с глубоким потрясением, спрашивает: – Ты что, не спросил?!

– Нет, – спокойно отвечает он.

– Эти мальчишки… – говорит она, в отчаянии качая головой.

– Прости, мам, – говорит он.

– Не могу поверить, что ты не спросил, – говорит она. – Ты ведь на праздник денег не брал, верно?

Она смотрит на него и тут же все понимает.

– Не могу поверить! – говорит она. – Ты взял!

– Она настояла! – оправдывается он. – Кроме того, я сказал ей, что принесу им мышь для компа.

– Ладно, тогда, когда завтра туда пойдешь, спроси про Итамара.

– А что, он был секси?

– Прекрати, Рои! – вспыхивает она, а потом смеется. – Так с матерью не разговаривают.

– Значит, секси, – смеется Рои.

Ирену будит стук в дверь, и она садится. Затем замирает. Ожидая услышать, продолжится ли стук, к ней ли стучатся или к кому-то из соседей. А может, ей просто приснилось. Ночь у нее была беспокойная; она то задремывала, то просыпалась, вставала и засыпала снова, а сейчас уже почти семь. Ей нужно спешить. В полвосьмого она должна быть у матери Тальки. Как это случилось? Она вскакивает с кровати. Ирена в жизни не вставала так поздно. Блин, этот праздник и отпуск, который тянется уже целую неделю, все перевернули. Скорее бы они уже закончились! И тяжко ей это одиночество без Нины. Еще счастье, что Талькина мамаша попросила ее помочь пару дней посидеть с дочкой. Так все же легче пережить хоть часть этой отпускной недели. Вчера она отправилась в торговый центр, чтобы поискать Нинину подругу, попытаться ее разговорить, что-то из нее вытащить. Она пошла к менеджеру ее магазина, который сразу понял, о ком речь. Он кипел от злости и объяснил, что уволил ее, эту хамку, которая уперлась, что хочет съездить в Эйлат – в праздничную-то неделю!

– Когда она больше всего нужна мне здесь. Посмотрите, госпожа, сколько в магазине покупателей, а я один. В этом городе ей уже работу не найти, вот увидите. Всем расскажу, как Миталь меня подставила на каникулах, чтобы помчаться за своими подружками. Вот ее телефон. – Он написал его на листке бумаги и добавил: – Передайте ей, пусть остается в Эйлате, здесь ей искать нечего.

– Она ведь старшеклассница, – попыталась Ирена защитить Миталь, хотя терпеть ее не могла. – Вы же знаете, какие они в этом возрасте. Одна развлекуха на уме.

– Я не ночной клуб, – сказал он, и Ирена подумала, что, может, Миталь и права, ей еще много лет быть усердной работницей и печься о жалованье, а сейчас пускай себе едет в Эйлат да жарится там с подружками на морском берегу. Ирена не могла поверить, что так думает, и улыбнулась про себя тому, как же она изменилась. Когда-то поездка в Эйлат казалась ей пустейшей тратой времени. А сегодня это выглядит как сама жизнь. Жизнь, которую она профукала.

Миталь ответила на звонок и сказала:

– Я не знаю, где она. Абсолютно. Нет, она не выходила со мной на связь. Не волнуйтесь за нее, уверена, где-нибудь оттягивается. Я в Эйлате. Нас тут несколько девчонок. Мы послали ей сообщение, но она не ответила. Может, телефон потеряла.

Она заканчивает чистить зубы, и тут снова раздается стук в дверь. Это не было ошибкой. Ей не почудилось. Но кто мог прийти сюда раньше семи утра? Может быть, это Нина? Но зачем Нине стучать, если у нее есть ключ? Еще один стук в дверь. Сильный, очень сильный.

– Минутку! – кричит она. – Кто там?

Пока идет к двери, застегивает молнию на брюках и спрашивает:

– Кто это? Нина? – И кричит: – Нинуля?

Перед тем как повернуть ключ, Ирена видит его в глазок. Но слишком поздно. Она уже открыла дверь.

И он в ее гостиной.

– Где она? – спрашивает она крупного мужика, который вошел в ее дом так, будто это он здесь хозяин.

– Давайте не играть в эти игры, – говорит он, довольный тем, что выбрал для прихода подходящее время. Ранним утром человека легче всего застать врасплох. Еще лучше, если бы он ее разбудил, но сегодня утром ему самому было трудно подняться. Слишком много мыслей не давало ночью уснуть.

– Где Нина? – спрашивает он.

– Что? – испуганно спрашивает Ирена, собирая остатки еды в гостиной, стесняясь беспорядка. Она и представить себе не могла, что кто-то ни с того ни с сего здесь объявится.

Он понимает, что должен начать по-другому.

– Здравствуйте, госпожа Шестакова, – говорит он, протягивая руку. – Приятно познакомиться. Меня зовут Давид, но все зовут меня Джонни. Вы так всегда встречаете гостей? Кофе не предложите? Или печенье?

Ирена парализована. Стоит, держа в руках собранные тарелки и не может выдавить из себя ни слова. Он крутится по гостиной, трогает разные предметы. Она выходит из оцепенения и идет на кухню вскипятить воду. В течение многих лет в ее доме не было ни единого чужака. Чужого мужчины. Бывали друзья Нины, но ни один мужчина никогда не оставался с ней наедине. От напряжения она покрывается испариной, скоро на блузке под мышками появятся пятна пота. Она делает глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Старается контролировать голос, чтобы не закричать, и спрашивает:

– Какой кофе предпочитаете?

– Турецкий. Крепкий.

– У меня такого нет. Растворимый или чай?

– Диетическая кола?

– Есть обычная.

– Тогда обычную.

Ирена приносит бутылку и стакан. Она вся зажата, такой громадина-мужик с пронзительным взглядом в ее гостиной.

– Мне подождать ее здесь? – спрашивает Шмуэли. – Вы знаете, когда она вернется?

– Что вы имеете в виду? Она не с вами?

– Нет. – Этот вопрос явно его удивил. – Я уже и не знаю, не видал ее дней десять, может пару недель. Где она?

– Она здесь не появлялась с тех пор, как вы… как вы оба… – Ирена пытается понять, о чем он говорит. Нина уехала с ним. Чтобы быть с ним. Она с ним. Это то, что ей известно в течение всех этих дней. Почему он пришел сюда ее разыскивать? Это она, Ирена, должна была отправиться к нему на поиски Нины. Именно это она и планировала сделать. Ее сбивает с ног, все не так, перевернуто с ног на голову.

– Значит, я подожду ее здесь, – говорит Шмуэли. – Когда, по вашему мнению, она вернется?

– Да где она?

– Не играйте со мной в кошки-мышки, – мягко говорит он, с улыбкой садится в кресло и кладет ноги на журнальный столик.

– Я беспокоюсь о ней, – почти шепчет Ирена. – Жутко беспокоюсь. Где она?

– Откуда мне знать?

– Она ведь поехала с вами.

– Со мной?! – Он усмехается. – С какой стати?!

– Я кучу раз видела, как вы забирали ее с собой. Все ее подруги… – Она замолкает.

«Не следует столько болтать. Слушай и помалкивай, – говорит она себе. – Постарайся понять, что стоит за приходом этого ублюдка. Тогда узнаешь, где она».

– Да, мы как-то пару раз с ней встретились. – Он улыбается. – Она на мне как помешалась, может, комплекс из-за того, что у нее нет отца. Повсюду за мной гонялась. Ну сколько мужчина может отказывать девушке, которая так вот себя предлагает? Я ей сказал, что слишком для нее стар, но она влюбилась. Может, ей нравились развлечения, никто никогда, как я, ее не баловал. Кто-нибудь когда-нибудь приглашал ее в сьют в отеле? В ресторан в Тель-Авиве, где она может заказать все, что захочет, и все спрашивают, нравится ли ей и получает ли она удовольствие? Вы когда-нибудь ходили с ней в торговый центр и говорили: «Бери все, что душа пожелает»? – спрашивает он, оглядывая Ирену с головы до ног, гадая, будет ли Нина через двадцать лет на нее похожа. На ту, кого жизнь швырнула в кювет. – Вас кто-нибудь когда-нибудь так баловал? Вы ведь тоже этого заслуживаете.

– Где Нина? – снова спрашивает Ирена и в шоке, раскачиваясь всем телом, как в молитве, мысленно спрашивает это снова и снова. Что он говорит, этот мужик? Она пытается понять, откуда в нем столько зла. Нет в ее жизни ни единой болячки или раны, которую бы он не задел, не ковырнул и не разбередил до крови. У нее нет отца. Нет денег. Но она напоминает себе, что сейчас не время обижаться. Позже она сообразит план мести, она сожжет его дом.

«Но сейчас слушай, – говорит она себе. – Слушай. Он не просто так ищет Нину. Он пытается вместе с тобой переписать свою историю с Ниной. Пытается впарить тебе мысль, что она его преследовала. Попытайся понять почему. Он боится. Он чем-то обеспокоен. Иначе бы сюда не приперся».

– Последний раз, когда она отсюда уехала, это было с вами, – говорит Ирена.

– Это когда? – спрашивает Шмуэли, делая вид, что пытается вспомнить. – В тот день, когда она с вами поссорилась? Когда она заявила, что в жизни сюда не вернется? Когда же это было? Еще до Песаха, больше чем две недели назад, верно? Я сказал ей, что это касается только вас двоих и я в это не вмешиваюсь. И я вас не знаю, госпожа Шестакова, я не имею к этому никакого отношения. Она была очень на вас зла. По-настоящему. Сказала, что никогда вас не простит. Это был тяжелый для нее день, я тогда сказал ей, что хочу с ней порвать, что больше не могу. Она спустилась с чемоданом, и я понял, что у нее в голове какие-то фантазии. У меня жена и дочки, и я должен быть с ними. Моя жена уже начала слышать то, чего ей слышать нельзя, а Нина посреди дня выходит на улицу с чемоданом, будто что? Собирается запихнуть чемодан в мою машину, чтобы все увидали и пошли трепаться? Это мне не подходит. Абсолютно. И как она рыдала, эта ваша дочь, как умоляла меня, целовала, гладила, готова была на все на свете, даже попыталась меня ударить! – И он чересчур громко расхохотался, обнажая чересчур белые и чересчур новые зубы.

Но она… все было не так. Ирена пытается восстановить в памяти события этих двух недель. Внезапно все выглядит по-другому.

– Она вам заявила, что в жизни сюда не вернется, так ведь? – спрашивает Шмуэли, глядя на нее так, будто сочувствует. – По ее словам, она вам заявила и решила, что придет спать ко мне, но я ей сказал: солнышко, у меня ты ночевать не можешь, у меня есть жена и дочки. Поэтому я посадил ее в такси и дал ей денег на гостиницу в Тель-Авиве. И все. С тех пор я ее не видел.

Ирена тяжело дышит, пытаясь переварить его слова, а Шмуэли продолжает:

– Я вдруг забеспокоился, подумал, вдруг у нее кончились деньги, поэтому попытался до нее дозвониться, но она не ответила. И перед праздником я снова попытался с ней связаться, но ничего не вышло. Поэтому я пришел узнать, все ли в порядке. Это ничего, что я пришел? Я о ней беспокоюсь. Нина была так расстроена. В конце концов, у девочки нет отца, который мог бы о ней позаботиться.

Ирена не верит своим ушам. Неужели ее девочка осталась одна в большом городе только из-за того, что она ей сказала, только из-за одной ссоры? Этого не может быть. Она бы вернулась. Несомненно. А может, и нет. Она такая упертая, эта Нина. Сильная. Никогда не покажет, что ей тяжело. Но что она делает совсем одна в Тель-Авиве? Где она спала, когда закончились деньги? Море вопросов грозило захлестнуть Ирену с головой.

– Так как же вы с ней провели седер?

– Ее здесь не было, – говорит Ирена, и сердце бешено колотится в груди. Она обязана поговорить с полицейской. Ее Нина, помогите! Она все им расскажет. Только бы уж он поскорее убрался.

– Где Нина? – бормочет она.

– Вот именно, я тоже себя об этом спрашиваю, – говорит Шмуэли, и правда в том, что сейчас и он обеспокоен. Черт. Он не сомневался, что она здесь.

– Что ты с ней сделал? – шепчет Ирена, глядя ему в глаза. – Что ты с ней сделал?

– Успокойтесь, госпожа Шестакова, – шепчет он. – Ваша дочь две недели с вами не разговаривает, а вы не спрашиваете, где она? Не проявляете интереса? Вы меня и правда удивляете. Моя мать перевернула бы мир вверх ногами, чтобы меня найти. А сейчас я пришел, и вы притворяетесь, что волнуетесь?

Ирена его не слушает.

– В какую гостиницу ты ее отправил?

– Я велел ей самой выбрать гостиницу, – пожимает плечами Шмуэли. – Понятия не имею, что она решила.

Он начинает верить, что ее здесь нет. Он чует исходящий от этой женщины страх. Она не лжет и действительно не знает, где девчонка. Он глядит на Ирену, видит следы ее красоты – высокие скулы, светлые глаза и кожу, – которые, если добавить чуть больше косметики и чуть меньше запущенности, все еще могли бы кого-то очаровать… Вот от чего Нина хотела убежать. От этой запущенности. На мгновение ему становится грустно из-за этой девчушки. Она и правда вскружила ему голову. Жаль, что у него это так быстро проходит. Как только девушка становится его, он теряет к ней интерес. Это его болезнь. И с каждой девчонкой интервал между вспышкой и охлаждением становится все короче. Но он пришел сюда не из-за этой муры. Он обязан ее найти, убедиться, что она не проболтается. Какая дурацкая, никчемная заморочка!

– Она звонила? – спрашивает он.

– Нет. Просто скажи мне, что с ней все в порядке, – умоляет Ирена, обливаясь потом.

– Не знаю я. Мне кажется, вы неверно ее воспитали, – говорит он с улыбкой. – Вот почему дочь и сбегает от своей матери.

Потом он придвигается к Ирене, проводит рукой по ее щеке, спускается к шее, а затем и к ложбинке между грудей.

– Когда придет домой, скажите ей, чтобы держала рот на замке. Я знаю, что до сих пор вам не удавалось на нее влиять, но, может, на сей раз у вас получится. Вы не настолько глупы. Не так глупы, как ваша дочь. Так что скажите ей.

Шмуэли на шаг отступает, проверяет, какое впечатление его слова произвели на Ирену. Будто это новое платье, которое она надела. И тут он замечает на столе ее телефон.

Он протягивает руку и его берет.

– Какой код? – спрашивает он Ирену.

Она непонимающе на него смотрит.

– Чтобы разблокировать телефон, госпожа. Какой код?

Ирена ему говорит.

– С прошедшим праздником, госпожа, – говорит Шмуэли. Он открывает дверь, на пороге оборачивается и добавляет: – И в полицию не ходите. Жаль и ее, и вас. Очень жаль.

И уходит.

Ирена сидит, как носок, забытый в стиральной машинке. Не в силах понять, как все это случилось. И где Нина? Как он мог отправить ее в Тель-Авив? И как она теперь ее найдет? Она обещала прийти присмотреть за Талькой, но опаздывает. Никто в детсаду не должен об этом знать, хотя есть и другие сотрудницы, которые во время каникул в частном порядке присматривают за детьми. Шоши это не нравится. Но Талька уже большая, и Ирену беспокоит, что она может рассказать. Она скажет ее матери, что все, это в последний раз. Было глупо соглашаться. Она не должна рисковать своей работой в детсаду.

Ирена берет сумку и сует в нее руку в поисках телефона. На столе его нет. Она понимает, что его забрал он. Ее телефон у Шмуэли. И тут до нее доходит. Если Нина ей позвонит, ответит он. Так он и найдет ее, Нину. Прежде, чем это сделает она. Он доберется до Нины раньше нее. Чего он от нее хочет? И почему?

Ирена обливается слезами, падает на пол, колотит по нему руками и бормочет:

– Нина, моя Ниночка. Моя Ниночка.

Каждые несколько минут Нина вспоминает лицо Леонида из той ночи и из телевизора, то, как полиция обратилась к общественности за помощью – чтобы любой, кому что-то об этом известно, им позвонил, и каждый раз, когда она об этом вспоминает, у нее ком в горле и испарина от страха. Она достает из шкафчика остатки моющих средств – проверить, чего не хватает, и их резкий запах напоминает ей про облако запахов, которое окутывало Ирену всякий раз, как она возвращалась с работы. И вспоминает, как бабушка старалась навести порядок в их квартирке, чтобы облегчить работу маме, и как сама она, когда была маленькой, ей помогала, чтобы удивить маму, которая придет и просто рухнет на диван. А потом, когда бабушки не стало, все стало таким печальным. И Нина была еще слишком мала, чтобы оставаться без присмотра в праздничные каникулы, а для Ирены это был самый напряг, потому что ни одна из хозяек, на которых она работала, не хотела освободить ее хоть на минуту, поэтому она брала ее с собой на работу. Все они соглашались на то, чтобы и девочка тоже пришла, лишь бы Ирена убиралась. И некоторые из них с ней заигрывали, а другие не замечали. А некоторых вообще не было дома, и тогда они вдвоем по-настоящему радовались. Они вместе ехали в автобусе, и Ирена позволяла ей нажать на кнопку, которая оповещает водителя, что пассажир хочет выйти, а потом они гуляли по новому району и заходили в большие квартиры, ключи от которых были у мамы. Нина представляла себе, что ее мать может открыть любой дом своей огромной связкой ключей.

«А здесь ты бывала?» – иногда спрашивала она, когда автобус проезжал мимо красивых домов, и мама отвечала, что нет, пока однажды не наклонилась к ней и не сказала: «В этом доме я бывала. Но там живет плохой человек. И я туда не вернулась».

Нина не спросила, что такое плохой человек, но после этого она всегда волновалась за маму, ждала, когда та вернется с работы.

«Не хочу, чтобы ты работала на плохих людей», – сказала она ей.

«Она мешать не будет», – всегда говорила Ирена, когда они заходили внутрь, слегка подчеркивая свой акцент, а она, Нина, невинно открывала глазки, чтобы они не заметили, как сильно она это любит. Любит бродить по чужим домам, рассматривать всякие вещи и узнавать о людях, которые там живут. Узнавать детей, которые там живут, на основании того, что мама вытащила из-под кровати. Иногда, когда они заходили в детские комнаты, полные всякой всячины, она думала, что, если что-нибудь оттуда возьмет, они и не заметят, но она не осмеливалась. «Ты ни к чему не прикасаешься, ясно? – предостерегала ее Ирена. – Речь идет о нашей репутации. Это моя работа».

Нина пыталась ей помочь, но Ирена всегда говорила: «Это моя работа» – и просила ее рисовать. Когда Нина стала постарше, она часто говорила ей: «Делай уроки». Нине уроки делать не хотелось, ей хотелось помогать маме. Чтобы той было полегче. Чтобы потом, придя домой, она не прикладывала грелку к месту между спиной и попой. К тому месту, где болит. «Вот когда вырастешь, сможешь мне помогать. А сейчас будешь только мешать», – говорила Ирена, но, когда Нина немного подросла и смогла помогать, мама перестала брать ее на работу. «Все, – сказала ей Ирена, – ты уже достаточно взрослая, чтобы оставаться одной». Нина все равно попросилась с ней сходить; одной оставаться было страшно. «Тебе нужно закончить работу, которую тебе задали на каникулы», – ответила Ирена, но Нина знала, что это всего лишь отговорка. Только много позже она поняла, что Ирена не хочет, чтобы дочь видела, как она убирает, слышала, как с ней разговаривают хозяйки. Не всегда уважительно. Когда Нина в первый раз осталась одна, ей стало страшно. Она не привыкла по утрам оставаться дома на столько часов одна. Она каждую минуту проверяла, заперта ли дверь. Но постепенно она освоилась. И ей даже понравилось быть одной. Несколько раз, во время каникул между шестым и седьмым классами, Ирена спросила ее: «Может, пригласишь в гости какую-нибудь подружку?» Нина удивилась. Об этом она не подумала. Когда она была маленькой и все девочки приглашали своих подружек, ей приглашать их к себе домой не хотелось. Они такие крикливые и другие, а мама такая усталая.

«Ты незнакомым людям дверь не открывай!» – предупреждала ее Ирена, и однажды один мужчина долго с ней спорил. Говорил, что его попросила прийти ее мама. Нина дверь ему не открыла. А потом мама сказала, что это был зять соседки Михаль, который пришел что-то проверить в ванной, и она правильно сделала, что его не впустила. «Всегда лучше быть чересчур осторожной».

В то лето Нина решила, что все, в среднюю школу она пойдет по-другому. Она будет другой, и у нее появятся подруги, она уже взрослая, и больше не нужно все время держаться за мамину юбку, хватит. Но она не знала, что это будет намного сложнее, чем ей виделось. Оказалось, что нужно вникнуть в то, как они разговаривают, одеваются и что делают. Ей пришлось некоторое время за ними понаблюдать, прежде чем она это ухватила. Она поняла, что ключ к успеху – это мальчишки. С мальчишками ей было легко, она с ними ладила, они были не такими сложными, как девчонки. А потом девчонки и вовсе начали шептаться о ней за спиной, потому что она ладила с мальчишками, и в то же время они пытались с ней сблизиться, и за последние два года она действительно поняла, как это сделать, как стать популярной. Она стала королевой школы. И мальчики начали отдаляться. Она больше не была в их лиге. А когда машина Шмуэли стала ждать ее у ворот школы, чтобы забрать в конце учебного дня, так уж и вообще…

Ее мама была скупа на слова. Да и обниматься не шибко любила. Нина поняла это, только когда стала постарше и начала ходить в гости к своим подружкам. В их шумные дома, где всегда включен телевизор, и мамы кричат, и братья ссорятся с сестрами. Один что-то отобрал у другого, а тот взъелся на этого. И они дубасят друг друга. А Нина всякий раз замирала. Потому что ей было непривычно смотреть на то, как эти споры вдруг вскипают и за минуту перерастают в крикливые разборки и потасовки с воплями, пинками и дерганьем за волосы, а мать из другой комнаты кричит: «Тихо вы!», или «Да уступи ты ему!», или «Да позволь ты ей!», а то просто: «Кончайте уже этот галдеж!» – и никогда их не разнимает, разве что возникала ситуация с потенциально необратимыми травмами или одна из сторон была действительно старше другой.

Ей так захотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поругаться. Чтобы он на нее поорал. Просто чтобы не было этой тишины. И она начала говорить, все рассказывать маме. Все. Сперва про учителей и учебу, а потом про всех ребят в классе, про девчонок и про мальчишек, а затем она начала ходить в гости к подружкам и рассказывать о том, что видела в других домах. Она спрашивала свою мать, как прошел ее день, и Ирена отвечала, что нечего рассказывать.

Нина снова и снова донимала Ирену, требовала прекратить уборку в домах, потому что та способна на гораздо большее, мол, хватит уже себя убивать. В первый раз Ирена была потрясена и не могла решить, радоваться ли ей, что Нина так похвально о ней думает, или обижаться и злиться на то, что Нина не ценит, как многим она ради нее жертвует. Это стало у Нины навязчивой идеей. Она без конца возвращалась к этой теме. И начались ссоры. «Не пытайся управлять моей жизнью», – сказала она Нине, на что та ответила: «Ты моей управляешь, значит, и мне тоже можно», и Ирена сказала: «Не наглей!» Все продолжалось до того момента, когда Нина сказала ей: «Тебе вроде бы и правда нравится быть уборщицей, потому что попробовать что-то другое ты боишься». Ирена не могла поверить, что Нина такое произнесла, что она так думает. Ей стало так больно, что она даже голоса не повысила. Просто развернулась и вышла из комнаты. И Нина побежала за ней, но Ирена захлопнула перед ее носом дверь в свою крошечную спальню. На балкончик, который рабочий соседа Хаима за полцены отгородил, когда Ирена поняла, почему Нина не приглашает подруг. «Подруги приходят посидеть в комнатах своих подруг», – объяснила ей Нина, но не стала говорить о том, как в классе перешептывались после того, как Роми с Моран, побывав у нее в гостях, рассказали, что у Нины даже своей комнаты нет и она спит со своей мамой.

«Не у всех есть своя комната», – сказала ей Ирена, и Нина объяснила, что можно делить комнату с братом или сестрой, но уж точно не с родителями.

И все. Ирена решила, что пришло время разделить комнаты. Ради Нины.

Они перенесли стиральную машинку в ванную и закрыли рабочий балкончик, чтобы Ирена могла там спать.

Ирена никогда не признавалась, что ей там очень приятно. Одной. В тишине. Не слушая каждый Нинин вздох. Не просыпаясь от каждого ее шевеления. И испытывая удивление от того, что начала ощущать собственное тело. Будто оно пробудилось к жизни. Однажды она даже проснулась после приятного сна и увидела, что гладит себя. Это ее рассмешило. И она подумала, что, возможно, это как-то связано с новым соседом. Тем, что открыл «Кафе-кафе» в торговом центре. Он весь день там беседует с официантками. И у него снаружи стоит столик, они с приятелями постоянно сидят там и курят. Говорят, он недавно развелся. Может, из-за официанток.

Ирена сидит совершенно опустошенная, вспотевшая и измученная, хотя ей нужно бежать. Она уже давно опаздывает. Мать Тальки, конечно же, ей позвонит и не поймет, кто это ей отвечает. Но ей все равно. Она просто хочет знать, что случилось с Ниной, потому что в том, что сказал Шмуэли, нет ни малейшего смысла. Не может быть, что Нина не с ним. И не может быть, что она просто плюнула на учебу и на все, что было их совместной жизнью. И ради чего? Она думает обо всем, что дала своей Нине, о том, как посвятила все эти годы дочке, своей единственной дочке, которая была для нее важнее ее самой, делала все, чтобы у нее были кров и еда и чтобы она могла учиться.

Этот мужик лжет, она знает, что он лжет. Шмуэли взбаламутил ее, ее Нину, явился со своей властью и деньжищами и ослепил девочку. Она в жизни ничего подобного не видела, и он это знал. Он умен. Умен, но в нем бесконечное зло. Он точно определил, где у Нины незаживающие раны, и безжалостно их разбередил. Увидел, что у нее нет отца и некому ее побаловать, что нет у нее ничего, имеющегося у других девчонок, и в изобилии ее всем этим осыпал. Чтобы ей захотелось еще и еще. Выработал в ней зависимость от этого.

Ирена знала эту игру, знала, как юность и красота связаны с деньгами и властью. Две стороны, которые подпитывают друг друга. Чего стоят власть и деньги, если они не дают тебе почувствовать себя молодым? И чего стоит молодость, если она не избавляет тебя от забот, если ты не можешь полной ложкой пожирать эту жизнь? Она приехала сюда, в новую страну, чтобы сбежать от этих опасных весов. Там Ирена не смогла пробить потолок, не смогла прокормить себя и свою маленькую девочку. Особенно потому, что не захотела играть в эту игру, согласиться на мужчину, который был бы рядом, помогал и поддерживал, а потом снова бросил. Она решила переехать сюда, потому что ей сказали: здесь легче начать. Здесь новым иммигрантам оказывают финансовую помощь, и ей помогут с жильем и детским садом, и она сможет справиться. Она думала, что здесь никто не станет проверять, какую обувь она носит и в каком доме живет. Но и здесь на тебя смотрят и тебя оценивают. «А тут этот кусок дерьма, – думает Ирена, – которому Нина поверила, поверила в его любовь. Поверила, что она ослепительна и необыкновенна и он пленен ее чарами». Вот что пыталась сказать ей Ирена. Что она слишком восхищена собою, своей властью над мужчинами. Немного скромности ей бы не помешало. Может, это ее вина, потому что она постоянно восхваляла Нину, все время говорила ей, какая она красивая и умная. Всегда старалась компенсировать ей то, чего у нее нет. Нет отца, нет большой семьи, нет братьев и сестер, нет денег, нет образованной матери.

«Есть крыша над головой, еда и любовь, – говорила она ей, – и это не мало. Не у всех это есть».

Но Нина уловила извиняющиеся нотки в ее голосе и захотела большего. Она была уверена, что обладает талантом, красотой и умом, чтобы добиться большего. Вот только не понимала одной вещи: что бывают люди, которые воспользуются этим. Люди, которые на расстоянии чувствуют твой голод. Которые пользуются слабостью таких, как она.

Ирена спускается по ступенькам, выходит на улицу и видит, как сосед из дома напротив садится в свое такси.

– Извините, пожалуйста, – окликает она его. – Извините, не могли бы вы меня подвезти?

– Конечно, – говорит он. – Куда?

– В новый район, на улицу Хацивони, 3.

– Да, это в пяти минутах отсюда.

– Только не пешком, – со смехом отвечает она.

– Я и так собирался в ту сторону, – говорит он и не включает счетчик, но ей сейчас все равно, пусть хоть обчистит за просто так.

– Вы в порядке? – спрашивает он.

– Да, это праздник, – отвечает она. – Знаете, в этой стране не всегда легко, когда нет семьи.

Сосед этого не знает. Он вырос и живет здесь, окруженный семьей. Всегда вместе: он приглашает, и его приглашают. А еще есть мать и теща. И, кроме тех случаев, когда жене припрет слетать в какой-нибудь заграничный отель «все включено», ему бы и Эйлата хватило. Да и оттуда через два дня тянет домой.

– Пожалуйста, – говорит он, когда они приезжают.

– Сколько с меня? – спрашивает она.

– Нисколько, – говорит он. – За счет заведения.

– Мне неловко.

– Праздник – время дарить, – говорит он ей с улыбкой.

– Спасибо. – Ирена думает, что так все и начинается: кто-то тебя увидел, хорошо к тебе отнесся, как это приятно. Как легко порадовать женщину.

То, что этот ублюдок сделал с ее дочерью, в миллион раз хуже, чтобы он сдох!

Беспокойство душит ее, и она не может дышать. Хорошо, что Талька слишком маленькая и не понимает, что у нее не соринка в глазу, а слезы.

Итамар встает, засыпает кофе в кофеварку, и дом наполняется утренним ароматом. Скоро проснется вся семья. Нужно поговорить с Наамой о том, что он обязан полететь в Израиль на День памяти. Но этот разговор не подходит к завтраку, который, по словам американцев, является самым важным приемом пищи за день. «Может, именно поэтому многие американцы такие толстяки», – думает он. Наама тоже еще не совсем пришла в норму после родов. А ведь прошло уже несколько лет. Да и у него появилось брюшко. «Завтра идем в спортзал», – обещает он себе каждый день. И редко когда выполняет.

Дети поздно легли спать, потому что можно – пасхальные каникулы. При этом он не знает, то ли школа предоставила Дане каникулы, потому что она еврейка, то ли Наама сама так решила. В том числе и из-за Песаха они уже несколько дней дома, но у него была куча работы над презентацией, в итоге они почти ничего не делали вместе, и Наама снова была недовольна. И, возможно, на сей раз это было обоснованно. Ему следовало лучше организовать свои дела и проводить время с семьей, а не таскаться в офис. И он все еще не решил по поводу покупки дома. Она снова попыталась показать ему цифры, доказать, как глупо выбрасывать деньги на аренду. У него горло сжимается от бесконечной вины, которую он испытывает. Из-за впустую потраченных каникул, и из-за того, что он так далек от матери, которая звучит столь странно и явно в нем нуждается, и из-за того, что он не может принять решение о покупке дома. Итамар наливает кофе в огромную чашку, которую возьмет с собой в машину, и признается себе, что на самом деле у них уже давным-давно нет планов вернуться. Разговоры только о поездке в гости. И это кажется ему странным. Потому что его дом – Израиль, ему нравится, что он принадлежит ему, и там можно и злиться, и жаловаться. Чтение новостей об Израиле выводит его из себя, но это его касается. Это правда: там всё впритык и люди суют нос в твою жизнь, а здесь, в Америке, так удобно. Здесь никто не рассматривает тебя в увеличительное стекло. Ты – еще одна единица среди прочих. Просто еще единица в костюме, как они тут говорят. И до сих пор Итамар это ценил, но теперь вдруг ему захотелось быть кем-то значимым, кем-то, чье мнение принимается в расчет, кто имеет право высказаться, а не просто еще одним человечком, приехавшим сюда в погоне за долларом. И это странно, потому что ему всегда хотелось быть чуть-чуть в стороне. Тихоней на обочине. Например, Ури всегда был в центре внимания. Крутой парень, острый на язык. Он был королем. Сыном Ицика. Это место было занято, а потому ему досталась другая роль. Итамар был сыном своей мамы. Окутанным ее нежностью и защитой. Она слышала каждый его шепот, так что ему и не нужно кричать. Но он больше не дитя, он здесь, вдалеке от нее. И она уже тоже не такая теплая и обнимающая. После того, как Ури погиб, она держалась за него, как человек, тонущий в бурном водовороте, за спасательный круг. Иногда она хваталась за протянутую руку, а порой теряла силы, и ее уносило прочь. А с тех пор, как умер Ицик, она все больше и больше погружалась в себя. Во время шивы по Ицику она была как в беспамятстве. В абсолютном беспамятстве. Наверно, ему следовало остаться и побыть с ней немного подольше, но Наама по-настоящему давила, что пора возвращаться. Ей было трудно с ребенком и Даной, которая начала ревновать. Дана, хорошая девочка, стала вдруг избалованной, и Наама была права, когда сказала, что это безумие – взять маленькую девочку и малыша, которому меньше года, и полететь с ними через полмира, чтобы отсидеть шиву.

«Да еще и подвергать детишек воздействию такой жуткой энергии! – сказала Наама. – Что Дане там делать, когда у нее самый разгар учебного года? И все это только для того, чтобы она увидела, как плачут ее папа и бабушка».

Он поехал в аэропорт один, его душили слезы по отцу, и, когда во время шивы все спрашивали, где же Наама, он объяснял: «С грудным ребенком» – объяснение, которое там, в Америке, звучало разумно, но здесь, на шиве, казалось каким-то бесчувственным. Попробуй объясни в Израиле, как американцы относятся к материнству. Там все по-другому. Для детей такого возраста еще нет яслей, поэтому с ними остается мать, и у них нет бабушек, которых, случись нечто подобное, можно позвать на помощь.

Когда во время шивы Наама ему позвонила спросить, как дела, и через пару минут начала жаловаться на новую няню, он разозлился и чуть не сказал: «Переживешь, я отца потерял, а ты… все, о чем ты думаешь, – это новая няня, которая говорит только по-испански, хоть и сказала, что знает английский». Но удержался. Тем не менее Наама поняла, что он злится, и сказала, что это несправедливо, потому что это она одна с двумя детьми, и он ведь обещал, что вернется домой сразу, как шива закончится. Он и представить себе не мог, как сильно будет в нем раскаяние и чувство вины, когда он покинет мать через два часа после того, как они в седьмой и последний день шивы посетят могилу его отца.

В течение всего перелета он думал о разнице между мамой и Наамой. И не то чтобы Наама не добра или не любит детей и его самого – хотя его, конечно, меньше, ведь понятно, что детей матери любят сильнее, – но во главу угла она всегда ставила себя. Себя она никому в обиду не даст. Слишком долго ею пренебрегали, потому что так оно в кибуце – без конца объясняла она ему, – и среди детей никто за тебя не встанет, есть только ты да твоя сила. Такого понятия, как слабость, для ее матери не существовало. На самом деле это характерно для всего их поколения. По-видимому, для них слово «избалованность» было в кибуцном словаре худшим словом. Наама и ее товарищи принадлежали к другому поколению. Поколению, которое говорило о себе, о самореализации, о чувствах, о словах, противоречащих принципам кибуца, и в кибуце кипела война между поколениями против коллективных ночевок. Постепенно эти баталии потеряли свою актуальность, потому что возникли проблемы поважнее: сельское хозяйство перестало быть основным источником дохода, на смену ему пришла промышленность.

Наама любит Америку. Очень-очень. И ей хочется купить дом, который они уже присмотрели. Она считает, что возвращаться в Израиль – глупо, Итамар должен жить здесь, должен сидеть в офисе компании и следить за тем, чтобы они не сделали промашки. Потому что они вот-вот выпустят акции и станут новым словом в бизнесе. Только бы не прошляпить! Это совсем не за горами. Но уже годы, как «вот еще месяцок», а за ним следует еще одно заседание совета директоров и еще одни переговоры с инвесторами. Да, есть динамика, но это тянется, как жвачка. Они уже дважды попадали в список самых многообещающих стартапов. Все еще надежда, обещание на будущее, и Итамару очень хочется, чтобы эта надежда сбылась.

Только есть еще одно обещание, которое он не сдержал.

Он пообещал своей маме, что вернется. И он не только не вернулся, но и не навестил ее прошлым летом.

Он думает о седере у Зипи, матери Шарлотты, Даниной школьной подружки, той, что на иврите не говорит, потому что ее отец – американец. Он думает о том, как Наама рассказала всем, что ищет няню, и повсюду распространила объявления, даже в Еврейском общинном центре, что ищет кого-то, кто помог бы ей с детьми, потому что она хочет начать чем-то заниматься. «Я устала сидеть на чемоданах, – сказала она, будто не сама захотела остаться, – ведь у нас скоро ребенок, и хорошо, если он будет американцем, а вернемся уже после того, как я рожу. И потом, это середина учебного года, и жаль уезжать, школа у Даны потрясающая, и как здорово, что она будет знать английский!» И вот прошел еще один год. И Наама организовала, покрасила и оформила детскую комнату. С рождения Ариэля прошло уже три года. И с тех пор, как они здесь, она стала мамой в полной мере. Такого не встретишь в Израиле. Здесь же полно семейных пар, где отец круглосуточно работает, а мать все свое время посвящает детям, и при этом дает ему почувствовать, что то, что делает он, не столь и существенно.

И теперь его Наама тоже становится той женой, которая постоянно его укоряет.

Она годами пыталась стать похожей на американок, вписаться в здешнюю жизнь, и вот теперь она сидит с Зипи, пока Дана с Шарлоттой играют, притворяясь, что они в спа-салоне, наносят друг другу макияж и красят ногти, снимают видео в TikTok, болтают на американском английском, который Наама вовсе не понимает.

Иногда Наама говорит: «Вы только посмотрите, ну до чего они израильтяне!» – когда они в ресторане громко разговаривают или в «Старбаксе» спорят с продавцом, который не понимает, чего они хотят. А он думает: «Да, они израильтяне, такие же, как мы с тобой. Что есть, то есть». Неделю назад на заседание совета директоров из Израиля прибыло два генеральных директора, и Итамар пригласил их на ланч с двумя другими сотрудниками их офиса. Они болтали про израильский футбол, ругали тренера и громко смеялись, и вместо того, чтобы их стесняться, как случилось бы, будь с ними Наама, он получал дикое удовольствие, и ему впервые было наплевать на то, что о них подумают американцы. Он также полностью согласился с лысым генеральным директором в том, что Беркович[25] – лучший игрок. Лучше, чем Бенаюн[26].

И он знает, что именно этого ему и не хватает. Быть среди этих шумных людей, людей, которых он понимает и с которыми он может расслабиться.

Кармела смотрит телевизор. Она вяжет крючком кружевную салфеточку и время от времени переводит взгляд с телевизора на салфетку, а иногда с салфетки на телевизор. Вокруг нее бегает Нина, которая полностью посвятила себя уборке квартиры. Она проветривает комнаты, смахивает слои пыли с буфета и книжных полок. Ее смешит, что она умеет это делать ну прямо как профессионал. Оглядевшись по сторонам, Нина начинает испытывать удовлетворение. С кухней она закончила, и гостиная уже выглядит вполне прилично. Пропылесосив тяжелый ковер, она откатила его в сторону и подмела. Пол надо бы помыть, но сейчас у нее нет на это сил. Организм все еще восстанавливается, и она слаба. Она раскладывает вещи на журнальном столике и под книгой и газетой находит фотоальбом.

Нина смотрит на Кармелу, которая уставилась в телевизор и никак не реагирует на бушующую вокруг нее уборку, поэтому она садится, открывает альбом и рассматривает фотографии, которые со временем настолько выцвели, что выглядят почти монохромными, цвета сепии.

Внезапно Кармела видит ее с альбомом и кричит:

– Отдай его мне! – И Нина пугается от этого вопля и выражения ее глаз и потому отдает ей альбом и шепчет:

– Прости. Прости.

Кармела хватает альбом, прижимает его к груди, и Нина начинает отступать, бормоча:

– Это я, бабушка. Всего лишь я. Все в порядке.

Кармела слышит эти слова, и выражение ее лица смягчается, будто она только что проснулась, и кажется невероятным, что крик, раздавшийся всего мгновение назад, исходил из нее, из этой вот хрупкой, мягкой женщины, которая сейчас бормочет:

– Моя Дана, Даночка! – и протягивает ей свою руку, изможденную, испещренную синими прожилками, которых не может скрыть ее тонкая бледная кожа, и лицо ее становится печальным. И выглядит она такой усталой. Такой старой.

– Иди сюда, – говорит Кармела, жестом приглашая Нину сесть рядом с ней, и открывает альбом. – Сегодня день рождения Ури. Ему исполняется двадцать лет. Посмотри на него. Как он смотрит на свою Ниву. Какой красивый. Они подходили друг другу как две капли воды. Они были вместе год, и она не понимала, насколько счастливым его сделала. Возвращаясь домой из армии, он хотел быть только с ней. Ни с отцом, ни со мной. Никто его не интересовал. Даже твой папа, мой милый Итамар, которому так хотелось с ним побыть. Но у Ури не было времени. Совсем. Этот короткий отпуск в день рождения… его день рождения мы отпраздновали раньше времени. Я не люблю отмечать дни рождения раньше времени.

Нива спросила меня: «А почему бы и нет?» И у меня ответа не нашлось, может из-за разговоров с Ури, он мне рассказал, что творится там, на севере, и я ему говорю: «Но война-то закончилась», а Ури меня обнял и сказал: «Пойми, мама, там все очень серьезно. По-настоящему. И такой бардак. У вас здесь будто ничего такого, а там все очень сложно. И я не знаю, смогу ли приехать домой на следующих выходных. Они отпустили меня на эти выходные из-за распоряжения начальника генштаба». Я у него спросила, что это значит, и он сказал, что солдатам нельзя так долго не видеть своей семьи. У них была та история со взорванным домом, и после этого глаза у него стали такие грустные, потому что он насмотрелся на всякое такое, чего мальчику видеть нельзя, и вот тогда я решила, что нам нужно отпраздновать его день рождения. И Нива обрадовалась, что я согласна, и поговорила с его приятелями, и те, которые не остались на выходные на базе, сразу же приехали. Мы устроили небольшую вечеринку. Там было три «джобника»[27], у которых канцелярская работа недалеко от дома, они были как не в своей тарелке и смотрели на него с восхищением, а твой папа – как красиво он его поздравил! Сказал, как гордится своим братом. У всех были слезы на глазах. Потом я его спросила, почему же он это не записал, по крайней мере это бы у нас осталось. И я долгие годы помнила это поздравление слово в слово. И как-то я записала его на листке бумаги, еще до того, как начала немножко все забывать, как сейчас. И посмотри, – говорит она, указывая на фотографию, – это твой папа. Это твой папа.

– Симпатичный, – говорит Нина. – А это ты? – спрашивает она, указывая на фотографию.

Кармела кивает.

– Какая ты была красивая!

Нина смотрит на фотографию – она в светлом платье и держит в руках торт со множеством свечей, а на другой фотографии она сидит в сторонке, а тот, кого она называет «твой папа», сидит рядом с ней, положив голову ей на плечо, и они со стороны наблюдают, как другие празднуют и смеются. А эти двое будто в собственном пузыре, отдельно от веселых людей, набившихся в маленькую гостиную. И она узнает на фотографиях какие-то предметы мебели, которые до сих пор стоят в этом доме, словно в нем застыли. И то же большое окно, только дерево, на которое оно смотрит, не столь высокое.

Кармела протягивает ей альбом, и Нина просматривает его еще немного, и внезапно фотографии уже не такие блеклые. Цвета яркие, и на них чудесная, прекрасная семья: мама, папа и милая девочка возле ящиков и коробок.

– Ты была такая кисонька, – говорит Кармела. – И как я плакала, когда они забрали тебя. Как я плакала!

Нина смотрит на фотографию, пытаясь понять, есть ли какое-нибудь сходство между ней и девочкой, что на снимке. Что-то есть. Прямые волосы. Круглое личико, какие на самом деле у всех малышек, а цвета глаз она разглядеть не может, поэтому перелистывает еще немного, и вот он, снимок девочки крупным планом. «Это не ты, – напоминает она себе, – это Дана».

И она внимательно рассматривает фотографии родителей Даны, пытаясь понять, какую роль ей следует сыграть.

На последней странице – фотографии мужа Кармелы, который выглядит жутко старым, сидит в роскошном кресле и держит на руках младенца. Он сандак[28]. Она помнит, что это значит, с тех пор, как они ходили на обрезание внука Эмилии, которая не позволяла называть ее бабушкой, а только Эмилией, и отец ее мужа Хези сидел там на таком же стуле.

– А мама с папой в дороге? – внезапно спрашивает Кармела, бросив на Нину мутный взгляд.

Нина замирает. В панике.

– М-м-м… – Она подыскивает слова. – Наверно. Надо их спросить. – И сердце екает, пропуская пару ударов.

– Они собираются приехать? Когда?

А Нина думает, что будет, если они приедут и застанут ее здесь? Они заявят на нее в полицию. Нужно бежать.

– Ладно, – говорит она Кармеле, – думаю, мне пора. Пойду.

Нина встает. И так и стоит. Она в полном оцепенении. Откуда взялась эта мысль, что эти родители сюда едут? Что ей теперь делать? Что она должна делать? Ей показалось, что она попала в безопасное место. Что здесь у нее будет какая-то передышка. Шмуэли знает: она видела, что они сделали с тем парнем в переулке. Это место – лучшее для нее укрытие. Но если родители Даны уже в пути, она здесь оставаться не может.

– Нет, – слышит она шепот Кармелы. – Нет. Не уходи. Иди сюда. – И она жестом подзывает ее поближе и потом обнимает. – Не уходи, Дана. Я так долго тебя ждала. Так долго. Останься. Ко мне никто не приходит. Никто. Только ты. Я так тебя ждала. Иди ко мне. – Она встает и тянет ее за руку. – Пошли.

И она ведет ее в розовую комнату. Приподнимает одеяло.

– Ложись, Даночка. Ложись.

И Нина забирается в постель. В полном смятении. В испуге. Что будет, если вдруг возникнут настоящие папа с мамой этой Даны? А Кармела плотно укутывает ее одеялом. Очень плотно.

– Я буду тебя охранять, – шепчет она Нине. – Я никому не позволю отнять тебя у меня. Никому.

– Если приедут мама с папой, мне придется пойти с ними, – шепчет Нина. И слово «папа» так непривычно для ее языка. Ей незнакомо. Слово, которое никогда не звучало в их доме. Которого она никогда не произносила.

И у Кармелы снова тот взгляд, который был у нее, когда, схватив альбом, она закричала, – жесткий взгляд, жгучий, как раскаленные угли, и она говорит:

– Они не приедут. Они в Америке. Это далеко. Приехать трудно. Трудно.

Нина с облегчением переводит дыхание, но потом напоминает себе, что на это полагаться не стоит. В этом доме нет ничего определенного. Может, они в Америке, а может, вот-вот войдут в эту квартиру. И вдруг усталость расслабляет ее, и одеяло, подоткнутое под нее, оберегает ее, не давая упасть. Как крепкое объятие. И глаза Кармелы снова становятся мягкими и добрыми.

Нина берет магнитную карточку и подходит к телефону. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз разговаривала по телефону, прикрепленному к проводу.

Телефон звонит, и женщина с русским акцентом отвечает:

– «Минимаркет Хагит», здравствуйте.

– М-м-м… – бормочет Нина. – Э-э…

– Прошу прошения?

– Можно Рои, пожалуйста?

– Рои! – кричит женщина. – Тебя кто-то спрашивает. Поторопись, тут наплыв покупателей.

– Алло?! – удивленно говорит Рои. Никто никогда ему туда не звонит. У него есть сотовый.

– Это я, из дома Кармелы. Госпожи Кармелы.

– А-а! В чем дело?

– Понимаешь, это… о мышке. У тебя нашлась?

– После работы тебе принесу, без проблем.

– Рои! – кричит женщина с русским акцентом. – У нас тут завал, ялла, все романы потом.

