Севилья, апрель 1972 года

Лали всегда это знала. Учить – все равно что разводить огонь.

– Представь себе, Рейита, – говорит она девочке, лукаво подмигнув, – что математика – это вкусный шоколадный торт.

Маленькая Рейес поднимает глаза от тетрадки на спирали и смотрит на учительницу, морща лоб. Потом несколько секунд раздумывает над этим странным сравнением, но в конце концов сдается.

– Как это – торт, сеньо?

Лали кивает. «Торт, – тихонько повторяет девочка, – шоколадный торт». Будто все станет понятно, если она почувствует вкус этого слова на кончике языка, похрустит им, словно карамелью. Но она только вздыхает и добавляет:

– Сеньо, если честно, я не понимаю, как это.

Девочка так обращается к Лали, «сеньо», хотя Лали на самом деле не ее учительница – просто начала несколько дней назад помогать ей после обеда с уроками, которые задают в строгой частной школе.

– Мне дали о вас хорошие рекомендации, – сказала ей Эстер, мать Рейес, отвергнув нескольких кандидаток.

Лали кивнула женщине – высокий пучок, золото, виднеющееся в скромном вырезе платья, дворянская фамилия, – полагая, что Эстер, по-видимому, говорила с Марипили, матерью того мальчика, который благодаря Лали чудесным образом не остался на второй год в восьмом классе.

– Моя Рейес очень умная, – продолжала мать, гладя девочку по голове. – Но она отвлекается и витает в облаках. К тому же у нее недавно было первое причастие, и она в последнее время немного нервная. Сами понимаете, дети.

Да, Лали прекрасно понимала, что такое дети и как найти подход к их уму, где порой, кажется, скрывается Лабиринт с голодным Минотавром.

Эстер похвасталась:

– Она у нас на врача пойдет, знаете ли. Но у нее трудности с математикой.

При слове «математика» Рейес на секунду скорчила гримасу, которую успела заметить только Лали. Девочка была в школьной форме с клетчатой юбкой, на шее висел крестик, а забавные хвостики были идеально ровно перевязаны бантиками.

– Значит, хочешь стать доктором, да, Рейита? – спросила ее Лали.

Девочка подняла взгляд, невинный и бесхитростный, который, как у каждого ребенка, скрывает тайну человечества.

– Да, сеньо, – ответила она робко, после того как мать ее подтолкнула.

Женщины рассмеялись, услышав это спонтанное «сеньо», и, возможно, поэтому мать оставила без внимания, что Лали, не спросив, уместно ли это, назвала ее дочь уменьшительным именем, больше подходящим маленькой цыганке из района Триана.

– Ну что ж, вот и договорились, – заключила Эстер, наконец убежденная. – Когда вы сможете приступить, Эулалия?

Сейчас, в классной комнате маленькой Рейес, Лали отодвигает в сторону тетрадь с задачами и примерами, выведенными красивым каллиграфическим почерком выпускницы католической школы, и просит девочку встать из-за стола.

– Оставь пока тетрадку, карандаш и ластик, Рейита. Пойдем со мной.

Рейес удивленно смотрит на нее. Лали берет ее за руку и ведет к выходу из классной комнаты. Они проходят по длинному коридору на кухню.

Как обычно, днем больше никого нет дома.

– У нас что, будет полдник, сеньо? – с любопытством спрашивает Рейес. – Мама мне не разрешает перебивать аппетит.

Лали открывает холодильник и рассматривает полки.

– У вас есть шоколад?

Через несколько секунд она восклицает: «Ага!» – и достает из холодильника хрустальную вазочку, в которой лежит несколько торрих[1], видимо, оставшихся от вчерашнего десерта.

– Торрихи тоже подойдут.

Рейес смотрит на вазочку с волнением человека, который собирается совершить нечто запретное. Мама дает ей по маленькому кусочку торрихи за раз, да и то только потому, что сейчас Великий пост.

– Мы будем есть торрихи?

Учительница снова смотрит на нее с озорной улыбкой, с детской веселостью, неподобающей, неуместной или по крайней мере неожиданной для шестидесятилетней женщины.

– Если ты не проболтаешься маме, я тоже ей не скажу. Договорились? – спрашивает она девочку, доставая с полок тарелки и приборы.

Рейес кивает, хотя и не понимает, почему учительница предлагает ей этот странный уговор.

– Но сперва давай-ка я тебе объясню, что такое математика на самом деле, хорошо?

Лали снимает хрустальную крышку с вазочки, выпуская наружу ароматы корицы и меда, аккуратно подцепляет вилкой одну торриху и кладет на тарелку.

Кажется, что она имеет дело с каким-то опасным химическим реагентом, а не с десертом.

– Как я тебе уже говорила, Рейита, нужно просто представить, что математика – это вкусная торриха. Посмотри на нее хорошенько. Чтобы она у нас получилась вот такой нежной и мягкой, надо смешивать ингредиенты строго по рецепту. Так вот, числа в математике – как ингредиенты нашей торрихи. Ну, ты знаешь, хлеб, молоко, сахар, корица… Когда мы их складываем и вычитаем, умножаем или делим, от наших действий зависит, получится торриха помягче или пожестче и какая будет на вкус. Тебе понятно, солнышко?

Рейес кивает, увлеченная удивительным объяснением учительницы.

– Кажется, да, сеньо.

К экзамену на звание учителя, который Лали сдала незадолго до войны, она написала эссе по педагогике, где цитировала Анхеля Льорку, Марию Монтессори и Георга Кершенштейнера и предлагала целый ряд таких педагогических приемов.

– Но на этом все не кончается, Рейита, – продолжает учительница. – Вот у нас есть ингредиенты, а как же их смешать? Если сделать это как придется, у нас может получиться не торриха, а размазня, верно?

Она смотрит на Рейес и снова по-детски смеется.

– Конечно! – хихикает девочка вместе с ней. – Как в тот раз, когда мы с мамой пекли кекс и забыли положить дрожжи, да?

– Именно так! – кивает Лали, отрезая два кусочка торрихи. – Нам нужны инструкции, чтобы мы точно знали, что надо делать, понятно?

Она дает кусочек девочке, которая в ту же секунду засовывает его в рот и принимается торопливо жевать.

– Как вкусно! – говорит она с набитым ртом.

– В математике такие инструкции – это формулы. Можно сказать, что формула – как рецепт: она помогает нам правильно выбрать действия, например, чтобы приготовить вкусную торриху. Нарезать хлеб ломтиками, подогреть молоко с сахаром, смолоть корицу, взбить яйца…

Когда она преподавала в деревенской школе, Лали приносила в класс самые разные вещи, чтобы помочь ученикам понять материал. То лече фрита[2], то гаспачо с острым перцем, то инструменты в плетеной корзинке. Приходилось что-то придумывать каждую неделю. Книги книгами, но лишь немногие из этих ребят умели читать и писать.

– Математика есть во всем, что мы видим вокруг, Рейита, – продолжает она, пока они вдвоем по кусочку доедают торриху. – Ты состоишь из миллионов клеток, и в твоем теле содержится рецепт, по которому тебя сделали папа с мамой. И воздух тоже состоит из маленьких частиц, а вместе они образуют такой состав, которым мы можем дышать. Математика – это не примеры, не скучные таблицы умножения и деления. Математика объясняет все на свете.

Рейита молчит, задумчиво разглядывая пустую тарелку, на которой осталась только капелька меда.

И наконец ее лицо озаряется.

– Теперь поняла, сеньо! – восклицает она, ловя взгляд учительницы, и на щеках у нее появляются красивые ямочки. – Складывать, вычитать и умножать – это как готовить десерт!

И этот взгляд.

– Именно так, Рейита!

Взгляд, который Лали столько раз видела: детские глазки, загоревшиеся любовью к знаниям.

– Ты поняла! – И она хлопает ее по ладошке.

Лали знает, что эту любовь у девочки никто не отнимет, и неважно, богатая или бедная жизнь ее ждет и будет ли чем прокормиться.

– Вот увидишь, теперь ты полюбишь математику, Рейита.

Этот взгляд Лали смогла когда-то зажечь у своих деревенских учеников: у маленького Хуанито, у Долорес, у Асусены – детей крестьян и батраков, которые ходили к ней на уроки с восторгом, будто на представление фокусника.

Ей вдруг вспоминается:

«А вы знаете, что картошка родом из Америки?»

Педрито, Хосе, Паскуаль – она до сих пор не забыла эти имена.

«А вы знаете, что у морской звезды утраченные лучи снова отрастают?»

И еще Роке, Хоакин, Рамон – те ребята, на которых она изливала весь свой энтузиазм учительницы на замену, только-только окончившей севильскую Нормальную школу, где готовили преподавателей начальных классов.

«А вы знаете, что Солнце – это тоже звезда, просто она к нам очень близко?»

Те, о ком она долго и подробно писала в своем учительском дневнике. «Сегодня Пакито пришел в класс голодный, я отдала ему свое яблоко». «Хосефа сегодня наконец-то научилась писать свое имя».

Тогда она верила, с убежденностью человека, которого посетило религиозное видение, верила, что образование – это самое мощное средство, способное изменить Испанию.

– Скорее, сеньо, пойдемте обратно в классную комнату. Теперь-то примеры у меня точно получатся! – радуется Рейита.

Тогда она в это верила.

– Идем, солнышко!

Как же давно это было.

В конечном счете каждый делает со своим прошлым то, что может. Точнее, почти каждый и единственное, что может. Оставляет его позади. Лали много раз пыталась так поступить, но с годами поняла, что не расстанется с делом, которое дается ей лучше всего на свете: учить, и неважно, в школьном классе или за обеденным столом богатого дома за двести песет в час.

– Надо было просить пятьсот, но сам знаешь, какая я, – признавалась она мужу.

Да, Клементе, ее муж, знал, какая она, и поэтому не укорял ее, напоминая, что ее знания стоят гораздо больше, чем жалкие двести песет в час, которые она могла бы заработать и с метлой в руке.

Наступает вечер. Добираться до дома – маленькой квартирки в районе Макарена на севере города – из района Лос-Ремедьос, куда она ездит давать уроки маленькой Рейес, Лали нужно на двух автобусах, с пересадкой. Она до сих пор чувствует во рту вкус торрихи, которую Эстер, конечно, не готовила сама, а купила в какой-нибудь кондитерской по соседству.

К ней подходит женщина с ребенком.

– Автобуса еще не было, сеньора? – спрашивает мать, тяжело дыша, заходит под козырек остановки и тянет сына за руку.

Лали качает головой. Она уже несколько минут ждет автобуса, первого на ее сегодняшнем маршруте. Женщина, удовлетворившись ответом, встает за ней и вздыхает. Лали с любопытством наблюдает за ребенком, который носится вокруг, размахивая маленькой машинкой.

– Луисито, осторожно, сейчас автобус придет.

Мальчик бегает с игрушкой, катает ее по всем плоским поверхностям, изображая крутые повороты. Наконец мать, заметив автобус – тот уже показался в конце улицы и выезжает на круговой перекресток с проспектом Аргентинской Республики, – призывает сына к порядку.

– Луис, ради Бога, ну заканчивай уже свои игры!

Ребенок, вытянув шею, восхищенно следит за приближением синего автобуса. Когда мальчик занимает свое место в очереди под козырьком, его глазки, похожие на стеклянные шарики оливково-зеленого цвета, встречаются с глазами Лали, которая заслоняется рукой от солнца.

От сильного и жаркого солнца.

– Любишь машины, да, Луисито? – улыбается она ему.

Мальчик кивает и краснеет. Вскоре пыхтящий автобус со скрипом тормозит у остановки. Лали поедет на нем, потом пересядет на другой. Автобус пересекает реку по мосту Ремедьос, открытому несколько лет назад, чтобы разгрузить мост Трианы. Генералиссимус собственной персоной торжественно открывал мост жарким июньским утром. Клементе ходил смотреть.

– Франко уже на ногах еле стоит, – воскликнул муж, вернувшись домой после церемонии.

Дорога домой занимает у Лали больше часа. Почему-то она все время обращает внимание на них, на этих Луисито, на маленьких детей, которых взрослые едва замечают, как будто они в этом мире не более чем массовка. Она роется в сумке, достает ключи и отпирает дверь.

Она кричит, как каждый вечер:

– Я дома!

Потом проходит по коридорчику с семейными фотографиями, макраме и морскими пейзажами до гостиной их маленькой квартиры. Тут ее ждет Клементе, он встает, приветствуя жену.

– Добрый вечер, милая!

Давным-давно Клементе ей сказал, что, если понадобится, он пойдет за ней, даже если будет рушиться мир, но мир пока так и не рухнул. Может быть, как раз поэтому, несмотря на то что прошло так много времени – тридцать пять лет, восемь месяцев и три дня, – он как будто по-прежнему стремится завоевать ее сердце.

Завоевать ее сердце.

– Как прошел твой день, Лали? Иди сюда, дай я тебя поцелую.

Их губы встречаются, аккуратно, робко, благопристойно.

– Ох, как же я устала, Клеме, – вздыхает она, расстегивая трикотажную кофту, в которой она утром немного замерзла, а днем запарилась.

– Как новая девочка?

В доме тихо. Дети уже давно живут отдельно, внуки приезжают только на выходные.

– Умненькая, но неуверенная в себе, – отвечает Лали, усаживаясь на диван перед купленным в рассрочку телевизором. – Сама себя стопорит, поэтому учителям с ней трудно. Мне кажется, родители на нее очень давят, отсюда и неуверенность. Бедняжка, в девять-то лет.

Он ехидно усмехается.

– Нынешние девятилетние не то, что в наше время, Лали. Теперь у детей много удобств.

Жена посмеивается.

– Мне бы таких, Клементе.

– Кого?

Она встречается с ним глазами и язвительно улыбается.

– Удобств, конечно, душа моя.

В девять лет Лали воспитывала младшую сестренку Исабелиту, а по ночам упорно училась читать, тайком зажигая свечу.

Клементе в девять лет работал в поле и ходил за коровами, которые его лягали, если он слишком сильно дергал за вымя. А дальше были лозунги раскалывающейся Испании, вскинутая в салюте рука, рубашка с расстегнутым воротом.

– А у тебя как день прошел, Клеме?

Он тоже вздыхает – каждый изображает, будто влачит свой крест, – и садится на диван рядом с ней.

– Хорошо, только – уф! – в больнице уже становится душно, представляешь?

Лали кивает. Да, весеннее солнце в этом году прямо-таки жарит. Хорошо, что в квартире Рейес есть современный вентилятор американской фирмы; правда, шумит он так, что им с ученицей казалось, будто над ними кружит стая птиц.

– Как говорится, если в марте как в мае…

Лали обычно не заканчивает поговорки, потому что предполагает, что собеседник и так знает вторую половину. Клементе кивает. Он работает санитаром в больнице Синко-Льягас в Макарене. Среди всего медицинского персонала нет никого, кто знал бы больницу лучше, чем он. Он устроился туда после войны, когда молодая пара обосновалась в Севилье после скромной и поспешной свадьбы.

Слухи, которые никто не мог проверить.

– Что у нас на ужин? – спрашивает он после паузы.

– Я овощной суп сварила, – отвечает Лали и поднимается с дивана.

Она направляется на кухню, а он смотрит ей вслед, любуясь покачиванием ее бедер. Через несколько минут она возвращается в гостиную с двумя глубокими тарелками, в которых приплясывают кусочки моркови и картофеля. С ее появлением муж убирает со стола вязаную скатерть и, перед тем как снова сесть, переключает телевизор на центральный канал.

Это их ежевечерний танец – скатерть, суп, телевизор, – танец любви, отточенный годами, со счетами за ипотеку и разговорами на диване.

«Далее в программе: последние новости Испании…» – объявляет Хесус Эрмида, ведущий передачи «24 часа».

Лали он не нравится. Есть в нем что-то такое – комедиантское, что ли.

– Не включай так громко, душа моя! – упрекает она, хлопнув его по спине. – Мы же еще не оглохли.

Он поспешно встает прикрутить громкость. А когда снова садится на диван, театрально прикладывает руку к уху:

– Что-что ты сказала? – шутит он подрагивающим голосом. – Я не расслышал!

– Поделом тебе, – отвечает Лали, сдерживая смех. – Не надо выкручивать на максимум.

Клементе кивает и смотрит на нее, как смотрел столько раз, очарованный изгибом ее губ.

– Ты смеешься так, как, наверное, смеются ангелы, – сказал он ей много лет назад.

Потому что Лали в юности могла осветить ночь своей улыбкой.

– Бурбоны и Франко породнились! – объявляет ведущий приторно-медовым голосом. – Женитьба Альфонса Бурбона-и-Дампьера, внука Альфонса XIII, на Кармен Мартинес-Бордиу, внучке генералиссимуса, укрепит союз между режимом и королевским домом, – продолжает он.

Лали цокает языком, пока по телевизору идут кадры брачной церемонии. Внучка удивительно хороша, а у жениха такая осанка, какая бывает только у королей и могильщиков.

– Союз? А что, интересно, об этом думает дон Хуан, которого Франко на пару с Хуаном Карлосом решили обойти? – возмущается Лали.

Супруги обычно обсуждают за ужином вечерний выпуск новостей, и порой это выливается в разгоряченные дебаты, победительницей из которых почти всегда выходит жена.

– Наверняка Франко продумал, дорогая…

Она в ответ только раздосадованно фыркает и продолжает, не слишком заботясь о выборе слов.

– Да что эта старая развалина может продумать?

Клементе с иронией смотрит на Лали. Его забавляет, когда она ворчит. Она становится похожа на свою мать, Мерсе́дес, и точно так же морщит нос, когда чем-то недовольна.

– Над чем смеешься? – спрашивает она.

Сейчас супруги могли бы затеять очередную дискуссию, из-за которых они обычно забывают о новостях, полностью сосредотачиваясь на доводах друг друга. Аргументы Лали, высказываемые свободно, без ограничений, к каким надо прибегать вне дома, – только в семейном кругу или на занятиях она может распоряжаться своими словами как пожелает. Суждения Клементе – примирение с прошлым, нужно думать о будущем Испании и так далее.

Они могли бы снова поспорить, но вдруг их останавливает звонок в дверь – «трень-трень», – который всегда напоминал Лали стрекотание цикад.

Они переглядываются.

– Кто это может быть в такое время? – удивленно спрашивает он.

Лали встает первая.

– Не знаю, пойду посмотрю.

Она подходит к двери и заглядывает в глазок.

– Здравствуйте! Вы дома?

Она и вообразить не могла, кто за дверью.

– Кто там?

Лали рассматривает ее через глазок. Молодая женщина с длинными темными волосами, в джинсах. На вид одного возраста с Аной, старшей из троих детей, которые родились у них подряд, как будто родительство – это забег на сто метров.

– Есть кто дома?

Наконец Лали открывает дверь и ждет, что скажет девушка.

– В-вы Эулалия Моралес? – спрашивает та.

Говор у нее нездешний.

– Да, это я. Могу чем-то помочь?

Эулалией ее называют только незнакомые люди – с тех пор, как себя помнит, она всегда была Лали. Во всяком случае, в первых воспоминаниях, из которых в ее памяти складывается счастливое детство, где она бегает за щенками и играет с сестрами, она слышит: «Лали, сокровище мое!» от отца, царство ему небесное.

Воспоминания, которые населяют намеренно оставленную пустоту.

– Извините, что я вот так к вам явилась, Эулалия…

От девушки пахнет духами. Она безуспешно пытается сдержать дрожь в голосе. Потом замолкает, как будто не знает, что говорить.

– Я слушаю. Чего вы хотели?

Они смотрят друг на друга. Ее глаза кажутся Лали знакомыми, но она никак не поймет почему.

– Д-думаю, вы можете мне помочь…

Большие глаза, живые, глубокие, как океан.

– Чем помочь? – удивляется она.

Она и за миллион лет не догадалась бы, что услышит дальше.

– …Найти женщину по имени Хуана Очоа, – наконец удается выговорить девушке. – Она была учительницей, как и вы.

Молчание.

Из гостиной доносится голос Хесуса Эрмиды. Чарующий голос, как у любого радиоведущего.

– Что?

Хуана Очоа. Уже больше тридцати лет она не слышала это имя.

– Насколько я знаю, вы с ней вместе сидели в женской тюрьме в Малаге во время войны.

Обе застыли на месте.

– И зачем ты ее ищешь? – озадаченно спрашивает Лали.

Девушка снова заикается:

– Она м-моя родная м-мать.

Снова молчание. Проходит две-три секунды, и Лали узнаёт наконец эти глаза.

– Не может быть…

Узнаёт пронзительный, порой жгучий взгляд, такой же, как у Хуаны, и, не говоря ни слова – потому что не может выговорить ни слова, – приглашает девушку войти.

Алькала-дель-Валье (Кадис), май 1936 года

Поводья лошади танцуют и время от времени перекрещиваются в выдубленных солнцем руках возницы, покрытых трещинами, как старая древесина. Лали наблюдает за этими неожиданно изящными движениями: он словно дирижирует оркестром.

– Так уж тут живут, понимаете? – не оборачиваясь, объясняет он хриплым надтреснутым голосом, удивительно гармонирующим с его руками. – Без спешки.

Из пассажиров повозки только Хосе, отец Лали, слушает слова деревенского жителя, который по просьбе алькальда[3] встретил их на станции, чтобы довезти до деревни; обычные слова о сельской жизни или об урожае.

Слова, которые для Лали звучат так, будто взяты из романа о приключениях в далеком экзотическом краю.

– В городе-то все носятся, как куры с оторванной головой.

Но край на самом деле не такой уж далекий: деревня Алькала-дель-Валье в ста пятидесяти километрах от границы сьерры. От Севильи до Хереса поездом, а дальше – трястись в повозке мимо террасных полей, оливковых деревьев и вьющегося вдоль дороги винограда.

Это ее первое направление на работу – учительницей на замену.

– Стало быть, ваша дочка будет новой деревенской учительницей? – спрашивает возница, держа поводья с деликатностью Эрика Сати.

Только тут Лали, не отводившая взгляд от горизонта, поворачивается к нему, но отвечает отец.

– Верно, приятель. Учительница. Кто бы мог подумать?

Хосе улыбается сквозь усы такой же улыбкой, с какой несколько недель назад спустился в кабачок возле дома, чтобы всем рассказать, что дочь сдала квалификационные экзамены. Поздравления и радостные крики Лали слышала даже из окошка квартиры.

– Я буду ее заменять, – отвечает она решительно; пусть не думает, что она слабонервная или неопытная. – Насколько я знаю, со штатной учительницей произошел несчастный случай.

Возница кивает и снова смотрит на дорогу, выравнивая ход лошади резким окриком «хья!», который удивительным образом достигает желаемого эффекта. Тощая гнедая возвращается на дорогу, с которой было сошла, и колокольчики у нее на упряжи мелодично позвякивают.

На небе пылает жаркое весеннее солнце.

– Ну, надеюсь, вам повезет больше, чем ей, сеньорита.

Возница лениво окидывает Лали взглядом, щурится и поправляет соломенную шляпу.

Отец с дочерью озадаченно переглядываются.

– А что с ней случилось? – спрашивает отец, ухватившись за борт повозки, чтобы поудобнее устроиться на ящике из-под фруктов, который служит сиденьем.

– Что случилось? Да полезла стену красить и вроде как оступилась на лестнице.

Лали сдерживает возглас сожаления. Ей приходит на ум, что такое вполне могло бы произойти и с ней. Она не из тех, кто пугается высоты или побоится подвернуть юбку, чтобы повесить шторы, покрасить потолок или побелить стену.

– Не знаете, сильно ли она пострадала? – спрашивает она у возницы.

– Сильно ли? Не знаю. Но говорят, лодыжка у учительницы была все равно что спелая груша. – Он отпускает поводья и показывает руками, как будто держит невидимый мяч. – Знаете, вот так раздуло. Говорят, ногу сломала.

– Ох, бедная.

Конечно, Лали сочувствует учительнице, но вместе с тем эти три перекладины лестницы, это падение, которое произошло так вовремя, принесли ей первое направление на работу. И хотя она ни за что не пожелала бы коллеге такого несчастного случая, Лали, получив письмо, в котором ее просили немедленно выехать в Алькала-дель-Валье, не сдержалась, запрыгала от радости и бросилась обниматься с родными..

На горизонте вырисовываются очертания колокольни. А потом становится видно остальную деревню, приютившуюся в долине: беленные известью фасады, сияющие на солнце, яркие черепичные крыши, рощицы каких-то густолиственных деревьев.

Она улыбается. Столько времени она ждала своего первого назначения, и вот оно приближается со скоростью медленного и мерного шага тощей лошади.

– Дочка-то у вас совсем молоденькая, а? – спрашивает возница у Хосе и смотрит на него в ожидании согласия, пока девушка разглядывает пейзаж. – Съедят ее ребята, как пить дать.

Кажется, ему безразлично, что Лали может его услышать, как будто и так всем ясно, что невысокая юная девушка не удержит класс в руках, как держит поводья опытный возница, привычный к каменистым дорогам.

– Дочку мою съедят? Да она боевая, хоть по виду и не скажешь, – насмешливо отвечает Хосе.

И подмигивает Лали правым глазом, который у него косит. Он сейчас вспомнил то, что она много раз ему говорила: «Мы, женщины, вовсе не беззащитные, папа».

Лали впервые услышала об этом в Нормальной школе. Там девушки со стрижкой гарсон читали Вирджинию Вулф и спорили с преподавателями, упоминая незнакомые Лали имена: Эммелин Панкхёрст, Элла Янг, Мария Монтессори. А еще суфражистские лозунги, призывы совершить революцию в образовании, которые она слышала, прилежно конспектируя все подряд, насколько позволяла затекающая рука (и противная мозоль, натертая на среднем пальце). Она конспектировала так много и так торопливо, что иногда, перечитывая записанное дома, не могла понять некоторые слова.

– Папа, а ты случайно не знаешь, как должно быть: Элизабет Холломэй или Холлоуэй?

Она не спрашивала у матери, Мерседес, потому что та не умела ни читать, ни писать.

– Наверное, Холлоуэй, сокровище мое, – говорил Хосе, щурясь на страницу блокнота с мелкими неразборчивыми строками.

Услышав болтовню возницы, Лали хмурится и решает ответить так, как ответили бы некоторые из ее однокурсниц.

– Чтобы заслужить уважение детей, важен отнюдь не только внешний вид, – возражает она с дерзостью диккенсовских героев. – Преподавание, знаете ли, идет от сердца.

«Снимаю шляпу», – сказала бы Агустина, ее преподавательница из Нормальной школы, ярая поборница регенерационизма[4] в образовании. Но возница щелкает языком.

– Что мулов учить, что детей – только одно средство нужно. Знаете какое, сеньорита? Палка, – возражает он, заметно разочаровавшись. – Палок на них не жалеть.

Потом он понукает лошадь очередным «хья!» и, не сводя глаз с дороги, бормочет себе под нос что-то еще, возможно, насчет Лали и нелепых идей городской учительницы.

Таких же идей – сердце, преподавание, уважение, – о каких говорила та, другая учительница, которая несколько дней назад упала с лестницы, когда красила школьный фасад.

Несколько мальчишек носятся по брусчатой площади перед городским советом, с ловкостью акробатов перепрыгивая через цветочные горшки и плети вьющихся растений.

– Не догонишь!

Тут, в деревне, солнце, палившее в дороге, как будто дает им передышку; может быть, потому, что в долине свой особый климат, как говорят местные; словно ни с гор, ни с побережья до Алькала не доходят ни весенние грозы, ни западный или восточный ветер, ни жаркое солнце.

– Ну ты черепаха!

Лали слышит раскаты их смеха еще за несколько минут до того, как повозка въезжает на площадь, где в тени апельсинового дерева ждет алькальд.

– Добрый день! Хорошо добрались?

Поглощенная игрой детей, она замечает его, только когда оказывается совсем рядом.

– Меня зовут Кандидо, я здешний алькальд, – представляется он.

Это сухопарый человек с широкой улыбкой, седыми волосами и широкими бровями над глубоко посаженными глазами. Он земледелец и социалист.

– Представить не можете, как мы вас ждали! – произносит он нараспев.

И, к удивлению Лали, алькальд делает несколько вещей почти одновременно: снимает с головы мягкую шляпу, протягивает руку поздороваться с новоприбывшими, помогает девушке выйти из повозки и кивком благодарит возницу за оказанную услугу.

Лали встает ногами на брусчатку и старательно отряхивает юбку от дорожной пыли. Потом она поднимает взгляд, сдерживая нервный смешок.

– Я Эулалия, – представляется она. Уголки ее рта невольно ползут вверх, так что становится заметна ямочка на левой щеке. – Рада знакомству.

Он снова трясет ее руку.

– Ого, какая хорошенькая у нас будет учительница!

Алькальд раскатисто хохочет, а потом начинается новая череда торопливых движений: «Пойдемте со мной, покажу вам школу», мелкие быстрые шажки, «Давайте возьму ваш чемодан, Эулалия, вы же наверняка устали», и безуспешная попытка подхватить багаж девушки.

– Не беспокойтесь, я сама, – отвечает она и вцепляется в ручку чемодана, где лежит ее диплом, учебный план и несколько книг, которых, как она надеется, ей хватит минимум на пару недель.

Алькальд кивает, видимо, понимая, что с нынешними молодыми девушками надо вести себя иначе – во всяком случае, так говорят на митингах политики из города.

Теперь он обращается к вознице:

– Хосе Луис, заберешь дона Хосе от дома доньи Паки, как начнет темнеть, договорились?

Тот кивает и взмахивает рукой, лаконично прощаясь. После этого маленькое шествие направляется через площадь в сторону одной из улиц, впадающих в нее, как притоки реки.

– Деревня у нас спокойная, сеньорита, – рассказывает алькальд. – Конечно, всякое случается, сами понимаете. Но живем мы дружно.

Эулалия кивает, не сводя глаз с детей, играющих в догонялки. Их трое, все кучерявые, босые, озорные.

«А что, если это мои ученики? Что, если я их завтра утром увижу в школе?» – думает она.

Потом она вспоминает слова, которые уже несколько дней репетирует перед зеркалом: «Здравствуйте, дорогие ребята. Я ваша новая учительница, Эулалия, можете звать меня Лали».

– Знаете, как мы тут улаживаем разногласия, сеньорита? – продолжает алькальд, делая им знак, что нужно перейти улицу. – За добрым стаканчиком вина вечерком. У нас тут нет ни республиканцев, ни социалистов, ни монархистов. Все мы добрые соседи. И я могу с гордостью сказать вам, что, в отличие от других деревень в комарке[5], у нас не было никаких инцидентов после февральских выборов.

Лали кивает. На самом деле алькальд грешит излишним оптимизмом. Выборы февраля 1936 года вернули его на нынешний пост, которого он лишился в октябре 1934-го, но ему не удалось оградить деревню от небывалого социального и аграрного кризиса. Борясь с его последствиями, Кандидо недрогнувшей рукой карал нарушителей спокойствия и с той, и с другой стороны. Например, фермеров, отказывавшихся от батраков, которых городской совет направлял на работу в их землевладения, он бросал в тюрьму с той же легкостью, что и батраков левых взглядов, которые преступали закон, пытаясь ограбить владения какого-нибудь мелкого аристократа.

Но об этом он не собирался рассказывать Лали. В деревне грязное белье принято полоскать в реке.

– А вот в Севилье одни скандалы, сеньор, – замечает Хосе, имея в виду новый городской совет, который в коалиции сформировали Левореспубликанская партия, Национал-социалистическая рабочая партия и коммунисты, а правые встали в жесткую оппозицию к остальным.

Лали продолжает молчать. Она не любит говорить о политике. Она наблюдает за детьми, увлеченными своей игрой. Один, на вид постарше других, поймал самого маленького и крепко его держит, изображая медведя, подражая его рычанию и могучей хватке.

Сдерживая смех, Лали все равно расплывается в улыбке, и ямочка у нее на щеке приходит в движение.

– Сеньорита?

– А, да, прошу прощения. Значит, тут все между собой хорошо ладят, так?

Алькальд кивает: «Вот именно, лучше некуда», – и показывает отцу с дочерью, на какую улицу свернуть с площади.

Через несколько минут, пройдя половину деревни по извилистым улочкам, они останавливаются у строения, фасад которого украшает простая табличка «Школа» над входом.

– Вот мы и пришли, сеньорита Эулалия. Что скажете?

Лали поднимает взгляд, охваченная внезапным волнением. На вид в этом здании нет ничего особенного: два этажа, кровля из цветной черепицы, два ряда окон с деревянными решетками, – но Лали пробирает дрожь при мысли о том, что до тех пор, пока у прежней учительницы не заживет нога, это будет ее школа.

Ее школа, со всем, что подразумевает это притяжательное местоимение.

Она молчит, медленно рассматривая здание, пока кое-что не замечает.

Фасад начали красить и не докрасили.

– Это здесь упала учительница? – спрашивает она, указывая на границу между старой краской, растрескавшейся и облупившейся, и свежей, ослепительно белой.

Алькальд Кандидо вздыхает.

– Эх! Да, как раз тут, бедняжка. Взялась красить стену сама, в одиночку, и вот чем это обернулось. Сейчас, кажется, она уже начала потихоньку ходить, пока с костылем. А собиралась так и вести уроки, в гипсе, представляете? Но вы сами понимаете, сеньорита Эулалия, куда ей в таком виде угнаться за озорниками? Даже такая хорошая учительница не справится.

Хорошая учительница.

– Пожалуй, вы правы, – отвечает она, вдруг задумавшись, а окажется ли сама такой же хорошей учительницей.

– Ее в деревне очень любят, – продолжает Кандидо и заговорщически поглядывает на Лали из-под мощных бровей. – И она искренне предана ценностям республиканской школы.

Эти ценности, думает Лали, всегда сопровождали ее во время обучения в Нормальной школе и подготовки к экзамену. Представление об образовании не как о некоей благотворительности, а как о вкладе в будущее.

– В таком случае, думаю, мы с ней поладим, – отвечает она, твердо решив продемонстрировать на своей первой работе, что она тоже сознательный педагог.

Кандидо негромко смеется – кажется, у него есть особая манера смеяться, чтобы выразить тем самым согласие. А затем предлагает:

– Хотите с ней познакомиться? Она живет в учительском доме при школе. Думаю, она не будет против, если мы к ней заглянем.

Лали кивает, и следом за алькальдом они обходят школу. За ней обнаруживается небольшая пристройка. Алькальд останавливается перед узкой дверью и негромко стучит. Пока они ждут ответа, Хосе ставит чемодан Лали на землю и спрашивает алькальда:

– А где же тогда будет жить моя дочь?

Кандидо поворачивается к ним и любезно приподнимает брови.

– Сеньориту Эулалию мы поселим тут неподалеку, у доньи Паки. Если сеньорита не возражает, то поживет у нее, пока будет здесь работать.

Лали кивает, зная, что другим учительницам в сельских школах порой приходится ночевать в куда менее комфортных условиях: стелить матрас на полу прямо в классе или спать на сеновале.

Вскоре дверь пристройки открывается.

– Да?

Пристальный взгляд синих, как горный ручей, глаз.

– Здравствуйте, Хуана! Это Эулалия, она будет вас заменять.

В доме звучит граммофон. На полках много книг. Кто-то однажды сказал Лали: когда видишь, как человек при тебе читает книгу, сама книга рассказывает, кто он такой.

– Здравствуйте! – говорит Хуана.

Лали вдруг вспоминает эти слова, глядя на книгу Елены Фортун из серии о приключениях маленькой Селии[6], – учительница держит ее так, чтобы не потерять страницу, которую читала, словно проявляя к роману почтение в духе алькальда.

– Эулалия, это Хуана, штатная учительница нашей школы.

Они улыбаются друг другу. Хуана откладывает книжку на столик в прихожей и тянется расцеловаться с Лали, а та вместо этого протягивает для приветствия руку. Растерявшись на мгновение, обе затем невинно смеются и все-таки обмениваются поцелуями в щеку.

– Рада познакомиться, Хуана.

От Хуаны пахнет лавандой и корицей, у нее кордовское произношение, с открытыми гласными на конце слов.

– Взаимно, Эулалия. Давай на «ты»?

Пока она здоровается с Хосе, обмениваясь поцелуями в щеку (на этот раз обходится без путаницы), Лали рассматривает учительницу. Хуана чуть постарше ее, наверное, ей двадцать с небольшим. Гладкие черные волосы, яркое цветастое платье, глубокий взгляд, доброжелательная улыбка.

Правая нога у нее по колено в гипсе.

– Ох, да что же вы в дверях стоите, проходите! – Балансируя на здоровой ноге, она отступает от порога и впускает гостей. – Налить вам чего-нибудь? Вы наверняка устали с дороги.

Подхватив костыль, свободной рукой Хуана указывает в сторону гостиной. Места немного, но учительница со вкусом обставила свое маленькое жилье так, что оно походит на городскую квартиру. Несколько расписных стульев с плетеными сиденьями за обеденным столом. У окна, выходящего во двор, стоит тумбочка с граммофоном, из которого звучит «Ария» Баха. Маленький кухонный уголок. И книги – много книжных полок, а еще цветы в горшках, портреты и семейные фотографии в рамках.

– Как у тебя красиво! – восхищается Лали, осматриваясь вокруг.

Она всегда мечтала о чем-то подобном, о собственном пространстве, которое могла бы украсить по своему вкусу, вылепить, как из глины, заполнить красивыми вещами и книгами – дома она до сих пор делит маленькую комнатку с сестрами: Карминой и Исабелитой.

– Спасибо. Места немного, зато уютно, правда? – говорит Хуана и, опираясь на костыль, мелкими шажками идет к обеденному столу.

Сквозь решетчатые ставни с геометрическим узором в дом заглядывает ласковое солнце.

Вдруг Лали чувствует, как что-то касается ее лодыжек. Она опускает взгляд.

Это здешний библиотекарь.

– Лукас, не лезь к гостям.

Серый котик с двумя забавными пятнышками на спине, мурлыча, вьется вокруг ног девушки.

– Ох, ну что за кот. Иди, не приставай!

Лали машет, «все в порядке», и наклоняется погладить кота. Тот выгибает спину, как волна на отливе.

– Это кто тут такой ласковый, а? – говорит Лали, почесывая его под подбородком.

Потом по приглашению Хуаны они рассаживаются на плетеных стульях. Сперва Лали, потом Хосе, поставив на пол вещи дочери, и, наконец, Кандидо, который поначалу отнекивается, мол, не хочет навязываться, но по настоянию учительницы все-таки садится за стол.

– Вы нисколько не навязываетесь, алькальд. Буду только рада.

Хуана направляется в кухонный уголок за керамическим кувшином, который стоит с краю, на маленьком столике. Потом разливает воду по стаканам с ловкостью виночерпия, тонкой ровной струйкой. Лали вызывается помочь и подносит стаканы мужчинам – те остались за столом, вдруг разговорившись о погоде в горах.

– Большое спасибо!

Все ненадолго замолкают, наслаждаясь удивительно холодной водой.

– Как твое здоровье? – спрашивает Лали учительницу, указывая на ногу в гипсе.

Хуана усмехается, отмахиваясь:

– Ты про ногу? Да было бы о чем говорить! Вообще-то я уже пошла на поправку. – Она улыбается и приподнимает правую ногу. – Уже получается понемногу ходить. Но доктор говорит, надо еще несколько недель отлежаться, чтобы все окончательно восстановилось. А я ему: несколько недель? Доктор, я же с ума сойду за столько времени в четырех стенах! Еще и уроков не вести! Можешь себе представить, Эулалия. Я, как любая учительница, не могу без дела.

Лали кивает с пониманием.

– Ох, сочувствую!

Но Хуана строит насмешливую гримасу.

– Да ну тебя! Не переживай ты так. Нет же худа без добра: теперь у моих ребят будешь ты. Я уверена, ты прекрасная учительница.

Прекрасная учительница. Сколько себя помнит, Лали всегда хотела стать учительницей, и ей кажется, эта мечта сопровождала ее, как ангелы-хранители, которых все время поминает бабушка: «Да сбережет тебя твой ангел-хранитель, Лали». В детстве, с тех пор как научилась сама вставать на ножки, Лали больше всего любила играть с куклами в школу: сажала их в ряд и рассказывала им сказки или объясняла уроки.

Пока не родилась Исабелита – младшая сестренка беспрекословно стала ее первой настоящей ученицей.

– Спасибо, уверена, что и я многому у них научусь, – спешит ответить Лали, вдруг зардевшись.

Она совсем не ожидала услышать похвалу: преподаватели в Нормальной школе предупреждали, что штатные учителя не всегда хорошо принимают своих заместителей. «Как будто боятся рядом с вами выглядеть хуже».

Но с Хуаной, похоже, этого не стоит опасаться: она и сама не так давно выпустилась, судя по книгам, которые Лали видит у нее на полках. Рядом с романами и рассказами Елены Фортун стоят учебники по педагогике и современные труды, которые упоминали и цитировали на занятиях преподаватели Лали.

Да, это библиотека человека, посвятившего себя преподаванию.

– Это твоя первая работа, Эулалия? – спрашивает хозяйка, гладя кота Лукаса, который устроился у нее на коленях.

– Да. Правда, я проходила практику в одной школе в Севилье, – отвечает Лали, глотнув воды из стакана. – Там получила первый опыт, а это мое первое назначение на работу после окончания учебы.

Практика в школе наконец заставила ее поверить: «Да, быть учительницей – именно то, чего ты хочешь».

Она вспоминает тех ребят и думает, что никогда не забудет, с каким искренним любопытством они ее слушали, какие игры она для них устраивала, как превращала скучные уроки в песни, как придумывала сказки, дав волю воображению, воспитанному чтением книг под апельсиновым деревом в соседском дворе.

– Как экзамены?

Лали фыркает.

– Ох, я несколько месяцев не выходила из дома, готовилась… но все сдала! Вот только постоянное направление на работу еще не получила. С направлениями вообще в последнее время стало трудно из-за всей этой политической неразберихи.

Хуана кивает и смотрит на нее с ласковой улыбкой, как будто вспоминая, что и сама еще недавно была в том же положении.

– Не волнуйся, все у тебя впереди. А пока сосредоточься на том, чтобы делать то, что в твоих силах, – советует она. – Первая работа запоминается на всю жизнь, Эулалия. И я тебя уверяю, что эту ты не забудешь. Ребята чудесные, вот увидишь.

Лали кивает и от волнения может выговорить только: «Спасибо!» На несколько секунд их с Хуаной глаза встречаются, а потом Лали отводит взгляд, покраснев, – ей иногда становится неловко смотреть собеседнику в глаза.

Хосе нарушает молчание.

– А вы где начинали работать, Хуана? – спрашивает отец Лали, который до этого сидел молча и барабанил пальцами по столу.

– О, моя первая работа? Такое не забывается. Я отучилась в Кордове, моем родном городе, а учительницей начинала работать в Пеньяррое – это тоже деревня в сьерре.

– Пеньярроя? – переспрашивает Кандидо. – Это деревня горняков, славные люди. Я знаком с тамошним алькальдом, он тоже социалист.

Хуана легонько наклоняет голову и повторяет себе под нос: «Славные люди». Потом тянется к полке по правую руку от себя, берет портсигар и аккуратно его открывает.

– Сигарету? – предлагает она гостям.

Лали единственная отказывается и просто молча наблюдает за этим ритуалом, который видела столько раз, но в исполнении одних только мужчин: зажечь спичку, поднести сигарету к губам, глубоко затянуться.