– Бай, тут напряженка, – говорит Рои. – Я тебе принесу.

– Оставь. Я сама заскочу. Мне все равно кучу всего покупать.

Нина выходит из дома, а Кармела подходит к большому окну гостиной, чтобы проводить ее взглядом, как обычно делала с Ури и Итамаром, когда они уходили из дома или когда она ждала их возвращения. Деревья тогда были поменьше, и можно было увидеть улицу. Сегодня нужно напрячь глаза, чтобы разглядеть ее маленькую полоску. Кто-то сигналит внизу, а она стоит у окна – того самого, что почти всегда закрыто, но сейчас распахнуто. Смотрит сквозь пластинки жалюзи, а спустя мгновение уже не помнит, зачем она здесь, кого должна была увидеть и что вообще делает. Ощущение времени и места вновь растворяется. Сквозь пластинки жалюзи прорывается и ласкает ветерок, приносящий аромат весны. Внезапно нарастает какое-то напряжение. Начинается… Учащенное сердцебиение и затрудненное дыхание. Она понятия не имеет, почему стоит у окна, но этот аромат, который не спутать ни с чем, возбуждает ее тело, это как у животного, чующего дождь еще до того, как он польет. Не может быть, что она пропустила. Этого просто не может быть. Нет! Это ее самый большой страх. «Дыши, Кармела, – говорит она себе. – Успокойся и подойди к телефону, рядом с ним все написано, аккуратно и упорядоченно. То, чего ты не помнишь, все будет там». Она подходит к телефону и видит большой лист бумаги с номером телефона и надписью: «Менаше – такси до кладбища».

Она набирает номер. Ответа нет. Она набирает еще раз. За секунду до того, как она уже готова сдаться, он отвечает:

– Госпожа Кармела, шалом!

– Шалом, вы помните?

– Да, госпожа Кармела, конечно помню. Но у нас еще порядка двух недель. Не волнуйтесь.

– Я знаю, – говорит она с улыбкой. – Я просто проверяю, все ли в порядке. Что вы помните. Что с вами все в порядке.

– Да, госпожа Кармела. Через несколько дней я подскочу в питомник растений, а потом съезжу туда на машине. Я вам позвоню. Не волнуйтесь. Я помню.

– Если я не отвечу, не сдавайтесь.

– Ни в жизнь не сдамся, госпожа Кармела. И ни в жизнь не забуду. В этом году мы привезем красивые растения. И я вам помогу подготовить могилу ко Дню памяти. Не волнуйтесь.

– Спасибо, Менаше.

– Пожалуйста, не благодарите меня. Это касается только меня и Ицика, да покоится он с миром. Я ему пообещал, что, пока я жив, я вас туда буду возить. Вы себе не представляете, скольким я обязан Ицику. Как он помог моему сыну. Скажите, вам нужна еще какая-то помощь? С холодильником или со стиральной машинкой? Мой сын только что открыл магазин бытовой техники, цены самые приемлемые. Если у вас что-то сломалось, только скажите, и я тут как тут.

– Большое вам спасибо. Мне ничего не нужно. Все в порядке. Но, может быть, Дане нужно. Она ненадолго ушла, но, когда вернется, я спрошу.

– А что, Дана здесь?

– Да, – говорит Кармела, и ей так приятно это сказать. Ее сердце вновь переполняется радостью. Она не забыла про День памяти и помнит, что здесь Дана. С ней все в порядке. Эта болезнь – проклятие, чистое проклятие, но никто не должен знать. Она обязана это скрывать. Чтобы ее не забрали из дома, не положили в больницу. Она готова на все, готова даже умереть, только бы не попасть в больницу. Только чтобы не пришлось пережить то, что пережил Ицик. Он зачах у нее на глазах, так быстро там все закончилось. Он и раньше не был здоровяком, но всего за несколько недель от него не осталось ничего. Только трубки, которые отняли у него жизнь.

«В наши дни есть прекрасные лечебные заведения», – сказал ей Итамар в очередной раз во время одного из их телефонных разговоров.

«Ты хочешь упрятать меня в больницу?!» – закричала она.

«Нет, мам, это дом престарелых, защищенное жилье. Как номер в отеле. Ты не поверишь, насколько там красиво. Там ты не будешь одинока. У тебя будут друзья. У тебя будет своя квартирка».

«Приезжай, и поговорим, – сказала она. – Это не телефонный разговор. Как дела у Даны? Как дела в школе? Иврит она учит?»

«С ней все в порядке. Мы с ней говорим на иврите, но отвечает она на английском».

«Как поживает Наама?»

«Нормально. Мам, послушай, в таких заведениях врач дежурит двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю».

«Хорошо, приезжай, и пойдем посмотрим», – сказала она, зная, что этот дом покинет только после смерти. Но она пока умереть не может, ведь кто тогда придет на могилу Ури? Кто позаботится о могиле, о цветах, теперь, когда Итамар там, в Америке? Она должна остаться здесь, пока они не вернутся. Ури не из тех, к кому никогда никто не приходит и с кем никто не стоит рядом в День памяти. Но вот, пожалуйста, Дана здесь. Дана может ей помочь.

«Если ты вернешься, я не останусь одна», – сказала она ему.

Итамар не мог поверить, что она такое ему сказала, ведь она никогда не разыгрывает из себя жертву. Никогда. И не отличается цинизмом. Но в ее голосе также не было сарказма. И невозможно поверить, что ему так больно было услышать эти слова, которые в самой тьме его мыслей обозначили цену всего этого американского приключения, оказавшегося чем-то тягостным и удушающим. Разрушили саму идею этого отъезда, этого желания им доказать. Кому им? Кто эти они? Компашка ребят, которые встречались на мосту в Йом Кипур? Его одноклассники? В чьих глазах он добился успеха?

Асаф в постдокторантуре в Кливленде. Хаим открыл три ресторана, и его фотографии с моделями, с которыми он тусуется, появляются на страницах светской хроники. Гали вышла замуж за миллионера, и, когда во время одной из его рабочих поездок они встретились на деловом обеде, она показалась ему грустной.

Доказать кому-то из одноклассников, что ты преуспел. Во как! Порадовать своих родителей, ради которых ты обязан быть невероятно успешным. Невероятно! Ему ведь полагалось добиться успеха и ради Ури, чтобы заполнить пустоту. Порадовать Ицика, чтобы он мог им гордиться. Чтобы, если кто-то в магазине спросит: «Так чем же занимается Итамар?» – Ицик мог с гордостью ответить: «У него стартап, часть его он даже продал в Америку». Но он ошибся. Деньги, которые они получили за первое слияние, Ицика не тронули, его беспокоила только Кармела. После смерти Ури она впервые снова расцвела, когда стала бабушкой. Этот переезд в Америку погубил их всех. И вместо одного года он прожил там шесть лет и теперь уже посредине седьмого. После смерти Ицика из его амбиций вообще вышел дух. Кому что доказывать? Кого это вообще волнует? Он может рассказывать про себя любые небылицы, кто его вообще знает? Его маме по-настоящему все равно. Она считала, что он мог бы продавать орехи в киоске, лишь бы вернулся к ней. Лишь бы она была рядом с внуками. И Дана, Дана, Дана.

Итамар уже знает, что винить ему некого. Он сделал это не для того, чтобы порадовать своих родителей, он сделал это для себя самого. И как бы далеко он ни уехал, это будет его преследовать. Здесь тоже тебя проверяют на каждом светском рауте, на каждой деловой встрече, как бы невзначай бросают взгляд на твои часы, на твою машину, пытаются понять, играешь ли ты игру или ты один из тех, кто останется здесь, чтобы попытать счастья, потому что это уже не за горами, может быть в следующем бизнесе. В следующем проекте.

И когда его мама говорит: «Возвращайся домой», он больше не может лгать себе по поводу цены. Это правда, Наама чувствует, будто это самое великое приключение ее жизни и у детей будет идеальный английский, а Ариэль станет гражданином с грин-картой. Американским ребенком. Если все получится, они и правда на этой неделе внесут предоплату за дом. «Если что-то случится и мы вернемся, то арендная плата будет покрывать оплату мортгиджа»[29], – сказала Наама, используя английское слово. Его смешит то, как английские слова вдруг всплывают у них в голове, когда разговор о деньгах и о бизнесе.

Итамар медленно едет в плотном потоке машин и думает, что прошло много времени с тех пор, как он спрашивал себя, чего же хочет он сам. Где он счастлив. Телефонные разговоры с мамой его угнетают. И на него давит Америка, со всеми этими встречами, распродажами, с костюмом с самого утра и с постоянной саморекламой. Компания добилась успеха. Он работает над заключительной частью сделки по слиянию, и все, они станут частью крупной корпорации, а он ни минуты не праздновал, не расслаблялся и не швырял деньгами. Все так организованно и размеренно. Он взял на себя ответственность довести слияние до конца, в то время как его партнеры отправились в двухмесячный отпуск, чтобы попылить деньгами и подумать, что дальше. Разработке продукта нет конца, потому что всегда будут возникать новые рынки. Еще одна компания, с которой можно вести дела. Хватит, он свое наработал. Теперь нужно двигаться дальше. Он позвонит Ханоху, своему партнеру, и попросит приехать и его освободить.

Итамар мечтал, что, если будет у него достаточно денег, он купит небольшой домик на берегу моря, где-нибудь к северу от Тель-Авива, в Михморете или Атлите. Что-то вроде летнего домика. И теперь у него есть деньги даже на то, чтобы полететь в Израиль бизнес-классом и в День памяти посетить могилу брата, но на это он не решается, потому что дорого. Ведь садик для Ариэля на будущий год будет стоить как целых десять билетов туда и обратно. Поэтому он звонит турагенту компании и говорит, что хочет вылететь в Израиль. Она что-то выстукивает на компьютере и сообщает, что у него много миль, почти достаточно, чтобы перейти в бизнес-класс, и это совсем недорого. Итамар соглашается и испывает огромное чувство вины. Он говорит себе, что ничего не скажет Нааме, она всегда хочет сэкономить мили на бонусных билетах, но они их не используют, потому что в Израиль не летают, и в конце концов она отдает их своей матери. Через минуту он понимает, что он это заслужил и ему дозволено. Конечно, они не процветают, чтобы жить как герои голливудского сериала, но у них всего достаточно. «И на что я коплю деньги? – спрашивает он себя. – На оплату колледжа Даны». «Ну ты даешь!» – смеется он над собой. Ну прямо «Бледнолицые следопыты!»[30] Обучение в колледже милями авиакомпании все равно не оплатишь.

Далеко оттуда, в Тель-Авиве, Кармела опять садится перед выключенным телевизором, пока снова не сможет дышать.

Нет, не пропустила. До Дня памяти еще есть время.

Полицейская Иланит стучит в открытую дверь кабинета Ашкенази, начальника полицейского участка.

– Ну? – спрашивает он. – Как работалось в праздничные дни?

– Тихо-спокойно, – говорит она. Иланит не доставит ему удовольствия приклеивать к себе ярлык чиновницы, которая жалуется на свою смену.

– Замечательно. Ну? – Ему хочется, чтобы она уже покинула его кабинет.

– Послушай, приходила женщина, которая ищет свою дочь.

– И что?

– Ее дочь встречается с Джонни Шмуэли.

Ашкенази поднимает голову. Ему уже не скучно.

– И что?

– Мать две недели не получает от нее никаких известий, и ее телефон уже несколько дней выключен. Я предложила ей ему позвонить. Она не захотела. Побоялась. Я ей сказала, что спрошу у тебя, что делать. Может, стоит узнать местонахождение телефона? Я подумала, что сперва тебе следует принять решение.

– Я ему позвоню.

– Я этой женщине сказала, что поговорю с ней, прежде чем мы ему позвоним, чтобы убедиться, что все по-прежнему, что девочка так и не вернулась.

– Доложишь мне.

Иланит выходит и набирает номер, который у нее записан.

– Ирена? – спрашивает она и удивляется, когда ей отвечает мужчина.

– Нет.

– Это телефон Ирены?

– Уже нет. А кто это?

– Прошу прощения, а кто вы?

– Мадам, это вы мне звоните. – Шмуэли хочется спросить про Нину, но из осторожности он этого не делает.

– Где Ирена?

– Сменила номер, – говорит он и отключается.

Иланит хочет перезвонить и сказать, что она из полиции, но колеблется. Боится все провалить. Она возвращается к Ашкенази и говорит ему, что по номеру, по которому она позвонила, ответила не женщина. А кто-то другой.

– Я сам этим займусь, – говорит Ашкенази. – Я с ним поговорю.

– Может, мне сходить к ней домой? – пытается она, потому что сердце не на месте.

– Я сам этим займусь! – обрубает Ашкенази, давая понять, что разговор окончен.

Ирена выходит из автобуса. Все время, пока она сидела с Талькой, Ирена прокручивала в голове свой утренний разговор с этим жутким мерзавцем. Да, он ее предупредил, фактически угрожал, чтобы в полицию ни ногой, но кто он такой, чтобы решать? Она считала, что он единственный, кто может знать, где Нина, но теперь она понимает, что это не так. Он этого не знает. И ей невыносима мысль, что Нина одна где-то там, в Тель-Авиве. Ее хрупкая Нина. Ее чересчур красивая Нина. Она снова и снова звонила ей из дома мамы Тальки, но ее мобильный выключен. Ей нужно купить новый телефон взамен того, что забрал Шмуэли. И тут она видит этого. Торчит, как свеча в темноте. Молодой, в черной рубашке на пуговицах, заправленной в узкие джинсы, стоит, прислонясь к забору. Она продолжает идти, а он следует за ней. Совершенно в открытую следует за ней. Если он планировал сделать это тайком, то ничего у него не вышло. Этой своей стильной одеждой он в этом районе выделяется на километры. А потом она поняла: да ему и не нужно делать из этого тайну. Его послали, чтобы она знала: за ней следят.

И теперь она знает.

И знает также, что полиция не поможет ей найти Нину. Ведь и они предпочитают со Шмуэли не связываться.

Нина впервые за несколько дней вышла из дома. Она думает о Леониде и о Шмуэли, который знает, что она свидетель. Она представляет собой угрозу. Нина начинает осознавать, что влезла в историю, гораздо более серьезную, чем считала. И вдруг понимает, что это касается не ее одной. Он навестит ее маму. О нет. Нет. Она обязана ее предостеречь. Как она не подумала об этом раньше?

Она садится на скамейку бульвара и пытается собраться с мыслями. Ошибаться нельзя. Они с Иреной могут влипнуть в реальную опасность. Она вспоминает про прием, которому научила ее классная руководительница Галит, когда Нина сказала ей, что на экзаменах испытывает такой стресс, что не может сосредоточиться. Галит спросила, чувствует ли она, как колотится ее сердце, и Нина прошептала, что да. «Это небольшая паническая атака. Закрой глаза и сделай несколько глубоких вдохов», – сказала ей Галит и научила, как несколько раз глубоко подышать, чтобы нормализовать пульс и активность мозга. На следующий день после экзамена Галит подошла к ней перед перерывом, и Нина ее поблагодарила. Галит объяснила, что она занимается йогой и это техника, которой она научилась, и что важно вдыхать через нос и выдыхать через рот. С тех пор Нина иногда это делала, когда впадала в сильный стресс. Например, прямо перед тем, как она выбежала из машины. Мысли о Галит напомнили ей о том, что все уже бесятся из-за выпускных и аттестационных экзаменов и скоро наступят дни интенсивной учебы, потому что Галит отдает сердце и душу, чтобы помочь им добиться успеха, и, конечно же, не понимает, где же она пропадает. Галит наверняка в ней разочарована. Она всегда так поддерживала Нину на самых ответственных уроках, а это их последний год в гимназии. Они боролись за то, чтобы Галит осталась с ними еще на год, чуть ли не организовали демонстрацию – и в конце концов администрация согласилась, что лучше оставить ее, чем на последний год нанимать новую учительницу.

Нина делает еще один глубокий вдох, закрывает глаза, позволяет сухому ветерку себя обласкать и даже различает ухом шелест листвы, пока кто-то не заводит мотоцикл и тот не оглушает ее своим ревом. Она глубоко и медленно вдыхает и выдыхает, как учила ее Галит, и понимает, что сейчас она рушит свою жизнь.

Может, просто сесть в автобус и поехать домой? Вернуться к маме? Она пообещает Шмуэли, что в жизни не проболтается. Она поклянется хранить молчание. «Да ладно, – говорит она себе, – снова разыгрываешь из себя невинную овечку? Так он и даст тебе разгуливать по белу свету и подвергать его опасности, когда знает, что ты в любой момент можешь открыть рот!»

Какой-то парень, проезжающий по бульвару на велосипеде, ее оглядывает, и Нина вспоминает, что на ней и правда странная одежда: розовая рубашонка с Минни Маус, обтягивающая и чересчур короткая, потому что это то, что она нашла в шкафу, и бежевая юбка плиссе.

Нужно спросить у Кармелы, нельзя ли купить себе какие-то тряпки по размеру. Но спросить осторожно, не слишком давить. Старики, когда идет речь о деньгах, просто сами не свои, а уж старухи и подавно. Так ей сказала Ирена, когда однажды пришла домой в слезах, потому что одна живущая в центре города старуха стала утверждать, что уже с ней расплатилась, а Ирена сказала, что нет, и старуха на нее разоралась и обвинила во лжи. «Я знаю, что они сходят с ума из-за денег, – плакала Ирена. – От страха, что им не хватит денег на последнюю чашку чая. Что они станут обузой. Я их понимаю. И я знаю, что это не из-за меня, но это так оскорбительно. Ты можешь работать годами, всегда приходить вовремя, молчать, не препираться, мыть, чистить, когда тебе не купили моющих средств, и в конце они еще решат, что ты воровка!»

Она знает, что Ирена сходит с ума от беспокойства, и понимает, что обязана дать ей знать, что с ней все в порядке. Все. Та больше на нее не сердится. Паника точно пересилила гнев. И тоска по ней. И тревога. Она встает и идет в минимаркет. После она обязательно поднимется наверх и позвонит Ирене.

Нина заходит в минимаркет, и у нее такое чувство, что женщина, попавшаяся ей у входа, ее изучает. «Наверно, она и есть та самая Хагит», – говорит она себе. Рядом с ней стоит прилавок с газетами, и на каждой из них – размазанное лицо Леонида.

– Блин, – бормочет она, беря тележку, и лихорадочно, как в амоке, кидает в нее товары.

Она голодна, но желудок сводит от тошноты. Еще минута, и ее вырвет прямо здесь, в этом минимаркете, где полно странных товаров, которых в своем магазине она в жизни не видела. Эти фотографии ее преследуют. Его лицо в газете Кармелы, в телевизионном репортаже со снимками с места преступления. Ей хочется чего-нибудь выпить. Что-то проглотить. Забыться. Каким-то образом справиться с тошнотой и отвращением, которые ее душат. Она кладет в тележку бутылку водки, но, вспомнив, что для ее покупки следует предъявить удостоверение личности, возвращает ее на полку. Задурманивать голову – это сейчас не выход. Ей нужна ясность ума, чтобы понять, что делать. Нельзя привлекать к себе внимание, наверно было глупо выходить из дома. Она купит только самое необходимое и вернется прямиком в квартиру. Она возвращает на место всякие ненужности, оставляя только моющие средства и то, из чего, как ей кажется, можно что-то сварить для Кармелы и для себя. Сейчас она сожалеет, что не научилась готовить у своей мамы.

На кассе выясняется, что накупила она слишком много и самой ей не донести.

– Можно мне взять тележку домой и потом ее вернуть? – спрашивает она.

Кассирша смотрит на нее выпученными от удивления глазами и говорит по-русски, что ни в коем случае. Ни в коем случае.

– Что? – спрашивает Нина на иврите, как будто не поняла, хотя жесты кассирши были понятны и без перевода.

– Ой, простите, я думала, вы говорите по-русски, – говорит кассирша с деланой улыбкой.

Нина в ответ не улыбается.

– Хагит! – кричит кассирша, и Нина думает, что это имя плохо вяжется с русским акцентом.

Женщина, та, что стояла у входа и курила сигарету, спрашивает:

– Что?

– Эта девушка хочет взять тележку.

Хагит хмуро смотрит на Нину.

– Где ты живешь, лапочка, я что-то тебя не узнаю.

– У Кармелы. Она просила передать вам привет.

– Ой! У Кармелы! – Широкая улыбка озаряет лицо женщины, которое только что выражало подозрение. – Как она? Я в седер за нее беспокоилась, но Рои сказал, что она не одна. Что с ней Дана, так что я успокоилась. Ты Дана?! – удивленно спрашивает она. – Я думала, ты младше. Намного младше.

«Господи, что они там, в Америке, едят?» – спрашивает она себя.

– Я выгляжу старше своих лет, – опустив голову, говорит Нина, взвинченная из-за того, что Хагит явно ее изучает. – У нас с бабушкой что-то не так со стиральной машинкой, – говорит она, пытаясь объяснить, почему на ней половина пижамы.

Все. Она выговорила это слово. Теперь она врунья. Она уже представляет себе полицейского, который допрашивает Хагит: «Это она сказала вам, что она ее внучка, или вы сами предположили, что она внучка?» И напоминает себе, что нужно быть осторожнее. Намного осторожнее.

– Вы мама Рои? – спрашивает она.

– Да, – с гордостью отвечает Хагит. Это ее самое любимое звание.

– Он здесь?

– Он придет позже, – говорит она. – Но зачем тебе тащить тележку, он скоро будет здесь и все тебе донесет.

Хагит смотрит на нее. В ней нет ничего от Итамара. Может, что-то от Ури. Как-то странно, что она здесь в середине учебного года.

– Папа приехал с тобой?

– Нет.

– А на День памяти он приедет?

Ой, вляпалась. К этому Нина никак не готова.

– Он все еще не решил, – говорит она, и недовольное выражение лица Хагит заставляет ее добавить: – Но думаю, что да.

– В прошлом году он не приехал, и на твою бабушку было больно смотреть, – говорит Хагит. Ей хотелось сказать внучке, что просто сердце рвалось на части, и что Итамар поступает жутко, и что они и летом не соизволили приехать. Но она решает, что это несправедливо – все вываливать на голову этой девчушки, которая, похоже, пребывает в полной растерянности.

Нина пытается разгадать эту семейную головоломку под названием Кармела и Итамар, а также понять, что произойдет в День памяти и когда ей следует отсюда валить. «Нужно быть осторожнее», – напоминает она себе.

Но прежде всего ей нужен телефон. Чтобы предостеречь Ирену. Она может купить его сейчас с помощью кредитной карты, которую дала ей Кармела, и тогда ей не нужна мышь или что-то еще.

– Здесь поблизости есть магазин сотовой связи? – спрашивает она.

– Уже поздновато, – говорит Хагит, глядя на часы. – К тому же сейчас пасхальные каникулы. Но попробуй. Видишь на той стороне японский ресторан? Рядом с ним.

– Спасибо.

По телевизору, что висит над кассой, идут новости, и снова возникает лицо Леонида. Она обязана поговорить с мамой. Шмуэли отправится к ней домой, ее искать, и кто знает, что он может с ней сделать. Он может взять ее в заложницы. В голове проносится уйма гангстерских фильмов, и до нее доходит, что вот и в их квартале сняли паршивенький криминальный фильм, в котором у нее была роль. Все эти хмыри, вьющиеся вокруг Джонни, с одинаковыми стрижками, манерами и облегающими тряпками – и те, что лизали ему зад, и те, по другую сторону, напуганные до пота парни, таскавшие ему вещи и конверты… И то, как поначалу Шмуэли приезжал за ней сам, а потом все чаще присылал кого-нибудь из своих братков, чтобы вернуть ее домой… «Почему он никогда к нам не поднимется? – спрашивала Ирена, когда он сигналил с улицы. – Или наш дом для него недостаточно шикарный?»

И Нина в ответ молчала.

– Смотрите, – сказала кассирша, указывая на телевизор. – Представляете, что происходит тут, у нас под носом, они превратили южный Тель-Авив в Дикий Запад. Убийства. И всем наплевать. Мы что, не заслуживаем немного тишины и покоя?!

«Может, стоит обратиться в полицию», – думает Нина. Все это для нее чересчур тяжело. Сейчас ей кажется, что звонить маме из Кармелиной квартиры – это слишком опасно. Он может узнать, откуда она звонит. И припрется к Кармеле домой. Он на такое способен. Позвонив оттуда, она подвергнет их троих опасности. Речь идет об убийстве, и Шмуэли сделает все, чтобы заткнуть ей рот. Она уже видела, на что он способен.

Лучше позвонить с другого телефона. Может, найдет где-нибудь поблизости телефон-автомат. Или попросит кого-нибудь на улице, чтобы разрешил ей позвонить Ирене со своего телефона. Скажет, что у нее сперли телефон и «если можно, пожалуйста, всего один звонок».

Дана родилась, когда Наама была в самом разгаре создания своего бизнеса, возникшего из замечательной идеи открыть заведение, которое одновременно и бутик, и кафе, и место для лекций о дизайне и самоосознанности. Она открыла это заведение на пару со своей подругой Эсти, которая вложила деньги, но Итамар восхищения не испытал. Ни от партнерши Эсти, ни от самой идеи. Он хотел ее поддержать, но считал, что Нааме такой бизнес не подходит. Она объясняла ему, что в этой жизни нельзя бояться и следует рисковать, потому что только тот, кто рискует, добивается успеха, а он смотрел на нее, на свою Нааму, которая выросла в кибуце, а теперь заговорила на новом, модном языке о расширении прав и возможностей. На языке, которому она научилась на курсах коучинга, вселивших в нее массу самоуверенности (может быть, капельку больше, чем нужно). В любом случае это его встревожило. Потому что это была не та Наама, которую он знал, – Наама, жаждущая сидеть дома, рисовать, создавать веб-сайты, наслаждаться их любовью: и это все, что ей нужно. Дана родилась в самый разгар бизнеса и обязательств, и у Наамы на самом деле голова была забита не тем. И сердце тоже. Итамар вставал по ночам, потому что она постоянно была уставшая. Ему было неважно, что она перестала кормить грудью, в конце концов это ее право, но ему было тяжело, что она не с ним и не с Даной тогда, когда они строят семью, учатся совместному быту. Он злился на себя за то, что недостаточно ее хвалит и подбадривает.

И он видел, как смотрит на него мама, когда он один с Даной приходит ее навестить.

«Значит, Наама не пришла?» – спрашивала Кармела, и он объяснял, а Кармела отвечала: «Бизнес – дело сложное. Владельцу положено быть на месте». На самом деле им нравилось быть вместе, только втроем. Его мама, видя черные круги у него под глазами, отправляла его поспать и брала Дану на себя. И как сильно эта малышка ее любила! Как к ней бежала, когда только научилась ходить!

Они вдвоем выходили из дома и шли в магазин, к Ицику. И как только за ними закрывалась дверь, Итамар засыпал. Погружался в самый спокойный сон. В родительской постели. Ему было так спокойно от сознания, что Дана с бабушкой и дедушкой. Этих двух часов сна хватило бы ему еще на несколько дней, чтобы справиться со стартапом, занявшим всю его жизнь, и с бизнесом Наамы, который едва покрывал расходы, но отдалил ее от него и Даны. Потому что Наама проводила каждую минуту перед монитором, в интернете, рекламируя и раскручивая, обзванивая всех своих подруг, сообщая, что есть очередная распродажа, и еще одна лекция, и конец сезона, и всплывают еще всякие оказии. Муж Эсти разработал бизнес-программу, и теперь его мечтавшая об искусстве Наама вовсю ее продвигала, и у них не было времени даже на ссоры. И она уже вечность не рисовала.

Но вдруг Эсти решила бросить бизнес, потому что ей это больше не нравилось. Наама была рассержена и разочарована, она поняла, что в одиночку ей это не потянуть, начала искать партнеров, и именно тут началось слияние их стартапа с крупной американской компанией. Шампанское в тот вечер лилось рекой, и они были счастливы, а когда пузырьки растаяли, стало ясно, что кто-то должен туда поехать. И самое логичное, что поедет он.

Итамар не знал, как сказать Нааме, что он уезжает в Америку и оставляет ее с малышкой Даной. Он был уверен, что она его задушит или вышвырнет из дома, но она его удивила. Ей тут же пришла в голову идея взять Дану и присоединиться к нему. Это правда: она часто фантазировала о том, чтобы пожить несколько лет где-то в другом месте, но это также дало ей законный повод распустить свою компанию, потому что, сколько она ни хлопотала, ни отдавалась, ни трудилась, в общем-то успеха не было. Можно даже сказать, что она потерпела неудачу. Снова.

И вот теперь они здесь. В Америке. А дело, которое она основала и о котором мечтала, теперь процветает где-то в районе Шарон, и его хозяйка – преподавательница йоги, чей муж купил его для нее в качестве хобби. Но это ее даже не волнует. Потому что она так счастлива быть мамой здесь, в американском пригороде. Мамой на все сто процентов. Она кормит свою семью органическими продуктами. Обработанные продукты – это плохо, а «Макдоналдс» – враг номер один. И когда Итамар видит, что Ариэль получает от Наамы кучу внимания, то ему немного грустно, что у Даны такого никогда не было. Может быть, именно поэтому они всегда немного на ножах, именно поэтому они никогда по-настоящему не ладят.

– Папина дочка, – подшучивала над ней Наама, но на самом деле она не шутила.

– Так бывает у мамы с дочкой, – сказал он ей. – Сложно.

– Откуда тебе знать? – сказала она, тут же пожалев о своих словах.

А несколько месяцев назад она ему сказала:

– Я нашла детский сад для Ариэля.

– Не знал, что ты искала.

– А я и не искала, – сказала она, уплетая холодную брокколи. – Мне одна знакомая рассказала про потрясающее место. Я туда съездила. Это что-то особенное. Оно основано на домашнем воспитании.

– Разве домашнее воспитание не означает «оставаться дома»? – спросил Итамар, хотя и знал, что она тут же разозлится.

– Суть в том, что несколько мам, которые не хотят отдавать своих детей в детский сад, собрались вместе и каждый день с детьми остаются две матери, таким образом у всех есть три выходных в неделю.

– Какая красота! – сказал он то, что она хотела услышать, и, по сути, выразил то, что и в самом деле чувствовал. Потому что ему малость надоели их разговоры о подгузниках, развитии и скачках роста. Иногда он даже скучал по их с Эсти заведению. По крайней мере, тогда их беседы были более интересными. – Рад за тебя.

– Думала, ты рад, что я остаюсь дома с детьми.

– Зайка, я не хочу ссориться. Я просто рад за тебя. Ты вроде в восторге от этой идеи.

– Да. Я в восторге.

– Так что я рад за тебя. Просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

И перед тем, как пойти спать, Итамар заглядывает в комнату Даны, где спит и Ариэль. Иногда он соглашается поспать с Даной и позволить им провести полночи вдвоем в собственной постели. Дане без разницы, что он рядом с ней. На данный момент. Но скоро ей это надоест.

Итамар закрывает в Даниной комнате окно и думает о том, как Наама меняется каждые несколько лет. И как ему просто хочется, чтобы она была счастлива. Потому что он не знает, что делать, когда она бесится. Когда не находит покоя. Это для него просто опасно. Как в те времена, когда она затеяла этот свой бизнес. Как тогда, когда они только сюда приехали и она старалась быть больше американкой, чем сами американцы, и в конце концов, как это и случается с большинством израильтянок, ей стало комфортнее находиться среди других израильтянок. Давненько он не видел ее такой взволнованной, наконец-то с ее лица исчезло выражение «не-знаю-что-с-собой-делать». И он рад, что она в восторге от детского сада с домашним воспитанием. И грустно, что Наама не понимает, как по-настоящему он за нее рад.

Итамар укрывает Дану и не может поверить, какая она уже большая. А рядом с ней Ариэль выглядит совсем крошкой.

Рои выходит из душа, бреется, наносит лосьон после бритья, надеясь, что не слишком перестарался, и берет мышь, которую он пообещал внучке Кармелы. Он крутился с этой мышью со вчерашнего дня, пытаясь найти в себе мужество и заговорить с девушкой, которая заняла все его мысли. И ночи. Есть в ней какая-то хрупкость, ранимость, которые вызывают желание ее спасти. Он пытается представить себе ее глаза, их цвет, и не может. Она ему в глаза не смотрела, не то что школьные красавицы, шумные, самоуверенные, напористые. Те, рядом с которыми он чувствовал себя безнадежным лузером и, что бы ни пробовал, ничего у него не получалось – книга падала, ручка не писала, а щеки заливались краской.

– Хочешь узнать, не гей ли я? – удивляя свою мать, спросил он, будучи старшеклассником, когда понял, что именно она пытается выяснить. И рассмеялся. – Нет, я не гей, хотя меня и самого это тревожило. Я знаю, что нет. Я просто застенчивый.

– Как это у меня получился застенчивый ребенок? – спросила Хагит, с любовью его обнимая. – Как?

– Мам, я – не гей.

– Отлично, – сказала она. – Тогда приводи девушку.

С тех пор минуло несколько лет. Он окончил среднюю школу и даже несколько раз встретился с Ногой, которая училась с ним в одном классе по физике. Они хорошо провели время и обсудили научно-фантастический фильм, который посмотрели, и ему очень захотелось ее обнять, и они пошли, держась за руки. И на следующем свидании тоже. Оба они слишком много говорили, потому что нервничали, и только на третьем свидании он поцеловал ее, как-то так, внезапно, когда она не договорила фразу. А потом она сказала:

– Это занятно.

И он сказал:

– Это приятно.

Нога рассмеялась:

– Это как в том фильме с Мэрилин Монро: «Занятно и приятно».

Он подумал, что она ужасно много болтает, но ему это нравится. Потому что больше всего на свете он ненавидел молчание.

Его мама никогда не умолкала, она всегда что-нибудь говорила. Его отец молчал. И он это ненавидел.

Внучка Кармелы показалась ему из породы тихонь. Она была другая. Может, потому что приехала из Америки. Может, там девушки более загадочные. И тихие. Он подумал о Шарон, той милой девушке из Хайфы, с которой познакомился в армии. Почему-то с ней он не был таким застенчивым, и ей нравилось его учить. И им было легко и приятно, вероятно потому, что оба знали – это ненадолго. Она была накануне демобилизации и поездки в длительное путешествие.

Она рассказала всем девушкам на базе про свои с ним свидания, но о том, что там было, говорить не стала, потому что оба они поклялись этого не делать. Шарон сказала ему, что знает, какая у нее в армии репутация, но это не так. Все годы в старших классах она была самой застенчивой девчонкой, а вот в армии ей захотелось стать другой. И когда ее отправили в эту дыру, где полно солдат, которые редко получают отпуск домой, она вдруг почувствовала, что ее замечают. Что она притягательна. Впервые почувствовала, как в воздухе витает дух сексуальности. В том, как они смотрят на ее попу. На ее грудь, от которой на армейской рубашке пуговицы чуть не лопаются. Этот дух ее возбуждал, она перестала стесняться и наслаждалась. Она, которая до сих пор пряталась в огромных, не по размеру рубахах и умоляла мать об операции по уменьшению своих гигантских грудей, а мать отвечала: «Ни за что на свете! И если захочешь, так отслужи в армии, а потом поговорим. Еще увидишь, что тебе это понравится».

А Шарон возражала: «Ни в жизни!»

Папа вмешался и сказал: «Еще найдутся пацаны, которые полюбят их больше, чем тебя». И мама дала ему оплеуху и сказала: «Хаим, как ты можешь такое говорить при ребенке!»

«Она уже не ребенок, – ответил Хаим. – Смотри, как она выглядит!»

И мама закричала: «Этот разговор уже перешел все границы!»

Только в армии Шарон поняла, что папа прав. Пацанам это и правда нравится.

И тут она повстречала Рои, этого милого парня с базы, что однажды в пятницу вечером приехал в Хайфу ее навестить. Они сказали ее родителям, что идут в кино, но вместо этого отправились в отель. И всю дорогу хохотали. Она вела себя так, словно он у нее миллионный. Хотя на самом деле он был всего лишь вторым.

Рои был нежным и деликатным. И она почти в него влюбилась. Но у нее уже был билет на самолет до Южной Америки. «Может, встретимся, когда вернусь», – сказала она ему после символической последней рюмки в честь ее последнего дня. И он обнял ее, поцеловал и сказал, что будет скучать.

Шарон сказала ему: «Эй, мы же договорились: без эмоций». А он ответил: «Без эмоций… Такого не бывает. Я чувак эмоциональный».

И она рассмеялась. Но была рада, что они это сделали, потому что ее первый раз стал таким разочарованием.

Она не знала, что была у Рои первой. Потому что он постеснялся об этом сказать.

– Дана! – слышит она чей-то окрик. – Дана!

И ей требуется минута, чтобы понять: кто-то зовет ее. Она оборачивается и видит Рои, стоящего через дорогу, на светофоре, с тележкой из минимаркета. Она ему машет и думает, что он ей поможет. Этот парнишка с невинным взглядом. Она обведет его вокруг пальца, как делала это с парнями покруче и постарше. Да. У нее нет выбора. Это единственный способ выжить. Она чудом спаслась. Чудом. И теперь она должна найти способ спасти Ирену. И плевать на этого простофилю с севера.

«Рассыльный!» – смеется она про себя, пока они оба ждут, когда загорится зеленый свет. Какая стыдоба! Заводиться из-за рассыльного минимаркета. Но, может, это как раз то, что ей нужно. Простодушный чувак, который не станет играть с ней в кошки-мышки. Все ее грандиозные фантазии подставили ей ножку. Эти планы о кратком пути, о ком-то сильном и богатом, который вдруг возникнет и введет ее в мир гламура. Так думают ее подруги. Они глядят на кого-то и думают: «Ах, какую жизнь он мне подарит!» Будто это они дарят нам, женщинам, жизнь. Будто это зависит не от нас самих, а только от них. Сейчас она понимает, что именно это пыталась сказать ей мама. «Это твое дело, и тебе решать. Но твоя учеба – вот что самое важное, именно она решит, кем ты станешь».

Но сейчас она пропускает выпускной экзамен по биологии. Экзамен, к которому ей даже не нужно было готовиться. Она хорошо успевает по этому предмету, что не особенно и волновало ее маму. «Самое важное – это английский и математика», – говорила ей мама, которая английского не знала. Нина ее ему учила. Ирена зубы сломала, пытаясь произнести th и постепенно осваивала слово за словом, но времена и спряжение глаголов давались ей с трудом.

«Женщина должна твердо стоять на ногах. Чтобы ни один мужик не сказал ей: “Я купил тебе это, я подарил тебе то”, – как-то раз сказала ей Ирена. – Если подарок небольшой, так можно, но не то, без чего ты не сможешь обойтись. Не повторяй той глупой ошибки, которую совершило мое поколение на родине. Бабушкино поколение тоже. Здесь все по-другому. Здесь женщина – это сила. Но мы жили далеко, в таком месте, где все зависит от того, кто твой мужчина. И никому ты не нужна, если у тебя ребенок. Вот почему я сюда и приехала. Чтобы самостоятельно встать на ноги».

Ирена еще как встала на ноги. И стояла на них, пока лодыжки не вспухнут. Она приходила домой, поднимала ноги и прикладывала к лодыжкам теплые грелки. Нина приносила ей чай и еду в гостиную и усаживалась у ее ног, которые лежали на столе, и они начинали спорить о том, какой канал посмотреть – 9-й или 11-й. В те дни Ирена была для нее всем. Но Нина глядела на нее и думала, что так жить она не хочет. Что должен быть другой путь. И у нее это получится.

В старших классах она завидовала другим девчонкам, тем, что держались вместе, как стадо, и все им легко давалось. Живут себе в своем собственном маленьком, тесном мирке, где все по-идиотски просто, а почему бы и нет? Это она все стремится вырваться на волю. Потому что в маленьком городишке ей тесно. И вот теперь она пропускает экзамены на аттестат зрелости, которых так ждала. Калечит начало своей жизни. Возможно, и армию тоже. Они треплются себе в соцсетях, а она прячется от убийцы.

«Я считала их дурами, – говорит она себе, – а в бредовую переделку вляпалась сама. Это я идиотка».

– Вот мышь, которую ты хотела, – говорит Рои, доставая ее из кармана.

– Вау! Спасибо! – восклицает Нина, стараясь звучать бодро. – А ты что, всегда ходишь с компьютерной мышкой в кармане? – А потом говорит: – Заскочу проверить, открыт ли еще магазин телефонов, а потом можешь принести мне продукты из бакалеи.

– Минимаркета, – поправляет он. – Если бы мама услышала, что ты назвала это бакалеей, тебе была бы хана.

Нина не понимает, что тут смешного, но улыбается, потому что улыбка у него клевая.

– Я тебя туда провожу, – говорит он ей.

Рои – симпатяга, но она напоминает себе, что нужно остерегаться, а то как бы он не догадался, что она не Дана. Ей нужно спрятаться у Кармелы еще на несколько дней, и он не должен этого знать. Если он что-то заподозрит, она попытается что-то соврать, чтобы он ничего не понял. Она должна выглядеть беспомощной. Слабой и жалкой. Таковы все мальчишки. Любят казаться принцами из сказок.

«Дерьмовых сказок», – думает она.

Магазин телефонов уже закрыт, и Нина проклинает себя за то, что не зашла туда раньше. Рои заглядывает внутрь и видит там мужчину, который показывает знаками, мол, извините, закрыто. Нина просит минутку подождать. Всего минутку. Мужчина наполовину опускает штору, Нина бросает на него умоляющий взгляд и складывает ладони в молитвенном жесте, но мужчина жестом показывает, что они не успели.

– Мне позарез нужен телефон, – говорит она Рои. – Мой сломался.

Рои стучит в окно.

– Дани, открой на минутку.

Мужчина подходит к двери и ее приоткрывает.

– Ты, Рои, мне такого не устраивай! Айелет меня убьет.

– Если не сделаешь того, что просит эта девочка, убью тебя я.

– Тс-с-с! – говорит Дани, смотрит на нее и строит восторженную гримасу, хотя ясно, что без разрешения Айелет он даже в газету не заглянет.

– Что тебе нужно? – спрашивает он.

– Телефон.

– Нет! – испуганно кричит он. – Я думал, тебе нужна зарядка или что-то в этом роде. Не сейчас. Нет. Мне пора идти.

– Дани! – кричит Рои. – Это экстренный случай!

И они прямо слышат, как крутятся шестеренки в его голове, взвешивая все за и против.

– Послушай, я дам тебе временный телефон, – говорит он, вперившись глазами в Нину. – Ты можешь пользоваться им до конца отпуска, а потом приходи, и мы все оформим. Сим-карта есть?

– Нет, – говорит она, и Дани в отчаянии машет руками.

Рои просит его их впустить, и тот отвечает:

– Никаких «впустить»! Никто не входит! Ждите здесь, я вам принесу. Брат, я еду на север в пансионат, и уже сейчас сплошные пробки, и я в полной заднице, Айелет там с детьми, и она бесится. Хватит! Пасхальные каникулы. Отдых. Я дам твоей крошке телефон и сим-карту, а поговорим после праздника. Лады?

Он протягивает ей телефон и сим-карту, выходит, опускает штору и запирает ее.

– А с оплатой-то что? – кричит Нина ему вслед.

– Приходи после праздника. А если не придешь, твой парень заплатит.

– Он не… – начинает она возражать.

– Разве красиво говорить, что я не твой парень? – улыбается ей Рои и снова замечает, что она отводит глаза. Давненько он не встречал застенчивых девчонок.

– Ты лучший! – говорит она, поднимая голову, и на мгновение их взгляды встречаются, и он наконец-то видит ее глаза, светло-карие, чуть зеленоватые. Нину смешит, что в центре Тель-Авива, большого и пугающего города, люди ведут себя так же, как в ее провинциальном городишке. Что люди помогают друг другу и дают телефон, веря на слово.

– Так может, пригласишь меня на чашечку кофе? – спрашивает он.

– Ой, я не купила кофе! Тогда добавь баночку того сорта, который ты любишь, и, когда принесешь заказ, получишь кофе.

– Пошли, приглашаю тебя на кофе в кафешку на углу.

– Я обязана вернуться, чтобы позвонить. А тебе нужно доставить заказы.

– Забудь про мои доставки. У меня всего две и твоя. И кроме того, тебе, небось, потребуется куча времени, чтобы настроить телефон. Хочешь позвонить с моего?

Нина с минуту колеблется. Может, это не столь уж блестящая мысль, но она волнуется за Ирену.

– Круто, спасибо! – говорит она, и Рои протягивает ей свой телефон, набирая код. На заставке его ноги на фоне моря.

– Судя по всему, тебя научили и нашему сленгу? – смеется он над «круто».

Она застенчиво улыбается.

– Будешь звонить кому-то в Израиле? – спрашивает он и тут же жалеет; да пусть звонит хоть на Луну, идиот. Тебе какое дело?

– Семье. Я обещала позвонить тете, но у меня разрядился телефон.

– И ты помнишь ее номер наизусть?

– Да, – говорит Нина. – Мой папа очень хотел, чтобы я поддерживала с ней связь. Она даже приезжала к нам в гости.

Все ее поведение кажется ему очень странным. Она совершенно не похожа на американку, но, может, таковы они, дети израильтян. Или, может быть, как говорит его мама, он просто не понимает девчонок, потому что они намного сложнее мальчишек. «Мальчишки, они дураки», – смеялась она.

Нинино сердце учащенно бьется, когда она набирает номер. Ощущение, что прошли годы с тех пор, как она разговаривала с мамой, и она мысленно повторяет эти слова: «мамуся», «мамулик», «мама». Нет, ей нельзя произносить «мама» или «Нина» и говорить по-русски. Она промолчит, это правильнее всего. И один звонок, потом второй, и через минуту она услышит Ирену, но все еще не знает, что хочет сказать. Хочет только ее услышать. Услышать ее голос. Она так сильно по ней скучает.

– Алло! – отвечает мужской голос.

Нина застывает. Рои на нее глядит.

– Алло, алло, – произносит голос на том конце провода.

Она не может поверить. Это он. Джонни. Она отнимает телефон от уха и смотрит на дисплей в недоумении. Может, по ошибке позвонила ему? Но нет. Это номер Ирены. И Шмуэли говорит:

– Привет. Маму ищешь?

Она в панике отключается, но заставляет себя сохранять спокойствие, протягивает Рои его телефон и говорит:

– Ты был прав. Я набрала неправильный номер. По памяти набрать не вышло.

Телефон начинает вибрировать, и на экране – номер Ирены. Она садится на скамейку, и Рои отвечает.

– Кто это? – спрашивает мужской голос на том конце провода.

– Извините, – говорит Рои. – Ошибся номером.

– Нина?

– Я, по-вашему, звучу как Нина? – смеется Рои.

– Где Нина?

– Не знаю, я набрал неправильный номер. Прошу прощения.

Он лжет ради нее. «Это хорошее начало», – думает она. И улыбается ему не убеждающей его улыбкой.

Она мысленно повторяет этот номер, который знает наизусть с тех пор, как была маленькой девочкой. С тех длинных дней, когда мама была на работе и она оставалась дома одна. Перед уходом Ирена заставляла ее повторить вслух этот номер, чтобы Нина знала, как ей позвонить, если возникнут проблемы. «Если понадобится, я приеду домой на такси», – говорила она, и Нина чувствовала себя самым важным человеком на свете. Они ездили на такси только на важные свадьбы. На самые важные встречи. Нина звонила ей очень редко.

И сейчас вместо Ирены ответил Шмуэли. «Он отобрал у нее телефон», – с ужасом подумала Нина. Что еще он с ней сделал? Где она? Она обязана с ней поговорить.

– Кто в наши дни помнит номера телефонов? – смеется Рои, видя, как она потрясена.

– Извини, – говорит она. – Прошу прошения.

– Да все в порядке, ничего не случилось.

Телефон снова звонит, и Рои отвечает.

– Прошу прощения, сэр. Да, мне не следовало так отключаться. Извините.

Рои видит, как она взвинчена. Он действительно не понимает почему. И когда она отдаляется, он с радостью думает, что ей вовсе не пятнадцать. Наверняка нет. По меньшей мере семнадцать. Он улыбается, гордый собой, что не показал, как взволнован, держался круто. Он в жизни не напрашивался на кофе и редко чудил с какой-то девчонкой. Здорово, что они здесь встретились. Это его королевство. Это место на улице, где он вырос и где все его знают. Здесь он король, а она новенькая и растерянная.

– Я возвращаюсь к Кармеле, – говорит Нина. – Спасибо. – И спешит в сторону дома. Ей нечем дышать. Ее душит страх.

– Подожди минутку! Доставка! – кричит ей Рои, когда она уже почти зашла в дом. Она испуганно оглядывается, а он спешит к ней с тележкой.

– Пошли, я тебе помогу, – говорит он ей, и она отвечает:

– Не нужно, просто оставь здесь.

Рои понимает, что сейчас не время спорить, поэтому сгружает пакеты и уходит.

Нина заходит в подъезд и заносит покупки в дом. Как раз в это время какой-то мужик ставит на лестничной клетке свой электровелосипед и, вынимая аккумулятор, подозрительно ее спрашивает:

– Чем могу помочь?

– Я к Кармеле.

– К Кармеле? Как мило. Наконец-то кто-то пришел ее навестить. Вы кем ей приходитесь?

– Внучкой, – шепчет она.

– Отлично. А-а, из Америки! – Мужчина улыбается, протягивает руку, чтобы взять два пакета, и начинает подниматься по лестнице.

«Почему все знают про внучку Кармелы?» – думает она. Будет не шибко приятно, когда этот Рои узнает, кто она. Гораздо хуже, чем просто неприятно. Она чувствует укол сожаления, потому что этот Рои ей действительно нравится. «Только бы не стал перезванивать по этому номеру!» – с тревогой думает она. Он вроде любопытный, еще начнет задавать Шмуэли вопросы. Ее удивляет, что она вообще о нем думает, хорошие мальчики никогда ее не интересовали. Да он еще и из Тель-Авива. Кудрявый. Застенчивый. Нет у них ничего общего. Вода и масло. О чем им говорить? Да она съест его без соли и перца. И все же ей и правда нравится его деликатность, этот его рассеянный взгляд. Но как Нина, пережившая то, чего этот избалованный ребенок в жизни не смог бы понять, как она объяснит ему, что стряслось? И сколько времени ему потребуется, чтобы понять, что она вовсе не она? Не Дана. Рои прямиком кинется в полицию. Ведь то, что она сейчас делает, – это мошенничество, она выдает себя за кого-то другого. Ее могут даже арестовать. «А может, как раз стоит его использовать, – говорит внутренний голос. – Преврати его в приятеля, в того, кто тебя защитит». «Что за чушь! – кричит другой голос. – Отдались и исчезни, пока все не выскочило наружу. Возьми себя в руки и бегом вали от этой старушенции и из ее квартиры. Просто нужно раздобыть немного денег и смыться». «Но денег нет, разве что украсть у старушенции. А потом куда?» – спрашивает она себя.

Куда ей идти?

Она должна найти способ предостеречь Ирену, а также сообщить ей, что с ней все в порядке. Но как?

Кармела встает со своего кресла перед телевизором и с помощью Нины укладывается в постель. Затем Нина садится в гостиной и вставляет сим-карту. Наконец-то у нее есть телефон. Она подключается к Wi-Fi под паролем Carmela с большой буквы. Но у нее нет номера телефона. Ее старый номер указан в ее утерянном телефоне, поэтому она не может войти в мессенджеры. И, может быть, это к лучшему, что у нее нет ее старого номера, потому что тогда он бы ее нашел. Блин. Она так ждала. А сейчас – ноль. Никакой пользы от этого телефона. Ни контактов, ни соцсетей. Она пытается загрузить какие-то приложения, но ей нужна кредитная карта. Она, конечно, может воспользоваться кредиткой Кармелы, но делать это, не спросив разрешения, неудобно. Она попросит у Кармелы завтра. Может, стоит снять, как она соглашается и разрешает, на случай, что кто-нибудь спросит. Она пытается синхронизировать данные, но ничего не получается, и ей хочется разбить телефон вдребезги. Она кладет его на зарядку, затем подключает к компьютеру мышь и вводит в поисковом окне: «Убийство в Тель-Авиве». Там есть репортажи и статьи о беспорядках, вспыхнувших в результате этого убийства. Огромная ненависть к чужакам и ярость жителей Тель-Авива, которым приходится иметь дело с многочисленными нелегалами и просителями убежища, как будто в этом районе и без того недостаточно тяжело. Она набирает «Джонни Шмуэли», и на экране всплывает всякая всячина. Сплетни в местных газетах. Когда она набирает имя своей мамы, не всплывает ничего. Есть много других Ирен. По крайней мере, о ее маме ничего нет. Она пытается зайти на странички своих подруг, но большинство из них закрыты от посторонних пользователей, а на фотографиях в профиле они изображены с размытыми лицами и выпяченными губами. Нина понимает, что злится на них, ведь на самом деле они ей друзьями не были, не пытались ее спасти, остановить. Правда, она сама ослепла от всех этих подарков и подношений и не поняла, какую цену ей придется за это заплатить. Но почему они-то ничего ей не сказали? Остановила бы сама она подругу, которая стала мутить со Шмуэли? Ее мама пыталась что-то сказать, но она не слушала. Правда в том, что и они пытались, но она не слушала. А может, они даже ищут ее, а она не знает. Она просматривает несколько их фотографий в соцсетях, все как всегда. Как будто ничего не произошло. На странице соседки Михаль она видит фотографии с седера, на которых все в белом. И все до того обычно, что даже странно. Почему весь городок не встал на уши? Она была уверена, что все будут заняты только убийством, ее мамой и Джонни. Но ничего подобного. Есть в этом что-то обнадеживающее, но лишь слегка. В любом случае до ее мамы Джонни все-таки добрался и отнял у нее телефон.

Она обязана найти способ ее предостеречь, а также сообщить, что с ней самой все в порядке. Ее глаза слипаются, все подождет до завтра, но чересчур расслабляться нельзя. Она не может позволить себе слишком увлечься этой странной игрой. Нина должна отсюда валить. А внутри нее новый голос тихо спрашивает: «А как же Кармела? Как ты бросишь эту несчастную старуху, которая все глубже погружается во тьму и забвение?» «Это не твоя проблема, – говорит внутренний голос выживания. – Вали отсюда!»

На следующий день, после нескольких часов поисков в интернете и попыток завести новый номер телефона, Нина выходит подышать свежим воздухом. Она заходит в «Супер-Фарм»[31], что внизу, и кладет в корзинку трусы своего размера. Шампунь. Черный карандаш для глаз. Даже находит на распродаже пляжные вьетнамки. Нина также терпеливо ждет в очереди, чтобы задать любезному фармацевту несколько вопросов по поводу путаницы в голове у Кармелы, и он отвечает, что сожалеет, но он не врач. «Вам нужен врач». Как будто она сама не знает. Она все еще понятия не имеет, как связаться с Иреной, и очень нервничает. Сегодня вечером она что-нибудь предпримет. Неважно что.

Кармела отходит от окна. Она не помнит, как долго там простояла, но точно знает, что хочет ненадолго выйти на улицу. Мысль обо всех этих ступеньках ее утомляет, и она вспоминает, как Ицик возражал против лифта. «Важно заниматься спортом», – говорил он. Позже она пожалела, что пошла у него на поводу, потому что пришло время, когда у него уже не было сил подниматься и спускаться по лестнице. А сейчас и у нее самой нет сил. И утренний поход за газетой, который она заставляет себя совершать, с каждым днем становится все труднее. Но сейчас ей хочется подышать свежим воздухом. Она выходит за дверь и осторожно спускается по ступенькам, затем с лестничной клетки на улицу.

Послеполуденный ветерок приятно ласкает лицо. Кармела не знает, холодно ей или тепло, и не помнит, когда в последний раз выходила из дома. Она медленно идет по улице, глядит на свои ноги, как они бредут в шлепанцах по тротуару, и мгновение спустя она поднимает голову и глубоко вдыхает приносимый ветерком запах моря. Она идет по улице навстречу ветру. Она скучает по морю.

В молодые годы они каждую субботу ходили по утрам на пляж. Ури строил песочные замки, а потом вместе с Ициком прыгал в море. Она всегда боялась, что Ицик недостаточно осторожен. Ему так нравилось быть для Ури всемогущим. Это была его любимая роль. Потом родился Итамар. И песка не любил, и волн боялся. Ицик смеялся, говорил, что из этого сыночка вышла дочка. А она просила его таких вещей не говорить. «Никогда больше такого не произноси», – заставила она его поклясться.

«Коли он такой, значит, такой он и есть, – сказал Ицик, – и ничто его не изменит».

«Это не так. Он просто привык быть со мной. Проводи с ним побольше времени», – сказала она Ицику, но Ури не позволял. Ицика он держал для себя, бежал к нему, только тот входил в дом. Летел в магазин принести ему обед, пока она укладывала малыша Итамара и дремала вместе с ним.

Ури было шесть лет, когда родился Итамар, он жутко ревновал и настолько его игнорировал, что Кармела даже стала беспокоиться.

Она останавливается у шоссе и смотрит направо-налево, слишком усердно, как школьница, ответственная за перевод одноклассников через дорогу. Внутренний голос говорит ей: «Остановись. Остановись. Может быть, не сумеешь вернуться назад». Она оглядывается по сторонам и понимает, что не знает, понятия не имеет, зачем вышла и куда направляется. И эта мысль пронзает ей сердце.

А потом все снова теряет четкость.

Кармела садится на бульваре на скамейку и ждет, когда волна пустоты перелетит через нее и схлынет.

Она знает, что ясность придет. Это займет минуту или час, она понятия не имеет, как долго. Но она сопротивляется. Это как когда ты попал в туман – разгонять его руками нет смысла. Нет смысла и убегать, все, что ты можешь сделать, – это переждать, пока он не рассеется. Когда это случилось в первый раз, она закричала. Оставшись дома одна, Кармела закричала. Когда сознание к ней вернулось, она почувствовала себя так, словно ее выбросило на берег после шторма. Она снова и снова пыталась бороться, пока не поняла, что это бессмысленно. Туман приходит и уходит. Она уже больше не знает, где находится. Присутствует или отсутствует. Со временем она научилась это переносить. Не бороться. Позволить туману ее обволочь и ждать. И только глубоко внутри себя, когда она чувствует, что это приближается, Кармела бормочет: «Ури. Ури. Ури». Она обязана его помнить. Кто же будет его помнить, если не она? Ицика здесь нет, Итамара тоже. У него своя жизнь. И он так далеко. Вот пожалуйста, она помнит. И скоро День памяти. Она должна напомнить Менаше, водителю, чтобы не забыл. Чтобы упорствовал, если она не ответит. Она позвонит ему сегодня. Что она делает здесь, на улице? Может быть, Менаше должен за ней заехать? Может, это сегодня? Она смотрит на свою одежду. Сидит на скамейке в домашних тапках и ночной рубашке. «Сумасшедшая старуха, – бормочет она себе и улыбается. – Иди домой, сумасшедшая старуха». Но вот налетает весенний ветерок, принося с собой запах моря. И ее воспоминание движется по бульвару с детской коляской. С Итамаром внутри. Ее милым малышом. Который появился, когда они уже сдались и потеряли надежду. Несколько месяцев она не обращала внимания на свой живот, не обращала внимания на то, что росло у нее внутри. Не хотела снова разочаровываться. Потерять еще один плод. «Это была девочка?» – спросила она врача после одного из выкидышей, и он с минуту помолчал и сказал: «Это не был ребенок, это еще было ничто». Ей хотелось ему сказать, что это было нечто, великое нечто, это была надежда и ожидание, и это было то, чего они с Ициком так сильно хотели, даже Ури хотел и знал. После нескольких следующих попыток она ему больше ничего не говорила, а однажды она даже Ицику не сказала, и только когда все закончилось, заплакала и все ему поведала. Она даже не помнит, сколько раз это случалось. «У нас есть Ури, – сказал ей Ицик. – У нас есть Ури. Это чудо». «И давай порадуемся за него», – добавил он, пытаясь ее подбодрить. А она сказала, что этого недостаточно. Им нужен еще один ребенок. По крайней мере еще один. Когда она смотрела на них, на Ицика с Ури, она знала, что для Ицика этого и правда достаточно. Лишь позже она поняла, что для другого ребенка у него и места не было.

Итамара он любил, но сердце его принадлежало Ури. А Итамар принадлежал ей. Она целый месяц провела с ним в отделении интенсивной терапии недоношенных детей. Ни на шаг от него не отходила. Спала там, прямо рядом с ним. Нервничала. Ее больше ничто не волновало. И когда она вернулась с младенцем домой, Ицик с Ури уже были не разлей вода. Со своими приколами и заморочками. И вернуть Ури к привычному распорядку было трудно. Однажды он даже крикнул ей, что, «когда ты ездила в больницу и там с ним торчала», было куда веселее.

«Это твой брат», – сказала она ему.

«Мне с папой прикольней», – сказал он.

Она ответила, что конечно. С папой всегда прикольнее. Она знала, что он абсолютно прав. Всем нравилось быть с Ициком. До чего она по нему скучает.

Кармела встала, чтобы вернуться домой, но снова присела. Побудет здесь еще немного. Еще чуть-чуть. Пока все малость не прояснится. «Ури, – бормочет она туману. – Мой Ури, Уринька».

Ицик скоро закончит работу, и, может, они пойдут на море есть мороженое. Она подождет его здесь. Ей хочется мороженого. И потанцевать. Сколько лет она не танцевала. А как любила ходить с ним танцевать в те маленькие кафешки, что были в старые времена в Тель-Авиве.

Она смотрит на свои морщинистые руки и свои домашние тапки и закрывает глаза. Она ждет Ицика. Он возьмет ее танцевать.

И на мгновение уголок тумана рассеивается, и она вспоминает, что здесь же Дана. И на сердце становится теплее.

Итамар собирается на работу. «Нужно решить, подписывать ли контракт на покупку дома», – думает он. Понятно, чего хочет Наама и чего хочет Дана.

– Дана! – стучит он в ее дверь и говорит по-английски: – It’s time to go![32]

– Coming[33], – отвечает она таким капризным тоном, будто уже превратилась в подростка, и он собирает ей контейнер с завтраком, а в это время Ариэль, натянув на себя одеяло, идет из ее комнаты в их спальню и ложится в постель, до ужаса сладкий.

– Dana, you are late! Bye![34] – кричит он и выходит из дома, и Дана бежит за ним. Он обнимает ее, а она говорит:

– Stop, daddy![35] – и отталкивает его руки.

– Привереда!

Она спрашивает, что это значит. Попробуй объясни. И он отвечает:

– «Заинька моя», – и включает в машине плейлист Омера Адама[36]. Это цена, которую она должна заплатить за то, что едет с ним в машине. Таков уговор. После того, как Поликера[37] и Арци[38] забанили. «Гляжу на тебя я, ты все одолела, – подпевает он. – Дороги твои непросты. И вдруг прозреваю: то, чем я владею, чему научился, – все ты, только ты, только ты».

Он обязан поехать к маме. Сегодня вечером он скажет Нааме, что забронировал билет на самолет. Все остальное неважно. В этот День памяти он будет с ней. Цена угрызений совести тяжелее всего остального. И да, Наама скажет, что это выпадает как раз на дату вечеринки Даны, но Дана здесь, с ним в машине, и ей абсолютно по фигу. Ей на него наплевать. На самом деле он ее и не знает. Они каждый день вместе ездят в школу и никогда друг с другом не разговаривают. Не о чем.

Омер Адам продолжает петь: «После долгих прожитых вместе лет понял, сколько ты мне дала».

Две недели назад Наама подумала, что беременна, но это была ложная тревога. Он обрадовался. Трое детей – это было бы для него слишком. Он и к двоим-то еще не привык. Хотя должен был. Он не хочет, чтобы и Дане пришлось нести то же бремя, что давит на его плечи. И он думает о своей маме, которая сейчас там совсем одна.

«Она просто уперлась, не желает переезжать сюда жить», – сказала Наама, когда они в последний раз ссорились по этому поводу.

«Она из Израиля навсегда не уедет», – сказал он ей.

«Мы тоже не навсегда уехали! – возмутилась она. – Что это за слово такое? Уже и путешествовать возбраняется? Ты гражданин мира, мы граждане мира. Хватит уже этого провинциализма!»

«Можно подумать, что здесь ты не израильтянка», – сказал он.

«И что из того? – взвилась Наама. – А какая-то другая – она не японка? Или не ливанка? Твоя мама может пожить у нас год. Что у нее там-то есть? Ничего».

Ее слова вытаскивают наружу все то, о чем не говорят. Это правда: у нее ничего нет. У его мамы, которая дала им все и никогда ни о чем не просила, нет ничего. И даже то немногое, чего она хотела, он у нее отнял. Запихнул в самолет и увез в Америку.

Он прощается с Даной в дверях ее школы и задается вопросом, будет ли она когда-нибудь испытывать к нему те же чувства. Будет ли и она чувствовать, что перед ним в долгу. В долгу перед ним и Наамой. Что должна быть с ними рядом, о них заботиться. А если они вернутся в Израиль, останется ли она с ними, когда вырастет, или вернется в Америку?

Внезапно Кармела его замечает и вскакивает со скамейки.

– Ури! – кричит она ему в спину. – Ури, иди сюда!

Но никто не останавливается.

– Ури! – продолжает она кричать. – Не уходи, Ури!

Люди смотрят на нее, на то, как она стоит и кричит. Парень, которому она кричит, бросает на нее быстрый взгляд и, обняв свою девушку, продолжает свой путь.

Кармела оглядывается в поисках кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, и кричит:

– Ицик, скажи ему. Ицик. Ицик!

Парень оборачивается, смотрит на старуху, вопящую: «Ури!» – и понимает, что обращается она к нему, но приятельница нетерпеливо тянет его за руку.

– Ну пошли уже! Хватит! Она ничего не соображает.

Половина улицы Дизенгоф глазеет на них. На кричащую старушку и на эту пару. И внезапно ему все ясно, он эту Ширу терпеть не может. За ее спесь. За ее эгоизм. В ней обозначились те черты, которые он месяцами старался не замечать, заглушить внутренний голос, предупреждающий его, что она не то, что ему нужно. Да, она слишком для него красива. Она также слишком красива в собственных глазах. Считает, что ей все можно и все положено. А он недостаточно для нее хорош, и она может заполучить кого-то более крутого, более состоятельного, этакого мажора. Ну и пусть себе катится.

– Ну пошли уже!

– Не хочу, – говорит он. – Отстань.

И направляется к старушке, которая радостно его приветствует:

– Уричка! Мой Ури!

Ему хочется сказать, что он не Ури.

– Янив! – кричит красавица Шира. – Что с тобой? Мы же опаздываем. Пошли.

Но он к ней не поворачивается.

Он направляется к старушке, подходит совсем близко, берет ее за руку и говорит:

– Я Янив.

– Ты спятил! Ты спятил! – кричит ему красавица. – Она же чокнутая. Ты поосторожнее! – Как будто эта хрупкая старушка может причинить ему какое-то зло.

«Как Шира не видит, что у нее просто сумятица в голове? Вот стерва!» – думает он.

А она глядит на него и не верит, что он прикасается к этой отвратной старухе.

Кармела касается его лица, поворачивая его так, чтобы заходящее солнце его осветило. И она видит.

– Ты не Ури, – говорит она, и в глазах вся печаль мира. – Извини меня, – говорит она. – Извини.

– Не волнуйтесь, все нормально. Где вы живете? – спрашивает он.

– Янив! – кричит ему красавица. – Я ухожу. Мы уже опаздываем. Ты идешь?

– Все в порядке, за мной придет Ицик. Я здесь, – говорит Кармела, поворачиваясь обратно к скамейке.

– Уверены? – спрашивает Янив, и она отвечает, что да.

– Иди, – говорит она ему. – Иди. Живи. Получай удовольствие.

Кармела присаживается на скамейку, чтобы перевести дух. И туман снова начинает ее обволакивать, и чуточку зябко, но не сильно, она подождет, пока это пройдет, а потом пойдет домой. Когда эта волна схлынет, она вспомнит, где ее дом. Это ее раздражает. Потому что все так знакомо. Все. Эта тропинка, и эта скамейка, и эти деревья. Она знает, что находится возле дома. Ну прямо-таки рядом. Но вот в какую сторону ей пойти? Вдруг с запада начинает дуть легкий соленый ветерок, и Кармела вспоминает. Вкус моря. Как давно она не была на море, и она знает, что оно совсем рядом. Она встает и начинает идти.

Она идет и идет, и новая волна тумана сгущается вокруг нее, ее окутывает. Этот кусок улицы ей чужой, может она свернула не в том направлении. Она видит вдалеке еще одну скамейку и тащится к ней и устало на нее садится. Посидит здесь еще немножко. «Еще капелюшку, – говорит она себе, – пока мир снова не обозначится». И закрывает глаза, вдруг чувствуя себя такой уставшей.

Мимо проходит мать с маленьким сыном и кричит ему:

– Ну иди наконец! Иди же. У меня уже нервов на тебя не хватает. Пора ужинать. Давай.

Ее голос будит Кармелу. Она видит, что сидит на скамейке, и вспоминает, как разрывалась между Ури, который бежал вперед, и Итамаром, который шел медленно и останавливался, чтобы рассмотреть каждый листочек. Туман сейчас рассеялся. Все так остро и так больно.

– Ури, – бормочет она. – Мой Ури. Уриле.

Тоска по нему сечет ее. Что она делает здесь, на этой улице, где дует морской ветерок и так много скамеек? Ей хочется домой. Но в какую сторону идти? Пусть уж вернется туман, думает она, и всю ее обложит. Чтобы больше не было больно. И тут она вспоминает, что здесь же Дана. Сердце чуть-чуть успокаивается, ей просто нужно немного подождать. Дана придет за ней. Дана придет. Она может расслабиться.

– В любом случае на День памяти я поеду, – говорит ей Итамар по дороге на ужин с партнерами.

К его удивлению, Наама, вместо того чтобы на него разозлиться, приходит в восторг.

– Значит, летом мы едем в Майами! – говорит она. Это название всегда ассоциируется у него с дремлющими стариками, одетыми в клетчатые брюки из полиэстера, рубашки пастельных тонов и кроссовки.

– И снова не свозим детей в Израиль? Мама уже три года не видела Дану.

– Глупо ехать всем кагалом, сводить детей с ума этими долгими перелетами и неделей смены часовых поясов в каждом направлении, уж не говоря о том, что это обойдется в целое состояние. И для чего? Даю Дане максимум час, пока ей это не осточертеет и она не запрется в своей комнате с мобильником и не начнет жаловаться друзьям на то, что ее мерзкие родичи увезли ее в варварскую страну.

– Я хочу взять их в пустыню, а потом провести ночь на севере. Им с Ариэлем нужно поближе познакомиться с Израилем. Они даже отвечают по-английски, когда мы обращаемся к ним на иврите. Дана с трудом понимает, что мы говорим.

– О, конечно. Прямо вижу, как Дана взбирается на Масаду[39], – кривится Наама, и, увидя маленькую морщинку на ее лбу, он радуется, что она перестала колоть ботокс. После первой процедуры они чуть не перессорились. Итамар сказал, что она и без этого красива, а она рассмеялась, обняла его и сказала, как это мило, что, когда дело касается ее, он слеп, а он сказал, что вовсе не слеп, и признался себе, что боится, как бы через несколько лет Наама не стала похожа на здешних женщин с их тощими телами и лицами, раздутыми от пластики.

– Тебя тянет в пустыню? – спрашивает Наама. – Так давай рванем в Гранд-Каньон. Когда будешь в Израиле, убеди свою маму приехать сюда.

– Ей не справиться с дорогой и пересадками. Никак.

– Ты с Даной об этом говорил?

– Она не сняла наушники.

– Все из-за возраста, – сказала Наама и погладила его плечо.

– Мы тоже были такими? Мозги набекрень?

– Я – точно.

– А я – нет, – говорит Итамар, понимая, что на самом деле у него и возможности-то такой никогда не было.

– Когда мы вернемся, у них еще будет куча времени для бабушки, – говорит Наама. – Если ты хочешь поехать и летом, так пожалуйста. Лично я в августе в Израиль не полечу.

Наама не знает, как долго они пробудут в Америке, и хочет использовать каждую минуту, что она здесь. Вся ее семья счастлива, что она здесь. В каждый свой приезд ее мать сходит с трапа самолета и тут же устремляется в водоворот покупок, как будто Израиль в осаде, на дворе пятидесятые годы, когда действуют меры жесткой экономии, а она попала в страну изобилия. Ее мать только что прогостила здесь месяц, и им было так здорово вместе. Она трижды откладывала свой обратный рейс, к неудовольствию Итамара, хотя на самом деле это было удобно им обоим. Он без чувства вины допоздна задерживался на работе, а Наама была рада, что он не ходит с кислой миной перед мамой, которая начала уже его недолюбливать. Итамара все уважают.

«Я же тебе говорила, что с ним непросто», – сказала ей Наама.

Большим сюрпризом стала Дана, которой бабушкин визит понравился, и она впервые не постеснялась представить ее своим друзьям, несмотря на ее ужасный акцент, крашеные рыжие волосы и громкий говор.

Нааме потребовалось много времени, прежде чем она поняла, что должна организовывать все для Даны минимум за неделю до события, иначе подруги не придут. Год назад она начала организовывать игровые дни и для Ариэля.

– Ну прямо смех, детям нужно решение родителей, с кем им играть после обеда, – сказал ей Итамар. – Мы-то, бывало, спускаемся вниз и играем с теми, кто там есть.

Потом он вспомнил те шесть месяцев в третьем классе, когда Игаль ему угрожал и он боялся выходить на улицу. Пока однажды Ури не спросил его, в чем дело, и Итамар ему не рассказал. Ури вышел из дома, через четверть часа вернулся и сказал ему: «Больше не бойся. Делай, что захочешь».

На следующий день, когда он возвращался из школы, Игаль держался на расстоянии. И перестал к нему приставать.

Через неделю после прибытия в Штаты они превратились в филиал кибуца на чужбине. Все приезжавшие в этот район на несколько дней к ним заезжали, не то чтобы их наводняли толпы народа, как было бы, живи они в Нью-Йорке, но их было больше, чем Итамару нужно. Наама была на седьмом небе от счастья. Она стала гидом по магазинам, особенно аутлетам, а кроме того, налоги здесь были намного ниже, чем в Нью-Йорке, и все приезжавшие из Израиля падали в обморок, когда видели цены, и улетали обратно с дополнительным чемоданом.

Поначалу Итамару нравились гости, которые приезжали и восторгались, но потом они ему надоели. «Я хочу приходить домой и быть с тобой и детьми, – сказал он Нааме, – а не принимать гостей». «Они не гости, – сказала она. – Они наши друзья».

Он ответил, что, возможно, в этом и есть разница между человеком, родившимся в кибуце, и тем, кто там не родился. Она привыкла находиться на людях. Привыкла к чужакам в своем доме. Для него это усилие. Он привык к тихому дому. К интимности. К деликатности отношений между Кармелой и Ициком, который так нежно и осторожно прикасался рукой к ее руке, будто она хрупкая статуэтка. Даже когда он был ребенком, в их доме было достаточно тихо. Еще до Великого безмолвия. Только Ури производил грохот, проносясь по дому, как ураган, всегда с каким-то рассказом или чем-то таким, что он обязан им рассказать, почти всегда с мячом. И Кармела сердилась и говорила: «В доме никаких мячей!» А Ури целовал ее и говорил: «Мама, ты зря беспокоишься, я буду очень осторожен». И если Ицик был дома, он улыбался ей, а она улыбалась в ответ.

Кармела долго зла не держала. Уж на детей-то точно. Да и на покупателей тоже. Но иногда, очень редко, кто-нибудь выводил ее из себя, и тогда – конец. Навсегда. Как они старались помирить ее с Рахелью из маникюрного салона! Но что бы они ни делали, что бы ни говорили и как бы ни умоляли – ведь магазины-то у них по соседству, – восстановить отношения так и не удалось. Рахель не сказала, что произошло, потому что все началось с того, что она проболталась о том, чего Кармела не хотела разглашать. И она скорее умерла бы, чем снова разозлила Кармелу.

После того, как мать Наамы улетела обратно в Израиль, Итамар заявил, что хватит, больше у них никто не останавливается, пока они не отремонтируют комнату для гостей. Наама была счастлива затеять ремонт. У нее уже появился план, в доме куча журналов по интерьерному оформлению, и тут Зипи ей сказала, что их соседи продают свой дом. И тогда агитационная кампания Наамы заработала полным ходом.

«Не жаль платить за аренду? Это же просто выбрасывать деньги на ветер, разве нет? – спросила она Итамара. – И первоначальный взнос здесь такой маленький, что можно взять ипотеку, равную той сумме, что мы тратим на аренду».

Он занервничал. Наама, хорошо знавшая Итамара, понимала, что ему надо дать время, чтобы он с этой мыслью смирился.

Но принимать решение следовало сейчас, потому что была еще пара, которая предложила за дом свою сумму.

Итамар и Наама подъезжают к дому босса и паркуются на широкой подъездной дорожке рядом со всеми сверкающими автомобилями. Она ему улыбается, и, прежде чем они выходят из машины, он набирает в легкие побольше воздуха и говорит:

– Попробую ее уговорить, когда буду в Израиле.

Нина вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает его на пол-оборота и заходит.

Телевизор включен на всю громкость, она ставит сумки на стол и идет убавить звук, удивляясь тому, что Кармела не сидит перед ним в кресле. Нина проверяет спальню, идет на кухню, затем в туалет. И начинает нервничать. «Только бы она, не дай бог, не упала в ванной, – в тревоге думает девушка, – это ужас, если она поскользнулась и сломала ногу или что-то в этом роде». Но Кармелы там нет. Нина проносится по спальням, кухне, гостиной, но нет, квартира пуста.

В мгновение ока перед ней проносится ответ. Блин, Кармела ушла из дома. Это плохо. На самом деле очень плохо, что она одна бродит по улицам, даже не будет знать, куда идти и как вернуться. Она летит вниз по лестнице, выбегает на бульвар, смотрит вправо и влево, но Кармелы нет. Когда она ушла? В каком направлении? Зачем она вообще вышла из дома? Кто-то сигналит как сумасшедший, и сердце Нины прыгает от страха. Кармела могла выйти на проезжую часть и попасть под машину. Она не осознает опасности, которая ее окружает.

Нина идет и оглядывается по сторонам. «Скорей-скорей, – подгоняет себя, и уже воздух вышел, – куда, черт возьми, подевалась эта старушенция? Не может же быть, что ушла слишком далеко. Может, вообще перешла на ту сторону?» Нина бежит обратно в противоположном направлении, переходит на тротуар, заглядывает в каждый магазин и возвращается на бульвар. Кармелы нет. Она думает, не окликнуть ли ее по имени, но вроде глупо начать кричать: «Кармела!» – посреди улицы. Если она как в тумане, то все равно не ответит. А если в полном сознании, то вернется сама. Нина пытается подсчитать, сколько времени ее не было дома. Ерунда. Совсем немного времени. Какой-то час, может полтора. Блин, как это случилось и куда она могла пойти? Стараясь дышать глубоко, как учила ее учительница, Нина продолжает идти по бульвару, а потом думает, что, пока она ее искала, может, Кармела вернулась. Может, она уже и дома. Она бежит домой, но Кармелы там нет. И она берет записку с номером телефона «Минимаркета Хагит» и снова возвращается на бульвар. Все. Кончился воздух.

«Нужно позвать на помощь», – думает она. Но кому позвонить, в полицию? И что она им скажет? Что она Нина или Дана? Это плохо кончится, особенно если с Кармелой что-то случится. Они обвинят ее. За то, что она притворилась. Что пробралась в дом страдающей деменцией старушки, возможно с целью ее обворовать, завладеть ее деньгами. Потому что обвинять кого-то типа Нины – проще простого. Кого-то пришлого, у кого нет никого, кто бы мог защитить. И Итамар обязательно приедет на суд. Итамар, который бросил свою мать и которому на нее наплевать, который позволяет ей влачить свои дни в таком свинарнике, в грязи и беспамятстве, он приедет и ее обвинит. Нина уже жалеет, что убралась в квартире. Копы не поверят, в какой мерзости жила эта интеллигентная старушка. Впрочем, даже если бы они это и увидели, ничего бы не изменилось. Ведь перед ними будет эта девчонка, которая попыталась ее ограбить. В голове проносятся все эти мысли, но сердце бешено колотится от страшного беспокойства, и она понимает, что сейчас ей на все наплевать. Она волнуется только за нее – за эту печальную и хрупкую королеву, которая приняла ее в своем доме.

И в этот момент до нее доходит: Кармела знает, что она не Дана. Не постоянно, не тогда, когда она потеряна в тумане и ее мозг играет с ней злую шутку. Но в моменты просветления, когда по ее щекам текут слезы, она все понимает.

Она попросит Рои о помощи. Выхода нет.

Только бы не задавал слишком много вопросов.

Она должна выглядеть спокойной. Чтоб не придумал какую-то драму.

Она заходит в минимаркет и спрашивает у кассирши:

– Рои здесь?

– Да. В кладовой, – говорит та и кивает на заднюю часть магазина.

– Рои! – тихо зовет она из-за двери кладовой, заставляя себя не кричать.

Он выходит к ней, на плече грязное полотенце, которым он вытирает руки.

– Послушай, – говорит он. – Тот чувак, которого ты по ошибке набрала, сегодня тоже звонил.

– Ты не ответил? – спрашивает она и, чтобы он не подумал, что это ее волнует, тут же добавляет: – Странно, чего он поднимает такой шум из-за неправильного номера. Заскучал, что ли?

– Я ему сказал, что это ошибка и чтобы отвязался, – говорит Рои.

– И он отвязался?

– Снова позвонил, но я уже не ответил.

– Слушай, сейчас есть кое-что поважней… Ты мне нужен, но так, без паники, – говорит она, и ему нравится, что он ей нужен. Хорошее начало.

– Что случилось? – спокойно спрашивает он, приказывая себе звучать расслабленно. Он обязан произвести на нее впечатление.

– Ее нет дома, – говорит она, уставившись на него, и ему хочется утонуть в ее глазах, но он пытается слушать и преодолеть желание ее обнять и убежать с ней на всю оставшуюся жизнь и навсегда, неважно куда. Главное – это держать ее в своих объятиях. Ее ощущать.

– Ты понял, что я сказала? – спрашивает она.

– Да. И у тебя нет ключа? – спрашивает он. – Может, есть у мамы. По-моему, твой отец когда-то его нам оставлял.

От слов «твой отец» у нее мурашки по коже. Никто никогда не говорил ей «твой отец». Только когда спрашивали: «А что случилось с твоим папой?» Обычно ее спрашивали, почему у нее нет папы. И у нее никогда не было внятного ответа.

– Ключ у меня есть. Не в этом дело.

– А в чем?

– В Кармеле. Она пропала.

– Что значит «пропала?» Нет дома? Ушла и не сказала тебе куда?

– Я не знаю, где она. Обычно она никуда не выходит.

Он видит, что ее колотит и глаза ее еще огромнее и смотрят на него с еще большей надеждой, и он не очень-то понимает, с чего такое отчаяние и как ты можешь так нервничать, когда ты такая красавица.

– Да наверняка скоро вернется. Может, вышла чего-нибудь купить? – предполагает он.

– Нет, она в общем-то не очень понимает, что происходит. На самом деле она не совсем… – Нина ищет, как бы это сказать. – Она не в себе.

– Ой! – говорит он, и тут же вспоминает, что «Ой!» слишком взвинчивает, и поправляется: – Ясно. Блин!

– Точно. А теперь помоги мне ее отыскать.

«Я за тобой хоть на Луну», – хочется ему сказать, но вместо этого он предлагает ей бутылку диетической колы из холодильника, и они отправляются на улицу.

– Я пойду в ту сторону, а ты в эту, – говорит он, беря на себя руководство поисковой операцией. – Телефона у тебя все еще нет, верно?

– Я не смогла его активировать. Проблема с номером.

– Значит, встречаемся здесь. Приходи сюда каждые несколько минут. Тот, кто ее найдет, приведет ее к этой скамейке.

Они разделяются, каждый движется в своем направлении. Она быстро идет, осматривая местность. Рои идет медленно, забирается на скамейку, чтобы лучше видеть вдаль. Ворчливый старик говорит ему, что некрасиво залезать на нее так вот, в ботинках, потом туда люди садятся. Рои отвечает: «Вы правы, и прошу прощения, но я ищу свою пропавшую бабушку». Раздается автомобильный сигнал, и он вздрагивает. Бежит посмотреть, что случилось. Просто перебранка между двумя водителями. Это не Кармела. Но теперь он знает, что нужно сделать. И как можно быстрее. Он возвращается к месту их встречи.

– Мы должны вызвать полицию, – говорит он ей. – Это опасно.

– Да вернется она, – напряженно говорит Нина, оглядываясь по сторонам.

– Посмотри на меня, – просит он. Ее глаза мечутся и ищут, и он берет ее лицо в свои ладони. – Посмотри на меня, Дана. Ты же знаешь, что сама она не вернется.

Нина отводит взгляд. Ей трудно смотреть ему в глаза, так вранье еще страшнее. Ее глаза наливаются слезами.

И когда Рои ее обнимает, это так приятно. Нина так в этом нуждалась, в том, чтобы ее обнял кто-то, кто ее бережет. Так Ирена заключала ее в объятия, когда ею гордилась. Когда Нина приносила домой хорошие оценки. Когда она сошла со сцены после получения отличного аттестата об окончании начальной школы. Это было давно, когда-то до того, как все началось. Ради этого объятия она готова была очень постараться. И это первый раз, когда она получает такое от кого-то, кроме мамы. Она крепко обнимает его, и из глаз льются слезы, которых не удержать.

– Пожалуйста, не надо. Дай мне еще полчаса! – просит она.

– Но почему? Они же помогут.

– Просто так. Не надо. Прошу тебя, пожалуйста!

– Дана, никто не станет тебя обвинять.

– Я сама обвиню себя, – говорит она. И она беспокоится за Кармелу, но и боится, что полиция ее разоблачит.

– Погоди минутку, – говорит он. – Я разошлю эсэмэс друзьям.

Он вспоминает про кучку школьных друзей, которые несколько месяцев назад прислали ему эсэмэс, где говорилось, что им нужен еще один человек для игры в баскетбол, и он сперва к ним присоединился, а потом ему расхотелось. Через какое-то время кто-то прислал сообщение, что они собираются на тусовку в честь дня рождения одного из членов группы и тот, кто придет, должен принести какую-нибудь выпивку. В школе он дней рождения избегал. Когда Хагит про это узнала, они поссорились и она отвела его к психологу. «Поведенческая терапия» – значилось на прибитой к двери табличке. Психологиня работала с ним над социальными отношениями, но Рои предпочитал быть один. Этими «вместе» он и в школе был сыт по горло. Больших сборищ не любил. Он тонул во всей этой болтовне, терял нить разговора, когда все вдруг начинали смеяться над чем-то, чего он до конца не понял или не услышал, он не знал, смеются ли над ним или над кем-то другим и в чем причина, и, пока остальные покатывались со смеху, оставался серьезным. Иногда начинались громкие разборки, а он не понимал из-за чего. Как будто все они мчатся на полной скорости, а он остается на первой передаче. Как будто они катятся под гору, а он крутит педали, преодолевая бесконечный подъем.

А как Хагит хотелось, чтобы он был лидером, пользовался популярностью, не так сильно держался за ее юбку, иногда ему казалось, что она его от себя отталкивает. Бывало, объясняет ему, учит его, как выделиться среди других, как повести за собой других, но он довольствовался своей PlayStation и ее минимаркетом. Там все было понятнее и проще. Когда работники минимаркета над чем-то смеялись, он спрашивал, что тут смешного. И они ему объясняли. Он узнавал жизнь. И поскольку иногда это было на другом языке, они ему переводили, и так он выучил арабский и немного русский, а также научился отличать украинца от молдаванина, и как каждый из них чувствует свое превосходство над другим, и как пить водку, и что такое Рамадан. Однажды ночью во время армейской службы, когда они вошли в ту деревню и мальчик по-настоящему их испугался, он сел рядом с ним и, чтобы его успокоить, заговорил с ним по-арабски. Офицер спросил: «Ты что, крот, братан? Откуда этот арабский?» И пойди объясни ему, что в отрочестве он был влюблен в Аиду с зелеными глазами, шоколадной кожей и звонким смехом, ту, что работала у его мамы.

«Это не любовь, – сказала ему тогда Хагит, – это гормоны. Начинай глядеть на девочек из своего класса, пока я ее не уволила». Это была одна из их самых серьезных ссор. В девятнадцать лет ее сосватали, хотя она и не хотела выходить замуж. «У нас так принято, – сказала она ему. – Даже поздновато». «А как же любовь?» – спросил он. «Любовь – это опасно», – ответила она. На следующий день она уже пришла на работу в хиджабе, и улыбка уже не была прежней, и уволилась она еще до свадьбы. А на свадьбе он посмотрел на нее и понял, каким был глупцом.

С тех пор на кассе в минимаркете работали только еврейские девушки. Большинство из них говорило по-русски, все старше его и сухие. Они пришли работать. С ним были любезны, но друзьями не стали.

«Хорошо, что Аида уволилась до того, как увидела меня в военной форме», – думал он ночью, уставившись в темноту, – измученный солдат, в пыльной форме, только что вырванный из сладкого сна о зеленоглазой кассирше. Завтра, если вдруг встретит ее во время патруля, плюнет в сторону, на землю, будто ничего и не было. А тело все еще будет возбуждено.

Рои держит Нину в объятиях, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий.

– Я тебя защищу. Не бойся.

– Ты не понимаешь, – шепчет она.

– Понимаю, – говорит он. – Поговорим позже, давай поищем Кармелу.

Она высвобождается из его объятий, смотрит на него, и глаза опухли от слез.

– Только скажи мне, как тебя по-настоящему зовут, – говорит он.

Нина не сильно удивлена. Колеблется, как и что ему сказать. Потом обнимает его. Кладет голову ему на плечо.

– Нина, – говорит она.

– Нина, – раскатывает он это имя во рту. – Нина. Пошли искать Кармелу.

Рои звонит Хагит.

– Слушай, мам. Кармела вышла из дома и малость заплутала, и, прежде чем мы вызовем полицию, если ты ее увидишь, позвони.

– Мы? – с любопытством спрашивает Хагит.

– Сейчас не время, мам.

– Всегда время, зайка, – говорит Хагит, улыбаясь от уха до уха.

И Рои тоже не может сдержать улыбку.

– Ой, это Дана?! Да она же девчушка! – Хагит начинает нервничать, и ей хочется крикнуть «Рои!», но он уже отключился.

«Ребята, привет! – пишет он своим приятелям. – Помните Кармелу из хозяйственного магазина? Два часа назад она вышла из дома, и она малость не в себе, так что, если кто-то из вас по соседству и ее увидит, дайте знать».

А эти крутые парни и правда отвечают. «Блин, надеюсь, она в порядке, – написал кто-то. – Сто лет их не видел».

«Я в Индии, – написал кто-то еще. – Если найдете, дайте знать. Мне нравился ее Ицик. Мужик был что надо. Намасте».

«Отправляю сообщение моей маме, – написал кто-то еще. – Она в это время гуляет по кварталу».

– Что на ней надето? – спрашивает Рои у Нины. Сейчас они идут рядом. Глядят во все стороны.

– Халат, что-то типа галабеи. Коричневого цвета. И вроде бы свитер. Тоже коричневый. Или бежевый, – говорит она. У Кармелы все цвета такие. Как песок или земля. Не теплая и влажная земля, на которой что-то растет. А сухая и твердая. Земля, в которой нет жизни.

– Если в ближайшие четверть часа мы ее не найдем… – начинает Рои, но Нина останавливает его и говорит:

– Ладно. Еще четверть часа.

Они доходят до пешеходного перехода в том месте, где бульвар кончается и начинается главная дорога и шумный город. Автобусы и такси, уличное движение и гудки. И все вокруг в движении. Даже на светофоре люди не стоят спокойно. Парень в спортивной одежде продолжает бежать на месте. Другой парень, разговаривая по телефону, расхаживает взад-вперед. Она не знает, как долго они с Рои шли, держась за руки, но сейчас они их разомкнули. Будто здесь это неуместно. Через минуту они будут у моря. И ей хочется вернуться. «Вот и набережная, для Кармелы слишком далеко», – думает она, глядя на север, а Рои смотрит на юг. И вдруг, как будто это кино, где все в движении, она видит женщину, которая не шелохнется. Она сидит на скамейке лицом к морю, спиной к ним. Но Нина ее узнает. Она касается руки Рои и указывает на Кармелу.

На скамейке, в одежде земляного цвета. Красные шлепанцы. Седые волосы. И последние лучи солнца, что опускаются в море.

Рои вспоминает, как однажды бабушка ему сказала: «Пока последние лучи солнца опускаются в море, закрой глаза и загадай желание, и оно сбудется».

И он загадывает желание. «Пусть Нина станет моей», – произносит он про себя, привыкая к имени.

Водитель сигналит Нине, когда она выскакивает на дорогу.

– Осторожно! – говорит Рои, притягивая ее к себе. – Побереги себя для меня.

– Нахал! – отвечает она со смехом. – Кем ты себя возомнил?

– Я спас тебе жизнь, и это благодарность, которую я получаю?

Нина обнимает его. От всего сердца. Ей хочется плакать, кричать, залить улицу слезами, выплеснуть весь стресс и сценарии, которые прокручивались у нее в голове, включая жизнь за решеткой.

Рои крепко ее обнимает, и они переходят дорогу.

– Кармела. – Нина трогает ее за плечо, и Кармела поднимает на нее взгляд. Лицо все залито слезами.

– Эй! – говорит Нина и ее обнимает. – Эй! Мы здесь!

А лицо у Кармелы пустое. Пустое.

Нина охватывает его ладонями.

– Я здесь, – говорит она ей, наблюдая за тем, как Кармела медленно возвращается откуда-то издалека, и это разбивает сердце. Очень медленно Нинино прикосновение, словно электрический разряд по венам, возвращает ее к тому, что здесь и сейчас. – Я тут, с тобой. Все в порядке.

– Малышка моя! – говорит Кармела. – Я искала Ури. Он ушел. И Итамар тоже. Я не могу их найти. Не могу их найти. Где они?

Нина помогает ей подняться.

– Пошли домой. Пошли.

– Итамар дома? – спрашивает Кармела. Это первое, что спрашивает Кармела сквозь туман. Об Итамаре. А не об Ури.

Рои посылает эсэмэски Хагит и группе ребят, что Кармела нашлась.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает Нина Рои после того, как уложила Кармелу спать.

– Не хочешь завтра выйти подышать свежим воздухом?

– Боюсь оставлять ее одну.

– Так возьмем ее с собой, – предлагает он с улыбкой.

– Кармела с геймерами в баре – и правда обхохочешься! – смеется Нина. Давно она не смеялась. Она, когда смеется, всегда прикрывает рот рукой из-за кривоватого зуба. Дантист объяснил, что ей нужны брекеты, назвал какую-то невероятную цену и сказал, что она должна привести свою маму, и «я уверен, что мы придем к соглашению». Она знала, что никаких шансов. Его секретарша несколько раз звонила, чтобы назначить им встречу, но Нина ни разу ей не ответила. Она просто решила быть поосторожнее, когда улыбается. Прикрывать рот.

А теперь она не прикрывает рот рукой, а просто смеется – нормально, ничего не скрывая.

– Есть место с видом на море, – говорит он, – я обязан тебе его показать. Знаешь что? Мы возьмем Кармелу с собой. Мое первое свидание с бабушкой.

– Свидание? – говорит она. – Остынь. Я еще не сказала, что собираюсь с тобой куда-то сходить.

– Остаться здесь с тобой? – спрашивает Рои. Оба они знают, что предстоит разговор, но Нина все еще не уверена, может ли она сказать правду, или стоит продолжать врать. Для того, чтобы соврать, нужно выдумать историю. А у нее все тело болит от напряжения, страха и беготни.

Он уже знает, что зовут ее Нина, но все еще пребывает в истории Даны, и внезапно у нее нет сил. Ни на что.

Он видит, как по ее щекам текут слезы, и его руки ее обнимают. Рои нежно прижимает ее голову к ложбинке между своей шеей и плечом, и Нина закрывает глаза, вдыхает запах его тела, смешанный с остатками аромата его дезодоранта, и ей уже не так сильно хочется исчезнуть. А хочется просто вот так пребывать в его объятиях.