Она смотрит, как это делает Хуана, которая, как подобает хорошей хозяйке, прикуривает последней: сигарета лежит у нее на губе, словно свешиваясь с утеса, пока огненная слеза не касается обернутого в бумагу табачного столбика.

И мысленно слышит голос своей матери Мерседес: «Женщина курить не должна. Это пристало только мужчинам».

Она смотрит на нее, не отрываясь, как смотрела на тех девушек, которые курили у дверей Нормальной школы.

На тех, со стрижкой гарсон.

– Позволишь дать тебе совет насчет первой работы, Эулалия? – спрашивает Хуана, затянувшись сигаретой.

– Конечно, буду признательна.

Дым пляшет перед лицом учительницы, медленный, почти невесомый.

– Завтра, в свой первый день, будь сама собой. Не пытайся притвориться кем-то другим. Как любой учитель на своей первой работе, ты будешь во всем сомневаться и наделаешь ошибок. Я вот их наделала целую гору. Но дети всё поймут, если ты будешь с ними честна. Если ты к ним со всей душой и с открытым сердцем. С душой и сердцем, Эулалия.

Лали не знает, что на это ответить. У нее нет слов, ее охватило такое же волнение, с каким она слушала преподавателей, которые призывали: «трансформируем образование, начиная с парты каждого ученика». Анхель Льорка. Хуста Фрейре. Они тоже говорили о том, что в учеников нужно вкладывать душу. И упоминали об открытом сердце, как эта сельская учительница.

Две учительницы улыбаются друг другу. Замолкает граммофон, доигравший классическую мелодию, которая создавала в этом маленьком доме волшебную атмосферу венского салона.

– Кстати, можешь меня звать Лали. Так меня все зовут с детства, – добавляет она.

Ее стали называть Лали, потому что так выговаривала ее имя старшая сестра Кармина, когда была маленькой.

Кордовская учительница тихонько смеется.

– Лали? Мне очень нравится.

В доме у доньи Паки не играет классическая музыка, зато пахнет кексом, испеченным к приезду гостей. Когда прибывает процессия, которую возглавляет алькальд Кандидо и замыкает отец новой учительницы, в домике из необожженного кирпича с соломенной крышей еще пахнет лимоном и натопленной дровяной печью.

– Донья Паки?

Стук в дверь отдается гулким эхом в вечерней тишине.

– Вы дома?

Донья Паки ждала их часом раньше, но они задержались у Хуаны: та, несмотря на гипс, повела севильянку осматривать школу.

– Это Кандидо, донья Паки. Открывайте.

Над ними оранжевое небо, в котором солнце, прикрывшись ватой облаков, как будто вознамерилось поиграть в прятки.

Тяжелая деревянная дверь без замка открывается перед ними.

– Простите, что задержались, – извиняется с порога алькальд. – Позвольте представить вам Эулалию, учительницу на замену.

Лали обменивается с хозяйкой поцелуями в обе щеки.

– Очень рада, милая.

Это невысокая женщина с морщинистым лицом и седыми волосами. Казалось бы, у нее должен быть полон дом детей и резвящихся внуков. Но это не так.

– Донья Паки овдовела год назад, а детей у них не родилось, – объяснил Кандидо Лали и ее отцу по дороге. – Поэтому она сдает свободные комнаты тем, кто приезжает в деревню, да и ей самой так повеселее.

Лали кивает. Ей сразу становится очень жалко эту женщину.

– Проходите в гостиную, я там кое-что приготовила перекусить.

Такую же жалость она чувствует теперь, видя, как хозяйка расстаралась, чтобы угостить новую жиличку: орчата[7], засахаренные орехи, большая латунная кастрюля горячего шоколада и, на почетном месте посреди стола, будто кубок победителя, лимонный кекс.

– Не стоило так утруждаться!

Она думает о том, как бы любили эту женщину дети и внуки, которых у нее никогда не было, и как жаль, что никто не перебивал себе аппетит ее кексами.

– Да какое ж тут утруждение, просто хотела вас угостить, – отмахивается хозяйка с неровной улыбкой, в которой не хватает нескольких зубов.

Лали улыбается в ответ; ей приятно, что хозяйка приложила такие усилия, чтобы ее хорошо принять. Она садится и, хотя ей нестерпимо хочется попробовать все, что стоит на столе (она ничего не ела с тех пор, как они выехали со станции в Хересе), ждет, пока инициативу проявит отец или Кандидо.

Это она твердо усвоила с самого детства.

«За столом сеньорита никогда не приступает к еде первой и не заканчивает последней».

Начало полднику кладет Кандидо. Он набирает себе горсть засахаренных орешков, и вскоре гости под внимательным взглядом доньи Паки пробуют угощение в безмятежном молчании, пока вдруг тишину не нарушают два удара в дверь.

Хозяйка встает и торопливо открывает.

– Кто там?

За дверью Хосе Луис, возница, который доставил Лали с отцом в деревню. За ее отцом он теперь и приехал, как договаривался с алькальдом.

– Дон Хосе, поезжайте, пока не стемнело, – торопит его Кандидо.

Тот кивает. Поднимается и поворачивается к дочери с плохо скрываемым волнением. Дочь тоже вскакивает, невольно вскрикивает: «Ой, папа!», бросается ему на шею, и они крепко обнимаются.

– Пиши нам, милая, – просит Хосе.

Когда отец обнимал ее, под прикрытием его крепких рук и широкой, как и полагается охраннику, спины Лали всегда чувствовала себя в безопасности.

– Обязательно, папа. Каждую неделю.

В объятиях Хосе любой страх отступал.

Но теперь, как бы крепко она ни обнимала отца, страхи Лали – что она остается одна в полутора сотнях километров от дома, что впереди первый настоящий урок, а главное, что нужно будет не ударить в грязь лицом перед такой штатной учительницей, как Хуана, – эти страхи никуда не исчезают, как будто волшебная защита Хосе не действует в ее самостоятельной жизни.

Потому что именно это и значит повзрослеть, сказали ей однажды.

– Хорошо тебе добраться домой, папа. Поцелуй от меня маму и сестер.

Хосе целует дочь на прощанье, потом еще раз, от имени матери, звонко, в обе щеки, а Лали старается придать лицу спокойное выражение и утирает слезы в уголках глаз.

– До свидания, Лали!

Она не хочет показаться слишком взволнованной прощанием, зная, что надо привыкать к встречам и расставаниям, к дорогам, к сельским школам, пока она не получит где-нибудь постоянное место учительницы.

– До скорого! – кричит она ему вслед, не в силах представить, когда наступит это «скоро», через сколько дней или недель.

С ловкостью, необычной для пятидесятилетнего, Хосе забирается в повозку и машет рукой на прощание, возница дергает поводья, и лошадь начинает идти шагом.

Отец скрывается за поворотом. После его отъезда и Кандидо начинает собираться. Он подходит к Лали, которая так и стоит у дверей.

– Что ж, сеньорита, и мне пора. Если что-то понадобится, не стесняйтесь, обращайтесь, хорошо? Я днем обычно либо в городском совете, либо в таверне у Рубио.

Он аккуратно натягивает мягкую шляпу на седую шевелюру.

– Конечно, не беспокойтесь.

Алькальд на несколько секунд прикладывает руку к полям шляпы, прощается с женщинами, а потом выходит на крыльцо и удаляется вниз по улице. Донья Паки берет Лали под локоть.

– Пойдем, голубушка, провожу тебя в комнату, – говорит она.

Лали кивает и возвращается к обеденному столу за своими вещами, которые Хосе прислонил к ножке стола.

– Она небольшая, но тебе там будет уютно, я уверена.

Подхватив чемодан, Лали следует за хозяйкой в узкий коридор, ведущий к спальням. Его освещают свечи, горящие на маленьком алтаре.

– Тут моя спальня, вот здесь уборная, а там твоя комната. – Донья Паки указывает на последнюю дверь в коридоре.

Лали осматривается и задерживает взгляд на алтаре около двери в хозяйскую спальню, на котором стоят длинные свечи в несколько рядов, открытки со святыми и фигурка Девы Марии с младенцем Иисусом на руках.

– Это Дева Долины, – поясняет донья Паки, указывая на статуэтку. – Святая покровительница нашей деревни.

Лали кивает. Алтарь напоминает ей тот, что стоит дома у ее бабушки по отцу, Исидоры, которая живет в районе Макарена. У Мерседес, ее матери, алтарь поскромнее, не такой нарядный, но там тоже стоит Дева Мария, и мать молится ей каждый день.

Старинный простой ритуал – как связующая нить, соединяющая столько жизней.

– Не один десяток лет я ей молилась о том, чтобы она подарила мне такую девочку, как ты, – говорит донья Паки, освещенная длинными свечами. – И надо же как вышло: она мне ее привела жиличкой.

«Хоть бы у тебя ноги не дрожали. И голос, Лали, ради всего святого».

– Доброе утро, сеньорита. Это вы учительница на замену, верно?

Утром прохладно, и свист холодного ветра из долины как будто нашептывает ей истории. Хотя за вчерашний день Лали очень устала после долгой дороги, она едва смогла уснуть на соломенном тюфяке в доме доньи Паки: от волнения ее трясло, будто в тропической лихорадке.

– Э, д-да, сеньор. Меня зовут Эулалия, приятно познакомиться.

Лали протягивает ему руку для крепкого и уверенного рукопожатия. Руку, которую она за несколько секунд до встречи с его ладонью, жесткой, шершавой и мозолистой, незаметно вытерла о спинку блузки, чтобы пот не выдал ее волнения.

– Ну, добро пожаловать! Я Марсиаль, школьный сторож.

Марсиаль ждет учительницу у входа в школу, посреди толпы учеников. Гомон детских голосов Лали услышала еще от дома доньи Паки, когда вышла оттуда за пятнадцать минут до девяти утра – времени начала занятий.

– Спасибо, очень рада, Марсиаль.

Он быстро окидывает ее взглядом. Лали самым подробным образом продумала и распланировала свой гардероб, как только начала готовиться к отъезду в деревню; он своего рода произведение искусства, в котором ни одна деталь не оставлена на волю случая.

Перед маленьким зеркалом в уборной в доме доньи Паки Лали нарядилась в длинное синее платье с набивным рисунком, завязала бант на воротнике, надела новые мокасины с пряжками, волосы собрала в низкий пучок, а в уши вдела сережки с маленькими жемчужинками. Под конец подрумянила свои розовые щечки – совсем чуть-чуть, чтобы не подумали дурного.

Она посмотрелась в зеркало и улыбнулась сама себе. Да, она выглядела как настоящая учительница.

– Алькальд, наверное, уже показал вам школу, да? – спрашивает сторож.

Лали кивает, по-прежнему глядя на детей. Одна группка с ее приходом прервала свои игры, у них на лицах ясно читается вопрос: «Это что, новая учительница?», а вот другие не отвлеклись от догонялок и чехарды, как будто для них нет ничего и никого важнее, чем эти утренние забавы – глоток детской свободы.

– Да. То есть, мне ее показала сеньорита Хуана, когда я к ней заходила, – отвечает Лали, уставившись на кустистые усы сторожа. – Учительница ведь должна была ввести меня в курс всех деталей.

Об этом они с Хуаной и разговаривали вчера после того, как было покончено с официальными делами. Детали звались Педрито, Хосе, Рамон, Паскуаль и так далее, и штатная учительница обо всех рассказала Лали.

– Педрито – ужасный подлиза, все время будет выпрашивать у тебя поблажки, сама понимаешь, – объясняла ей Хуана под звуки граммофона, пока они сидели у нее в гостиной.

А Лали только кивала.

– Паскуаль – умница, все схватывает на лету, – продолжала Хуана, а Лали жалела, что у нее нет под рукой записной книжки, чтобы конспектировать, потому что на свои записи мелким почерком она полагается порой больше, чем на собственную память.

– А вот с бедняжкой Хосе будь терпеливой, хорошо?

И так они поговорили о каждом из почти тридцати учеников: ребята разного возраста, кто грамотный, кто едва читает по слогам, кто пропускает бо́льшую часть уроков, а кто сидит за партой каждый день, как будто от этого зависит вся его жизнь.

– Сеньорита Хуана вообще очень хорошая учительница, – говорит ей сторож, почесывая почти лысую макушку левой рукой. – Но до чего же упрямая, Господи прости! Ну вот чего она полезла красить стену сама, даже меня не попросила? – Он указывает на границу между старой и свежей краской на середине высоты фасада, отмечающую, где Хуана упала с лестницы. – Я ей говорил: Хуана, сами посудите, разве это учительское дело? А она: мол, если школа стоит некрасивая, то и дети ходят сюда без радости. Ну не глупость ли? Вы на них посмотрите, на этих пацанят: какое им дело, красота в школе или свинарник?

Он смотрит на Лали, ожидая, что она с ним согласится, но учительница знает, что от того, как она сейчас ответит, будет зависеть, какое впечатление сложится о ней у сторожа.

Несколько секунд она молчит, глядя на детей.

– Знаете, Марсиаль, а на педагогическом факультете нам, преподавателям, объясняли, что приятная обстановка способствует обучению, – отвечает она наконец, довольная тем, что нашла подходящие слова.

Слова, которые вполне могла бы произнести Агустина, ее преподавательница из Нормальной школы. Но сторож, так и оставшийся при своем убеждении, ехидно усмехается, демонстрируя ровные желтые зубы:

– Тьфу, вас, учительниц, пойди разбери!

Лали пожимает плечами и улыбается в ответ смеющемуся сторожу. Она даже не знает, что еще могла бы ему сказать, кроме как повторить: что бы он ни думал, а она прекрасно понимает, что делает, и Хуана тоже.

Повисает неловкое молчание, пока вдруг Лали не слышит голос за спиной.

Тоненький голос.

– Извините…

Лали поворачивается. Перед ней стоят трое ребят.

– Это вы учительница на замену? – спрашивает один из них.

И она отвечает с самой широкой улыбкой:

– Да, сокровище, это я.

Дети смотрят на нее так, словно перед ними один из волхвов, приносящих дары.

– Вот здорово! – радуются они, и у Лали по всему телу бегут мурашки, как будто это волнение рвется наружу.

Дело было осенью, день она точно не помнит. Шел дождь. Все тогда выглядело немного нереальным, во всяком случае, так кажется Лали теперь, годы спустя, когда она смотрит в прошлое будто через зеркальный лабиринт. Ей было шесть, а может быть, семь. Чтобы она не мокла под дождем, мать велела скорее бежать к крыльцу школы, укрыться под маленьким навесом.

Это был ее первый день, Лали пошла в новую школу, потому что отец сменил работу: ушел с консервной фабрики и устроился охранником на табачную.

Перемены дались тяжело. Но потом вся семья пришла к выводу, что это к лучшему, только Лали понадобилось чуть больше времени.

– Тебе понравится в школе, Лалита, – сказала ей мать.

Но малышка сомневалась. Они переехали в центр города, поэтому ей пришлось пойти в другую школу.

В католическую школу для девочек на улице Святого Викентия.

Лали чувствовала себя так, будто они не переехали, а изошли из Египта, преследуемые фараоном.

Она хорошо помнит, как в первый раз услышала голос сестры Пакиты.

– А ты у нас Эулалия, верно? – спросила ее женщина в монашеском платье, у которой на шее покачивалось, как маятник, распятие на золотой цепи.

Лали испуганно кивнула, не в силах даже выговорить «здравствуйте!», потому что голос у нее дрожал так, будто во рту притаился озорной чертенок. Но монахиня только улыбнулась, удовлетворенная этим робким знаком согласия, и предложила пойти с ней во двор, где остальные девочки укрывались от дождя, а несколько самых озорных играли в лужах.

– Вот увидишь, тебе тут понравится! – воскликнула монахиня.

Лали посмотрела на нее, как котенок, загнанный в угол. У нее еще и ноги дрожали, и когда она медленными шажками шла под навес за руку с монахиней, ей казалось, будто она идет по зыбучим пескам.

– Меня зовут сестра Пакита, дитя мое. Я буду твоей наставницей.

Наконец Лали улыбнулась и под защитой наставницы стала знакомиться с остальными девочками.

– Эулалия, это Кармен, – весело говорила монахиня. – Смотри, малышка, а вот эту девочку зовут Конча.

Лали не знала, что на это надо ответить. Ей всегда тяжело давалось знакомство с новыми людьми.

И тогда, и сегодня, столько лет спустя. Если в тот день шел дождь, то сегодня мощно светит весеннее солнце, почти летнее, и поэтому она невольно щурится, стоя перед школой и дожидаясь звонка, который возвестит начало уроков.

Дети носятся вокруг, играя, пока не раздается «дин-дон» – и это первая неожиданность: вместо обычного звонка в школе Алькала-дель-Валье звонит колокол, похожий на те, что созывают на службу в церковь. Звон повторяется трижды и, словно военный приказ, останавливает все игры.

Дети сразу бегут строиться, и все взгляды сходятся на невысокой учительнице, которая с улыбкой стоит перед ними, раскинув руки, как крылья.

– Привет! Как вы? Я Лали!

Ее улыбающиеся губы дрожат.

– Ваша новая учительница!

Она уделяет особенное внимание этим минутам, зная, что первое впечатление, дурное ли, хорошее ли, порой оставляет след навсегда.

– Как ваши дела? Хорошо?

Дети смотрят с любопытством. Кто-то посмеивается над ее севильским говором. Лали проходит между двумя колоннами, пока ребята заканчивают строиться: высокие – а таких несколько, есть даже те, кто выше нее, – встают сзади, как сторожевые башни, а маленькие – впереди. Мимоходом она обращается с вопросами то к одному, то к другому: «А как тебя зовут? Нравится тебе в школе?» – пока все наконец не оказываются на своих местах. Она поворачивается, шутливо салютует ребятам, как генерал-капитан, и ведет их в класс. Она побывала там с Хуаной и Кандидо перед тем, как отправиться к донье Паки, которая ждала их с кексом.

– Но разве тут помещаются все ученики? – удивленно спросила Лали.

Класс маленький, но по-домашнему уютный; черная доска и перед ней помост, для красоты несколько растений в горшках и плакаты министерства народного образования: «Новая школа – свободный народ», «Чтение – лучшее лекарство от невежества», таблица с гласными и согласными буквами над доской, два десятка парт со скамейками, а напротив них – учительский стол.

– Не помещаются. Я уже давно жалуюсь, что парт на всех не хватает, – ответила Хуана, скрестив руки. – Но взять их неоткуда. Младшие сидят впереди на ковриках, прямо на полу, а средние и старшие – за партами, хотя иногда кому-то приходится и стоять.

Лали только растерянно кивнула.

Ученики входят и рассаживаются, как предполагает учительница, по своим местам. Тут и там раздаются голоса и смешки, ребята заговорщически и с любопытством переглядываются, наверное, гадая, какой окажется новая учительница.

Лали кладет свой портфель на учительский стол и, сдерживая дрожь в ногах, идет на середину помоста. Она смотрит, как малыши разбирают коврики, наваленные у доски, стелют на пол и усаживаются, скрестив ноги. Делают они это на удивление организованно, и Лали думает, что Хуана, наверное, отрабатывала с ними такой распорядок. Распорядок повседневных действий.

Она вспоминает слова Агустины, преподавательницы из Нормальной школы: «Распорядок повседневных действий – это фундамент, на котором мы выстраиваем обучение. Ни в коем случае нельзя им пренебрегать».

Лали поспешила записать в своей книжечке: «Распорядок – НЕ пренебрегать».

Она обводит взглядом класс, продолжая улыбаться. Дает ребятам еще немного времени, чтобы они устроились на своих местах, перестали шептаться и пересмеиваться и наконец обратили внимание на нее.

– З-здравствуйте, ребята!

Но гомон продолжается, особенно на задних партах.

Может быть, они ее испытывают на прочность.

– Тихо, пожалуйста!

Может, ей просто не под силу сладить с этими двенадцатилетними, а то и четырнадцатилетними ребятами.

Но тут ей кое-что приходит в голову.

– А знаете, какое у меня любимое животное?

И это срабатывает. Неожиданный вопрос заставляет голоса притихнуть, и почти тридцать пар глаз вдруг выжидательно смотрят на нее.

Она молчит с озорным видом и морщит нос.

– Какое, сеньо, скажите? – раздается один голос.

Она выучила этот прием, когда проходила практику в севильской школе. Штатная учительница, опытный педагог по имени Пилар, говорила ей: «Не надо просить о внимании, Лали. Внимание нужно захватывать, понимаешь?»

Лали проходит по классу, провожаемая внимательными взглядами учеников.

Вот теперь они ее слушают.

– Доброе утро, ребята. Меня зовут Эулалия, я буду вашей учительницей, пока сеньорита Хуана не поправится после несчастного случая.

– Здрасте, сеньо Эулалия! – кричат некоторые.

Другие же застопорились на середине ее имени и путаются в гласных: «Эло», «Лалио», «Эйлалу».

– Э-у-ла-ли-я, – повторяет учительница со смехом. – Но можете звать меня Лали, это вам будет намного проще. Я знаю, что вы с Хуаной многому научились, и постараюсь, чтобы вы не сильно отстали. И если мне удастся внести скромный вклад в то, чтобы вы выросли свободными гражданами и чтобы школа открыла перед вами все двери, которые до сих пор были закрыты, я буду очень рада.

Она делает паузу, раздумывая, не надо ли что-то прибавить к этой короткой вступительной речи, которую она столько раз в разных видах, но с теми же словами – граждане, образование, свобода – произносила в уме. И наконец торжественно обещает, чувствуя на себе пристальные взгляды ребят:

– А в конце занятий я вам непременно расскажу, какое у меня любимое животное!

Она решила начать с урока литературы и предложила ученикам прочесть стихотворение Лорки.

– Л-л-луна в це-це-цыганскую ку-кузню…

Строка дрожит у мальчика на губах, он нервничает, заикается, глотая гласные звуки.

– Вп-плыла жасмином в-воланов.

Рамон отрывает взгляд от страницы и смотрит на Лали.

– Знаешь, что ты можешь сделать, чтобы не запинаться, Рамон? Останавливайся перед каждой строчкой. Сперва читай ее про себя, а потом уже вслух. Давай дальше. У тебя получится.

Мальчик кивает. Он снова опускает глаза на стихи Лорки и несколько секунд смотрит на третью строку. Потом набирает воздуха в грудь.

– И с-смотрит, смотрит ребенок. И глаз не сводит, отп-прянув[8].

Лали с помоста аплодирует ему: «Молодец!» – и обводит взглядом класс, выбирая, кто будет читать дальше. К ее изумлению, оказывается, что бегло читать умеют лишь немногие. На вопрос, кто сможет прочесть стихотворение без запинки, поднимают руки всего два-три мальчика.

– А остальные?

Ей отвечает Педрито с типично андалусской непосредственностью того, кто вырос под прихлопывания в ладоши и стук каблуков матери – танцовщицы фламенко:

– А остальные мы никто не умеем, сеньо. Если бы умели, нас бы тут не сидело.

Лали озадаченно хмурится. Она глядит на белобрысого малыша, пытаясь понять, не разыгрывает ли он ее. Похоже, что нет.

– А где же вы тогда были бы?

Остальные смотрят на нее молча.

– Где-где, сеньо, – весело отвечает Педрито и оглядывается, рассчитывая на понимающий смех товарищей, – работали бы.

Работали бы. Она вспомнила предупреждение одного из преподавателей насчет сельских школ: «В некоторых семьях детям дают только научиться писать свое имя да освоить простейшую арифметику – большего они не могут себе позволить, потому что ребенка надо как можно раньше приобщать к работе».

В итоге дочитывает стихотворение Паскуаль, который поднимает руку и вызывается сам. Нескольким ребятам Лали дает задание читать книгу дальше, а остальным предлагает повторить гласные и согласные.

– Повторяйте за мной, это буква… – Она берет указку с учительского стола и показывает на букву А, висящую над доской.

Полчаса спустя она переходит к уроку математики:

– Ребята, Хуана попросила меня начать с таблицы умножения на шесть. Этим мы и займемся. Приступим.

Кое-кто недовольно ворчит.

– Шестью один – шесть, шестью два – двенадцать…

Так проходит утро. Потом большая перемена, на которой школьники спешат побыстрее проглотить свой хлеб с оливковым маслом, чтобы осталось больше времени на игры; уроки естествознания и обществознания («А вы знаете, что звезд на небе больше, чем песчинок на пляже?»), полные любопытных вопросов («А вы знаете, что древние жители Америки до прибытия испанцев использовали в качестве денег зерна какао?»); последним уроком – рисование и труд, где ребята проявляют свои художественные таланты, рисуя углем. И вот за пятнадцать минут до колокола Лали велит им собирать вещи.

– Но сеньо! – упрекает ее Паскуаль с озорным взглядом и беззубой улыбкой. – Вы забыли рассказать, какое у вас любимое животное!

Лали кивает, – и правда забыла! – и те, кто хочет услышать ответ, замолкают и ждут. Но сначала она с ними еще немного поиграет.

Она улыбается, притворяясь рассеянной.

– Скажите, сеньо!

Кое-кто нетерпеливо кричит: «Ну же!», пока Лали наконец не говорит:

– Хамелеон! Это мое любимое животное. А вы знаете, что хамелеоны умеют поворачивать глаза на триста шестьдесят градусов? А еще могут менять цвет, когда чувствуют опасность. Завтра я побольше вам о них расскажу, договорились?

Удивленные ребята кивают, а некоторым, похоже, даже хочется еще поговорить об этой интересной рептилии.

– Я однажды видел хамелеона в лесу! – кричит кто-то с задней парты.

Но больше они уже ничего не успевают обсудить. По школе разносится «динь-дон» школьного колокола, так похожее на звон церковных колоколов, и все смолкает, прежде чем школьники, как всегда под конец дня, ринутся к выходу.

– До завтра, ребята! Хорошего вам дня!

Многие, выходя из класса, разговаривают про хамелеонов.

– До завтра, сеньо!

В считаные секунды класс пустеет. Лали вздыхает, разглядывая покинутые парты.

Это напоминает затишье после бури. Она обходит помещение, подбирая с пола мусор: обломки грифелей, куски угля для рисования, бумажки, сложенные самолетиком.

«Завтра нужно будет сделать им внушение, сегодня не успела», – думает она.

Потом она идет к хозяйственному шкафу, берет метлу и совок, подметает полы. Наконец, наводит порядок в своем портфеле и выходит из класса, еще раз вздохнув. Она устала, вымоталась, но довольна тем, что сделала за день.

– Это вы новая учительница? – слышит она у себя за спиной.

Она поворачивается. У дверей стоит незнакомая женщина, а с ней один из учеников, Хосе.

Лали заставляет себя улыбнуться и отвечает:

– Да, это я, меня зовут Лали. А вы, наверное, мать этого сорванца. – Она глядит на мальчика и насмешливо подмигивает ему.

Но лицо матери остается бесстрастным, как у мраморной статуи. Она в трауре, волосы собраны в пучок; вероятно, ей за сорок, но выглядит она намного старше.

– Да, это мой младший. Меня зовут Пури. Но я хотела поговорить с вами не о нем, сеньорита. А о том, что меня очень беспокоит.

Они смотрят друг другу в глаза.

Несколько воробьев играют в догонялки на деревьях на площади, так же как играли во дворе ребята в девять утра.

– Конечно, слушаю вас.

Воробьи налетались, уселись все вместе на одном дереве и зачирикали во все горло, как будто прося друг у друга пощады.

– Я хотела спросить, намерены ли вы восстановить в классе самое святое. Самое святое, что только есть, сеньорита.

Лали удивленно поднимает брови.

– Самое святое?

Женщина фыркает.

– Разумеется. Я о Господе нашем Иисусе, как вы понимаете.

Лали колеблется.

– Я вас не понимаю, сеньора. При чем тут Иисус?

После этих слов Пури делает шаг к ней.

– Потому что эта наглая училка, эта Хуана, как только заявилась к нам в деревню, бессовестно убрала распятие из класса моего ребенка. Мол, министерство народного образования так велело. И если бы только это! С тех пор как приехала, она только и делает, что внушает детям всякий вздор. Якобы у женщин и мужчин должны быть одинаковые права, якобы мальчикам можно учиться шить, а девочкам – работать инструментами, якобы образование должно быть светским и все тому подобное. Светским, ха! Да где это видано? – Она иронически хмыкает.

Несколько секунд Лали молчит. Ей хорошо известно, что религиозный вопрос вызвал немало разногласий в испанских школах, особенно в сельских. В Нормальной школе их об этом предупреждали.

«Лучше всего не вступать в конфликт. Силой здесь ничего не добиться. Старайтесь мирно разрешать ситуацию. Убеждать словами», – говорила Агустина.

Лали старается говорить примирительным тоном.

– Поймите, Пури, теперь закон…

Но женщина перебивает ее и хватает за локоть.

– Вот только не надо об этом, сеньорита. У нас тут один закон – закон Христа Господа.

Она замолкает, как будто, помянув имя Господне, нужно обязательно сопроводить его почтительной тишиной. Лали растеряна, она не знает, что сказать и как поступить, даже какое выражение придать лицу. Единственное, чего она хочет, – распрощаться с этой женщиной и оказаться в доме доньи Паки.

– Прошу прощения, сеньора, но меня ждут к обеду… – оправдывается она, поворачиваясь в сторону одной из улочек, отходящих от площади.

Но Пури настойчиво допытывается, будто на допросе:

– Вы христианка?

Христианка?

Они снова встречаются взглядами.

– Что?

Воробьи опять чирикают.

– Вы в Бога верите, сеньорита?

Лали вдруг вспоминает школу.

Ей десять лет. Сестра Пакита, улыбаясь, напевает гимн своим сопрано. Стоит майское утро, лучи солнца падают сквозь решетчатые окна капеллы, как на картинах с явлением святых.

– Я училась в католической школе, сеньора, – отвечает она сейчас, и тот гимн готов сорваться у нее с уст, хотя это было так давно и так далеко. – Меня наставляли в вере.

Некоторые ее одноклассницы щекочут друг друга под прикрытием скамеек для молитвы, но Лали не отвлекается от пения, она послушно, дисциплинированно славит Господа голоском, сладким, как горшочек меда.

– Тогда будьте любезны… – говорит Пури, которую ответ Лали, похоже, немного успокоил. – Ради монахинь, которые вас учили, поступите как подобает, верните распятие на стену. А если эта его выбросила, скажите мне, я принесу новое.

Лали смотрит на Хосе, который ждет рядом с ними, не говоря ни слова.

– Или вы думаете, что эта упала случайно? – продолжает мать, снова нахмурившись. – Я вот уверена, что на то была чья-то воля. Божья ли, человеческая ли, но была. Сделайте мне одолжение. Вы вроде бы славная девушка. Не надо вам, чтобы с вами случилось то же, что с этой.

Она замечает шум ветра из долины, влажного, солоноватого, который приносит с собой извилистый ручей Сотильо, делящий деревню пополам. Она замечает разговоры и пение из открытых дверей и окон, украшенных цветочными горшками, голоса людей, которые собираются перед домами поболтать и отдохнуть от забот страдной поры. Она замечает запахи с кухонь и твердость мостовой, которая вдруг становится на дыбы, как будто деревня хочет вскарабкаться на гору.

Лали рассчитывает, что еще привыкнет, но пока у нее ломит ноги.

Она замечает множество деталей, потому что сейчас прогулка по этим улочкам похожа на приключение в далекой стране из какого-нибудь романа.

Лали направляется в таверну Рубио, где договорилась пообедать с Хуаной.

– Добрый вечер, сеньорита Лали, – слышит она.

Она предполагает, что это мать кого-то из ребят, судя по естественности, с которой та произнесла ее имя, «сеньорита Лали», как будто они знакомы всю жизнь. Женщина в траурном платье, с волосами, собранными в низкий пучок, машет ей рукой и улыбается, демонстрируя пустоту на месте одного из резцов. Лали улыбается ей в ответ.

– Хорошего вам вечера!

До вчерашнего разговора с матерью Хосе доньей Пури, который она никак не может выкинуть из головы, севильянка видела от новых соседей только доброжелательность. И все же она постоянно чувствует, что за ней наблюдают, когда она идет по улице, смотрят из-за тюлевых занавесок, плетеных жалюзи или с крыльца, как будто она еще долго не перестанет быть тут чужой.

Ее об этом предупреждали в Нормальной школе.

– Тем из вас, кого распределят в сельские школы, важно знать, что иногда местные жители будут смотреть на вас с недоверием. Из-за того, что вы женщины; из-за того, что вы одеваетесь по-городскому; из-за того, что вы получили образование, – по сути, из-за того, что вы знаете и умеете многое из того, что до недавнего времени сельские жители Испании считали подобающим только мужчине.

Когда Агустина договорила, Лали и некоторые ее однокурсницы стали переглядываться, гадая, неужели их наряды – летние платья, открывающие лодыжки и чуть ли не колени, – вызовут такие проблемы, как говорит преподавательница.

– Да не может быть все так серьезно! – воскликнула Лали тогда.

А теперь она это знает на своем опыте. Лали постоянно замечает на себе взгляды деревенских жителей: они как будто рассматривают каждый сантиметр ее одежды, ее голых икр, открытой шеи под пучком волос или шляпкой, особенно когда она весело смеется и у нее появляется ямочка на левой щеке.

Именно такие взгляды она чувствует на себе – косые, исподлобья, прищуренные взгляды мужчин и немногочисленных женщин, – когда входит в таверну Рубио, где договорилась встретиться с деревенской учительницей в три часа дня.

– Лали, я тут! – слышит она среди толпы.

Она видит, как Хуана машет ей рукой из-за столика в глубине зала.

Лали машет в ответ и пробирается к ней между деревянными столами с плетеными стульями, где завсегдатаи судачат или играют в карты.

И снова чувствует на себе взгляды.

– Привет!

Она улыбается Хуане. Та поднимается, опираясь на руку мужчины, который стоит рядом. Лали не знает его в лицо, но уже догадывается, кто это.

– Лали, познакомься, это Сальвадор, мой товарищ.

Лали собирается было с ним расцеловаться, но он протягивает для приветствия руку. Она уже поняла, что революционеры предпочитают здороваться с женщинами по-товарищески.

Потом она смотрит на них двоих, не скрывая удивления.

– Товарищ по работе? – переспрашивает она. – Ты тоже учитель?

Сальвадор смеется.

– Нет, Лали. Я адвокат.

– Я имела в виду, что он мой жених, Лали, – поясняет Хуана. – Но, сама понимаешь, «жених» звучит так старомодно, правда?

Лали кивает – теперь ей понятно. Однокурсницы из Нормальной школы тоже не говорили о женихах, в отличие от ее сестры Кармины, которая только об этом и твердила: какой у нее будет жених и за кого она выйдет замуж.

Ей трудно представить, что у Хуаны может быть жених. Хотя, пожалуй, не так уж трудно, пусть он и назван «товарищем».

– Как ваши дела, сеньорита? – спрашивает Сальвадор. – Привыкаете к деревенской жизни?

Она снова кивает, нервно хихикнув. Сальвадор такой высокий, что рядом с маленькой Лали кажется великаном. Чтобы заглянуть ему в лицо – густые волосы, изящные черты, пушистые усы, – ей приходится задирать голову так же, как когда она смотрит на отца, в которого, к своему сожалению, совсем не пошла ростом.

Они садятся, и Сальвадор машет трактирщику, чтобы тот подошел принять заказ. Лали краем глаза его разглядывает. По отутюженной рубашке, прямой осанке и красивой речи понятно, что это образованный и аккуратный молодой человек. Мать с обычной иронией сказала бы ей: «Эх, а ты-то что себе не найдешь такого красавчика?»

– Сальвадор сегодня приехал вести урок в школе для взрослых, которую мы устраиваем для местных жителей, – сообщила Хуана, уложив ногу в гипсе на один из пустых стульев. – Я ведь тебе еще не рассказывала?

Лали качает головой.

– А как это? – с интересом спрашивает она.

Гул голосов в таверне усиливается – похоже, кто-то из мужчин за столом в середине зала отпустил шуточку, и завсегдатаи разразились хохотом. Сальвадору приходится повысить голос, чтобы ответить Лали.

– Когда Хуану направили на работу в эту деревню, мы организовали маленькую школу, чтобы помочь и родителям учеников освоить то, без чего не обойтись в современном мире: грамоту, трудовое право, новые законы…

– Но не только это, – подхватывает Хуана. – Я уже с месяц провожу занятия для женщин, рассказываю о гигиене и интимной жизни. Представляешь, Лали, кое-кто до сих пор считает, что во время месячных нельзя принимать душ и мыть голову! Как будто это какое-то позорное клеймо, из-за которого нужно прятаться от людей. Некоторые даже из дома не выходят!

Лали кивает и хмыкает, вдруг вспомнив о своей бабушке Исидоре, которая всегда прислушивалась к мнению и советам самых отъявленных ханжей в квартале.

– Бабушка мне однажды сказала, – вставляет Лали, подняв указательный палец, – что когда у тебя эти дни, нельзя входить в бодегу[9] или даже трогать сосуд, в котором содержится вино, потому что из-за нечистой женщины вино превратится в уксус. Мне запомнилось это характерное слово, «нечистая». Почему это я нечистая, если я в этом не виновата?

– Можешь себе представить, Лали, – продолжает Сальвадор, сделав глоток вина из стакана, который стоит перед ним на столе, – насколько нуждаются в помощи взрослые жители таких деревень, как эта. Сколько бы сил государство ни вкладывало в образование детей, это не имеет смысла, если не стараться просветить и их родителей.

Лали снова кивает. Вдруг у стола останавливается Рубио – пузатый мужчина с седой шевелюрой, которая когда-то, видимо, была светлой, – и интересуется, что они будут есть. «Закажи эстофадо[10], оно очень вкусное», – предлагает кордовская учительница, и Лали кивает, решив последовать ее совету. Сальвадор и Хуана просят «как обычно», и трактирщик возвращается за стойку, бормоча заказ, чтобы ничего не забыть.

– Ой, совсем запамятовала! – спохватывается Хуана и наклоняется за портфелем, который поставила у ножки стола. – Тут бумаги, которые я тебе обещала: мои учебные программы и педагогические дневники. Только береги! – предупреждает она с улыбкой. – Тут вся моя суть как учителя.

Лали забирает портфель и кладет его на колени.

– Спасибо, Хуана!

Ей не терпится вернуться домой и познакомиться с его содержимым. Насколько она успела узнать свою предшественницу, та наверняка применяет на практике многие из педагогических новаций, которые Республика унаследовала от Свободного института образования и от движения «Новая школа». Все то, о чем с такой страстью рассказывали преподаватели в Нормальной школе: активные методики, обучение через открытие, эксперименты в классе…

Тут трактирщик подходит к столу, удерживая три тарелки. Хуана радостно и звонко восклицает: «Какая вкуснота!» – и все трое спешат воткнуть вилки в тушеное мясо, будто не ели несколько дней.

– Готовит тут Гертрудис, жена Рубио, – объясняет Хуана, подув на горячий кусок. – Их сын ходил в школу до одиннадцати лет, а потом отец отправил его на кухню, поваренком. Я уговаривала его повременить еще хотя бы год, чтобы мальчик окончил школу, но Рубио заявил, что ему в таверне не хватает рук, а тратиться на наемного работника он не намерен.

Учительница замолкает, и с ее пухлых губ срывается вздох.

– Надо же! – изумляется севильянка.

– Вот видишь, с чем нам приходится иметь дело. Поэтому так важна школа для взрослых. Очень уж твердолобый тут народ.

Лали вспоминает донью Пури и вчерашний разговор о распятии, которое Хуана убрала из классной комнаты.

– Так что, хочешь зайти посмотреть? – предлагает наконец Сальвадор.

Уроки для взрослых проходят в двух пустых классах школы. Сначала, как Хуана рассказала Лали, их посещали всего четыре-пять женщин, наиболее симпатизирующих новой учительнице и безумным идеям, которые она привезла. Постепенно учениц становилось больше, а когда Сальвадор тоже начал вести занятия, появились и мужчины.

Но, конечно, Хуане пришлось преодолевать первоначальное сопротивление большей части деревенских жителей.

– Учить взрослых? – переспросил алькальд, которому эта затея показалась сомнительной. – При всем моем уважении, Хуана, зачем это вам? У женщин и так довольно забот по дому и с животными. А у мужчин – на полях.

Но Хуана никогда не была из тех, кто сразу сдается.

– Позвольте заметить, Кандидо, вы же как истинный республиканец должны понимать, что просвещение населения должно быть одним из приоритетов местной власти. Я просто хочу раз в неделю встречаться кое с кем из жителей. Иногда ко мне приходят женщины с такими вопросами, которые, как мне кажется, лучше разбирать сразу группой. Если мои знания и навыки полезны, не стоит ограничиваться только детьми, вы согласны?

Все это Хуана рассказала Лали, пока слушательницы постепенно собирались; в итоге она убедила алькальда Кандидо, человека простого, но с благими намерениями, разрешить ей устроить вечернюю школу.

– Как себя чувствуешь, Хуана? Как твоя нога? – спрашивает одна из женщин.

Хуана, опираясь на костыль, фыркает и беззаботно улыбается, показывая, что ее травма не стоит беспокойства: «А, да все в порядке!» Она представляет Лали женщинам и говорит, что та ее замещает, пока нога не заживет. «Лали, Мерчи», – и севильянка пользуется возможностью укрепить связи с матерями учеников, как рекомендовали в Нормальной школе. «Знакомься, Лали, это Конча».

Постепенно женщины заполняют класс, занимая стулья, поставленные полукругом. Лали доброжелательно им улыбается, подходит по-революционному поздороваться за руку, перебрасывается парой слов с теми, чьих детей знает: «Кстати, Педрито такой молодец! Очень вежливый мальчик!»

Из коридора слышатся голоса мужчин, которые идут на свой урок. Лали смотрит, как Сальвадор интеллигентно приветствует их у двери класса.

Она наблюдает за ним, пока Хуана не обращается к женщинам.

– Ну что, думаю, можем начинать, сеньоры? – говорит она, усевшись за учительский стол и уложив загипсованную ногу на стул.

Женщины кивают. Лали садится на один из свободных стульев. Она хочет научиться от Хуаны как можно большему, впитать ее знания, словно губка, брошенная в воду.

– Сегодня наша тема – беременность, сеньоры. Некоторые из вас просили поговорить об этом, потому что у нас радостная новость – Хосефина и Исабель в положении, так?

Хуана указывает на двух молодых женщин, сидящих с краю группы. Они краснеют, когда на них обращаются взгляды, потому что не привыкли быть в центре внимания. Кто-то хлопает, кто-то свистит. Лали смотрит на них. На вид они едва ли старше ее самой.

– Первый миф, который мне хотелось бы развенчать. Итак, скажите мне, можно ли иметь супружеские отношения во время беременности?

Вопрос Хуаны некоторые встречают удивленными возгласами. Другие смущенно опускают глаза.

Лали становится немного неловко.

– Итак, сначала дам вам время обсудить это самостоятельно, хорошо? – говорит учительница и ждет, пока ее взрослые ученицы не начнут беседовать между собой.

Севильянка встает со своего места с краю и идет к Хуане, пока женщины, увлеченные вопросом, спешат обменяться мнениями.

– Ну, что скажешь, Лали? – спрашивает Хуана с довольным видом, опершись локтями на стол. – Смотри, как оживленно они беседуют. До сих пор секс был для них запретной темой, у них не было возможности говорить об этом друг с другом, в отличие от мужчин, которые часто обсуждают такие вещи между собой. С помощью этих занятий я намерена разрушить многие табу, как видишь.

Лали кивает. Она понимает, что ей как сельской учительнице тоже иногда придется беседовать на эти темы, преодолевая суеверия или старые религиозные убеждения.