Рои гладит ее по голове.

– Ш-ш-ш, сейчас все в порядке, – шепчет он. – Все в порядке.

Она хочет сказать ему, что ничего не в порядке, ничего. Что он вообще понимает? Шмуэли найдет ее и перемелет в котлету, эту свою тель-авивскую игрушку. Она высвобождается из его объятий и уходит в себя, безмолвно благодаря его за то, что он не лезет с расспросами.

– Мне, конечно, любопытно, – говорит он, словно прочитав ее мысли. – Но это может подождать. Сейчас ложись-ка ты спать.

Они идут к двери. Он хочет что-то ей сказать, но не знает что.

– Завтра я с тобой поговорю, – наконец произносит он.

– Я буду здесь, – говорит Нина, грустно улыбаясь.

Странно, как она сейчас здесь застряла! С этой чужой бабкой, которая запала ей в душу, и с этим пацаном, который не успел выйти за дверь, а она уже по нему скучает. Нина знает, что из-за него-то и останется, и это полный отстой.

Покончив с главным блюдом, Итамар взял бокал вина и вышел из дома полюбоваться на огромный бассейн. К нему подошла горничная и сказала, что сейчас подадут десерт. Он смотрел на ухоженный сад, подстриженную лужайку, розы, белую садовую мебель и понимал, что его жизнь движется именно в этом направлении. Ему бы сейчас прыгать от радости. Этот ужин устроен в его честь, чтобы отпраздновать новую должность.

– Это то, что нам нужно, – сказал босс. – Ваше выходящее за рамки обычного мышление, оригинальность и смелость, которые вы привнесли с собой. Я знаю, что вы поведете департамент вперед, и мы счастливы, что вы уже приступили к этой задаче.

Итамар посмотрел на свой костюм, на свои ботинки, купленные за баснословные деньги, потому что так нужно, и подумал про это «выходящее за рамки обычного мышление», которое ему придется проявлять. А сам-то он ощущает себя запихнутым в очень тесные рамки. Подчиняющимся их правилам. Всем их «How do you do». За столом все они сидят парами. Играют свои роли. Большинство женщин читало книгу Шерил Сэндберг «Не бойся действовать»[40], призывающую женщин становиться лидерами, захватывать места за столом управленцев. Но в действительности они в основном просто сопровождают своих супругов. На вершине корпоративной лестницы почти одни мужчины, за исключением обязательной представительницы слабого пола. И она обычно работает в отделе кадров. Жены болтают между собой о воспитании детей и колледжах, а мужчины травят анекдоты, стараются быть приятными, но на самом деле это просто треп ни о чем.

Израильтянки всегда казались ему более жесткими. Некогда это его пугало, сегодня уже нет. На фоне американок его деликатная Наама выглядит по-настоящему властной женщиной. Львицей, которая им правит. Он смотрит на Нааму, которая увлеченно беседует с женой президента компании, пытается произвести на нее впечатление, и ему больно видеть, как она выкладывается. Он думает о Кармеле, о ее бесшумности и деликатности, о том, как она никогда не боролась за то, чтобы ее приняли и признали. Как сохранила этикет страны, откуда была родом. Насколько они отличаются друг от друга. Наама жадно старается жадно понять новое место, наладить связи, подстроиться под обстановку. Его мать никогда не пыталась скрыть свою «нездешность». Она даже вешала тяжелые шторы, чтобы защитить дом от палящего солнца. Летом, когда она, держа Итамара за потную руку, вела его по душной и липкой улице в школу, на ней была широкополая шляпа и серовато-белый костюм, и он был горд, чувствуя себя так, будто его сопровождает королева. И оба они смотрели на Ури, в его коротких шортиках и с длинными волосами, который убегал далеко вперед.

«Вот твое будущее, – думает он, – бассейн, розы и вежливая горничная, которая работает на парня, чьи мысли простираются далеко за пределы дозволенного, а сам он зажат в рамки – узкие, душные, как клетка».

– Мне нужно все обдумать, – резко прерывает он восторги Наамы по дороге домой.

– Итамар, – говорит она тем сдержанно-раздраженным тоном, которому научилась на курсах коучинга. – Ты реализуешь свою мечту. Это важное повышение, которого ты так долго ждал. Это была твоя мечта! Что случилось?

– Я иногда чувствую себя здесь чужим!

Наама гладит его по руке.

– У тебя стресс, и это естественно, но ты замечательно справишься. А я найму няню и не буду к тебе приставать, когда ты возвращаешься домой. Я не стану усложнять тебе жизнь. Я с тобой. Вместе мы всё одолеем.

Итамар думает о своем отце, который так и не увидел, насколько он успешен. Даже если бы еще был жив, может по-настоящему бы все равно не понял. А мама… чем успешнее он здесь, тем несчастнее она там. Его дочь превращается в избалованную американочку, которая считает своего отца до неприличия провинциальным. Он вспоминает, как его отец ходил на рыбалку с Ури. Дай бог, чтобы у него были такие отношения с Ариэлем. Но поди объясни американскому парню, в чем разница между тель-авивским «Хапоэлем»[41] и тель-авивским «Маккаби»[42]. Здесь все увлекаются бейсболом, а он даже правила выучить не успел.

– Ты понимаешь, что у тебя все получилось?! – восклицает Наама, поворачиваясь к нему всем телом и поглаживая его плечо. – Это потрясающе. Видел, как ты ему нравишься? Даже от твоего акцента они без ума. – Она посмеивается над тем, как его босс передразнивает его ивритский акцент.

Наама колеблется, стоит ли говорить с ним о покупке дома.

– Ты права, – говорит он, – я должен чувствовать себя счастливым. Не знаю, что на меня нашло.

– Так давай отпразднуем.

– Я хочу домой, – бормочет Итамар.

– Хочешь, я сяду за руль?

– Это не мой дом.

– Может, хватит? Кто там тебя ждет? Кто? Все твои друзья будут счастливы навестить тебя здесь. Провести с тобой вечер, вместе полущить семечки. Здесь. В Америке. Только пригласи их и увидишь, как они прискачут и как будут тобой гордиться. И да, может, даже малость позавидуют. Это самый крутой дом, который у тебя мог быть, Итамар! И ты построил его своими собственными руками. Своим талантом и мастерством.

– Когда мы решим, что хватит?

– Да почему мы должны говорить, что хватит? Почему нельзя продолжать жить этой хорошей жизнью?

– Значит, мы прощаемся с Израилем? – спрашивает Итамар. – Так, выходит?

– Зачем смотреть на это с такой точки зрения? Мы на стадии релокации.

– Мы приехали на год. Прошло шесть, – говорит Итамар, понимая, что так и не бросил здесь якорь. Все взято в аренду: дом, машина, даже часть мебели и электроприборов.

Наама задремала. Красное вино всегда ее усыпляет. Он рад тишине. Внутри у него такой хаос, такая мешанина противоречивых голосов. Повышение по службе, вопросы по поводу дома и приближающийся День памяти толкают его принять решение. Но прежде всего он должен понять, чего он на самом деле хочет. Для себя. Даже в этот час на автострадах вокруг города полно машин, спешащих по мостам и развязкам, и красные и белые огни и фары напоминают клетки крови, текущие по венам этого места, бесконечное переливание крови в этой стране великих возможностей. «Как легко здесь затеряться, – думает Итамар, – стать частью толпы, исчезнуть».

Когда он был маленьким, люди говорили, что если в Америке ты умрешь посреди улицы, никто не остановится. В некоторых районах это, может, и правда. Но в большинстве случаев это не так, кто-нибудь обязательно вызовет полицию. Но пока ты жив, в твою жизнь здесь не вмешиваются. Стыдно признаться самому себе, но иногда ему, да, хотелось бы, чтобы его увидели. Чуть-чуть похвастаться. «Эй, гляньте на меня! Я – мелочь пузатая, откуда-то с Ближнего Востока. С ужасным акцентом и сносным словарным запасом, я все одолел. Добился своего. Я встал на ноги». Но правда в том, что здесь это никого не волнует, никто не поймет, что это за «серебряный поднос»[43], на котором тебе подана удача. Нет, он не хочет быть еще одной крошечной клеточкой крови в венах этого чужеродного тела. Ему осточертел этот английский, эта игра. Ему трудно, и он чувствует себя чужаком рядом со своими американскими детьми, рядом со всеми этими людьми, как будто это игра или грандиозное представление, а ему хочется вернуться домой и снять ботинки. Нацепить сандалии. Вьетнамки. Прогуляться по бульвару до моря, посидеть на пляже, окунув ноги в песок, вдохнуть соленый ветерок, полюбоваться на израильских женщин, у которых свобода, которую они даже не ценят; свобода в том, что не все так уж соблюдено, и волосы не столь ухожены, и ботокс не обязателен, а они все равно сексуальнее любой женщины, выходящей из американского фитнес-клуба.

Ему ясно, что уже сейчас Дана не согласится и возненавидит Израиль, а с каждым годом ее возражения против отъезда из Америки будут все сильнее. Наама скажет, что он спятил, и до самой смерти не перестанет считать деньги, которые они потеряли. Будет перечислять все, от чего они отказались. Это будет крест потяжелее креста из-за мамы, который он носит у себя на спине. На мгновение он злится на Кармелу, на ее нежелание его с него снять. По-настоящему его отпустить. Но мгновение спустя он вспоминает, как она выглядела во время его последнего визита: увядшая, иссохшая, похожая на тень. Ее печаль проникает в него издалека, и Итамару хочется подбежать к ней и обнять. Попросить прощения за то, что оставил ее в таком ужасном одиночестве.

Он не хочет быть похожим на тех людей, что собрались у босса на вилле, тех, что хотят еще и еще, и достичь, и захапать, и заиметь, а эта гонка никогда не кончается, потому что всегда найдется тот, у кого больше. Еще больше. Намного больше. Это понимание окутывает его, как мягкое одеяло. Здесь не покоряют вершину. Вы карабкаетесь и карабкаетесь, но никогда ее не покорите.

Итамар хочет домой.

Из зеркала на Ирену смотрит усталая женщина, пожилая, с растрепанными волосами, будто попавшая в шторм. Она трижды меняет блузки. Эта слишком узкая, та с чересчур глубоким вырезом, а третья слишком черная. В четвертой ей удобно. В воздухе тишина, та, что в конце праздника. Всего через несколько часов появятся первые три звездочки на небе, и можно начинать есть мучное. Она собирается подняться, чтобы помочь Михаль с подготовкой к мимуне[44]. Вчера она у нее была, но почти ничего ей не сказала, только, что сломался телефон, и она воспользовалась мобильником Михаль, чтобы позвонить и послать эсэмэс Нине, но та не ответила. И на сей раз никаких синих значков.

Во время пасхальных каникул она дважды ходила в торговый центр, чтобы купить телефон, и оба раза эта тень следовала за ней по пятам. Один раз она его проигнорировала и вошла в магазин, а он бессовестно зашел следом за ней. Она просто сходит с ума. Дома, без телефона, она сама не своя от тревоги. Завтра купит новый телефон, даже если он за ней и последует. И если он попытается что-то ей сделать, она закричит.

Ирена написала Нине по-русски, что, если у нее проблемы, пусть позвонит Михаль, у той телефон всегда при себе. Затем она удалила это сообщение с телефона Михаль и сказала ей, что с Ниной все в порядке. Она в Эйлате.

– Уж точно вернется сгоревшая дотла, – рассмеялась Михаль, хотя Ирена и вызвала у нее тревогу.

Ей было ясно, что та чего-то недоговаривает.

Ирена ждет вечера, у Михаль соберется много гостей, и она попытается выяснить, что они знают, понять, о чем болтают в городе. Ей нелегко находиться среди людей, тем более в них нуждаться. Еще пара минут, и весь дом заполнится гостями Михаль и теми, кто придет к другим соседям, и все начнут переходить из дома в дом, и весь квартал превратится в одну большую тусовку. Веселая музыка, все в красочных нарядах. Это всегда самая яркая ночь. Только ее мозг носится, как санки по снежной горке, – где Нина, что с Ниной, почему она не звонит, и чего хочет Шмуэли? Что его на самом деле беспокоит? Он явно скрывает что-то серьезное, а у Ирены даже намека на этот счет нет. Если бы можно было рассказать Михаль! Но нельзя. Ни в коем случае. Она просто будет рядом с ней, поможет ей с подносами еды, и все. Михаль знакома со Шмуэли. Она знает, что Нина с ним. Сначала Ирена пыталась это скрыть, но смысла не было, половина квартала только о них и говорила, а другая половина говорила о них чуть меньше.

«С этим ничего не поделаешь, – сказала ей Михаль во время того разговора. – Знаешь Ромео и Джульетту? Так оно бывает: когда ты влюблен, твой мозг замирает. Мозга нет. И у мужчины, и у женщины. Нужно подождать, и это пройдет. Только не ссорься с девчушкой».

Да как с ней не ссориться? Как?

«Заткни ты в себе эту свою иноземную жесткость! – сказала она Ирене. – Твоя дочь – абсолютная сабра. Абсолютная. Кроме кожи лица да и еще этой худобы, которая там у вас, у россиян, черт вас всех побери… Пока вы не понаехали, они думали, что это мы, марокканки, красотки».

«У него семья! – крикнула Ирена, выпучив на нее глаза. – Он женат!»

«Ну и что! – в отчаянии всплеснула руками Михаль. – Ты никогда про такое не слышала? Здесь, в квартале, немало баб, которые бы не прочь завернуть всех вас обратно в Россию, чтобы вернуть мужей домой».

«Я никогда ничьих мужей не забирала».

«АМАН, отдел 3060![45] – рассмеялась Михаль и добавила: – Вот и дура!»

А Ирена, которая понятия не имела, что такое «отдел 3060», сказала, что не смешно. «Я ее убью. Скажу ей, что не позволю».

«И она тут же тебя послушалась!» – сказала Михаль.

Нина не собиралась расставаться со Шмуэли из-за того, что мама не разрешает. После их первой из-за него ссоры Ирена пришла к Михаль в слезах, и та ей сказала: «Лучше всего, если ты над этим посмеешься. Она умница, твоя Нина, она очухается от этого безумия. Пройдет еще месяц. Два месяца. Главное, чтобы не залетела. Ты об этом позаботилась? Что-то ей купила?»

– Не говори такое, даже в шутку! – сказала Ирена.

– Ты с ней поговорила?

– Она приличная девочка.

– Чего, по-твоему, он от нее хочет? Вместе делать уроки? Проснись, детка!

Ирена задохнулась. Она даже представить себе не могла, что они – пара. Представить, что он прикасается к ее девочке. К ее хрупкой маленькой девочке. Но она поняла, что обязана поговорить с Ниной. Обязана. Только вот как?

– Что я ей скажу?

– Веди себя ласково, – сказала Михаль, – и улыбнись, и скажи: «Я с тобой, дочурка», и отведи ее к какому-то врачу, чтобы дал ей таблетки. Это важнее, чем сидеть здесь на моей кухне и мыть пол своими слезами.

И Ирена попыталась. Сперва она действительно пыталась не читать Нине мораль, но это ее душило, и иногда она начинала ее поучать. Мягко. «Это не для девочки твоего возраста, Нина, ведь есть же твои ровесники, такие хорошие мальчики!»

Нина в ответ кричала. Ее нежная, воспитанная Нина! Вдруг у нее открылся рот, как унитаз, и сердце Ирены рвалось на куски. Она старалась молчать, до той ужасной ссоры, последней, в тот день, когда Нина взяла чемодан и ушла. А теперь, кто знает, где она и что с ней случилось.

Ирена выглядывает из окна и видит его, он там. Тот, кого послали за ней следить. Она не знает, тот ли он, что и раньше, или же все солдаты этой бригады носят одинаковые мундиры.

Она выходит на лестничную клетку, но страх такой, что нечем дышать, и она понимает, что сейчас видеть людей не способна. Ирена развалится на куски, сил нет, и она возвращается к себе в квартиру.

– Ты ему позвонил? – спрашивает Иланит у Ашкенази, встретив его в участке. Хоть и боится, что он на нее наорет за то, что вмешивается.

– Кому?

– Шмуэли.

– Да. Он мне не ответил. Попробую еще раз. – Им обоим ясно, что он попытался, а потом начисто про это забыл.

– Может, мне зайти и поговорить с мамашей?

– Да. Подскочи завтра. Хорошая мысль. Да я и не сомневаюсь, что завтра увижу его в парке.

«Облом!» – пишет Рои Нине, после того как она объяснила, что отныне самое дальнее, куда она может пойти, – это скамейка на бульваре: оттуда виден подъезд дома и можно убедиться, что Кармела не вышла.

«Сегодня ночью – мимуна. У меня есть приятель, мы каждый год всем скопом к нему ходим». Ему жутко хочется отпраздновать мимуну вместе с ней. Он представляет себе, как они танцуют вдвоем, и вокруг них – толпа, и все разноцветное, и полно шарфов, но она права. Кармелу без присмотра не оставишь.

«Все равно идем туда, несмотря ни на что. Будет полно сладостей. Его мать – мастерица на кухне».

Эти слова мгновенно переносят ее домой, к мимуне Михаль, к шуму и сверкающим, украшенным золотом нарядам.

«Спасибо, – пишет она ему. – Обожаю сладости на мимуне».

«Ты знаешь, что такое мимуна?» – удивляется Рои, но потом вспоминает, что на самом деле она не из Америки. «И что, теперь ты решила безвылазно с ней сидеть?» – пишет он.

«Не знаю. Я должна подумать, что делать дальше. Может, после праздника начну искать какую-то помощь. Профессиональную сиделку. Иди к своему приятелю. Отрывайся по полной», – отвечает Нина.

Он мог бы попросить маму немного побыть с Кармелой, но тогда придется заговорить. И она засыпет его вопросами. И слишком много чего поймет, в основном что это не Дана. Что она ею быть не может. Дана гораздо младше Нины. Он вертит это имя на языке.

С соседней крыши доносятся звуки традиционной праздничной восточной музыки. Она скучает по дому, по всем детям этого дома, которые вместе выросли внизу на улице, по всем сладостям, которые Михаль настряпала для этого вечера. Целую неделю вкалывала и чертыхалась. «Эта гребаная мимуна весь Песах мне испоганила!» – стонала она, пока с удивительной скоростью взбалтывала, месила, раскатывала вкусности своими наманикюренными пальчиками, предварительно сняв с них сверкающие кольца и положив их на полочку.

«А ты наплюй! – говорила ей Ирена. – Побудь хоть раз гостьей у кого-то другого».

«Как это наплюй, как?! – кричала в ответ Михаль. – Ты знаешь, сколько мы за этот день воевали? Пока те с задранными носами над нами хихикали. Ну те, которые из себя строят. Это наша победа, дай тебе бог здоровья! Победа. Это сладость!»

Нине нравилось сидеть с ней на кухне, раскатывать липкое тесто, раскрашивать его пищевыми красителями, обмакивать в кунжут и кокосовую стружку, облизывать покрытые медом пальцы. Ей нравились яркие восточные платья с позвякивающими монетками и Михаль, то напевающая, то плачущая, почему у нее только мальчишки. «И кто будет всем этим заниматься, когда меня не станет?» А Ирена говорила: «Твои невестки». Но при одной мысли, что какие-то девки могут отнять у нее ее принцев, Михаль приходила в ярость и кричала: «Пусть только попробуют!» И Ирена смеялась. Михаль говорила, что будет не такой. Не как ее свекровка, дай ей бог здоровья, и да продлит он ее дни, но лучше бы она не так часто бегала их навещать.

В праздник гости уже еле дышали, пока доползали до верха, и потому муж Михаль каждый год ругался в мэрии и с инспектором по реновации домов, а потом клялся, что в следующем году этому позорищу придет конец. Если в доме не построят лифта, он меняет квартиру. Как будто это кого-то пугало. И люди продолжали карабкаться и карабкаться по ступенькам, а потом поднимались на крышу и тут же забывали про эту бесконечную лестницу, потому что вокруг ветерок, и музыка, и пиршество лакомств, а какую потрясную лужайку он там разбил, и какой красивый стол накрыла Михаль со всеми этими своими фирменными джемами! Сыновья Михаль помогали свекрови подняться по лестнице. «Какие внуки, – говорила ей бабушка, – все в отца, каждый – душа-человек! Он тоже был таким ребенком, добрым, как они». А в конце года построили лифт. И Михаль проклинала всю эту пылищу, которая месяцами висела столбом. Нина думает о том, что сейчас все у Михаль, и вдруг до нее доходит, что это мысль. Она ведь может позвонить Михаль. Ирена, конечно, тоже там.

Ожидая Ариэля возле джамбури[46], Наама просматривает фотографии в своем телефоне. Она смотрит на фотографию Итамара. Прямой красивый нос. Слегка расплывшийся подбородок. Брюшко. Он здесь прибавил в весе. Здесь жрачка на каждом углу, гигантские порции. Америка. И она думает, что недостаточно часто говорит ему о том, что его любит. И что счастлива. Что ей больше ничего не нужно. Может, просто немного больше сил. «Наверно, стоит сходить к диетологу, – думает она, – энергии у меня маловато».

Последние несколько месяцев она ходит на пилатес с подругами-израильтянками. С американками у нее было ощущение, что все как-то вроде. Вроде бы вот-вот. Вроде бы приятно. Немножко вымученно. С израильтянками она чувствует себя как дома. Они могут смеяться и сплетничать, и никто не считает, что так нельзя.

Она ждет здесь то Дану, то Ариэля, мама-шоферица. Качество жизни в обмен на саму жизнь. Это налог, который приходится платить. «Большой дом, все просто и комфортно, бери все это изобилие, посулы и мечты, – говорит американский черт, – а взамен отдай мне свою жизнь. Откажись от самореализации, от тех дел, выполнение которых казалось тебе обязательным, а здесь ты научилась их отодвигать». Домашняя хозяйка на колесах с прислугой три раза в неделю. Это вызывает привыкание. А самое странное – она от этого счастлива. Только что подруги из Израиля порой спрашивают: «Так чем же ты занимаешься?» И поди объясни им, что здесь так принято, что многие женщины с учеными степенями, окончившие лучшие университеты, чьи родители потратили все свои сбережения на оплату их обучения, сидят возле джамбури и чувствуют себя состоявшимися и счастливыми. Есть и женщины, которые работают, но ничего страшного, если ты этого не делаешь. «У вас должна быть какая-то роль в обществе», – сказала Зипи, объяснив, что это как бы часть входного билета, и Наама решила, что она возьмет на себя ответственность за библиотеку на иврите. Она уже назначила встречу с руководителем Еврейского общинного центра. Возможно, позже она организует мастер-класс по написанию текстов на иврите или книжный клуб. Раньше она читала больше, но с тех пор, как появились дети, разве есть время? Она начала составлять список, сколько женщин здесь читают на иврите, чтобы выяснить, нужно ли заказывать израильские книги или книги, переведенные на иврит. Она все еще не может получать удовольствие от книг на английском. Чтение на иврите ей нравится. Иврит проникает в душу. Будит воспоминания. Иврит смыкается со всеми ощущениями и воспоминаниями. Запах сосен, когда она читает о лесах. Влажный воздух Тель-Авива. Гимн. Кибуц. В английском языке ничего подобного нет. Вопрос, хватит ли экземпляров каждой книги для книжного клуба? Может, стоит сперва поговорить с женщиной, которая открыла здесь израильский книжный магазин; она узнает, сколько людей, говорящих на иврите, хотят вступить в него.

Нина находит в интернете домашний номер Михаль. Она уже много лет не звонила по номеру с кодом города 08. «У кого еще есть городской телефон?» – гадает она, ожидая, пока кто-нибудь возьмет трубку. Телефон звонит и звонит. Никто не отвечает, и она продолжает попытки, пока кто-то наконец не берет трубку. Нина слышит музыку и шум голосов и кричит: «Алло, алло!» – но звонок отключается.

Она набирает снова и снова, и наконец кто-то снимает трубку. Она слышит, как кто-то барабанит по дарбуке[47], и вспоминает, что Ронен, сын Михаль, всегда сидит на крыше среди гостей со своей дарбукой и не переставая барабанит, пока ашкеназы не начнут на него кричать из своих окон.

Голос маленького мальчика отвечает:

– Алло?

– Кто это? – спрашивает она.

– Рами, – отвечает мальчик.

– Рами, позови Михаль. И не вешай трубку. Ладно?

– Я ее не знаю.

– Позови кого-нибудь из взрослых к телефону.

– Корал! – кричит он. – Корал, иди сюда, тут кто-то просит.

Трубку берет Корал – тоже маленькая девочка. Уходит, возвращается и говорит, что Михаль занята, нервничает и спрашивает, кто звонит. Нина просит позвать к телефону Омера. Они идут его искать. Проходит час – она все еще с трубкой у уха, а на заднем плане гремит дарбука Ронена, и ей уже хочется закричать. Наконец Омер подходит к телефону и говорит:

– Алло, кто это?

Какая радость услышать его голос.

– Омер, это Нина. Послушай. Это секрет, так что никому ничего не говори. Ясно?

– Что случилось? – спрашивает он и, не дожидаясь ее ответа, добавляет: – Твоей мамы здесь нет.

– Почему нет? – тут же очень встревоженно спрашивает она.

– Устала. Ей не захотелось.

– Ты ее видел?! – спрашивает Нина.

– Где ты вообще? Приходи, мама напекла потрясные муфлеты[48].

– Ты разговаривал с моей мамой?

– Мама послала нас ее пригласить, но она не захотела, а потом отправила нас обратно, чтобы мы принесли ей сладостей, и мы заставили ее хотя бы открыть дверь. Честно, она вроде обрадовалась сладостям. Но ты же знаешь мою маму, она, конечно же, послала нас снова, чтобы мы настояли, но твоя мама сказала, что мы хорошие дети и все в порядке, она просто устала, и чтобы мы оставили ее в покое.

– С ней было все в порядке?

– Да, ты же знаешь свою маму. Она не то чтобы хохотушка.

Нина с облегчением улыбнулась. Ее мама дома, они ее видели.

– Омер. Дир балак![49] Если ты кому-то скажешь, что со мной разговаривал, я оторву тебе голову!

– Да на фиг ты мне сдалась, дура чокнутая!

– Сам ты чокнутый.

– Тогда давай поженимся!

– Размечтался, сосунок! Ни за что, никогда!

– Еще поглядим!

– Ой, жуткий шум. Ничего не слышу. Пока.

Нина опускает голову на подушку. Звуки дарбуки, доносящиеся с соседней крыши, как нельзя лучше вписываются в ее мысли о доме, и внезапно все кажется чуть менее угрожающим. Вот пожалуйста, Омер может ей помочь. Теперь она знает, что с Иреной все в порядке. Но чем больше она об этом думает, тем слабее уверенность. В общем-то, какова истинная причина, по которой Ирена не поднялась к Михаль? Может, скрывает черно-синие отметины? Кто знает, что с ней сделал Шмуэли. И в голове проносится все больше и больше вопросов и страхов, но она старается убедить себя, что нервничать не стоит. Если бы что-то было не так, Омер бы сказал. Но что он понимает? Может, Шмуэли вообще сейчас у мамы в доме. Держит ее в заложниках, чтобы заставить молчать.

Ирена достает большую связку ключей и открывает дверь детского сада. Слава богу, каникулы закончились. С тех пор как Нина сбежала, все пошло наперекосяк, но эта последняя неделя каникул – она самая ужасная за всю ее жизнь. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что все это бред, кошмарный сон. Но нет. И эта тень, которая от нее не отходит, следит из своей машины за каждым ее движением. Первые пару дней она боялась, что он на нее нападет или попытается что-то с ней сделать, но он просто следовал за ее автобусом. Три остановки до дома Тальки и обратно. Теперь, окруженная куклами, игрушками и книгами, которые ее успокаивают, она выглядывает в окно и видит, что он там.

После бесконечных попыток дозвониться до Нины и по прошествии стольких дней ей ясно, что та сообщений даже не получает. И хоть ее собственный телефон у Шмуэли – и он, конечно, ждет, когда Нина ей позвонит, – и хоть она знает, что Нина все равно не ответит, первое, что делает Ирена, вернувшись в детсад, – снова набирает Нину. Ответа нет. Отключен. Очередное разочарование, когда она слышит: «Набранный номер не обслуживается». Потому что она так надеялась… Ирена говорит себе, что нелогично ждать от Нины ответа, потому что, если бы она ответила, Шмуэли, этот кусок дерьма, тут же бы ее нашел. На самом деле именно это подбадривает ее каждое утро – что она видит эту тень. Это доказывает, что Шмуэли ее Нину все еще не нашел. То есть ее Нина от него скрывается. Но где она? Где? И что с ней? Душа Ирены рвется на куски. Она понимает, что ей не под силу играть в эту игру. Слезы вот-вот хлынут из глаз, сердце колотится в панике, по ночам она не может проспать больше получаса, и потом просыпается, дрожащая и испуганная.

Ирена открывает окна, проветривает помещения садика, которые были закрыты больше недели, расставляет по кругу стульчики, на которые скоро сядут маленькие невинные детки и заполнят пространство своим милым шумом. Она любит проводить здесь утро, время, пока еще не началась обычная суета. Скоро прибудет охранник Менахем, а за ним и родители, которые приводят своих малышей, радуясь возможности после каникул от них избавиться. Она заметила, что после каждого праздника родители становятся более благодарными и чаще улыбаются персоналу. Долгие дни, проведенные с малышами, их измотали, и они просто не дождутся, когда смогут на несколько часов их спихнуть и вернуться к своей работе.

По утрам обычно приходят папаши. Это их миссия. Так они могут поставить галочку в графе «забота о детях» и до самого вечера торчать на работе. Свою часть отцовского долга они выполнили. Они отвели ребенка в детский сад. Ирена на них не сердится, они такие милые, такие молодые, с такими сонными от недосыпа глазами, несколько часов в сутки недоспали. Детки так к ним тянутся. Она сознается себе, что завидует, ей ведь так хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто бы помог с Ниной, протянул руку помощи, поддержал в расходах и разделил заботы. Про любовь она и думать не смеет. Вот и влюбилась ее Нина – и так же быстро оказалась отброшена, словно туалетная бумага, что летит по полю, цепляется за колючку и треплется на ветру. Слезы катятся по лицу ее Нины. Как с ней такое случилось? Как она могла так вот от нее убежать? И где она? У Ирены болит живот от сладостей, которые прислала ей Михаль. Она уплетала их ночью, когда в очередной раз не могла заснуть.

В кабинете Шоши звонит телефон. Ирена не обязана отвечать. Она позволяет ему звонить. А потом думает, что вдруг это кто-то из родителей хочет проверить, открыт ли садик сегодня. Ирена уже знает, что мимуна – это выходной по выбору и некоторые родители точно не знают, что делать. Она вбегает в кабинет, но звонки уже прекратились. Через несколько минут звонок раздается снова. Ирена снова бежит в Шошин кабинет.

– Алло?

– Мама?

– Нина! Нина! – Она не верит своим ушам. У нее дрожат ноги. Она садится на стул. – Нина!

– Ты в порядке?

– Да. А ты в порядке?!

– Да.

– Я так волновалась!

– Я тоже.

– Мой телефон у твоего парня.

– Я знаю. Он не мой парень.

– Где ты? У тебя есть еда? Есть где переночевать?

– Да, мам. Не волнуйся.

Тишина.

– Нина? Ниночка? – шепчет Ирена. – Моя маленькая Ниночка. С тобой все в порядке? Ты в порядке? Ой, как я волновалась!

– Я так волновалась за тебя! – Нина плачет.

– Я волновалась за тебя! Я тебя люблю. Сильно-сильно. Малышенька моя. Возвращайся домой. Пожалуйста!

– Я не могу.

– Почему, Нина? Что он с тобой сделал? Ты здорова? Дай мне номер телефона, чтобы я могла с тобой связаться.

– Я не хочу, чтобы у тебя был мой номер. Не хочу, чтобы кто-то знал, где я нахожусь.

– Почему?

– Слишком сложно объяснять.

– Нет ничего сложного. Сложно, только когда ты не со мной. И это тяжело. Я не живу. Не хочу жить, когда тебя нет рядом. Не хочу! Ты не знаешь, как я с ума сходила, ядрена вошь! У меня разрывалось сердце. Ты точно в порядке?

– Погоди, я подумаю, что делать, – говорит Нина.

– Дай мне свой номер. Чтобы, если что-то случится, я могла тебя найти.

Нина смотрит на холодильник. На магнитике минимаркета есть номер телефона для доставки. Она диктует Ирене этот номер.

– Попроси Рои. И скажи, что тебе нужна Дана Кармелы.

– Погоди-погоди, я записываю.

– Мама, – говорит Нина, – я люблю тебя. Сильно-сильно.

– И я тебя. И прости меня, доченька.

– Нет, мам, это ты прости меня. Мне очень жаль.

– Я к тебе приеду. Где ты? Скажи мне куда, и я приеду.

– Он за тобой следит?

Ирена на мгновение замолкает. Ей хочется солгать, чтобы поехать к Нине, но она понимает, что на самом деле она не в курсе, что происходит.

– Да. Кто-то за мной следит, – говорит она.

– Дай мне подумать. Сейчас я правда в порядке. Честно! – говорит Нина и вешает трубку, прежде чем расплачется.

– Что случилось? – спрашивает охранник Менахем, когда заходит поставить свои вещи и видит, что она плачет.

– Ничего, – отвечает Ирена и хочет сказать ему, что плачет от радости. От счастья. С ее Ниной все в порядке. С ее Ниной все в порядке.

– Чтобы такая красивая женщина, как вы, и по пустякам плакала?

Она поднимает на него глаза. Как много лет никто не говорил ей, что она красива. Много лет. Она так давно не чувствовала себя красивой.

– Берегись, Менахем! Еще расскажу твоей жене.

– Она знает, что я не ослеп, а только женился.

Начинают собираться родители со своими детьми, приходит и остальной персонал. Ирена идет на кухню приготовить завтрак и составить список блюд для детского обеда. Она слушает голоса родителей, болтающих с воспитательницами о каникулах, и детей, которые начинают плакать, и родителей, которые обещают им подарки, если они не будут плакать: «Я приду в обед, и мы купим тебе мороженое». У нее такое чувство, будто с души свалилось две тонны. Она с улыбкой выходит поприветствовать детей и спрашивает охранника Менахема, не хочет ли он кофе.

– Чего это ты так разулыбалась? – спрашивает он.

– Плакала – плохо. Улыбаюсь – плохо. Что же хорошо?

– Когда улыбаешься – это хорошо, – отвечает он.

Ирена говорит ему, что рада вернуться, а он отвечает, что она чокнутая, раз любит работать.

– Мы всей семьей ездили к Галилейскому морю, – рассказывает Менахем. – Ночевали в палатке. Я бы запросто мог покайфовать там еще месяцок.

Находиться вне дома, с кучей людей вокруг, спать в палатке среди комаров – все это ей кажется очень далеким от отдыха, и ей не хочется слушать про его отпуск и не хочется завидовать людям, которые уезжают в отпуск. Несколько лет назад они с Ниной ездили в Эйлат, девчонка была так счастлива, что Ирена подумала: как жаль, что они не ездили раньше. Она встретила там столько русских. В том числе и того, кто пытался к ней приблизиться. Тогда она по-настоящему испугалась. А теперь жалеет, что отказала, – ей не хватает этого чувства, того самого ощущения, что она кому-то нужна, что ее хотят. Для чего она себя бережет? Можно подумать! Тоже мне, святая! Почему бы и не понаслаждаться и не порадоваться? И чтобы был воздыхатель. Все, ей нужен воздыхатель! Теперь, когда она знает, что с Ниной все в порядке, она хочет начать жить. Она уже думала, что ее жизнь кончена, потому что без Нины лучше умереть. Но вот Нина ее ищет, о ней беспокоится и от нее не убегает.

Ирена улыбается про себя, выглядывает на улицу и видит, что тот сидит в своей машине. Ее преследователь. Тень. И она улыбается. Пускай себе тащится за ней. Его головная боль. С ее Ниной все в порядке. Как по ней, пусть ходит за ней по пятам всю оставшуюся жизнь, главное, чтобы не ходил за Ниной.

– Шалом! – В участке появляются двое, в штатском, но входят уверенным шагом. – Ашкенази здесь?

– Вы кто? – спрашивает Иланит.

– Департамент расследований, Тель-Авив, – отвечают они, и один из них предъявляет свое удостоверение. Она думает, надо же, какие бравые! В штатском, а ведут себя так важно.

– Сейчас проверю, здесь ли он, – говорит она, поднимая рацию. – Ашкенази. Босс. Вас ждут в приемной.

– Через полчаса буду на месте.

– Ладно, босс.

– Скажите ему, пусть поторопится, – говорит тот, что постарше, тот, что удостоверения не предъявлял.

– Я такого своему начальнику не говорю, – отвечает Иланит, вздернув подбородок в попытке показать, что они ей тут не командиры.

Младший хочет что-то сказать, но старший успокаивающе кладет руку ему на плечо и ей улыбается.

– Могу предложить вам кофе.

– Отличная мысль, – говорит он.

У нее со вчерашнего дня болит голова. Не следовало ей пить.

«Завтра у меня утренняя смена, – сказала она мужу, когда он принес ей еще одну рюмку.

«Скажи, теперь у тебя всегда так будет?» – спросил он.

«Нет, – рассмеялась она. – Будет еще страшней, когда займусь расследованиями. Ты меня вообще не увидишь».

«И чего это я с тобой спутался?» – обнял он ее, и они рассмеялись и выпили. Много. Он без ума от нее и гордится ею. И хотя его уже достали ее смены даже по выходным и кислое выражение лица его матери, когда он снова пришел на седер с девчушками и без Иланит, мол, как это женщина оставляет мужа в праздник одного, он умирает от того, какая она штучка в этой униформе.

Иланит так рада, что работает в полиции. Это была ее мечта. Она настояла на том, чтобы пойти на тесты и прослушать курсы. Ее не волнует, что все, включая ее собственную мать, которая никогда в нее не верила, считают ее просто полицейским клерком. Иланит знает, что ее повысят и поставят на расследования. У нее нет ни малейших сомнений. Этим утром она тоже явилась на работу с радостью. Девочки уже две с половиной недели на каникулах. И это большая удача, что ее мать согласилась взять сегодня и старшую тоже. Малышку она отвела в детский сад, слава богу, несмотря на мимуну, он сегодня открылся. А потом она поспешила в участок. Только вот голова все еще болит.

Она как раз сварила себе чашечку кофе и села за стойку, просмотреть газеты, которые только что пришли. На первых полосах цветные фотографии политиков, которые едят муфлеты, поют в фесках на голове и бесконечно улыбаются. Она вспоминает, сколько сладостей слопала, и готова себя убить. Она обязана похудеть, уже с трудом влезает в 42-й размер. Главная проблема – это попа. Вот почему она упорно ходит на каблуках. Только здесь она своего естественного роста. Потому что так принято в полиции.

– Во сколько вы выехали к нам? – спрашивает Иланит.

– Без четверти шесть.

– Если бы позвонили, мы бы уже сорганизовались. Вы какой пьете? Турецкий? Эспрессо?

– Это ж надо, эспрессо! – говорит тот, что моложе.

– Да, эспрессо пьют не только в Тель-Авиве, – говорит она, улыбаясь ему. – Ашкенази привез кофеварку. Свою, из дома. Вы его знаете? Может, мне назвать ему ваши имена?

– Нет. Желательно не по связи.

– Я сам приготовлю себе кофе, – говорит тот, что постарше, и идет с ней к кофеварке. – Скажите, вам известен некий Шмуэли?

– Джонни Шмуэли? Да его все знают, – отвечает она, думая, как странно, что именно его они ищут.

– И как он?

– Не хочу хлопот с Ашкенази. Почему вы спрашиваете?

– Разговор про Шмуэли может навлечь на тебя хлопоты с Ашкенази?

Этот пожилой следак вроде бы симпатяга, но уж слишком доволен собой. У нее звонит телефон. Ашкенази спрашивает, кто его ждет, и она протягивает трубку следаку.

– Это по поводу того, что произошло в Тель-Авиве, – представившись, говорит ему следак. Она мысленно зазубривает его имя. Рон Даниэли. – Приедете и по-тихому здесь поговорим.

Она улыбается. Ашкенази им не верит. Иланит видит, как к участку подъезжают патрульные машины, и все пытаются выяснить, кто эти чуваки и зачем они здесь. И, слава богу, Ашкенази появляется очень быстро, и они втроем заходят в его кабинет.

Все, кто в участке, подходят к Иланит спросить, в чем дело. Здесь давненько ничего не случалось. И теперь все на взводе, понимая, что тут произошло нечто такое, что могло бы оправдать внезапный приезд следаков из Тель-Авива, просто она не хочет рассказывать. И что больше всего беспокоит, так это то, что из кабинета Ашкенази не доносится никаких криков.

– Так что же они сказали? – спрашивает один из полицейских-ветеранов.

– Дожидались Ашкенази.

– Чего хотели?

– Кофе.

– Ну ты и заноза!

– Не хочу связываться с Ашкенази, – говорит Иланит. Они понимают, что она что-то скрывает. Таковы они, копы, у них особый нюх на вранье и отмашки. Теперь они знают, что она знает, зачем эти следаки приехали из Тель-Авива, просто не хочет рассказывать.

– Ну погоди, пока тебе что-нибудь не понадобится, – говорит Лирон, компьютерный эксперт, который уже подключился к сети и яростно печатает, пытаясь понять, что все это значит.

Следак постарше говорит:

– Да мы все равно скоро обо всем узнаем. Так что нечего тут выпендриваться!

– Послушай, я здесь новенькая. Если я что-то ляпну, Ашкенази тут же внесет меня в черный список, – говорит она, – и я застряну за этим столом до самой пенсии, пока не превращусь в полицейскую каргу, которая выписывает штрафы соседям за то, что не завязали мешок с мусором. А это не то, чего я хочу.

Иланит знает, что, прояви она хоть каплю страха, ей в участке конец, но их зазнайство ее раздражает, и она решительно встает, подходит к двери начальника и стучит.

– Кто там? – нетерпеливо спрашивает Ашкенази, когда она входит.

– Кофе, начальник? – спрашивает она, и гнев на его лице сменяется гордостью. Так и должно быть. Пусть видят, как его здесь уважают.

– Да, – отвечает он ей. – Как всегда. Кому-нибудь еще?

– Кофе я уже попил. Спасибо, – говорит тот, что постарше, глядя ей в глаза. Она смущена, много времени прошло с тех пор, как незнакомый мужик смотрел на нее так – оценивающе.

– Значит, его не задерживать? – слышит она вопрос Ашкенази, когда возвращается с кофе и печеньем.

Их безразличие раздражает Ашкенази. Он не понимает логики в том, чтобы держать это в тайне. Идите и заберите его и пригрозите ему, его бизнесу, скажите, что все расскажете его жене, а если это не сработает, тогда надавайте ему как надо, и он споет вам все свои серенады.

– Нам требуется свидетель, – говорит Даниэли. – В нашей версии больше дыр, чем в канализации сточных вод в Шафдане[50]. У нас нет доказательств. Только тело. Все боятся говорить. У нас есть проститутка, извините за выражение, но это ее работа. – Он виновато улыбается Иланит, и Ашкенази глазами подает ей знак уходить, а Даниэли продолжает: – И она рта не открывает, а только весь день кричит: «Леонид, Леонид!» Имеются соседи, которые несколько раз там его видели. И несколько осведомителей, которые сказали, что на самом деле он – хозяин этого заведения. Больше у нас ничего нет.

Иланит выходит из кабинета и шепчет Цвии из бухгалтерии:

– Подскажи, какой кофе любит Ашкенази? – Она никогда раньше не готовила ему кофе.

– Турецкий, некрепкий, с молоком, – говорит охранник Яков, и Иланит смеется. Самого по себе описания уже бы хватило, чтобы разозлить Ашкенази.

Она начинает связывать концы с концами. Это дело об убийстве. И оно каким-то образом касается Шмуэли, этого игрушечного гангстера, который якшается с отбросами общества. Наркотики и секс – не те, что ассоциируются с рок-н-ролльной свободой, а те, что тянутся за подонками и тварями. Он подсовывает всю эту грязь меньшинствам, живущим здесь, в пустыне, тем, кто и так на обочине жизни. Втягивает их в трясину грабежей, долгов и преступлений, разрушает их семьи, превращая жизнь в бесконечный кошмар. Проработав почти год в полиции, она уже знает, что они собой предсталяют, эти Шмуэли всего мира. Именно они – разносчики яда. Жажда бабла, которая забивает головы парней гнилью, отрывает их от семей, заставляет по ночам взламывать дома, чтобы захапать еще больше денег, накупить еще больше ненужностей, потому что все, что у них на уме, – это мечты о женщинах, кайфе и сексе. Все выглядит таким сверкающим и соблазнительным в красном свете очередной квартиры, где ты пьян или под кайфом. Пока туда не ворвется полиция, потому что соседям это все уже осточертело. Иланит видела, как спасали из этих мест девчонок, которые уж и не верили, что их можно спасти, потому что их невинность подверглась таким жестоким ударам, прошла через такую травму, что все мечты похоронены, и уже неясно, смогут ли они когда-либо вырваться из порочного круга денег и наркотиков. Поначалу кажется, что вырваться из этого круга – дело плевое, но это далеко не так. Она видит, как понуря голову приходят их родители, рассказывают, что когда-то она была красавицей, или хорошей ученицей, или кем-то еще, от кого под их бесстыдными одежками не осталось и следа. А порой не приходит никто – возможно, родители просто сдались. И она видит, как только что спасенные молодые девушки выходят из участка с вечерними сумочками в руках, ибо это все, что у них есть в этом мире, и идти им некуда, кроме как вернуться туда, откуда они только что пришли. И самое печальное – это вид сверкающих машин, которые приезжают, чтобы забрать их обратно, до следующего такого раза.

Иланит думает о той женщине, которая приходила сюда перед седером. Которая искала свою дочь. Ту, что ушла со Шмуэли. Она составляет вместе кусочки этой мозаики и вдруг понимает, что, возможно, на что-то напала. Это наполняет ее гордостью. Есть шанс доказать Ашкенази, на что она способна. Только если все получится. Интересно, где сейчас эта девушка. Она спешит к компьютеру проверить, как звали ту женщину. Она спросит у нее. Но если та просто упомянет имя Шмуэли, они тут же поймут, что это как-то связано с расследованием. Затем она напоминает себе, что это девушка, попавшая в беду, и поди знай. Может, она в опасности. Важные деятели выходят из кабинета Ашкенази. Он провожает их до дверей участка. Тот, что постарше, останавливает ее и спрашивает:

– Где здесь можно вкусно поесть?

И Ашкенази говорит ему:

– Идите к Менахему, в шашлычную. Иланит, расскажи им.

Иланит выходит с ними на улицу, и тот, что постарше, спрашивает ее:

– Какой у тебя номер телефона?

Это выводит ее из себя.

– Эй, кем ты себя возомнил?

Он улыбается и говорит:

– На тот случай, что Ашкенази мне не ответит. – И она понимает, что выставила себя дурой. И оба улыбаются, но он улыбается еще шире.

– Еще встретим вас здесь?

– Судя по всему, да.

– Наберите в навигаторе «Шашлычная Менахема». Когда дотуда доберетесь, зайдите в кафешку, что рядом, называется «Кухня Рахели». Там и правда вкусно. Передайте ей привет, она моя тетя.

– Ты тоже вкусно готовишь?

– Нет. Я покупаю у нее навынос.

Он делает пару шагов вперед, а потом оборачивается и улыбается. Он вспоминает, как же клево было когда-то на маленьком участке. Когда сам был молодым полицейским, о чем не стоит вспоминать, холостым, и все было круто. Сколько времени прошло с тех пор, как он до боли тосковал по Шарон, лишь порой… Вот как сейчас, когда он должен вернуться в пустую квартиру. Сидеть там в одиночестве. Он ведь знает, что это глупо – так страдать, в конце концов ему так хорошо без этих ее бесконечных вопросов. Без этого давления, от которого уже хотелось сбежать. Теперь он спит на матрасе на полу, начинает все сначала. Вот так, ему нужен кто-то типа этой Иланит, которая не будет прекрасной поварихой, которая вообще ничего знать не будет, а просто будет на него смотреть. Ему хочется все бросить и перебраться на какой-то участок типа этого, чтобы жить в глуши.

– Ну? Что скажешь? – спрашивает его тот, что моложе.

– Думаю, это тот самый чувак. Вопрос, как организовать слежку. Пошли поедим у Рахели. Разузнаем о нем побольше.

– Может, лучше в «Шашлычную Менахема»? Они наверняка знают о нем больше.

– Как раз нет, малыш. Они попридержут язык и нам ничего не скажут, а потом побегут и все ему доложат, чтобы повысить свой рейтинг в его глазах. А у этой Рахели, могу поспорить, хватает с ним делов.

– Значит, тебе еще будет о чем поговорить с этой Иланит! – хохочет молодой.

– Отцепись, придурок!

– Поосторожнее, братан. Ты еще не в курсе, что вокруг творится. Осторожнее!

Ашкенази выходит из своего кабинета, надевает солнечные очки, и к нему подходит Иланит.

– Начальник, мне нужно кое-что сообщить.

– Не сейчас, – говорит он ей и кричит своему помощнику, чтобы тот подошел.

– Это как-то связано с этим.

– С чем?

– С этим, – говорит она и видит, что он начинает заводиться – нервно улыбнется и через секунду наорет на нее прямо здесь, на глазах у всего участка, а потому она придвигается к нему поближе и говорит: – Со Шмуэли и с тем, о чем они говорили.

– Пошли, – говорит он ей, и она следует за ним к его машине.

Пока его помощник заводит двигатель, он остается снаружи и спрашивает:

– Что?

– Помните, я вам рассказала, что в праздник здесь была женщина, разыскивающая свою дочь, которая встречается со Шмуэли? И потом она не ответила на мой звонок?

Да, он помнит.

– Я ему позвонил. Попытался разнюхать. Он не понял, чего я хочу.

– Я подумала, может, стоит к ней заглянуть, узнать, что да как. Подскочу к ней домой. Малость порасспрашиваю.

– Давай.

– Ладно, – бормочет Иланит, удивленная, что он не приказал ей не совать нос не в свое дело.

Теперь она немного злится на себя за то, что не поговорила с Ашкенази еще раньше, не выяснила, чем кончилась эта история с мамой и дочкой. Возможно, это как-то связано. Она уже могла быть частью того дела, которое привело следаков аж из Тель-Авива.

Услышав, что с Иреной все в порядке, Нина успокоилась. Наконец-то можно вздохнуть, будто с шеи сняли веревку. В конце концов она ввела номер Кармелиной кредитной карты в свой телефон и с тех пор лежит в гостиной на диване, заполняя пробелы. Сначала она, не логинясь, попыталась зайти в профили своих подруг и прочитать некоторые из их историй и публичных статусов. Но большинство из них были закрытыми. Потом она подумала, что Шмуэли и эта его банда выродков, наверно, понятия не имеют, что такое социальные сети. Она вспомнила пароль, зашла на свою страничку и все увидела. Встречи с приятелями в кафе «Арома» в торговом центре, вечера в заброшенном торговом центре, тусовка в доме Моран с джакузи, которое ее отец установил на заднем дворе, там, где предыдущая вечеринка мгновенно сделала ее популярной. Нина увидела, как все они к ней примазывались, чтобы сделать селфи, и заметила старшеклассника Михаила, как он сидит там с какой-то девчонкой. Это могла быть она, в джакузи у Моран, мечтать о Тель-Авиве и довольствоваться Михаилом и его чистыми поцелуями. Нина снова чувствует себя грязной.

Вдруг ей приходит личное сообщение от Нои. «Что происходит? Вижу, ты онлайн. Придешь послезавтра на экзамен по математике?» И она в страшном испуге, и не отвечает, и удаляет свой пароль. Пытается вспомнить, что у них сейчас за экзамен, и мысль: какой облом, как она облажалась! И в ней вспыхивает ярость, дикая ярость, от которой все мышцы мгновенно сжались, и она вскакивает с дивана и бежит умываться. Может, потому, что она наконец-то узнала, что с Иреной все в порядке, что он ничего ей не сделал, и на мгновение Нина освободилась от страха, волнения и тревоги, потому и позволила себе разозлиться. Разозлиться по-настоящему. Разозлиться на этого урода, который ради своих игр разрушил всю ее жизнь. Теперь она знает, что для него это такая игра. На кого-то запасть. Это его хобби. По уши вымазаться в дерьме, пока страсть не потухнет. Барахтаться в этом, наслаждаться, как в фильмах. А потом пойти дальше. Все вокруг него это знали. Одна она не понимала, что для него это очередное развлечение. Словно он герой боевика с девушкой, прильнувшей к нему на постере. Ей казалось, что она использует его, а это он все у нее отнял. Ее отношения с мамой. Ее экзамены, в которые она вложила столько усилий и все те годы, когда она так усердно занималась, за что и получала прекрасные оценки. Ее друзья. Потому что она в жизни не сможет к ним вернуться. Никогда! Все пропало. Даже если эта история и закончится. Вернуться к ним она не сможет. Они всегда будут думать о ней как о Шмуэлевой шлюхе. Это то, что будут о ней говорить. И по делу. Ведь кто-то из его дружков, что побывал в той квартире и видел, как он с ней обращается, однажды возникнет и им расскажет. И даже если она будет держаться в стороне от этих друзей и просто сидеть дома с мамой, и даже если пойдет в армию или приведет домой парня, кто-нибудь ему расскажет. Всегда найдется кто-нибудь, кто ее узнает. Кто-нибудь, кто сможет рассказать. И на этом все. Ее голова раскалывалась от того, что Ирена пыталась ей внушить. Через несколько дней, при том, что этого с ней не случилось, ее снова дико затошнило, когда все эти картины на нее нахлынули, и ей захотелось блевать. Послезавтра экзамен, и именно там ей бы следовало находиться, заниматься. Быть той девчонкой, которой она была до встречи с ним. До той поры, когда он ее захватил, отобрал у нее мечту стать адвокатом. Потому что как она сможет это сделать без экзаменов на аттестат зрелости? «Только не разыгрывай из себя овечку, – говорит она себе, – ты тоже играла в эту игру. Твоя мама пыталась тебя предостеречь, но нет, ты умнее этой поломойки, этой иммигрантки с акцентом, да, ты израильтянка и знаешь, как всех обвести вокруг пальца. Ты глупая. И дура. Дура». Она бежит обратно в ванную, и ее рвет.

Когда Нина умывается, она смотрит в зеркало и понимает то, о чем до сих пор не задумывалась. Что она спаслась. Сбежала до того, как стало еще страшнее. До того, как она полностью потеряла себя. До того, как Шмуэли и ее тоже им бы швырнул. Чтобы они ею пользовались. Вот что бы случилось, если бы она не сбежала. Пожалуйста, в ту проклятую ночь он уже не вмешивался, когда тот тощий со своим вонючим лосьоном попытался вжать ее голову в свою промежность. Джонни было по барабану. И на короткий момент, на очень короткий момент, несмотря на то, что даже и после чистки зубов во рту противно от привкуса рвоты, в ней поднимается гордость. За то, что сбежала. За то, что себя спасла.

И ей хочется ненадолго выбраться из этой душной квартиры. Купить чего-нибудь сладенького. Мороженого или чего-то еще, что бы смыло пакость из горла и с души. Кармела сидит, уставившись в пустой экран телевизора, и ей больно видеть ее в этом состоянии. Ухудшение у Кармелы идет слишком быстро. Нужно как-то ее растормошить. Дать ей сложить белье после стирки. Попросить ее помочь с готовкой. И выйти. Да, нужно выйти. Кармеле мороженое тоже не повредит.

Она подходит к ней и спрашивает:

– Хочешь сходим покушать мороженого?

– Да, Даночка. Да. Я мороженое очень люблю. Итамар тоже любит. Шоколадное – его любимое. А ты какое любишь?

– А я – ванильное. Пошли, бабушка, подышим свежим воздухом.

Кармела идет в свою комнату, чтобы собраться. Через четверть часа она выходит, ее волосы собраны в хвостик, на ней аккуратно выглаженное платье цвета слоновой кости, в руках – маленькая сумочка в тон, и из шкафа у входной двери она достает широкополую шляпу.

Никакого сходства между решительной, уже готовой выйти женщиной и безмозглой растрепанной старухой, которая всего два дня назад шла по бульвару в поисках своих маленьких мальчиков, или потерянной пустоглазой старухой, которая всего несколько минут назад сидела и смотрела на погасший экран телевизора. Разрывы между все сужающимися островками ясности и морем неразберихи, быстрые приливы и отливы, которые вот-вот смоют всякое сознание и понимание. Они обе знают, что это лишь вопрос времени. «Мне нужно найти ей врача, – думает Нина, – чтобы проконсультироваться». Она предлагает Кармеле руку, чтобы та могла опереться.

На мгновение их взгляды встречаются, и становится ясно: Кармела знает, что она не Дана. Знает все. Такое чувство, что через минуту она накричит на нее, вышвырнет, ударит ее своей элегантной сумочкой и закричит: «Воровка! Убирайся отсюда! Кыш! Кто ты вообще такая?» – но затем что-то в лице Кармелы смягчается, и она протягивает Нине ключ.

– Запри дверь. – Кармела начинает спускаться по ступенькам, а потом останавливается.

– Дана, – говорит она, – посмотри, – и указывает на свои ноги в красных тапочках. – Какая я дурная, безмозглая старуха! Ну и бабушка же у тебя! Просто позор! – И начинает подниматься обратно. – Давай вернемся.

– Нет, – говорит ей Нина. – Никаких туфель тебе не нужно, в тапочках гораздо удобнее. Кому какая разница? Мы ведь в Тель-Авиве! Возвращаться не стоит. Мороженое в домашних тапочках. Это новый тренд!

– Что за тренд? – спрашивает Кармела с улыбкой и продолжает спускаться по ступенькам, не в силах поверить, что она собирается в таком виде выйти из дома.

– Это то, что вы раньше называли модой.

Они выходят на улицу. Каждый раз, выходя из квартиры, Нина поражается тель-авивской сутолоке, огромной и безликой, и тому, как люди себя ведут, словно они в небольшом квартале. Женщина расстилает на бульваре одеяло и кладет на него своего ребенка, как будто все автобусы не плюются в него черным дымом. Какой-то парень развалился на скамейке и дремлет, как будто сидит посреди парка.

– Есть тут кафе-мороженое, которое тебе особенно нравится?

– Американские вафли в кафе «Осло».

– Это где?

Кармела улыбается ей.

– В кафе «Осло».

– Знаешь, куда идти? – спрашивает Нина.

Кармела ей улыбается, но ничего не говорит. Это ее способ показать, что она отсутствует, так Нина расшифровывает эти отключки.

Она достает телефон и звонит Рои.

– Мороженого не хочешь?

– Напоминаю, что у моей мамы есть минимаркет. Приглашаю тебя в холодильник с мороженым.

– Гони сюда. Маленько прогуляемся с Кармелой.

– Бегу.

– Мы на бульваре. Она хочет в кафе «Осло». Это где?

Он кричит и спрашивает у своей матери. А потом говорит Нине:

– Давным-давно закрылось.

– А где можно купить американские вафли?

– М-м-м… Не знаю. Подожди меня. Я иду.

– По пятницам, – говорит ей Кармела, – после того, как мы с Ициком закрывали магазин, мы шли в «Осло», и это было для меня особым баловством. Потом родился Ури, и мы ходили туда и с ним. Но когда твой папа был мальчиком, он обожал это место. Дикий сластена. Мечтал об их взбитых сливках, которые они кладут на вафли, пытался меня уговорить сходить туда и посреди недели. «Когда это кончится?» – спрашивала я его, и он отвечал: «Что такого? Чересчур хорошо не бывает. Нет». А я этого не понимала. Не понимала.

– Сейчас у нас все хорошо, – говорит ей Нина. – Не чересчур хорошо, но хорошо.

И Кармела гладит ее лицо.

– Как хорошо, что ты со мной. Хорошо. Одной было так страшно. Как хорошо, что ты приехала.

Подбегает запыхавшийся Рои. «Ему нужно научиться выглядеть малость не таким увлеченным», – говорит себе Нина. Была бы она его сестрой, сказала бы ему, что не стоит показывать девчонкам, до чего тебя к ним тянет.

– Здравствуйте, Кармела, – говорит он и целует ее в щеку.

– С каких это пор мальчики начали так целоваться? – смеется Кармела.

– С тех пор, как мы их этому научили, – смеется Нина. – Так где ж нам достать вафли? – спрашивает она, и Рои велит следовать за ним.

Они идут по бульвару: элегантная дама с вечерней сумочкой и в домашних тапках, молодая девица во вьетнамках и кремовой пижаме, поверх которой надета розовая кофта, и симпатичный парнишка в футболке с изображением хеви-метал-группы.

– Думаю, тебе нужно побольше одежды.

– А что, бабушкины пижамы и юбки мне уже не подходят? – смеется она.

Кармела достает из кошелька кредитную карту, указывает на магазин через дорогу и говорит ей пойти и купить себе все, что она захочет.

– Мне неловко.

– Ловко. Я подожду здесь на скамейке, если ты потом отведешь меня за американскими вафлями.

– Обещаю, – говорит Нина и обнимает ее. Ей хочется сказать: «Обещаю, бабуля», но рядом с Рои она старается не врать. Им все еще нужно провести тот разговор. Но не сейчас. Чуть позже. Когда немного придут в себя. Когда узнают друг друга. К тому же сама она начинать не станет. Пусть спросит он.

– Я останусь с ней здесь, – говорит Рои.

– А кто скажет, что мне идет?

– Позови меня, и я погляжу.

Нина заходит в магазин, тут же выходит с кислой гримасой на лице, говорящей, что это совершенно не то, и он показывает на соседний магазин.

В этом магазине мало одежды, несколько аксессуаров и немного домашней утвари, все в оттенках серого, черного и белого, и в воздухе витает приятный аромат чистоты и денег. Нина чувствует себя как рыба, выброшенная на берег. К такого рода бутикам она не привыкла. Она смотрит на наряды, которые продаются со скидкой, и видит несколько вещей. Она заходит в примерочную, чтобы примерить черные брюки и серую блузку, потом идет ко входу в магазин и кричит:

– Ну как?

Рои и Кармела смотрят на нее, и он тут же показывает ей большой палец вверх. Кармела смотрит на него, улыбается и подражает жесту.

Она примеряет еще одну блузку, на сей раз белую, и джинсы. Рои одобряет, Кармела немного меньше, и когда она поворачивается, чтобы вернуться в магазин, ее глаза наполняются слезами. На мгновение ей показалось, что они втроем почти семья. И на мгновение она верит, что все получится. Потому что ей приятно. И спокойно после долгих дней страха. Почти с той же спокойной уверенностью, как когда-то с Иреной – до того, как она поняла, что такое деньги и что их у них нет. До того, как осознала, что значит жить, когда окружающие считают твою мать никчемной – просто потому, что она не такая, как все: не готовит ужин, не ждет тебя дома, у тебя нет отца, а дом неухожен, и кухонные шкафчики стоят криво. Любезная продавщица предлагает ей примерить несколько вещей из их новой коллекции, говоря, что это будет отлично на ней смотреться. Нина говорит, что они дорогие. Продавщица приносит ей что-то из задней кладовой.

– А это?

Нина примеряет. Это черное платье, мягкая ткань которого ее ласкает, и ее белая кожа на черном фоне выглядит еще белее. Продавщица поднимает ей волосы, протягивает пару туфель-лодочек, и она снова идет ко входу в магазин.

Рои и Кармела потрясены.

Она выглядит изумительно. Ну просто нет слов.

Рои смотрит на Кармелу и улыбается. Кармела шепчет ему:

– Смотри не проворонь ее. Не сглупи.

Он краснеет.

После того, как Нина говорит, что ничего столь дорогого в жизни не покупала, и продавщица с улыбкой отвечает, что и она тоже, та делает Нине скидку, и обе смеются, и карта Кармелы как по маслу скользит через считыватель кредитных карт. Нина уходит, чувствуя себя героиней голливудского фильма.

И они идут есть мороженое.

Рои не может решить, когда сказать ей о людях, которые накануне приходили в минимаркет.

Он наблюдает, как она подстраивает свой шаг под шаги Кармелы, как Кармела опирается на ее руку. Сколько в ней деликатности. Он не понимает, какая связь может быть между ней и теми чуваками, которые в поисках нее приходили вчера в магазин.

– Да просто девушка с нашей улицы, – объяснил он им. Как объяснял каждый раз людям, которые ему звонили. Они показали ему ее фотографию, и он сказал, что ее не знает. Он не был уверен, что они раскусили его ложь. Один из них подошел к кассирше и показал ей Нинину фотографию и спросил, видела ли она ее.

– Нет, – ответила та, хотя и видела. Этот парень ей не понравился, ведет себя, будто кто-то ему должен. И вообще, кто он такой, чтобы задавать ей вопросы?

– Простите, – прервала его Хагит, которая как раз вышла из туалета. – Кто вы и что вам нужно от моих сотрудников?

– Я ищу свою сестру, – сказал он и показал ей фотографию Нины. Это застало Хагит врасплох, и он это заметил.

– Вашу сестру? А что с ней случилось?

– Поссорилась с папой. Знаете, как это бывает.

– Понятия не имею! Многое бы дала за то, чтобы малость поцапаться с папой.

– Кто-нибудь видел ее в этом районе?

– Хочешь, оставь свой номер. На случай, если мы ее увидим.

Он заколебался. Вышел на улицу и крикнул своему приятелю, который стоял возле Рои, и они были похожи на двух петухов, соревнующихся, кто сильнее раздует грудь. Хагит это не понравилось. Чего пристали к ее мальчику! Она даже занервничала. Они дали ей номер телефона и ушли.

– Это нехорошо, – сказала она Рои, закуривая вторую сигарету подряд.

– Мам, если ты продолжишь так курить, это плохо кончится.

– Не учи меня жить.

– Расскажи, в чем дело, ладно?

– Они меня пугают.

– Сейчас она с Кармелой сидит дома. Ладно. Давай я проверю…

– Не изображай из себя Капитана Америку.

– Скажи своим работникам, чтобы с ними не разговаривали.

– Если я им это скажу, они тут же откроют рты, – говорит она и уже готова закурить еще одну сигарету, но, видя выражение его лица, кладет ее обратно в пачку.

– Если бы ты за сигареты платила, то поняла бы, что прожигаешь мое наследство.

– Ага, но зато ты быстрей его получишь.

– Мама!

Хагит с минуту размышляет, а потом говорит:

– Думаю, я должна поговорить с Итамаром. Как бы она не увела у Кармелы дом, включая все ее сбережения.

– Кто такой Итамар?

– Сын Кармелы.

Он онемел.

– Я не такая дура, как кажусь.

– Дай мне пару дней, – говорит Рои.

– Мне это не нравится, – говорит Хагит, понимая, что и он в курсе.

– А мне – да.

– Ты просто ее хочешь.

– Мама! Ты чего?

– Будь поосторожней.

Начальник полицейского участка Ашкенази прохаживается по парку среди отдыхающих семей и всем желает счастливого праздника. Он каждый год приходит сюда на мимуну, так что это никому не кажется странным. Кто-то, его завидя, тушит косяк, но запах-то остается в воздухе. Даже и Ашкенази ясно, что многолетняя война против взрослых, которые в конце дня маленько балуются сотолом[51], ни к чему не привела. Другое дело – подростки, для них это вред, но люди, которые тянут лямку и в конце дня хотят немножко расслабиться, сбежать от своей трудной жизни, от долгов и забот… так и пусть себе. Алкоголь беспокоит его больше. И тяжелые наркотики тоже. За эти годы он повидал немало людей, которые сломали себе этим жизнь. Тех, чьи старые матери приходили к нему, когда уже слишком поздно. «Что я могу поделать? – говорил он такой матери, а она смотрит на своего сорокалетнего сына, который весь кожа да кости, да почти и беззубый, и все еще видит в нем своего мальчонку. Юношу, которым когда-то был. Некоторых из них он знал, потому что они вместе росли. Но ничего уже не поделаешь. Для некоторых таковой оказалась их судьба.

В его городе преступность сравнительно не очень высокая. «Твой город! – иногда смеется над ним жена. – В лучшем случае – городишко. И не то чтобы твой». «Зато городишко отличный», – говорит он, отмахиваясь от ее насмешек. Сколько бесед с отцами и сыновьями он провел за минуту до того, как ребенка снесло в омут, и сколько раз эти беседы меняли ребенку его жизненный путь. Не арестовывал, но угрожал, что в следующий раз он его не пощадит. Он знал, что стоит им выйти из его офиса, и некоторые отцы примутся своего отпрыска дубасить, но зато это вернет его на прямой и верный путь. Ведь от тоски да от скуки здесь так легко сбиться с дороги. Но за последние несколько лет их городок разросся, все больше и больше людей сюда приезжало, и все больше и больше высоких зданий окружало маленькие домишки в старом центре. А с тех пор, как в торговом центре открылся паб, – все, люди почувствовали себя как в Вегасе. И только Шмуэли с этой своей спесью торчит у него как кость в горле. Но он справился и с ним. Большую часть своих грязных делишек тот проворачивает вне города. С бедуинами в округе, с этими яппи из Тель-Авива, которые ничего не понимают в таком дерьме, как он, и Шмуэли их объегоривает, а потом рассказывает своим дружкам, и те катаются со смеху и говорят: «Ну ты ваще, Джонни!» И только то, как этот Шмуэли использует молодых девчонок, вызывает в нем отвращение.

«Да никакие они не молодые девчонки!» – сказал ему однажды Шмуэли, улыбаясь как сытый кот, и Ашкенази ответил ему, что скоро и его дочки достигнут этого возраста, тогда посмотрим, что он почувствует. И попытался сказать ему, что здесь полно телок, которые просто хотят маленько себя побаловать. Тех, что до сих пор не нашли себе мужа и на ком уже лежит печать отчаяния, тех, кого муж бросил, и все, что им нужно, – это чтобы кто-то помог им в их тяжелой повседневности. Тех, что несут всю ношу на своих плечах и иногда хотят оставить детей на ночь и выйти в город, почувствовать, что жизнь еще не кончена. Почему молодые девчонки? «Это законно», – сказал Шмуэли с улыбкой. И Ашкенази подумал, что да, это законно. Но отвратительно.

Теперь он прохаживается среди семей, со всеми разговаривает, но глаза ищут Шмуэли. Запах от жарящегося мяса и от дыма слишком для него силен, да и время-то еще раннее, даже не полдень; и все женщины пытаются втолкнуть в него угощения, но он почесывает свое брюшко, от которого никак не избавиться и которое все еще полно сладостей со вчерашней мимуны; и, когда мужчины предлагают ему выпить пива, он говорит спасибо и напоминает им, что он при исполнении, а некоторые ему говорят: «Да скинь ты свой мундир и присаживайся к нам, ты это заслужил», но на самом деле они ценят то, что он о них печется. Что он охраняет это место. Уже некоторое время Ашкенази подумывает баллотироваться на пост мэра. И надо же, эта дерьмовая история рухнула ему на голову именно сейчас. Он не знает, что произойдет и как они отреагируют, если он подставит Шмуэли. Шмуэли все здесь знают, и все ему что-то должны. Этот получил от него деньги в долг. Правда, под жуткий процент, но кто бы еще мог ему дать? А тот взял у него машину на неделю; или эти сумки со жрачкой, которые Шмуэли прислал на шиву его матери, сказав, что это «в честь памяти этой праведной женщины».

А вот он его подставит, этого мужика, которого все побаиваются, но и ценят. И сдаст его этим парням из Тель-Авива из-за того, что он где-то там накосячил. Кому до этого вообще дело? А здесь останется его бедняга-жена с девочками, и Шмуэли будет сидеть в тюрьме, да еще, возможно, начнется война. В конце концов обвинят эту русскую девчонку, а ведь сколько сил было потрачено, пока он не разрядил всю эту напряженку между постоянными жителями и новенькими, хотя русские уже не такие и новенькие. И все ладят. Он глядит на эти семьи, расположившиеся на травке, и чувствует, что у него важная роль в сообществе, которое здесь образовалось. Потому что, во-первых, здесь тихо, и это во многом благодаря его усилиям, благодаря камерам, которые он убедил предыдущего мэра здесь установить. И хоть, конечно, не все друг с другом знакомы, место все равно достаточно небольшое, чтобы он мог повлиять на большинство.

Только вот на жену он влиять не умеет.

«Ты с ума сошел? – кричала она на него. – Чего нам сейчас не хватает? Зачем тебе эта головная боль?» Она напомнила ему про свою кузину, которая сожгла все свои сбережения, баллотируясь в члены совета, не прошла и осталась с долгами. «А кроме того, думаешь, они все за тебя проголосуют?» – спросила она его и рассмеялась. Потом она извинилась, но его это задело. Она не знала, что это может так его задеть. С тех пор они уже два месяца как кошка с собакой. И что бы она ни делала, ничего не помогает.

Ашкенази видит жену и дочек Шмуэли, ее мать и сестру, подходит к ним и спрашивает, как дела. А еще он спрашивает, где Шмуэли, так, между прочим, а жена отвечает: «В Тель-Авиве, на работе, сказал с мясом его не ждать, надеется, что к десерту подъедет».

И вдруг Ашкенази не знает, как со Шмуэли поступить, когда он с ним встретится. Может, самое верное – просто позвонить ему и сказать, чтобы, приехав в город, подскочил в участок. Поговорить с ним. Лучше всего в кабинете. Может, все записать.

– Счастливого праздника! – говорит он и отходит, а жена Шмуэли обеспокоенно на него смотрит. Он разговаривает с другими семьями, но она что-то заподозрила.

Она достает телефон, звонит мужу и говорит:

– На десерт не приходи.

– Детка, – говорит он, – это работа, не начинай.

– Не приходи. Вбей себе это в голову.

Она не может решить, сказать ли ему. Ей хочется ничего ему больше не говорить. Пришла ему пора начать платить по счетам. Но она не может. Он отец ее дочерей. Если он попадет за решетку, это она останется одна, как брошенная собака.

– Тебя искал Ашкенази.

Она отключается. У нее нет сил. Последние два года она видела, как круг вокруг него смыкается и как в конце она остается одна. По-настоящему одна. Сегодня она поняла, что это может занять еще капельку времени, но все, это конец. Он пропал.

Уже несколько дней она слышит вокруг себя шепоток. Что-то случилось. Что-то большое и плохое. И вдруг он дома. Почти всю неделю пасхальных каникул. Только телефонные звонки и напряжение, повисшее в воздухе. Он не выходит из дома. И каждый раз, когда звонят в дверь, он вскакивает и открывает. Девочки слишком быстро его раздражают, и они это чуют, идут в свою комнату и почти не выходят. Вчера он не пошел на мимуну к ее невестке. И после всей этой недели он именно сегодня, когда у них семейный пикник, отправился в Тель-Авив.

Ашкенази оборачивается на нее, и она в этом взгляде что-то улавливает. Он идет по следу Шмуэли. Ей это ясно.

Шмуэли знал, зачем ему уезжать этим утром.

– Высади меня здесь, – говорит Шмуэли водителю.

– Сигареты? – спрашивает его водитель.

Шмуэли выходит из машины и говорит ему:

– Ты езжай, машину отдашь жене. Я приеду попозже.

– Как ты вернешься, хозяин?

– Я у тебя помощи просил? Давай гони.

И тот уехал. Шмуэли ощупал пачку купюр в кармане. На несколько дней хватит. Нужно подумать, что дальше. Он идет по одной из улиц, ведущих к морю, чувствует соленый бриз и видит вход в захудалую трехзвездочную гостиницу. Давненько он не заезжал в такие пристанища. Он платит за три дня вперед. Наличными.

– Мне нужна кредитная карта.

– У меня ее нет. – Шмуэли протягивает ему еще две двухсотшекелевые купюры.

Парень дает ему ключ и говорит:

– Номер 304.

Шмуэли берет ключ и выходит на улицу. Он идет к морю, и, как и он, несколько молодых пар и семей спешат на пляж, все в светлых одежках, полуголые, в восторге от недавно наступившей весенней погоды, еще белокожие после зимы. Он выходит на набережную, снимает ботинки, закатывает штаны. Он видит себя глазами других людей. Крупный, плотный мужик в барских брюках и праздничной рубашке на пуговках. Он доходит до береговой линии, открывает свой телефон, вынимает сим-карту, ломает телефон и швыряет его в море. А за ним и телефон Нининой мамаши. Это напоминает ему о времени перед Рош-а-Шана, когда он ходил с отцом на традиционный ташлих[52], символическое бросание своих грехов в море, когда отец сказал ему, что это первый раз, когда он на самом деле пошел к морю, чтобы совершить этот обряд. И всю дорогу домой они молчали. Потом отец сказал: «Ну к чему тебе столько, сынок? Ну к чему тебе столько? У тебя чересчур завидущие глаза. А столько много тебе ни к чему».

Но он не услышал. Сейчас слезы текут за очками Armani, которые он не так давно купил в торговом центре по цене, которую только идиоты платят за пластик. Купил, чтобы вызвать восхищение у этой чванливой продавщицы из престижной части страны, этой девчонки с белой кожей и чрезмерным макияжем, скрывающим ее возраст. «Идиот», – проклинал он себя и продолжал бормотать как сумасшедший:

– Ну к чему тебе столько. Ну к чему тебе столько!

Иланит добирается до квартиры Ирены и стучит в дверь. Ответа нет. Она обходит вокруг дома. Смотрит на окно. Спрашивает у нескольких соседей. «Да, она живет здесь. Каждый день выходит на работу, – говорит одна из соседок. – Уборка домов или детский сад». «Может, и то и другое», – добавляет она. Иланит спрашивает, когда она в последний раз ее видела. «Вчера», – отвечает соседка. Иланит достает визитку.

– Передайте ей, чтобы позвонила, когда придет. Ладно?

– Не впутывай меня в это, – говорит соседка.

– Не буду. Просто передайте ей эту визитку.

После обеда Ирена приходит домой, ложится на диван и впервые за долгое время засыпает с улыбкой на лице.

Вечером соседка стучит в ее дверь и говорит, что приходила полицейская. Но Ирена знает, что с Ниной все в порядке. Она спрашивает у соседки, можно ли воспользоваться ее телефоном, звонит Иланит и говорит, что все в порядке. Дочка звонила. Не захотела говорить, где она, и номера своего не оставила. «Извините, что вам не сообщила». Нет, что со Шмуэли, она не знает. Нина давно с ним не виделась. И нет, прямо сейчас она возвращаться не собирается. Если снова позвонит, она ей скажет, чтобы позвонила Иланит. Спасибо. Спасибо.

Нине требуется минута, чтобы понять, в чем дело. Сирена. День памяти жертв Холокоста. Она выключает кран и с мокрыми руками стоит на кухне, держит губку для мытья посуды и бутылку моющего средства. Она пытается думать о несчастных, голодных детях, которых ведут на смерть, но в голове картинка всех ее друзей, что стоят в своих белых рубашках на школьной церемонии, и Моран поет как соловей. Нина целый год копила деньги, вырученные тем, что работала няней, заполняла формы для получения финансовой помощи, Ирена вкалывала сверхурочно, чтобы добрать до шести тысяч шекелей на поездку в Польшу, и в конце концов в Польшу она не поехала, потому что этот придурок сказал: «Зачем тебе вся эта хрень, я отвезу тебя в Лондон!» Сейчас она сожалеет. Когда Нина прочла в соцсетях все эти эмоциональные тексты и увидела фотографии своих друзей, кутающихся в пальто и возлагающих цветы на могилы и памятники, она поняла, что совершила ошибку. Она и еще несколько ребят, не поехавших в Польшу, собрались в классе, потому что, как сказала директриса: «Тот, кто не поехал, пусть не считает, что у него каникулы». Некоторые из них были рады, что не поехали, но Нина и еще несколько ребят не могли скрыть свою боль от того, что половина класса там. Она была настолько от всех в стороне, что даже и не спросила других, почему они не поехали, из-за нехватки ли денег, или это для них не имеет значения, или мама заболела. Та поездка – это нечто, что никогда не вернется, нечто, что вдруг выскочило из воспоминаний, утонувших в тех темных, безумных месяцах, которые он у нее отнял. Все, что волновало ее тогда, все эти рестораны, подарки, вечеринки с его приятелями, курение и секс, все это кажется сейчас таким грязным, и она не понимает, что ее так зажгло. «Перестань об этом думать, сейчас сирена, – говорит она себе, – сейчас нужно вспомнить о шести миллионах».

Накануне вечером они сидели на бульваре, она и Рои. Все было закрыто. Город, который никогда не спит, взял перерыв в знак солидарности с убиенными в Холокосте. Они уже несколько дней нащупывают пути узнать друг друга. Он – ее, она – его. Полегоньку-помаленьку. Она все еще не может полностью ему открыться, но, по крайней мере, больше не лжет. То, о чем ей трудно говорить, она ему не рассказывает. А он и не давит, дает ей высказаться в подходящее для нее время, в ее темпе. Нина видит, как он складывает этот пазл из того немногого, что она рассказывает ему о своей бабушке и о своей маме. И о том, как она ходит на работу с мамой. Он складывает в голове частички информации и только вот не понимает, как она попала сюда, и почему Кармела, и почему разрыв с мамой. А она пытается что-то узнать о нем, но он смеется – узнавать-то нечего. Он такой обыкновенный. И она смеется, потому что это не так. В ее глазах он такой другой, говорит о фильмах, которые она в жизни не видела, о певцах, которых она не знает, и он хочет показать ей так много всего, что происходит в городе, но они могут выйти только вечером, после того, как Кармела заснет, и могут только посидеть на скамейке на бульваре перед входом в дом. Нина так скучает по своей маме. Каждый день рано утром она звонит ей в садик. И думает, как она сможет к ней вернуться.

Если бы можно было повернуть время вспять. Она злится на себя, начинает понимать, как разрушила свою жизнь. Все ее приятели дома, по горло в выпускных экзаменах, один экзамен за другим, приближаясь к финишной прямой, последнему этапу учебы. Вот где она должна быть сейчас, в белой блузке на церемонии, готовясь получить свой вступительный билет в жизнь с потрясающими оценками. Она снова и снова прокручивает в уме прошлое, воссоздавая цепную реакцию аварии, которая разрушила ее будущее и стерла ее прошлое.

Они нежно прикасаются друг к другу, и именно так она этого и хочет. Медленно. Держась за руки. Когда Рои убирает ее волосы с лица, она чувствует, как он боится переступить черту, он ощущает что-то, чего не понимает, а Нина понимает, что ее тело еще травмировано. И ее душа. Ей все еще тяжело. Она не хочет ему рассказывать. Не хочет пачкать эти отношения, которые они создают на скамейке бульвара, среди гари автобусов, с нежностью, которая заставляет ее еще больше осознать, насколько все было неверно и непристойно и как у нее украли ее невинность.

Внезапно, перекрывая гул сирены, раздается крик Кармелы, которая вопит, и вопит, и вопит, и Нина кидается к ней, но тут дверь спальни распахивается, и Кармела атакует входную дверь, пытаясь ее открыть, и орет:

– Где ключ? Меня Ури ждет! Он меня ждет! Открой мне! Ури! Я опаздываю. Я забыла прийти! Мальчик мой. Подожди меня! Мама идет!

Нина пытается приласкать ее, но Кармела ее отталкивает, она сильная, неистовая, отчаявшаяся. Нина пробует ее успокоить.

– Никуда ты не опоздала. Все хорошо. Все в порядке. – А Кармела кричит, и Нина не знает, что делать, и тут внезапно звонит телефон.

Кармела стучит по двери, а Нина делает вид, что идет за ключом, хотя это не так, потому что Кармела выйти не может, и Нина в другой комнате затыкает уши руками, а Кармела продолжает барабанить кулаками в дверь, пока силы не иссякнут, и снова звонит телефон, и весь этот шум, гам становится невыносимым. Нина начинает плакать и понимает, что ей нужна Ирена. Ей нужно, чтобы мама пришла и ей помогла. Это ей не под силу. Она не может. И Кармела, измученная, валится на пол возле двери.

Нина подходит к ней и ее гладит.

– Ну что случилось?

– День памяти. День памяти. Все там, и только я не рядом с моим Ури. Только он один. Только он один!

– Сегодня не День памяти, – говорит ей Нина. – Бабушка, сегодня День памяти жертв Холокоста. День Холокоста.

– Правда, заинька? Правда? Ты не просто так это говоришь, верно?

– Нет, бабушка. Сегодня День Холокоста. День памяти будет через неделю. Я тебе напомню. Хочешь, чтобы я с тобой пошла?

– Конечно, ты со мной пойдешь. Я хочу, чтобы ты познакомилась со своим дядей.

– Я пойду.

– И ты мне напомнишь?

– Обещаю. Обещаю. Мы будем там вовремя. Обещаю.

– Я так боюсь, что пропущу. Он меня ждет. Я так боюсь, что забуду. Я уже ничего не помню. Ничего. Дырявая голова. Пустым-пустая. – Она сильно бьет себя по голове, и Нина хватает ее за руки, чтобы она не поранилась, и, стоя на коленях, берет ее руки в свои и трет ее ладони. Они обе плачут.

– Я не дам тебе забыть. И буду ходить с тобой. Всегда.

– А когда меня не будет?

– Даже тогда я буду ходить к дяде Ури. Всегда. – Она впервые произносит это имя.

– Обещаешь? – Кармела смотрит на нее блестящими глазами.

– Обещаю, – говорит Нина и клянется себе, что да. Она это сделает. Будет ходить каждый год. Неважно, как закончится это безумное приключение. Отныне он будет ее павшим солдатом. Навсегда.

– Ну, ты получишь награду «Пассажир года», – говорит Орен, водитель первого утреннего автобуса. Она и сегодня – единственная пассажирка. Их всего двое, он да она. Все остальные только просыпаются.

Ирена всегда приходит в садик раньше всех, но в последние несколько дней торопится еще больше, потому что Нина каждый день рано утром звонит и они разговаривают. Ирена проверяет, и в последние два дня она уверена, что тень за ней больше не ходит. Словно ничего не случилось и ничего не было. Про Нину никто не спрашивает. Никто не ждет ее в конце дня. Никто не интересуется, почему у нее нет телефона или почему она не отвечает на звонки. Только Михаль послала сына сказать ей, что так продолжаться не может, и с тех пор каждый день ею интересуется. Настаивает, чтобы та, как вернется с работы, пришла попить чая. И немножко поболтать. Сначала болтала только Михаль. А Ирена молчала. Михаль волновалась за Нину, и Ирена в конце концов сказала, что, мол, пусть не волнуется, с Ниной все в порядке. Михаль чуть не подпрыгнула к потолку и задала миллион вопросов, и Ирена сказала ей, что об этом не стоит говорить. Михаль крепко ее обняла, и с тех пор – молчок.

Только одно нарушило тишину: это когда та полицейская пришла к ней в садик, спросить, не слышала ли она чего, и детишки жутко обрадовались тому, что к ним пришла настоящая полицейская. Они рассказали дома, что у них в садике побывала полицейская, и все родители стали спрашивать, почему в садик пришла полицейская, и Шоши сказала, что это она ее позвала, потому что возникли некоторые вопросы по поводу сигнала тревоги. Родители начали шептаться и говорить про камеры, смотреть все эти передачи в новостях о том, как воспитатели детских садов издеваются над детьми, и комитет созвал родительское собрание, чтобы обсудить эту проблему.

Шоши давно так не злилась. Не на беднягу Ирену, которая несла на своих плечах все тяготы мира, включая и беспокойство за дочь, а на эту самую полицейскую. По дороге домой она остановилась у полицейского участка, зашла в кабинет Ашкенази и прямо-таки раскричалась:

– В детский сад просто так, без дела, не таскаются! Это нервирует и детей, и родителей. И если у тебя возникла проблема, ты можешь позвонить и со мной ее обсудить.

Ашкенази предложил ей успокоиться, они пытаются выяснить, где находится дочь Ирены. А Шоши его обрезала:

– Ее уже почти месяц как нет, а вы вдруг проснулись? С добрым утром, господин хороший, но можно, пожалуйста, не приносить это в детский сад? Теперь весь город пытается выяснить, что тут произошло, и Ирене это тоже не приносит большого удовольствия!

Ашкенази извинился, но было поздно.

Один из детей сказал, что полицейская искала Ирену, и люди потихоньку начали связывать вещи – Шмуэли исчез и Иренина дочка тоже, ее подруги говорили об их отношениях, и эта история стала притчей во языцех.

Ирене были невыносимы все эти перешептывания за ее спиной, будто она глухая, и потому она спросила у Шоши, можно ли ей взять несколько выходных. Шоши с радостью согласилась. Ирена ей нравилась, но сплетни о преступниках и полиции вредили доброму имени детского сада.

Только в конце дня Шоши ее спросила:

– С ней все в порядке?

Ирена улыбнулась и сказала:

– Да, слава богу. Я уже начала думать, что умираю.

– Она вернется? Скоро?

– Я не знаю. Она… это сложно, – сказала Ирена.

«Если бы Нина сейчас сюда вернулась, сплетням не было бы конца… – подумала Шоши. – Он ее имя начисто погубил. Начисто. Но Ирена жить без нее не может. Ей полезно взять несколько выходных. Может, съездит к ней».

– Вот только выпускные экзамены – так жаль! – с болью сказала Ирена.

– Тебе бы надо вернуться, Ниночка, – сказала она ей. – Разве не жаль твоих экзаменов?

И Нина ответила:

– Это сложно, мам. Оставь. Это сложно.

В конце концов Ирена спросила, не забеременела ли она, потому что уж это точно неприемлемо, и именно поэтому она собирается к ней съездить. Потому что она не готова. Она не позволит Нине начисто сгубить свою жизнь. Она трогает письмо в кармане. Повестка в армию. Она ее прочитала, не смогла ночью сдержаться и открыла конверт. И плевать на то, что Нина на нее накричит. Она скажет ей, что это случилось, когда она не знала, где та находится. Они отправляли ее на курсы, связанные с деятельностью по воспитанию. Она знала, что именно этого Нина и хотела. Не могла точно расшифровать название, но поняла, что это нечто хорошее. И достойное. Каждый раз, когда Ирена печалится из-за экзаменов на аттестат зрелости, она говорит себе, что это меньшее из двух зол. Главное, чтобы вся эта свистопляска и этот мужик сгинули из их жизни. А главное то, что Нина снова с ней разговаривает.

Два дня назад они, Ашкенази с полицейской, вечером пришли и задали ей множество вопросов. Ирена все время отвечала, что ничего знать не знает. И каждый раз, когда она не хотела отвечать, Ашкенази спрашивал:

– Может, хотите приехать в участок?

Она устала. Да и в самом деле ей больше нечего было им сказать. Потому что она не знает, где Нина. Они попросили показать ее телефон, и Ирена сказала, что он у него.

– У кого это «у него»?

– У него. У его дружков. Я не знаю.

На следующий день в новостях и газетах появились фотографии Шмуэли. Полиция просит помощи у общественности. И все. Только об этом здесь и говорят. Ей так хочется узнать, почему они его ищут. Что такое он сотворил? А может, просто пропал?

Она никого ни о чем не спрашивала. Знала, что, о чем ни спросит, тут же расскажут, что спросила. Она всегда умела скукожиться, не привлекать к себе внимания, а в эти дни смогла превратиться в невидимку. Родители в садике говорили о ней, не замечая, что она рядом.

Постепенно она поняла, что это связано с чем-то более серьезным. Что в Тель-Авиве был какой-то прорыв в расследовании, что-то связанное с ДНК, обнаруженной на месте преступления. И пошли разговоры, что это связано с убийством, которое некоторое время назад было совершено в районе центральной автобусной станции Тель-Авива. Удалось найти свидетельницу, которая согласилась дать показания. В новостях особо об этом не говорили, убийство какого-то грязного сутенера на автобусной станции – эпизод мелкий, но здесь, в городке, это была единственная тема для разговоров. Мамаши в садике рассказывали, что пухлые дочки Шмуэли не выходят из дома, а его жена не просыхает от слез. Плачет, не зная, зачем ему это сдалось, плачет в своей трехсотметровой гостиной, обставленной итальянской Natuzzi и с огромной люстрой. Вся эта роскошь ее не смущала, не выбрасывать же то, что он ей покупает. Но теперь она плачет, что ничего этого им было не нужно. Людская кровь не водица, сколько женских жизней было загублено из-за этих грязных бабок. И сколько ни чисти этот дом, он все равно в дерьме.

– Где они? – спросил ее Ашкенази.

– Не знаю. Я же сказала, что не знаю.

– Где она? Я должен с ней поговорить. Вы можете на нас злиться, но мы пытаемся помочь вам и вашей дочери.

Ирена сказала ему, что ей нечего скрывать. И он не должен так врываться к женщине, у которой похитили дочь, а полиция ее не защитила, и никто ее не выслушал.

– Я выслушала, – сказала Иланит.

– Но мне вы не помогли, поэтому я не хочу помогать вам. Я вам не доверяю.

– Какой у нее номер телефона? А где ваш телефон?

– У меня его нет, – сказала Ирена, зная, что это звучит нелепо. Правда, уже несколько дней эта тень ее не преследует, но она уверена, что, купи она себе телефон, любой в городе на нее донесет, и они узнают ее номер. Нужно съездить в Беэр-Шеву, на центральный автовокзал, где она ни с кем не знакома. Или она купит его уже в Тель-Авиве. Такой телефон, по которому никто не сможет ее выследить.

– Мой телефон он забрал, а купить новый я боялась, – сказала им Ирена. – Я куплю.

– И сообщите номер Иланит, ладно?

– Ладно.

– Вы понимаете, что он может взять ее в заложницы? Он может ей навредить, если окажется в отчаянном положении.

Ирена понимала, насколько все это опасно и куда вляпалась Нина. Блин, дать бы ей хороший подзатыльник! Еще счастье, что она от него удрала.

Ашкенази долго на нее глядел. И молчал. Иланит стало страшно, что он вот-вот накинется на эту женщину.

Но вместо этого он склонился и уставился Ирене прямо в глаза. Глядел долго-долго.

– Она не с ним, – внезапно сказал он Иланит.

Ирена покачала головой в шоке от того, как он прочел ее мысли.

– Это правда. Она не с ним. Она от него сбежала.

Иланит знала, что этот момент она запомнит на всю жизнь. Момент, когда она увидела разницу между просто полицейским и настоящим детективом.

– Она не дурочка, твоя малышка. Я от многих людей услышал, что она не дурочка.

– Она потащилась за этим дерьмом. Полная дура. И ведь я ей говорила. Это случилось, потому что она потащилась за этим дерьмом.

– Я хочу знать, чем можно вам помочь.

– Ничем.

– Когда она от него сбежала?

– В канун седера.

– Спасибо. Это то, что мне нужно было знать. Дайте мне посмотреть ваши с ней заграничные паспорта.

Ирена принесла их ему. Срок действия истек уже несколько лет назад. Он передал их Иланит, чтобы та сфотографировала.

– Вам нельзя покидать страну. Ясно?

– Да.

– Послушайте, я вам верю. Где он, вы не знаете. И вы не знаете, где она. Я полностью вам верю. Знаю, что вы на нас злитесь, но без причины. Иланит поступила верно. Она даст вам свой номер мобильного. Если возникнут проблемы, обратитесь к ней.

А Ирена знает, что это последний день, завтра она поедет к Нине. Все. Она решила. Она скажет ей об этом сегодня.