– То, что ты делаешь, замечательно, Хуана, – говорит она, глядя на слушательниц. – Только я не понимаю, почему сюда не приходят все женщины деревни. Или по крайней мере все матери учеников.

Она задумалась об этом, потому что ей вдруг бросилось в глаза отсутствие доньи Пури и еще кое-кого из матерей, которых она уже видела перед занятиями или после уроков.

Почему же их нет?

– Некоторые считают, что вот эти занятия для женщин выходят за рамки моих обязанностей. Что от меня требуется только учить детей. И я не раз слышала критику от некоторых родителей, от гражданской гвардии и даже от приходского священника.

Лали все продолжает думать о матери Хосе.

– Например, от доньи Пури? – негромко спрашивает она у Хуаны.

Одна из женщин, Конча, смеется в ответ на саркастичное замечание Мерчи, которая, кажется, упомянула половой член мужа.

– Да, донья Пури в их числе. И Петронела, мать Роке – одного из тех ребят, которые сидят на последних партах с вызывающим видом.

Лали припоминает.

– Да, знаю его, – говорит она, вспомнив высокого парня, который, кажется, ничего не хочет делать на уроках, какие бы задания она ни давала.

Хуана снова смотрит на нее и говорит, понизив голос:

– Постарайся поладить с ними со всеми, потому что твои педагогические успехи во многом будут зависеть от того, как ты ведешь себя с людьми, которые не разделяют наши взгляды на образование. Понимаешь?

Лали кивает. Она почти готова рассказать Хуане о том, что случилось вчера после уроков, но решает промолчать. Вскоре Хуана призывает к тишине и выделяет ключевые идеи для ответа на вопрос, заданный в начале урока. Наконец она подытоживает:

– Видите? Нет никаких научных подтверждений тому, что нельзя иметь половые отношения во время беременности. – И она взглядывает на Хосефину и Исабель с озорной улыбкой.

Женщины снова смеются. Одна из них, Альфонсина, отпускает непристойную шуточку, и хохот с новой силой прокатывается по классу, полному женщин, пока за окном опускается вечер.

– Теперь вы знаете, девочки: сегодня ночью можете удивить своих мужей и сказать, чтобы вас как следует помяли!

Так проходит все занятие: примеры, научные доказательства, которые женщины принимают как заповеди с горы Синай, и личные истории – к изумлению Лали, женщины весьма охотно ими делятся.

– На этом сегодняшний урок окончен, сеньоры.

Хуана дает задание к следующему занятию: подумать о родах и грудном вскармливании. Слушательницы встают, но тут Лали показывает, что хочет взять слово, и обращается к ним громким учительским голосом.

– Сеньоры, я кое о чем хотела вас попросить, – говорит она, сдерживая легкую дрожь подбородка. – Как вы знаете, с Хуаной произошел несчастный случай, когда она красила фасад школы. А мне не хотелось бы, чтобы школа так и осталась наполовину недокрашенной. Не мог бы кто-нибудь из вас помочь мне довести это дело до конца?

После секундных колебаний некоторые женщины кивают.

– Я помогу!

Хуана удивленно смотрит из-за учительского стола.

– И я тоже!

Она еще не знала, как Лали умеет проявлять инициативу.

В маленькой школьной капелле стоял полумрак, только янтарный свет, пробираясь через решетку исповедальни, вырисовывал геометрические узоры на скамейках.

Было обычное сентябрьское утро, а может быть, октябрьское или ноябрьское.

Лали ушла с урока биологии, чтобы исповедаться. На биологии всегда было скучно и время тянулось так медленно, что казалось, будто все часы в школе остановились.

Поэтому, когда сестра Анхелика объявила, что пришел священник принимать исповедь, она первой подняла руку.

– Радуйся, Мария пречистая.

Она всегда любовалась тем, как падает сквозь решетку исповедальни свет, который как будто исходит от самого дона Андреса, отделенного тонкой занавеской от места, куда полагается сесть грешнику.

Лали села на место грешника, сама не зная, в чем на этот раз согрешила.

– Без греха зачатая.

И, как всякий раз на исповеди, начала рассказывать о своих проступках:

– Ну, позавчера я не убрала со стола, и мама меня отругала.

Из таких мелких прегрешений и состояла обычно вся исповедь, совсем не похожая на мучительные признания, которые священнику приходилось выслушивать от взрослых.

– А еще в воскресенье у меня был день рождения, и я подралась с сестрой.

Дон Андрес обычно на каждый грех рассеянно отвечал: «Бог простит», – а в конце налагал одну и ту же епитимию: три раза прочесть «Аве Мария» и один раз «Отче наш». Однако на этот раз, услышав последний названный Лали грех, он как будто заинтересовался и устроился поудобнее.

– Сколько лет тебе исполнилось, Эулалия?

Лали заметила даже сквозь занавеску, что он вдруг почему-то изменился в лице.

– Одиннадцать.

Священник поерзал на сиденье.

– Одиннадцать? Ах, Пресвятая Дева, какая взрослая ты стала.

Лали опять стала смотреть, как танцует свет на скамейках в пустой капелле.

Пустой, не считая священника и ее самой.

– Скажи-ка, не было ли у тебя нечистых мыслей, Эулалия?

Девочка не понимала, о чем он.

– Нечистых?

Она заметила, как дон Андрес за разделявшей их занавеской опустил взгляд на ее голые коленки, торчащие из-под школьной юбки.

– Мыслей о мужской плоти, Эулалия.

Она тоже посмотрела на свои коленки, тощие и костлявые, не понимая, что в них особенного и почему дон Андрес вдруг заговорил о плоти мужчины.

– О мужской плоти? – невинно переспросила она.

Повисла тишина, а дальше все случилось очень быстро.

Длинные сморщенные пальцы протянулись из-за занавески, нарушив границу между божественным и человеческим; холодный пот, чувство беззащитности, когда понимаешь, что происходит что-то, но не понимаешь, что именно, и, наконец, взрыв – она вскочила и, не сказав ни слова, бросилась бежать в класс, а сердце у нее колотилось так бешено, словно хотело вылететь наружу.

– Девочка моя, куда же ты? Вернись! – донеслось у нее из-за спины.

Карандаш выводит неуклюжую, кособокую букву, немного спотыкаясь в том месте, где она должна переходить в следующую, на соединении «д» с «о», потом «о» с «м» и, наконец, на хвостике «м», который заканчивает слово.

Оторвав грифель от бумаги, Пакито поднимает глаза и ищет взглядом Лали.

– Д-О-М. Смотрите, получается «дом», сеньо!

Как и вчера, треть парт в классе пустует. Сейчас время сбора урожая, а крестьянская семья не может отказаться от такого подспорья, как крепкие или хотя бы крепнущие руки мальчика, который уже принял первое причастие.

– Молодец, Пакито! – кричит ему Лали, стоя у парты Хосе, которому сейчас помогает.

Учительница предпочитает не сидеть за своим столом, как на троне, а ходить по классу, словно по полю среди колосьев, от одного ученика к другому: «Тебе понятно, Хоакин? У тебя получится, Педрито!», – стараясь каждому дать именно то, что требуется. Она это запомнила на всю жизнь из лекции по педагогике, которую читал Анхель Льорка в Нормальной школе в Севилье: «Каждому ребенку – то, что ему нужно. Не более».

Лавируя между партами, она подходит к Педрито, который гордо демонстрирует листок со словом «дом», словно произведение искусства.

– А теперь, Педрито, напиши еще одно слово: «очаг». Хорошо?

Хотя она преподает тут всего несколько дней, она успела почти всех запомнить по именам. Вчера вечером, читая при свече учительские дневники и записи Хуаны, Лали постаралась выучить имена учеников с помощью мнемонических правил, которые пригодились ей для подготовки к квалификационному экзамену.

– Пакито – как пакет тянучек, такой же сладенький.

– Хосе – хохотун и себе на уме.

– Роке – рослый парень, сидит на галерке.

Лали берет у малыша карандаш и аккуратно пишет, останавливаясь после каждого штриха – кружок «о», хитрый крючок «ч», – чтобы мальчик не запутался.

– Это несложно, сейчас сам увидишь.

Мальчик смотрит на слово «очаг», проговаривает его по буквам себе под нос, а потом берет карандаш так, как показывала учительница – «как художник держит кисточку», – и, высунув кончик языка, начинает вдохновенно выводить линии.

Пока на листочке вырисовывается неуклюжий, но многообещающий «очаг», Лали оставляет мальчика и дальше обходит класс. Она замечает, что на последних партах, где сидят высокие ученики, некоторые из них перестали писать и болтают между собой, даже не пытаясь выполнить задание.

Она обращается к тому, кто у них за главного, – Хуана ее о нем предупреждала.

– А ты что, Роке, уже сдался? – улыбается ему Лали.

Гордо поднятая голова, выдающийся подбородок, широкие плечи. Парень смотрит на нее из-за парты серьезно, с вызовом. Ему четырнадцать, он в школе один из самых старших, и с тех пор как Лали ведет уроки, она еще не видела, чтобы он участвовал в работе класса: он не хочет ни повторять гласные, ни решать арифметические задачи, ни изучать в группах строение растений.

– Да мне это все неинтересно, – огрызается парень, скрестив руки. – Я здесь не по своей воле, знаете ли. И вы меня не заставите ничего делать.

Класс молчит. Лали знает, что все взгляды сейчас устремились на Роке и на нее. Знает, что эта ситуация должна стать примером.

– И по чьей же воле ты здесь? – спрашивает она.

Она прекрасно знает ответ, но хочет, чтобы парень произнес его сам. Она читала его личное дело: Хуана вчера в таверне отдала ей личные дела, которые завела на всех учеников, и свои учительские дневники.

Роке Мартинес, сын дона Хавьера, крупного землевладельца и скотовода, отстает в учебе, невнимателен и незаинтересован. Родители требуют, чтобы он ходил в школу, и это вызывает у него сопротивление. В классе он пользуется авторитетом. Желательно привлечь его на сторону учителя.

Привлечь на сторону учителя. Лали прекрасно понимает, что это значит.

– А чем ты увлекаешься, Роке? – спрашивает она, пытаясь подобрать ключ к парню.

Но он щелкает языком, презрительно оттопыривает верхнюю губу и озирается вокруг, ища подтверждения своей правоты. Того, что он в классе главный. Наконец он нарушает молчание.

– Я? Ничем.

Но Лали не сдается.

– Ну что-то же ты умеешь? – интересуется она, опершись локтями на его парту, чтобы беседовать более доверительно.

Роке пожимает плечами.

– Да ничего не умею. Я ни на что не годен, так отец говорит, – отвечает он, кривляясь, чтобы посмешить приятелей.

Однако учительница знает, что это всего лишь защитная реакция.

– А свистеть умеешь? – вдруг спрашивает она, к удивлению парня. – Я вот не умею. А у тебя наверняка здорово получается.

Роке смотрит на нее с изумлением: как это можно не уметь делать такую простую вещь? Потом складывает губы и издает негромкий свист, похожий на пение птички.

– Ого, а неплохо!

Лали пытается повторить, но у нее получается едва слышное шипение, и ребята заливаются смехом.

– Эй, обидно же! – ворчит она, но тут же присоединяется к хохоту.

На самом деле Лали умеет свистеть, но это часть ее замысла.

– Слушай, давай вот как поступим, Роке. Я тебя буду учить грамоте, а ты меня каждый день будешь учить свистеть разные мелодии, договорились?

Она протягивает ему руку, чтобы скрепить договор, но он недоверчиво хмурит брови.

– Так свистеть же проще простого, – возражает он, складывает губы трубочкой и снова насвистывает мелодию. – Что это за договор такой получается?

Лали улыбается.

– Грамота – это тоже проще простого, поверь.

Парень сдается и после недолгих колебаний все-таки пожимает протянутую руку учительницы под внимательными взглядами одноклассников.

– Ребята, возвращаемся к работе! – громко призывает учительница. – Время-то уходит!

Урок продолжается еще несколько минут, а потом начинается перемена, и ученики, как каждое утро, наперегонки несутся прочь из класса, будто пленники, получившие свободу.

По возвращении с перемены Лали делит ребят на группы по трое-четверо, чтобы повторить круговорот воды в природе. Такие задания им еще в новинку: нужно сдвигать парты вместе, слушать организатора, ждать своей очереди высказаться – и это постепенно перерастает в многоголосый шум, как ранним утром на базаре.

Может быть, как раз поэтому учительница не заметила, что в класс вошли, да не кто-нибудь…

– Здравствуйте, сеньорита, – окликает ее дон Сатурнино.

Приходский священник останавливается у доски, явно недовольный. Он пришел без предупреждения и в самый неподходящий момент. Священник говорит громче, глубоким низким голосом, который как будто доносится из колодца и отражается эхом от стенок. Он обращается к детям, которых ему не раз случалось отчитывать за поведение во время мессы.

– Сеньоры, тишина, пожалуйста!

Но на его призыв никто не реагирует. Ребята так шумят, что учительница не заметила, как он вошел, и не услышала, как он пытался привлечь ее внимание. Так что один из мальчиков, маленький Паскуаль, встает из-за парты и идет прямо к Лали, которая в этот момент занята с одной из групп, объясняя, как им повторить материал.

– Сеньо, тут священник пришел.

Лали поднимает взгляд – «Ох, простите, ради всего святого!» – быстрыми шагами идет к гостю и одновременно призывает галдящих учеников вести себя потише.

В считанные секунды ребята замолкают.

– Это что у вас тут за бедлам, сеньорита? – укоризненно говорит священник, нахмурившись.

Учительница оправдывается.

– Они работают в группах, – объясняет она, сложив руки, будто в молитве. – Простите, но это естественно, что они при этом шумят чуть больше обычного.

Священник цокает языком. Это сухощавый мужчина с высоким лбом и маленькими серыми глазками, в долгополой сутане со стоячим воротником.

– Я дон Сатурнино, приходский священник.

Потом он поднимает руку тыльной стороной вверх, ожидая, что Лали ее поцелует.

В другой руке у него распятие.

– Очень приятно, я Эулалия, новая учительница.

Она наклоняется и прикладывает губы к костяшкам пальцев его правой руки.

– Эта ваша работа в группах, сеньорита, от нее что, есть какая-то польза? – спрашивает он у учительницы, разглядывая стоящие вкривь и вкось парты, вокруг которых ребята сгрудились по трое и по четверо. – Позвольте дать вам совет, поскольку вижу, что вы очень молоды: сосредоточьтесь на главном. Чтобы с вами не случилось того, что с Хуаной, которая за все свои нововведения поплатилась здоровьем.

Лали только кивает, постаравшись придать лицу спокойное выражение и скрыть раздражение.

– Кстати, я видел, вы докрасили фасад, так?

Она снова кивает. Как раз вчера она и те родители, которые вызвались помогать, закончили с покраской. А потом пошли в таверну к Рубио отметить это событие. Хуана тоже ходила с ними.

– Вы чего-то хотели, дон Сатурнино? – отрывисто спрашивает Лали, стараясь не смотреть в ледяные, колючие глаза священника.

Тот кивает.

– Да, сеньорита. Я вам кое-что принес.

И он протягивает ей распятие, которое держит в левой руке.

– Это еще зачем?

Она смотрит на него, простой крест из дерева с прожилками, без фигуры страдающего Господа.

– Вы прекрасно понимаете, зачем я вам его принес. – Он снова останавливает на ней ледяной взгляд. – Пури, моя прихожанка, сказала, что уже говорила с вами об этом. Я вам его оставлю. Сделайте милость, повесьте в классе.

Лали молчит.

Высказавшись, священник не ждет, будет ли учительница возражать или ответит: «Хорошо, так и сделаю». С равнодушием автомата он осеняет ее крестным знамением и прощается, невозмутимый, как могильщик.

Лали смотрит ему вслед, пока за ним не закрывается дверь класса, потом берет себя в руки, чтобы разрядить обстановку.

– Ну что, ребята, – говорит она ученикам, – продолжим работу в группах?

Это происходит помимо ее воли: с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать, священники вызывают у нее одну и ту же реакцию. И сейчас тоже.

Холодный пот и желание убежать прочь со всех ног.

Солнечные лучи с трудом пробираются в окно и едва освещают письменный стол. Поэтому, чтобы готовиться к урокам, Лали задолго до заката приходится зажигать свечу в комнате, которую она занимает в доме доньи Паки.

– Сегодня день прошел не так уж плохо, – говорит она себе, как всегда оптимистичная.

И при свете трепещущего огонька начинает писать в дневнике, нежно сжимая авторучку, которую ей подарили родители:

«На уроке испанского мы повторяли, как пишутся буквы. Некоторым ученикам нужно уделить этому больше внимания, они пока немного отстают. Но есть и такие, кто пишет на уровне выпускного класса». Так она расписывает, как рекомендовали в Нормальной школе, каждый свой урок. «На математике продолжаем проходить арифметические действия». Потому что учительский дневник – это главный союзник педагога.

Она делает перерыв и перечитывает написанное: не упустила ли что-то. Вдруг она вспоминает утреннее происшествие со здоровяком Роке – это тоже хорошо бы отметить в дневнике.

«Роке – юноша без мотивации к учебе, негативно относится к школе. Я попыталась расположить его к себе, предложив ему договор. Посмотрим, что из этого получится».

Пока пишет, она, сама того не замечая, насвистывает первые такты «Сарсаморы», песенки, которой Роке научил ее после занятий, выполняя свою часть договора.

– А просвисти-ка мне что-нибудь, – попросила она парня, когда они вышли из школы.

– Что просвистеть?

Лали вспомнила андалусскую коплилью[11], которую любит напевать ее мать, когда готовит или стирает белье в раковине.

«Что случилось с Сарсаморой – целыми днями плачет-рыдает?» – пропела учительница с севильской непосредственностью.

– А, эту знаю! – воскликнул парень. Через несколько секунд, подобрав тональность, он засвистел в такт коплилье.

«После того, как я с ним поговорила, – продолжает она в дневнике, – Роке попробовал поработать на уроке испанского. Но как только я от него отходила, ему становилось скучно и он все бросал. Над ним все время нужно стоять. Правда, после уроков, по дороге домой, он охотно научил меня свистеть "Сарсамору", и, похоже, ему это понравилось».

Лали останавливается. Она размышляет о визите дона Сатурнино и о проблеме с распятием, так и не решенной.

Может быть, и это стоит занести в учительский дневник?

Она колеблется, постукивая кончиком ручки по бумаге, раздумывает, написать об этом или нет, и вдруг слышит стук в дверь комнаты.

– Да? – откликается она, закрывая дневник.

Донья Паки открывает дверь тихо, как шпионка, и заглядывает через порог.

– Извини, что беспокою, дитя мое. Я собираюсь на мессу, хотела спросить, не нужно ли тебе чего?

С тех пор, как учительница у нее поселилась, хозяйка стремится всячески ей угодить.

– Спасибо, донья Паки, ничего не нужно, не беспокойтесь.

Женщина подходит к письменному столу, ближе к свету, при котором учительница пишет в тетради.

– Как у тебя дела с ребятками, Лали? – спрашивает она.

Та поднимает взгляд. На ее лице танцуют тени от потрескивающего огонька свечи. На лице доньи Паки свет подчеркивает борозды глубоких морщин, а выше – контуры пучка, в который собраны седые волосы.

– Потихоньку, донья Паки. Пока не все удается, но скоро непременно возьму ситуацию под контроль.

Хозяйка одобрительно кивает: «Все у тебя получится, голубушка», и Лали отвечает понимающей улыбкой. Хотя она живет тут совсем недавно, после долгих вечерних бесед с доньей Паки ей кажется, будто они знакомы уже много лет. За эти несколько дней они поговорили о своих семьях, о кавалерах, которых Лали отвергает, потому что пока не хочет оказаться привязанной к мужчине, и о будущем этой хрупкой новой Испании, которое молодая учительница надеется изменить с куском мела наперевес.

– А на ужин есть какие-нибудь пожелания? – спрашивает донья Паки, обернувшись от двери.

Вчера вечером она готовила гачас[12]. Сегодня на обед нажарила картошки по-бедняцки, со сладким перцем и луком. Но Лали уже заявила хозяйке: пока она тут живет, будет помогать на кухне и в домашних делах.

– Не хватает еще, чтобы говорили, будто я приехала жить на всем готовом, сеньора.

И Лали с улыбкой отвечает:

– Я ведь сказала: сегодня ужин с меня.

Донья Паки еще некоторое время стоит рядом, а потом, удовлетворившись, поворачивается и тепло прощается с жиличкой: «До скорого, голубушка». Лали смотрит ей вслед, пока ее приземистая фигура, облаченная в длинное черное платье, удаляется мелкими шажками от письменного стола. Услышав, как захлопнулась дверь дома, Лали снова открывает учительский дневник и принимается писать. Через несколько секунд она ставит точку в конце сегодняшней записи, и как раз в это время звон церковных колоколов, призывающих на вечернюю мессу, разносится эхом по долине. Вчера, услышав колокола, она подумала, что это любопытное совпадение.

«В этой деревне церковные колокола и школьный звонок звучат одинаково».

Теперь, продолжая об этом размышлять и гадать, случайность это или нет, Лали встает за шалью – вчера она продрогла и на своем опыте убедилась, как тут холодает по вечерам, – и идет на улицу.

Западный ветерок покачивает кроны деревьев и цветы в горшках, как будто желая снова убаюкать деревню, которая к вечеру только пробудилась от дремоты. Дети выбежали играть на свежий воздух, работники, вернувшиеся с полей, собираются в тавернах за стаканчиком вина, женщины идут в церковь, из церкви или в бакалейную лавку за последними покупками к ужину.

Лали неспешно шагает мимо беленых фасадов, направляясь в сторону школьной площади. По пути она здоровается со встречными – не то что теперь в Севилье, где иной раз выйдешь из дома и ни разу ни с кем не заговоришь, потому что все ходят не поднимая глаз.

Вдруг один из встречных, чуть на нее не налетев, заговаривает с ней.

– Добрый вечер, сеньорита Эулалия! Я Хавьер, отец вашего ученика Роке.

Лали отвечает доброжелательной улыбкой. А он улыбается точь-в-точь как его сын.

– Добрый вечер, Хавьер. Как поживаете?

Он сразу напускает на себя вид дамского угодника. Лали хорошо знает таких мужчин, которые считают себя неотразимыми и любят распушить хвост при молодой девушке.

Обмен любезностями продолжается.

– Очень хорошо, сеньорита. А вы?

Лали вежливо кивает. Он высокий, дородный, хорошо одет. Позже Лали узнает, что у него много земли, много батраков, а в политических взглядах много общего с фалангистами. Со временем она узнает о нем больше: например, что у него была стычка с работниками, потребовавшими выделить им землю, или что у него непростые отношения с алькальдом Кандидо, который то защищает его, то настраивает городской совет против него.

Но пока она ничего этого не знает. Пока что для нее он только отец Роке.

– Позволите кое-что вам сказать, сеньорита? Не хочу отнимать у вас много времени.

– Конечно, говорите, – говорит Лали.

Они остановились у перекрестка, насквозь продуваемого ветром. Лали дрожит.

– Я знаю, что сын у меня задираться любит. Так вот, сеньорита, хотел вам сказать: если он будет порядки нарушать, вы ему всыпьте как следует. Либо мне дайте знать, я сам его вразумлю, договорились?

Лали кивает, хотя предпочла бы сказать ему, что порка – это прошлый век, что нет необходимости прибегать к насилию.

Ей вдруг становится жалко парня.

– Приятно, знаете ли, что к нам приехала такая хорошенькая учительница. Вы сами откуда? – интересуется Хавьер.

Лали замерзла, ей не особенно хочется вести беседы, но она понимает, что таков удел сельских учительниц – всюду сталкиваться с родителями учеников: когда делаешь покупки, когда идешь гулять, когда ешь мороженое.

– Из Севильи, кабальеро. Я заменяю Хуану после несчастного случая.

Мужчина хмыкает.

– Да эта Хуана может хромать хоть до конца года! Наверняка из вас учительница получше, чем из нее, сеньорита. Вы бы занялись главным. Чтобы сын умел посчитать, какая площадь у поля и сколько тонн зерна собрано. Чтобы мог без ошибок написать письмо гражданскому губернатору. А больше ничего и не надо. А Хуана эта – при всем уважении! – только и делала, что внушала им всякие глупости.

Лали не отвечает. Ей становится неловко, и она притворяется, что спешит, как будто ее где-то ждут.

– Конечно, сеньорита. Где мои манеры! Не стану больше отнимать у вас время. Всего хорошего! – прощается он.

Учительница этого не видит, но, когда они расходятся в разные стороны, он оборачивается поглазеть на ее зад.

– Привет, Хосе, как дела?

На площади она встречает еще кое-кого из учеников, они играют в классики и пускают волчки, «здрасьте, сеньо!». Лали обходит детей, бегающих наперегонки, так, чтобы им не помешать, и сворачивает за школу. Остановившись у двери пристройки, она два раза стучит: тук, тук.

– Привет, Лали! – радуется Хуана, открыв ей. – Проходи скорее.

Прихрамывая, она ведет ее в гостиную и приглашает сесть.

Кот учительницы, Лукас, вьется у ног гостьи, здороваясь.

– Как твоя нога? – спрашивает Лали, уворачиваясь от Лукаса, чтобы помочь Хуане устроиться на стуле с плетеным сиденьем.

– Нога-то? Да уже почти зажила! – усмехается она. – Ты лучше расскажи, как у тебя прошли первые дни в школе.

Лали вздыхает и улыбается.

– Ух! Устала, но очень довольна. Тебя можно поздравить: ты здорово поработала с ребятами. Сразу видно, сколько труда ты в них вложила.

Учительница улыбается в ответ.

– Уверена, что ты справишься не хуже, Лали.

С улицы доносится гомон играющих детей. Лали смотрит в сторону зарешеченного окна, выгадывая несколько секунд, чтобы придумать, как рассказать ей.

– У тебя все хорошо, Лали?

Рассказать ей.

– В целом да, но я хотела с тобой кое-чем поделиться… – начинает она с твердостью в голосе и во взгляде.

– Конечно, я слушаю.

– Вчера ко мне приходила мать Хосе и просила, чтобы я повесила в классе распятие. А сегодня пришел священник, дон Сатурнино, принес мне крест и стал настаивать… По правде говоря, я не знаю, что делать.

Хуана молчит.

– Как это: не знаешь, что делать? – говорит она наконец.

Она пристально смотрит на Лали, строгая, с возражением наготове.

– Теперь за этот класс отвечаешь ты, и решение за тобой, но я думаю, ты сама прекрасно понимаешь, как поступить, разве нет?

От этих слов Лали становится неловко.

– Д-да, конечно, я знаю, что закон… – робко начинает она, избегая прямого ответа.

Хуана с досадой качает головой.

– Дело не в законе, Лали. Закон может завтра поменяться. Важно, чтобы твои убеждения оставались тверды. Помни: на наши плечи возложили огромную ответственность – вывести бедняков из отсталости. Научить их детей, что такое свобода. Показать им, что впервые в истории Испании дети могут сделать лучше жизнь своих родителей.

Лали ее перебивает, воодушевившись как раз своими убеждениями.

– Меня не надо убеждать, Хуана. Я именно поэтому и пошла в учительницы. Но…

Хуана останавливает ее, зная, какой вес имеют все эти «но», когда у преподавателя мало опыта.

– Я знаю, что это химера – думать, будто мы можем покончить с неравенством прямо сегодня, – объясняет она. – Но представь себе будущее, не знаю, лет через десять или двадцать, где образование не делает различий между дворянскими и крестьянскими детьми. Образование, которое выходит за рамки интересов одной конкретной религии, какой бы властью та ни обладала.

Лали молча кивает. Пламенная речь Хуаны, в которой звучат отвага и мужество человека, привыкшего выступать с трибуны, напомнила ей лекции по педагогике в Нормальной школе, откуда она выходила с убеждением, что образование – это единственное, что способно преобразовать страну.

Ударная сила революции.

– Я полностью с тобой согласна, Хуана, – отвечает она так же серьезно, с уверенностью, которую ей иногда так трудно проявлять. – Но кое-что меня тревожит. Эти люди десятилетиями, столетиями жили в убеждении, что нет ничего более великого, более важного, чем Всевышний. Я хорошо это знаю, я училась в католической школе. Моя мать – религиозная женщина. Мои бабушки и прабабушки тоже. Как их заставить понять, что образование – это одно, а их вера – совсем другое? Как их убедить?

Она думает о школьном колоколе, который звучит так похоже на церковный.

Хуана тянется к ее руке, лежащей на столе. Гладит по тыльной стороне ладони, ободряя.

– В один день такое не делается. Я тут уже несколько лет, и ты не представляешь, как мне тяжело это дается. Вообрази себе картину: я только приехала в деревню – и тут поступает циркуляр инспекции образования, предписывающий убрать из классов всю религиозную символику. Представь, какой шум поднялся. Мы с алькальдом встретились с семьями и в конце концов убедили их, но пришлось применить немало педагогических приемов. С подобными людьми лучше действовать так. Не напрямую, а окольными путями. Народ тут неплохой, но суровый и жесткий, как каменная глыба.

Лали вздыхает.

«Хорошо, что мне не пришлось этого делать».

– И как ты им об этом сообщила? – интересуется она.

– Ох, ну и нелегко мне пришлось! – отвечает Хуана с некоторой гордостью, словно рассказывая о победе. – Мы вовсе не нападаем на вашу веру, объясняли мы им. Вовсе не пытаемся оскорбить или обесценить религию. И нам удалось до них донести, что школа не должна наставлять в вере, что ее задача – обучать. Что быть добрыми христианами они научатся в церкви. Конечно, нашлись те, кто возражал. Например, мать Хосе, Пури. Помню, как она сказала, что у них, бедных, уже и Бога отбирают. А я сказала ей со всем уважением, потому что я ее уважаю: «Пури, Бог у тебя будет всегда. И у тебя, и у твоего сына. Только не в школе». Постепенно они поняли, что никак этому не помешают. Что таково решение, принятое наверху, и надо его выполнять. Так что ты не беспокойся, Лали. Привыкай, что наша работа иногда бывает неблагодарной. Ты не представляешь, сколько раз дон Сатурнино приходил ко мне с претензиями: зачем у меня ребята разыгрывают пьесу по ролям, зачем я мальчиков учу штопать, почему я им рассказываю, что Ева не виновата в грехе, – да потому что, если кто-то и виноват, так это змей, черт побери!

Лали смеется. На несколько секунд она как будто снова становится десятилетней девочкой.

– Представляешь, то же самое говорила одна монахиня в моей школе! – признается она.

И теперь воспоминания уже не остановить. Лали снова за партой, в окружении множества девочек, и облачение сестры Пакиты колышется то здесь, то там, потому что она никогда не стоит на месте, и в классе снова звучит вопрос, – и нет, Лали, кажется, тогда еще не было десяти.

– Знаете что, девочки? – спросила учительница.

Они говорили о книге Бытия. Адам, Ева, ребро, змей, обвившийся вокруг ствола райского дерева. И вдруг сестра Пакита сказала, сперва перекрестившись, чтобы Бог не слишком на нее прогневался:

– Да простит меня Господь, но с какой стати мы, женщины, все должны страдать за грех Евы?

Хуана смеется, услышав рассказ про монахиню.

– Чего только не бывает на свете, – улыбается она и тянется за портсигаром, лежащим на столе.

Она открывает его, берет сигарету, потом протягивает портсигар Лали.

– Будешь? А то вдруг ты при отце не хотела.

Лали пробовала курить один раз, в Нормальной школе, и закончилось это приступом кашля.

– Нет, спасибо, – отказывается она.

Учительница не настаивает. Она чиркает спичкой о коробок и зажигает сигарету.

Глубоко, на две или три секунды, затягивается и потом продолжает.

– Оставайся тверда в своих убеждениях, Лали, – говорит она, постукивая цилиндриком сигареты по пепельнице на столе. – Они и дальше будут приходить. Давить на тебя. Но что они могут тебе сделать? Закон на твоей стороне. Мы республиканские учительницы. Не обращай на них внимания и спокойно занимайся своим делом. Своими ребятами. Вот что важно. По сути, только это и важно. Только на них и стоит тратить силы, понимаешь?

Лали кивает. За окном вдруг раздаются торжествующие крики детей. Похоже, кто-то празднует победу в игре и радуется на всю площадь.

А в доме безмятежная тишина.

– Знаешь что, Лали? Я, наверное, скоро выйду с больничного. Лодыжка почти зажила, моргнуть не успеешь, как я буду на ногах. Но есть кое-что, чего пока не знает никто в деревне. – Ее синие глаза вдруг озаряются блеском. – Скажи, ты хотела бы и дальше учить моих ребят?

Удивительный блеск двух сапфировых звезд.

– Дальше учить их? – заинтригованно переспрашивает Лали.

Она пока ничего не понимает.

– Да, сейчас объясню. У меня есть связи в провинциальной инспекции. Тебя могут снова направить в нашу школу, когда я опять покину строй.

Лали трудно даже понять, насколько может измениться ее жизнь после такого признания.

– Что значит «покинешь строй»?

Молчание.

Волнение трепещет в ее глазах, готовое пролиться слезами.

– У меня задержка, Лали, – признается ей Хуана дрожащим голосом. – И мне кажется, точнее, я предчувствую, что у меня внутри уже что-то есть. – Она ласково, неторопливо оглаживает живот, который скоро перестанет быть плоским, как равнина. – Почти никто не знает, что мы хотим завести ребенка. По правде говоря, ты будешь первая, кто об этом узнает, после Сальвадора и врача. Если все получится, в новом учебном году я уйду в декрет, и я бы очень хотела, чтобы ты и дальше меня замещала.

Мадрид, февраль 1972 года

Четыре слова способны изменить жизнь. И не просто изменить, а перевернуть ее, разверзнуть под человеком бездну, бросить его на волю волн. Четыре слова:

– Мы тебе не родные.

Донья Роси лежит на койке в самой дорогой палате, какую семья нашла в мадридской клинике «Консепсьон». Той самой клинике, где, по словам Хосе Марии, семейного адвоката, «маркиз де Вильяльба избавился от недугов, мешавших ему играть в гольф».

Но недуг доньи Роси куда серьезнее, чем грыжа между пятым поясничным и первым крестцовым позвонками, из-за которой маркизу потребовалось поставить несколько винтов в позвоночник, – что, правда, не позволило ему чудесным образом снова научиться выполнять свинг. Донья Роси умрет.

– Что ты такое говоришь, мама?

Может быть, как раз из-за этого – рака молочной железы в четвертой стадии с метастазами – уже ничто не мешает донье Роси покончить с тридцатью годами молчания и недомолвок, как будто на том свете лодочник спросит с нее за ложь.

Ложь, произнесенную хриплым, надтреснутым голосом.

– Что мы с папой не настоящие твои родители, милая.

Альба вздрагивает, не веря своим ушам. Она вот уже несколько дней ночует в палате матери благодаря своему начальнику Феликсу, руководителю одной из ведущих юридических контор Мадрида, специализирующихся на трудовом праве; шеф любезно разрешил ей отсутствовать на рабочем месте.

– Не говори ерунду, мам.

Еще несколько секунд назад Альба сжимала бледную и худую руку матери. Еще несколько секунд назад Альба была единственной дочерью графа де Басана и его супруги, доньи Роси. Дочерью, которая уехала в столицу учиться на юриста и начала встречаться с молодым человеком, которого родители поначалу не одобряли, особенно дон Элисео, весьма опасавшийся, что дочь не найдет себе точно такого же мужа, как он сам.

– Он же на вид чистый коммунист, Альба, ради всего святого, – говорил ей отец.

– Ну ты что, папа, какой из Давида коммунист? – возражала она. – Он из приличной семьи.

Семья у него действительно была приличная, только Давид был журналистом и работал в газете El Pueblo, но это Альба утаила от родителей, прежде всего от дона Элисео, по-прежнему желавшего для дочери брака с каким-нибудь родовитым сеньором.

Дон Элисео скончался десять лет назад от заболевания сердца, от которого страдал всю жизнь. А теперь через несколько дней не станет его жены.

– Ты серьезно, мама?

Все кончится в три часа дня, и на последнем дыхании, уже почти перейдя черту, она, похоже, вспомнит свое сельское детство и глухим, как со дна колодца, голосом произнесет кличку своего щенка.

Это будет последнее ее слово: «Фи-фи-фидо».

Но Альба долго будет думать о том, что мать рассказала ей, пока еще могла разговаривать.

– Да, дочка. Не хочу, чтобы ты до конца своих дней думала, что можешь умереть от сердца или от рака, милая.

Она кашляет и позволяет себе сделать паузу, чтобы унять дрожь в голосе.

– Не такое наследство я хочу тебе оставить.

Альба ловит ее взгляд. Уже давно глаза матери не выражают того, что прежде. Нет больше того решительного, энергичного взгляда, которого было довольно, чтобы командовать батраками в поместье после смерти мужа, сколько бы графине ни пророчили разорение из-за отсутствия мужчины-наследника.

– Да что ты такое говоришь, мама, ради всего святого?

Теперь же взгляд доньи Роси – тусклый, печальный, лихорадочный – лишился былого блеска, и поэтому кажется, что она умирает начиная с глаз, будто глаза – это первые врата на пути, заканчивающемся у врат Святого Петра.

– Ты родилась в женской тюрьме в Малаге.

Она кашляет пару раз, прикрыв рот ладонью.

– Что ты говоришь, мама…

– Мы забрали тебя ночью, помню, лило как из ведра, и поехали обратно, чтобы до рассвета вернуться в усадьбу. Я несколько месяцев делала вид, что беременна, а потом мы представили тебя обществу. Я знаю, что никто нам не поверил, но вопросов никогда не задавали.

Вопросов. Вопросов наподобие тех, что вертятся в голове у Альбы, бурно спорят, сталкиваются. Пока один из них не вытесняет прочие.

– Кто же тогда моя мать?

Донья Роси снова кашляет.

– Я знаю только, что ее звали Хуаной и она была учительницей. Но нам больше ничего о ней не сообщили. Чтобы мы не стали ее разыскивать.

Альба не верит своим ушам. Нет, этого не может быть.

– Н-н-но…

Через три дня на похоронах Альба все еще будет гадать, не было ли это просто предсмертным бредом.

– Наверное, ты бредишь из-за лекарств, мама. Это неправда.

Проститься с ней приедут со всех концов комарки: из Фуэнте-де-Кантос, из Кабеса-ла-Вака, из Сегура-де-Леон. Приедут из провинции Севильи и даже из Мадрида, и по залу для траурных церемоний прошествуют десятки семей батраков, которых графство всегда кормило и для кого у доньи Роси всегда находилось христианское милосердие.

Роси снова ощупывает пустоту белых простыней. Альба протягивает ей руку, отводя глаза, из которых против ее воли медленно и ровно потекли слезы.

– Разумеется, это правда…

А вот в глазах Роси слез уже нет, только спокойная, окончательная убежденность в том, что смерть приближается и от нее не сбежать, как не сбежал тот слуга из притчи о встрече в Самарре.

– Такая же правда, как то, что я умираю, дочка.

Когда донья Роси была настроена серьезно, никто не смел ей противоречить, даже смерть, которая прибыла на встречу с графиней ровно через три дня после разговора, который состоялся у нее с Альбой за пять сотен километров от поместья в Ла-Манче.

В поместье Альба возвращается все реже, там ее всюду подстерегают обрывки забытого прошлого, которое осталось в Сьюдад-Реале, – бег наперегонки по пшеничным полям, галоп ее лошади, первые тайные свидания на сеновале, – когда она приняла дерзкое решение уехать в столицу и поступить на юридический факультет («Юридический, дочка, ну зачем, ради всего святого?»), потому что ничто иное так не досадило бы дону Элисео, который мечтал видеть Альбу супругой какого-нибудь дворянина.

– Как ты, Альба? Хорошо спала? – спрашивает ее Фелиса.

Она тоже осталась в Сьюдад-Реале. Фелиса служит экономкой в усадьбе, а еще именно она кормила Альбу грудью почти до трехлетнего возраста.

– Да, Фели, – отвечает Альба и садится на свое место в столовой в главном крыле, где будет подан завтрак. – Как будто и не уезжала.

Альба единственная, кто ее так зовет – Фели. Самые первые ее воспоминания в доме связаны с этой андалусской служанкой, которая пела ей колыбельные и укачивала ее, пока родители устраивали вечеринки в саду. Многие даже говорили, что кажется, будто Альба на самом деле – дочь Фелисы, а не графской четы.

– Засыпай, малышка. А я спою тебе еще одну песню моего родного края.

Сейчас Фелисе за шестьдесят, она сохранила свою улыбку, иногда единственную, осенявшую дом – как будто богатым доступно все, кроме счастья. Такого счастья, которое для женщины превращается в способ сопротивления; у Фелисы уже начался климакс, и она давно утратила надежду снова стать матерью после той преждевременной смерти, которая оставила ее сердце пустым, а груди – полными молока.

– Вот и славно. Подождем сеньора, прежде чем подавать завтрак?

Альба кивает с теплой улыбкой. Сеньор, о котором говорит экономка, – это просто Давид, и она еще не привыкла, что их обоих теперь называют так, как принято среди аристократов. Но рано или поздно привыкнет, ведь теперь она графиня де Басан, как бы она ни пыталась от этого сбежать.

– Думаю, он скоро спустится, Фели. Можно уже подавать на стол. Только давай я тебе помогу, хорошо?

Фелиса машет на нее руками, как будто отгоняя мошку.

– Еще не хватало, помогать она мне будет! Сиди, Альба.

Она все равно идет следом за Фелисой на кухню и принимается разливать кофе из кофейника. Она уже не первый год задумывается, нужна ли вообще прислуга в доме. Экономка Фелиса, ключник Хенаро, конюх Мингито.

– Это позор, что в Испании до сих пор существуют такие порядки, – упрекала Альба дона Элисео. – Неужели Фелиса не заслуживает иметь свою жизнь, а не только быть нашей прислугой?

А дон Элисео с аристократическим высокомерием усмехнулся:

– Чтобы были такие люди, как мы, милая, должны быть такие, как они. Бросай эти глупости, лучше думай о своих корнях.

Альба молчала, потому что никогда не могла найти, что возразить отцу, но с тех пор, как поступила в университет, она не переставала думать о своих корнях. И наконец поняла. Благодаря Мадриду, благодаря подпольным кругам, где она познакомилась с Давидом, который слушал английский рок и разбрасывал антифашистские прокламации. Там она наконец впервые осознала свои корни.

Ее корни. Дворянский титул, восходящий к эпохе Карла III, дедушка – сторонник националистов (как-то раз сам каудильо[13] приезжал поохотиться в их семейных угодьях), батраки и слуги обоего пола, которые сейчас, как и в старину, кланялись, когда ее отец проходил мимо.

Поэтому, когда донья Роси ошарашила ее новостью в палате мадридской клиники «Консепсьон», в глубине души Альба с самого начала уверовала в то, что это может оказаться правдой.

– Милая? – доносится на кухню голос ее мужа.

Альба возвращается в столовую с подносом, на котором стоят кофейные чашки и молочник с подогретым молоком. Фелиса идет следом с другим подносом, с хлебом и выпечкой, а за ней из кухни тянется аромат поджаренных тостов.

– Ты сегодня рано встала, да? – спрашивает ее Давид.

Альба кивает. Она целует мужа в губы и садится рядом. Фелиса тем временем ставит перед ними поднос и собирается уйти обратно на кухню.

Но Альба ее останавливает.

– Подожди, Фели. Садись за стол с нами.