Итамар открывает израильское новостное приложение. В начале, когда они только сюда приехали, он не мог без него жить: открывал по много раз в день, проверял, что происходит в Израиле. Но все давно не так. Теперь он открывает его лишь изредка, чтобы почитать финансовые статьи, посмотреть, что происходит на израильском рынке, есть ли потенциальная конкуренция для них в сфере больших данных, но новости не читает. Отсюда все это кажется таким безумием. Запрет проносить хамец в больницы во время Песаха, ракеты из Газы и израильские ответные бомбардировки, цены на праздничные наборы, политическое подстрекательство. Трескотня из-за фейковых новостей. Здесь, в Штатах, грубость и насилие тоже нарастают с каждым днем. Но все, что здесь, – это не его. И чем здесь труднее, чем тернистее, тем больше он отдаляется. А сейчас он открывает приложение, посмотреть, что происходит, потому что скоро он едет в Израиль. Это тут же бьет по нему. Похороны солдата, погибшего в результате теракта. Фотографии похорон возвращают его к похоронам Ури. Кармела молчит. Как камень, который позже покроет Ури. Только слезы льются. Беззвучно. А Ицик криком кричит за них обоих. За них троих. Потому что он тоже не мог кричать. Не понимал. Не мог осознать. И злился на себя, что не мог осознать. Только тихо плакал, зная, что теперь все будет по-другому, но не понимал насколько. Как он мог понять, что как раньше никогда больше не будет. Никогда. Итамар смотрит на фотографии скорбящей семьи, стоящей вокруг могилы, и он знает, что они все еще не знают. Они не знают, что никогда больше не будет радости без боли, никогда не будет по-настоящему счастливого праздника. Или субботы без душевной боли. Что великая печаль – это навсегда. Навсегда. Несколько месяцев назад они пригласили какого-то гуру, чтобы провел семинар для сотрудников, и он говорил с ними о безмятежности и успокоенности, рассказал, как дышать и сосредотачиваться, как легче засыпать и как они должны радоваться, наслаждаться тем, что есть хорошего в их жизни. А ему хотелось сказать этому гуру, что только здесь, вдали от дома, он осмеливается чуть-чуть радоваться, потому что радоваться там было слишком больно. Но Итамар понимает, что со временем все становится в точности наоборот. Быть здесь – это всегда ковырять рану. Всегда платить цену. Ты уехал. Ты их бросил. Оставил одних. Оставил ее одну. Она бы никогда в жизни тебя не бросила.

В приложении появляется новое сообщение. День памяти жертв Холокоста. Свеча памяти. «Помним и никогда не забудем». Начинается неделя, которую он так ненавидит, неделя, во время которой дни ползут с тихой и мучительной медлительностью – от Дня Холокоста до Дня памяти. Дни, в которые улицы, мосты, все офисные здания покрываются флагами. Все внезапно становятся патриотами. После целого года склок, перепалок и ненависти друг к другу народ внезапно сплочен. Гремят официальные речи, детки на перекрестках продают флаги, и все так горды своей сильной, героической страной. Но по его дому бродят две человеческие тени, которые дорого заплатили за этот праздник флагов, праздник силы, два человека, которых скорбь накрыла покрывалом тьмы, и окна в этом доме закрыты, и цвет их лиц навсегда потускнел. И если они и говорят, то только шепотом. Тишина в эти дни душила его. И эти флаги. Отсчет еще одной ночи Кармелиного плача до следующего Дня памяти.

Итамар обязан кого-то найти, чтобы тот находился с Кармелой, чтобы она хотя бы не была так одинока. Не ждала от одного Дня памяти до другого. Как будто надгробию Ури важно, придет ли кто-то провести по нему рукой. По камню. На самом деле ей до лампочки, что происходит с ним на работе, она даже не может изобразить какой-то интерес или попробовать понять, чем он занимается, а про детей и говорить не стоит. Время от времени он заставляет их разговаривать с Кармелой в воскресенье утром, единственное нормальное время, чтобы ей позвонить, когда они не в школе. Но это уже выглядит как бессмыслица. Он отправляет ей их фотографии по электронной почте, но, судя по всему, она их даже не открывает. Он должен научить ее пользоваться смартфоном. Если у нее будет какая-то сиделка, она поможет ей и с этим тоже. Уж как она любила Дану, когда та была малышкой! Сколько света она внесла в их жизни, даже Ицика околдовала. После Ури они были так счастливы только с рождением Даны.

Хорошо, что он к ней летит. Даже Наама это понимает. Там какая-то хрень с пересадками, турагент тоже его об этом предупредила, но у него будет посадочный талон, так что он точно все успеет. Только бы не было какой сумятицы в аэропорту.

Ему даже некому сказать, что сегодня День Холокоста и начинается его ужасная неделя. Ужасная неделя его семьи. Между его старой семьей, Кармелой, Ициком и Ури, и его новой семьей – пропасть. Семья, она прежде всего, но что это за семья? Ничего общего с той, в которой он вырос, где один за всех и все за одного. Ничуть не похожа на семью. Скорее на осколки чего-то. Кооперативное поселение. Коллективный ночлег. Итамару нужно сообразить, как с этим справиться. Он хочет семью, как в Израиле. Где каждый борется за всех. Принято говорить об израильской дружбе, но и семья в Израиле отличается от той, что он видит здесь.

Хорошо, что через несколько дней он туда летит.

С тех пор, как во вчерашних новостях сообщили, что полиция разыскивает Джонни Шмуэли, весь город бурлит как кипящий котел. Ашкенази рад, что не ему выпало производить арест. Шмуэли покинул город до того, как генеральный штаб выдал ордер.

– Уверен, что он не прячется где-то здесь у вас? – спросил Даниэли, следак, который был в участке.

– Так же, как ты уверен в том, кто сейчас у тебя в кабинете на линии и меня записывает, – сказал Ашкенази, зная, что следак небось подумал про себя, что таких профессионалов, как он, в полиции уже почти и не увидишь.

– Естественно, записывает. Рони, поздоровайся с Ашкенази.

– Привет.

«Вот и пускай себе ищут Шмуэли», – думает Ашкенази с улыбкой. С момента прихода тель-авивских следаков он не переставал себя грызть. Ведь не упусти он Шмуэли на каких-то пару часов, произвел бы громкий арест, прославивший его на всю оставшуюся жизнь. Но вечером, когда они с женой совершали свой обычный вечерний ритуал, сидели за чаем с печеньками, не дающими исчезнуть его брюшку, она сказала нечто мудрое, что его успокоило. «Все к лучшему», – сказала она. После пяти минут почета и славы это могло бы превратиться в настоящий дурдом. Перецапался бы с половиной города. Несколько часов отстрадав из-за того, что его имя и фотография не появятся в новостях по телевизору или на первых полосах газет, он понял, что в заголовки это бы так и так не попало; в конце концов, это всего лишь разборки между мафиози в захолустном городке. Он достаточно нахлебался всякого в жизни, чтобы знать: на самом деле это бы никак не повлияло на его карьеру в полиции. Когда-то он еще мечтал о крупном аресте и телекамерах, которые будут его снимать, представлял, как ему дают должность в Тель-Авиве, но сегодня он знает, что в его возрасте этого не случится. В лучшем случае еще одно благодарственное письмо, которое можно повесить на стенку. Так что невелика потеря. Единственное, что его сейчас волнует, – это как стать мэром. На следующих выборах Ашкенази на это пойдет. Арестуй он Шмуэли, его бы в жизни не избрали. Его бы возненавидели. Весь клан, что вокруг Шмуэли, все те, что кормились с его руки, что работали у него, его собственная семья, все люди, которым он давал ссуды и помогал налаживать связи, когда они его просили. Хорошо, что не он произвел арест. Начальником полиции ему в любом случае не стать. То, во что он еще недавно верил, сегодня кажется ему смешным. Верил в то, что сможет подняться с самого низа до самого верха. Но всякий раз Ашкенази видел, как приводят людей со стороны, чтобы управлять полицией. Как будто нет ни единого стоящего полицейского, который мог бы стать начальником. Приводят из армии. Из службы безопасности. Даже с гражданки. Лишь бы не повысить кого-то в форме. Почему? Это надламывает мораль. Но даже и без связи с должностью начальника полиции таков он, стеклянный потолок для местного полицейского из глуши. Если ты не крутой детектив из национального штаба, не звезда. Вот почему он решил пойти в местную политику. И с тех пор это все, что его волнует. А поэтому ничего страшного в том, что не он арестовал Шмуэли. Наоборот. Они уже многие годы играют в эту игру. Каждый защищает свою территорию и репутацию своего противника. Это самая важная часть тонкого баланса, на котором зиждется жизнь города. А также причина, по которой они со Шмуэли пришли к соглашению после того дела с сыном бедняги Шошана, что не так повел себя со Шмуэли и лишился глаза. Весь город тогда был на грани взрыва. И прямо перед тем, как произошло убийство чести, – хотя какая уж честь в убийстве! – и прямо перед тем, как обе семьи оказались в тюрьме, – в чем уж точно никакой чести! – и, что важнее всего, прямо перед тем, как здешних ребят втянуло в криминал, они пришли к соглашению. Соглашение, которое было подписано множеством похлопываний по спине, рукопожатий и ударов по рукам, без слов, потому что в наши дни все записывают и доверять нельзя никому. Они согласились, что не здесь. Что людей, чьи семьи живут в городе, он не тронет. Они оба обещали, что сделают все, чтобы здесь было тихо. И если люди приедут в город из окрестных деревень, ему немедленно сообщат. Постепенно люди почувствовали, что они живут в самом безопасном месте южного округа, потому что любой, кто это соглашение нарушит, будет сурово наказан. Когда один из прихвостней Шмуэли избил свою жену, ничто не помогло. Ашкенази это не пропустил. Парень оказался на условно-досрочном за совершение насильственных действий, и он умолял Ашкенази ему уступить, чтобы его снова не сунули за решетку на пять лет, но Ашкенази отказался. И как Шмуэли ни старался, он знал, что шансов нет.

Еще будучи ребенком, Ашкенази видел, как отец бьет его мать. Именно это заставило его еще в юном возрасте решить стать полицейским, чтобы защитить маму, ведь она была всем его миром. И вот настал тот день. Он учился тогда в средней школе, когда отец снова поднял на нее руку, и он тогда встал между ними. Отец попытался дать ему пощечину, а Ашкенази сказал: «Ну, давай, ударь. Действуй. Посмотрим, какой ты мужчина. Бей! Поглядим на тебя».

И все. Отец больше никогда не появлялся в городе. Потому что это было у всех на языке. Все говорили про мальчишку, который проявил неуважение к отцу, но тот того заслужил. Потому что матерей своих детей бить не полагается. Настоящий мужчина такого не сделает. Нет. Только тот, кто не настоящий мужчина, бьет свою жену. Изменяй, бросай, не замечай, обзывай как угодно, но руку на нее не поднимай.

С тех пор больше никто не перечит Ашкенази. Сразу после армии он пошел в полицию и довольно быстро продвинулся по службе.

Ашкенази встревожен. Он волнуется за девушку. Немного успокоился, когда ее мать сказала, что она не со Шмуэли, но он все еще пытается выяснить, где же она и что с ней случилось. Мать вроде бы испугалась, когда он сказал ей, что детективы из Тель-Авива настаивают на вызове Нины для дачи показаний.

– Ни в коем случае, – сказала Ирена.

– Почему?

– Она в жизни не станет с вами разговаривать, если он из-за нее сядет в тюрьму. У нее после этого жизни не будет. Оставьте ее в покое. Хватит. Она уже наказана.

Ашкенази не может ее винить. Это то, что он сказал бы собственной дочери, и это его расстраивает. Он, начальник полиции, ответственный за соблюдение закона, сегодня знает, что они не всегда могут защитить того, кто даст показания против такого преступника, как Шмуэли. Правда в том, что он его не понимает. Джонни Шмуэли уже давно не нуждается в такой ерундистике. С тех пор, как ему удалось провернуть дело так, чтобы торговый центр выстроили на его территории, а не в центре города, хотя для этого пришлось строить объездную дорогу. Предыдущий мэр заявил, что объездная дорога – пустая трата государственных средств, и потому он больше не мэр. У его соперника проблем с объездной дорогой не оказалось, и теперь он в кресле мэра уже на втором сроке. А торговый центр процветает, никто не помнит, что здесь было раньше и как они вообще без него обходились, все, за исключением владельцев бизнеса в старом торговом центре. Как-то раз сын Якоби из магазина одежды осмелился накричать на Шмуэли из-за ущерба, нанесенного его родителям. Все были уверены, что Шмуэли его прикончит, но тот сказал ему с удивительным терпением: «Братан, твои родители достаточно много работали, и все эти годы мы все покупали только в их магазине. Ну а теперь скажи мне, сколько раз они скинули кому-то хоть один шекель? Или доллар?»

Сын Якоби тут же извинился, но это не помогло. Два дня спустя его нашли в Эйлате, избитым до полусмерти неизвестно кем. Каждый год его родители ездили на автобусе, чтобы провести Песах с сыном, и никогда никому не рассказывали, где именно он живет. И только когда старый Якоби умер, сын впервые вернулся в город. На похоронах все испытывали напряжение, но Шмуэли пришел и обнял сына Якоби, и тот пролил больше слез от радости, что Шмуэли его простил, чем от горя по отцу. С тех пор он приезжал навестить свою мать. А через несколько лет вообще к ней переехал.

Рои обнимает ее. Нина кладет голову ему на плечо и чувствует, как тело оттаивает, как мышцы, что за эти недели напряжения стали жесткими и зажатыми, размягчаются, как корка хлеба в горячем домашнем супе. Именно в объятиях этого парня, который о ней ничего не знает – ни кто она, ни откуда родом, ни даже ее фамилию, – у нее ощущение, что он знает все. Все, что важно. Все, что на самом деле. Который смотрит ей в глаза и видит ее сердце, и она доверяет ему. Доверяет его доброте и деликатности. Нина знает, что он не причинит ей боли. Что он любит ее такой, какая она есть на самом деле, что он не собирается ничего у нее отбирать, грабить ее, как того хотели многие другие, и сама она не хочет ничего у него отбирать. Она хочет только этого – быть вдвоем здесь, на скамейке на бульваре, и чтобы это был для них весь мир. Она и он да разные маленькие радости, которые он принес из минимаркета. Сегодня Рои принес новое розовое ведерко для мытья пола, наполненное льдом, и в нем – бутылка белого вина, даже и открывашку не забыл, и пакетики бамбы[53] и чипсов. Он устроил для них вечеринку. А вчера он принес колу и жевательные конфеты «Ментос», и они проверили, что произойдет, если их смешать. Это зашипело и обрызгало их, как шампанское, и они посмеялись. Рои принес домашний пирог, в котором не было ничего домашнего. И именно на этой скамейке, что у всех на глазах, они обрели величайшую близость, так, будто никому ничего и не видно.

– Я – самое дешевое свидание, которое у тебя когда-либо было? – спросила она со смехом.

– Первое, на которое я явился с ведром для мытья пола. Это уж точно.

И они заговорили обо всем и ни о чем.

Сейчас Нина тает в его объятиях, и он нежно гладит пальцем ее затылок, перебирая волосы, и деликатность его прикосновений будто медленно зализывает ее раны, возвращает ей доверие, тишину, притупляет острия шипов, тех, что ее окружали, тех, что сама она выставила наружу, чтобы себя сберечь и защитить.

Как далека Нина от мира «услуга за услугу», из которого она пришла, от отвратительной фальшивки того, что представлялось ей любовью, а оказалось грязной игрой власти, денег и секса. Ее мама пыталась ее убедить, что это не настоящее, что это не любовь, но она не поверила в то, что этот придурок с ней просто играет и использует ее. Что она далека от того, чтобы управлять игрой, далека от понимания правил. Сейчас она не хочет туда возвращаться, не хочет об этом вспоминать, хочет быть только здесь и сейчас. Она не хочет, чтобы Рои остановился, ушел прочь. Она вдыхает тепло его тела, которое укрепляет ее, заряжает энергией. Обволакивает ее. Ее, такую уставшую от этих недель страха, и бегства, и угрозы над головой.

Рои кладет голову ей на плечо. Запах его рубашки такой приятный.

– Что за кондиционер? – спрашивает она.

– Самый дорогой, – смеется он.

– Ух ты! – говорит она. – Позарился на самое клевое.

– Это ты самая клевая.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю то, что мне нужно знать.

– Может, послезавтра или еще через несколько дней мы по-настоящему сможем выйти, – говорит она.

– Что, по-настоящему? Не только на скамейку?! – Он подскочил от волнения и поцеловал ее в шею и лоб, а она обхватила его лицо руками и поцеловала в губы. Простой поцелуй. Который ей мил и приятен. Она оттолкнула воспоминания о грубой щетине Шмуэли и вкусе его сигарет, которые у него всегда были, и снова положила голову на грудь Рои.

– Мне так хочется отвести тебя на море, – сказал он.

Море, которое плещется в конце бульвара, – колорит его юности. Место, куда ходили его одноклассники, приятели из параллельных классов, некоторые с досками для серфинга, и их волосы выгорели от солнца. Он же серфингом с ними не занимался и в основном ходил один. И когда был весел, и когда печален. Когда было холодно или жарко. Дитя пляжа. После армии он ходил туда слишком редко, только когда ему было нужно подумать. Он не способен представить себе ее загорелой или в купальнике, может представить только их двоих ночью – на море темнота, городские огни за спиной. И они босиком на песке. Еще через два или три дня.

– Решат еще, что мы какие-то бездомные, – говорит она, когда кто-то из идущих мимо строит гримасу, глядя на них.

– Я не против того, чтобы жить с тобой здесь, на скамейке.

– Не произноси таких громких фраз, – говорит она. – Я не знаю, что с ними делать.

– Можешь сказать, что и ты не против.

– Кто-то должен заботиться о Кармеле.

– Я позабочусь.

– Это будет непросто.

– Это будет не так уж и сложно.

Нина подумала, до чего же доброта проста и ясна. И до чего злодейство заковыристо и сложно и плетет паутину, чтобы тебя задушить. Как доброта все решает и открывает тебе сердце.

Из розового ведерка для мытья полов он достал вино и наполнил ее бумажный стаканчик.

Они произнесли тост «Лехаим»[54]. Какой-то парень, выгуливающий собаку, посмотрел на них и улыбнулся. Нина покраснела.

А Рои спросил его, не хочет ли он вина, и протянул ему стаканчик. Тот приподнял его и сказал:

– Лехаим вам обоим.

Ирена стоит и оглядывает свою маленькую квартирку, пытаясь понять, не забыла ли чего. За последние несколько дней ей удалось пронести с мусорки в квартиру несколько пустых коробок. Она заполнила их Ниниными и своими вещами, которые желательно сохранить.

Поразительно, как мало у них вещей, – только то, что по-настоящему нужно. Как мало шмоток ей хотелось бы сохранить. Два ящика с важными вещами она уже отнесла вчера Михаль, и у той, слава богу, хватило ума не задавать вопросов. Еще три коробки с вещами, которые никому, кроме нее самой, не нужны, – книги на русском, очки, Нинины шмотки – она убрала в кладовку на их этаже. Даже если никогда за ними не вернется и никто другой их не заберет, не велика потеря.

Шестнадцать лет жизни в двух коробках, которые она оставила у соседки, думает она про себя. Альбомы с фотографиями Нины, когда она была маленькой. Отличительные грамоты. Это были не просто вещи, это были свидетельства. Свидетельства того, что когда-то были бабушка, мать и дочь, которые сумели выжить, которые умели любить. Завтра утром она пойдет на работу, как делает это каждый день, и даже если эта тень, которая за ней следует – и уже несколько дней не появляется, – даже если она на нее посмотрит, то не заподозрит.

Она не заподозрит, что Ирена это место покидает и надеется, что никогда больше в него не вернется. Только одно она проверяет снова и снова – что письмо из армии, повестка о призыве, при ней.

Она не знает, что будет с Ниниными экзаменами на аттестат зрелости, и ее гложет, что та их профукает, а ведь сколько обе они в них вложили, как ломали языки ради правильного английского произношения, как Ирена злилась на Нину, когда та сдалась и пошла на более легкий уровень математики, который даст ей меньше баллов. Она не позволит Нине завалить и армейскую службу. Она вносит арендную плату за последний месяц. До этого в жизни не платила раньше первого числа месяца. Переводя деньги, она опустошает свой банковский счет. Где-то там они начнут все сначала. Под другими именами.

Полицейские, Иланит и Ашкенази, попытались снова ее допросить, даже привезли ее в участок и сфотографировали, вероятно чтобы получить доказательство того, что она говорить не готова, потому что они уже не очень-то на нее и давили. А она только поглядела на них и на камеру и наконец сказала:

– Эта девочка – единственное, что у меня есть в этом мире. И я не скажу ничего.

Ирена садится в автобус. Намеренно садится не в первый автобус и выбирает тот, где водитель не Орен, а другой, который ее не знает. Который не спросит, почему она не выходит возле садика. Почему она продолжает ехать до автобусной станции. И она проезжает мимо садика и вспоминает, как несколько дней назад, когда прозвучала сирена Дня Холокоста, они, весь персонал, стояли по стойке смирно, а малыши не понимали, что происходит, и подбегали к ней, чтобы обняться, а маленькая Бат-Эль разрыдалась, и она подняла ее и продолжила стоять с ребенком на руках. Прикосновение этих ручонок было так чудесно. Может, ей следовало родить еще одну девочку. Но у нее не было сил. Память возвращает ей картины прошлого, того, как она впервые сюда приехала, в это место, которое показалось ей концом света. Приехала она и ее малышка. И как она привезла сюда бабушку. Как на автобусной станции она снова и снова просила проверить по записке, выданной ей в центре абсорбции, точно ли она села в правильный автобус. А при въезде в этот город, который сперва показался ей заброшенным, она спросила водителя, действительно ли это то самое место. И теперь она покидает его, как вор в ночи. Ни с чем. Не зная, вернется ли сюда когда-нибудь.

Ее глаза наполняются слезами. Все, наконец-то она едет к своей Нине. Нине, которая является ее местом в мире, и ее домом, и ее семьей.

«Там есть минимаркет, – проинструктировала ее Нина, когда сообщала свой адрес, – в Тель-Авиве, на углу бульвара Нордау. Через дорогу от минимаркета увидишь старый уродливый дом с большим красивым деревом у входа. Это там, на втором этаже. Не поднимайся. Подожди на скамейке, и я приду».

Она крепко-крепко держит свою сумку, прижимает ее к животу. К своему денежному поясу, который она проверяет каждую минуту. Она в жизни не таскала с собой столько денег. Все деньги, которые у нее есть в мире, и письмо Нине из армии. Больше ей ничего не нужно. Только уж наконец бы до нее добраться. Увидеть ее. Обнять. Положено дать ей самую сильную пощечину в жизни. Но она знает, что только обнимет ее. Ее сердце болит от тоски по ней. И та же боль во всем теле.

Голоса будят Шмуэли. Стоны доносились сквозь тонкую стенку, отделяющую его номер от соседнего в захудалой гостинице, в которой он уже несколько дней отсиживается. Он не знает, сколько времени это еще займет. Думал, все, никому он больше не интересен, но два дня назад он включил телевизор и увидел свое расплывшееся по экрану лицо. «Полиция просит помощи у общественности». Еще счастье, что последние несколько дней он не брился и теперь у него почти борода. Она чешется. Он все время проверяет новости в интернете, видит мелкие сообщения, читает, что говорят на полицейских страницах в соцсетях.

Сколько стонов у девчонки из соседнего номера, сколько стонов!

– Ялла, да кончай ты уже, – бормочет он себе под нос. – Дай человеку поспать.

Последний год он знал, что ходит по лезвию ножа. Слишком опасно для такого грузного мужика, да еще с одышкой из-за всех этих сигарет. Все сигнальные огни уже давно замигали. Его бригада быстро росла. Да, рыба он, конечно, крупная, но в последние два года он пустился плавать в водоеме с акулами. И это была ошибка. Давно следовало остановиться, довольствоваться доходами от торгового центра, который наконец-то начал приносить прибыль. Но ему было важно всем показать, как он покорил большой город. Обязан был выставить себя напоказ всем своим почитателям. Только вот это было ему не под силу. И он об этом знал. Не в том он уже возрасте, и не тот кураж, и слишком много чего терять. А когда ты боишься, так и не можешь по-настоящему преуспеть. И, как и все, кто близок к завершению, Шмуэли зашел слишком далеко. С девушками, с наркотиками, с ложью своей семье, с людьми, которым он позволил к себе приблизиться.

Все думают, что с ними такого не случится. Каждый преступник говорит, что выскочит за минуту до того, как все произойдет. Это как думать, что ты покинешь стол казино, когда у тебя куча денег и удача с тобой. Никогда не знаешь, когда она уйдет, эта скользкая дрянь, которую за хвост не ухватить. Есть люди, которым на это везет, на эту вещь, которую нельзя объяснить, которая заставляет других к тебе прислушиваться. «У тебя есть харизма», – сказал ему кто-то, и Шмуэли в это слово влюбился. И она у него была. Всю жизнь. В любую минуту времени. И это даже иногда вредило ему. Учителя на него злились, даже когда он не мешал, хотели, чтобы он вышел из класса, даже когда он сидел тихо, потому что вокруг него всегда царил какой-то накал. Он был центром всего и везде, и что-то в нем будто людей заводило. Шмуэли спрашивал себя, что заставляет их слушаться его, следовать за ним, но в конце концов понял, что никогда не узнает. Даже отец смотрел на него с восхищением. Его застенчивый отец. Его тихоня-отец. Который работал на посудной фабрике и для себя ничего особенного не хотел. Когда ему удавалось немного заработать, он покупал им одежду, иногда дарил немного денег. Они смущенно говорили, что он не обязан, просили оставить себе, а потом отдавали все его сестре, думая, что он об этом не догадывается. Но он знал – и не возражал. Пусть и ей что-то перепадет, она ведь заслужила, бедняжка. Он не верил, что кто-то может на нее позариться, – она была из тех, кого будто не замечают. И всякий раз, когда она говорила людям, что она его сестра, те удивлялись – не только тому, что у него вообще есть сестра, но и тому, что это именно она. Но в конце концов она встретила Коби, и у них вышла хорошая жизнь, вместе с их двумя сыновьями.

Шмуэли смотрит на часы и чувствует, что ему нужно выйти подышать свежим воздухом. На часок. Он просто сходит с ума. До того, как взойдет солнце и город начнет просыпаться. Стоны этой девчонки по-настоящему бесят. Когда-то его это заводило, но теперь он даже не пробует к себе прикоснуться. Напряжение его убивает. Но, по крайней мере, он соблюдает диету, которую решил начать. Он даже отжимается и приседает в пространстве, которое освободил, отодвинув кровать. «Как в камере», – смеется он над собой, не думая, что это смешно, понимая, что он от этого не так уж далек. Много лет он не делал упражнений, и с каждым отжиманием он понимает, насколько он слаб. Только деньги и были его силой. Сейчас он здесь, без всей этой позы и без всех прихлебателей, которые вокруг него толклись, просто мужик с большим брюхом, который пытается уснуть под стоны какой-то девки из соседнего номера, и он даже не может ей крикнуть, чтобы уже заткнулась. Вдруг она замолкает. Наконец-то. Но он уже не уснет. Шмуэли встает, чистит зубы, надевает шляпу и выходит, обув вьетнамки, которые купил в киоске.

Он выходит на улицу, и ему на предрассветном воздухе так приятно. Солнце начинает всходить. Он поворачивает к бульвару. Там спит какой-то бездомный, а две женщины вышли на утреннюю пробежку. У него не так много времени, скоро придется вернуться. Надо купить себе пару вещей. Он видит вывеску «Минимаркет» и заходит внутрь. Ему хочется схватить много пакетов чипсов и печенья, но берет он только контейнер обезжиренного творога и лаваш. И немного овощей и яблок. «Здоровье…» – смеется он над собой и добавляет бутылку водки. Он подходит к кассе и старается не встречаться с кассиршей глазами.

– Я сейчас не могу продать вам водку, – говорит кассирша. – Не раньше шести утра.

– А пиво?

– Тоже нет.

– Ясно, – говорит он, думая, что раньше бы поспорил.

– Если хотите, возвращайтесь через четверть часа.

– Спасибо, – говорит он и берет диетическую колу.

Шмуэли садится на бульваре на скамейку. Наблюдает, как большой город начинает пробуждаться. Пора возвращаться в свое убежище.

– Ну и придурок же ты, ну и придурок, – бормочет он себе под нос, думая о жене и дочерях, зная, что сгубил им жизнь. И себе тоже. Может, завтра он сядет на автобус до Эйлата. Он обязан исчезнуть. Оттуда он найдет способ добраться до Иордании. Может, до Синая. А не то ему конец. Конец. Он облажался – это факт. Ему нельзя ходить по улице. Но он три дня не выходил из своего номера, ему нечем дышать, он задыхается. Ему нужен воздух. Свет. Он закуривает. Продукты, которые он купил в минимаркете, лежат рядом на скамейке, шляпа закрывает бóльшую часть его лица, остальное скрыто солнцезащитными очками и бородой. Кассирша вроде уставилась на него и, когда он снял очки, что-то заметила в его глазах. Но ему наплевать. Она понятия не имеет, где он живет, и напустить на него копов у нее нет возможности. Да она и не стала бы этого делать. Так оно у русских – они копов на кого-то не напускают. Он знает, что выхода нет, придется снова запереться в номере. А не то кто-нибудь может его узнать, и ему хана.

Он смотрит на часы, пытается решить, подождать ли несколько минут или остановиться у другого киоска по дороге. Этот минимаркет ему как-то не по душе. Из-за этой кассирши какой-то холодок по спине. Русские бабы всегда так на него влияют. Вызывают чувство, что он недостаточно хорош. Что они выше его. Вот почему он сходит по ним с ума.

Он думает о Нине. Вспоминает, как он вначале запал на эту девчонку, как помешался на ее запахе и прикосновении к ее коже. И что он с ней сделал. Он вспомнил ту ночь, когда она смотрела на него, как голодная кошка, на которую плеснули водой. И как все перевернулось, и его судьба теперь в ее руках. Вдруг это кажется ему таким диким и бессмысленным. То, как никто его не остановил. То, как все они молчали из страха перед ним. И то, как он ее разрушил. В кого он превратился, когда он потерял свою душу? И почему не подумал о своей семье? Может, он и заслуживает того, что с ним случилось. Ему хочется заорать.

Шмуэли вспомнил, как той ночью его избили при задержании, заподозрив в угоне машины. Он только что вернулся из армии, и Ашкенази был тем, кто его заподозрил и закрыл в участке. Так вот они и встретились. Тот как раз вел себя сравнительно нормально. Но потом приехали из полиции Беэр-Шевы и забрали его на допрос, а в тюрьме был один придурок. И он вышел оттуда такой, что мать, его увидя, неделю плакала. Он тогда поклялся, что в жизни никогда. Никогда. С тех пор он всегда осторожничал. А если что закрутилось не так, он тут же привлекал Яфит, адвокатшу по уголовным делам, которая когда-то работала в прокуратуре, еще до того, как превратилась в блондинку и стала зваться Яффой. Она многому в жизни его научила. Никто не верит, до чего она умна. Копы всегда промахиваются, недооценивают ее из-за высоких каблуков и накладных ногтей. Но он-то от нее без ума. Она до того умна, что не позволила ему даже начать с собой флиртовать.

Лучше всего поехать в Эйлат одному, по-тихому, подумать. Но нет возможности раздобыть машину. А автобус – слишком много часов и слишком много народа. Может, такси. Он возьмет такси до Эйлата. С водителем, который не любит трепаться. Отсюда он обязан смотаться. Обязан. В тюрьме ему не выжить. А если его поймают, он сядет надолго. Очень надолго.

Как он сумел так влипнуть? И ради чего? Ради какой-то шлюхи, в которую Леонид до того втюрился, что решил вытащить ее из дерьма, куда они ее засунули. Самому-то ему это до лампочки, но молодые пацаны с их раздутым эго, те, что называли себя его солдатами и только и делали, что проверяли, насколько люди уважают их, его и эту дыру, из которой все они вылезли, будто она центр мира, они сказали ему: «Он делает из тебя посмешище». Это после того, как Леонид забрал ее к себе домой и превратил в ту, что о нем заботится. Как будто кого-то это волнует, как будто его это волнует, как будто тот факт, что Леонидову шлюху превратили в святую из Бреслава и она в пятницу вечером зажигает свечи, что-то там изменил. Да за последние несколько лет весь этот базар изменился. В нем нет денег. Все большие шишки ушли из бизнеса эскорт-услуг и занялись наркотиками, оружием, привозом нелегальных рабочих для строительных подрядчиков и контрабандой товаров. А этот мусор оставили таким средним рыбешкам, как он. И он, идиот, будто у него бабок мало, влез в это дело, чтобы что-то поиметь в большом городе. Чтобы эти пацаны могли выпендриваться и с модными стрижками и важными мордами разгуливать по Тель-Авиву, будто работают на Аль-Капоне. А теперь она выводит трели перед копами, уж наверняка пообещали ей билет туда, куда сама захочет, как будто в том месте, как бы оно ни называлось, она не станет раздвигать ноги и годами мечтать о Леониде, который принадлежал ей больше, чем она даже осознавала.

Шмуэли помнит тот гребаный день перед седером, когда они пришли в квартиру. Эта Нина сидела тогда за тем жалким столом, который она украсила двумя кусками мацы, и, когда он появился, как она улыбнулась ему этой жаждущей любви улыбкой! А потом вошли остальные и поднялся ор и дым коромыслом, и ее лицо стало самым грустным лицом на белом свете. Ему вдруг стало капельку ее жаль, и он к ней подошел, а она рассердилась, потому что у некоторых людей печаль иногда смешивается со злостью. Он отвел ее в спальню, чтобы успокоить, и, поскольку она все еще злилась, он и сам разозлился на нее, поэтому попытался ее раздеть, но она как вырубилась, то ли перепила, то ли что. Нина была как труп, когда он задрал ее мини, разорвал ей трусики и вошел в нее. И тут посредине всего в спальню ввалились эти пацаны, и тощий объявил ему, что пора сваливать, там какая-то хрень. И все они увидели, как она под ним лежит. Он слез с нее и оставил тихо плакать, прикрываться этим крошечным мини. Он унижал многих девушек, но так – никогда. Так – никогда, перед людьми, которые выросли с ней в этом городе, которые живут по соседству, знакомы по школе. Которые знают ее мамашу. Всегда были женщины, которые играли с ним в эту игру. Нина была другой. Хорошая девочка, которая действительно тронула душу. Пока он не превратил ее в тряпку, которую можно трахать даже на глазах у всех. И поскольку ему было из-за этого неловко, он пригласил ее с ними покататься. Решил, что так загладит свою перед ней вину. И тощий втолкнул ее в машину, потому что не желал выносить из-за нее никаких задержек. Если бы только он все это отложил. Если бы только остался в квартире с ней, с мацой и вином. Утер бы ей слезы. Он это заслужил, все, что с ним случилось потом. Он это заслужил. Как он превратился в такое дерьмо?

Он глядит на свои часы и думает, сколько денег на них потратил. И какой это идиотизм. Судя по времени, он слишком долго здесь сидит. Город начинает просыпаться. Люди уже спешат на работу, автобусы подъезжают к остановкам. Он встает со скамейки и начинает двигаться к своей гостинице.

Нина просыпается, когда слышит, как Кармела выходит на свою ежедневную прогулку за газетой, и, даже когда понимает, что та вернулась, снова заснуть не может, слишком она взволнована. Она встает и смотрит в большое окно на бульвар и скамейку, что напротив минимаркета, в надежде, что описала все Ирене достаточно хорошо. Всю ночь она снова и снова подсчитывала, сколько времени займет у автобуса, чтобы добраться до Беэр-Шевы, а оттуда до Тель-Авива, да и пока Ирена найдет нужный автобус от центральной автобусной станции сюда, к ней. Ей понадобится еще несколько часов. Вероятно, она вышла не так давно.

Конечно же, Ирены еще нет. На противоположной скамейке кто-то сидит спиной к ней. Она идет на кухню за диетической колой. И тут ее внезапно озаряет, как вспышка молнии… но это невозможно! И она бежит обратно к окну, чтобы посмотреть на этого мужчину, что сидит там спиной к ней. Он уже встал со скамейки, и Нина видит, как он идет и удаляется в сторону моря. Несмотря на его странную одежду и шляпу, что-то в его походке ей знакомо. Она смеется. Это какая-то бессмыслица. Этого быть не может. Он худее Шмуэли, но что-то в его повадках так знакомо. Она паникует. Это он. Он здесь. Это дерьмо здесь. Ей хочется сбежать вниз и поглядеть ему в лицо, схватить его и крикнуть всем вокруг, и она бежит к двери, и возвращается к окну, и снова бежит к двери, но останавливается, потому что знает: это идиотизм. Что так он узнает, где она. И это, конечно же, не он. Может, ей стоит позвонить в полицию. Но тогда они начнут задавать вопросы, а она не хочет вмешиваться, она хочет оставить все это позади. Потому что, если Шмуэли подумает, что это она настучала, даже если он будет за решеткой, он нашлет своих людей, чтобы ей отомстить. Ей нельзя становиться частью этого дела. Нельзя. «А как насчет спасения других девушек?» – спрашивает она себя. Она отходит от окна. Делает глубокий вдох. Если она увидит, что он избежал наказания, она пойдет в полицию. Но не сейчас.

Нина смотрит на фигуру, что удаляется и растворяется в толпе людей. «Это не он, – говорит она себе, – этот сгорбленный мужик, идет как старик». Что с ней происходит? Это все от стресса.

Шмуэли понимает, что слишком долго оставался снаружи. Он идет, опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами, доходит до гостиницы и заходит в лифт, не обмолвившись ни словом с администратором. Даже не кивает в знак приветствия. Ему хочется кого-то избить, стукнуть кулаком по стене. Он входит в свой номер и начинает отжиматься, затем приседать, и из его рта, из его сердца, из его души вырываются крики. В соседнем номере кто-то стучит в стену и кричит:

– Заткнитесь!

Ему хочется крикнуть в ответ: «Пусть твоя гребаная шлюха заткнется, всю ночь не давала мне спать!» Но все, что он может сделать, это истерически расхохотаться.

– Тут. – Таксист указывает на минимаркет. – Это тут.

Ирена никогда не брала такси. Но этот день был особый, не просто день как день. Она вышла из автобуса на центральной автобусной станции Тель-Авива и получила шок от грязи, сутолоки, людской суеты, толп чужестранцев, каких ей не приходилось видеть: высоченных африканцев, низеньких тайландцев, толстенных медлительных женщин. И, за исключением группы похихикивающих филиппинок, все они выглядели так, будто некие жуткие обстоятельства накликали на них беду, забросили их сюда, и теперь, гонимые судьбой, они бредут по этому уродливому месту, из которого лично ей нужно срочно бежать. У нее не было ни сил, ни возможности, ни желания начать поиски автобуса до минимаркета. У нее дыхание сперло от этого огромного, необычного для нее города, все казалось страшным и угрожающим, и она решила спуститься вниз и взять такси, сколько бы это ни стоило. Раз в жизни можно.

Она попыталась выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, но запуталась в этажах, и ей потребовалось время, прежде чем она выбралась наружу, зажатая между необыкновенно высокой и красивой африканкой и религиозной дамой с опухшими лодыжками. Не хотелось думать, насколько сама она похожа на ту женщину с опухшими лодыжками. Когда-то это произошло – после дня работы она легла, задрав ноги, и вдруг поняла, что прежних красивых лодыжек больше уже нет.

Ирена останавила такси и сказала водителю:

– Бульвар Нордау.

– Какой номер?

– Минимаркет.

– Какой еще минимаркет? Какой номер, госпожа? – сердито спросил он.

– Не знаю, – ответила она, игнорируя его недовольство. Ей все равно, она в Тель-Авиве, она едет к своей Нине, никакая тень ее не преследует, никто не знает, что она здесь.

– Проедем вдоль всего бульвара, пока не найдем, – спокойно сказала она.

– А, Нордау, да, я знаю, где на Нордау минимаркет.

Она промолчала, не сказала: «Вот видите, ведь можете быть любезным». А когда они приехали, она даже дала ему чаевые.

Ирена сидит на скамейке и оглядывается вокруг. Тель-Авив только начал свой день. «Забавно, – думает она, – потребовалось так мало времени, чтобы досюда добраться». Ей это всегда казалось грандиозным путешествием, таким, какое совершаешь только раз в несколько лет. Удивительно, что ей в этом большом городе приятно. Все куда-то спешат, и никто ее не знает, и никому до нее нет дела. Она им не интереснее, чем дерево или скамейка. Она смотрит на дом через дорогу, большое дерево перед ним, второй этаж. Она также смотрит на людей, идущих по тротуару и бульвару. Молодые яппи с самокатами и наушниками. Усталые молодые женщины, толкающие детские коляски, молодые отцы, поторапливающие маленьких детей и в конце поднимающие их на ручки. И она думает, что, пока здесь есть молодые родители, будет у нее и работа. Ее удивляет, что когда-то она боялась думать о жизни в большом городе, а теперь ей вдруг кажется, что это легче и безопаснее. Она трогает свой пояс с деньгами, в котором все, что она забрала из банка, каждый день понемногу, а также то, что она припрятала на случай чрезвычайной ситуации. Она всегда что-то откладывает в сторону. Потому что кто знает, что может случиться с банками. Она ищет в сумке телефон, а потом вспоминает, что у нее его нет. Сумочка да пояс с деньгами – это все, что у нее есть в мире. В банке на ее счете еще осталось немного денег, к которым она пока не прикоснется. И несколько коробок. А еще у нее есть Нина.

Когда Шмуэли вошел в гостиницу, даже на нее не взглянув, Яара уже догадалась, что это он. Увидев его фотографию в новостях, она еще колебалась, но сейчас, когда он вошел, она поняла, что это он. Махмуд как раз пришел ее сменить, она передала ему смену и словом не обмолвилась о том, что собирается сделать. «Ты ничего не видишь и ничего не слышишь, – сказал ей менеджер Инон в ее первый рабочий день. – Ты ни с кем не знакома и не спрашиваешь о жене или детях, даже если это твой сосед».

Она осматривается. Это не то, о чем она мечтала, когда начала свой курс гостиничного менеджмента. Но, по крайней мере, это близко к квартире, которую она снимает напополам с соседкой, и часы работы удобные. Было что-то крутое в стиле этой гостиницы; три звезды в Тель-Авиве – это как четыре в Нью-Дели и две в Таиланде. Семьи иностранных рабочих, толстые туристы, пугающие русские и крутой бар, который привлекает как туристов, так и молодежь из района. Инон на нее поглядывает, а потому она учится быть не такой занудой. Одеваться чуть более по-тель-авивски. Как она до этого докатилась, девушка, которая стремилась к элегантному гостиничному менеджменту и вдруг оказалась в этом диком месте в стиле бохо-шика? Каждые несколько часов приходят пары, парень спрашивает о почасовой оплате, а девица опускает глаза. Инон разрешает это только после девяти вечера. Он объяснил ей, что если ночью гостиница не заполнена, это убыток, и она подумала, что больше всего денег они зарабатывают на том, что убеждают слишком надравшихся людей снять номер на ночь, чтобы не садились за руль в пьяном виде. Инон рассмеялся, потому что он в жизни бы об этом не подумал, это в стиле только такого ботана, как она. И ей снова захотелось, чтобы он обнял ее своими сильными татуированными руками, держал ее и целовал и увез из этого мира, где всем на тебя наплевать.

Она знает, что должна это сделать. Она боится потерять работу, не из-за жалкой зарплаты или мелких чаевых, а потому что впервые оказалась на той стороне жизни, где правят секс и алкоголь и эти подонки из низов общества. И главное, ей страшно, что Инон на нее разозлится. Но еще со вчерашнего дня Яара подозревает, что постоялец из номера 304 – это тот самый мужчина, чья фотография несколько раз появлялась в новостях. Она набирает в легкие побольше воздуха.

До этой минуты она колебалась, но сейчас ей ясно, что все правильно.

Она выходит из гостиницы и набирает 100. Полицейская на другом конце провода спрашивает ее имя.

– Не хочу его называть, – говорит Яара. – Вы просили помощи общественности. Есть человек, которого вы разыскиваете в связи с тем, что произошло на центральной автобусной станции. Так вот, я его видела. Я не причастна и с ним не знакома.

Обе они понимают, что у полицейской есть ее номер, но назвать себя она отказывается.

– Он в гостинице. – Яара произносит ее название, номер и отключается.

«Смешно, – думает она, – человек делает что-то как надо и вместо благодарности получает втык, будто он облажался». Она думает обо всех своих поступках, тех, что были «как надо». Инструктор бойскаутов, год военной службы и ответственная должность в армии. К черту! Что ей это дало? А теперь из-за этого своего «как надо» она потеряет работу и Инона, котороый, впрочем, никогда ей и не принадлежал. Впервые в жизни она чувствует себя по-настоящему одинокой, может быть из-за этой паршивой гостиницы, которая набита жалкими, одинокими людьми, которых искалечила жизнь. Слава богу, что время от времени сюда пробиваются и какие-то симпатичные туристы, которые не хотят, чтобы с них сдирали втридорого за безумные тель-авивские цены, и они приносят ей радость. Но не к этому она стремилась и не этого хотела. Внезапно ее выбор профессии – гостиничный менеджмент – кажется ей совершенно дурацким. Она думает про этот свой год военной службы, и про работу с трудными подростками, и про то, как они запали ей в душу, и вдруг понимает, что делает что-то правильное и настоящее и что она им нужна. Теперь вот она тоже делает что-то хорошее, но чувствует себя мерзкой стукачкой, разрушающей чью-то жизнь. И, скорее всего, это правда. Жизнь кого-то и его семьи. Может быть, у него есть дети, отца которых сейчас арестуют. И тут она видит, как к гостинице подъезжает машина и из нее выскакивают двое. То, как они с налету бросают машину на улице, означает, что это, должно быть, детективы. Она не думала, что это случится так быстро.

Яара не в состоянии отойти от угла улицы, откуда она смотрит на происходящее. Ей страшно; кто-то может решить, что донесла именно она. Лучше отсюда испариться. Исчезнуть. Ее пробирает озноб. Он нашлет на нее своих людей. И ей хочется немедленно смыться. Немедленно! К горлу подступают слезы, она уходит, звонит маме и плачет.

– Что случилось? – спрашивает ее мама. – Что случилось? Ты в порядке? Яара, ты в порядке?

– Да, мама, я в порядке. Я просто хочу домой.

– Конечно, заинька. Хочешь, чтобы я за тобой заехала?

– Да.

– У тебя что, сегодня нет занятий?

– Я плохо себя чувствую.

– Ладно. Собираюсь и еду за тобой. У меня тут назначена встреча, но я ее отложу. Из-за этих утренних пробок это займет примерно час. Подождешь в квартире или на работе?

– В кафе «Мерсенд». Возле гостиницы. Смену я закончила.

– Ладно. Ты в порядке? Что-то случилось?

– Нет, мам. Просто хреново на душе. Хочется домой.

Нина выглядывает в окно, а там – Ирена. Приехала раньше, чем намечалось, и, хотя Нина ее ждала, это сюрприз. Сердце бьется, колотится, чуть не рвется от тоски по ней, и ей хочется к ней бежать, но она не может оторвать от нее глаз. Она здесь, она пришла. У нее озноб по всему телу. Она видит, как Ирена смотрит в сторону моря, потом встает, делает два шага, и Нине хочется крикнуть, чтобы она не двигалась. Да, это та самая скамейка, и она машет ей в окно, но Ирена в ее сторону не смотрит. «Не уходи!» – хочется ей крикнуть. Ирена возвращается к скамейке. Она садится и оглядывается, будто пытаясь понять, с какой стороны появится Нина. Затем она бросает взгляд на дом, прямо на окно, где стоит Нина, но, судя по всему, она ее не видит.

Нина берет ключ и бежит вниз по лестнице, каждый раз перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь и предупреждая себя, напоминая себе о том времени, когда лежала здесь, на лестничной клетке, больная и телом, и душой. Такая одинокая. Сейчас та Нина кажется ей чужой и далекой, будто была околдована, погружена в туман, который сделал ее незрячей. «Красивые слова, – думает она, – да я была просто идиоткой, а вовсе не слепой». Она летит по ступенькам, желая скорее добраться до Ирены, кинуться к ней и обнять. Но сейчас ей нужно быть осторожнее. Она не может все испортить. Она знает, что план совсем сырой. Пока она не решит, какую историю следует рассказать, ей страшно показываться с Иреной на людях. Как и что она объяснит Рои? И что он скажет своей маме? А она – сыну Кармелы? Он наверняка пойдет в полицию.

Снова Нина умудрилась вляпаться в неприятности, и снова ею руководит сердце, а не разум. Ей нельзя было начинать эти отношения: Рои видит ее насквозь, понимает, читает ее мысли, и говорить не нужно. Она обязана ему рассказать, но не все. Нет, не все. Есть вещи, которые Нина никогда никому в мире не расскажет. То, что произошло в той квартире. Это – никогда. И он также должен ей пообещать, что не расскажет своей маме. Это единственное, о чем она его попросит.