Фелиса удивленно оборачивается.

– Что?

Молодая графиня указывает на стул.

– Теперь я хозяйка в доме, верно? Так вот, теперь многое изменится. Например, я хочу, чтобы ты завтракала с нами, Фели.

Экономка колеблется, как будто чувствует, что один из законов, действовавших в доме десятки лет, сейчас падет жертвой французской революции.

«Прислуге не место за господским столом», – сказали бы дон Элисео или донья Роси.

– Все в порядке, не беспокойся, – настаивает Альба и похлопывает по спинке стула рядом с собой. – Садись скорее сюда, я тебе кое-что хочу рассказать.

После нескольких секунд колебаний экономка садится за стол, который больше тридцати лет накрывала по три или четыре раза в день. Давид наливает ей кофе, Альба намазывает тост. Фелиса делает глоток кофе, пар от которого извивается у нее перед глазами, как танцующая кобра. Удивленно смотрит на свою сеньору.

– Что рассказать?

Альба откусывает пару кусочков от тоста. Она размышляет.

Пока что она никому, кроме Давида, не рассказывала о том, что узнала от матери, но возможно, что Фелисе что-то известно. Все-таки у нее были очень доверительные отношения с доньей Роси.

– Видишь ли, Фели. Перед смертью моя мать, царствие ей небесное, раскрыла мне тайну, которую хранила всю мою жизнь.

Фелиса изумленно поднимает брови.

– Что за тайну, Альба?

Девушка смотрит на Давида, как будто просит, чтобы он подтолкнул ее к признанию. Он находит под столом ее руку и сжимает.

– Она сказала, что она мне не родная, – признается Альба упавшим голосом, и веки у нее дрожат. – И отец тоже. Что моя настоящая мать – женщина по имени Хуана, которая в тридцать седьмом году сидела в женской тюрьме в Малаге. А, и еще она была учительницей. Больше моя мать ничего о ней не знала.

Альба замолкает, ожидая ответа.

– Что ты такое говоришь? – спрашивает Фелиса с удивлением, сквозящим в пристальном взгляде ясных глаз.

Альба не унимается.

– То, что слышишь, Фели. Ты случайно не знала об этом? Моя мать тебе ничего не рассказывала?

Фелиса качает головой. Она проводит пальцем по губам и смотрит на дальнюю стену столовой, где развешаны в идеальном геометрическом порядке картины ламанчских художников с охотничьими сценами.

Она проваливается в прошлое, на тридцать лет назад.

И возвращается.

– Я расскажу тебе то, что знаю со своей стороны, Альба, – отвечает она наконец. – Когда я пришла в этот дом, ты уже родилась. Как ты знаешь, твоя мать искала кормилицу, а я как раз незадолго до этого потеряла ребенка. Я ничего не знала о твоем появлении на свет, и никто мне ничего не рассказывал, но, если честно, да простит меня Господь, у меня всегда были кое-какие подозрения, что твоя мать, возможно, тебя не рожала. Дело в том, что у нее совсем не было молока. Я ей советовала разные средства, говорила, что есть знахарки, которые такое лечат, но она утверждала, что у ее матери, твоей бабушки Виктории, была та же беда. Только мне в деревне как-то шепнули, что это неправда – твоя бабушка сама выкормила всех своих детей, включая твою мать. Конечно, слухи ходили. Я слышала такие разговоры. Но со временем досужие толки сошли на нет. А сама я никого не расспрашивала.

Альба печально кивает. Она снова ищет руку Давида и сжимает ее еще сильнее. «Значит, вся деревня знала, что я не дочь графа и графини, но никто не смел об этом говорить», – думает она.

Она молчит.

Делает глоток кофе.

Медленно вдыхает.

– Я знаю, что с этим домом много забот, Фелиса. Избавься от всех этих вещей: хочешь – продай, хочешь – забери себе, мне все равно. Я только оставлю себе кое-какие мелочи на память. Но прежде всего мне нужно найти ответы. Я ведь теперь не знаю, кто я, Фели.

Она тянется через стол к руке Фелисы и сжимает ее.

– Я должна найти ее, – говорит девушка, глядя на экономку теми же глазами, которыми высматривала ее грудь, когда была младенцем. – Должна найти свою мать.

Севилья, март 1972 года

У Лали не сохранилось ни одной фотографии Хуаны. Их один раз сняли вместе, в конце того учебного года, когда Лали приезжала на замену, и она берегла фотографию, пока не пришлось ее сжечь, чтобы никто не смог связать снимок с кордовской учительницей.

Она помнит день фотосъемки, как будто это было только вчера.

– Ребята, когда я скажу, все замрите, пожалуйста! – восклицает фотограф за огромным аппаратом.

Два десятка детских улыбок, Лали и Хуана – уже без гипса и костылей – по центру группы, раскинув руки, как ветви дерева, «Дети, только без фокусов, пожалуйста!», а на заднем плане школьный фасад под палящим солнцем.

– Раз, два, три, замерли!

Солнце последних дней учебного года, которое обещает лето, купание в реке, игры на свежем воздухе.

– А теперь бегите во двор, поиграйте!

Ребята уносятся к своим играм.

Лали вдруг вспомнила об этом снимке, когда встретила Альбу. О фотографии, погибшей в огне печи, подобно тому, как горело и погибало столько всего в Испании, сброшенной в бездну войны.

По знаку Клементе Альба садится на тот же диван, где за несколько минут до этого Лали с мужем приступили к ужину, как делали это каждый вечер.

– Как, говоришь, тебя зовут? – спрашивает он, выключив телевизор.

– Альба, меня зовут Альба Басан, я адвокат, – отвечает девушка, предпочтя умолчать о том, что она еще и графиня.

Лали бесстрастно кивает. Когда она последний раз видела Хуану в женской тюрьме в Малаге, Альба была комочком у нее на руках и звалась не Альбой, а Эсперансой.

– Все говорят, будет девочка, потому что живот не угловатый, а округлый, – сказала ей Хуана во дворе тюрьмы, поглаживая свой драгоценный живот, круглый, как футбольный мяч. – Если и правда девочка, назову ее Эсперанса, потому что ничего на свете я так не жду, как ее появления.

Эсперанса. Надежда. Ожидание.

– Поужинаешь с нами, Альба? – вежливо интересуется Клементе. – Мы только сели за стол.

Лали не сводит с нее глаз. И не может выговорить не слова. Пусть у нее не сохранилась та фотография с классом, пусть с последней встречи прошло больше тридцати лет, нет никаких сомнений в том, что эта девушка – дочь Хуаны. Что ее взгляд скрывает те же тайны, что и те синие глаза.

– Не стоит беспокоиться, правда, – отнекивается Альба и машет руками.

Но Клементе уже встает.

– Никакого беспокойства, будем только рады.

Он идет на кухню налить гостье тарелку супа.

Тем временем в гостиной Лали не может пошевельнуть ни одной мышцей. Она мысленно перенеслась туда, в тюрьму в Малаге, где тысячи женщин томятся в тесноте и только одна находится в самом комфортном месте во Вселенной.

Эсперанса.

– Ого, как пинается! – воскликнула Хуана и потрогала живот, пытаясь угадать, где ребенок толкнется в следующий раз. – С характером будет!

Они гуляли в тени, во дворе массивного здания, служившего тюрьмой. Это был единственный час за весь день, когда им выпадало хоть немного свободы.

– Потрогай, может, ты почувствуешь, Лали.

Хуана потянулась к подруге, взяла ее руку и приложила к своему животу. Долго ждать не пришлось. Через две-три секунды Альба по ту сторону пупка толкнулась, и лица учительниц засияли.

– Да, почувствовала! Ничего себе пинок!

Лали не может отвести от нее взгляд. От этой девушки, которая тогда была в животе ее подруги.

И наконец говорит ей:

– Ты как две капли воды похожа на маму.

Те же глаза, та же улыбка.

– Спасибо. Из всех, с кем я говорила, вы первая, кто знал ее лично, – отвечает Альба, нервно изгибая губы в полуулыбке. – Скажите, какая она была?

Лали молчит, пытаясь подобрать точные слова, чтобы передать свои воспоминания о Хуане.

– Она была необыкновенная, – начинает она, мысленно возвращаясь в Алькала-дель-Валье, в ту маленькую сельскую школу. – У нее был глубокий взгляд и улыбка, в которую невозможно не влюбиться. И твердые убеждения, которые сочетались с настоящим педагогическим талантом. Она была очень умная и образованная. А еще, пожалуй, чересчур упрямая, – негромко усмехается она.

Альба кивает, мгновенно очарованная портретом матери, который Лали рисует с помощью зеркала своей памяти. Она хочет знать больше, куда больше.

Нахлынувшие вопросы бурлят у нее в голове.

– Откуда она была? Как вы познакомились?

– Она родом из Кордовы, но ее распределили на работу учительницей в Алькала-дель-Валье, деревню в Сьерра-де-Кадис. Мы познакомились, когда я приехала ее замещать – с ней произошел несчастный случай, когда она красила фасад школы.

– Ого! – удивляется Альба. – Получается, вы встретились еще до войны?

– По сути, да, за несколько месяцев. В том учебном году, который начался в тридцать пятом. Это был последний учебный год перед тем, как все вспыхнуло. Война и так далее.

Они снова замолкают.

Лали тяжело говорить обо всем этом, и она боится, что Альба попросит ее разбередить рану.

– А мой настоящий отец? Вы знаете, кем он был?

Как его забудешь! Сальвадор, интеллигентный юрист, который казался таким неуместным в этой деревне, среди простых и неграмотных людей, почитавших городского адвоката как мессию.

– Его звали Сальвадор, он был юристом, – отвечает Лали, опасаясь, что Альба не остановится и на этом и заставит ее вернуться к воспоминаниям, которые она так старалась стереть из памяти. – Они с Хуаной познакомились…

Но Альба вдруг ее перебивает.

– Погодите, юристом, вы сказали? – переспрашивает она, просияв. – Как я!

Лали кивает: «Да, юристом», – разделяя удивление девушки. «Возможно, и правда от судьбы не убежишь», – думает она.

– Твои родители познакомились на съезде Всеобщего союза трудящихся, в котором оба состояли, – продолжает она под внимательным взглядом Альбы. – Твой отец жил на два города – то в Алькала, то в Хересе, где находилась его контора. Твоя мама планировала, что он откроет небольшую контору в сьерре и окончательно переберется жить поближе к ней. Но…

Да, возвращаться к этим воспоминаниям – значит ступать на зыбкую почву. Это заметно по тому, как у нее начал дрожать голос.

– А что с ним стало?

Снова молчание.

– Погиб на войне, – безрадостно отвечает Лали.

На лице Альбы невольно отражается потрясение. Клементе как раз возвращается в гостиную, удерживая в равновесии миску супа и стакан воды, и ставит их на стол перед девушкой. Потом садится и спрашивает: «Что вы такие мрачные?» – на что Лали отвечает:

– Я ей сейчас сказала, что случилось с ее отцом.

Клементе тактично кивает, и Альба обращает внимание, как супруги сообщают друг другу все остальное только взглядами – в этих нескольких секундах, как в космической кротовой норе, умещается больше тридцати лет истории.

– А моя мать? Вы знаете, что с ней стало? – спрашивает Альба.

Они снова переглядываются, серьезные, разом помрачневшие, задумавшись о тех событиях, которые давно уже не обсуждали между собой.

Потому что их общее прошлое полно призраков.

– Позволь кое о чем тебя спросить, Альба, – Лали меняет тему. – Как ты меня нашла?

Она ловит взгляд синих глаз, доставшихся девушке от матери.

– Видите ли…

Альба вздыхает. Она много месяцев ходила кругами и играла в кошки-мышки с этой историей, пока наконец не обнаружилась ниточка, за которую можно было потянуть. Эулалия.

– Некоторые мои знакомые в министерстве образования были у меня в долгу. Это открыло передо мной кое-какие двери, до которых иначе было бы очень трудно добраться. Например, я нашла дела о чистке среди тех учительниц, которые попали в руки националистов в Андалусии в начале войны. В этих материалах, которые наше государство ревностно охраняет, мне попалось имя матери. Ее дело занимает несколько десятков страниц, где перечислено множество предъявленных ей обвинений; там говорилось, что она состояла в социалистическом синдикате Всеобщего союза трудящихся, что она, занимая должность учительницы, распространяла вредительские и революционные убеждения и выступала против Церкви, за что и была лишена права заниматься преподавательской деятельностью.

Лали кивает, медленно, осторожно. К ней снова возвращаются воспоминания, которые она так старалась стереть. Например, о ее собственном деле в рамках чистки. Она прекрасно его помнит, несмотря на все усилия, которые прилагала много лет, чтобы оставить этот документ позади, как и многое другое, что было в ее прошлом.

Как и многое другое.

– А как дело о чистке Хуаны вывело тебя на Эулалию? – спрашивает Клементе, указывая на жену.

– Это стоило мне еще бо́льших усилий, – признает Альба, глотнув воды из стакана, который Клементе поставил перед ней на стол. – Благодаря одному знакомству – ведь нам, юристам, нужно иметь знакомства даже в аду, – мне удалось раздобыть список заключенных женской тюрьмы в Малаге в годы войны. И там я снова встретила имя матери, оно сопровождалось короткой пометкой: «Учительница, коммунистка, синдикалистка». Так вот, в тот же период, когда мать была в тюрьме, среди заключенных числились еще пять учительниц. Две из них уже скончались, а две другие знали мою мать только в лицо.

Она смотрит Лали в глаза. Та сидит в напряженной позе, с прямой спиной, положив руки на колени, и не шевелит ни единым мускулом, даже не моргает.

– Вы последняя, кому я наношу визит, Эулалия.

Альба снова замолкает.

– Последняя? – переспрашивает Лали.

Альба кивает. Лали вдруг приходят на ум несколько имен – тех женщин, с которыми юристка, наверное, побеседовала. Учительница из Уэльвы, Мерсе́дес, которая любила отплясывать фламенко, отбивая ритм ладонями, несмотря на то что эти импровизированные концерты обычно заканчивались выговором от монахинь-надзирательниц. Или Хоакина, с которой они с Хуаной иногда перекидывались парой слов в столовой или в швейной мастерской.

Ей больно возвращаться к этим именам. В тот тюремный двор.

– Послушай, Альба, я буду с тобой честна, – вдруг посерьезнев, говорит она резко, будто ударяет кинжалом. – Я могу рассказать тебе все, что знаю о твоих матери и отце. Но есть то, чего я рассказать никак не смогу: где она сейчас. Потому что я не знаю. Я вышла из тюрьмы раньше, чем она. Мы распрощались и больше не виделись.

Альба смотрит на нее.

Теперь ее вдруг умоляют глаза Хуаны.

– Эулалия, прошу вас. Мне нужно узнать, что с ней стало. Мне нужно знать, жива ли она, какой бы ничтожной ни была вероятность.

И она кладет руки на стол, как будто хочет дотянуться до рук Лали.

– Я уже говорила, меня освободили раньше, чем твою мать, – если ее вообще освободили. Я пыталась выяснить, где она, но никто не смог ничего мне рассказать. Кто-то говорил, что ее казнили, потому что она обвинялась в тяжких преступлениях.

Но Альба не сдается.

– Если вы мне поможете, Эулалия, то я кое в чем могу помочь вам.

Старая учительница хмурится.

– Помочь мне? – заинтригованно переспрашивает она.

Альба вдруг опускает руку в сумку, которую положила рядом с собой на диван, и достает небольшую кожаную папку.

– Я кое-что вам еще не рассказала. Когда ваше имя попалось мне в документах малагской тюрьмы, я обратилась в министерство образования и обнаружила вот это…

Она открывает папку, достает несколько документов и протягивает Лали. Та смотрит на первый лист и видит свое имя.

Она спрашивает, хотя и так знает ответ:

– Что это?

– Это копия заключения Высшей комиссии по чистке, в котором вам отказали в восстановлении вашего диплома учителя в 1937 году, – объясняет Альба и указывает на следующую страницу. – А это копия аналогичного отказа, который вы получили в 1939 году из Провинциального суда, куда вы также подавали апелляцию. Обе были отклонены, Эулалия. Более поздних документов мне уже не встречалось, потому что, как я полагаю, вы устали бороться.

У Лали нет слов. Она вглядывается в бумаги, и ей вдруг кажется, что она снова видит, как они горят. Последний раз она смотрела на эти документы много лет назад, когда жгла их в печке. Но теперь они снова перед ней. И сбежать от них она уже не может.

Через несколько секунд она прерывает молчание.

– Я забеременела, – говорит она печально. – Поэтому перестала пытаться. Все равно пора было оставить это в прошлом. Ради себя самой, ради Клеме, ради будущего ребенка.

Супруги коротко переглядываются.

– Вы не представляете, как мне жаль, – отвечает Альба, и ее глаза горят таким же пылом, как когда-то глаза Хуаны. – Потому что я считаю, вы должны были преподавать и дальше, как моя мать и многие другие учителя и учительницы, ставшие жертвами чистки.

Жертва чистки. Как же Лали ненавидела это определение.

– Верно, – соглашается она.

Альба снова смотрит на нее, на этот раз изогнув губы в улыбке, чуть скошенной влево, с таким же дерзким выражением лица, какое бывало у ее матери, Хуаны.

– С вами поступили самым несправедливым образом, Лали. Если вы мне поможете найти маму, то мы с мужем – он журналист – могли бы воспользоваться своими связями, чтобы помочь вам наконец вернуть право преподавать.

Севилья, август 1936 года

В доме Лали война началась со вздоха. С тихого «ах!», которое вырвалось у Мерседес, когда она услышала первые крики за окном. Она готовила гаспачо и как раз толкла позавчерашний хлеб, когда мятежники на улице стали кричать «Слава Республике!», чтобы смешаться с толпой противников.

– Что это за крики?

Это мятежные войска Кейпо де Льяно, одного из генералов, участвовавших в перевороте вместе с Франко и Молой, маршировали в сторону забаррикадированной Новой площади. Лали наблюдала за ними сквозь зарешеченное окно квартирки на улице Тетуан.

– Кто там идет? – спросила Кармина, старшая сестра Лали, выглядывая из-за ее плеча.

Никто ничего не понимал. Было три часа дня 18 июля. Всюду царила неразбериха.

– Похоже, это из казарм на площади Ла-Гавидия, – ответил Хосе.

Хаос продолжался несколько часов. Мятежные офицеры второй органической дивизии заняли позиции на улицах Траяно, Амор-де-Дьос, Куна, Сьерпес и Веласкеса, а когда обман раскрылся – те самые крики «слава Республике», – начали стрелять по зданию телефонной компании «Телефоника» и отелю «Инглатерра» на Новой площади, где забаррикадировались бойцы гражданской гвардии и члены ополчения, верные гражданскому губернатору Вареле Рендуэлесу, представителю республиканского порядка, которому до краха оставалось совсем недолго.

– Из дома не выходить ни в коем случае, ясно?

Была стрельба, но недолгая, похожая по звуку на фейерверк; смутные часы, когда город оказался разделен надвое, лето на апельсиновых деревьях, Испания у многих на устах, толпа рабочих, которую расстреляли артиллерией, и, наконец, огонь прекратился. Орасио Эрмосо, последний республиканский алькальд Севильи – отец Лали, Хосе, за него не голосовал, но симпатизировал ему – открыл двери городского совета командирам мятежных войск.

– Включи радио, может быть, что-то скажут, – велела Лали Исабелите, своей младшей сестренке.

Но радио что-то сказало только через несколько часов, когда Кейпо уже произносил речь о ночи времен. «Знайте, что эту шайку мерзавцев и провокаторов из Народного фронта, верных Республике, мы истребим, как зверье, если они посмеют оказать сопротивление», – говорил он своим твердым, мелодичным голосом, а под конец звонко провозгласил: «Да здравствует Испания!» – и у Лали от этого кровь застыла в жилах, потому что она не знала, какой именно Испании предлагалось здравствовать.

– Успокойтесь, все уляжется, вот увидите, – успокоил их отец.

Но Лали не могла успокоиться. Она все время думала то об однокурсницах из Нормальной школы, то о соседях и друзьях, среди которых были синдикалисты, то о двоюродном брате Франсиско, представителе Социалистической рабочей партии в городском совете, то о Хуане, учительнице из Алькала, с которой простилась в конце этого знойного июня (той уже успели снять гипс), после того как они сфотографировались во дворе школы. Распространяется ли на них, гадала она, распространяется ли на нее саму это пожелание здравствовать?

– Такое и прежде бывало. Просто военные что-то затеяли. Все уляжется, – попытался успокоить их Хосе.

И все действительно улеглось через несколько дней, когда в городе подавили последние очаги республиканского сопротивления – казармы Аламеда и рабочие баррикады в районах Макарена, Триана и Сан-Хулиан – и победители прошествовали по проспекту Свободы: фалангисты, рекете[14] и главные силы армии, взявшей Севилью, а впереди – человек, о котором говорили все, Кейпо.

Высокий, как кипарис, с гордо поднятой головой, усатый, в коричневом мундире с повязанным поверх парадным поясом-фахином.

Лали тогда не могла знать, что ее жизнь будет зависеть от этого человека, за которым следовала толпа, вскинувшая руки в салюте, хором скандирующая «ура!» и повторяющая речовки, и в этой толпе оказалась она сама и ее семья, потому что в городе не нашлось никого, кто не вышел бы приветствовать триумфаторов, – всякий опасался, что кто-то заметит его отсутствие.

– Руки поднимите, да повыше, чтобы видели, – шепотом велела мать.

Может быть, как раз поэтому – потому что их видели, потому что они пели, – никто не стучался в дверь к Хосе и Мерседес.

– Говорят, забрали Родольфо, торговца фруктами. Якобы он коммунист.

Никто не вламывался к ним в дом, как ночной зверь.

– Вчера вечером увезли Хуана, который курами торгует. За нарушение общественного порядка.

Надо сказать, вряд ли те, кто затемно останавливал грузовики напротив домов, стучал в двери и требовал открыть именем Испании, нашли бы веские причины побеспокоить их семью. Хосе служил охранником, в профсоюзах не состоял, и, хотя голосовал за Асанью[15], по своей натуре он – сдержанный, благоразумный, не склонный следовать за толпой – был не из тех, кто ходит на митинги или участвует в избирательных кампаниях. Мерседес, преданной католичке, можно было поставить в вину разве только посещение курсов, которые организовали женщины из феминистского движения, чтобы научить домохозяек грамоте. И Кармина, старшая сестра Лали, которая работала в галантерее у Хустины, не проявляла никакого интереса к политическим вопросам.

А вот сама Лали – что могли бы сказать о ней?

Тем же вопросом задавались ее родители.

– Девочка была республиканской учительницей, Хосе.

– Да, но она училась в католической школе, Мерче, не забудь.

Они сидели в столовой при свете потрескивающей лампады. Лали слышала их голоса из-за приоткрытой двери.

– Да знаю я, Хосе, но в Нормальной школе такой круг…

Вот уже третью ночь Хосе и Мерседес проводили почти без сна, точно так же, как их дочери в своей комнате. Родители говорили шепотом, но Лали слышала все.

– Ты же знаешь, что твоя дочь не состояла ни в каких студенческих профсоюзах и партиях, – рассуждал Хосе, тщетно пытаясь успокоить жену. – А этот круг, как ты говоришь, – это же обычные севильские девушки, такие же, как она. Кейпо что, их всех до одной арестует? Не преувеличивай, Мерче, ради всего святого.

Да, Лали училась в католической школе. Истово молилась, перебирая четки, как будто в этих старых бусинах на самом деле скрывался ключ к спасению, и пела Богу ангельским голосом.

– А даже если ее вдруг в чем-то обвинят, – продолжал Хосе, чуть повысив голос, – мы сходим поговорить с монахинями. Наверняка они смогут помочь.

Лали вздохнула за дверью. Да, сестра Пакита или сестра Хосефина могли бы ей помочь.

– Ох, да, монашеньки, – вздохнула с облегчением ее мать.

Но прошло несколько недель, а обращаться за помощью к монахиням так и не пришлось. Город погрузился в летнюю дремоту, хотя со всех концов Испании приходили известия, путаные и противоречивые: якобы республиканский Мадрид скоро падет, якобы Англия и Франция вмешаются в войну на стороне Республики…

Известия вроде того, которое Лали услышала сегодня утром в очереди в бакалею.

– Говорят, что убили Лорку. В Гранаде.

Химена, которая каждый год рожает, как крольчиха, крестится: «Поэта?» Лали смотрит на Херемиаса, продавца бакалеи, голос которого, пронзительный, как скрежет металла, и произнес новость.

Она не верит своим ушам.

– Лорку? Вы уверены? – переспрашивает она.

Херемиас смотрит на Лали и, пока отвешивает Химене полкило риса, кивает.

– В газетах не печатали, но разговоры по городу ходят.

– Ну, нельзя же всем подряд разговорам верить, – вмешивается покупатель, стоящий следом за ней.

Продавец принимает от Химены несколько сентимо и убирает их в кассу. В магазине стоит землистый аромат шафрана, пахнет зирой и красным перцем, фруктами в плетеных ящиках и ковригами, испеченными рано утром.

– Если убили, наверное, было за что, – заключает он под пристальным взглядом Лали, следующей в очереди после Химены-крольчихи.

Лали молча стоит перед прилавком. Она смотрит на ящики с апельсинами и яблоками, на бутылки темного стекла, в которых хранится оливковое масло, на фартук бакалейщика.

– Лали, а тебе что?

Она никогда не видела выступления Лорки. Не видела, как он в прошлом году читал в Алькасаре свою поэму в память о тореро Санчесе Мехиасе, «А над всем этим – смерть, одна только смерть в пятом часу пополудни»[16], и не видела, как он гулял по севильской ярмарке, куда его пригласил писатель Сантьяго Монтото.

Ей сразу приходят в голову строки из «Цыганского романсеро», строки гранадского поэта в Нью-Йорке, те, что она читала вместе с однокурсницами в Нормальной школе в тени апельсиновых деревьев.

– Чего тебе взвесить?

Она уже не сможет его услышать. Услышать, как эти строки произносит его голос:

«Луна в цыганскую кузню вплыла жасмином воланов».

– Ох, прошу прощения. Мне четверть кило нута, Херемиас, извините. И четыре фиги, вот эти. А, и еще мармеладу из айвы.

«И смотрит, смотрит ребенок. И глаз не сводит, отпрянув».

– Мармеладу сколько?

«Луна закинула руки и дразнит ветер полночный…»

– Ой, много не надо. Вот этот кусочек, который лежит, и хватит.

«Своей оловянной грудью, бесстыдной и непорочной».

– Еще что-нибудь?

Она сдержанно качает головой, не в силах говорить.

– Хорошо, держи, красавица.

Она кладет на прилавок несколько песет и ждет сдачу, укладывая продукты в тряпичную сумку. Те же самые покупки стоили ей куда меньше всего пару месяцев назад, когда она вернулась из Алькала-дель-Валье после окончания учебного года, отработав на замену, но из-за войны цены выросли и продолжают расти с каждым днем. Хотя бы повезло, что в Севилье пока нет дефицита муки, риса или яиц, как во многих других местах в Испании, прежде всего в тех, что контролируются Республикой.

– Вот говорят, что на республиканской стороне тяжелее, у них нехватка продуктов, – сказал Хосе несколько дней назад.

– Это им за то, что они делают с церквями, – ответила Мерседес.

– Мама, не надо так говорить, ради всего святого, – упрекнула ее Лали.

Она прощается с Херемиасом, выходит из бакалеи и направляется на улицу Тетуан, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания. Она думает о новости, услышанной от продавца, о гранадском поэте, и старается убедить себя, что это могут быть очередные беспочвенные слухи, ведь в войну никто не знает всей правды.

«Да, наверняка это только слухи». Однако она не может перестать о них думать, и строки Лорки, напевные, жуткие, не идут у нее из головы.

«Взор лелеет зелень, зелень. Зелень ветра, зелень сада»[17].

Она поднимается на второй этаж многоквартирного дома и дважды ударяет в дверь, крикнув «Это я!», чтобы родные не тревожились. Через несколько секунд ей открывает мать.

– Уф, ну и жара! – восклицает Лали. Спина под блузой взмокла.

Она улыбается матери, но улыбка тает через несколько секунд, как только она замечает, какое серьезное и расстроенное у той лицо. Мерседес стоит в дверях.

– Отец ждет тебя на кухне, Лали, – объявляет она.

Только в этот момент она смотрит ей в глаза, стеклянные, припухшие, и стихи Лорки разлетаются прочь, как стая голубей, когда мимо идут школьники.

– Что-то случилось, мама?

Мерседес больше ничего не говорит, только делает знак дочери идти за ней и ведет ее по узкому коридору из прихожей на кухню, где ждет отец.

Она глядит на него. Узнает выражение лица, которое обычно предшествовало очередному выговору за какую-нибудь проделку, которую затеяла Лали, потому что из трех сестер она всегда была главная шалунья.

– В чем дело, папа? Не пугай меня.

Хосе сидит на кухне с мрачным видом и держит в руке, словно оружие, листок, когда-то сложенный вдвое, а теперь расправленный.

– Тебе тут письмо пришло, Лали.

Она поднимает брови.

– Письмо? Но почтальон же был утром, разве нет?

Видно, успели доставить как раз в те полчаса, что ей потребовались на покупки, которые мать поручила сделать до обеда: сперва в галантерее, потом в бакалее, да еще она остановилась поболтать с Пиларикой по дороге в лавку Херемиаса. На все про все – не больше сорока минут.

– Его принес не почтальон, Лали. Пришел какой-то незнакомый мужчина с пастушеской сумкой. Постучался, спросил тебя, вытащил из сумки письмо и отдал мне, не сказав больше ни слова. На конверте не было ни отправителя, ни адресата.

– Ты его распечатал, папа? – спрашивает Лали, останавливая взгляд на конверте, который лежит, как улика, на кухонном столе.

Хосе кивает, поджав губы и морща густые усы.

– Прости. Я должен был.

Лали вырывает письмо у него из руки быстрым движением, отец даже не пытается сопротивляться. Она цокает языком.

– Разве можно так? Читать мою переписку! – упрекает она отца и глядит на четыре абзаца, выведенные аккуратным округлым почерком.

Она читает начало: «Дорогая Лали, пишет тебе…»

– Пойми, – оправдывается Мерседес, которая стоит у нее за спиной, на пороге кухни, – мы же не знали, от кого это.

– А от кого оно могло быть, мама? – укоряет ее дочь.

Отец строго и сурово пресекает споры:

– Тут я решаю, и!..

Но Лали уже не слушает Хосе. С письмом в руках она отворачивается и начинает читать:

Лали поднимает взгляд от бумаги. Она видит по глазам родителей, что между ними и ею пролегла трещина.

– Ты не поедешь ни под каким предлогом, Эулалия, – строго заявляет Хосе.

Он называет ее полным именем, Эулалия, только когда собирается отругать. Но ругаться незачем. Этот мрачный взгляд, серьезное лицо, эти восемь категоричных слов – все, что нужно, чтобы возобладала воля Хосе.

Вот только Лали – уже не та его Лали, которая после очередной шалости, в которую втянула сестер, свертывалась клубочком у ног отца, опустив голову, как нашкодивший щенок.

– Я должна ехать, папа, – отвечает она.

И думает о Хоакине, о Педрито, о Роке.

– Нет, ты не поедешь.

Ей вдруг вспоминается один из последних дней в Алькала: конец учебного года, угощение от матерей учеников, групповой снимок на фоне школы, подарки, объятия, робкие слезы, выступившие кое у кого из ребят – у Пакито, у Хесуса.

У нее самой.

– Поеду, папа. Прости. Это мой долг. Я учительница.

Еще она думает о своих однокурсницах из Нормальной школы, об Агустине («Что бы сделала она на моем месте?»), о тех, кто вдохновлял ее с трибуны, как Анхель Льорка, как Хуста Фрейре.

– Не поедешь, – отвечает Хосе твердо, не готовый отступить ни на шаг.

Они смотрят друг на друга. Между Лали и ее родителями уже не трещина, а разлом.

– Тут, в Севилье, я сижу без дела, папа. Время идет, учебный год вот-вот начнется. А мне, может быть, даже не дадут преподавать. Или я вообще подпаду под чистку. И такие слухи ходят.

Хосе фыркает.

– Ну хватит, не говори глупостей, как тебя могут…

Тут Мерседес шагает к дочери.

– Но ты ведь понимаешь, что задумала, Лали, ради всего святого? Война же идет! – кричит она, морща нос, как всегда, когда сердится, и чуть ли не скаля зубы по-волчьи.

Дальше вмешивается Хосе, изображая доброго полицейского.

– Лали, подумай хорошенько. Хоть Хуана и говорит, что у них ситуация под контролем, ты сама знаешь: на войне может произойти что угодно. Тем более, говорят, там сейчас орудуют марокканцы[18], режут коммунистам головы направо и налево.

Да, регулярные войска Франко наступают на юге Андалусии, но говорят, что настоящая их цель – Мадрид, так что они наверняка обойдут стороной оставшиеся андалусские оплоты Республики, такие как Малага или Сьерра-де-Кадис. А сьерру никто не знает лучше, чем батраки, недавно сменившие мотыги на винтовки и вступившие в ополчение, – то самое ополчение, которое, по словам Хуаны, как раз и взяло контроль над этой местностью.

«Да, они смогут ее удержать», – убеждает себя Лали. Поэтому она стоит на своем, несмотря на давление родителей.

Стиснутые кулаки, поджатые губы, блестящие глаза.

– Подумай, Лали, – уговаривает мать.

Но она еще никогда в жизни не была в чем-то настолько уверена.

– Я знаю, что война, но я обязана. Я ради этого училась. Вести уроки. Быть учительницей. В этой деревне тридцать или сорок ребят, которые меня ждут. И меня просят о помощи. Мне все равно, кто на какой стороне. Там дети, которым я нужна.

Повисает ледяная тишина.

Мерседес колеблется. Хосе хочет что-то сказать, но у него не получается.

– Ты всегда говорил мне о чувстве долга, папа, – продолжает Лали, ловя взгляд отца. – И о чести. Так вот, пришло время мне их проявить. Пришло мое время.

Снова тишина, напряженная, мучительная, но через две или три секунды Хосе первым все понимает.

– Ох, Мерче…

С поникшим видом, уже признав поражение, он вздыхает и медленно, словно исполняя ритуал, поворачивается к жене. Ему не нужно много слов, чтобы сказать это.

– Нет, Хосе, нет… – сопротивляется она.

Сказать это. Что дочь все-таки поедет в Алькала-дель-Валье. Что они не смогут ей помешать.

Алькала-дель-Валье, сентябрь 1936 года

– Сеньорита, границу проехали! – кричит с водительского места разъезжий торговец и дважды стукает в стенку кузова.

Условный знак отдается дрожью по всей машине.

Фургон всю дорогу трясется по булыжникам, внутри жарко и душно, пот водопадом катится по долинам ее тела.

– Есть! – отзывается Лали из-под муслина в одном из ящиков в кузове.

Она поднимает голову, выбирается из-под ткани и глубоко дышит сухим жарким воздухом фургона. Потом садится на ящики с товарами и смотрит в окно, дребезжащее на каждом ухабе.

Они въехали в Cьерра-де-Кадис, на неопределенную полосу, границы которой она не смогла бы точно начертить, между мятежной территорией, где заправляют повстанцы, и землями, верными Республике, которые контролирует ополчение.

– Все в порядке, сеньорита? – спрашивает торговец, которого пропускают с товарами через границу в ту и в другую сторону, потому что пограничники с ним в доле.

Когда она в первый раз приехала в Алькала-дель-Валье, стояла весна, в полях кипела работа, полным ходом шел сев, а в долине пахло влажной землей и цветами. Теперь же все совсем по-другому, и она едет через сьерру с неясным ощущением, которое не может истолковать. С одной стороны, она рада, что снова будет вести уроки и встретится со своими ребятами, а с другой – внутри что-то сжимается, когда она думает о семье, с которой простилась после множества поцелуев и предательски льющихся слез.

– Пиши нам каждый день, ради Бога, Лали.

И она будет им писать, будет думать о них, даже будет молиться за них этому Богу, который всегда на устах у матери, хотя сама Лали от него ускользнула, словно играя в прятки, как только окончила католическую школу.

Фургон попадает в выбоину на дороге, и на пару секунд ящики в кузове подскакивают.

– Да, все хорошо, кабальеро! – отзывается Лали.

Через несколько минут машина останавливается у площади перед городским советом. На этот раз учительницу дожидается не алькальд, а Хуана. Лали выбирается из фургона со своим чемоданом, встает обеими ногами на землю Алькала и, наполнив грудь пылающим воздухом площади, видит ее под апельсиновым деревом – чуть ли не единственным местом, где есть тень в этот душный, расплавленный день.

Лали спешит к ней, радостно раскинув руки.

– Здравствуй, Лали!

Пока Хуана идет навстречу, севильянка ее разглядывает. Похоже, она совсем оправилась после несчастного случая, – когда они прощались в июне, Хуана еще прихрамывала, – и, несмотря на жару и беременность, вся сияет.

Взгляд у нее все такой же – глубокий и синий, как ляпис-лазурь.

– Ты не представляешь, как я тебе благодарна, что ты приехала, Лали, – говорит ей Хуана, заключая севильянку в объятия.

– Это был мой долг, – отвечает она теми же словами, которыми в итоге убедила семью. – Я не могла оставить ваш зов без ответа. Ох, да дай же на тебя посмотреть, ради Пресвятой Девы!

Она отступает на шаг и с улыбкой разглядывает, как под блузой вырисовывается животик.

– Как твоя беременность?

Хуана отвечает, положив руку на живот.

– Пока все хорошо. И с тошнотой уже справляюсь лучше.

Лали смотрит на ее живот; на первый взгляд это можно было бы принять за обычное вздутие, но уже угадывается непостижимая тайна зарождающейся новой жизни.

– Имя выбрала?

Хуана снова смеется.

– Куда там! Мы с Сальвадором никак не можем прийти к согласию. Ну, думаю, еще успеем договориться.

После этого учительницы прощаются с торговцем, который ждал в фургоне, не выключая двигатель, и идут к школе, стараясь держаться в тени, под свесами крыш.

– А он как поживает? – интересуется Лали, приложив руку ко лбу козырьком, чтобы заслониться от высокого слепящего солнца.

– Сальвадор? Вступил в ополчение сьерры, – отвечает Хуана со смесью гордости и тревоги. – Его сделали командиром небольшой бригады. Я получают от него новости почти каждый день, сейчас ситуация у них под контролем. Наша оборона крепка, и говорят, что скоро прибудет подкрепление из республиканской армии.

Лали кивает. Девушки сворачивают на улицу, которая ведет к школьной площади.

Площадь. У Лали бегут мурашки от того, что она снова здесь.

– Ладно, а что в Севилье? Как там обстановка? – спрашивает Хуана.

Лали несколько секунд молчит, прежде чем ответить.

– В первые недели было ужасно страшно, – отвечает она, понизив голос, как будто делится секретом. – Каждый день людей хватали прямо дома, и они уже не возвращались. Со мной такое тоже могло случиться – я слышала, что некоторых учительниц вытаскивали ночью прямо из постели. Но мою семью пока не трогали. Надеюсь, что и не тронут, ради всего святого.

Хуана кивает. Тем временем они подходят к ее дому. Толкнув скрипучую дверь, Хуана приглашает Лали войти. Здесь, в этой пристройке к школе, они будут обмениваться новостями, говорить о своих родных, о том, что будет со школой, и, конечно, опять о войне и о революционном будущем, которое сулит Испании победа Республики.

Победа, в которой Лали, в отличие от Хуаны, не так уж уверена.

Но пока что кордовская учительница указывает на пакет в правой руке севильянки, в котором виднеются бумажные игрушки, похожие на мельничные крылья:

– А там у тебя что?

Лали приподнимает пакет, чтобы Хуана заглянула внутрь.

– Это? Да так, безделка, – отвечает она с улыбкой. – Приготовила ребятам маленькие подарки на завтра, в честь нового учебного года. Кстати, совсем забыла: дашь мне список учеников?

Бумажные вертушки кружатся, как кордебалет тоненьких, угловатых балерин, подгоняемые легким ветерком, который резвится на площади.

Ребята размахивают ими в воздухе, как будто воздевая меч короля Артура.

– Ну-ка, повыше вертушки, чтобы крутились! – весело кричит Лали.

Они как подсолнухи, как одуванчики в этих руках, детских, подростковых, многие из которых, к сожалению учительницы, уже покрыты мозолями от полевых работ.

– Пусть крутятся на ветру, ребята!

Она сделала вертушки сама, почти сорок штук, каждая со своей картинкой: геометрические узоры, растения, животные, книги, фантастические существа, – а потом, вооружившись списком класса, который дала ей Хуана, на каждой вертушке большими буквами написала имя своим аккуратным почерком. Педрито, Хоакин, Хосе, но еще и Долорес, Асусена, Гертрудис, потому что ввиду нехватки учителей и исходя из убеждения, что совместное обучение будет полезнее всего для нового республиканского поколения, алькальд и провинциальный инспектор летом объявили, что в новом году девочки и мальчики в деревне будут учиться вместе.

– Не обошлось без шума, это да, но ты сама знаешь, как я в таких случаях поступаю, – сказала Хуана, когда Лали зашла к ней в домик при школе.

Так что учительница сделала вертушки и для двенадцати девочек, присоединившихся к мальчикам, которых родители записали в школу на этот год. Но некоторых знакомых имен Лали в списке не нашла.

– А где Пакито? А Рамон? – спросила она у Хуаны.

– Кто-то бежал из деревни, кто-то побоялся записывать детей в школу, – ответила кордовская учительница.

Лали кивнула. Сегодня, в первый день, она продолжает думать о них – о тех, кого не будет в классе.

Учебный день начинается на площади перед школой, где собрались ребята и их родные.

– Привет, Лали!

– С возвращением, Лали!

Ее приветствуют радостно и ласково, как близкого человека, по которому скучали.

Учительница невольно задумывается о том, что, к ее удивлению, на лицах учеников совсем не видно страха – как будто здесь, в долине, войны не существует. Вот девочки держатся немного настороженно, потому что не знают Лали, – за исключением некоторых, с кем она успела познакомиться в прошлый свой приезд, – но тоже без страха. Крутятся вертушки, ребята переглядываются торжествующе и с надеждой, с улыбками и детским любопытством, как будто не ведая о конфликте, который разрывает страну.

Вот что она им подарила: не просто вертушки, но еще и то, что они символизируют.

– Каждый из вас, дорогие ученики и ученицы, – как эта вертушка, которая у вас в руках. Как ветер заставляет ее вертеться, так и знания заставляют вас двигаться вперед. Каждый новый поворот, каждое новое знание, которое вы приобретаете, повлечет вас, как в танце, исследовать все новые и новые горизонты. Точно так же, как ваши вертушки движутся благодаря ветру, и вы сами будете двигаться к будущему, полному возможностей. К будущему свободной и процветающей страны. Множество отважных людей сейчас борется за Республику и за народ, а вы должны бороться за то, чтобы встретить ветер познания. Познание сделает вас свободными, как эти веселые вертушки.

Дети увлеченно слушают Лали. Только Педрито – он стоит на дальнем краю площади, как будто оставшийся без защиты товарищей, – кажется, не понял, о чем она говорила. Он вдруг трясет свою вертушку и окликает учительницу.

Ребята поворачиваются к нему.

– Но, сеньо, как же вертушка будет свободной? Она ведь приделана к палочке.

Это замечание вызывает невинные смешки тут и там. Лали не собирается их останавливать, да и сама смеется.

– А ты прав, Педрито. Но дай объясню. Без палочки, на которой она закреплена, ветер ничего не сделает с вертушкой. Она просто не будет вертеться. Поэтому я даю вам вот какое задание на весь учебный год: если вам когда-нибудь покажется, что вы готовы стать свободными, возьмите вертушку, снимите ее с палочки и отправьте в полет – отпустите с самого высокого места, какое найдете. Только осторожно, не упадите сами, пожалуйста! – И она снова смеется.

Слова учительницы, похоже, успокоили Педрито: он весело и довольно ухмыляется. Но тут к Лали обращается другой голос, более низкий, почти взрослый.

– Сеньо! – Это Роке, парень, который учил Лали свистеть в обмен на то, что будет слушать ее на уроках испанского. – У меня вопрос…

Она видит его, высокого, крепкого, в окружении таких же задир. К счастью, когда она приезжала на замену в первый раз, ей удалось покорить их с помощью музыкального свиста.

– Да, Роке?

– Кто победит в войне, сеньорита учительница?

Она молчит. Более того, все три десятка мальчиков и девочек разом замолкают в ожидании ответа.

Война тут, у них под ногами, скрытая лишь тонкой пеленой.

– Конечно, победит Республика. И все в этом помогут, правда, ребята? А знаете, как вы можете помочь? Очень-очень просто: ходить на уроки, учиться и узнавать новое. Вот чего хочет сейчас от вас Республика.

Ребята кивают – кто уверенно, кто не очень. Лали смотрит на Роке, задавшего вопрос, и подмигивает ему.

– Не беспокойся, ты и дальше сможешь меня учить свистеть мелодии, – говорит она.

Кажется, что все нормально, но эта нормальность как будто отражена в кривом зеркале; несмотря на все старания учительницы и государственных учреждений, учебный год начинается в самых невероятных обстоятельствах: за пределами долины идет война, а в самой долине – революция.

Внеплановый сентябрь. Первый день уроков.

– Давайте, ребята, стройтесь.

Прежде чем направиться в класс и начать первый урок в новом году, Лали останавливается у широкой лестницы, ведущей в школу, и звонким окриком заставляет затихнуть гул голосов.

– Мальчики с той стороны, девочки с этой, быстро! – распоряжается она.

Ученики выстраиваются в две колонны после нескольких минут суеты – я туда, нет, сюда, ты тут, а я вот здесь, это мое место, пусти, нет, ты пусти, – успели отвыкнуть за лето. Некоторые продолжают играть с вертушками.

– А теперь я хочу, чтобы вы повернулись и посмотрели на колонну напротив, – с улыбкой распоряжается Лали. – Вы должны понимать, что в этом году не будет никаких «мальчиков против девочек» или «девочек против мальчиков». Все вы станете товарищами. И вы должны научиться уважать противоположный пол. Вы, девочки, узна́ете, что мальчики не всегда бесчувственные грубияны. А вы, мальчики, поймете, что с девочками бывает очень интересно. Может быть, даже начнете вместе играть в футбол.

Смех прокатывается по обеим колоннам. Мальчики хохочут ехидно, презрительно: «В футбол? С ними-то?» Девочки хихикают тихонько, сдержанно, едва слышно – их так приучили.

– Да, и в футбол тоже, вот увидите, – убежденно говорит Лали.

А потом велит идти за ней в класс – и вот там уже не будет никакого разделения полов.

– Рассаживаемся по старшинству, мальчики вместе с девочками, – поднимает она голос над суматохой и беготней, пока ребята толкаются за право занять лучшие парты, у которых сиденье со спинкой – те, что отведены для мальчиков и девочек среднего роста и возраста.

Она с особенным интересом наблюдает за девочками. Некоторые освоились в классе быстро, совсем как мальчики. А вот другим понадобилась помощь учительницы, чтобы найти себе место. Хуана, как и матери некоторых учениц, уже предупреждала ее об этом вчера:

– Присматривай за девочками в первые дни. Они, бедняжки, к такому непривычны.

Когда все рассаживаются, Лали поднимается на помост перед доской и подносит палец к губам, чтобы все замолчали.

– Я знаю, что почти все вы уже знакомы между собой, но сегодня мы начнем с того, что каждый представится. По очереди встаете, называете свое имя, говорите, сколько вам лет и чем увлекаетесь. Начнем?

Первым встает Хосе, который своим тоненьким робким голосом сообщает, как его зовут, говорит, что ему девять лет и что – сколько бы ни допытывалась Лали – он особенно ничем не увлекается. «Но что-то же тебе нравится, разве нет?» – и он в ответ бормочет: «Ну футбол». Потом говорит Педрито, подхватив тему: а вот у него как раз главный спорт всех времен и народов – самое любимое занятие. Из девочек первой представляется Маноли – десять лет, две смешные косички, обожает андалусские народные песни, – а за ней Хоакина, которая любит ухаживать за животными. После того как все рассказали о себе, Лали предлагает написать диктант, чтобы повторить безударные гласные. Ребята достают тетради и карандаши и принимаются записывать слова, которые учительница произносит медленно и нараспев.

Кто-то схватывает на лету, другим нужно повторить, и не один раз.

– Я повторю столько раз, сколько понадобится, не волнуйтесь.

Урок испанского кончается со звонком на перемену. Мальчики толпой бегут во двор, девочки выходят из класса спокойнее – они пока робеют, как будто сомневаются, что теперь это и их школа тоже. «Им еще только предстоит завоевать общие пространства, – думает Лали, – сперва в этой сельской школе, а потом и во всей Испании». До сих пор от девочек требовалось осваивать только те места, которые общество отвело женщинам: кухню, где готовят еду, спальню, где рожают детей.

– Двор и для вас тоже, девочки, – говорит она с улыбкой, вместе с ними выходя из школы. – Если хотите прыгать через веревочку или играть в классики, вам придется договориться с мальчиками, понятно?

Снаружи большинство мальчиков затеяли игру в футбол. Лали предлагает девочкам устроиться под апельсиновыми деревьями, в тени, и они медленно направляются туда. Учительница смотрит им вслед. Асусена, Химена, Хоакина и Эстрелья – она уже выучила их имена.

Вдруг ее окликает голос за спиной:

– Лали!

Она быстро оборачивается и видит, как Хуана спускается во двор и идет в ее сторону вместе с каким-то незнакомым мужчиной.

Севильянка бросает взгляд на ее округлившийся животик, прежде чем поздороваться.

– Привет, Лали! Как первый день? – приветствует ее кордовская учительница.

Лали улыбается.

– Очень хорошо! – отвечает она. – Хотя пока они еще не совсем освоились. Но после летних каникул это нормально.

Хуана кивает. Повторив за коллегой – «Да, это нормально», – она представляет своего спутника.

– Знакомься, Лали, это Антонио Дорадо, синдикалист, глава Комитета обороны долины. Во многом благодаря его отваге и поддержке ополченцев Ронды деревня смогла дать отпор военному мятежу.

Это крупный мужчина – широкая спина, руки как два древесных ствола – с грубоватыми манерами и прищуренным, тяжелым взглядом, как у батраков, выдубленных солнцем. Он протягивает ей для приветствия свободную руку, в другой у него крепко зажата сигарета.

– Очень рад, сеньорита Лали. Хуана много говорила мне о вас.

Лали решительно пожимает ему руку.

– Взаимно, сеньор.

Рукопожатие длится пару секунд. Потом мужчина обводит взглядом двор и останавливает его на группе девочек:

– Как идет совместное обучение, сеньорита? – спрашивает он, указывая на ступени школы. – Не возникло трудностей?

– Трудностей? Нет, никаких, Антонио, – отвечает Лали, тоже посмотрев на девочек. – Они приспособятся, не беспокойтесь. Это нормально, что поначалу мальчики и девочки немного чуждаются друг друга. Но смешанное обучение работает во всей Испании, это факт.

Она повторяет слова Агустины, преподавательницы из Нормальной школы: «Совместное обучение – одно из главных преимуществ республиканской школы, и оно работает во всей Испании». Но кое-где возникают препятствия, как же без этого. Например, в самой Алькала его удалось ввести только сейчас, когда Комитет обороны, по сути, целиком забрал власть у городского совета и алькальда, которому давление со стороны семей не позволяло выступать за смешанное обучение в школе.

– Надеюсь, конечно же, что сегодня утром все пели «Интернационал», и девочки, и мальчики. И с воздетым вверх кулаком. Да, сеньорита?

Лали сглатывает слюну и смущенно отводит взгляд.

– Н-нет. Не пели.

Хуана спешит прийти ей на выручку.

– Я должна была ей заранее сообщить, Антонио. Это моя вина. Эулалия только приехала, ей еще надо привыкнуть к деревне и новым порядкам.

Антонио, похоже, не слишком доволен. Он затягивается сигаретой, морщит усы и качает головой, считая своим долгом донести до Лали, что деревня уже не та, откуда севильянка уезжала в июне.

– Все очень изменилось, сеньорита. Военный мятеж ускорил события. Как вы наверняка знаете, ополченцы и рабоче-крестьянские синдикаты взяли власть в долине в свои руки и тем самым положили начало социалистической революции, которая должна осуществиться и в школе. Дети тоже обязаны в этом участвовать. Так что пусть по утрам поют и не забывают салютовать, сеньорита. И пересказывайте им новости с фронта и из дружественной России.

Лали кивает – «Да, конечно», – хотя внутренне протестует против такого вмешательства революционеров в ее педагогическую работу. Она смотрит на Хуану, на несколько секунд их взгляды встречаются. Лали хочется верить, что подруга с ней согласна: этот человек вторгается туда, где принимать решения должны только образовательная инспекция и сами преподаватели.

Две учительницы смотрят друг на друга.

– Понимаешь, Лали, мы на самом деле хотели поговорить с тобой не об этом. Мы по другому вопросу, – объявляет Хуана после паузы.

– Конечно, я слушаю.

Кордовская учительница делает знак рукой, предлагая на несколько метров отойти от группки школьников, затеявших рядом игру в стеклянные шарики.

– Мы хотели узнать о том инциденте, который произошел, когда ты в прошлый раз меня заменяла. Попросить, чтобы ты рассказала подробности…

Севильянка поднимает брови. Смотрит на коллегу, потом на Антонио.

– О каком еще инциденте?

Мальчики, распластавшись на белесом песке двора, выкопали ямку и по очереди забрасывают в нее свои шарики. Лали краем глаза наблюдает за ними.

– О той истории с распятием, – отвечает Хуана, понизив голос. – Помнишь?

Но Лали небрежно отмахивается:

– А, поняла, тот случай? Так там не было ничего особенного. К счастью, я благополучно решила проблему, хоть на меня и пытались давить. Последовала твоему совету.

Она смотрит на Хуану, ожидая от нее подтверждения, что в этом действительно не было ничего особенного, – но не получает его. Кордовская учительница серьезно смотрит на Антонио и ждет, что он скажет.

– Послушайте, сеньорита. Иногда вещи, которые кажутся маловажными, на самом деле имеют большое значение. Чтобы революция, которую мы начали в долине, увенчалась успехом, необходимо относиться к подобным фактам с должной серьезностью.

Он делает паузу. Лали смотрит в его прищуренные глаза, а потом в глаза Хуаны, мрачные, холодные.

– Что вы хотите знать?

Она пока не понимает, к чему это. Зачем они ее расспрашивают? Тот инцидент с распятием завершился победой – первой победой на ее счету, на счету Эулалии Моралес Роман, – ведь крест снова убрали.

– Лали, расскажи Антонио, кто в деревне – сколько бы их ни было – давил на тебя, чтобы ты повесила в классе распятие.

Она снова встречается взглядом с Хуаной, с океаном ее глаз.

– Сколько бы их ни было?

Она мысленно возвращается в те майские дни, когда в первый раз заменяла учительницу. Пури, мать Хосе, одного из самых младших учеников, ждет ее у дверей после первого учебного дня. На следующий день приходский священник, дон Сатурнино, является в класс прямо во время урока.

– Да, нам нужно, чтобы вы нам рассказали, сеньорита.

Священник кладет ей на стол деревянный крест, бросая вызов на глазах у всех учеников, требуя вернуть Бога на прежнее место.

Она мысленно видит его, это распятие.

И наконец понимает. Понимает, чего от нее хотят.

– Я уже и не помню, – оправдывается учительница. – Тем более, не так уж на меня и давили. Как я уже сказала, сеньор, вопрос благополучно разрешился.

Она сглатывает слюну. Снова смотрит на Хуану и надеется, что та поймет: Лали не собирается делать того, чего ждет от нее этот человек.

– Не волнуйся, Лали, – вступается кордовская учительница и ласково, по-матерински кладет руку на плечо девушки. – Нам просто нужно, чтобы ты рассказала, только священник к тебе приходил или в этом участвовал кто-то еще.

Лали молчит. «Участвовал кто-то еще?» – удивляется она про себя. Хуана прекрасно знает, кто это был: донья Пури с ее ханжескими интонациями, в траурном наряде, то и дело осеняющая себя крестом. Ведь Лали ей все рассказала, когда приходила к ней просить совета, как сопротивляться этому давлению. Но что, если Хуана притворяется при этом человеке?

– Послушайте, сеньорита, у нас мало времени, – с нетерпением говорит Антонио глухим низким голосом под невесомый танец сигаретного дыма.

Но она не уступает. Повисает новая пауза, и пока она длится, Лали спрашивает себя: «А вдруг в том, что Кейпо каждый вечер рассказывает по радио, есть правда? В его рассказах о преступлениях, которые будто бы совершают коммунисты против церкви и зажиточных граждан?»

– Нам нужно ваше свидетельство, – напирает синдикалист, опять затянувшись сигаретой. – Революция, которую мы начали в долине, не должна остановиться.

Учительница краем глаза ищет малыша Хосе. Она видит его среди играющих в футбол, он сегодня крайний защитник, быстрый, как все невысокие и гибкие ребята.

– Это был…

Юные футболисты спорят за мяч. Хосе лезет в потасовку и получает неслабый удар, но это, похоже, мало его беспокоит – главное, что мяч возвращается в игру, а времени терять нельзя.

– Говорите, сеньорита.

Лали смотрит на Хуану. Сперва на ее наметившийся животик, потом поднимает взгляд к ее лицу. И вдруг в глазах коллеги, медленно прикрывшихся и открывшихся, ей чудится одобрение, почти незаметный знак, который Лали воспринимает как высшее дозволение солгать.

Солгать.

– Приходский священник. Это был только приходский священник.

– Посмотрите на него внимательно, милые девочки. В кресте Иисуса заключено все самое важное, что есть на свете. Он учит нас безусловной любви, надежде, обновлению. Иисус, который так нас любил, понес свой крест и выбрал смерть на нем ради всех нас.

Сестра Пакита ходила по классу туда-сюда, ее маленькое подвижное тело словно пританцовывало, лавируя среди парт, и она то и дело заглядывала девочкам в лицо. Другие монахини обычно занимали место посреди помоста, как гаргульи под крышей собора, и устремляли взгляд в какую-то неопределенную точку под потолком класса, как будто обращались к небесам, а не к своим маленьким ученицам.

Но только не сестра Пакита, за которой порой трудно было уследить взглядом.

– Поэтому всякий раз, когда вы видите распятие, всякий раз, как молитесь перед ним, милые девочки, помните, что вы окружены любовью, – заключила сестра Пакита и указала на распятие над классной доской, чтобы все вместе на него посмотрели.

И она с улыбкой снова стала мелкими шажками ходить между партами, как будто пританцовывая, пока не остановилась у парты Лали.

– Давай-ка ты начнешь «Аве Мария», – сказала она девочке и подмигнула.

Лали послушно выполнила указание, стараясь, чтобы голосок не дрожал, – ведь учительница возложила на нее такую ответственность. Она начала:

– Радуйся, Мария…

Девочка не догадывалась, что у сестры Пакиты для каждой из трех десятков учениц был свой особый взгляд или знак, чтобы каждой дать понять, что именно она и никто другой – любимица сеньо. Лали считала себя ее единственной любимицей и потому прочла «Аве Мария», когда монахиня попросила, с таким рвением, будто получила божественное откровение.

Но следом за молитвами пришли сомнения.

– Я вот чего не понимаю… – как-то сказала она своей сестре Кармине много лет спустя, когда душной ночью не удавалось уснуть, – как это крест может быть символом любви, если это на самом деле орудие пытки, а?

Кармина скрестила руки и посмеялась над Лали: «Горазда же ты глупости говорить, сестренка». Потому что старшая сестра, в отличие от нее, не имела привычки задаваться вопросами. Возможно, они со временем отдалились как раз из-за вопросов, а может быть, из-за ответов, которые искали: Кармина хотела знать, как найти хорошего мужа, а Лали – как решить все проблемы мира.

Спустя годы, когда она в первый раз приезжала заменять учительницу в Алькала-дель-Валье, те же самые вопросы не переставали кружить у нее в голове. Это произошло на уроке.

– Сеньо, мел совсем махонький стал, я уж ногтями шкребу.

Паскуаль, решавший примеры у доски под внимательными взглядами одноклассников, остановился, продемонстрировал учительнице белый огрызочек, зажатый в пальцах, и попросил новый. Учительница засмеялась: «Что ж ты раньше не сказал, хороший мой?» – и стала искать в столе кусок мела. Она открыла один ящик, потом другой, заглянула под бумаги и тут увидела распятие, которое за несколько дней до этого положил ей на стол приходский священник, добиваясь, чтобы она снова повесила его в классе.

И она спросила себя, вспомнив слова сестры Пакиты:

– Если в кресте заключено все самое важное, то не все ли равно, что он лежит на дне этого ящика?

Потом она нашла мел, задвинула ящик и продолжила урок математики, скучноватый, но нужный. Ей удалось заслужить уважение большинства учеников, и теперь они послушно писали диктанты, решали примеры и работали в группах. Она даже покорила, хоть и не без труда, компанию во главе с Роке, который после уроков учил ее насвистывать мелодии, с каждым днем все более замысловатые.

Но был и другой авторитет, который она не могла заслужить с такой же легкостью. Авторитет вне школы.

– Добрый день, сеньорита Эулалия.

Дон Сатурнино вырос на пороге незаметно, будто призрак. Лали с метлой в руке – как и каждый день, она наводила чистоту и порядок в классе после занятий – чуть не подпрыгнула.

– Ай, дон Сатурнино, напугали! – воскликнула она и усмехнулась.

Она знала, что рано или поздно он появится. Как и донья Пури, которая сейчас стояла у него за спиной. Лали им кивнула: «Проходите, не стойте в дверях», – сдерживая нервную дрожь в руках, крепко сжимавших метлу.

– Я вас слушаю. Вы чего-то хотели? – спросила она, хотя и так знала, зачем они пришли.

Дон Сатурнино постоял, потом сделал несколько шагов, остановился посреди класса, театрально обвел его взглядом и наконец посмотрел на учительницу.

– Нигде не вижу распятия, сеньорита.

Донья Пури повторила за ним: походила по классу, делая вид, что высматривает на стенах распятие, хотя и так знала, что не увидит его. Потом с кислым лицом повернулась к учительнице:

– Такая же бесстыжая, как та.

Но на этот раз Лали знала, как им возразить. Более того, она несколько дней продумывала свой ответ, пока гуляла, обедала или мылась, постоянно размышляя над этим вопросом, который не шел у нее из головы.

– Я понимаю, что вы недовольны, – начала она примирительным тоном, – но позвольте, я вам объясню, почему так и не повесила распятие.

Но ни священник, ни мать ее ученика Хосе не желали ее слушать. Дон Сатурнино презрительно шикнул на нее, а донья Пури перебила:

– Нам не нужны ваши оправдания.

– Хорошо, но я только… – попыталась она объясниться, примирительно выставив руки.

– Да ничего хорошего! – снова перебила женщина, тыкая в нее, будто грозя с амвона адскими муками. – Бог вас накажет!

Возможно, она нарочно старалась затеять спор, но после этих слов Лали замолчала. Она готова была рассказать о сути светского образования, об отделении школы от религии, о терпимости и уважении к тем, кто не принадлежит к церкви. Она готова была говорить обо всем этом, как обычно, искренне, с улыбкой, доброжелательно, чтобы они не ушли с обидой, будто с кровоточащей раной.

Но ее терпение уже было на исходе.

– Знаете, что я вам скажу? – спросила она, стиснув ручку метлы с такой силой, будто хотела ее выжать.

Дон Сатурнино и мать Хосе переглянулись.

– Что же? – произнес он, дожидаясь продолжения.

Лали чувствовала, как у нее пульсирует висок, как бегут мурашки от слов, которые она собирается произнести. Глубоко вдохнув, она сказала:

– Мне никогда не пришло бы в голову явиться в ваш дом, донья Пури, или в вашу церковь, дон Сатурнино, чтобы указывать, что вам вешать на стену. – Она вытянула руку и указала на стены класса. – Это мой дом, я тут хозяйка, и, хотите вы того или нет, тут решения принимаю я. Так что, простите великодушно, но я действую по закону; распятие останется в ящике моего стола, если только вы не хотите его сейчас забрать.

В доме доньи Паки снова пахнет кексом. Хозяйка и на этот раз приготовила щедрое угощение, чтобы отпраздновать приезд Лали в качестве учительницы.

– Не стоило, донья Паки, правда.

Когда Кандидо спросил пожилую сеньору, не сможет ли она снова поселить Лали у себя, донья Паки сразу отправила квартировавшего у нее поденщика на постоялый двор в Сетениль.

– Ты не представляешь, до чего я рада, что ты вернулась, Лали, – сказала она, осыпая севильянку звонкими поцелуями при встрече. – Нам бы побольше тут таких, как ты, Лали, с таким сердечком, – призналась она с улыбкой.

Донья Паки указала на ее цветастое платье в области сердца, и учительница даже не нашлась, что ответить, поэтому только вежливо улыбнулась. Сейчас, глядя на лимонный кекс, который хозяйка испекла к полднику, она опять не находит слов.

– Не представляешь, с каким трудом я достала дрожжи. Сначала пошла в бакалею к Исабелите – а у нее нет, потом к Симону – у него тоже нет, наконец, купила в пекарне, мне Качорра продала. В нынешнем положении, сама понимаешь…

Нынешнее положение. Донья Паки старается как можно меньше упоминать о войне, будто это семейная тайна, о которой не принято распространяться. Но сейчас она не в силах удержаться от вопроса. И вот она подает Лали кусочек лимонного кекса, садится, осторожная, сдержанная, и заглядывает ей в глаза.

– Мне кажется, от нас тут скрывают правду. Ты ведь из города приехала, расскажи, что там с войной?

Лали снова не знает, что сказать. Пожимая плечами, она пытается подобрать такие слова, чтобы дать хозяйке хоть какую-то ясность, но не находит. Она знает, что во франкистской Севилье наверняка тоже не говорят всей правды: новости, которые сообщают в газетах или по радио (особенно голосом Кейпо – от него у Лали все холодеет), вряд ли можно назвать объективными.

Никто не знает, что происходит. Никто не знает правды.

– Мятежники взяли Севилью в начале войны, – отвечает Лали, откусывая кусочек кекса. – Потом отправились захватывать деревни одну за другой. Где-то население дало отпор, как тут, в сьерре. Но в других местах сдавались сразу.

Донья Паки медленно, размеренно кивает.

– А в остальной Испании? – спрашивает она, теребя в руках полотняную салфетку.

Лали хмурится.

– Ну, говорят, что цель Франко – взять Мадрид. Что он это сделает, как только генерал Варела покорит Андалусию.

Донья Паки замолкает. Сдвинув брови, она вдруг беспокойно поднимается со стула, как будто ее что-то тревожит.

– А ты что думаешь, Лали?

Та смотрит на нее с плетеного стула, оторвавшись от куска кекса.

– О чем?

– О войне. О том, что будет дальше, девочка.

Они смотрят друг другу в глаза.

– Что она не должна была начаться, правда же, донья Паки? Вы так не считаете?

Хозяйка досадливо цокает языком.

– Не знаю, девочка. Знаю, что в Испании творилось много несправедливости. Это дворяне виноваты, сама понимаешь. Отец мой, дед мой, прадед – все батрачили, так что я знаю, о чем говорю. Но эти-то, другие, зачем столько бесчинствуют? За что церкви жечь? Мы все туда ходили молиться, и бедные, и богатые. Все. Просто не знаю, что и думать. Но знаешь, что я иногда себе говорю? – Она крестится торопливым движением. – Что Господь нас видит. Всех нас.

Донья Паки ждет, что ответит ей Лали, надеется услышать то, что хотя бы на время успокоит мучающую ее огромную тревогу. Но Лали, как ей ни хотелось, не может найти слова, которые избавили бы Испанию от катастрофы, – только вздыхает и поводит плечами.

– Я не знаю, что вам сказать, донья Паки. Конечно, были трудности, но ведь должен быть какой-то толк от испанского парламента, правда? Или голосование – это только фарс? Вот вы мне скажите, неужели не было другого выхода, кроме этой проклятой войны, которую затеяли мужчины?

Донья Паки вдруг усмехается:

– Мы, женщины, решили бы проблему по-другому, а, Лали?

Улыбка возвращается на лицо Лали, и она кивает, сдерживая смех.

– Тут вы правы, сеньора, – отвечает она и воображает такой мир, гипотетический мир под властью женщин – женщин во главе правительств, женщин во главе армий, – но тут ее возвращает из фантазий в действительность стук в дверь. Два удара эхом отдаются по всему дому.

Тук. Тук. Лали тут же поднимается со стула: «Не вставайте, донья Паки, я открою».

Она открывает дверь и видит Хуану.

– Лали, как ты?

Севильянка отступает в сторону, пропуская учительницу в дом, укрыться от палящего солнца. Хуана задевает ее животом, прикрытым той же блузкой, в которой она была утром, и Лали весело улыбается.

– Скоро в дверь не пройдешь!

Хуана смеется, обмениваясь приветственными поцелуями с доньей Паки.

– До этого еще ой как далеко, подруга, – отвечает она.

Хозяйка шутит («Вот увидишь, не так уж далеко») и уходит на кухню, чтобы учительницы могли поговорить.

Теперь, когда они остались одни, Хуана пристально смотрит на нее своими ярко-синими глазами.

– Я хотела извиниться перед тобой за сегодня, Лали. Антонио поймал меня врасплох. Надо было тебя предупредить, что Комитет обороны прорабатывает священника.

Девушка отмахивается.

– Не беспокойся, – отвечает она, отбрасывая со лба непослушную прядку, выбившуюся из челки. – Я же понимаю, что вы хотите обеспечить в деревне порядок, тем более когда война подбирается все ближе к долине.

– Кстати, я тоже не хотела вмешивать сюда Пури. Она ведь на самом деле неплохой человек. Просто она верующая и попала под влияние дона Сатурнино, который ею манипулирует, а нам известно, что он самым подлым образом подстрекает своих прихожан присоединяться к мятежу. Пора уже покончить с привилегиями тех, кто занимается политикой под прикрытием церковной кафедры.

Лали молчит. Она думает о Севилье, откуда уехала и где остались родители. Там репрессии идут в другом направлении, как будто кто-то вывернул носок наизнанку.

Она невольно морщится.

– Но ты учти, мы ведь стараемся все сделать правильно, – оправдывается Хуана. – Так, чтобы все было по закону, как полагается. За это как раз особенно ратует алькальд Кандидо. Ты же знаешь, у него не дрогнула рука пресечь бесчинства батраков, которые тоже случались. Его и с другой стороны упрекали, например, когда он не допустил беспорядочной конфискации земли или когда освободил правых, которых арестовали после того, как ополченцы взяли власть в деревне. Кто-то считает его слишком умеренным, но я думаю, он поступает правильно. Ставит превыше всего народный закон. Между прочим, потому он и не задержал священника, пока на того не поступила жалоба.

– Жалоба? – озадаченно переспрашивает Лали. – А кто на него пожаловался?

Хуана сочувственно смотрит на нее. Гладит ее по плечу правой рукой.

– Ох, Лали, да ты же и пожаловалась. Когда рассказала сегодня в школе, что священник от тебя требовал нарушить государственный закон, упразднивший религиозную символику в классах, – и это при том, что я ему уже все разъяснила. Так вот, твое заявление и дало Комитету обороны достаточные основания, чтобы взять его под арест.

– Под арест?

Она похолодела.

– Да, его как раз сегодня схватили.

На перемене Паскуаль ходит по двору с опущенной головой, будто раненый зверь. И в классе до этого, обратила внимание Лали, он сидел с отсутствующим видом. Обычно он в числе первых поднимает руку, чтобы ответить на вопрос преподавателя или задать свой, иногда удивительно глубокий для его десяти лет. А сегодня на любимом уроке естествознания не сказал и двух слов.

«Что с ним могло случиться?» – гадает Лали, наблюдая с другого края двора, где девочки уже облюбовали себе уголок недалеко от входа в школу. Она обращается к одной из них:

– Асусена, ты не знаешь, что с Паскуалем?

Она только пожимает плечами («Откуда мне знать, сеньо?») и дальше жует свой ломоть хлеба.

– Но он сегодня правда чудной какой-то, парень этот.

Обычно Паскуаль на каждой перемене играет в футбол. Он не из тех, кто стремится верховодить на поле, зато иногда играет в защите и готов подставиться под удар мячом, если от этого зависит победа его команды. Однако сегодня он не пересекает границы импровизированной футбольной площадки, более того, даже близко не подходит к апельсиновым деревьям, под которыми собираются многие его товарищи, чтобы съесть в тени свой завтрак – несмотря на ограничения военного времени, городской совет предоставляет им хлеб с оливковым маслом, а по особым дням еще и унцию шоколада.

Учительское чутье подсказывает ей, что надо с ним поговорить.

Она идет через двор, рискуя получить удар мячом (однажды такое уже было, в ее первый приезд: кто-то настолько промазал по воротам, что мяч угодил ей прямо в голову), и вспоминает слова Хусты Фрейре. Та выступала с докладом перед молодыми слушательницами Нормальной школы, а Лали старательно конспектировала и исписала несколько десятков страниц.

«Запомните вот что: двор тоже учит. Мы должны сопровождать детей и там, в их играх, в спорах – подавать пример, ободрять, устанавливать справедливость. Нет ничего более неподобающего для учителя, чем думать, что его работа ограничена только стенами класса».

– Паскуаль? – с улыбкой окликает его Лали.

Мальчик смотрит на нее с видом барашка, которого ведут на заклание.

– Да, сеньо?

Она знает, что не надо спрашивать напрямую: «У тебя что-то случилось?» – ведь тогда есть риск, что ребенок совсем замкнется. Лучше зайти издалека.

– Что тебе сегодня больше всего понравилось на уроках?

Паскуаль задумывается, подперев нижнюю губу пальцем.

– Про бактерии и антитела, сеньо.

Лали кивает. Сегодня на занятии она объясняла эту тему с помощью сказки, которая так увлекла ребят, что весь класс внимательно слушал.

– Представьте, что наше тело – это мощный замок, который обороняется от злых захватчиков. Это будут бактерии и вирусы. – Она изобразила, будто на левой ладони у нее стоит замок, а правой рукой помахала вокруг него, как будто налетели страшные захватчики. – Знаете, что такое бактерии и вирусы? Это такие крохотные создания, из-за которых мы иногда болеем. Как же нам защитить от них свой замок? Тут нам помогут отважные рыцари – их называют антитела. – Теперь она изобразила, что надевает шлем, и сделала несколько взмахов мечом между партами, а ребята завороженно наблюдали за ней. – Когда бактерия или вирус попадает в организм, за дело берется наша система защиты и призывает на помощь антитела, а они совместными усилиями ловят и уничтожают захватчиков.

Класс разразился аплодисментами, когда учительница разыграла в лицах финал, заставив бактерии пасть под натиском бравых антител.

Один Паскуаль не хлопал.

– А почему ты не задал никаких вопросов? Ты же всегда о чем-нибудь спрашиваешь.

Мальчик отрешенно покачал головой.

– Не знаю, наверное, с первого раза все понял.

Лали кивает, догадываясь, что Паскуаль что-то держит в себе. Она продолжает:

– Точно? А то, знаешь ли, мне сегодня не хватало тебя на уроке.

Мальчик старается на нее не смотреть, но Лали все равно замечает, как блестят и тревожно бегают его глаза, как после ее слов у него начинает дрожать подбородок, будто вот-вот грянет гроза.

Да, она наконец задела струну, которую искала.

– Ну у меня вроде как не все в порядке, сеньо. – И он наконец поднимает взгляд и смотрит ей в глаза.

Лали наклоняется и обхватывает его рукой, укрывая в объятиях.

– Хочешь со мной поделиться? – спрашивает она с улыбкой на лице.

Мальчик глядит на площадку, где ребята, не ведая о том, что происходит в углу двора, решают исход матча: увлеченно гоняют мяч от одних ворот к другим, обмениваясь голами. «И так во всем, – подумала Лали, когда в первый раз увидела, как они играют, – лучшие всегда хотят играть в нападении, чтобы забивать красивые голы и быть в центре внимания, а не в защите, где они вернее обеспечили бы победу своей команде». Через несколько секунд Паскуаль наконец смотрит ей в глаза.

– Если я расскажу, сеньо, вы пойдете с ним говорить, и мне тогда еще хуже сделают, за то, что наябедничал.

– Что тебе сделают, хороший мой? – спрашивает Лали, выгнув брови. – И кто?

Паскуаль колеблется. Он нервно теребит карманы штанов, то засовывает в них руки, то вынимает. Потом вздыхает.

– Ну…

– Не бойся, Паскуаль, расскажи мне, – уговаривает мальчика Лали и снова кладет руку ему на плечо. – Я все так устрою, что тебя больше не обидят. Ты даже не заметишь, что я вмешивалась. Доверься мне, хороший мой.

Мальчик наконец решается:

– Он надо мной после уроков издевается уже которую неделю, сеньо. Мы рядом живем, и он меня всю дорогу до дома изводит. Обзывается карликом, жирным, балдой стоеросовой. А еще говорит, что моего папу убьют на войне и маме тогда придется стать неприличной женщиной. И еще много всего, не хочу вспоминать.

Лали, сдержав удивление, гладит мальчика по голове.

– А еще мы вчера играли в войну, и он сказал, чтобы я был за расстрелянного, – продолжает он, и его подбородок сердито дрожит. – Когда я упал, он меня пнул и сказал, мол, вот и отец твой так же сдохнет. Я больше не могу, сеньо.

Лали сердито поднимает брови.

– Что значит «играли в войну»? Я же вам сказала, что это строго запрещено, Паскуаль.

Мальчик печально склоняет голову.

– Так они тайком, сеньо. За апельсинами, чтобы вы не видели.

В начале учебного года Лали запретила игры в ополченцев и в расстрел, любимую забаву мальчишек.

– Да пусть бы себе играли, что с того? – удивлялась донья Паки несколько дней назад, когда они беседовали за вкусным ужином, приготовленным Лали.

– Я не допущу, чтобы война пришла в мой класс, – возразила учительница. – Она и так их окружает вне школы, незачем ей вторгаться еще и в игры.

Услышав ответ Паскуаля, Лали понимающе кивает и по-матерински ласково гладит мальчика по плечу.

– Ладно, не волнуйся, Паскуаль. Только скажи, кто тебя так обижает?

Мальчик снова смотрит на футбольную площадку. Команда, которая проигрывала, только что спаслась от гола: мяч карамболем, будто в бильярде, скакал между штангами и перекладиной, пока вратарь, Педрито, наконец его не поймал.

И вот наконец звучит имя.

– Роке, – признается Паскуаль, и в его глазах сквозит сдержанное глухое волнение. – Как война началась, он с тех пор меня задирает, сеньо.

Стало быть, это Роке опять буянит. В прошлый приезд Лали уже не раз приходилось разбираться с этим парнем: беседовать с глазу на глаз, учиться у него свистеть по дороге из школы, чтобы он начал ей доверять, а когда ничего больше не действовало – оставлять его в классе на перемену, лишая игры в футбол, или после уроков, чтобы помогал ей прибираться. Но вот он снова нарушает порядок, а ведь учебный год только начался.

– Предоставь это мне, хорошо? Я с ним поговорю, – обещает она Паскуалю с самым оптимистичным видом, как будто словами можно решить все проблемы на свете.

Лали дожидается, пока кончится перемена и все вернутся в класс. Только тогда, усадив ребят самостоятельно решать задачи по математике, она подходит к Роке и шепчет ему, чтобы вышел с ней в коридор.

Остальные ученики даже ничего не заметили бы, но парень артачится, начинает защищаться: «Да что я такого сделал, сеньо?» – и тем самым привлекает всеобщее внимание. Лали знает, что именно этого он и добивался.

– Я тебя попросила выйти со мной, и попросила вежливо, так? – твердо говорит учительница.

Только тогда парень подчиняется, но неохотно, с театральными ужимками демонстрируя товарищам, что выходит из класса не потому, что учительница попросила, а просто потому, что не захотел поднимать шум.

– А что случилось-то, сеньо? – спрашивает он в коридоре, когда за ними закрывается дверь класса. – Если что, я ничего не делал, – оправдывается Роке, скрестив руки и отводя взгляд.

Лали ждет несколько секунд, прежде чем продолжить; эта пауза должна показать, что именно учительница, а не он задает тон разговору.

– Знаешь, что мне сказал напоследок твой отец, когда я с ним встретилась в том учебном году, Роке? – спрашивает она с суровым видом.

Когда она в первый раз приезжала на замену, ей пришлось научиться держаться серьезно и строго, не теряя самообладания.

– Что?

Она снова делает небольшую паузу. Вспоминает тот разговор с доном Хавьером. Стоял июнь, оставалось несколько дней до того, как Хуане снимут гипс и закончится учебный год. Лали столкнулась с отцом Роке у таверны Рубио: он там повздорил с компанией синдикалистов и вышел озлобленный, от него несло вином.

Держался он с ней так же вызывающе, как при первой встрече, и с таким же явным удовольствием говорил о насилии. «Палок на них не жалеть, сеньорита».

– Он потребовал, чтобы я давала ему знать, если ты будешь плохо себя вести. Сказал, что сразу тебе всыплет, у него, мол, рука не дрогнет. И он не в первый раз мне такое говорил.

Парень равнодушно, безучастно кивает.

– А знаешь, что я ему на это ответила? – продолжает Лали, пытаясь поймать его взгляд. – Что, если он собирается тебя бить всякий раз, как ты провинишься, я ни за что не буду ему на тебя жаловаться. Потому что побоями и рукоприкладством никого ничему не научишь. Даже того, кто ошибается так часто, как ты.

Лицо Роке по-прежнему неподвижно и спокойно.

– И зачем вы мне это рассказываете, сеньо?

– Я тебе сейчас прямо скажу, Роке. Я сегодня была в шаге от того, чтобы пойти и поговорить с твоим отцом, а я знаю, что после моих слов он бы тебя выпорол так, что мало не покажется. Но я к нему не пошла, потому что мне на тебя не наплевать. И потому, что я понимаю: огонь огнем не потушить, ясно тебе?

Вот теперь у парня что-то отражается на лице. Он перестает хмуриться, теребит нижнюю губу и поднимает брови в поисках объяснения.

Может быть, никто и никогда не говорил ему того, что он сейчас услышал от Лали после всех упреков. Что кому-то на него не наплевать.

– И ч-чего вам от меня надо? – спрашивает он, запинаясь.

Но Лали продолжает идти кружным путем. Чтобы привести парня ровно туда, куда ей нужно.

– Сколько раз отец тебя бил, Роке?

Мальчик фыркает.

– Да он каждую неделю меня колотит. Чуть что ему не так – давай меня лупцевать.

Лали сочувственно кивает.

– И каково тебе, когда он тебя бьет? – спрашивает она.

– Паршиво, сеньо. Каково же еще.

Вот теперь да. К этому она и вела.

– А Паскуалю, по-твоему, каково?

Услышав это имя, парень снова уходит в оборону. Он скрещивает руки на груди и высокомерно хмурится.

– Так и знал, что этот карлик наябедничает… – вполголоса замечает он и косится на дверь класса.

Но Лали цыкает на него.

– Чтобы ни при мне, ни у меня за спиной больше его не обзывал, ясно? – строго говорит она и берет парня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза. – С какой это стати ты его обзываешь да еще говоришь всякое о его родителях, а? Он с тобой тоже так разговаривает?

Под решительным напором учительницы Роке снова начинает нервно запинаться.

– Сеньо, это он при вас такой паинька, а на самом деле он тот еще прохиндей. Он надо мной издевается, когда у меня на уроках что-то не получается. Вот как когда я сбиваюсь на чтении, или с-спотыкаюсь на каком-нибудь слове. А с тех пор, как война началась, он все время говорит, что мой отец – фашист. В общем, я вчера пошел за ним и врезал ему. И сказал, что его папашу убьют на войне. Но он первый начал, сеньо.

Лали кивает. Самое обычное дело: мальчишки перебрасывают мяч на чужую сторону, не желая отвечать за свои поступки. Но сейчас в глазах парня, в его неловких, сбивчивых словах она чувствует искренность.

– Я знаю, что ты можешь быть хорошим парнем, когда захочешь, Роке. Ты столько раз это доказывал, когда учил меня свистеть. Но такое поведение я не могу оставить безнаказанным. Я бы могла прямо сейчас отстранить тебя от занятий на неделю, но знаю, чем это обернется. Давай мы с тобой договоримся, хорошо? Во-первых, весь месяц ты будешь каждый день оставаться после уроков и помогать мне убираться в классе. А во-вторых, подойдешь к Паскуалю и попросишь у него прощения. Только по-настоящему, идет? Без вранья. Подумай, каково ему было, когда ты прибегнул к насилию. Ведь точно так же поступает с тобой отец, разве нет? И будете играть во дворе вместе, я прослежу. Так вы узнаете друг друга лучше и поймете, что не стоит ссориться из-за взрослых дел. Только не в школе, Роке. В школе нет ни фашистов, ни коммунистов – только девочки и мальчики, такие же, как он и как ты, из разных слоев общества. А еще в школе есть книги, карты, науки и много-много знаний, которые я стараюсь вам преподать и которым уже немало веков. Давай не будем впускать в класс мир взрослых, согласен? Оставим войну за дверью. Я поговорю с Паскуалем и попрошу, чтобы он прекратил над тобой издеваться. Но и ты обещай мне, что тоже прекратишь. И что больше никогда не будешь решать споры кулаками, потому что уже знаешь, к чему это ведет. Ты же понимаешь, сколько страдания приносит насилие, правда?

Лали протягивает ему руку, чтобы скрепить договор, и Роке после секундного колебания пожимает ее твердо, будто полковник. Потом учительница веселит парня, неожиданно отпустив шуточку, и, открыв дверь класса – все взгляды тут же обращаются к ним, – просит Роке вернуться на свое место.

«Война не должна прийти в мой класс», – говорит себе Лали, довольная тем, как разрешила проблему, и реакцией ученика.

Но она еще не знает.

– Лали! – раздается у нее за спиной.

Не знает, что война придет совсем скоро.

– Лали!

Она смотрит в конец коридора и видит ее. Хуана направляется к ней.

– Хуана?

Хуана торопливым шагом, насколько позволяет живот, приближается к ней с озабоченным видом.

– Что-то случилось?

Хуане нужно несколько секунд, чтобы отдышаться. Остановившись перед Лали, она прикладывает руку к низу живота, как будто хочет проверить, все ли там на месте после пробежки.

Да, вроде бы все на месте.

Лали озадаченно смотрит на нее.

– Господи, что случилось?