Потому что, кроме него, кто их вообще знает, кому в этом большом городе на них не наплевать, на нее и на ее маму, которые не играют никакой роли в этой большой жизненной игре?

Нина открывает дверь дома, выходит на улицу и останавливается. «Успокойся, – говорит она себе, – не устраивай сцен на улице». Она ждет, пока Ирена посмотрит в ее сторону. Это займет еще минуту. Она видит, как Ирена оглядывается. И вот их взгляды встречаются. Весь остальной мир исчезает, замолкает.

Нина улыбается ей. По щекам Ирены текут слезы. Она начинает идти к ней, не понимая, почему Нина не бежит к ней, а только жестами приглашает ее подойти. Ирена протягивает руки, чтобы ее обнять, а Нина тянет ее во мрак лестничной клетки, освещаемый полосками света, проникающими сквозь стеклянную дверь. И только когда эта дверь захлопывается, Нина обнимает Ирену. Так крепко, как только может. А Ирена обнимает ее. Обе опускаются на ступеньки, и Ирена берет в руки Нинино лицо и смотрит на него, пытаясь прочитать все, что она пережила, но не видит. Когда-то она могла разглядеть на нем все.

– Доченька моя, – бормочет она и снова притягивает Нину к себе. – Доченька моя.

– Мама, – говорит Нина. – Мама…

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Ирена.

– Да. Я, честно, в порядке. Не волнуйся. Я просто получила болезненный урок. Очень болезненный.

– Моя малышка, – бормочет Ирена на иврите и на русском, на иврите и на русском.

– Пошли. – Нина помогает Ирене подняться. – Сейчас мы пойдем в квартиру Кармелы. Она думает, что я ее внучка, Дана. Так что зови меня Даной. Ладно?

– Что? Нет. Что ты натворила?

– Я потихоньку-помаленьку все тебе объясню, а ты решай, что делать дальше. Ладно?

– Не хочу врать. Врать нельзя. Ниночка, во что еще ты вляпалась?

«Это плохо, – думает Ирена. – Очень плохо».

– Не сейчас, мама, и, пожалуйста, зови меня Даной. Ладно?

– Нет.

– Тогда не называй меня никак, ладно?

Ирена снова обхватывает Нинино лицо руками.

– Посмотри мне в глаза. И выкладывай всю правду, – говорит она, пристально глядя на нее, словно гадает на кофейной гуще. Ищет боль. Гнев. Подробности произошедшего. Она видит, как за эти три недели Нина повзрослела. Нина опускает глаза.

– Что это? Чей это дом? Как случилось, что ты здесь?

– Мама, успокойся. Все нормально, – пытается объяснить Нина. – Это старушка по имени Кармела. Она рада, что я с ней. Она думает, что я ее внучка Дана.

– Какая внучка? – Ирена в шоке. – Блин! Как ты в такое ввязалась?

– Она не очень-то в своем уме.

– А ты?

– Что?

– Ты ей сказала, что ты не Дана?

– Нет. Ты не знаешь, как здесь было, когда я сюда попала. Все загажено. Отвратительно. Она живет в собственном дерьме. Она ничего не видела. Я не знаю, как кто-то мог оставить такую старушку одну. Личто я не могла ее оставить. Не могла. Нет. Ей нужно помочь, мама, но мне это не по зубам. Честно.

– Она решила, что ты Дана?! И что ты ей сказала?

– Думаю, она знает, что нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Мама, успокойся, ладно? Я не хочу сейчас ссориться! Я так тебя ждала. И волновалась. Я не знаю, что правильно.

Ирена обнимает ее, и Нина вдруг видит, что они одного роста. Сколько времени прошло с тех пор, как они так вот обнимались? Так по-настоящему. Так крепко. Вроде в последний раз это было давным-давно, и она чувствует, что это объятие – оно другое, не такое, каким она его помнит, ей помнится, как большая, сильная женщина обнимает ее, маленькую девочку, чья голова покоится на груди Ирены, а не на ее плече. Но, видимо, это не так, потому что Нина давно уже выросла. Просто ее давно так не оберегали. И это так приятно. Но и не похоже на то, что она помнит. Ирена вдруг кажется ей настолько иной, не хрупкой, но уж точно и не скалой, к которой она прислонялась всю свою жизнь, на которую опиралась и от которой черпала силы, пока однажды об нее не разбилась, разбив и все, что они создали вместе, сплели в тонкую паутину, которая их окружила, окутала, связала воедино.

– Что ты ей сказала?

– Она не хочет знать правду. Она хочет, чтобы я была Даной. А я не хочу причинять ей боль. У нее в голове полная каша.

– Нина, у нас будут проблемы.

– Я знаю. Поэтому ты мне и нужна. Давай придумаем, что делать. Мы должны это уладить.

– Оставь, давай уедем. Ты же не хочешь, чтобы тебя поймала полиция? Ты ведь знаешь, что они его ищут, – говорит ей Ирена.

– Не могу я ее оставить. И мне нужна помощь, чтобы помогать ей. Ты сама увидишь. Она правда ужасно несчастная.

– А ее семья?

– У нее есть сын. Его зовут Итамар. Он живет в Америке. У него есть дочь по имени Дана. У нее был еще один сын, который погиб на какой-то войне. Ури. Каждую ночь она ему кричит, чтобы вернулся. Это прямо рвет душу. Иногда он приходит к ней во сне, и тогда она такая счастливая, но потом просыпается и плачет. Так что сон не стоит того, чтобы его видеть.

– Она была у врача?

– Да вряд ли. Пошли. Зайди и с ней познакомься. Я скажу ей, что ты сиделка, которую прислал Итамар. Ладно?

– А как меня зовут?

– Перестань, не зли меня, мама.

– Я твоя мама?

– Я еще не решила, – смеется Нина. – Дай мне время подумать.

– Чудна́я ты девчонка! Была бы я хорошей матерью, дала бы тебе леща за то, что ты со мной сделала.

– Поверь мне, я своего леща уже получила.

– Заинька моя. Ниночка моя. – Ирена снова ее обнимает. – Я этого не хотела.

– Я тоже, – говорит Нина.

– Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда. Я заору и тебя запру. И больше никогда тебя не отпущу. Сколько я плакала. Сколько!

– И я. И я.

Они заходят в квартиру Кармелы. Она сидит на кухне. Проникающий из окна утренний свет ласкает ее и освещает лежащую перед ней газету. Нина подходит к ней. Видит, что газета лежит вверх ногами и переворачивает ее на правильную сторону.

– Кармела, – говорит она, – познакомься с Иреной.

Кармела растерянно на нее смотрит.

Ирена подходит ближе и протягивает руку.

– Приятно познакомиться.

Кармела смотрит на нее, и ее лицо не меняется. А потом она смотрит на Нину.

Нина говорит:

– Это Ирена.

– Зачем? – спрашивает Кармела. – Зачем она в моем доме?

Нина знает, как это начинается, это уже случалось трижды – скачок от ясности к отключке, это короткое замыкание: вот Кармела понимает все и вдруг не понимает ничего, и, когда это случается, это страшно. В прошлый раз она начала все ломать, вдруг рассвирепела, даже напала на нее. В этот момент Нина поняла, что в одиночку ей не справиться.

– Шалом, – снова говорит ей Ирена и снова протягивает руку.

Кармела смотрит на нее пустым взглядом, а затем берет себя в руки, будто встряхивается и пытается найти какие-то подсказки в лице этой стоящей перед ней женщины, оставляя протянутую ей руку висеть в воздухе.

Ирена берет руку Кармелы и ее пожимает.

– Приятно познакомиться. Я Ирена. Пришла вам помочь.

– Мне помочь?

– Позаботиться о вас. Убрать дом. Приготовить. Сходить за покупками. Помочь.

– Я не знаю. – Кармела беспомощно на нее смотрит, как будто все, что наговорила ей Ирена, наваливает на нее ответственность, которая ее сломит. – Обо мне заботится Дана. Скажи ей.

– Хорошо, я ей объясню, что нужно сделать, – вмешивается Нина. – Это Итамар ее послал.

– Итамар? Чудесно! – Лицо Кармелы вдруг засветилось от счастья, как будто ей бросили спасательный круг. При имени Итамара глаза ее загораются, и испуганное, затравленное выражение исчезает. – Итамар хороший мальчик. Очень, очень хороший. Это его Дана. Моя Дана. Добро пожаловать.

– Итамар послал Ирену, чтобы помогла нам. Она позаботится о тебе и поможет с уборкой.

Ирена смотрит на Нину, которая прямо как рыба в воде, и теперь она сама напугана и растеряна.

– Итамар послал Ирену побыть с нами и помочь, – повторяет Нина.

– Приятно познакомиться. – Кармела протягивает хрупкую, истощенную руку. – Кармела. Мама Итамара, – говорит она и добавляет: – И Ури. Но его уже нет. Он не придет. А Итамар придет. Конечно же, придет. Ты с ним знакома? Он отец Даны. Нашей Даны. Нашей девочки. – И она смотрит на Нину и гладит ее по руке.

Ирена пытается улыбнуться, но это нелегко. Она притворно улыбается Кармеле, но смотрит на Нину суровым советским взглядом.

– Я отведу Ирену в ее комнату, – говорит Нина.

– Нет, Даночка. Нет. Ты со мной, ты не пойдешь. Нет. Я не хочу Ирену. Я хочу тебя. Тебя. Ты не пойдешь! Скажи Итамару, что со мной остаешься ты! Что ты здесь. Не уезжай от меня. Не оставляй меня одну.

– Да я и не оставляю, – говорит Нина, ее обнимая. – Что ты придумала! Я не уезжаю, я здесь.

– Тогда Ирена мне не нужна.

– Нужна, нужна. Я одна не могу, бабушка. Не могу. Нам нужна чья-то помощь. Я сказала папе. Нам нужна Ирена. Нужна.

Нина гладит Кармелу. И та постепенно успокаивается. И возвращается к газете.

Ирена встревоженно смотрит на Нину. Они идут на кухню, а Кармела возвращается смотреть телевизор, звук которого едва слышен, и время от времени продолжает вязать бесконечный шарф, который тянется у ее ног. Он вяжется из шерстяных ниток всех цветов и толщин, которые Нина обнаружила в квартире и ей отдала. Неспешное щелканье спиц стало саундтреком квартиры.

Они входят в кухню, и Ирена с удовольствием видит, что все чисто и аккуратно. Понятно, что это дело рук ее Нины.

– Мы обязаны сходить к врачу, – говорит Ирена.

– Ладно, подожди. Познакомься с ней. Потом сходим.

– К какой больнице она прикреплена? Кто ее врач?

– Не знаю. У нее в кошельке наверняка есть визитка.

– Ты роешься в ее кошелке? – Ирене неприятно это слышать.

– А ты считаешь, что она без меня справляется?

– Как же она справлялась раньше?

– Не справлялась. Была какая-то уборщица, которая исчезла. Но она действительно скатывается в яму. День за днем. Раньше здесь был кошмар.

– Вы, надеюсь, полицейские, – говорит Махмуд двум ворвавшимся в гостиницу мужикам, – а иначе не стоило бы вам оставлять машину на улице. Через минуту здесь обозначатся эти маньяки из мэрии или из полиции, и они точно почистят вам кассу.

Эти двое подходят, как в кино, показывают Махмуду свои значки и делают ему знак молчать. А снаружи подъезжает еще одна патрульная машина.

– Мы ищем вот этого. – Один из них показывает ему фотографию мужчины с третьего этажа. Того, который почти никогда не выходит. Теперь ясно почему.

– Как его зовут?

– Какая разница?

– Чтобы проверить по компьютеру.

– Проверь у себя в голове, – говорит коп в штатском и смотрит, как шарики в голове Махмуда начинают крутиться в поисках решения. Солгать ради кого-то, кто тебя не знает, которого в жизни не увидишь? А с другой стороны, что этот человек натворил? Вдруг он убийца. Вдруг вор. Так, за красивые глаза не приходят тебя забирать. Он здесь новенький. Всего каких-то несколько дней. А на самом деле, нафиг ему эта возня с полицией?

– Пробуешь уклониться от ответа? – спрашивает коп, а снаружи останавливается еще одна патрульная машина, и там стоят двое в форме.

Шмуэли просыпается в своем номере. Просто вздремнул. Внезапно глаза ловят сине-красные вспышки. Чуть-чуть. Только намек на потолке. Это мигающие огни патрульной машины. Он не может увидеть, где эта полицейская машина находится, но он знает, что она не движется. Он вскакивает. «Это, видно, в крови, – думает он, – просыпаться при малейшем намеке на полицию». За считаные секунды он надевает обувь и штаны, хватает кошелек, на мгновение задумывается о том, что нельзя оставлять в номере. Вспоминает про наличные. Он нажимает на кнопки сейфа. Рука дрожит. Требуются две попытки, чтобы сейф открылся. Он берет деньги и открывает дверь. Они уже там. Ждут его. Нет смысла бежать, или кричать, или вопить, или умолять. Все. Он облажался. Проведет годы за решеткой.

– Можно мне взять несколько вещей? – спрашивает он.

– Да, – отвечает один из копов, пока другой заходит внутрь и встает у окна. Стандартная процедура, чтобы он не выпрыгнул из окна. Иногда отчаяние так велико, что людям кажется, будто они смогут улететь. И тогда, по крайней мере, окажутся в больнице, там их семья сможет навещать. Все лучше, чем тюрьма.

Его мысли лихорадочно скачут. Шмуэли пытается вспомнить, нужно ли ему что-то взять с собой, или уж лучше оставить. Интересно, кто на него донес. Он понятия не имеет.

Он помнит тот первый раз, когда его выпустили из тюрьмы. Как поклялся, что в жизни туда не вернется. За ним пришел отец и дал ему здоровую оплеуху. С тех пор он делал все, чтобы это стереть. Чтобы принести отцу уважение. «Никто из нашей семьи никогда не сидел в тюрьме, – сказал ему отец. – Никогда. Ты нас запятнал. Запятнал». Но какое удовольствие он получал от денег, которые он давал ему последние несколько лет! «Они чистые? – спрашивал его отец. – Ты чистый?» И он отвечал: «Не волнуйся, папа, все в порядке. Может, немножко грязные, но ты не волнуйся, я черту не пересек». Но в ту ночь он пересек черту. Месяцами он шел в этом направлении. Тащился вслед за молодыми с их наркотиками и их бесчестием. Уж как он трудился, пытаясь удержать их при себе, произвести на них впечатление. И как глупо это выглядит сейчас. «Бросай это дело, – повторяла ему Офра в этом году чаще, чем когда-либо в их совместной жизни. – Это того не стоит».

И он спрашивал ее: «Что бросать-то? И ради чего? Чтобы пойти в службу социального обеспечения за подаянием?»

«Между службой социального обеспечения и тем, что делаешь ты, – большущее расстояние». За несколько лет до этого она предложила ему открыть магазин. Ресторан. Что-нибудь типа этого. Он открыл. И магазин, и ресторан. Но, как идиот, продолжил ходить по лезвию бритвы.

«Теперь стань чистым», – сказал ему отец той ночью в больнице. В ту ночь, когда его дух покинул его слабое, охваченное болезнью тело.

«Я стану чистым».

«Обещай мне».

Но обещания он не сдержал.

«Ты подсел на экстрим», – сказал ему тогда тюремный социальный работник, и он накричал на него, чтобы не играл в психолога и не пудрил ему мозги. Но то, что он сказал, так в голове и застряло. Да, ему требуется экстрим. Чтобы чувствовать себя живым. Сидит, бывало, со своими братьями и сестрами и с семьей Офры, слушает, как они пыхтят, чтобы протянуть день за днем, и тут он, со своими пачками денег, сует их матери, своей матери. Но в конце концов все братья, которые смотрели на него свысока, стали просить у него взаймы. Всего на месяцок. Всего на пару месяцев. Немножко. Пять тысяч. Двадцать тысяч. И ни разу не вернули.

Коп в форме протягивает ему наручники, и Шмуэли протягивает тому руки. Теперь он спустит все свои бабки на адвокатов, которые пообещают и скажут, что они могут, и посулят надежду. И заставят Офру поверить. Будут посещать все слушания и апелляции, как будто еще шесть месяцев что-то изменят. Все. Конец жизни. Он выйдет оттуда стариком и развалиной.

Махмуд входит в гостиницу и опускает голову. Ему не хочется встречаться глазами со Шмуэли. Только чтобы не подумал на него, что он доносчик. Только чтобы не подослал кого-то его проверить.

– Скажи, – спрашивает Нина Ирену, – ты не против, если я сегодня вечером ненадолго выйду?

– Что?! Теперь, когда я наконец-то добралась?

– Я просто уже две недели сижу здесь взаперти и задыхаюсь… Дальше скамейки я не отходила и…

– Ну естественно, дело в парне. О господи. У тебя есть парень!

– Мама! – Нина потрясена. Эта мамочка и правда видит ее насквозь.

– Итак, есть парень. Скажи, ты для этого меня позвала? Чтобы ты могла выйти в Тель-Авив?! Тебе не совестно? Ты меня до смерти напугала. Чуть не прикончила. Я так переживала, что этот мерзавец запер тебя в каком-то подвале неизвестно где или выбросил в канализацию, а потом я наконец-то слышу тебя, когда уже превратилась в старуху типа Иды Нудель[55], и так ты со мной поступаешь?

– Типа кого?

– Нина. Это не игра. Замешана полиция. Если он тебя найдет, то убьет. Ты же видела, что произошло?

– Нет.

– Ты можешь дать показания о том, что там произошло?

– Нет. Я ничего не видела.

– О боже, – говорит Ирена, глубоко заглядывая в глаза Нине и понимая. – О боже! – возмущенно кричит она.

Сидящая в гостиной Кармела слышит крики и спрашивает, что случилось, и обе говорят, что ничего. Все в порядке.

И Ирена продолжает в страхе, но тихо:

– Ты видела это! О боже! Ты видела, что они с ним сделали! Ты там была. О боже!

Нина начинает смеяться. Так сильно, что сгибается пополам.

– Что так смешно? – нервно спрашивает Ирена.

– Ты же детектор лжи. Вот ты кто, – говорит Нина. – Смотришь на меня и все знаешь. Так зачем меня спрашиваешь?

– Нина. Ты обязана остерегаться. Сегодня ты здесь со мной. Не двигаешься ни на шаг. Завтра поговорим. Я очень волнуюсь.

– Никому не известно, что я здесь.

– Очень хорошо, – говорит Ирена и смотрит на Нину. – А кому известно?

– Мама!

– Кому да, известно?

– Рои.

Ирена в отчаянии разводит руками.

– Твою мать, Нина! Ну честно!

– Но он не знает, кто я и что видела.

– Круто.

– И я хочу с ним встретиться, – говорит Нина.

– Завтра. Сегодня ты с мамой. И ты мне все расскажешь.

– Не хочу.

– Ладно. Расскажи только то, что мне нужно знать.

– Отпусти меня на часок.

– А ты упрямая.

– Ага.

– Но я упрямее. Сегодня ты здесь. Кармела испугается, если здесь буду одна я. Помоги нам узнать друг друга и подружиться. И больше не называй ее бабушкой, ладно?

– Это трудно.

С тех пор, как они встретились, это для Рои самый тяжелый день. На занятиях не сосредоточиться, да и толком не уснуть. Вчера Нина написала ему, что Кармела не очень хорошо себя чувствует и пришла сиделка, к которой ей надо привыкнуть. И что процесс идет с трудом, и она не может ее оставить, и они встретятся завтра. Но он взвинчен. Он обязан с ней поговорить. Ее предупредить. Рассказать ей то, что сообщила мама. Он смотрит на время на своем телефоне и не знает, как пережить этот день. Он так ждал дня, когда они смогут просто побыть вместе, и сейчас задается вопросом, что произойдет, когда он ей расскажет. Город пустеет быстрее и раньше обычного. Жаль, что первый раз, когда они могут отойти от входа в Кармелин дом, как назло, пришелся на канун Дня памяти. В городе это особенная ночь, все закрыто, все приезжие возвращаются в свои пригороды, в свои районы с более высоким или более страхолюдным качеством жизни, и здесь остаются только местные. Все притихли. Даже его мама закрывает свой минимаркет. Но ему хочется прогуляться с Ниной по городу, показать ей места, которые он знает. Транжирить на нее деньги, а не просто приносить товары с полок минимаркета. Может, он отведет ее на площадь. На площади поют. Это произведет на нее впечатление. И ему так хочется, чтобы она к нему поднялась, пусть даже и мама дома. Уж она устроит сцену, когда увидит их вместе. Так что, может, пока не стоит. Потому что он не хочет, чтобы Хагит влезала в их жизнь. И честно говоря, он считает, что Нине нужно время, и ему достаточно просто поцеловать ее и обнимать, даже при том, что она снится ему каждую ночь, и все тело горит, и он больше не может ждать. Она сводит его с ума. Больше всего он любит, когда она вдруг разражается смехом. Самым несдержанным, самым искренним смехом. Ощущение, что рассмеялся кто-то другой. Потому что она не так часто смеется. Он любит тонуть в ее грустных глазах, которые в последнее время стали чуть менее грустными, и ему приятно думать, что, возможно, причина в нем. Его сны о ней смешиваются с реальностью их встреч на скамейке, и все, чего он хочет, – это чтобы она так вот спала с ним, обнявшись. Говорят, что парни обычно не хотят только обнимашек, и смеются, что это девчачьи глупости, но он так боится переступить черту. В его глазах она так чиста и благородна, что он едва ли может представить себе ее в подобном деянии, а возможно, она еще и не познала мужчину. Хотя вроде кое-что о жизни она знает, может и побольше, чем он. Да наверняка побольше, чем он. Потому что, хоть и есть в ней что-то от принцессы, порой проглядывает и что-то от бездомной кошки, которая облазила все мусорные баки, но вышла из них чистой и блестящей. Рои признается себе, что эта сложная штучка под названием Нина сводит его с ума. Потому что в ней есть все, и он обязан ее заполучить. Обязан. Он чувствует, что, когда обнимает ее, она тает в нем, и все ее шипы будто затупляются. Но это действительно неподходящий день для того, чтобы привести ее домой. Хагит там, и ему не хочется в это ввязываться. Особенно потому, что она сказала ему, что завтра они пойдут с Ниной и Кармелой на кладбище.

А потом она сбросила на него эту бомбу. Он обязан сказать Нине. Обязан.

– Что у нее за история? – спросила его Хагит накануне.

Он не ответил.

– Что у нее за история?

– Не знаю.

– Я до сих пор молчала. Но хватит. Даю тебе два дня. Я не хочу устраивать разборки перед Днем памяти, потому что жалею Кармелу. Но мы обязаны все рассказать Итамару. Надеюсь, что он приедет и сам все увидит, и мне не придется быть плохим человеком, хотя мне грустно, что это выплеснется на твою девушку, на эту врушку. Она и тебе тоже врет?

– Мама!

– Что? Что неверного в том, что я сказала? Эта ее грусть на лице меня не впечатляет. Берегись ее.

– Ты ему рассказала? Ты с ним говорила?

– Не совсем.

– Мама!

– Ты замечаешь, что повторяешься? Да, я твоя мама и не позволю какой-то маленькой врушке украсть у Кармелы все деньги и украсть не знаю что у тебя. С чего она вдруг так к тебе липнет?

– Ты позвонила Итамару?

– Нет. – Хагит отводит глаза.

– Мама! – кричит он, выпучив на нее глаза.

– Я послала ему эсэмэс, что, по-моему, он должен приехать. Что меня беспокоит Кармела. Он должен приехать. А если нет, пусть мне позвонит.

– Что он ответил?

– Он написал: «Понятно».

– И что это значит?

– Не знаю.

С этого момента Рои думает только о том, что нужно рассказать Нине. Он пытался написать сообщение, но лучше сказать ей лично. Чтобы она не запаниковала и не сбежала. Сегодня вечером он скажет, что, возможно, приедет Итамар. Чтобы была начеку. С другой стороны, Кармелу нельзя оставлять одну. И кто эта сиделка? Вся эта история какая-то мутная. Проблема в том, что его мама ненавидит Нину. Она девушка его мечты. Они обязаны все наладить, потому что он ни за что от нее не отступится. И да, она сейчас лжет, но у нее определенно есть на то веская причина. Это ему ясно.

На самом деле то, что он сделал, было довольно бессмысленно. Может, повлияла детская мечта, навеянная каким-то фильмом, но вместо того, чтобы лететь двумя рейсами и нервничать из-за стыковки, один из рейсов он заменил поездкой на машине. Он арендовал красный кабриолет и решил проехать несколько часов до аэропорта, откуда имеется рейс в Израиль. Много мыслей пронеслось в его голове за те часы, что он был наедине с самим собой, и он бы мог продолжать так еще и еще. Итамар должен был взять такую неделю для себя и проехать всю Америку. Как в фильмах, которые он видел в детстве, как в песнях Спрингстина[56]. Бесконечные дороги. Взять машину и исчезнуть. Он проехал километры пустоты, окруженный небом, которое было больше и голубее, чем в городе. А на горизонте – ничего. Он увеличил громкость, Шломо Арци поет в машине, а Америка проносится за окном, бесконечное небо и земля. В Израиле люди борются за километр в ту сторону или в эту, и семьи типа его семьи платят кровью и болью за то, чего здесь навалом и всем до лампочки. Страна «Мальборо». Еще минута, и мимо проскачет всадник на коне. Шломо Арци – это лучше всего для дальних поездок. Он проверяет навигатор Waze и, как всегда, проклинает себя за то, что не додумался до этой идеи раньше них. Вот как это происходит в его до жути коварном мире. Когда все правильно, это выглядит так просто. Но до него это придумал другой израильтянин. Нааме о поездке на машине он не рассказал, сам не знает почему. Может быть, чтобы не волновалась. Последние несколько дней он переполнен любовью к ней. Может быть, былую энергию вернули ей эндорфины, выделяющиеся в результате ее занятий фитнесом. Плюс восторг от недавно подписанного ими контракта на покупку дома. Все, у них будет свой дом. Теперь ей придется заняться ремонтом, тем, что она любит делать больше всего на свете, и она будто возвратилась к нему, возвратилась той, что хочет поглощать этот мир и наслаждаться острыми ощущениями. Теперь, когда израильтянки приняли ее в свой узкий круг, она другой человек. «Каждому человеку нужна среда, к которой он мог бы примкнуть», – прочел он когда-то и подумал, что ему – нет. У него есть Наама. И этого достаточно. Он только хочет, чтобы она чувствовала себя довольной. Не разочарованной, не понукающей, не помощницей и не повелительницей. Просто довольной. И ему неважно, оттого ли это, что она довольна собой. Главное, что теперь она довольна. Даже если все только для того, чтобы ему захотелось остаться. Она довольна домом. Якорем, который они здесь бросили. Стабильностью, она так жаждет стабильности. Он пытается понять, как это произошло, какого черта она хочет остаться в этой дыре, где община рассыпается, где большинство детей ассимилируется, а их родители ведут последнюю, отчаянную битву за немного идишкайта[57] или иврита для своих детей или внуков, которые по секрету тонут в своих мобильных телефонах даже в пятницу вечером в синагоге. А раввин как бы не замечает. Его работа – удерживать их там. Не отталкивать, а приближать. Вот за что ему платят: чтобы он показывал им красоту иудаизма, чтобы они не порвали с ним связи, чтобы это их немного заинтересовало. И с каждым годом это становится все сложнее.

По мере приближения к городу движение замедляется, и на дорогу выезжает все больше и больше машин. Он сигналит, хотя здесь это не принято, только потому, что он нервничает из-за возврата машины в аэропорту. Как-то раз в Париже у него возникли с этим проблемы, он разозлился и обругал французов, и когда Наама попыталась его успокоить, он на нее накричал, а он не из тех, кто кричит, он просто боялся, что они опоздают на рейс. Америку он знает лучше. Парковка в аэропорту Хьюстона и поиск места возврата машины могут быть сложными, но у него больше двух часов до взлета. «Точно успеешь, – говорит он себе. – Не торопись». Он уже несколько последних недель посещает синагогу. Наама объяснила ему, что без общины человек пропал. Раввин на самом деле интересный. Люди чересчур дружелюбные, с этими их фальшивыми улыбками и «хау-ду-ю-ду» приветствиями. Но он кивает и в глаза не смотрит, а потом бежит за Ариэлем, который шалит, пока все американские дети сидят с прямой спиной, и где-то он горд тем, что Ариэль больше израильтянин, и в то же время знает, что это так не останется. Точно так же, как Дана стала бледной копией «Беверли-Хиллз, 90210». Жаль, что она не выбрала что-то поинтереснее, например стать готом или чем-то в этом роде. Но она еще не в том возрасте. Сперва пусть перестанет так сильно его ненавидеть. Не так все должно было быть. Они должны были быть папой с дочкой, водой не разольешь. Так оно когда-то и было. Когда это закончилось? И ему больно. И он думает о том, как бы все было, останься они в Израиле. Может, здесь он ее теряет. “Please don’t speak hebrew near my friends!”[58] – снова и снова повторяет она ему.

Итамар не понимает, как впустил в свою жизнь разговор о том, где им жить. Он проклинает тот момент, когда это сделал. Ему было хорошо в Израиле. Он просто хотел немного расслабиться, почувствовать, каково это в остальном мире, в Америке. А теперь знает. В этом мире он мал и не очень важен, но так жить легко и комфортно. Не быть для них всем. Для своих родителей. Не видеть на их лицах постоянного ожидания, что он, оставшийся ребенок, займет место обоих. Он не может и не хочет.

«Ты не можешь постоянно ему уступать», – однажды услышал он слова Ицика во время его ссоры с Кармелой.

«Я буду всегда ему уступать. Мне ничего от него не нужно. Просто чтобы он был, только чтобы жил».

«Делай то, от чего ты счастлив, – сколько раз повторяла она ему. – Обо мне не думай». И вот уже появились указатели аэропорта. И от чего он счастлив, он не знает, и не уверен, что все, чего она хочет, – это чтобы он был счастлив. Итамар задается вопросом, был бы он счастлив, если бы не эта тонна вины перед собственной матерью. Был бы он тогда как Наама, вся семья которой в восторге от того, что открыла собственный филиал в Америке? В какой-то момент и ее родители тоже состарятся и заболеют, но у нее хватает сестер, и все не то же самое, что у него с Кармелой, это не тот удушающий камень, который сидит у него в груди. Или его вина из-за того, что он так далеко. Кармела заслуживает большего, чем год ожидания, чтобы его увидеть. Она заслуживает большего, чем эти американские внуки, которые ее не знают и с ней не разговаривают, кроме как в дурацких коротких видео в честь ее дня рождения, которые она, как ему кажется, никогда и не открывает. Если бы она хоть немного разбиралась в технике. Ей нужен кто-то, кто будет помогать ей на регулярной основе. В этот свой приезд он обязан принять решение: либо она возвращается с ним в Америку, либо они сами вернутся в Израиль. Так продолжаться не может. Это несправедливо. Эта женщина заслуживает внуков, которые будут прыгать на ее диване. Которые будут называть ее бабусей. Она заслуживает того, чтобы ее навещали раз в неделю, а не раз в год. Он включает Рами Фортиса[59] на полную громкость в своей красной машине, в пробке на многополосном шоссе, ведущем в аэропорт Хьюстона, из которого он скоро полетит к своей матери, чтобы отвезти ее на церемонию у могилы ее сына в День памяти павших солдат Армии обороны Израиля.

В квартире звонит телефон, а Кармела как раз принимает душ. Ирена с Ниной замирают. Он звонит и звонит. Они не отвечают. Он перестает звонить.

– Наверное, стоит ответить, – говорит Ирена. – А не то придут проверять, что с ней случилось. Если зазвонит снова, ты ответишь.

– Почему я? Ты и ответь.

– Я?

– Логичнее, если кто-то ответит и скажет, что она сиделка и не говорит на иврите, – говорит Нина. Ей так хочется вернуться к своей прежней роли маленькой девочки. Ладно, пусть уж Ирена берет на себя роль командирши, которая будет ей приказывать, что делать. Отвечать на телефонные звонки. Так странно видеть ее здесь, в чужой ипостаси. Не на месте. Внезапно она понимает, насколько всегда была уверена в Ирене. Бесконечно уверена, никогда не думала, что ее маме может быть больно. Что она может сломаться. Или заболеть. Или просто обессилеть. Иногда она замечала, что люди считают ее маму слабой, и испуганной, и непонимающей. Все-то она понимала, и только когда не хотела вмешиваться или брать на себя ответственность, начинала говорить с сильным акцентом и не смотрела людям в глаза. Это была просто игра. Потому что именно это и нравилось израильтянкам, на которых она работала, – чтобы их уборщица не нахальничала, чтобы знала, кто здесь хозяин.

Снова звонит телефон.

– Алло, – говорит Ирена с сильным акцентом.

– Кто это? – спрашивает голос на другом конце провода.

– Ирена.

– Кто такая Ирена?

– Помощница бабушки.

– А, прекрасно. Замечательно. Давно пора. Как Кармела?

– Хорошо. Хорошо.

– Скажите ей, что это Менаше из такси. Я был сегодня на могиле, убедился, что все чисто и аккуратно. Я принес цветы. Вы меня слышите? Понимаете?

– Цветы, да. Могила. Ой. Грустно.

– Я буду завтра, в полдесятого. Ладно? Ха-ра-шо?

– Ха-ра-шо, – говорит Ирена, и Нина смеется ей в лицо. Ирена делает ей знак, что некрасиво, потому что сама вот-вот лопнет со смеху.

– Вы едете с ней? Итамар приедет?

– Я – да, Итамар – нъет.

– Ладно, – говорит Менаше. И потом бормочет себе под нос, что его дети так с ним не поступят. Позор. Если бы Ицик знал, что их сын так вот оставил ее одну…

– Кто это? – Кармела выходит из душа и обеспокоенно спрашивает, может что-то пропустила.

– Как тебя звать? – спрашивает Ирена, и Нина смеется над искаженным языком.

– Менаше Такси, – говорит он, и она повторяет это Кармеле.

У Кармелы широко открываются глаза, и она спешит к телефону, как будто имя Менаше Такси – это секретный пароль, который откроет пещеру Али-Бабы.

Ее сирена тревоги.

– Почему ты мне не сказала, что это Менаше Такси?

– Менаше сказал, что завтра в полдесятого.

– Завтра, – повторяет за ней Кармела. – В полдесятого. Завтра. В полдесятого. – И затем берет трубку.

– Завтра в полдесятого.

– Кармела, как дела?

– Шалом, Менаше. Еще год прошел…

– Да.

– Завтра со мной поедет Дана.

– Дана? Дана – твоя сиделка?

– Нет. Моя внучка.

Он чувствует, что-то тут не так. Может, он сегодня ночью позвонит Итамару. Последние несколько месяцев Кармела звонила ему каждые несколько дней, чтобы спросить, не на этой ли неделе. А теперь уже завтра, и она удивлена. Сильно сдает, бедняжка. Конечно, зачем ей вставать по утрам? У нее никого нет. Ни Ицика, ни Ури. Они ушли. Но у нее нет и Итамара, и внуков. Все там. А она здесь с фотографиями. Фотографиями людей, которые ее бросили, и кто знает, вернутся ли назад. Ну хоть могила никуда не делась. «Не суй нос не в свои дела», – говорит он себе. И все же – когда он был в питомнике, и купил горшки с цветами, и пошел на кладбище, и посадил их вокруг могилы, и убрал листья, и вымыл надгробие из шланга, как он и обещал Ицику, хотя кто-то из Министерства обороны или откуда-то еще уже был там накануне, потому что все блестело от чистоты, – он подумал, что так не поступают. Нельзя оставлять старую женщину одну. И когда ее не станет, эта могила будет здесь одна. И он поклялся, что продолжит приходить. Будет приносить цветы и убирать ее раз в год. Синоптик сказал, что завтра будет особенно жарко. Как будто обычной ежегодной жары недостаточно. С Кармелой происходит что-то нехорошее. Слава богу, что он хотя бы нашел ей сиделку. Но что это за бредятина про Дану, про ее внучку?

Он позвонит Итамару. Обязан это сделать.

– Значит, завтра в полдесятого, – говорит он ей.

– Завтра в полдесятого, – повторяет Кармела. – Завтра в полдесятого. Завтра в полдесятого, – и, не попрощавшись, вешает трубку.

– Чай? – спрашивает Ирена Кармелу.

– Дана, приготовь мне чаю, – просит Кармела. Игнорируя Ирену, будто она воздух.

– Хорошо, бабушка, – говорит ей Дана, и Ирена вперяет в нее взгляд, приказывающий замолчать.

– Ха-ра-шо, – говорит ей Нина с акцентом, – я не буду так ее называть.

– Это ложь.

– Почему? Ты тоже называла госпожу Нахмиас бабушкой.

– Это другое. Я у нее работала, и так ее все называли.

– Мама! – Нина вдруг подходит и ее обнимает. – Я так рада, что ты здесь. Так рада. – И сама того не хочет, но слезы катятся по щекам.

– Я здесь, моя девочка, я здесь. И я никогда тебя не оставлю, и ты меня тоже, слышишь?! Слышишь?!

И у Нины по щекам текут непослушные слезы, когда Ирена говорит ей:

– У нас есть только ты да я. Понимаешь? Мужики будут приходить и уходить. А есть только ты да я. И если у тебя будет мальчик или девочка, они будут с нами. Наши. И все. Ты больше в жизни такого не сделаешь.

– Ладно, мама, – говорит она и ощущает, как приятно языку произносить это слово. «Мама. Мама».

– Что он с тобой сделал?

– Оставь. Он дерьмо. Пусть катится к черту. Аминь.

– Аминь. Твою мать! Сволочь! – Она гладит ее. – Моя малышка, что? Скажи мне, что?

– Оставь, мама. Я здесь. Со мной все в порядке. Я была дурой, могло быть и хуже. Круто, что я сбежала. Сейчас ты здесь. Со мной. И мы никогда туда не вернемся.

– Ты видела, что его ищет полиция?

– Не хочу о нем говорить. Он сдох. Сдох.

– Дай-то бог! – говорит Ирена. – Только знай, что он заплатит сполна. Он получит жуткое наказание.

– Почему?

– Потому что Михаль наложила на него проклятие, даже сильнее того проклятия, которое она наложила на ту бабу, глянувшую на ее Ронена. Ты должна знать, что мы обе наложили на него такие проклятия, что ему несдобровать. Он получит жуткое наказание.

Нина смеется, и слезы растроганности смешиваются со слезами смеха. Она смеется над этим сговором Ирены и Михаль, над союзом женщин, способных разрушить жизнь мужиков. Женщин, обладающих силой, которую никто не способен понять. Никакая статистика не способна это измерить, и ни одна из громогласных феминисток не в силах по-настоящему понять: эти женщины пробивают потолок собственной жизни. Они крепче любого мужчины – того, что рядом, что ушел или от которого они сами когда-то сбежали. Женщины, которые в мужчинах не нуждаются. И Михаль живет с Роненом только потому, что она от него без ума. Не потому, что он так уж ей нужен. «Я нужна ему больше, чем он мне», – сказала она, когда та, что «пусть удавится», состроила ему глазки и он весь зарделся, а Михаль потом наложила на нее проклятие. И эта бедняга сильно, сильно заболела. Все волосы выпали. И в конце концов она переехала в Беэр-Шеву. Подальше от всех.

– У меня есть право на телефонный звонок, – в сотый раз говорит Шмуэли. Он не отвечает ни на один вопрос. – У меня есть право на телефонный звонок. У меня есть право на адвоката.

– «У меня есть право, у меня есть право», – говорит полицейский. – Нет у тебя прав ни на что. Ни на что. Дрянь вонючая. Но по закону я должен. Можешь сделать один звонок, – говорит он и передает ему трубку, думая: «Парень – кремень». Они провели с ним кучу часов, и из него как из бункера. Слова не вытянешь. Он позволяет ему позвонить, потому что, может быть, это даст какую-то зацепку. И еще потому, что, если он не позволит ему это сделать, у него могут быть проблемы.

– Привет, детка, – говорит он Офре, и она начинает кричать и плакать. – Успокойся. Скажи Моше, чтобы приехал в Абу Кабир[60].

– Зачем, детка, почему? Зачем ты так со мной?

– Не сейчас, детка, ладно? Скажи ему, чтобы он приехал побыстрей. Побыстрей. И пусть захватит с собой ту блондинку, которая на него работает.

– Ты мне обещал, – говорит она.

– Детка, нас здесь записывают, и я звоню не для того, чтобы ты мне дурила мозги. Поверь мне, если здесь кто может потерять голову, так это я. Я ничего не сделал, а они вон пробуют на мне отыграться. Еще неизвестно, что они на меня повесят. Черт бы их побрал!

– Не ругайся, – говорит полицейский. – Давай заканчивай.

– Обнимаю, детка. Скажи Моше, чтобы приехал, и завтра-послезавтра я буду дома.

– Отличный анекдот, – говорит полицейский. – Твое дело закрыто. Все, что нам нужно сделать, – это посадить тебя за решетку и повесить замок. У нас есть все свидетельские показания. Все на месте. Самое легкое дело об убийстве, какое у меня когда-либо было.

– Какое убийство, о чем ты говоришь? Ты спятил? – Шмуэли делает вид, что не понимает. – Да ты что, братан, это всего лишь пара эскортниц. Ну ты даешь!

– Это ты даешь, дружок.

Он знает, что только один человек мог его подставить. Нина. Если она на него настучала, ему конец. А если у нее будет рот на замке, через два-три года он дома. Максимум через пять. Ялла, скорее бы уже приехал Моше с этой своей блондинкой Яфит. Он обязан с ними поговорить. Узнать, она ли настучала. Конец ли ему. Он не знает, что происходит снаружи и где она. Следаки пытаются воспользоваться тем, что ему надо знать, и он в напряге. Поэтому он молчит. Но находиться в тюрьме тяжко. Ни один из тех, кто с ним оттягивался, кто натравил его на Леонида, ни один из этих трусов ради него ее не прикончит. Слишком уж это явно, да и копы повсюду рыщут. Когда-то они бы за него убили, а сегодня все они примадонны. Им бабло подавай. До завтра не дотерпеть. Если она не настучала, так нужно, чтобы блондинка этого Моше ее отыскала и все ей отдала. Всучила ее мамаше тонну бабок и чтобы они сгинули из его жизни. Пусть валят обратно в Россию, она со своей потаскушкой. «Какой же я идиот, – думает он про себя. – Какой идиот! Всю жизнь пашу как лошадь, а под конец какая-то школьница может меня утопить. Загубить мне жизнь».

В канун Дня памяти начинается сирена, и Кармела поднимается, идет к двери и кричит:

– Менаше! Пора идти! Менаше, где же ты? Ой, я не оделась. Ой! – Она стоит посреди гостиной. – Дана! Пора идти, а я не оделась. Дана!

Нина направляется к ней из кухни, но Ирена ее останавливает.

– Позволь мне. Она должна привыкнуть ко мне. – А затем она подходит к Кармеле, которая при виде нее очень пугается.

– Кармела, – говорит ей Ирена, – сейчас вечер. Вам никуда не нужно идти. Все в порядке.

– Кто ты?

– Вы снова забыли меня, Кармела? Я Ирена. Ирена, которая о вас заботится. Помните, да?

Кармела не знает, когда эта женщина здесь появилась, не знает, кто она и что у нее за история, но она знает: это не впервые, что они встречаются здесь, в этом доме, поэтому она говорит:

– Да, я помню.

Ирена улыбается, и Кармела смотрит на нее и признает, что вроде она симпатичная женщина, эта Ирена, которая непонятно как здесь очутилась.

– Дана! – кричит Кармела в пространство, она хочет свою Дану. – Дана! – кричит она, и Нина к ней подходит.

– Она Нина, – говорит ей Ирена.

– Кто? – спрашивает Кармела, вылупив на нее глаза.

– Это не Дана, Кармела. Это Нина. Моя дочь.

Нина бросает на Ирену убийственный взгляд. Зачем она это делает? Теперь Кармела начинает вязнуть. Это происходит, когда она чувствует себя сбитой с толку, чувствует, что не понимает, что ее унижают. Нина отводит Ирену в сторону и шепчет ей:

– Зачем ей это говорить? Чтобы она свихнулась?

– Потому что мы больше не можем лгать. Ей нужно знать правду.

– Зачем? Как правда ей поможет? Сделает ее еще более одинокой? Заставит почувствовать, что ее выбросили, как собаку? Знаешь, какой помойкой была эта квартира, когда я сюда попала? Пожалуйста, раззвони всем, кто я такая, никаких проблем, но ее оставь в покое! Пусть думает, что ее внучка здесь. Хотя бы до завтра. Давай переживем завтрашний день. Чтобы она не развалилась.

А Кармела все время кричит:

– Дана! Дана! – и начинает махать руками, потом бить ими по ногам, а Ирена держит Нину и не отпускает ее, но Нина отталкивает ее, бежит к Кармеле и говорит ей:

– Да, бабушка, я здесь. Я здесь, – и садится рядом с ней, берет ее за руки и гладит их.

– Кто это? Скажи ей, пусть уходит. Скажи ей, – говорит Кармела, обнимая Нину и указывая на коридор. – Не хочу ее видеть в своем доме.

– С ней все в порядке. Она хорошая женщина, – говорит Нина, успокаивая Кармелу. – Помнишь, вчера она тебе о себе рассказывала? И она приготовила нам такую вкусную еду, помнишь? Вкусный суп и картошку с майонезом?

И Кармела постепенно успокаивается. И вспоминает.

– Это было вкусно.

– Вкусней, чем то, что я тебе варила. – Нина смеется. – Не волнуйся. Она хорошая женщина, немного строгая, но мы ее приструним.

Нина держит руки Кармелы и дышит медленно, глубоко, так, что слышно. И Кармела начинает делать то же самое. Постепенно ее тело расслабляется и успокаивается. Ирена смотрит на них и думает, как многому Нина научилась за то время, что была здесь одна со старушкой, и как она возмужала.

– Почему ты такая нарядная? Ты уходишь? – спрашивает Кармела Нину.

– Да, я ненадолго выйду. Ладно?

– Она ведь тебя не выгоняет, правда? – говорит Кармела. – Не позволяй ей выгнать тебя отсюда. Это твой дом. Это твой дом. Когда я уйду, это будет твой дом, моя Данушка.

Нина крепко ее обнимает.

Она выглядывает в окно и видит Рои, который ждет ее на скамейке. Когда она уходит, Ирена подходит к окну, чтобы за ними пошпионить.

Нина подходит к скамейке, и Рои встает, но не может решить, остаться ли на месте или пойти ей навстречу.

– Минутку, – сказал он Хагит перед тем, как они с эритрейцем собирались закрыть ту тяжелую решетку на окне магазина, которую они закрывают только дважды в году, в канун Дня памяти павших и в канун Йом Кипура. Из ведра, что перед минимаркетом, он вынул букет цветов.

– Сегодня День памяти павших, – сказала ему Хагит.

– У некоторых людей сегодня день рождения, – ответил он.

– У нее день рождения?

– Может быть.

– Околдовала она его, околдовала, – сказала Хагит Сиси, молчаливому эритрейцу, который запер решетку. – Брось, Роинька, сегодня по улицам с букетом не ходят. Принеси ей шоколадку. Это всегда хорошо.

И Рои знал, что она права.

Нина приближается к нему, а он к ней, и они обнимаются. Он протягивает ей шоколадку, и она смеется.

От растроганности глаза Ирены покрываются тонкой поволокой слез. Внезапно Нина смотрит на окно.

Ирена на шаг отступает, но понимает, что Нина ее увидела, и, как ни странно, вместо того, чтобы строить рассерженную гримасу, она ей улыбается. Ирена машет ей рукой, но Нина уже развернулась, и они начинают удаляться. Молодая пара. Рука Нины на его пояснице. Его рука обнимает ее плечо. Ирена садится. И вдруг ощущает, как ее мягко окутала тишина. После такой долгой борьбы с Ниной и этим страшным человеком, после стольких дней возмущения и ссор, а потом безумного, удушающего, ранящего беспокойства, после стольких недель без отдыха, после одиночества в седер, в праздник, после страха, что она навсегда потеряла свою дочь, – вдруг все в порядке. И тишина. Именно здесь, в этой странной квартире, которая, как ни удивительно, больше всего напоминает ей дом ее детства с его слишком толстыми коврами, и слишком темными картинами, и расписной фарфоровой посудой. Будто время здесь остановилось. И единственное новое – это свет, который они включают ночью. Светодиоды, которые чересчур уж ярки.