Из класса доносятся звонкие голоса. Хуана зна́ком просит ее прикрыть дверь. Лали так и делает, успев увидеть, как Роке садится за парту и отмахивается от расспросов товарищей, которым интересно, чего хотела от него учительница.

Теперь, когда они остались вдвоем, Хуана, вся бледная, произносит:

– Они уже здесь, Лали. Уже здесь.

Она смотрит прямо в глаза севильянке.

– Кто?

Глаза у Хуаны сейчас темно-синие, почти черные.

Глаза, в которых бушует буря.

– Фашисты.

Лали прижимает руку ко рту, ахнув: «Что?», – и Хуана объясняет, сдерживая легкую дрожь в голосе:

– Только что Комитет обороны получил новости из Ронды. Колонны генерала Варелы вошли в город на рассвете. Ополченцы яростно сопротивлялись, но не смогли дать отпор. Там был Сальвадор, мой жених, он координировал ополчение Всеобщего союза трудящихся. Я пока не знаю, что с ним. Известно только, что в Ронде была сосредоточена бо́льшая часть сил обороны сьерры, мы рассчитывали, что они продержатся, пока Республика не пришлет подкрепление. Но они не смогли…

Она замолкает, бледная как призрак, с фиолетовыми кругами под глазами.

– Никто этого не ожидал. Лали. Никто.

Революция в долине начала выдыхаться.

– Не может быть, Хуана…

В классе по-прежнему стоит гвалт. Кто-то просит потише, другие кричат только громче, подливая масла в огонь.

Хуана обхватывает ее за плечи и снова заглядывает в глаза. В ее взгляде тайфун.

– Лали, они уже сегодня могут войти в деревню, – говорит она.

И начинается хаос.

Войти в класс, и чтобы никто при этом не заметил, что ты вся дрожишь.

– Нет, не может быть…

Что ты вся дрожишь и что тебе известно: война уже подкралась к долине, где общинное землевладение и коллективная власть создали недолговечную химеру крестьянской революции.

– Что же нам делать? – дрожащим голосом спрашивает Лали Хуану в школьном коридоре, где время как будто застыло для них обеих.

– Так…

Застыло в этом оклике «Лали!», который сорвался с губ Хуаны, когда та появилась в коридоре с вестью, что пришла война, пришла снова, как будто Лали привезла ее с собой в деревню из родной Севильи.

– Так, надо действовать быстро, – говорит кордовская учительница, кладет руки на плечи Лали и твердо и решительно смотрит на нее.

Да, надо действовать. Но в Нормальной школе Лали не готовили принимать такие решения. Ее готовили искать подход к ученикам, быть стимулом к развитию нового общества, которому полагалось зародиться за школьными партами.

– Действовать – но как? – спрашивает Лали.

Множество мыслей бурлит у нее в голове, как овощная похлебка. Она вспоминает свою преподавательницу Агустину: что та думает сейчас о расколотой Испании? Вспоминает сестру Пакиту и других монахинь из католической школы: будут ли они, как и прежде, молиться за всех детей Испании или сосредоточат свои молитвы только на половине, на детях тех, кто на стороне мятежников? Помолятся ли они и за детей из долины или оставят их без обетованного рая?

– Думаю, лучше…

А ее сокурсницы: неужели и им пришлось столкнуться с подобным там, куда их направили учительницами? Или они уже подпали под чистку, ведь говорят, на территории националистов это ждет всех учителей?

– Лучше отправить детей по домам и сказать им, чтобы не выходили до распоряжения алькальда, – объявляет Хуана строго, как будто отдает военный приказ. – Это могу сделать я, но сейчас ты в этой школе учительница.

«Да, я в этой школе учительница». Эти слова, эта убежденность, что именно она сейчас должна действовать, и заставляют ее в конце концов взять себя в руки.

– Хорошо. Я сама, – отвечает Лали и делает Хуане знак, чтобы та вошла вместе с ней в класс.

Они открывают дверь; слышны голоса разгулявшихся ребят, хохот, кто-то возмущается:

– Учительница, он у меня карандаш отобрал!

Но учительницы не обращают внимания. Лали и Хуана проходят через весь класс и поднимаются на помост перед доской, как столько раз поднимались прежде, когда надо было обратиться ко всем ученикам сразу. Некоторые кричат Хуане «здрасте!», но она не отвечает.

– Мальчики и девочки, тихо, пожалуйста, – удрученно произносит Лали, чувствуя, что ее подбородок предательски задрожал.

Ей не приходится повторять просьбу, потому что, увидев лица учительниц – серьезные, без следа обычной веселости, – ребята замолкают и ждут, что им скажут. Даже те, кто любит побаловаться на уроке, – как Педрито, как Роке, который обычно норовит отпустить шуточку, когда все притихнут, – не решаются повысить голос.

– Мы должны кое-что вам сказать…

Она начинает по инерции, еще не продумав, что говорить. Как об этом сказать. Какую именно интонацию придать голосу. Насколько драматично прозвучит: «Вы должны сейчас же разойтись по домам». Она выжидает несколько секунд. Хуана подбадривает ее взглядом, приподняв брови. Лали смотрит на Паскуаля, на Долорес, на Хосе, на Асусену. Думает о них. Об их семьях. Если фашисты войдут в деревню, многие из их родных могут попасть под арест. Отец Рамона, синдикалист. Отец Хоакина, крестьянин из Комитета обороны. Отец Гертрудис, брат алькальда Кандидо.

– Что случилось, сеньо? – спрашивают некоторые ребята с задних парт.

И возможно, что, наоборот, освободят арестованных Комитетом обороны – тех немногих, кто не успел покинуть деревню, как сделали землевладельцы, фабриканты и те, кого подозревали в поддержке правых, сразу после захвата власти ополченцами. Например, дона Сатурнино, о чьей судьбе Лали известно только, что его держат под замком в ризнице, пока не решат, как с ним поступить.

– Прежде всего, вы должны сохранять спокойствие, хорошо?

Она еще не знает, что сейчас – в прохладное утро в середине сентября первого года войны, которое она запомнит навсегда, – она в последний раз обращается к ним с помоста в этой школе.

Обращается к ним, чтобы сказать:

– Те, кто может сам дойти домой, – немедленно идите. Тех, кто не может, мы проводим или сообщим родителям, чтобы пришли за вами. Ни под каким предлогом не выходите из дома, пока алькальд не распорядится, договорились?

Повисает леденящая тишина, пока кто-то из ребят не спрашивает снова:

– А что случилось-то?

Ответ дает Хуана своим голосом оратора, пассионария, воительницы:

– Настало время вам показать себя ответственными сеньорито и сеньоритами. Война пришла сюда, ребята. Она на пороге долины. Но не бойтесь: наши отважные ополченцы защищают ее всеми силами. И Республика пришлет подкрепление. Нужно только следовать указаниям Комитета обороны.

Да, она улыбнулась. И говорила убедительно, словно предсказательница, которая читает будущее в кофейной гуще. Может быть, поэтому реакция ребят была не такой, как ожидала Лали, опасавшаяся, что начнется хаос.

Вскрикивают лишь немногие. Кое-кто громко ахает и охает, но в основном ребята принимают новость спокойно.

– Все будет хорошо, правда, – говорит кордовская учительница с улыбкой.

Но Лали знает, что та лжет. И Хуана знает, что Лали знает, что она лжет. Возможно, поэтому они обмениваются заговорщическими взглядами, как будто деля на двоих тяжесть этой спасительной лжи, грубой, но необходимой.

– А теперь, старшие, вы можете идти. Остальные, подождите, мы вас проводим домой.

Этот обмен взглядами, этот мост, который они перекинули над бездной, станет для Лали и Хуаны единственной опорой, когда случится самое страшное.

Слух промчался по деревне, как быки в августовские праздники урожая.

– Война пришла!

Безудержный, он пронесся в считаные минуты, сметая листья, которые в этом году начали опадать раньше времени, скашивая урожай, наливая последние стаканы вина в обоих заведениях деревни: и в хересной бодеге у Рубио, и у доньи Бернардины с ее недорогими обедами.

Слух заставил все замереть, стоило кому-то крикнуть, что война уже в Ронде, в нескольких километрах от деревни.

Первыми слух разнесли старшие школьники, которые по распоряжению учительниц отправились домой, – глашатаи новостей с первой страницы газеты. И скоро, в пасмурный полдень, множество жителей деревни собралось на площади перед зданием городского совета, требуя от Комитета обороны ответа: как быть, когда подступит колонна генерала Варелы.

– Надо всем эвакуироваться, – говорят одни.

– Надо дожидаться ополчения сьерры, – кричат другие.

А между этими крайностями – возгласы отчаяния, сетования, воззвания к Богу, которого нет, и вскидывание кулаков в знак поддержки крестьянской революции.

На площади перед школой, не обращая внимания на гул голосов, доносящийся с улиц, учительницы стараются успокоить ребят.

– Слушайте только нас, хорошо, дети?

Они разделили на две группы учеников, которые сами не смогли уйти домой. Это самые маленькие или те, кто живет далеко от школы.

– Лали, ты проводи Асусену, Рамона, Педрито, Эстрелью, Пабло и Тринидад. Они все живут в той стороне, в нижней части деревни. Хорошо?

Севильянка кивает. Она смотрит на улочку, которая, как излучина реки, отходит от площади, и снова поворачивается к своим ребятам. Раскинув руки, она с улыбкой обнимает их всех сразу, как спортивную команду.

– А я отведу тех, кто живет в верхней части, – продолжает Хуана и указывает на вторую группу, в которой ребят немного больше.

Лали кивает ей и снова улыбается самой ласковой улыбкой, обращаясь к детям.

– Послушайте меня внимательно, ребята. Вы сейчас крепко беретесь за руки и ни за что их не разнимаете, договорились? Мы будем идти все вместе и каждого проводим домой, к маме с папой.

При словах «мама» и «папа» сразу, как по мановению руки фокусника, появляются робкие улыбки, словно дети еще не осознаю́т, что родители не всегда правы и не обладают тайной магической формулой, которая защитит их от буки, собирающего непослушных малышей в мешок.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь.

И она смотрит в их лица. Лицо Асусены, такое смышленое, лицо Педрито, такое живое, лицо Рамона. Лали старается унять тревогу в его глазах и растягивает губы в улыбке – все говорят, что перед ее улыбкой невозможно устоять.

– Просто слушайтесь меня, договорились?

Но сама она не может отделаться от мысли о том, что мир, в котором они живут, быть может, рухнет уже сегодня вечером; мир, где сеют и жнут на общинных землях, мир, где готовят пучеро и мигас[19], мир, где вечерами у жаркого очага рассказывают истории и отбивают ладонями ритм песен.

Перед тем как они расходятся в разные стороны, каждая со своей группой учеников, Хуана делает ей знак.

– Когда закончим, встречаемся на площади у школы, договорились?

Лали кивает, крепко сжимает руки Педрито и Эстрельи и возглавляет маленькую процессию, будто утка, ведущая за собой утят. Как только они уходят с площади и сворачивают в переулок, она слышит среди цветочных горшков и вьющихся растений, карабкающихся по оконным решеткам, голоса, призывающие воевать и вооружаться. Лали смотрит на своих ребят, на их сцепленные ручки, и снова натягивает на лицо улыбку, надеясь оградить их от того, что происходит совсем рядом.

Через несколько минут она подходит к первой двери, к дому Рамона в паре кварталов от школы, стучится, а потом спрашивает, припав к дверному кольцу:

– Вы дома? Это Эулалия, учительница вашего сына. Откройте, пожалуйста.

Несколько секунд ничего не происходит, а потом раздается скрежет ключа в замке.

– Что случилось, Лали, ради всего святого? Я слышала голоса, но не стала выходить.

Мать Рамона выглядывает в приоткрытую дверь. Ее зовут Конча, обычно слова только и ждут подходящей секунды, чтобы вылететь у нее изо рта, как птицы из клетки.

Увидев ее, сын бросается через порог, в убежище ее объятий.

– В Ронде были бои, – отвечает Лали, стараясь говорить уверенно и убедительно, как Хуана в классе. – Война близко. Не выходите из дома, пока алькальд не даст четкие указания, хорошо?

Конча не находит слов – возможно, впервые в жизни. Она смотрит на вереницу детей и сдерживает слабый стон. Лали думает о том, что страх безлик сам по себе, но сейчас она вдруг отчетливо видит его на лице этой женщины.

– Ч-что?

Страх, внезапная бледность, дрожащий голос, дрожащая рука на дверной ручке.

– Все будет хорошо, Конча. Не волнуйтесь.

Больше говорить и нечего. Они коротко прощаются, обе уповают на Бога, выражают сожаление, хлопает дверь. Лали разворачивается и тем же путем ведет свою процессию обратно на главную улицу. Там она смотрит на ребят, решая, куда идти дальше. Насколько она помнит, вроде бы Асусена живет неподалеку.

– Твой дом в той стороне, да, солнышко? – спрашивает она у девочки, указывая рукой.

Та кивает, и через пару минут Лали стучится в дверь ее дома.

– Откройте, Мерчи, это Лали.

Для Мерчи ее появление не стало неожиданностью. Ее муж пошел со многими другими мужчинами деревни к городскому совету, в надежде на новости или на то, что кто-нибудь возьмет на себя инициативу и начнет действовать.

– Что нам делать? – спрашивает женщина у Лали, обнимая дочь.

Учительница повторяет те же слова, что и прежде, как будто от повторения они станут правдой. Все будет хорошо. Не надо бояться.

Но убедить удается не всех. Например, родители Педрито не прислушиваются к учительнице.

– Оставаться тут? Зачем? Чтобы нас убили? Простите, сеньорита. Мы уходим из деревни.

Лали смотрит на Педрито, который подбежал обнять отца. Потом поднимает взгляд, чтобы ответить.

– На дорогах небезопасно, Хоакин. Надо дождаться сил ополчения. Однажды они уже справились с войсками мятежников…

То, первое столкновение с мятежниками, после государственного переворота 18 июля, окончилось победой ополченцев сьерры, которые взяли под контроль деревню и земли долины, верные Республике.

– Теперь все по-другому, – возражает Хоакин, торопясь закрыть дверь и прервать Лали на полуслове. – Оставьте нас, сеньорита, нам надо собираться в путь.

Лали не знает, что ему сказать, и ответом на ее молчание становится короткое прощание и стук хлопнувшей двери, отдающийся эхом на маленькой площади, которая служит двориком семье Педрито и их соседям. Да, Хоакин прав, теперь все по-другому, потому что 18 июля войска мятежников были горсткой фалангистов, а теперь это колонна солдат, причем говорят, что многие из них приехали из Марокко, где испанцам режут головы, как индейкам.

– Ну что, продолжим прогулку! – бодро говорит она, повернувшись к группке детей и снова через силу растягивая губы в улыбке, которая с каждым разом дается все труднее, как будто ее приходится высекать резцом и молотком. – Кто у нас следующий?

Из хвоста цепочки, в которой осталось только три ученика, откликается тонкий голосок.

– Я живу тут рядом, сеньо! – говорит Эстрелья.

Лали берет ее за руку и велит остальным идти следом.

Через несколько минут девочку осыпают звонкие материнские поцелуи. Мать Эстрельи на пороге прижимает ее к себе так, будто потеряла и наконец нашла.

– Будьте осторожны, ради всего святого, – просит их Лали.

Женщина печально кивает. Дальше нужно отвести домой Пабло, а после наступает черед Тринидад. Утро на исходе, солнце поднимается все выше, а гул голосов как будто притих, и теперь в деревне, во всяком случае, в низинной ее части, воцарилось напряженное выжидательное молчание, как перед выступлением хорошего матадора. Тишину нарушает только рев одинокого автомобиля, удаляющегося из деревни в сторону шоссе местного значения.

Лали вздыхает и смотрит на Тринидад, последнего «утенка» из ее группы.

– Ну что, осталась только ты, моя хорошая. Готова идти домой?

Тринидад, повесив голову, отвечает едва заметным кивком. Ей всего семь, в классе она обычно ведет себя тихо. Лали перебрала много разных способов, чтобы вытянуть из нее хоть несколько слов, пока наконец не нашла подход однажды на перемене, когда малышка жевала свой ломтик хлеба.

– Мою любимую куклу звали Лулу. А твою, Тринидад? У нее ведь есть имя, и сама она очень красивая, правда?

И Тринидад улыбнулась, заговорив о кукле:

– Пепа.

Лали наклоняется, чтобы взять ее за руку и заставить это печальное личико улыбнуться.

– Я сейчас отведу тебя домой, и ты обнимешь Пепу, хорошо, солнышко?

Девочка отвечает ей робкой улыбкой. Лали знает, что Тринидад живет на самой окраине деревни, где стоят крестьянские хижины, так что надо поторопиться. Она глубоко вдыхает и снова напускает на себя беззаботный вид, чтобы ободрить малышку и придать ей сил пройти долгий путь до дома.

– Идем, осталось совсем чуть-чуть!

Она снова слышит звук мотора, уже другого автомобиля, а вдалеке замечает людей, уходящих из деревни пешком, по тропе, ведущей к шоссе. Она об этом не думает, потому что еще несколько часов назад отбросила эту мысль, будто по мановению руки гипнотизера; не думает о том, что десятки жителей спешат покинуть Алькала, что здесь больше не безопасно.

Минут через двадцать они доходят до дома Тринидад. Ее мать, возвращающаяся с ручья с тазом свежевыстиранного белья, вздрагивает от удивления, увидев дочь и учительницу у дверей дома.

– Что случилось, сеньорита?

У Лали почти не находится слов – кажется, их унесло ручьями пота, которые стекают по ее телу водопадом. Немного придя в себя, она глубоко вдыхает и произносит то, что уже не раз сегодня повторяла.

Война, долина, фашисты.

– Что?

Корзина падает у женщины из рук, и белье – пара простыней, сорочка, нижнее белье ее мужа – снова пачкается белесой землей тропинки. Девочка бросается к матери, помочь собрать белье, но та машет ей, чтобы уходила в дом, в безопасное место.

– Давай, Трини, иди скорее в дом.

Прощание с учительницей не затягивается: девочка машет ручонкой, мать уже в дверях бросает через плечо: «Спасибо, сеньорита, до свидания».

Через несколько секунд Лали останавливается передохнуть и оглядывается вокруг. Из деревни не доносится ни единого звука, только стайка птичек щебечет в кроне сосен, не ведая о том, что мир людей рушится. Лали отправляется в обратный путь, едва не падая с ног от усталости и жажды. Ей жаль, что мать Тринидад не предложила ей хотя бы воды, но Лали понимает, что всем нам не до правил хорошего тона, когда наша жизнь в опасности. Она пытается хотя бы набрать слюны, но у нее во рту все окончательно пересохло еще после второго или третьего дома, и теперь приходится мириться с неприятным ощущением, будто рот полон песка.

Именно с этим ощущением она возвращается в деревню, удивляясь, как ее до сих пор держат ноги, – в трудный час человек не осознаёт, что всегда может стать еще хуже.

На обратном пути к школе ей кажется, будто она идет по декорациям какого-то ковбойского фильма из тех, которые после лекций смотрела с кульком семечек в кинотеатрах Трианы. Ничто не шелохнется. Ничего не слышно, никто не встречается ей по дороге – она замечает только редкие взгляды украдкой сквозь зарешеченные окна или плетеные жалюзи.

Через несколько минут, вернувшись на площадь перед школой, она видит Хуану в тени апельсиновых деревьев. Лали окликает ее и с облегчением бежит к ней, распахнув руки. Хотя они расстались всего пару часов назад, когда расходились в разные стороны, каждая со своими «утятами», Лали не может сдержать улыбку и спешит обнять подругу, справившись со своей задачей: доставить всех учеников по домам целыми и невредимыми.

Две учительницы обнимаются.

– Давно ждешь? – спрашивает Лали, прижавшись к ее плечу.

– Всего несколько минут. Все хорошо?

Лали кивает; ей не хочется делиться подробностями о том, как прошли ее встречи с семьями учеников, вспоминать встревоженные лица и думать о тех, кто не захотел слушать ее советы и поспешно захлопнул дверь, не дав учительнице договорить.

Вместо этого она побыстрее переходит к сути.

– Что будем делать? Нам нельзя тут оставаться.

Лали знает, что ни она, ни Хуана не будут здесь в безопасности, если деревня попадет в руки мятежников. Она снова озирается вокруг, чувствуя на себе чужие взгляды.

Хуана тянется к ее рукам и гладит по ладоням.

– Успокойся, Лали. Я возьму нам на двоих что-нибудь из одежды и еду, и мы уйдем из деревни тропой пахарей. В глубине долины есть один заброшенный дом, он в стороне от тропы. Сальвадор мне сказал: если что-то случится, ждать его там. А он уж придумает, как нам быть, верно?

Лали кивает. Она знала, что у Хуаны наверняка найдется план.

– Хорошо, – отвечает она, успокоенная.

Хуана указывает за школу, в сторону своего дома. Учительницы обходят площадь по краю, и прежде, чем завернуть за угол, Лали оглядывается, не в силах отделаться от ощущения, будто за ними тайком наблюдают из каждого окна.

Хуана толкает дверь дома – она никогда ее не запирает – и впускает гостью.

– У нас мало времени, – говорит она Лали и ведет ее в гостиную.

Севильянка с готовностью кивает. Она шагает в комнату, где по-прежнему пахнет корицей и старыми книгами, которыми уставлены полки. Этот дом будто задержавшаяся в пути открытка.

– Я возьму нам с тобой смену белья и по платью, чтобы переодеться, – говорит Хуана, сворачивая к себе в спальню. – А ты пока иди на кухню и собери что-нибудь из еды на пару дней, хорошо?

Лали живо кивает и несколько секунд смотрит ей вслед, пока Хуана не скрывается за дверью. Она думает о том, как сильно ею восхищается, этой женщиной с ребенком во чреве и решимостью воительницы.

По пути на кухню она не останавливается погладить Лукаса, который прибежал покрутиться около ее ног. Она уворачивается от кота.

– Выбирай, что понравится! – кричит ей Хуана из спальни.

Она открывает кладовку и берет, почти не думая, первое, что видит: несколько банок консервов, подсохший кусок сыра, мармелад из айвы. Потом осматривается в поисках какой-нибудь сумки, чтобы сложить продукты, и тут слышит звук за окном.

Не просто звук. Первые такты мелодии, которую кто-то насвистывает.

Выждав несколько секунд, озадаченная Лали подходит ближе к окну и глядит сквозь решетку на деревья, дающие тень кухне.

Свист раздается снова, более отчетливо.

– Кто там?

И вдруг она узнает эту коплилью. Сложив губы, она повторяет мелодию в ответ, и несколько секунд они насвистывают вместе.

Да, без сомнения, это он.

– Роке?

Парень заглядывает в окно, свесившись с дерева. Лали отшатывается.

– Что ты тут делаешь?

Роке отвечает серьезно и озабоченно:

– Я тут уже час, сеньо. Жду предупредить вас: вам сейчас нельзя уходить из деревни. Вас поджидают.

Лали леденеет.

– Поджидают? Кто?

Она смотрит на него, оцепенев; четкие черты безбородого лица, широкий лоб, короткие волосы – остриженные несколько недель назад из-за вшей, которые колонизировали все шевелюры в классе, – твердый взгляд, как нацеленное ружье. Смотрит, как его губы произносят:

– Я слышал, как про это говорил мой отец, сеньо. Они ждут, что вы сегодня вечером уйдете тропой пахарей. Фалангисты все знают. Они знают, что вы собираетесь бежать, и готовят вам западню.

У нее холодеет кожа.

Тело охватывает дикая дрожь.

– Т-т-ты точно уверен, Роке?

У нее успевают промелькнуть мысли о родителях, о семье, обо всех, кто ей дорог.

– Точнее некуда, сеньо.

Мальчик протягивает ей руку через оконную решетку, пытаясь успокоить учительницу.

– Послушайте меня, скажите Хуане, что я вас отведу в безопасное место, – говорит он с решимостью взрослого молодого человека. – У моего дяди овчарня стоит пустая с тех пор, как он помер в том году. Никто вас там искать не будет. Можете спрятаться, пока не стемнеет, а потом я выведу вас из деревни, хорошо, сеньорита?

Янтарный отсвет рисует на обшарпанных стенах овчарни хоровод теней. Лали смотрит на них, как зачарованная.

– Тут вас никто не найдет, – сказал им Роке, когда отпирал замок на двери этого небольшого строения несколько часов назад.

– Точно? – недоверчиво переспросила Хуана.

– Положитесь на меня, сеньо, – твердо сказал юноша и слегка улыбнулся. Его партизанская уверенность в итоге и убедила учительницу.

Хуана смотрела ему вслед, пока он ловко, будто козленок, пробирался по извилистой горной тропке, по которой их привел, а потом обратилась к Лали.

– А ты молодец, нашла к нему подход. Обрати внимание: у меня вот не получилось поладить с ним так, как у тебя. Видишь, опыт не всегда решает. – И она весело рассмеялась.

Лали подумала о том, что ей говорили в Нормальной школе: важнее всего достучаться до сердца детей.

– Представляешь, а ведь я как раз сегодня чуть его не наказала! – ответила она со смехом, устраиваясь на куче соломы, наваленной посреди овчарни. – Как все может измениться в считаные минуты! То я его наказываю, а то он нас спасает от ареста, а?

– Да уж, как быстро все меняется, – согласилась Хуана.

Несколькими часами позже, когда стемнело, они зажигают старую масляную лампу. Дрожащего огонька между ними хватает, чтобы осветить помещение.

– Давай что-нибудь поедим? – предлагает Лали Хуане и развязывает узел вещмешка, куда они сложили еду, которую второпях собрали в доме учительницы.

Хуана кивает, положив руки на живот. Она гладит его так, будто одной этой лаской можно призвать ангела-хранителя, в которых она перестала верить с тех пор, как объявила себя атеисткой.

– Я бы съела мармеладу, Лали, – отвечает она с улыбкой, с которой по-прежнему не расстается, подобно тому, как приговоренный к расстрелу хранит достоинство. – Нам не помешает чуть-чуть сладкого, правда?

Лали улыбается в ответ, и ее улыбка в свете лампы кажется еще ярче. Она расстилает салфетку на соломенном ложе и жестом шеф-повара выкладывает на скатерть блестящий пористый прямоугольник мармелада из айвы. Потом разламывает кусок хлеба и предлагает половину Хуане.

– Кстати, это меня Эстер угостила, мать Педрито, – говорит та и берет хлеб. – В честь беременности. Сказала, что беременность надо подсластить, тогда у ребенка будет сладкая жизнь. Похоже, это какая-то местная традиция. Никогда такого раньше не слышала.

Потом она откусывает кусочек, а свободной рукой продолжает водить кругами по животу, будто читая при этом мантры. Глядя на нее, Лали задается вопросом, который пока не может выразить словами.

Сможет ли мармелад из айвы перекрыть все горькое, все суровое и дурное, что творится вокруг? Будет ли у ребенка сладкая жизнь вопреки всему?

– Мать Педрито сегодня была сама не своя, – говорит севильянка, вспомнив, как днем проводила малыша до дома, а его мать сказала, что они как можно скорее покинут деревню.

Хуана кивает («Сегодня все мы сами не свои»), а Лали гадает, удалось ли семье Педрито выбраться из Алькала и отправились ли они в Малагу, которая пока под контролем Республики, или бежали на территорию мятежников.

Она молчит и хмурится, погруженная в свои мысли. Обводит взглядом тени, нарисованные светом масляной лампы на стенах старой овчарни, смотрит на растрескавшиеся балки, на соломенную крышу, в которой свистит ветер, на лежащий в углу старый ржавый плуг. Их укрытие может рухнуть в любой момент, но вот ведь стоит, неизвестно сколько времени, в таком виде: то ли развалина, то ли нет.

Вдруг у Лали всплывает вопрос, которым она задается уже несколько недель, но пока так и не нашла ответа. Она долго не решалась произнести его вслух, чтобы ее не сочли дурочкой, которая не следит за событиями. Вопрос вот какой:

– Чего я до сих пор не понимаю, Хуана, так это причину этой войны. По правде говоря, просто не нахожу никаких объяснений. Неужели была необходимость такое затевать? Это же хрень господня, как говорят атеисты. Извини за выражение, – оправдывается она, выставив руку. – Слышала бы меня сейчас моя мать…

Хуана медленно дожевывает хлеб с айвовым мармеладом. Лали выжидательно смотрит на нее, надеясь, что Хуана сможет ей дать ответ – хоть какой-нибудь, лишь бы избавить ее от этой глубокой тревоги.

На лице у подруги лампа тоже рисует танцующие тени.

– Я бы рада была тебе объяснить… Нет, даже у Хуаны не на все есть ответ. – Но боюсь, что ответ на твой вопрос знают лишь немногие. Те, кто начал войну. Кто несет за все это ответственность.

Лали ничего не говорит. Она снова обращает взгляд в пустоту овчарни и глубоко вдыхает запах сена и гниющего дерева. Она не знает, что думать, и через несколько секунд отвечает:

– Хуана, а вот кто-то считает, что мы все несем ответственность. Например, мой отец так говорит. Что в таких обстоятельствах неизбежно должна была начаться война. Вот она и началась. Ох как началась. И я не знаю, что думать, если честно.

Хуана качает головой, продолжая гладить свой живот, где растет новая жизнь Лали уже знает, что значит это ее выражение лица: чуть нахмуренный лоб, напряженные глаза, выдох ее губ.

– Ох, Лали, ну что тут думать? Они как раз хотят, чтобы ты так думала. Чтобы мы все так думали. Что война была неизбежна, что она началась бы в любом случае. Но я тебе вот что скажу. Конечно, войны можно было избежать. Вот скажи мне, сколько раз могла разразиться война, пока у власти был этот ублюдок Альфонсо XII? Сколько раз казалось, что Испания на грани краха из-за революционных стачек, из-за нападений на монастыри, из-за войны на Кубе или в Марокко? Много раз. Но знаешь, почему Испания не развалилась? Потому что военные оставались на его стороне. На стороне короля. Власти. Они его поддерживали, потому что король им гарантировал: никто не посягнет на их привилегии. Их и многих других, сама понимаешь: дворянчиков, священников, буржуазии.

Лали кивает и снова замолкает, поднося ко рту квадратик мармелада. Иногда она не знает, что отвечать, когда заходит разговор на политические темы. И совсем уж жалкой чувствует себя, когда слышит речи таких людей, как Хуана или ее однокурсницы, – тех, кто умеет горячо ораторствовать, кто способен подняться на трибуну и убедить других своими словами. Она не раз слышала такие разговоры на Новой площади или на выходе с факультета: призывы к народной воле, демократии, равноправию женщин.

– Сейчас вот что происходит, Лали. Власть перешла в другие руки. Теперь ею обладают не привилегированные классы, а народ. А военные предали Конституцию, которой клялись в верности. Точно так же, как Фердинанд VII предал Кадисскую конституцию. Да, именно предали. Они только говорят, что подняли мятеж ради спасения Испании, а на самом деле всего лишь спасают свой зад. Свой собственный и, конечно, дворян, богачей и церковников. Если бы военные остались верны своей клятве, Республика справилась бы с чем угодно. Как справилась с каталонцами и даже с революционной социалистической забастовкой, которую я сама поддерживала.

Лали молчит. То же самое, что сейчас говорит Хуана, она слышала от однокурсниц в Нормальной школе, но никогда не осмеливалась вступать в эти политические дискуссии, в которых ни в каком другом контексте, кроме университета, женщины не могли стать главными участниками.

– Позволь, я тебе кое-что скажу, Лали, – продолжает Хуана таким тоном и с таким видом, будто выступает на митинге. – Республика все преодолеет. Если ее не защитит ее армия, то защитит народ – по всей Испании формируются отряды народного ополчения. Будь уверена, потому что я твердо верю: демократия победит. Не знаю, когда. Не знаю, какой ценой. Но победит. В этом не может быть сомнений.

Лали по-прежнему молчит. В повисшей тишине слышно, как на соломенной крыше копошатся какие-то птички, укрывшиеся от ночной непогоды. В щелях крыши свистит ветер. Хуана смотрит на севильянку, возможно, рассчитывая понять по ее лицу, что убедила подругу. Но Лали не убеждена, пока что нет.

– Конечно, сомнений быть не может, – отвечает Лали. – Нет ничего более желательного, чем демократия. Но если честно, все-таки у меня кое-что вызывает сомнения. И, кажется, я никогда тебе об этом не говорила.

Они смотрят друг другу в глаза. Лали недавно вспоминалось детство. Кто-то ей однажды сказал, что мы никогда не перестаем быть детьми, которыми были. Потому что дети, которыми мы были, – это взрослые, которыми мы будем.

Может быть, поэтому она стала учительницей – потому что мы так или иначе остаемся детьми всю жизнь.

– О чем, Лали? Доверься мне. Я не буду тебя осуждать.

Сестра Пакита ведет ее за руку в школьную капеллу. На алтаре рядом с дароносицей мерцает лампадка, показывая, что внутри Господь Бог. Лали как в трансе взывает к милосердному Господу. Отче наш, сущий на…

– Я училась в католической школе. Всю жизнь то читала розарий, то молилась у алтаря святой, которую почитала моя мать. Ты прекрасно знаешь, я убежденная сторонница республиканского образования. Я разделяю ценности, которые Республика стремится внедрить в школах. Но я в сомнениях: вдруг именно то, как попрали веру стольких людей, и погубит Республику? Ведь нет ничего сильнее убеждений, ты сама понимаешь. А эти люди тысячелетиями верили, что есть Бог на небесах. Что сын его умер на кресте. И я не знаю, что думать, Хуана. По правде говоря, я иногда ловлю себя на том, что обращаюсь к Богу моей матери. К Пресвятой Деве, которой молилась моя бабушка. Мне кажется, отнять это у народа – значит лишить его самого святого, что всегда у него было. А мы сделали это так быстро, как будто достаточно убрать распятия из школьных классов – и все, можно переходить к следующему пункту. Чем мешал этот символ, Хуана? Это же просто две скрещенные дощечки, вот и все.

Хуана понимающе кивает. Несколько секунд она молчит, обдумывая сказанное Лали, ее смелое признание. В другой обстановке – к примеру, на собрании социалистического синдиката, в котором она состоит, – ее подруге ответили бы резко, раскритиковали бы ее слова.

– Я тебя понимаю, Лали. Меня тоже наставляли в вере, как и всех в этой стране. Но кое-что, я считаю, у нас не получилось сделать как следует, не удалось донести до народа. Дать людям понять, что мы не нападаем на их веру. Что их вера имеет право на существование. Просто зачастую церковь служит орудием власти. Власти богачей. Власти короля и военных. Вот о чем речь. Конечно, где-то мы перегибали палку. Я никогда не была сторонницей того, чтобы отдавать священников под суд или издеваться над монахинями. Знаешь, почему дон Сатурнино до сих пор жив? Потому что я как представитель Комитета обороны выступила за то, чтобы его судили по всем правилам. Хорошо, что алькальд Кандидо меня поддержал. Ты же знаешь, его считают вялым и равнодушным. Но он человек с принципами. И отстаивает социалистическую идею точно так же, как стремился не допустить, чтобы все обернулось хаосом. Вот поэтому священнику не пустили пулю в голову, а я тебя уверяю – желающих было немало.

Лали вздыхает. Если бы ополченцы его убили, она бы всю жизнь жила с мыслью о том, что гибель дона Сатурнино на ее совести.

– Настанет день, когда церковь будет заниматься верой, – заключает Хуана. – Только верой. Не политикой, не экономикой, не войной. Такой день тоже настанет, Лали.

Снаружи по-прежнему доносятся птичьи голоса.

В овчарне Лали мягко улыбается, успокоенная словами Хуаны и ее верой в то, что наступят лучшие времена, несмотря на войну.

– Ты так веришь в будущее, Хуана, – говорит она ей.

Та снова поглаживает живот.

– Если бы не верила, я не была бы учительницей, Лали. И не создавала бы сейчас в себе новую жизнь. Будущее – это единственное, чего фашисты не могут у нас отнять. Они его не отнимут у наших учеников и моего малыша тоже не лишат будущего.

Лали кивает. Она смотрит на округлый живот Хуаны, который та поддерживает руками, и кажется, будто вокруг ее пупка вращается весь мир.

Весь мир, как бы он ни сбивался с курса.

– Я, наверное, тебе об этом не рассказывала, но я родилась в бедной семье, Лали. Родители хотели, чтобы я рано вышла замуж, как все девушки в нашей деревне. Один парень, лет на десять старше, положил на меня глаз. У него была земля, несколько батраков, и моему отцу он очень нравился. А я отказалась. Единственная дочь – можешь представить, как он злился. Благодаря соседке, которая со мной сидела по утрам, я уже умела читать. Я вообще первая в семье выучилась грамоте: ни мои родители, ни дяди, ни двоюродные братья читать не умели. И книги меня спасли. Например, показали, что молодая женщина может пойти против воли семьи, остаться верной себе и последовать за своей мечтой. Мне это удалось. Но если бы не те книги, не уроки доньи Асунсьон, я бы не смогла вырваться и жила бы сейчас не той жизнью, которой хотела. И я поняла, что очень многие вокруг живут навязанной жизнью, какую сами для себя не выбрали бы. А еще мне стало ясно, что образование – это единственное оружие, которое в самом деле способно разбить цепи. Поэтому я и стала учительницей – потому что я уверена, потому что точно знаю: единственная революция, какая нам нужна, – это чтобы в Испании одно поколение, хотя бы одно, выросло свободным.

Птицы снаружи снова щебечут.

– Знаешь, Лали, я часто думаю о своих родителях, – продолжает учительница, и ее глаза блестят от волнения. – Они не так давно умерли, и у меня больше нет семьи. Точнее, не совсем: остались еще всякие двоюродные и троюродные в деревне, но я с ними не поддерживаю отношения. По-настоящему моя семья еще только зарождается. – И она смотрит на свой живот.

К щебету птиц примешивается далекий крик петуха с какого-то из окрестных землевладений. Лали не решается ничего сказать, чувствуя, как и прежде, что не подберет таких выразительных слов, как подруга. Поэтому она молчит и запускает руку в вещмешок – она так и не наелась. Нащупывает завернутый в салфетку кусок подсохшего сыра, который умопомрачительно пахнет, но выбирает консервную банку. Вдруг Хуана дергается.

– Шевелится! – ахает она и обхватывает низ живота обеими ладонями. – Я почувствовала. Скорее, давай сюда руку.

Она хватает Лали за запястье и быстро прикладывает ее ладонь к своему животу на несколько сантиметров ниже пупка.

– Я еще пару дней назад заметила, но сейчас стало сильнее.

Лали ждет несколько секунд.

– Ого! – Она вдруг чувствует слабый толчок, словно дрожь земли.

– Почувствовала, а?

Они улыбаются. У обеих блестят глаза в желтом свете масляной лампы.

– Да, почувствовала! – восклицает Лали.

И думает о том, что деревня этим вечером, возможно, уже попала в руки мятежников; возможно, вся Испания уже покорилась за эти долгие часы, но ей, Лали, сейчас это безразлично. Сейчас, в этом тесном мирке, ничто не кажется ей настолько важным, как новая жизнь, которая растет внутри женщины, будто человечество снова дает себе шанс, несмотря ни на что.

– Кажется, мой бедный малыш проголодался, – шутливо замечает Хуана и указывает на вещмешок. – Открывай уже банку. А я пока порежу сыр.

Лали кивает и сразу начинает готовить вторую часть ужина, следующую перемену блюд этой импровизированной вечери, которую учительницы растягивают, зная, что им, возможно, нескоро удастся снова поесть: тоненький ломтик сыра, отщипнуть еще хлеба, маленький кусочек сардинки, – и так проходит минута за минутой, пока они неторопливо едят и ведут более прозаическую беседу: как выбрать такую дорогу, чтобы увела подальше от мятежных войск, как Хуана кинется на шею Сальвадору с поцелуями, как учительницы будут помогать детям Испании, где бы ни оказались, куда бы ни завела их судьба.

Но внезапно звук заставляет их замереть – мелодичный свист за запертой дверью овчарни.

Фью-фью, фью-ю-ю, фи-и, фью-фью.

Они переглядываются. Это знак, о котором они условились с Роке, когда тот их оставил здесь и пообещал вернуться ночью.

– Это он! – говорит Лали и вскакивает на ноги.

Она осторожно подходит к двери, рядом с которой навалена солома – после того, как овчарню забросили, она, должно быть, давала приют каким-нибудь тайным любовникам.

Свист раздается снова: «Фи-и, фью, фью», – и Лали откликается.

– Роке? – спрашивает она шепотом.

Через несколько секунд:

– Это я, сеньорита Лали. Откройте.

Лали оборачивается к подруге, та наконец кивает.

– Я же говорила тебе, он вернется, – говорит севильянка.

Потом она приподнимает замок и проворачивает в нем ржавый ключ, до щелчка, как показывал Роке.

– Я приду, как стемнеет, сеньорита, – говорил парень, показывая ей, как запереть дверь. – За меня не беспокойтесь, я придумаю, как собраться в дорогу. Пойдем пастушьей тропой через долину и оставим деревню позади. Так нас никто не увидит и вам ничего не будет грозить. Договорились?

Лали открывает дверь и выглядывает за порог.

Снаружи поют цикады.

Она различает только силуэт парня.

– Роке?

И только когда она открывает дверь полностью, Лали удается его разглядеть при свете лампы.

Парень едва стоит на ногах. Он шатается, будто карточный домик. Лицо все в синяках. Оба глаза подбиты. В углах рта и под носом запекшаяся кровь.

– Ох, Господи! Что с тобой сделали? – ужасается Лали, зажимая рот рукой.

На нем живого места нет.

Севильянка хочет броситься к нему, прижать к груди и согреть, но ее останавливают другие тени, выплывающие из темноты за спиной юноши.

– Не дергаться! – раздается голос.

Эти зловещие тени – две, нет, три винтовки, а за ними вырисовываются очертания тел и лиц: четверо ухмыляющихся мужчин в одинаковых рубашках и с одинаково зализанными волосами.

Один из четверых, тот, что без оружия, выходит вперед.

– Здравствуйте, сеньорита.

Лали его узнает, но имя человека, стоящего на пороге овчарни, первой произносит не она, а Хуана.

– Что ты сделал с сыном? Хавьер, ради всего святого!

Она говорит строго, твердо, это голос закаленной в боях женщины, которая не ведает страха ни перед чем.

А у Лали голос, наоборот, дрожит так, будто челюсть перестала ее слушаться.

– К-как вы могли с ним такое сделать? – спрашивает она срывающимся голосом.

Отец Роке еще на шаг подступает к учительницам. От него пахнет вином, щеки раскраснелись, он учащенно дышит. Пыхтя, он с усмешкой переспрашивает:

– А что такого я сделал со своим сыном?

И он оглядывается в поисках одобрения на типов, которые ждут у него за спиной с винтовками в руках. Они смеются. Точь-в-точь гиены.

– Опустите оружие, ребята, – говорит он им.

И снова обращается к Лали и Хуане с тем же видом, с каким в первый раз заговорил с севильской учительницей. Распушил хвост, рисуется, фанфаронит.

– Нет, это вы…

Он обходится без оружия, его винтовка – это удары, превратившие лицо его сына в горную гряду.

– …Это вы мне скажите, сеньориты…

На Роке, стоящего перед отцом, жалко смотреть, но Лали ищет его взгляд среди лиловых холмов на лице.

– …Что вы такого сделали с моим сыном, что он посмел укрывать на моей земле беглянок вроде вас?

И пока Хуана сыплет проклятиями («Сукин ты сын, фашист, козел!»), Лали и Роке встречаются глазами.

Их разговор без слов длится всего долю секунды.

Его глаза говорят: «Сеньо, прошу, простите меня», – а она, пока один из громил не толкает ее на пол, пытается взглядом успокоить парня: «Ты не виноват, хороший мой, не переживай».

Но Роке всю жизнь будет считать себя виноватым.

Севилья, март 1972 года

Лали давно уже не возвращалась к этим воспоминаниям.

Трое мужчин за столом, табачный дым, напряжение, от которого мокнут ладони, портреты Франко и Хосе Антонио Примо де Риверы, глядящие на нее с белой стены.

И дело о чистке, которое окончилось лишением ее права преподавать.

– И все-таки…

Из своей гостиной, где она сидит рядом с Альбой, она вдруг переносится в ту минуту, слышит глухие голоса тех троих, произносящие далекие слова, слова, которые преследовали ее столько времени, перечень обвинений, решение комиссии, поражение в правах… и кажется, что этим набором слов тоже можно расстрелять, как огнем из винтовок.

– Тут все материалы по делу Лали? – изумленно спрашивает Клементе у Альбы.

Гостья кивает. Все трое так и сидят за столом, но Лали сейчас не здесь. Листая документы, которые принесла юристка, она переносится то в школьный класс в Алькала-дель-Валье, то на деревенскую площадь, то в камеру номер двадцать три в женской тюрьме Малаги.

– Копии мне удалось снять только с решения комиссии по чистке и с заключения Высшей комиссии, которая рассматривала последнюю апелляцию Лали. Но я читала ее дело целиком, как и дело моей матери. Они оказались очень похожи, и более того, в них фигурируют одни и те же люди: священник и несколько жителей деревни. Там говорилось об очень конкретных вещах и о том, что ввиду показаний информаторов комиссия по чистке приняла решение лишить вас права преподавать. Я обратила внимание на несколько моментов, которые мне показались абсурдными: какая-то история с распятием… а, и еще что-то про школьный фасад. Будто бы вы его покрасили или вроде того. – Она озадаченно смотрит на Лали.

Та усмехается.

– Я докрасила стену, которую не успела закончить твоя мать из-за того, что упала с лестницы. Понятно, что не всем это понравилось: я как будто приехала в деревню, чтобы продолжать бесчинства красной учительницы.

Альба кивает и продолжает:

– То, что в обоих делах упоминались одни и те же люди, подкрепило мою убежденность, что вы с Хуаной знали друг друга. Поэтому я задалась целью любой ценой найти вас.

Они смотрят друг на друга. На Лали против воли накатывают воспоминания: палящее солнце над двором, усыпанным щебенкой, шепот непрестанной молитвы, Испания на высоте, Испания воспряла, Испания в расстегнутой на груди рубашке.

– А можно как-то получить материалы дела целиком? – спрашивает Клементе.

– Теоретически – нет. Они засекречены, мне удалось с ними ознакомиться только потому, что кое-кто был должен мне услугу. Но, как я и сказала, мне не разрешили их сфотографировать. Режим стережет их как зеницу ока. Хотя мы могли бы попробовать.

Клементе обращается к жене.

– Что думаешь, Лали? Ты ведь так и не видела свое дело.

Она колеблется.

– Н-не знаю, Клеме.

И она ловит его взгляд, надеясь на понимание, упрашивая, чтобы он ее не торопил, ей надо как следует подумать. Хочет ли она заново вспомнить этот кошмар? Выяснить имена информаторов, которые дали комиссии по чистке показания против нее? Понять, на каких основаниях ее обвинили?

Нужно ли все это узнавать столько времени спустя?

– Во всяком случае, – продолжает Альба, – постановления по делам о чистке, которые, как ваше, еще не опротестованы, сейчас могут быть пересмотрены ввиду амнистии, которую Франко провозгласил несколько лет назад. Это не так уж сложно. Многие учителя сейчас подают апелляции.

Клементе с интересом кивает. Альба поясняет, что декрет 1969 года об освобождении от наказания объявил амнистию за преступления, совершенные до 1 апреля 1939 года, хотя на практике это не представляет никакой новации – действующий уголовный кодекс и так устанавливает срок давности в двадцать лет, так что это скорее символический жест.

– Но эффект от него все же был, и очень заметный, – заключает юристка. – Например, стали выходить на свет люди, которые по тридцать лет прятались у себя в домах. Так называемые кроты.

Да, Лали слышала об этом в новостях, и ей было известно, что многие учителя обращались за пересмотром своих дел о чистке, чтобы вернуть себе право преподавать, полагаясь на милость умирающего вождя, которого теперь причисляли к лику милосердных властителей. Она знала об этом, потому что многие ее уже уговаривали начать эту процедуру, но Лали возражала почти так же, как сейчас Альбе. Теми же или почти теми же словами.

– Понимаешь, эта амнистия – всего лишь спектакль. Режим ничего не забыл, сколько бы сейчас ни говорили, что по правонарушениям, совершенным до войны, истек срок давности. Они должны не сказать мне, что прощают мое преступление, а признать, что я никакого преступления не совершала. Ни я, ни другие учителя, которые все силы положили на эти школы, где не хватало средств, зато с лихвой было всего остального. Принять их прощение, которое опоздало на тридцать лет, значило бы признать себя преступницей. Так что, прости, но я, к сожалению, откажусь: я не намерена восстанавливать свой диплом учителя.

Она снова смотрит Альбе в глаза. Та молчит, похоже, озадаченная суровыми словами Лали, ее хмурым лицом. Вероятно, она не ожидала такой реакции на свое предложение. А Лали, поскольку хорошо умеет считывать чужие эмоции, вновь придает лицу спокойное выражение, чтобы не нервировать девушку.

– Я очень благодарна тебе за помощь, дитя мое, – говорит она, вернув на лицо вежливую улыбку. – Но и ты меня пойми. Прошло много лет.

Много лет, за которые воспоминания размылись среди повседневных забот, ленивых выходных и городского сумбура. Много лет стремления жить той жизнью, которая ей не принадлежит, словно ускользающая иллюзия.

– Да, я вас понимаю, Лали… – отвечает Альба. – Тем не менее, если вы мне позволите…

Но Лали перебивает:

– Могу я задать тебе личный вопрос, милая?

– Конечно, спрашивайте.

Учительница делает небольшую паузу под внимательным взглядом девушки. Клементе рядом с ними молчалив и неподвижен, как каменная статуя, стерегущая время.

– В какой семье ты выросла? – спрашивает ее Лали, уже угадывая, каким будет ответ. – Полагаю, тебя удочерили состоятельные родители, так?

Альба сдержанно кивает.

– Пожалуй, надо было с этого начать. Моими родителями были граф и графиня де Басан. Я унаследовала титул и, полагаю, тоже могу называть себя графиней, хотя я умерла бы со стыда. Всю жизнь я думала, что я их единственный кровный ребенок. Мать говорила, что я была поздним подарком от Бога. Я жила комфортной жизнью, не подозревая о правде.

Да, именно такого ответа ожидала Лали, как будто увидела его в гадании по полету хищной птицы. Она поняла это интуитивно, по тому, как Альба, закончив есть суп, аккуратно промокнула губы краем салфетки. И подумала, что девушку учили манерам, принятым в хороших домах. Возможно, в одном из таких, как те, куда она ездит давать частные уроки, в богатых районах Севильи, где автобус никогда не опаздывает, потому что обслуга, живущая на окраинах города, должна прибывать вовремя.

– Я так и предполагала, что тебя удочерила состоятельная семья, – говорит Лали, стараясь смягчить тон голоса, чтобы ее слова не звучали как обвинение и девушка поняла, к чему она ведет. – Я знаю, что так было во многих женских тюрьмах в годы войны и после нее, но никогда не подумала бы, что такое могло случиться и с тобой. С дочерью Хуаны. Конечно, тебе трудно меня понять. Наверно, я тебе кажусь старой развалиной, которая увязла в прошлом. Я знаю, что твоему поколению не терпится взлететь, а для этого нужно сбросить балласт. Но я не могу, Альба. Да, у меня спокойная жизнь, мне, к счастью, удалось создать семью, вырастить детей. Благодаря нашим усилиям, моим и Клементе, мы ни в чем не нуждаемся. – Она смотрит на мужа и адресует ему короткую улыбку. – Но все это получилось лишь потому, что я перестала оглядываться назад. Продолжала двигаться вперед, как будто ничего не произошло. Но оно произошло. И пусть сегодня все говорят о помиловании, ты должна понять, что я не могу это принять. Не только ради себя – ради всех тех, чьи имена я помню до сих пор и о чьей судьбе ничего не знаю из-за того, что однажды кому-то пришло в голову открыть ящик Пандоры. Такие, как имя Хуаны, твоей матери. Или как то имя, которое должна была получить ты, Эсперанса.

Лицо Альбы сразу светлеет.

– Мать собиралась назвать меня Эсперансой?

Лали кивает («Да, именно так»), вспоминая момент, когда Хуана впервые произнесла это имя: тюремная камера, вшивые одеяла, горстка заключенных, округлившийся живот, – и вдруг задумывается.

Задумывается о том, что есть целая жизнь в условном наклонении, где Альба – не Альба, а Эсперанса, которая росла со своей родной матерью, а та проверяла контрольные и готовила планы уроков. И может быть, Эсперанса не научилась складывать салфетку в идеально ровный квадрат, зато прочитала много книг и усвоила, что жить надо, постоянно держа в поле зрения тех, кто рядом: не нужна ли им твоя помощь.

Молчание.

Клементе по-прежнему недвижен, как статуя.

А Лали все плывет по тому невероятному будущему, а Альба, покусывая нижнюю губу, пытается сформулировать ответ. И наконец…

– Я прекрасно знаю, какая семья меня воспитала, Лали, – произносит Альба с неожиданной для старой учительницы бравадой. – Прекрасно знаю, что многие батраки за спиной моего отца желали ему крестьянской революции. Знаю, что он не был справедливым хозяином. Что он поддерживал войну, которая не нужна была нашей стране. И я знаю это не по рассказам родителей – они не говорили ни о чем, что произошло до моего появления на свет. А потому, что, несмотря на все это, им хватило смелости сказать «да», когда я захотела изучать право, уехать в Мадрид, открыть для себя эту Испанию, которую не могла бы увидеть за оливковыми рощами и пшеничными полями поместья. И теперь я знаю, почему они согласились. Потому что чувствовали, что должны мне это. Потому что знали: будет справедливо, если я пойду своим путем. Именно поэтому мать на смертном одре рассказала мне правду. Она знала, что должна мне правду. Что моей настоящей матерью была учительница по имени Хуана, заключенная женской тюрьмы в Малаге. И что я родилась там. Так что да, я жила благополучной жизнью, но не своей. Мне было бы нетрудно выйти замуж за какого-нибудь маркиза, графа или губернатора провинции. Но я сейчас тут, Лали. Чтобы найти ее. Посмотреть в глаза своей матери, если она еще жива, и спросить ее, кто я на самом деле.

Снова тишина.

Слова Альбы вдруг напомнили Лали о том разговоре в овчарне, когда кордовская учительница незадолго до того, как нагрянул отец Роке, сказала ей нечто похожее.

Что она не захотела жить той жизнью, которую предопределила для нее семья.

Что она всю жизнь стремилась к свободе.

Лали всегда восхищало в Хуане именно то, что она сейчас обнаружила в ее дочери: сияние глаз, вибрато голоса, пылкая речь, которой невозможно не проникнуться. Она часто задавалась вопросом: а какой бы стала Испания, если бы во главе правительства оказалась такая Хуана? Как будто Альба в конечном счете действительно оказалась Эсперансой – надеждой.

Как будто в этой жизни можно обмануть все, кроме крови.

– Фели? Алло?

Фелиса берет трубку только после третьего звонка.

– Д-да, алло, Альба, извини, – отвечает запыхавшаяся экономка.

Дожидаясь, пока в трубке раздастся ее голос, Альба накручивает телефонный провод на палец. Она смотрит на сутолоку в холле маленькой севильской гостиницы, которую предпочла роскошному отелю, названному в честь короля в изгнании, который Давид хотел забронировать ей из Мадрида.

– А ты знаешь, что в «Альфонсо XIII» останавливалась Эвита Перон? – сказал ей муж с интересом.

– Мне лучше что-нибудь поскромнее, милый, – ответила она, скривившись.

Администратор, сеньор лет пятидесяти с длинными бакенбардами, у которого всегда наготове острая шуточка, сейчас занят парой иностранцев, которые, кажется, имеют самые поверхностные представления об испанском. До Альбы долетают отдельные слова с английским акцентом: «кафедральный собор», «фламенко», – пока гости изучают карту города так увлеченно, будто разыскивают сокровища майя.

– Я вчера вечером ходила к той учительнице, Эулалии, представляешь, Фели? – сообщает Альба экономке. – Наконец-то я ее нашла!

Фелиса радостно ахает на том конце провода.

– Вот здорово! Как же тебе удалось?

Альба не без гордости объясняет, что отыскать Лали оказалось не так уж трудно. Поначалу она не встретила и следа никакой учительницы по имени Эулалия, которая подпала бы под чистку во время войны, но потом потянула за кое-какие ниточки и поискала в реестрах городского совета ее фамилию, Моралес Роман. А дальше понадобилось несколько часов и умение действовать обходными путями, и в итоге она раздобыла адрес ее квартиры в районе Макарена на севере города.

– И какая она? Расскажи, – заинтересованно просит Фелиса.

– Точно такая, как я представляла. Принципиальная, умная, преданная педагогике, несмотря на то, что много лет лишена права преподавать. Впрочем, она уже долгое время репетиторствует и иногда выходит на замену в частные школы, так она рассказала мне вчера. Но диплом учителя она так и не восстановила. А знаешь, что самое интересное? Она и не собирается его восстанавливать, пока это предлагается в порядке амнистии. Для нее воспользоваться амнистией означало бы признать, что она совершила преступление, так она говорит, а она ничего дурного не сделала. Очень интересная женщина, Фели. Она спросила меня, сколько в Испании может быть таких, как она. Отлученных от общественной жизни. Тех, кто живет тихой частной жизнью и из-за страха, или обиды, или еще по какой-то своей причине скрывает свою суть, все свои умения. Как те люди-кроты.

Они узнали о них из теленовостей. Один сеньор больше тридцати лет прожил в комнате, спрятанной за фальшивой стеной в его доме. Донья Роси только ахнула: неужели такое возможно?

Альба теперь об этом задумывается. Может быть, и ее мать, Хуана, живет вот так за фальшивой стеной.

– Стало быть, она была прекрасной учительницей, так? – спрашивает Фелиса.

– Думаю, да, Фели. Наверняка. Причем она ведь даже одного учебного года не проработала – не успела. Только два раза замещала мою мать Хуану, пока та была на больничном, в одной деревне в Сьерра-де-Кадис, в Алькала-дель-Валье.

– И что с ними случилось?

– Пришла война, фалангисты поймали их, когда они пытались бежать из деревни. Мать уже была беременна мной, так что они боялись рисковать. Они спрятались в овчарне, и их там нашли.

Фелиса замолкает на несколько секунд.

– А что ты выяснила о матери?

Альба смотрит, как администратор прощается с гостями. Те направляются к выходу, не сводя глаз с карты Севильи. Она провожает их взглядом. Снаружи жарит солнце, пахнет весенними благовониями, которыми севильцы начинают отмечать приближение Страстной недели. Лицо туристки загорается любопытством, она раздувает ноздри, как будто бы впервые чувствуя запах этой смеси ароматических смол, привезенных с Востока.

– Если честно, я не уверена, что эта женщина рассказала мне все, что о ней знает. Они познакомились, как я уже говорила тебе, в Алькала-дель-Валье, в деревне, куда мою мать направили учительницей. Она была из Кордовы. И тоже прекрасная учительница, как говорят. Образованная, умная, болела душой за своих учеников. А мой отец был адвокатом из Хереса. Лали говорит, что видела его всего пару раз – он постоянно был в разъездах между городом и сьеррой, по работе и по делам синдикалистов. Вот скажи мне, Фели, разве они не точно такие, как мы с тобой представляли? Я ведь тебе говорила, какими должны были быть мои настоящие родители. Теперь я понимаю, что всегда это знала. Всегда знала, что поместье – не для меня, должно быть что-то другое, где-то еще.

Экономка быстро соглашается, заразившись ее энтузиазмом.

Но энтузиазм скоро сходит на нет, потому что не все новости Альбы о визите к учительнице Эулалии оказались радостными.

– Я не уверена, что она мне захочет помогать, – признает она. – Когда я под конец попросила ее содействия в том, чтобы отыскать мою мать, она ушла от ответа.

Хотя Альба предложила свою помощь по восстановлению права на преподавание, маленькую квартиру Лали она покинула, так и не получив от учительницы однозначного ответа. Ей надо все обдумать. Ей не хочется ворошить прошлое. Причем Клементе, кажется, Альбе удалось убедить. Но не ее. Она, должно быть, еще многое скрывала – об этом говорило ее молчание, устремленные в никуда взгляды.

– Не беспокойся. Дай ей немного времени, – говорит Фелиса на том конце провода. – Ворошить прошлое и правда бывает тяжело. А если ты ее так и не убедишь, то пригласи в поместье: перед здешними сырами и вином никто не устоит, – смеется она.

Альба тоже заливается смехом, и это ее успокаивает. Фелиса всегда умела усмирить ее горячий нрав.

Помолчав немного, она спрашивает о поместье.

– Ладно, а как там дела у вас, Фели?

– Да все хорошо, почти ничего нового. Я раздавала указания уборщикам, потому и не сразу подошла к телефону. Когда услышала звонок, со всех ног бросилась в гостиную.

Альба представила, как бедная Фелиса бежит к телефону по главной галерее поместья, мимо охотничьих сцен и сельскохозяйственных орудий.

– А Хенаро уже вывез старую мебель?

Прежде чем Альба отправилась в Севилью на поиски учительницы по имени Эулалия, они с Фелисой несколько дней разбирали мебель, которую поколения графов де Басан скопили в доме. Многие из этих вещей Альба не видела ни разу в жизни, вроде изъеденных молью кресел в одной из кладовых, которая годами стояла запертая на ключ.

– Да, приехал на грузовике и все забрал, – отвечает Фелиса. – Ты не представляешь, какие там были вещи. Что-то хранилось со времен твоих прадедов, если не дольше. Кстати, кое-что я оставила: чутье мне подсказывает, что эти вещи ценные. Сама посмотришь и решишь, когда приедешь.

Альба соглашается: «Ладно», – без особого интереса к гипотетической ценности старья, которое ее приемные родители скопили в поместье. Она бы с радостью пожертвовала все эти вещи благотворительному обществу или отдала Фелисе, чтобы та распределила их между слугами, которые поколение за поколением, будто под властью фамильного проклятия, служили графам де Басан. Ее родители никогда не давали им и недели отпуска, чтобы те съездили к морю в Кадис или Уэльву насладиться иллюзией беззаботной красивой жизни.

Она всех их отправит в отпуск, когда придет лето, на две-три недели заслуженного отдыха. И сейчас, думая об этом, она смотрит на часы над стойкой администратора, сообщающие, что уже двенадцатый час дня. Альба вдруг начинает торопиться.

– Ладно, Фели, мне пора, – говорит она экономке. – Прогуляюсь по городу, подожду, может быть, Эулалия мне позвонит. Или сама ей позвоню. Я не хочу опускать руки. Побуду тут еще хотя бы пару дней, подожду.

Фелиса соглашается, и Альба прощается с ней, пообещав позвонить, как только будут новости. А экономка объявляет, что продолжит разбираться с уборкой и вывозом ненужных вещей из дома, в точности как распорядилась новая графиня.

Графиня, которая, похоже, собралась взорвать основы своего графского достояния.

– Хорошего тебе дня, Альба. И удачи, удачи.

Альба вешает трубку и обращается к севильцу-администратору, который приводит в порядок бумаги на столе, напевая коплилью.

– Здравствуйте, Фернандо. Не подскажете, в какой стороне центр?

Он отрывается от бумаг, ведет ее к входной двери и указывает в конец улицы.

– Туда, душенька, все время прямо, не заблудитесь.

Альба вежливо улыбается на прощание и ограничивается скупым «спасибо» – словно перебрасывает сигарету из одного угла рта в другой. Она выходит на улицу и, как те иностранные туристы, на несколько секунд позволяет себе опьянеть от ароматов благовоний, исходящих из ближайшего магазина – бакалейной лавки, где помимо продуктов продают керамику с мавританскими узорами и фигурки севильянок, застывших в танце.

Следующие несколько часов Альба будет гулять по городу, где бывала в детстве только по пути в Торремолинос, когда семья уезжала на лето в отель «Ла-Рока», тот самый, что первым продал иностранцам Косту-дель-Соль как испанский рай вечной весны. В те времена Севилья казалась ее отцу грязным упадочным городом, где нет ничего достойного внимания, кроме церквей со старинными Мадоннами и Христами, да нескольких центральных улиц, поэтому они проводили в городе ровно столько времени, сколько нужно, чтобы посетить базилику Гран-Подер или прогуляться по улицам Сьерпес и Сан-Элой и купить какую-нибудь шляпку или украшение по последней парижской моде.

Нет, граф не был городским человеком. И графиня, донья Роси, тоже. Зато их дочь Альба наслаждалась бесконечной суетой людей, которые сновали по улицам, словно обитатели гигантского улья. Как наслаждается и сейчас, позволив себе заблудиться в лабиринте центральных улиц Севильи: она останавливается в каждом примечательном уголке, заглядывает в каждую таверну, где раздается голос певца фламенко или рок-музыка из проигрывателя, потому что в этом городе, откуда родом и Эль Пали, и рокер Сильвио, и группа «Триана», как нигде на свете соединяются самые стародавние традиции и самый современный андеграунд с американских военных баз в Мороне и Роте.

Точно так же Альба себя чувствовала, когда первый раз оказалась в Мадриде. Ей захотелось отдаться на волю волн города. Пройти по этому Лабиринту Минотавра. Причем родители ее строго-настрого предупреждали: «Не общайся с незнакомыми, Альба. Ходи только на занятия. Не доверяй никому, кроме соседок по общежитию».

Первые годы в университете Альба жила в элитном общежитии при университетском городке. Ее родители и не подозревали, что эти девочки-мажорки, эти снобки с богатыми родителями и старинными фамилиями, как у нее самой, просили Альбу молчать всякий раз, когда тайком приводили все новых парней колонизировать свои кровати.

Так Альба начала понимать, что все в мире – только видимость.

И Севилья тоже – видимость, но она пока этого не заметила, очарованная городом и его необычным симбиозом барокко с рокерскими барами. После пары бокалов вина в одном из таких заведений она возвращается в гостиницу, думая только о том, что надо позвонить Давиду и сказать, что следующий отпуск они просто обязаны провести в Севилье.

Администратор останавливает ее сразу, как она входит.

– Я вас ждал, сеньорита!

Старый вентилятор шевелит воздух под потолком.

– Меня? Для чего? – удивленно спрашивает Альба.

Он показывает ей на телефон.

– Вам звонила некая Лали – похоже, что-то срочное. Просила передать, чтобы вы сразу ей перезвонили, как только вернетесь.

Спорят Лали и Клементе обычно перед телевизором, а вот важные решения принимают именно в этом священном месте – на ложе, где родились трое их детей.

Иногда серьезный разговор в кровати затягивается до зари, когда свет уже пробивается через шторы вместе с пением птиц.

Лали лежит на левой половине, как всегда.

– Я все думаю о том, что она сказала, Клеме.

По такой весенней погоде супруги уже убрали теплое ватное одеяло и спят под тонким, одним из тех, которые достались жене от родителей. Это одеяло, сколько бы раз его ни стирали и сколько бы оно ни жарилось на солнце на плоской крыше, для нее всегда будет пахнуть как Мерседес, как то мыло, которым ее мать стирала белье на берегу реки. Клементе с правой половины кровати тянется через подушку и гладит жену по голове.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Лали. Я хорошо тебя знаю.

Та садится в постели, чтобы посмотреть на мужа.

– Ну-ка расскажи.

Он тоже садится. Охая, потому что от лежания у него все время болит поясница, он приподнимается и опирается спиной на изголовье.

– Ты думаешь, что надо было сказать девочке «да». Что не стоило ее отпускать, не разрешив ее сомнения.

Лали кивает. Как всегда, Клементе попал в точку.

Часом раньше Альба простилась с супругами, так и не поняв, сможет ли с ними встретиться снова. Лали не хотелось кривить душой.

– Если захочешь, можем еще увидеться, Альба. Но я ничего тебе не обещаю. Мне надо хорошенько все обдумать.

Девушка ушла. А Лали дала себе срок ровно до того момента, как вечером ляжет в кровать, где принимала некоторые из самых трудных решений в своей жизни.

– Я не знаю, смогу ли я, Клеме, – признается она мужу. – Столько лет прошло. Столько боли. Конечно, мне хотелось бы выяснить, что стало с Хуаной, ты сам знаешь, я пыталась, после того как вышла из тюрьмы, но безуспешно. И я много думала о ней, тебе это прекрасно известно. Просто у меня уже нет столько сил. Столько, как раньше.

Клементе ее прерывает.

– Что значит – «нет столько сил, как раньше»? Ты что, душа моя? Не верю. Ты ездишь на автобусе с пересадкой, чтобы давать уроки малышке. Каждый день. Это разве не силы? Твоя проблема в другом. Не в том, что ты старая…

Он не договаривает, дожидаясь, чтобы Лали сама спросила.

– Ну и в чем же моя проблема? Ну-ка?

Клементе гладит ее по лицу.

– Тебе страшно, Лали, милая. Я хорошо тебя знаю.

Лали фыркает.

– Конечно, страшно, Клеме. Страшно ворошить прошлое, вспоминать все, что было. Думаешь, почему я столько всего не рассказала девочке? О том, что творилось в тюрьме, например? Или об экспериментах Вальехо-Нагеры?

– Да, надо было ей рассказать.

Лали смотрит на него с недоверием. Ночник на тумбочке светит на него со спины, и светотени делают его лицо похожим на готическую скульптуру. Клементе объясняется.

– Позволь, я тебе кое-что скажу, милая. Ты самая справедливая женщина из всех, кого я знаю. Я не встречал другого человека, у которого было бы так развито чувство справедливости. И чувство собственного достоинства. Но все-таки знаешь что? Теперь твоя очередь сделать то, что сделала тогда Хуана. Да, ты понимаешь, что я имею в виду. Отплати ей добром за то, что она сделала для тебя. Ты ведь уже пыталась, как только вышла из тюрьмы, разве нет? Вот теперь пришло время. Будет только справедливо помочь ее дочери выяснить, что стало с ее матерью.

Лали молчит. Пока Клементе говорит, ее разум парит над воспоминаниями, как сокол над бескрайней равниной.

– Но как я ей помогу? Столько лет прошло…

– Может быть, для начала отыскать тех женщин, с которыми вы общались в тюрьме? Вдруг кому-то из них известно о Хуане больше?

Лали по-прежнему молчит. Потом ворчит в ответ, понимая, что Клементе прав:

– Может быть…

Еще две-три секунды молчания. Кровать всегда помогала Лали принимать решения.

– Завтра ей позвоню. В какой гостинице она остановилась?

Такси долго едет через город. Альба думает, что водитель, наверное, решил ее надуть, приняв за туристку. Но ей все равно. Главное, поскорее приехать к Лали и поговорить с ней.

Машина останавливается у входа в многоквартирный дом, где живут Клементе и Лали. Альба поспешно говорит таксисту, чтобы сдачу оставил себе, и выходит. Она не хочет терять ни секунды. Быстрым шагом идет ко входу, звонит в домофон, берется за ручку двери. Ожидая, пока ей откроют, Альба осматривается. Макарена – небогатый район, где многоквартирные дома вроде того, в котором живет Лали, соседствуют с беспорядочной частной застройкой, в начале века распространившейся сюда с севера, из квартала Бакильера, куда питьевую воду подвели только десять лет назад. Немалая часть жизни района сосредоточена вокруг внушительной больницы Синко-Льягас.

– Кто там?

Альба наклоняется к домофону.

– Лали, это я, Альба.

Тут же пищит открывающийся замок. Альба взбегает по лестнице. Ей даже не приходится звонить в дверь Лали с рельефной буквой «C» в правом верхнем углу – хозяйка уже открывает.

– Здравствуй. Проходи, – радушно говорит Лали.

На ней цветастое платье, подол колышется, когда она поворачивается проводить Альбу в гостиную.

– Спасибо, – отвечает гостья.

С кухни доносится запах рагу из нута. Альба почти ничего не ела, когда заглядывала в таверны, потому что планировала пообедать в ресторане неподалеку от гостиницы, который посоветовал администратор. Но после звонка Лали она забыла о еде.

– Как вкусно пахнет! – замечает она в коридоре.

В гостиной ждет Клементе.

– Как спалось в гостинице? – интересуется он.

Альба потирает затылок и морщится.

– Подушка жесткая. Еще пара таких ночей – и вернусь домой вся скрюченная.

Лали окликает ее из-за спины.

– Ты обедала? Я сварила на нас с Клементе, но, как всегда, получилось слишком много. Столько лет готовила по пять порций – никогда не привыкну, что теперь нужно только две, – со смехом говорит она.

Альба пытается протестовать, как вчера: «Нет-нет, правда, не нужно…» – но Лали, догадываясь, что девушка еще не ела, пропускает ее слова мимо ушей. Она уходит на кухню и оттуда зовет Клементе, чтобы помог ей накрыть на стол.

Тем временем Альба обводит взглядом гостиную, останавливаясь на семейных фотографиях, висящих на стенах, и рассматривая лица не то детей, не то внуков Лали и Клементе.

– Все готово! – слышит она через несколько минут.

Хозяева возвращаются в гостиную, расставляют на обеденном столе тарелки и приборы. Лали указывает Альбе на стул, на котором она вчера сидела за ужином. Той не терпится узнать, зачем же Лали ей звонила. Откуда такая срочность? Неужели она решила помочь?

Но она сдерживается и ждет, пока хозяева первыми поднимут тему.

А сама тем временем нервно постукивает правой ногой по полу из мраморной крошки.

– Как прошло твое утро, Альба? – спрашивает Клементе, разламывая хлеб и комкая кусочек мякиша.

– Сделала несколько звонков, потом вышла прогуляться по центру. Я давно не была в Севилье, не хотела упустить такую возможность. А вы как? – спрашивает она, надеясь, что супруги наконец перейдут к делу.

Лали и Клементе переглядываются.

– Послушай, Альба. Вчера вечером, после твоего ухода, мы с Клементе долго разговаривали, – начинает учительница с улыбкой, смысл которой у Альбы не получается разгадать. – Ты знаешь, что мы с твоей матерью не только были учительницами в Алькала-дель-Валье, но и вместе оказались в женской тюрьме в Малаге после того, как нас поймали деревенские фалангисты. Возвращаться к этим воспоминаниям, ко всему, что произошло, мне до сих пор тяжело. Поэтому я не решалась тебе помочь. Но…

Она ненадолго замолкает.

– Но я тебе помогу. Всем, чем смогу.

Альба хлопает в ладоши, как ребенок. Она так и знала, что Лали в конце концов согласится!

– Ох, большое спасибо, Лали!

Она протягивает руку и кладет учительнице на плечо, потом на плечо Клементе. Однако супруги совсем не спешат выражать радость. Лали нужно кое в чем признаться.

– Сперва я должна тебе кое-что рассказать, Альба. Это связано со мной и твоей матерью. И с Клементе тоже.

Альба озадаченно смотрит на них.

– Ты знаешь, кто такой Антонио Вальехо-Нагера? – спрашивает учительница, у которой холодеет спина от одного упоминания этого имени.

– Хм…

Учительница ждет ответа девушки. Альба где-то слышала это имя, но не может вспомнить, в связи с чем.

– Он врач? – говорит она через несколько секунд. – Да, кажется, мои родители как-то о нем упоминали.

– Да, врач. Не знаю, известно ли тебе, что во время войны он с разрешения Франко проводил безумные медицинские и психологические исследования, чтобы подтвердить гипотезу о том, что марксизм и левые идеи – не более чем следствие душевного заболевания. Что существует некий красный ген, который вызывает у людей такое заболевание, и этот ген будто бы можно изолировать и истребить в обществе, как сорняк.

Альба потрясенно кивает. Кажется, она слышала об этом гипотетическом красном гене, но, как и обо всем, что творилось в годы войны, – только урывками, в тайных разговорах шепотом, потому что об этом не принято говорить.

Испания старается забыть. Забыть любой ценой.

– Так вот, знаешь что? Франко разрешил ему создать лабораторию психологических исследований, чтобы изучить биологические корни левизны. И эти исследования проводились в том числе в женской тюрьме в Малаге. Он изучал там полсотни женщин. В их числе была и твоя мать Хуана.

Альба не скрывает потрясения.

– Моя мать? – в ужасе переспрашивает она.

Лали и Клементе кивают. Они снова переглядываются. Она взглядом показывает мужу, чтобы ответил именно он, как будто они заранее договорились между собой, как реагировать на этот вопрос.

– Да, – быстро говорит он. – Твоя мать участвовала в его исследованиях. Я это знаю, потому что я там был.

Альба невольно ахает и зажимает рот рукой.

Молчание нарушает Лали, глядя в глаза девушке.

– В той тюрьме творились страшные вещи. Но и чудесные тоже, девочка. Например, там родилась ты. И если мы хотим узнать о судьбе твоей матери, нам придется вернуться к этим воспоминаниям. Найти тех, кто был рядом со мной и твоей матерью в те месяцы, что мы провели в заключении. Я сегодня все утро вспоминала сестру Марию, монахиню, которая очень мне помогла. Она все время улыбалась, когда видела тебя. А еще была надзирательница Долорес – единственная, кто относился к нам хоть с каким-то уважением. Более того, в тюремном отделении матери и ребенка она за тобой ухаживала, как за родной.

Альба завороженно кивает.

– А что с ней стало потом? – спрашивает она.

Лали снова смотрит на Клементе, будто черпая силы в его взгляде, как всегда. У нее пересохло во рту, ей тяжело говорить дальше. Она берет стакан со стола и делает глоток воды.

– Так вот, я однажды слышала их разговор, – наконец отвечает она. – Хуана хотела, чтобы надзирательница пообещала, что позаботится о тебе, когда Хуаны не станет. «Ну что ты, Хуана, не надо о таком думать», – сказала она ей тогда. А я не раз задумывалась: что, если эта женщина действительно сделала то, о чем просила твоя мать. Сдержала слово и помогла тебе.

Женская тюрьма Малаги, февраль 1937 года

Молоденькую девушку зовут Луиса, но все называют ее Луиситой. Ей пятнадцать, у нее уже начали отрастать волосы. Ее обрили пару недель назад, когда привезли в тюрьму. Но даже это не лишило ее хорошего расположения духа, и у нее на устах всегда коплилья, словно из граммофона в кафе.

– Тебе понятно, Луисита? – спрашивает Лали, указывая на листок, плотно исписанный от края до края, чтобы ни кусочка бумаги не пропадало зря.

Луисита супит брови. Лали быстро обнаружила, что перед ней пучина. Девочка пережила невзгоды первых месяцев войны, торгуя своим голосом и телом в тавернах фалангистов и в темных переулках Антекеры, где на нее за горстку монет набрасывались изголодавшиеся волки.

– Все-таки в толк не возьму, Лали. Букв всего двадцать семь, так? – говорит она и перебирает пальцами с изяществом танцовщицы фламенко.

Лали сдерживает смех. Луисита тут не за то, что торговала собой, а по куда более заурядной причине: в постановлении об аресте лаконично значится «хищение домашней птицы», и вот из-за этого, из-за четырех куриц и дюжины яиц, она и попала в женскую тюрьму Малаги, старое здание, которое до войны стояло заброшенным, а теперь заполнилось огромным количеством женщин.

– Двадцать девять. «Че» и «элье» тоже считаются, – поправляет Лали и указывает на оба диграфа в алфавите, который написала на обороте старой открытки, возможно пережившей отправителя.

В тюремном дворе с утра моросило, задувал горный ветер, поэтому после мессы большинство заключенных предпочли остаться в камерах, а не выходить наружу ради робких лучиков солнца. Те, кто все-таки отправился на прогулку, ходят быстро, стуча зубами, или, сбившись в кучки, болтают на дозволенные темы – надо быть осторожнее, потому что за двором наблюдают надзирательницы и монахини, – или слушают уроки учительниц, которые каждый день рассказывают неграмотным заключенным что-нибудь новое.

– Ясно, – кивает Луисита, вперив кошачьи глаза в бумагу. У нее мелко подрагивают руки из-за холода во дворе. – Всего-навсего двадцать девять букв. И ими можно написать вообще все?

– Вообще все.

Лали повезло сохранить длинные волосы, когда они с Хуаной больше месяца назад попали в тюрьму, оказавшись в числе первых заключенных. Малага тогда только-только сдалась мятежникам, и руководителям этого «нового государства» нужно было куда-то заключить тех, кто совершил преступление в прежнем – по крайней мере так говорили. Для этого была выбрана Касерон-де-ла-Голета – старая полуразрушенная тюрьма, которую теперь приспособили для содержания коммунисток.

Этим утром Лали дает уроки испанского Луисите, а Хуана учит арифметике Фрихильяну и Хосефу, рисуя цифры палочкой, как досократовский мудрец, на белесом песке тюремного двора.

– Как же это? – спрашивает Луисита, недоверчиво хмуря брови. – Когда на свете о-го-го сколько слов.

Лали смотрит на нее с легкой улыбкой.

– А давай проверим! Назови мне любое слово, а я его напишу. Самое заковыристое, какое только знаешь, – бросает она вызов ученице.

– Самое заковыристое? – Девочка несколько секунд размышляет, обхватив рукой подбородок. – Ладно, придумала. Готова?

– Да, готова.

Они бросают взгляд на группку заключенных в середине двора, которые вдруг над чем-то расхохотались. Приспособиться к ужасной жизни в тюрьме, к голоду и грязи, к беспричинным наказаниям, к бритью головы и побоям – значит найти в ней место для простых утешений: разговоров по душам, прогулок, пения, уроков, мессы.

– Аликиндои, вот! – говорит Луисита, уверенная, что нашла как раз такое слово, которое покажет, что нет, невозможно написать вообще все таким маленьким числом букв, что у письменности есть ограничения, как у всего в этой жизни.

– Аликиндои? – переспрашивает Лали с интересом. – А что это значит?

Двор, с четырех сторон ограниченный стенами здания под названием Касерон-де-ла-Голета, дает хрупкое ощущение свободы: когда заключенные смотрят вверх, где плывут облака, пролетают щеглы или ветер приносит запах моря, это напоминает о том, каково жить за пределами тюремных стен и оград.

Свобода так близко и так далеко.

– Ну, лапочка, аликиндои. Подмечать, приглядывать, глаз не спускать, – отвечает девчушка и указательными пальцами оттягивает вниз нижние веки.

Лали кивает: «А, поняла». Ей знакомо это андалусское словечко. Она берет карандаш, который отложила в сторону, и начинает писать с краю открытки, под алфавитом.

– Это не так уж сложно. Смотри, просто надо начать с первого слога, «а». Потом второй, «ли».

Девочка наблюдает за тем, как Лали выводит слово неторопливым округлым почерком, который приобрела на уроках сестры Пакиты, когда весь мир казался чудесной чередой приключений.

– У тебя получится.

Луисита старательно читает по слогам, как на первом уроке в начальной школе:

– А-ли-кин-до-и. Ничего себе, это оно так пишется?!

Учительница и ученица смотрят друг на друга восхищенно, будто нашли жемчужину.

– Я же говорила, Луисита. Тысячи тысяч слов, и представь себе – все их можно записать всего двадцатью девятью буквами. Вообще все. Разве это не волшебно?

Девочка кивает, завороженная, захваченная сегодняшним уроком. «Да, Лали, это потрясающе».

Вверху, у них над головой, небо пересекает стайка скворцов.

– Посмотрим, как дела на уроке математики? – предлагает Лали.

Луисита кивает. На другой стороне двора, напротив главного входа, Хуана учит нескольких заключенных решать примеры на белесом грунте с таким же воодушевлением, с каким вела уроки в Алькала-дель-Валье. Они с Лали поделили между собой обязанности в импровизированной тюремной школе: севильянка учит читать и писать, а кордовская учительница преподает основы арифметики.

Заметив их приближение, Хуана – она говорит на политические темы, выводя палочкой на земле цифру четыре, – радостно приветствует девушек.

Ее живот как половинка растущей луны.

– Как прошел урок? – интересуется она.

Луисита отвечает бойко, словно клиенту в антекерском кабаке:

– С Лали я скоро бакалавром стану, Хуана!

Женщины смеются. Потом Хуана возвращается к речи, прерванной приходом ее коллеги и юной ученицы.

– Как я вам уже говорила, сеньоры, нужно только набраться терпения. Нельзя терять надежду. Победа придет, потому что все это временно. Вот увидите, Республика вернет Малагу, а потом и всю мятежную Испанию. И мы разлетимся отсюда во все стороны.

Прежде чем говорить, Хуана убедилась, что поблизости нет лишних ушей – неизвестно, кто что может услышать в этой тюрьме. Хосефа кивает. Она чуть старше кордовской учительницы, у нее отрастают волосы, обритые при заключении в тюрьму. Кивает и Агустина, такая же бритая; она только что вышла во двор после выволочки от Росауры – надзирательницы с высоким пучком, которая держит в железном кулаке заключенных западного крыла тюрьмы.

Хуана в тюрьме не утратила надежды, что все это окажется лишь кратким мученичеством, и ждет, что жизнь скоро вернется в норму, поэтому в ее речах часто звучат одни и те же слова: «победа», «завоевание», «надежда».

– Кстати, Лали, – говорит Хосефа, поднимая взгляд от земли и оглядываясь по сторонам – не подслушивает ли кто-то. – Знаешь, мне тут пришло еще одно письмо от моего Маноло. Ты мне потом не поможешь сочинить ответ, а?

Маноло конопатил корабли в малагском порту и был самым молодым из тех, кто освоил ремесло конопатчика в городе, который уже начал поворачиваться спиной к морю и лицом к промышленности. Он встретил Хосефу в бухте, когда широкобедрая красотка направлялась поутру на портовый рынок за рыбой.

Эта любовь обошлась куда дороже, чем полкило барабульки. Первые ночи страсти, гражданский брак, а теперь – тайный обмен письмами между женской тюрьмой и мужской, где сидит он.

На этот раз письмо пришло внутри батона хлеба, который прислала семья Хосефы, чтобы утолить голод и тоску молодой женщины.

– Конечно. И что пишет твой Маноло? Расскажи, – просит она шепотом.

Хосефа снова озирается вокруг.

– Да что он может написать, бедный мой. Что в брюхе волки воют. Что его колотят до потери сознания. Но ходят разговоры, что скоро придет помощь из СССР. Что они приплывут в Малагу на своих кораблях, больших таких, знаешь. И отобьют город. Вот что у них говорят. Маноло, бедный мой, весь в мечтах. А я вот не знаю, чему верить, Лали.

Лали кивает, сдержанно, мрачно, как монахиня-затворница. Она давно уже слышит эти песни сирен и, как Хосефа, не знает, чему теперь верить. Эта предполагаемая помощь Республике все никак не приходит, как не дает знать о себе Бог, который не вмешался ни в Севилье, которая быстро сдалась мятежникам, ни в Сьерра-де-Кадис, ни, наконец, в Малаге, которая пала под напором войск генерала Кейпо де Льяно и итальянского экспедиционного корпуса.