– Даночка, – внезапно кричит Кармела, – Даночка, какой сегодня день? Какой день? Дана!

Ирена к ней подходит, и Кармела в ужасе на нее смотрит.

– Ты кто?

– Я Ирена. Ваша сиделка.

– А где Дана?

– Дана вышла, но она вернется.

– Ты кто?

– Я Ирена, – говорит Ирена, чувствуя, как усиливается страх Кармелы. Она вспоминает последнюю неделю бабушки, когда та тоже несла всякую ерунду. И она подходит к Кармеле, протягивает руки, берет в них ее ладонь, как это делала Нина, и мягко говорит:

– Кармела, я Ирена, ваша сиделка. Я здесь, чтобы вам помочь. Все хорошо. Иногда вы немножко путаетесь.

– А где Дана?

– Она пошла встретиться с приятелем.

От этих слов глаза Кармелы внезапно загораются.

– Минимаркет?

– Нет, приятель.

– Мальчик из минимаркета. Хороший мальчик. Так в нее влюблен… – говорит Кармела и смеется.

Ирена смеется вместе с ней.

– Его мама – менеджер, – говорит Кармела. – Хозяйка. У нее был отец, потом умер. Оставил все ей. Умер задолго до Ицика.

– Она заслужила хорошего парня, – говорит Ирена.

Вчера вечером они много о чем говорили, но Нина не стала рассказывать ей подробности о том, что произошло в эти недели, о Шмуэли, о той ночи, когда она сбежала. О том, почему она его боится и почему он ее разыскивает. Сейчас его разыскивает полиция.

– Оставь, – сказала она. – Я в порядке. Я сильная.

Ирена пыталась из нее это выудить, но Нина сказала, что не стоит, что она не хочет к этому возвращаться. Чтобы она оставила ее в покое.

– Какой сегодня день? – спрашивает Кармела.

– Сегодня воскресенье. Канун Дня памяти. Я не знаю, куда они пошли. Ведь все закрыто.

– Сегодня День памяти! – восклицает Кармела и вскакивает.

– Нет, завтра. Завтра.

– Завтра? Менаше звонил?

– Да. Менаше звонил, и он приедет завтра. Я вас разбужу. И с вами поеду.

– Ты разбудишь меня?

– Да. И с вами поеду.

– И Дана тоже. Пожалуйста, Дана тоже. Я хочу, чтобы она познакомилась с моим Ури. Пожалуйста, позаботься, чтобы я встала пораньше.

Ирена гладит плечо Кармелы. Она сперва испуганно от нее шарахается, но потом Ирена начинает чувствовать, что той это нравится. Больше, чем слова.

– Итамар приедет? – спрашивает Кармела.

– Я не знаю, – отвечает Ирена. – Я не знаю.

Ирена в панике из-за этого человека, который может появиться в любую минуту, и, хотя молиться ей непривычно, она все время просит в душе: «Только бы он не явился». Только бы им с Ниной не пришлось давать ответов. Она велела Нине поговорить сегодня с Рои, объяснила ей, что все это взорвется как бомба. Она не способна спать. Никто не может сказать, появится он или нет. Сегодня она с самого рассвета места себе не находит и чуть не пошла в минимаркет поговорить с его мамашей. Она все время проверяет, заперта ли дверь, миллион раз репетировала с Ниной, что они скажут, если он внезапно возникнет. Нина смеялась, хотя это отнюдь не смешно. Они решили сказать ему, что Ирена явилась в поисках работы после того, как ушла предыдущая уборщица, и что потом, после того, как она попросила у Кармелы разрешения и та согласилась, она привела Нину, чтобы пожила вместе с ней. Нина даже записала несколько фрагментов разговора с Кармелой, на всякий случай, чтобы они могли использовать их в качестве доказательств в свою пользу, если дело дойдет до суда. Правда, в разговорах Кармела называла ее Даной, но Нина все смонтировала, и у них было несколько роликов, которые они могли представить любому судье.

– Он в любую секунду может появиться, войти в эту дверь, этот самый Итамар, – сказала ей Ирена. – И он вызовет полицию, вот увидишь.

– Чего ты хочешь? Чтобы мы ее бросили? Она умрет.

– Жила же она без тебя.

– Ее состояние сильно ухудшилось. И мы обязаны отвезти ее к врачу. Обязаны. Если она еще раз выйдет одна из дома, то вряд ли выживет.

Нина даже записала ее к врачу на послезавтра. После Дня памяти и Дня независимости.

Итамар просыпается. «Пожалуйста, пристегните ремни. Мы приземляемся». Он пытается пошевелиться, но все болит. Долгая поездка и еще более долгий перелет измотали его тело. Сейчас ему больше всего хочется прямиком отправиться на море и улечься на теплый песок. На обжигающий песок. Дать ему прогнать, расплавить, растворить эту скованность. Начинаются приготовления к посадке, бортпроводники и бортпроводницы шумят, хлопают ящиками. «Мадам, пожалуйста, сядьте». «Сэр, выпрямите спинку вашего сиденья». «Пожалуйста, пристегните ремни. Сложите подносы».

– Спинка вашего сиденья не выпрямлена, сэр, – упрекает его одна из бортпроводниц.

Можно подумать, что, если они разобьются, два градуса что-то изменят. На рейсах «Эль Аль» при посадке раньше играли песню «Лечу к себе до-мо-ой я». Больше нет. Кто-то выбрал другую песню, которую он не помнит, хотя уже много лет приземляется под ее звуки. Он смотрит на свои часы, которые все еще показывают американское время, и снова, в миллионный раз, подсчитывает, когда посадка, и снова это слишком впритык к началу церемонии. Блин! Он был так зол на задержку, что пошел к менеджеру терминала авиакомпании, чтобы объяснить, что он летит в Израиль только ради Дня памяти, только ради церемонии, а теперь он опоздает, и его мама будет одна. «Извините, сэр, – сказал менеджер, – такое бывает. Так оно и есть. Мы не взлетаем, если с самолетом проблемы. Мы должны это проверить. Я уверен, вы не ожидаете, что мы поступим по-другому. Судя по всему, все будет нормально, но рисковать мы не можем». «Никто из экипажа не хочет здесь застрять», – думает менеджер. Все бортпроводники хотят в День независимости быть дома, отпраздновать, а тут вот парень торопится домой на церемонию на кладбище. У менеджера сжимается сердце. Он думает о родителях Гади, погибшего в результате несчастного случая на учениях, и о том, как быстро пролетели годы и его товарищи по взводу перестали ходить на встречи, когда увидели, что с каждым годом им все меньше есть о чем друг с другом поговорить и у них не так много общего, кроме не очень героических воспоминаний. Они сидели там и смотрели на друзей Гади из их квартала, где все друг друга знают, и чувствовали себя чужаками. Болезненное напоминание о том, что Гади просто случайно попал в их взвод, это не было знаменитым случаем с товарищами по оружию. Отнюдь нет. Он задается вопросом, что бы произошло, если бы Гади не погиб в результате несчастного случая на учениях и их бы не допрашивали, и они не остались бы с бременем недоказанной вины, которую они чувствовали, хотя и не были виновны. Никто из них не был виновен, скорее это была одна вина на всех из-за жестокого стечения обстоятельств, Гади споткнулся в роковую минуту. Распалась целая семья. Он решил, что в следующем году он ни за что не возьмет дежурство в День памяти, чтобы быть в Израиле и сходить к ним после панихиды. Даже если он будет единственным из всего взвода. Он поедет. Это его долг. И он подошел к разгневанному пассажиру и сказал ему:

– Послушайте, я просто хочу сказать, что знаю, как важно для вас приехать вовремя, и я сожалею о вашей потере. И приношу извинения за задержку, но у нас правда не было выбора. Мне жаль, – и протянул ему руку.

Итамар ее пожал. У него озноб. Так хорошо и так по-израильски. Объединяюще. Так легко отстраниться и вспомнить колючки и шипы израильтян, и вот вам напоминание о единении и солидарности. «Но почему это всегда только во время потерь?» – думает он, и мгновение спустя он говорит себе, что это неправда, израильское братство существует и в хорошие минуты. Друзья, которых нет больше нигде, праздники, центральное место семьи. Море. Язык. Даже в Америке израильтяне держатся вместе, потому что никто так их не поймет, как они понимают друг друга. И он с этим боролся, старался не присоединяться к этим группам израильтян. К «парламентам», как они себя величают. Он считал, что уж если ты в Америке, так будь американцем, и в течение нескольких лет ему удавалось избегать этой «общности», пока Наама не принесла ее в их дом. Она сказала, что это поможет детям, настроит их на изучение иврита, и она, должно быть, была права, потому что другие израильские дети здесь на самом деле знают иврит и ездят на встречи израильских скаутов и даже в синагогу по пятницам вечером, приезжают на машинах, что кажется ему глупым, но сегодня лучше уж это, чем ничего. Наверное, с Даной они опоздали. Она уже американка, и ее не тянет к шумным израильтянам, которых он считает классными, а она считает тупыми, грубыми и неуклюжими. Она и во всем такая анти. Он скучает по той своей маленькой Дане, которая смотрела на него большими изумленными глазами, и ее маленькая ручка хватала его лицо. И как она за него цеплялась и ни за что не хотела слезать с рук. «Такие они в этом возрасте, – сказала ему Наама. – Особенно девочки». А он ничего не смыслит в девочках и в том, как они себя ведут. Он только знает, что у него есть американская дочь, до которой ему не добраться. И он должен настаивать на поездках в Израиль, даже если Дана говорит, что не желает ехать, потому что хочет поехать в лагерь со своими подругами, и он не попытается ее заставить, потому что коль не хочет, так не хочет.

Самолет приземляется. Никто не поет, только бортпроводник говорит, что сегодня День памяти, и желает им на завтра счастливого Дня независимости. Он смотрит на часы: 9:43. Хорошо, что у него только чемодан на колесиках. Он поедет прямо на кладбище. Как это получилось, что он опаздывает на церемонию? Как?! Черт-те что!

Менаше звонит снизу.

– Мы спускаемся, – говорит Кармела.

Нина одета в черное. Ирена нашла белую блузку. Она не спорит с Ниной. Пусть одевается в черное. Хагит ждет внизу. Она держит белые цветы. Кармела идет с прямой спиной. Она проплакала всю ночь, и теперь глаза за темными очками. И мальчик из минимаркета тоже к ним спешит. Страж странствующей коро-левы.

– Я приеду на электровелосипеде, – говорит он Нине, пока его мамаша садится в такси. И Нина надеется, что мамаша уступит место ему. Но нет. Они молча едут на кладбище.

Кармела хочет сказать этой бабе из продуктовой лавки, что, может, та уступит место, и тогда этот славный паренек поедет вместе с ними, но ей не хочется ее оскорблять. Все эти годы она приходит. Как будто это ее, весь этот траур. И никак не отступится. С другой стороны, мало кто продолжает приходить. Иногда кто-то внезапно появится, по своим собственным причинам. Приятель из квартала, чей сын ушел в армию, и вот пришел ему рассказать. Кто-то из школы, который написал о нем работу. Некоторые из людей, которые были с ним дружны, еще несколько лет продолжали приходить, но потом жизнь, и время, и дети…

– Шалом, Кармела, – говорит Менаше, когда она садится рядом с ним, а все женщины – сзади. Его тянет сказать «тьфу» Итамару за то, что не прилетел. Это не по-людски. Позор. У него прямо кровь кипит. Просто кипит. Так вот оставить старушку. – Приятно познакомиться, – говорит он новым женщинам в машине.

Ирена представляется, Нина молчит. Она понимает, что мамаша Рои не верит в их сказку. Знает, что никакая она не Дана. И знает, что сейчас не время. Все они знают. Просто нужно прожить этот день. Потом им придется найти решение.

«И вот этот день настал», – думает Кармела, гордясь тем, что его не профукала. Она так много раз просыпалась в ужасе от того, что опоздала, что все уже закончилось. Она думает, что, может быть, ей стоило прийти накануне, одной. По-тихому. С Менаше, который приходит расставлять растения. И вот она здесь, и снова какой-то министр произнесет речь, и снова упадет в обморок какой-то новоиспеченный родитель. Она понимает, что все, Итамар не придет. И впервые в жизни на него злится. По-настоящему. Она больше не принимает его оправданий. Этот гнев как острая боль от ножа, и сейчас ей как раз хочется, чтобы пришел этот тяжелый туман. Чтобы окутал ее и унял боль. Почему именно сегодня все так остро и его отсутствие так ранит? Отсутствие их обоих. И нет, она из Израиля не уедет, не поедет жить в дом с садом в Америку. Она Ури не бросит. Этого не случится. И она думает о том, что будет после того, как ее здесь не станет. Она в ужасе от мысли, что в День памяти на церемонии ее не будет. А этот день не так уж далек. Не будет никого. Никто не придет. Все остальные семьи будут там, и только ее Ури будет один. И только рядом с ним никого не будет. Она смотрит на Ирену и на Дану, что на заднем сиденье. И ее сердце словно получает удар, потому что ясная правда бьет в него.

– Вернись, милый туман, – тихо умоляет она. – Вернись и позволь мне не испытывать такой боли. Боли от того, что Ури здесь нет. От того, что Итамара здесь нет. И от того, что вовсе не Дана ко мне пришла.

Она не хочет вспоминать, что эта девочка – не Дана. С ней так хорошо. Ей так хочется, чтобы с ней была такая внучка, так ее обнимала, так ласкала. Чтобы ее дом не был пуст. И эта Ирена тоже в порядке. Нужно быть с ней помягче. Непонятно, кто ее послал, да и неважно, главное, что она здесь. Вчера она починила упавшую лейку душа и поменяла две перегоревшие лампочки.

– Это мать, потерявшая сына, – говорит Менаше охраннику у барьера. – Ей трудно идти. Я ее выпущу и отъеду.

– Но сразу же, ладно?

– Ладно.

Менаше уже знает, как высадить Кармелу прямо возле могилы. Он останавливается. Хагит выходит первой и подходит к Кармеле. Кармела смотрит на нее и вспоминает.

– Хагит, – говорит она.

– Да, госпожа Кармела, – говорит Хагит и предлагает ей опереться на руку.

– Дана, – говорит Кармела, – Даночка. – И Нина подходит, и Кармела опирается на нее. Хагит с Иреной идут позади Кармелы и Нины.

Рои привязывает свой электровелосипед к забору и бежит к ним. Нина улыбается ему, а Хагит смотрит на эту улыбку, и ей хочется закричать. Эта жуткая ложь. Жуткая. Как можно лгать на кладбище? Но она видит и их любовь. И знает, что никакие ее слова не помогут. Он сейчас слеп. По уши влюблен.

Она слышала их вчера, когда они пришли с площади, эта девчонка впервые побывала в их доме, и она боролась с собой, стараясь не подслушивать, и продолжала смотреть эти фильмы, что показывают в канун Дня памяти, и плакать. Думать об Ури и их отношениях и проклинать его за то, что разбил ей сердце. А потом молча просить у него прощения. И думать об Итамаре и улыбаться. Вспоминать тот момент, когда у них почти случилась близость. После одной из поминальных служб. Он только что демобилизовался из армии, она пережила разрыв и уже была матерью ребенка. Они спустились к морю. И они так много поняли и узнали друг о друге. Те объятия были такими утешительными для обоих. И несколько дней спустя он сказал: «Я не хочу, чтобы кто-то был со мной, потому что я то, что осталось», и она объяснила ему, что это не так. Потому что уже тогда она поняла, что это не так. Что это круче. Она сказала ему, что Ури был как шторм, а он как домашний очаг. И он обнял ее и рассмеялся. «Как домашние тапочки. Я как удобная пара тапочек. А ты принцесса. Тебе нужны высокие каблуки, но, значит, ты будешь выше меня». И потом добавил: «На самом деле тебе нужны кроссовки, чтобы отсюда сбежать. Не стоит тебе здесь оставаться».

«Сюда приезжают люди со всего мира, – сказала она. – Куда мне бежать? Где есть место лучше Тель-Авива?»

И он сказал: «Лучше Тель-Авива места нет».

Они подходят к до блеска начищенной могиле, окруженной анютиными глазками в горшках. «Молодец, Менаше», – думает Кармела и садится на пластиковый стул, который ее ждет вместе с молодым солдатом из полка, которому поручили там стоять. И она здоровается с двумя друзьями Ури из района, которые приходят почти каждый год, и с красавицей Ронит, чьи светлые волосы уже полны седины, и она думает, как это мило с их стороны, что пришли. Рои спрашивает у солдата его имя и представляет его всем, и друзья Ури называют свои имена, а Рои указывает на всех остальных и называет их имена, только про Нину говорит:

– А это моя девушка, – ведь что он может сказать? И его мамаша хочет устроить сцену, но понимает, что сейчас не время. И девчонка, притворяющаяся Даной, тоже ничего не говорит. Завтра, завтра она это взорвет. Эту ложь.

В этот момент Ирена понимает, что всё перевернулось и что все всё знают. Даже Кармела. Ей понятно, что сегодня она в абсолютно ясном уме. И она смотрит на Нину, а Нина на нее. Нина тоже понимает.

– Иди сюда, Даночка, – говорит Кармела, и Нина подходит к ней, становится перед ней на колени и на ее колени кладет свою голову, и Кармела гладит ее.

– Это мой Ури. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, – говорит Кармела. – И не оставляй меня, ладно? Не уходи, что бы ни случилось. Не позволяй никому увести тебя от меня, ладно? Не давайся.

Хагит задохнулась. Ирена молчит. А Рои улыбается. И главный раввин начинает церемонию. Вдруг странный шум, и кто-то приближается, таща за собой чемодан на колесиках.

Люди смотрят на человека, который пришел на кладбище с перекинутым через руку пальто и чемоданом на колесиках. И он идет среди могил к месту, которое так знакомо, так ненавистно, к куску земли, вокруг которого вращалась вся его жизнь. Он мог бы добраться туда с закрытыми глазами. Сколько раз он приходил сюда, когда никто не знал, и говорил с Ури, и рассказывал ему, что происходит, проклинал его и кричал на него, как он мог оставить его одного. Этак вот ушел себе, не думая о том, что оставляет позади. Как он посмел стать героем. Он и был героем, а теперь он на небесах, а здесь, на земле, Итамару приходится все улаживать и переживать из-за разных дел. И из-за людей. Сперва он видит Хагит, а она видит его. И он не верит, что она продолжает приходить. Честно говоря, нет ей цены. Молодчина, Хагит. Как это она не сдается, приезжает каждый год. «В этом году она прекрасно выглядит», – говорит он себе. Оба грустно улыбаются. Может, она была права и вместе им могло бы быть хорошо. «То, что я была с Ури, еще не значит, что ты не можешь быть со мной», – сказала она тогда. И он сказал: «Я не хочу спать в постели втроем, вместе с Ури. И с ним вставать. Я хочу свою женщину. Чтобы была только моя. Которая не знакома, и не знает, и никому ничего не должна».

Такую он нашел. Она счастлива в Америке.

Он подходит к Кармеле, и она видит его и улыбается. Улыбка, в которой лишь капелька счастья и много грусти, и ее глаза наполняются слезами, которые начинают тихо катиться по щекам, и ее плечи дрожат от рыданий. Он видит, как какая-то девчонка вырывается из рук Кармелы, встает и уходит. И он задается вопросом, кто она. А она смотрит на него. Все смотрят на всех. Обмениваются взглядами. Сейчас не время.

– Ты приехал ко мне, сынок. Ты приехал, – говорит Кармела.

– Мама, – говорит Итамар. – Мама…

– Я Итамар, – говорит он людям, которых не знает.

Стоящие у соседней могилы на него шикают.

Он становится на колени рядом с Кармелой, но вместо того, чтобы положить голову ей на колени, он ее обнимает и держит в объятиях. И кантор поет «Эль малé рахами́м», молитву за душу усопшего. И солдатка с солдатом читают стихотворение «Серебряный поднос». А потом звучит сирена, и все встают.

Рои настойчиво шепчет Нине, спрашивая, что она собирается делать, а Нина спокойно отвечает:

– Все, что захочет Кармела.

Это то, что она решила раньше: что если в какой-то момент появится Итамар, она не скажет ничего. Пусть решает Кармела. Она говорить не станет. Пусть сами поговорят и решат.

Полицейские сопровождают Шмуэли на слушание о продлении срока его содержания под стражей. Офра бежит к нему, но полицейские ее отстраняют и уводят от него. У нее красные глаза. Она не спала всю ночь. Она приготовила ему еду. Подумала о том, как глупо: единственное, чем она может ему помочь, – это что-то сварить. И скоро ей придется начать заботиться обо всем. Все будет на ней. Утром за ней пришел ее брат. Было еще темно, когда она ушла с кучей сумок.

– Да кто вообще даст тебе к нему приблизиться? – сказал он ей. – Скажи спасибо, если они позволят тебе с ним поговорить.

По дороге он объяснил ей, что это пара минут, и все. Срок содержания под стражей продлевают автоматически. Их адвокат тоже ей это объяснил, и она начала понимать, сколько денег он и эта его блондинка с них сдерет, столько, что в итоге она останется почти ни с чем, но не может же она экономить на Джонни. Она не может не дать ему наилучшую защиту. И адвокат сказал, что у полиции нет свидетелей, и это удача, и что он смотрит с оптимизмом. И она сказала: «С чего оптимизм-то?» И он сказал, что есть шанс, что он легко отделается, конечно если не сломается во время допроса. Она сказала, что Джонни Шмуэли не из тех, кого можно сломать. А он сказал, что в тюрьме, да на допросах, да в камере все по-другому. Но Офра должна быть сильной ради него. «Не давите на него, верьте в него, это придаст ему сил».

Внезапно все встают. Сирена. Все останавливаются и склоняют головы: и полицейские, и судья, который направлялся к своему креслу, и все люди, и стенографистка, и адвокаты, и ответчики. Все склоняют головы перед лицом смерти. Даже фотографы и другие ожидающие семьи, которые минуту назад кричали. Все стоят, а сирена такая слабая и далекая. И Шмуэли стоит там и вспоминает свои армейские времена, как Ифтах, сержант, его гнобил, но и многому научил, и при увольнении, уже плюнув на разницу в рангах, сказал ему в тот вечер: «Оставайся в армии, Шмуэли. Поверь мне, это место для тебя. Тебе нужен кураж. Как Рэмбо. Здесь ты можешь быть Джоном Рэмбо. Здесь у тебя будет кураж». И с тех пор все зовут Шмуэли – Джонни Рэмбо. Позже он услышал, что Ифтах погиб. Когда он уже был командиром взвода. И с тех пор каждый День памяти он о нем вспоминает. И что бы было, если бы он остался в армии. Может, был бы сегодня большим командиром.

Но тогда, когда Ифтах сказал, что ему стоит остаться в армии, Шмуэли расхохотался. «Я собираюсь зарабатывать бабло. Кучу бабла». И Ифтах сказал: «Забудь ты про бабло. Тебе это дано, ты лидер. Не растрать это попусту». Хорошо, что он не может увидеть его сейчас, в наручниках на руках и на ногах, в кресле подсудимого. Офра смотрит на него, и она удивляет его. Она сидит, высокая и гордая, улыбается ему, и ее глаза, красные от слез, полны силы, и он понимает, сколько сил он у нее черпает. И злится на себя, на то, сколько боли ей причинил. Какой же он придурок. Он обязан из этого выбраться, просто обязан, и никогда больше в тот мир не возвращаться. Шмуэли хочет только того, чтобы она была с ним, на кой хрен он столько всего хотел.

Сирена затихает, шум возвращается, и судья, который стоял, как и все остальные, стучит молотком по столу и говорит:

– Сегодня особенный день. Будем его уважать.

Офра думает, это хорошо, что он в тюрьме, потому что, если бы не это, она бы его сейчас зарезала. Содрала бы с него кожу, с этого пса, изменщика, который никогда не думал ни о ней, ни о девочках, которому было плевать на всех, сколько историй об этом сукином сыне она услышала за последние две недели. Пусть сгниет в тюрьме, пусть извлечет урок. Если он из этого не выпутается, она с ним разведется, вот что она сделает. Не сейчас, через год или два. Пусть катится, чертов подонок, сгинет из ее жизни.

И нет, она не потратит все свои денежки на адвоката и блондинку. Маленько она отложит для себя. Она это заслужила. Мерзкий ублюдок.

Церемония закончилась. Кармела берет под руку Итамара, который другой рукой тянет свой чемодан на колесиках, и они направляются к выходу. Хагит кивает Рои, и он к ним подходит и забирает у него чемодан. Итамар оглядывается на странную группу людей, сопровождающих его мать. Ирена обеспокоенно смотрит на Нину, которая, к ее удивлению, не выглядит обеспокоенной. Нина смотрит на Кармелу, видит, как ее потихоньку засасывает туман. Начинается с того, что движения Кармелы замедляются, потом по ее губам расплывается глупая, пустая улыбка. Нина прекрасно это знает. Иногда это так, спокойно, а иногда она может взорваться. Хорошо, что сейчас она спокойна.

– Дана! – внезапно кричит Кармела. – Моя Даночка!

Итамар не понимает.

– Дана! – продолжает кричать Кармела. – Где Дана?

– Мама, – пытается сказать Итамар. – Тише… Какая Дана?

– Дана! – кричит Кармела, и Нина больше не может выносить того, как, перешептываясь между собой, семьи погибших смотрят на Кармелу, и того, как их собственная небольшая группа на нее смотрит.

– Дана! – кричит Кармела, и Итамар пытается ее успокоить. Это опасно. Это может закончиться вспышкой гнева.

Нина подходит к Кармеле и видит, что она уже где-то не здесь.

– Я тут. Тш-ш… Я тут, – говорит она и гладит ее лицо. – Мы на кладбище. Сегодня День памяти.

– Менаше пришел?

– Да, он пришел.

Итамар снова берет Кармелу под руку, но Кармела прижимается к молоденькой незнакомке, которую зовут так же, как его дочь. Он пытается поймать взгляд Хагит, но она избегает его взгляда.

– Что здесь происходит? – растерянно обращается он к ней, отходя от Кармелы.

– Твоя мама не в лучшей форме, – шепчет ему Хагит.

– А кто эти люди?

– Хороший вопрос.

– Что здесь происходит? Почему ты мне не сказала?

– Ты не спросил.

– О чем? – Он не понимает.

– Итамар, где ты был? Что, по-твоему, с ней происходит?

Итамар молчит.

– Разреши им о ней позаботиться. Я не знаю, что у них за история, но они хорошие женщины. В любом случае мой Рои в нее влюблен.

– В кого?

– В твою дочь.

– Она не… Мама… – возвращается он к Кармеле.

– Итамар! Что ты здесь делаешь? Когда ты приехал? – спрашивает она его. – Ты пропустил церемонию. Она только что закончилась. Она была такая красивая. Ури был бы рад тебя видеть. Жаль, что ты опоздал. Но не страшно. Твоя Дана здесь. Она со мной. И она не уйдет.

Итамар пристально взглядывает на Нину.

Нина делает ему знак сделать глубокий вдох и шепчет:

– Поговорим потом.

У него много вопросов, но он смотрит на Кармелу, опирающуюся на руку этой девушки, и видит близость. Деликатность. И знает, что все может подождать.

В машине, направляющейся к Еврейскому общинному центру на церемонию, посвященную окончанию Дня памяти и началу Дня независимости Израиля, Ариэль сидит на заднем сиденье, весь счастливый из-за обещаний Наамы о том, что будет много всяких вкусностей, сладкая кукуруза и сладкая вата. Что это такое, он не помнит, но понимает, что будут сладости. В отличие от него, Дана сидит с лицом мученицы. Они с Наамой препирались с самого утра, потому что Дане идти не хотелось и уж тем более не хотелось участвовать в церемонии, на которую Наама без спроса ее записала. Она ненавидит выступать на сцене. И она перемерила тонны одежды, и вообще белые кофты ее полнят.

– Это в память о твоем дяде, – сказала ей Наама на иврите.

– Я его не знаю, – ответила Дана по-английски. – И папы нет, и он не придет. Я не понимаю, что они там говорят на этом своем запутанном иврите.

– Так может, тебе действительно пора начать брать уроки иврита, – пригрозила Наама.

– Зачем мне выходить на сцену? Кого это вообще волнует?

– Мы должны проявить уважение. Ради этой церемонии твой отец полетел аж до Израиля. Для тебя всего-то делов: назвать имя его брата и зажечь поминальную свечу.

– Могла бы прежде спросить меня, – огрызнулась Дана, и Наама чуть не разоралась на нее, но она знала, что это не поможет. Дана только и ждет скандала, чтобы появилась причина не ехать.

Теперь они молчат в машине, потому что Нааме вдруг надоело умолять ее и упрашивать, и она думает, что, наверно, им с Итамаром следовало быть построже с этой избалованной девицей. Дана может быть такой милой, но в последний год она просто как с цепи сорвалась.

Внезапно звонит телефон. Это Итамар. Она напрягается. Странное время для звонка.

– Привет, котик. Все в порядке?

– Да, – говорит Итамар. – Более или менее. С мамой тяжело, она совсем не в форме.

– Ой!

– Да.

– Мы едем на церемонию. Дана и Ариэль в машине.

– Наама, – говорит Итамар, молчит и потом добавляет: – Я хочу, чтобы мы вернулись.

Наама пытается понять. Она понимает слова, но не смысл.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу, чтобы мы вернулись сюда.

– Лапочка моя. Это тяжелый день. – Наама делает глубокий вздох. – С твоей мамой было тяжело. Так что останься с ней на несколько дней, чтобы она пришла в себя. Это не телефонный разговор. Когда ты вернешься, мы сядем и обсудим все вместе.

– Не хочу. Я хочу остаться здесь. И хочу, чтобы приехали вы все, – спокойно отвечает он.

– Заинька, что происходит? – Наама в панике, и даже Дана понимает, что пора отложить телефон и послушать.

– Мы обязаны быть здесь. Обязаны, – говорит он.

– Возвращайся, и поговорим.

– Я не вернусь. Я здесь, на своем месте. У меня здесь мама, которая во мне нуждается. И здесь мой воздух. Мой язык. И даже, представь, Дана, – говорит он со смехом.

– Что?

– Моя мама удочерила внучку. Ей было так одиноко, что она удочерила внучку. – Он улыбается, и у него вырывается горький смех.

– Ты спятил!

– Это моя мама спятила. Она так рада, что я приехал. Каждые пять минут она снова и снова приходит в восторг, потому что не помнит, что я здесь. Она мало что помнит. Она как решето. Это звучит смешно, но это не так. Это ужасно грустно. Я ее не брошу.

– Ты к нам не возвращаешься? Ничего не понимаю. Мы только что купили дом.

– Я люблю тебя, Наама. Но хватит. Мне там надоело. Я хочу вернуться домой.

– I’m going to kill you! I’m not leaving America! Forget it![61] – кричит Дана.

– Эй, Дана. К счастью, это решаешь не ты, – говорит он на иврите.

– What did he say?[62] – спрашивает Дана, потрясенная, но по выражению лица Наамы она понимает, что ей лучше заткнуться.

– Нам нужно об этом поговорить. Не так. Спокойно. – Наама делает глубокий вдох.

– Хорошо, лапочка. Но я не передумаю.

– Мы едем на церемонию в Еврейский центр.

– Сфотографируй мне «Изкор», как они произносят эту поминальную молитву по-английски. Это всегда для меня как удар под дых. Я представляю, что Израиля больше нет, потому что все уехали, кроме тебя и меня и горстки старых евреев, которые встречаются где-то и пытаются сохранить память о Третьем храме, который тоже разрушен, но не из-за войны, а потому что все уехали в Америку. И мы встречаемся, чтобы помнить и не забывать.

– Ты меня пугаешь.

Итамар думает о том, что пугает его. Что Дана и Ариэль вырастут и разъедутся неизвестно куда по Америке, сначала поедут в колледж, а потом туда, куда их приведет работа, и потом переженятся с американцами, и они будут так добры, что дважды в год на несколько дней будут наведываться в гости, как это делают взрослые дети в Америке. А они с Наамой останутся там, в доме, который они только что купили на другом конце света, в месте, которое для миллионов людей важнее, чем дыра под названием Тель-Авив или Израиль, но для него это просто где-то там. И Наама будет снова и снова ремонтировать и украшать этот дом, и они постоянно будут ждать своих детей, а затем и внуков, и они будут двумя старыми иммигрантами с израильским акцентом и израильскими друзьями, которые издалека очень любят свою родину. А потом Наама перевезет его в Майами, потому что там тепло. Или потому что Зипи ей сказала, что это стоящая сделка. Он не хочет, чтобы это было его жизнью. И знает, что сейчас самое время вернуться, потому что, если они этого не сделают, так оно и будет.

– Is he serious?[63] – шепчет Дана, и Наама в растерянности пожимает плечами и кивает, потому что вроде бы да.

– Я люблю тебя, – говорит Итамар Нааме. – Ты даже не знаешь, как сильно. И я хочу, чтобы мы были здесь. Я хочу море, я хочу ходить босиком, я хочу фалафель. Это не страшно. Это чудесно. Ты так давно здесь не была. Возвращайся домой, Наама. Возвращайся домой. Он наш. И моя мама нуждается во мне. Я больше ее не оставлю.

В конце концов он съездил на две недели. Со всеми попрощаться. Передать полномочия Ханоху, который не мог поверить в свою удачу и на сей раз тут же сказал «да». В фирме это вызвало удивление и разочарование, но Итамар пообещал, что продолжит работу на удаленке, и после того, как заверил, что Ханох менее упертый, чем он, они даже рассмеялись. В общем-то, в этом мире это дело обычное – люди все время оставляют одно и переходят к другому. Он успокоил себя, что обычно они это делают, чтобы в следующем месте заработать побольше денег. А вот он делает это из других соображений. Дана до того на него разозлилась, что перестала с ним разговаривать, и чем больше она гневалась и с ним не разговаривала, тем глубже он понимал, что делает правильный шаг. Наама сперва была в замешательстве. Они не вылезали из споров о том, что хорошо для него и что хорошо для нее, и о том, почему ее потребности и желания вычеркиваются ради осуществления его потребностей и желаний, но после бесконечных дней, утопающих в рыданиях и распрях, она поняла, что оставить его в Америке не удастся. В общем-то ей довольно удобно, что инициатор всегда он, потому что кто инициатор, тот и виновник. И не сказала, что, возможно, это и причина того, что они всегда следуют именно за ним. Потому что Итамар готов платить. Чтобы закончить эти бесконечные ссоры, она решила, что ладно, было у них такое приключение, как Америка. И кончилось.

Но в ту ночь он позвонил Хагит – уже после того, как Рои приехал за Ниной и они вместе уехали праздновать День независимости. Ирена стояла у окна и смотрела, как они, обнявшись, идут по бульвару. И вдруг ясно поняла: все, вот так. Они останутся здесь, в этом городе. Может, не у Кармелы – где-то еще. Но обратно не вернутся. У них начинается новая жизнь.

– Что ты думаешь про этих двух девушек? – спросил Итамар у Хагит. Он все еще не был уверен, что думает сам.

– Спустись, посидим на скамейке, – сказала она и отключилась.

Он тихо постучал в дверь комнаты, которая большую часть жизни принадлежала ему.

– Да? – настороженно спросила Ирена через закрытую дверь.

– Я выйду на полчасика, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она.

Итамар все еще не решил, что с ними делать, и надеялся, что Хагит ему поможет. Ирена была так напугана, что с тех пор, как он приехал, больше одного слова не вымолвила. Но ее дочка, эта лгунья, совсем его не боялась. И это его напрягало.

– Этого Кармела и хотела, – безмятежно сказала ему девчонка. – Чтобы я осталась с ней. Спросите ее. Что она решит, то мы и сделаем.

Итамар спустился к скамейке. Хагит сидела там с двумя бутылками пива, которые она уже открыла, а бульвар был полон празднующих детей, бегающих с баллончиками, обрызгивающих друг друга пеной или размахивающих китайскими пластиковыми игрушками, которые светились разными цветами и громко вращались. Воздух наполняла музыка, которая доносилась с крыш и из окон и смешивалась с отголосками фейерверков из соседних городов и кварталов. Город был ярким, окутанным знакомым, счастливым шумом Дня независимости. Это была ночь, когда Итамар убегал из дома и в одиночку бродил по улицам. Это была ночь, когда Ицик всегда давал Кармеле снотворное, иначе она рыдала без остановки. «Как они могут радоваться? Как они могут?» – бормотала она. Оскорбленная тем, как празднует весь Израиль. И сегодня вечером, перед началом празднований, Итамар дал ей таблетку.

– Она так постарела, – сказал он Хагит.

– Она одинока.

– Да. И в голове каша.

– Нужно выяснить, возможно ли это лечить, – сказала она, – кашу в голове.

– Как ты? – спрашивает Итамар, глядя ей в глаза, и они оба вспоминают ту ночь. Когда они были наедине, но и кто-то еще. Кто-то, кто не вернется, но навеки будет там, между ними. Ту ночь, когда Итамар понял, что он этого вынести не сможет.

– Я в порядке, – говорит она ему, думая об этом слове. Одинока. Жесткое, жестокое слово. И ей странно, что она этого не чувствует, хотя она так много лет одна. Может быть, потому что у нее есть Рои и о нем надо думать. Заботиться. Может быть, потому что она и правда больше не позволяет своему сердцу любить.

– Так что ты думаешь об этой паре? – спрашивает Итамар.

– О лгунье и ее мамаше? Честно говоря, они мне нравятся, и можешь мне поверить, потому что я ненавижу любую девицу, которая клеится к моему сынку, – говорит она, и оба смеются. – Но в ней что-то есть. Не знаю, что там за история и узнаем ли мы ее когда-нибудь, но тебе-то чего? Ты там, они будут здесь, с ней. Может быть, это поможет ей меньше путаться.

– Я туда не вернусь. Я остаюсь. Ты прекрасно выглядишь.

– Это как-то связано?

– Что? – Он на мгновение смущается.

– Тот факт, что ты хочешь остаться, и что я потрясно выгляжу?

Итамар смеется и думает, что это более искренний разговор, чем любой из тех, что у него были с американцами за последние шесть лет. Прямо здесь, на скамейке на бульваре. Вокруг столько людей, пар и компаний, которые поют и орут, и он сдерживает себя, чтобы не взять ее за руку и не бродить с ней до утра, не пойти на море, в Яффо, где они купят питу у Абулафии, не обняться и не поговорить о своем детстве и об Ури, а может, и просто помолчать. И они пристально смотрят друг другу в глаза.

– Мы здесь когда-то целовались? – спрашивает он ее.

– Здесь – как раз нет, мы боялись, что Кармела увидит нас из окна. Здесь ты, небось, целовался с другими девчонками.

Расшалившиеся дети пытаются стукнуть друг друга огромными надувными пластиковыми молотками, и Хагит кричит им:

– Эй вы, успокойтесь!

– Ты правда возвращаешься в Израиль? – спрашивает она.

– Да. Думаю вернуться. Всем кагалом. Посмотрим, как они отреагируют, – говорит он, имея в виду Нааму, но не называя ее имени. – Но да. Мы возвращаемся. Хватит.

– Почему?

– Я соскучился, – говорит он. – Соскучился по этому месту. По папе. По Ури. По моей маме. По таким вот разговорам. Я скучаю по тишине пятничных вечеров. По морю. – И оба они знают, что по некоторым из этих вещей он будет скучать вечно.

– Для Кармелы это хорошо, если ты вернешься, – говорит Хагит. – Но оставь с ней этих двух девушек. Они ее спасли.

Она встает. Прежде чем снова пробудятся в сердце те самые чувства к нему.

– Счастливого праздника, – говорит Итамар, тоже вставая, и обнимая ее, и кладя ее голову себе на плечо, и вдыхая ее аромат. Ей приятно в его объятиях, но и странно. Хагит чувствует себя старой и тяжелой и отстраняется от него. Она должна позаботиться о себе. Слишком долго он был в ее сердце, даже не подозревая, как сильно она по нему скучает. И если она еще хоть минуту пробудет здесь, эта рана снова откроется. Лучше остановиться сейчас.

– Счастливого праздника! – говорит она. А потом поворачивается к нему спиной и уходит.

Итамар хочет подбежать к ней, снова оказаться в этих объятиях, провести с ней ночь, как когда-то, когда вся правда была на поверхности.

Он кричит ей вслед:

– Я ненавижу этот праздник! Черт возьми!

Итамар не видит, что она плачет.

Огромное спасибо Ронит Вайс-Беркович, моему замечательному редактору, которая влюбилась в Кармелу и Нину и не давала мне покоя, пока я про них не напишу. Без тебя не было бы этой книги.

Моей подруге Тамар Коган Амир, которая постоянно спрашивала, писала ли я сегодня, и Эйнат Саруф за ее мудрые советы.

Шуламит Лапид, моей дорогой свекрови, за ее столь ценную поддержку.

Дади, моему любимому брату.

Моей маме Тальме Манн и моей сестре Элиэль Керен, которые являются неотъемлемой частью меня самой. С ними мне все по плечу.

Яиру, который создал со мной семью, и вместе с ним и детьми я поняла не только какая ответственность в слове «семья», но и какая сила. С великой любовью.

Седер Песах – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах.

В Израиле так называют районный общественный центр, в основном ориентированный на детей, подростков и пожилых людей.

Сабра – так на израильском сленге называют каждого рожденного в Израиле еврейского ребенка.

Этот термин означает распространенный в стране вид кактуса «опунция инжирная», а в переносном смысле репатрианты третьей алии 1919–1923 годов стали так называть евреев – уроженцев Израиля.

Ты в порядке? (англ.)

Я в порядке (англ.).

Спокойной ночи! (англ.)

Шива у иудеев – семь дней со дня погребения. Согласно Устному Закону, во время шивы скорбящим (прямым родственникам: детям, родителям) нельзя выходить из дома. Друзья, соседи и проч. навещают их, выражая свои соболезнования.

Армия обороны Израиля.

«Ма ништана» («Что отличает…») – очень важный момент cедера, когда в пасхальную ночь самый младший из детей задает четыре вопроса. Песню «Ма ништана» можно по праву считать одной из главных песен пасхального седера. Обычно ее исполняют дети, которые в музыкальной форме задают вопросы об отличии праздничного вечера от остальных дней.

Мохел – лицо, совершающее обряд обрезания.

Ну давай, вперед (разг. ивр.).

Четыре вопроса пасхальной Агады.

Израильский государственный деятель, дипломат, первый в истории Израиля министр иностранных дел и второй премьер-министр Израиля.

«Вальс с Баширом» – анимационный фильм 2008 года, продюсер и сценарист – Ари Фольман. В основе ленты лежит история ветерана Ливанской войны 1982 года. Является первым мультипликационным фильмом, номинированным на премию «Оскар» в категории «Лучший фильм на иностранном языке».

Моаца ле-Битахон Леуми – Совет национальной безопасности Израиля.

Израильская ведущая новостей, телеведущая, подкастер и журналистка.

Американский художник.

Анна Илона Шталлер, или Анна Елена Сталлер, более известна под своим сценическим именем Чиччолина – итальянско-венгерская порноактриса, политик и певица. Первая звезда «жесткого» порно, которая стала депутатом парламента, победив на выборах.

Израильский футбольный клуб из южного района города Тель-Авив.

Пасхальная Агада – сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и гимнов, прямо или косвенно связанных с темой исхода из Египта и обрядом праздника Песах.

Хамец в иудаизме – любое мучное блюдо, в том числе хлеб, при приготовлении которого в тесте произошел процесс брожения.

Шлошим (буквально: «тридцать») – траурный срок, 30 дней со дня погребения.

На ладино: «Один баламут перебаламутит сотню».

Месяц Тишрей – это сплошной праздник. Он буквально заполнен праздничными днями: Рош-а-Шана, Йом Кипур, Суккот, Шмини Ацерет и Симхат Тора.

Эяль Беркович – израильский футболист, спортивный комментатор и телеведущий. Двукратный чемпион Израиля и трехкратный обладатель Кубка Израиля в составе команды «Маккаби».

Йосеф Шай «Йосси» Бенаюн – израильский футболист, атакующий полузащитник. Рекордсмен сборной Израиля по количеству матчей.

Джобник – от английского job («работа») – солдат, служащий не в боевых частях.

Сандак – тот, кто держит ребенка, когда ему делают обрезание. В иудаизме аналог крестных родителей.

Долгосрочный кредит, который используется для покупки недвижимости и предоставляется под залог этой самой недвижимости.

«Ха-гашаш ха-хивер» (с ивр. «Бледнолицый следопыт») – популярная в Израиле музыкально-комедийная группа, созданная в 1964 году тремя талантливыми актерами – Габриэлем (Гаври) Банаем, Ишияху (Шайке) Леви, Исраэлем (Поли) Поляковым.

Крупнейшая розничная аптечная сеть в Израиле, имеющая отделения в Польше и Китае.

Пора ехать! (англ.)

Иду (англ.).

Дана, ты опаздываешь! Пока! (англ.)

Прекрати, папочка! (англ.)

Израильский певец, выступающий в стиле восточной музыки мизрахи.

Иегуда Леон Поликер – израильский певец, автор песен и музыкант. Поликер впервые стал известен в 1980-х годах как ведущий вокалист группы Benzene.

Шломо Арци – израильский фолк-роковый автор-исполнитель и композитор. За время своей карьеры продал более 1,5 миллиона дисков, является самым успешным певцом на музыкальной сцене Израиля.

Древняя крепость у юго-западного побережья Мертвого моря.

Книга «Не бойся действовать: Женщина, работа и воля к лидерству» издана в России издательством «Альпина Паблишер» в 2014 году.

«Хапоэль Тель-Авив» – израильский футбольный клуб из Тель-Авива. 13-кратный чемпион Израиля и 15-кратный обладатель Кубка Израиля.

«Маккаби» – израильский профессиональный футбольный клуб из Тель-Авива, часть спортивного общества «Маккаби Тель-Авив». Является старейшим и самым титулованным клубом в истории израильского футбола.

Высказывание Хаима Вейцмана: «Государство не преподносят народу на серебряном подносе». Легло в основу знаменитого стихотворения Натана Альтермана «Серебряный поднос».

Мимунa – традиционный праздник североафриканских иудеев, отмечаемый на следующий день после окончания Песаха.

АМАН – Управление разведки – структурное подразделение Генерального штаба Армии обороны Израиля.

Сленг, обозначающий площадку для детей со стандартным набором аттракционов (ивр.).

Старинный ударный музыкальный инструмент неопределенной высоты звучания, небольшой барабан, широко распространенный на Ближнем Востоке.

Являются традиционным марокканским блюдом празднования мимуны, символизирующего окончание еврейского праздника Песах и истечение запрета на квасное, связанного с пасхальным периодом.

Берегись, не смей этого делать! Смотри мне (араб.).

Крупный завод по очистке сточных вод в Израиле, расположенный к югу от Тель-Авива.

Дистиллированный алкогольный напиток мексиканского происхождения, напоминает текилу.

Ташлих (на иврите: «брось») – еврейский очистительный новогодний обряд, название которого заимствовано из библейской цитаты: «Ты ввергнешь в пучину морскую все грехи наши». Проводится в праздник Рош-а-Шана.

Израильский снек из воздушной кукурузы со вкусом арахисового масла.

За жизнь (ивр.).

Нудель Ида Яковлевна – «отказница», общественная активистка 1970-х годов за право выезда евреев из СССР в Израиль; ссыльная в Томской области в 1978–1982 годы.

Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин, известный под прозвищем Босс, – американский рок-исполнитель, автор песен и гитарист.

Любая идентификация еврейства изнутри, а также стремление охарактеризовать абстрактное понятие духа еврейской жизни.

Пожалуйста, не говори со мной на иврите, когда рядом мои друзья! (англ.)

Израильский рок-певец.

Национальный центр судебной медицины – единственный подобный орган в Израиле, и он подчинен медицинской администрации Министерства здравоохранения.

Я тебя убью! Я не уеду из Америки! Забудь! (англ.)

Что он сказал? (англ.)

Он это серьезно? (англ.)