«Кейпо, и тут он», – думает Лали.

– Ну, пока мы здесь, мы ничего не можем сделать. Только сохранять надежду и написать славное письмо, чтобы скрасить день твоему Маноло, согласна?

Лали улыбается, Хосефа улыбается, и так проходит остаток утра: будничные уроки в импровизированной школе, неторопливые прогулки по двору, работа в мастерских, забавные случаи, разговоры по душам, – пока в час дня свисток Росауры не призывает всех заключенных построиться.

– Арестантки, во двор!

Лали спешит завершить урок, чтобы встать в строй. Не раз ее уроки заканчивались выволочкой или угрозой изолятора из-за того, что она недостаточно быстро отреагировала на свист надзирательницы.

– А ну-ка поторапливайтесь!

Стоя посередине двора, Лали обводит его взглядом. Всякий раз, когда она оказывается на этом месте, она невольно поднимает глаза на портреты, которые следят за ними с беленых стен тюрьмы: Примо де Ривера и Франко в горделивой позе римского императора, чередующиеся с красно-желтыми испанскими флагами, символами Фаланги и распятиями со страдающим Иисусом.

Неподалеку стоит Долорес, одна из надзирательниц. Лали наблюдает, как та мирно беседует с группой заключенных, словно они вместе гуляют по улице Лариос в захваченной Малаге. Когда рядом нет ее начальницы Росауры, Долорес ведет себя совсем по-другому. Иногда с ней удается приятно поболтать или даже пошутить.

«Интересно, а как другие надзирательницы? – думает она. – Что, если они на самом деле только подчиняются своей властной начальнице? А за пределами тюрьмы это славные женщины, хорошие матери и дочери, которые любят выпить чашечку кофе, вяжут крючком или меняют пеленки, напевая коплилью?»

Тем временем остальные заключенные выходят во двор. Через пару минут свисток раздается снова. Только тогда Хуана и ее ученицы заканчивают урок математики. Эта игра кордовской учительницы с надзирательницами и монахинями, это перетягивание каната несколько раз оборачивались для нее ночью в изоляторе, несмотря на деликатное положение.

– Беременная не желает поторопиться? – окликает их Хоакина, еще одна надзирательница, высоколобая, с кислым лицом.

Хуана оправдывается («Конечно, я бы рада, да пузо не дает») и направляется в конец строя, шатаясь, как юла, которая заканчивает вращение. Надзирательница отворачивается, когда она встает на свое место, и Лали видит, как кордовская учительница и еще несколько заключенных смеются над Хоакиной у нее за спиной, передразнивая ее надменные, как у маркизы, манеры.

Севильянка в нескольких метрах от них давится смехом под суровым взглядом Примо де Риверы со стены. Она сдерживается еще и потому, что пришла сестра Мария, молодая монахиня в белом облачении, с бледным и чистым лицом. В тюрьме служит около десятка монахинь, они надзирают за мастерскими, лазаретом и столовой. Сестра Мария, пожалуй, самая молодая из них, возможно, одних лет с Лали, на вид ей не больше двадцати.

Эта монахиня – на самом деле еще послушница, как Лали потом узнает, – единственная посмотрела на них доброжелательно и человечно. Ее простое приветствие («Доброе утро, сеньоры») разительно отличалось от того, как обходились с заключенными другие монахини и надзирательницы, которые обращались к ним так, будто плевали с высоты амвона.

Тут голос Росауры заставляет всех посмотреть на главную надзирательницу.

– Мы собрали вас, заключенные, потому что у нас есть для вас объявление, – говорит она хрипло, как почти потерявшая голос артистка кабаре. – Крайне важная новость, касающаяся нашей тюрьмы и исходящая от самого Франко.

Лали смотрит на нее. Главная надзирательница выдерживает паузу в несколько секунд, высматривая, не проглянет ли надежда на лицах выстроенных в пять колонн арестанток, которые молча ждут продолжения, возможно, с мыслями: «Неужели помилование от Генералиссимуса? Неужели амнистия?»

Но нет, ничего подобного. Из дверей восточного крыла во двор выходят четверо мужчин и встают рядом с Росаурой. За ними идет сестра Рафаэла, настоятельница, которая служит в тюрьме.

Главная надзирательница обменивается с ними энергичными рукопожатиями. Двое мужчин в костюмах, другие двое – в медицинских халатах.

– Сегодня к нам прибыл один из самых именитых и влиятельных врачей страны, – объявляет Росаура, указывая на первого из гостей. – Человек, который изучил человеческую психологию как никто другой. Заключенные, это уважаемый доктор дон Антонио Вальехо-Нагера.

Кое-кто хлопает, в основном надзирательницы и монахини. Доктор выступает вперед. Лали разглядывает его из середины колонны. Грузный мужчина с большим носом, улыбкой, открывающей десны, и высоким лбом; в полосатом костюме, явно шитом по мерке. Он говорит мощным голосом, как будто в горле у него мегафон.

– Сеньоры, – начинает он, – Испания руками мужественных своих граждан ведет самую справедливую из битв. Битву за то, чтобы навсегда искоренить на нашей земле предательскую породу, которая отравила согласие и нарушила мирное сосуществование своими марксистскими идеями. Сеньоры, воздвигается новая Испания, и вы, супруги, дочери, родственницы коммунистов и преступников, несущие заслуженное наказание в этой тюрьме, призваны теперь осуществить важнейшую задачу. Задачу, которую сам Франко возлагает на вас при моем посредстве. Знайте же, коммунистки, атеистки, преступницы – я не считаю, что вы дурные люди. Именно поэтому я попросил Генералиссимуса проявить снисхождение, пока я с помощью психологических исследований буду подтверждать гипотезу о том, что причина ваших поступков – это дурной ген, вызывающий у вас болезнь, ген преступности, лени, зависти. Поиски этого красного гена и привели меня сюда, в эту тюрьму.

Красный ген. Лали сглатывает слюну и сосредотачивает напряжение своего тела в стиснутых кулаках. Она ищет взглядом Хуану в другой колонне, но та не сводит глаз с доктора. Лали приходит в голову, что если этот красный ген и существует, то он наверняка есть у Хуаны и у ребенка, которого она носит и который пока не ведает ни о чем, что творится вокруг.

«Бедный малыш, не спеши. Не спеши пока в этот мир», – мысленно молит она.

– На этом основании Франко лично уполномочил меня провести в этой тюрьме исследование совместно с моей психологической лабораторией, для которого мы с помощью главной надзирательницы отберем пятьдесят заключенных. Рассчитываю на вашу поддержку и энтузиазм в этой славной миссии ради Нового Государства.

Лали снова смотрит на доктора. Трое мужчин за ним стоят неподвижно, скрестив руки или убрав за спину. Тот, что слева, похож на врача, а двое других, в халатах, наверное, ассистенты или даже студенты, на вид они немногим старше ее самой. Она останавливает взгляд на одном из них: идеально ровный боковой пробор, безбородое ангельское лицо, серьезный и патриотичный вид.

Через несколько дней она узнает его имя: Клементе.

Всю жизнь она будет звать его Клеме.

– Они не должны увидеть твоих слез, Лали.

На востоке прорезалось жгучее солнце. Светало, и по дороге в женскую тюрьму Малаги, в квадратный ад, Хуана – с прямой спиной, с достоинством Марии-Антуанетты, идущей на гильотину, – сказала Лали эти слова: «Они не должны увидеть твоих слез». И Лали не стала плакать: сдержалась, поморгала, стиснула зубы и с высоко поднятой головой пошла к воротам тюрьмы вслед за подругой.

За Хуаной и ее животом, похожим на половинку луны.

– Камера двадцать три. Восточное крыло, – объявила главная надзирательница, Росаура, приняв их в составе партии заключенных, направленных из концентрационного лагеря, где Лали и Хуана находились последние несколько дней.

После того как их поймали в овчарне, учительниц держали в концентрационном лагере в сьерре, пока Малага не сдалась и мятежники не приспособили эту тюрьму для содержания коммунисток, которых захватили за время кампании.

Ни марокканцам, ни пьяным фалангистам не было дела до того, что Хуана беременна. Ее толкали, оплевывали, били по лицу.

Лали тоже избивали, но страдала она не от этих ударов, а от тех, которыми осыпали подругу, потому что боялась, что ей попадут по животу.

– Сюда. Поторапливайтесь.

Длинный холодный коридор был увешан портретами Франко, крестами и эмблемами Фаланги. В тишине гулко раздавался стук каблуков кожаных туфель надзирательниц, ходивших мелкими торопливыми шагами из-за узких форменных юбок. У Росауры в таком наряде была походка как у пингвина, во всяком случае так показалось Лали.

– За мной. Не отставать.

Севильская учительница шагала за ней вместе с Хуаной, которая при ходьбе придерживала рукой живот. Другая надзирательница, Долорес, подчиненная Росауры, замыкала шествие. Когда они проходили мимо камер, до них доносились первые утренние звуки: кто-то болтал, кто-то напевал малагскую коплу, кто-то еще похрапывал, пытаясь растянуть последние минуты в объятиях Морфея.

– Подъем, лентяйки, – сказала Росаура, когда они дошли до двадцать третьей камеры, и пару раз брякнула ключами по прутьям решетки.

Лали увидела, как в камере зашевелились женщины, еще потягиваясь после сна. Она вдруг подумала, какой сейчас перед ними предстала, – растрепанная, в изодранном платье, том самом, в котором ее схватили чуть больше недели назад, – недели, которая тянулась для нее как пять лет, – бледная, с поникшим лицом и мешками под глазами.

– Две новых арестантки к вам в камеру, – объявила Росаура и сделала знак Долорес, чтобы та отпирала дверь. – Двигайтесь.

Долорес выбрала нужный ключ из связки на поясе, повернула его в замке, и Росаура толкнула учительниц к двери. В камеру они вошли вместе. Росауру явно не беспокоила заметная беременность Хуаны. Фрихильяна попрекнула ее:

– Будьте же поосторожнее, Росаура! Вы разве не видите – она в положении?

Надзирательница не удостоила ее ответом. Она велела подчиненной запереть камеру, взглянула на два десятка женщин, которые теснились по ту сторону прутьев, и презрительно поморщилась, как от неприятного запаха.

Стук каблуков удалился. В камере началась суета, похоже, уже привычная: заключенные принялись устраивать новоприбывших. Фрихильяна сняла пару одеял с веревки, привязанной к оконным решеткам, Исабель нашла у боковой стены свободное место, чтобы первым делом усадить Хуану, а Хосефа принялась рассказывать о распорядке обедов и прогулок во дворе. За следующие часы или дни все они поделились с новоприбывшими своими историями: одну схватили после падения Малаги, другую – потому что ее муж сражался на фронте за республиканцев…

– Самое главное, вы должны знать, кому тут надо подчиняться, а к кому можно подлизаться, – объясняла Ангустиас, пожалуй, самая старшая в камере. – Росаура та еще тварь. А из монашек нельзя доверять настоятельнице.

– Да какое же это самое главное, Ангустиас, ради Бога? – вмешалась Фрихильяна и потрогала живот Хуаны. – Самое главное – чтобы девочка рассказала нам о своей беременности, правда ведь? Какой срок, милая?

Женщины окружили Хуану.

– Шесть месяцев, если считать с первой задержки, – ответила кордовская учительница.

Лали посмотрела на нее. Груз беременности уже стал заметен в крепком, даже полном теле женщины, которую она впервые увидела с гипсом на ноге в тот далекий день, когда все еще шло нормально. Теперь ноги у нее немного опухли. Лицо округлилось. Глаза блестели сильнее, как будто от ребенка изнутри шел свет.

– Ну-ка, дай посмотреть на твой живот, – попросила Ангустиас.

Хуана встала, распахнула пальто и приподняла платье.

– Я так и думала! – воскликнула заключенная, положив руки по обе стороны живота учительницы, как будто держит дароносицу. – Девочка будет. Смотри, какой круглый живот, как мячик. Какая красота, милочка!

Хуана рассмеялась, немного покраснев. В следующие минуты заключенные уже наперебой делились забавными случаями и советами из своего опыта материнства. Тем временем Лали, которую оттеснили в сторону, чувствовала, как что-то сжимает ей грудь.

Прерывистый вздох, стон.

Это просились наружу слезы, которые она сдержала, входя в тюрьму.

– Если тебе надо поплакать, ты это, поплачь.

Это был голос молодой девушки.

– Меня зовут Луисита, и мне тоже страх как хотелось плакать, когда привезли, – сказала она и протянула Лали руку, а потом прижалась к ней всем телом и обняла.

Надзирательницы не увидели ее слез, зато увидели заключенные, теснившиеся в камере номер двадцать три восточного крыла, куда через зарешеченное окно проникало утреннее солнце и терпкий запах селитры и свободы.

Лали заплакала и впервые за долгое время снова обратилась к Богу.

Лали больше почти не плакала в этом месте. Но все-таки заплакала, когда в первый раз увидела родителей сквозь решетку, отделявшую эту сторону мира от той, свободной. Тогда она не смогла сдержать несколько предательских слезинок, повторяя, что у нее все хорошо и она нормально питается.

– И я скоро выйду отсюда, папа, мама, вот увидите.

И напоследок «все будет хорошо» – как мольба ко Всевышнему.

Родители приехали из Севильи на такси, которое обошлось Хосе в целое состояние.

– В следующий раз приедут твои сестры, ладно, милая? – сказала мать, тоже в слезах, сдержанно и прерывисто всхлипывая.

Лали кивнула. Они привезли ей теплые вещи, свежую свиную колбасу и бумагу с карандашами, чтобы писать, как она попросила в первом же письме, которое им отправила. Надзирательницы забрали почти все продукты («Ну и вкусный же сальчичон, правда, Эулалия?» – сказала ей Росаура издевательским тоном), но хотя бы передали ей одежду и бумагу.

Ей повезло, что родители могли приезжать на свидания каждые две недели и что от них доходили письма. А вот Хуану никто не навещал и не писал ей – только однажды ей удалось получить письмо через тайные каналы, по которым в тюрьме получали и отправляли запрещенную переписку.

Запрещенную не потому, что в ней сообщалось что-то неположенное – «У меня все хорошо, любовь моя, на фронте холодно, вчера вступили в бой с фашистами», – а потому, что поступали эти письма от тех, с кем мятежники воевали и кого хотели истребить.

От таких, как Сальвадор.

Первое письмо Хуана получила, сложенное в несколько раз, в складках одеяла, которое ей прислал якобы двоюродный брат из Кордовы. На самом деле отправителем был Сальвадор, которого после падения сьерры война привела в Армию юга, на защиту Кордовы и оливковых плантаций Хаэна.

Им удалось связаться через цепочку единомышленников. От Хосефы к ее Маноло, с которым они уже давно тайком переписывались, а от Маноло через синдикат Всеобщего союза трудящихся – к человеку, который раз в неделю передавал и забирал корреспонденцию Армии юга. Вот таким образом первое письмо пришло к адвокату в окопы на фоне оливковых рощ, драгоценные слова, которые Хуана писала тайком при лунном свете, падавшем сквозь решетку.

После обеда заключенные устраиваются подремать, а кое-кто пользуется временем сиесты, чтобы писать письма. Лишь немногие умеют делать это, поэтому грамотные, как Лали и Хуана, исполняют роль писцов, чтобы никто не упустил возможность послать о себе весточку. Лали старательно выводит строчку за строчкой аккуратным почерком, которым так гордилась ее наставница, сестра Пакита.

– Как бы мне ему сказать, что я очень скучаю, только чтобы не повторять все время одно и то же? – спрашивает Фрихильяна, расхаживая из конца в конец камеры.

Лали поднимает взгляд от бумаги и смотрит на сокамерницу.

– Давай напишем, что ты тоскуешь. И каждый день думаешь о нем.

Заключенная одобрительно кивает. Они пишут письмо ее жениху Пепе по прозвищу Чернявый, у которого, по словам невесты, не было отбоя от девушек, и он гулял направо и налево, пока не встретил ее.

– А как сказать, что мне не терпится раздвинуть перед ним ноги, а? – лукаво смеется она.

Остальные заключенные тоже заливаются смехом.

– Лучше намекнуть, – отвечает Лали, постукивая по бумаге кончиком карандаша. – Если напишем вот так прямо, надзирательницы не отправят письмо – скажут, оно аморальное. Давай напишем… вот, знаю: «Горю желанием тебя обнять». А остальное предоставим воображению.

Фрихильяна будет посылать письмо по обычным каналам, поэтому нужно быть осторожной в выражениях.

– Обнять? – веселится Эльвира. – Да эта ваша переписка – одно пижонство. Мужики любят, чтобы сразу к делу, Фрихи. Пиши, Лали, диктую. – Она взмахивает рукой. – «Хочу, чтобы ты мне загнал по самые помидоры, бандит!» А если кто из надзирательниц прочитает, пускай перекрестится – будет знать, сколько страсти в нас, красных. Им, пристойным и холодным, и не снилось.

Лали смотрит на Фрихильяну и пытается дать понять взглядом, что нет, такое писать нельзя.

– Хорошо, Лали, пиши, как считаешь нужным, ты же знаешь, как полагается.

Севильянка ловит взгляд Хуаны, которая, сидя у окна камеры, читает роман, взятый в маленькой тюремной библиотеке. Они обмениваются улыбками, потому что обеих забавляет эта история, и Лали продолжает сочинять письмо в соответствии с пожеланиями заключенной, а остальные слушают, занимаются своей перепиской, читают или смотрят, как опускается вечер, будто осенние листья. Но тут в коридоре слышатся шаги, и все бросаются прятать письма и приводить себя в порядок.

– Заключенные! – раздается голос Росауры.

Появляется главная надзирательница, а за ней, таким же твердым шагом и такие же серьезные, идут мужчины, которые утром прибыли в тюрьму на поиски пресловутого красного гена. Заключенные, разойдясь по камерам, обсуждали эту тему («Какой еще красный ген?»), и у Хуаны на этот счет нашлись только ругательства.

– Да нет у меня никакого красного гена, срань господня, – бросила она. – Что у меня есть, так это идеалы. Справедливость. Равенство. Свобода. То, о чем у них нет понятия.

Антонио Вальехо-Нагера смотрит через прутья, будто посетитель в человеческом зоопарке. Он вежливо кивает заключенным и обводит их взглядом, кого-то выбирая. При виде него Лали пробирает дрожь; она рассматривает черты его лица, резкие, животные: выпуклые глаза, нос, губы, подбородок, как будто высеченные барочным скульптором.

– Эта.

Доктор смотрит прямо на Хуану, сидящую с книгой в руках – каким-то любовным романчиком, который прошел суровую тюремную цензуру. Она поднимает взгляд.

– Ты. Это же ты беременная, так? – спрашивает врач из-за решетки.

Учительница кивает.

– Да, а что?

Но врач не отвечает. Только взмахом руки отдает Росауре распоряжение отпереть камеру. Та, погремев ключами, командирским тоном приказывает Хуане встать.

– На выход.

Лали не верит своим ушам.

– Что? – переспрашивает кордовская учительница.

Надзирательница расталкивает заключенных, чтобы подойти к ней. Лали бросает взгляд на доктора – он в этот момент похож на покупателя в рыбной лавке, который выбрал лучшего омара. Чуть не облизывает мясистые губы.

– Я никуда не пойду, – упирается Хуана.

Никто из заключенных не реагирует, пока Лали вдруг не вскакивает на ноги.

– Вы что, Хуана же беременна! Возьмите меня, – предлагает она.

Тут и остальные выступают вперед, чтобы вмешаться.

– Успокойтесь, сеньоры, с вашей подругой ничего не случится, – раздается глубокий голос доктора.

Но женщин это не убеждает.

– Меня возьмите, – вызывается Фрихильяна.

– Или меня, – вступает Хосефа.

– Да не их, а меня! – с высокомерным видом произносит Эльвира.

Росаура обнаруживает, что на нее со всех сторон наседают заключенные двадцать третьей камеры. «Что подумает достопочтенный доктор?» – похоже, приходит ей в голову. Что ее тут не уважают.

– Молчать! – рявкает она наконец, хватает Хуану за локоть и дергает на себя. – Хуана пойдет с доктором и психиатрами. Без разговоров!

Лали подходит еще на шаг и встает между надзирательницей и кордовской учительницей. Кто знает, что они будут делать с Хуаной и ее ребенком. Она должна за нее заступиться, как тогда, в концентрационном лагере, когда защищала подругу от пьяных марокканцев и фалангистов, любителей распускать руки.

С суровым, даже яростным видом она пристально смотрит в глаза Росауре и грубым тоном произносит:

– А что такое? Я что, недостаточно красная, чтобы забрать меня?

Надзирательница шагает ей навстречу.

– Отойди, Моралес. Я два раза повторять не буду.

Но девушка не унимается:

– А знаете что? Если бы могла, я бы всех вас, фашистов, поубивала, чтобы не дать вам развязать эту войну! – выкрикивает она, чувствуя, что к ней прикованы все взгляды. – И да здравствует Республика, черт побери! Да здравствует Республика.

Повисает тишина, как после расстрела.

Лали сама не осознаёт, что наговорила. Более того, это первый раз, когда она произносит лозунг «Да здравствует Республика» вот так, целиком. Хуана, которая так и сидит у окна, смотрит на нее. Она знает, что некоторых расстреливали и за меньшее. Или обривали голову. Или поили касторкой. Хуане не верится, что это происходит на самом деле.

Они встречаются взглядами. Глаза кордовской учительницы как будто спрашивают: «Что ты наделала?»

– Шваль коммунистическая! – рявкает Росаура и хватает Лали за воротник. – Красная шваль, да еще и тупая вдобавок, потому что этот дурацкий фокус никак не поможет твоей подружке, – продолжает она с издевательской ухмылкой.

И разражается буря. Росаура заносит руку и обрушивает на Лали град ударов с меткостью боксера, который точно знает, куда надо бить.

Удар, другой, третий, по подбородку, под дых, по ребрам, на глазах у ошарашенных заключенных, которым другие надзирательницы, сопровождающие начальницу и доктора, делают знак, чтобы не вздумали вмешиваться.

Буря продолжается несколько минут, пока Росаура не выдыхается.

Почти без голоса, пыхтя, она отдает последний приказ:

– В карцер ее.

Тюремщицы подхватывают Лали за локти и волокут из камеры. Севильянка даже не пытается отбиваться. Несколько голосов раздается в ее защиту: «Только не в карцер, Росаура!» – но надзирательница не обращает на них внимания. Она делает знак помощникам психиатра, и те выводят Хуану из камеры. Та не сопротивляется. Двое молодых людей в халатах протискиваются между заключенными, берут кордовскую учительницу под руки и помогают подняться.

Лали ждет у двери камеры, делая титаническое усилие, чтобы только устоять на ногах. Росаура, отдышавшись, снова обращается к ней.

– Ну что, доигралась? Через два дня приедут твои родители из Севильи, а ты с ними даже не увидишься. Приедут зазря. Ты же этого и хотела, правда?

Когда обеих учительниц выводят в коридор, надзирательница приказывает запереть решетчатую дверь и толкает севильянку в сторону, противоположную той, куда психиатры уводят Хуану.

Росаура лично поведет Лали в карцер. Откроет узкую дверь и запрет там бог знает на сколько.

– Пошла! – И надзирательница подгоняет ее пинком.

Лали сдерживает бушующий в горле плач. У нее саднит все лицо. Чтобы надзирательница не увидела ее слез, она ловит взгляды сокамерниц через решетку, взгляды понимающие и сочувствующие, которые просят ее оставаться сильной – по крайней мере, так ей хочется думать.

Направляясь в карцер, о котором она столько слышала, Лали напоследок оборачивается, чтобы посмотреть на Хуану – ее ведут прочь, и ее синие глаза сейчас как мутное стекло, как дождь над морем.

«Будь сильной», – говорит ее взгляд.

«Ты тоже», – отвечает взглядом Лали.

– Вперед, шваль. Что теперь-то встала?

И она удаляется от двадцать третьей камеры, не замечая, что на ней остановился еще один взгляд.

Взгляд молодого ассистента психиатра, красавчика в белом халате, который не может отвести глаз от Лали с того момента, как она поднялась на защиту подруги.

В карцере пахнет мочой и сыростью. Сыростью от реки Гуадальмедина, на берегу которой стоит тюрьма. Здесь, в этой каморке, где едва можно встать во весь рост, Лали кажется, что время остановилось. Сейчас ни день, ни ночь. Она потеряла счет времени после первых двадцати, а может, тридцати часов и отмечает теперь только дни: один раз в день к ней приходят принести еды и вынести отхожее ведро.

Это часть наказания: звук шагов, алюминиевая миска с вонючим жидким супом – и ни слова, ни единого слова.

По крайней мере она больше не плачет.

На третий день она начала разговаривать со своим отражением в луже воды, накапавшей с протекающего потолка.

– Что же ты натворила, что сюда попала, Лали?

На четвертый день в луже появились другие отражения.

– Ох, мама, ох, папа, надо было мне оставаться в Севилье, правда?

Оставаться в Севилье, подумала она, в Севилье Кейпо и той новой Испании, которая пожирала старую, как чудовищный великан. Она много думала о родителях. О том, как тяжело им добираться до Малаги, чтобы с ней повидаться. О том, как им пришлось уехать ни с чем, проделав такой путь.

И она плакала, много плакала, думая о них.

Потом появилась Хуана.

– Зачем ты мне прислала то письмо, душа моя? – спросила ее Лали.

А теперь, на пятый день, лица сливаются вместе, выплывают из далекого прошлого и исчезают: монахини из католической школы, первые подружки, однокурсницы, ученики из Алькала-дель-Валье.

Она слышит шаги. Она не знает, сколько тут просидела – пять дней или пять лет.

Лали прислушивается. Шаги приближаются и останавливаются у двери.

– Кто там? – спрашивает она озадаченно.

Это не может быть надзирательница, которая приносит ей еду, – та уже приходила всего несколько часов назад, то ли в восемь, то ли в девять утра, хотя, может быть, и в одиннадцать или двенадцать вечера. Лали прикладывает ухо к металлической двери над щелью, в которую ей передают скудный обед.

Вдруг она слышит свое имя.

– Эулалия?

Женский голос, незнакомый.

– Кто это?

Дальше слышится звон связки ключей и скрежет в старом замке металлической двери, которую пять дней никто не отпирал.

– Как ты, Эулалия?

Дверь открывается. Свет масляной лампы ослепляет Лали на несколько секунд, и посетительница спешит заслонить огонь рукой, а потом шагает в тесную каморку.

Когда глаза Лали привыкают к свету, она различает белое облачение монахини.

– Я сестра Мария, Эулалия. Пришла узнать, как у тебя дела.

Через несколько секунд она узнаёт эти юные черты, чистую кожу и челку, выглядывающую из-под чепца. Да, это она, самая молодая из монахинь, которые служат в этой тюрьме. Лали за все время едва перемолвилась с ней парой слов, но заметила, что та относится к ней и другим заключенным с уважением, какого они не видят от остальных монахинь, больше заинтересованных в наказании, чем в искуплении.

– Как у меня дела, можете сами догадаться, сестра. Не слишком хорошо. Но я не падаю духом. Этого они от меня не дождутся, – отвечает Лали, стараясь говорить с достоинством, невзирая на то, какое жалкое зрелище она, наверное, представляет собой при свете лампы.

Сестра Мария подходит ближе и ласково кладет ей руку на плечо. Лампа между ними потрескивает.

– Хочу, чтобы ты знала: я уже пожаловалась матушке-настоятельнице, что это место не подходит для заключения, ведь предполагается, что вы здесь, чтобы искупить вину. А это наказание – просто варварство.

Лали кривится от досады.

– Если вы пришли сказать, что будете усердно молиться обо мне и моей душе, можете уходить, сестра. При всем уважении, мне достаточно молитв; уверена, что моя мать молится день и ночь.

Ей не хочется это признавать, но сама Лали тоже обращалась к Богу. Старая молитва – «Отче наш, сущий на…» – потоком лилась у нее из уст целую ночь, и не одну, ее пухлые губы шептали одни и те же слова – вдруг от этого что-то изменится, вдруг все сводится к тому, что она прогневала Всевышнего из-за того злополучного распятия и республиканского закона, который хотела соблюдать, как подобает учительнице. Но она так и не получила ответа от Бога, потому что либо его нет, либо он наслаждается ее наказанием.

– Я пришла передать тебе весточку, Эулалия. Предложение помощи.

Лали поднимает брови.

– Помощи?

Сестра Мария кивает, подавшись вперед.

– Именно так. Вчера ко мне приходил один из ассистентов доктора Антонио Вальехо-Нагеры – как ты знаешь, он сейчас проводит в тюрьме психиатрическое исследование. Мне известно, что доктор несколько дней назад отобрал для эксперимента твою подругу Хуану, а ты из-за этого повздорила с надзирательницей и потому оказалась тут. Молодому человеку кто-то сказал, что у меня получается ладить с заключенными, вот он и обратился ко мне. Похоже, он за тебя переживает, Эулалия.

Лали кивает. Она поняла, о ком речь: о том парне молодцеватого вида, который все время ходит с доктором Вальехо-Нагерой. Однажды она на секунду встретилась с ним взглядом.

Она даже не знает, как его зовут.

– И с какой стати он хочет мне помочь?

– Он сказал, ты не заслужила такого наказания, потому что он понимает: ты стремилась только защитить беременную подругу.

У нее до сих пор все болит от ударов Росауры, она еще чувствует железное послевкусие крови во рту. Она сомневается.

– Не знаю, а что, если вы с ним меня обманываете? Я тут никому не верю.

Монахиня колеблется. Она знает, что Лали сейчас как раненое животное, что битые собаки в конце концов перестают доверять людям. Она протягивает руку и говорит мягче, теплее, чем прежде:

– Я думаю, ты хорошая девушка, которой тут совсем не место. Ты прикладываешь такие усилия, чтобы учить неграмотных женщин, нечего тебе делать в карцере. И знаешь что? Если честно, я не верю, будто существует какой-то красный ген.

Монахиня говорит еще тише, на случай если в сыром коридоре кто-то ее услышит, как бы маловероятно это ни было.

– Да ну? – Лали вскидывает брови. – И что с того?

Сестра Мария несколько секунд молчит. Она смотрит на севильскую учительницу в трепещущем свете лампы, и в ее сияющих глазах загораются воспоминания.

– Я видела, какие страшные вещи творили и красные, и синие. Признаюсь тебе кое в чем: когда началась война, я была в Мадриде. Укрылась в доме, где жили несколько семей, пока наконец не смогла сбежать. Я многого насмотрелась и убедилась, к своему ужасу, как далеко может зайти ненависть. Например, в одной из мадридских семей, у кого я пряталась, была молодая медсестра. Анархисты похитили ее отца и держали в каком-то своем чекистском подвале. Мать и младшие братья и сестры плакали каждую ночь, не зная, какая участь уготована бедняге. Но она, Аврора, оставалась сильной. Тащила на себе всю семью. Так вот, знаешь что? Если бы она была здесь, во франкистской Испании, ее бросили бы в такую же тюрьму, как эта, потому что она помогала раненым республиканцам в госпитале и писала письма на фронт одному солдату-коммунисту. Я знаю, что ее обрили бы наголо, или изнасиловали, или посадили в карцер, а ведь весь ее грех в том, что она поступала так, как считала правильным. И да простят меня Господь и наш каудильо Франко, но это несправедливо. Аврора не воевала. И ты тоже. Она исполняла свой долг медсестры. А ты – долг учительницы.

Лали смотрит на нее, взволнованная этой речью. Она совершенно не ожидала услышать такие слова, такое признание от человека с распятием на шее. Более того, если бы сестру Марию услышала Росаура, настоятельница или сам Кейпо де Льяно, ее наверняка посадили бы под замок в одну из камер этой же тюрьмы.

– И что вы предлагаете? – спрашивает она наконец.

На лице монахини появляется улыбка.

– Я поговорю с Росаурой и передам ей предложение психиатров. Скажу, что они хотят тебя включить в исследование красного гена. Твою подругу, ту, что беременна, они каждое утро забирают на несколько часов. Так ты будешь ближе к ней, я же знаю, ты за нее очень волнуешься. И тебя выпустят из карцера.

При упоминании Хуаны лицо Лали светлеет.

– Как она? – спрашивает учительница, надеясь хоть что-то узнать о подруге.

Сестра Мария шумно выдыхает.

– Хуана? Сильная женщина. Она здорова, не падает духом. Тебе не о чем беспокоиться, понимаешь? – Она снова кладет руку на плечо Лали и улыбается. – Ну, скажи, что ты думаешь о моем предложении?

Лали задумчиво морщит лоб и в конце концов кивает. Не то чтобы у нее был большой выбор: либо это, либо сидеть в карцере еще неизвестно сколько. Говорят, заключенная, которая сидела тут до нее, провела в карцере больше двух недель, а когда вышла, выглядела так, будто выжила под развалинами после бомбежки.

– Д-да, – лаконично отвечает она, решившись.

Улыбка сестры Марии в мерцающем свете лампы становится шире. Монахиня отступает на несколько шагов и открывает металлическую дверь.

– Доверься мне, – говорит она напоследок.

Лали поднимает руку и машет ей на прощание, потому что совершенно не представляет, что сказать в ответ. Она не уверена даже, действительно монахиня тут побывала или только привиделась ей – может, она начала бредить в заточении или к ней явился призрак той монахини из католической школы, которую вдруг напомнила ей послушница. Монахини, у которой Лали столькому научилась, – сестры Пакиты.

Росаура надменно и презрительно смотрит на нее, скривив верхнюю губу и наморщив нос, с высоты каблуков своих черных туфель. Лали услышала их стук еще издалека и узнала эту россыпь мелких шажков.

– Ничего не хочешь мне сказать, заключенная?

Слабый свет из коридора, падающий в карцер, очерчивает силуэт надзирательницы сияющим ореолом, как фигуру святой. Лали колеблется.

– Д-да, я… я прошу прощения.

Женщина шагает ближе, нависает над ней.

– Что? Я плохо расслышала, – говорит она высокомерно.

Вчерашний неожиданный визит сестры Марии оставил Лали надежду, что она совсем скоро сможет покинуть карцер.

Но наказание продлилось еще несколько часов, и Лали уже успела подумать, не было ли это все только розыгрышем, чтобы сильнее ее помучить. В конце концов, монахиня принадлежала к числу ее тюремщиц.

Наступило утро, но Лали не заметила, потому что в карцер не проникает свет.

– Прошу, простите меня, Росаура, – говорит она, не в силах смотреть ей в глаза. – Это я наговорила сгоряча. Я вовсе не желаю вам ничего дурного.

Росаура знает, что она лжет. Лали знает, что та знает, что она лжет, но обе притворяются, что удовлетворены этой ложью. Надзирательница движением бровей показывает учительнице, что можно выйти. Снаружи молча ждет Долорес.

– Если бы это зависело только от меня, ты бы тут мариновалась не меньше недели, – пренебрежительно говорит главная надзирательница, выходя в металлическую дверь. – Но монашки, похоже, к тебе расположены. Знать бы, как ты к ним подольстилась.

Лали не отвечает. Ей и без того хватает проблем. У нее болит все тело, свет в коридоре режет глаза, как будто она смотрит прямо на солнце. Она идет с трудом, превозмогая колющую боль в колене. Долорес, заметив это, проявляет капельку человечности: берет девушку за плечо и помогает ей идти.

– Кстати, заключенная, – говорит Росаура, шагающая впереди, даже не обернувшись. – Вчера был день свиданий, твои родители приехали одними из первых.

И только теперь, упомянув ее родителей, надзирательница поворачивает голову и смотрит на Лали с высокомерной улыбкой. Севильянка не говорит ни слова, только сжимает кулаки и старается держать спину прямо. Но невольно представляет их. Папа с мамой стоят в очереди, которая с самого раннего утра выстраивается вокруг тюрьмы. Думает, как они отреагировали, услышав новость: «Сегодня вы с дочерью не увидитесь, она наказана», – как будто речь о школьнице.

– Бедненькие, а? – не унимается надзирательница, бередя рану. – Приехали понапрасну, и все по твоей вине.

Они встречаются взглядами. Лали поджимает губы, чтобы не дать волю гневу.

– Я только надеюсь, что вы хорошо с ними обошлись, – отвечает она наконец.

Главная надзирательница надменно кивает с видом королевы-тирана. Она наслаждается этим.

– Разумеется. Не хватало еще, чтобы несчастные родители расплачивались за грехи непутевой дочери, согласна?

Севильянка не отвечает, и после долгого молчания Росаура и Долорес ведут ее в центральную галерею, из которой можно попасть в коридоры с камерами и в тюремный двор. Лали поднимает взгляд на большое распятие, висящее между портретами путчистов.

Она смотрит на него, на огромный деревянный крест.

– Иди приведи себя в порядок, заключенная, – распоряжается Росаура. – Потом за тобой придут и заберут в кабинет, отведенный для медицинского исследования доктора Вальехо. Рассчитываю, что ты будешь сотрудничать. Не каждый день выпадает возможность так помочь Испании, как поможешь ты.

Лали кивает. Они не прощаются, только обмениваются презрительными взглядами.

Кабинет представляет собой небольшое помещение в западной галерее, которое привел в пристойный вид кто-то из надзирательниц, кому поручили угодить гостям. Это ей удалось, во всяком случае, она обустроила комнату с некоторым вкусом – помещение действительно похоже на кабинет врача-психиатра. Шторы, несколько растений в горшках, стол красного дерева с тремя стульями по одну сторону и одним-единственным по другую, а над этим всем, словно благословляя кабинет, портрет каудильо в королевской позе, торжественно взирающий на доктора.

– Добрый день. Сеньорита Эулалия Моралес?

Доктор Антонио Вальехо-Нагера сидит за письменным столом, по флангам расположились двое молодых людей в белых халатах, которые в течение всего собеседования будут писать на своих листках.

– Да, это я.

Врач строгим движением указывает на стул напротив него. У Лали все еще болит колено, она чувствует холод и сырость в костях, как будто по-прежнему сидит в карцере. Она идет к письменному столу, приглядываясь к двоим ассистентам, сидящим по обе стороны от доктора, – нет ли среди них того, о ком говорила сестра Мария.

– Добрый день, – говорит она с легким поклоном, прежде чем сесть.

Тут она его узнает. Тот, что слева от доктора, чуть растянул губы в улыбке, когда увидел ее; это он увел Хуану шесть дней назад – шесть дней, которые кажутся шестью годами, – когда кордовскую учительницу отобрали для участия в эксперименте.

– Полагаю, сеньорита, вам известно, зачем вы здесь.

Доктор складывает руки на столе и изучающе смотрит на Лали в ожидании ответа.

– Для психиатрического эксперимента, разве нет? Вы же сами рассказывали несколько дней назад во дворе тюрьмы. Я внимательно слушала.

Он кивает, удовлетворенный ответом.

– И вам должно быть известно, что вас мы отобрали для участия по причине инцидента, который вы устроили в камере и которому я и мои помощники были свидетелями. Более того, один из моих ассистентов настоял, чтобы мы выбрали именно вас. Полагаю, это лучше, чем оставаться в том месте… в карцере, не так ли?

Лали кивает. Доктор, упомянув ассистента, указал на молодого человека по правую руку от себя, того, с кем она встретилась взглядом перед тем, как Росаура бросила ее в карцер.

– Ах, где мои манеры, сеньорита, – вдруг спохватывается врач. – Прошу прощения, мы не представились. Я доктор Антонио Вальехо-Нагера, и со мной сегодня мои помощники, сеньор Хуан Хосе Кабальеро и сеньор Клементе Пенья.

Он указывает на них по очереди, ассистенты отрываются от своих бумаг, чтобы кивнуть Лали.

Клементе, теперь она знает его имя.

– Мы совместно с доктором Хуаном Мартинесом, главным врачом психиатрической больницы Малаги, который сегодня не смог присутствовать, проводим эксперимент с целью подтвердить гипотезу о том, что в вас, красных женщинах, присутствует некая патология. Некая свойственная марксистам особенность психической организации, которая обусловливает делинквентное поведение и беспорядочный образ жизни, и особенность эта не идеологического, а генетического характера. Полагаю, вам известно, что одна из целей новой Испании – искоренить все зло, что было порождено красными варварами за республиканский период. Это зло, сеньорита, не есть нечто умозрительное, оно существует во плоти, мыслит и обитает в нашей стране. Найти его иногда непростая задача. Поэтому, если настоящее исследование подтвердит гипотезу, которую я выдвигаю, мы несомненно поможем достижению этой благородной цели, которую испанский народ доверил каудильо. – Он делает паузу. Прикусывает нижнюю губу. Улыбается. – Вы согласны, сеньорита?

Лали склоняет голову в знак согласия. Она снова пытается поймать взгляд Клементе, но тот почти не поднимает глаз от авторучки, которой торопливо пишет. Благодаря ему она при посредстве сестры Марии вышла из карцера. Но она так и не знает почему. И, может быть, не узнает никогда.

– Я объясню вам, сеньорита, в чем состоит этот процесс. Вы здесь потому, что мы отобрали группу заключенных, совершивших политические преступления и обвиняемых в антиклерикализме, марксизме или публичных беспорядках. Фактически большинство заключенных, с которыми мы беседуем, уже приговорены к смерти или тюремному заключению, и лишь немногие все еще находятся в ожидании суда, как вы или та беременная учительница, с которой вы дружите, как мне сообщили. По сути, только инцидент в вашей камере, в котором вы были главным действующим лицом, побудил сеньора Клементе Пенью и вашего покорного слугу включить вас в программу.

Лали и Клементе смотрят друг на друга. У него застенчивый, почти робкий взгляд, который совсем не вяжется с тем, как он напускает на себя вид покорителя дамских сердец. Она продолжает гадать почему. Почему он ей помог.

– Поскольку вы человек образованный, сеньорита, полагаю, вы все поймете с первого раза. В течение нескольких сеансов мы будем с вами беседовать и анализировать ваши фенотипические черты с целью выявить общие особенности с другими заключенными, исследуемыми в данной тюрьме. Вы согласны?

Лали кивает. Она не знает, есть ли у нее право отказаться, но подозревает, что любой ответ, кроме положительного, будет означать возвращение в карцер. Она вдруг думает о Хуане: та тоже согласилась или пыталась сопротивляться?

– Начнем с первого блока вопросов. Информирую вас, сеньорита, что вы обязаны ответить на все вопросы, какими бы личными или неприятными они ни были.

Лали колеблется. Она знает Хуану, та наверняка послала их куда подальше.

– Приступим…

Доктор смотрит на помощника, которого представил как Хуана Хосе, и тот пронзительным надтреснутым голосом задает первый вопрос:

– Вы родились в Севилье и получили диплом учителя в Нормальной школе вашего города, это верно?

– Да, все так, – подтверждает Лали.

Пока он задает вопросы, Клементе по другую сторону от доктора заполняет бумаги. Хуан Хосе продолжает:

– Расскажите о вашей семье. Как бы вы охарактеризовали экономическое положение своих родителей? Очень хорошее, хорошее, удовлетворительное, плохое.

Она думает о них. Она бы что угодно отдала, лишь бы оказаться сейчас под крылом родителей.

– Удовлетворительное.

– Занятие отца?

– Охранник на табачной фабрике.

Хуан Хосе кивает. Доктор пристально смотрит на девушку и отводит взгляд только затем, чтобы достать портсигар из кармана пиджака.

– Были ли в вашей семье прецеденты участия в левых движениях?

Доктор прикуривает сигарету от спички и делает первую глубокую затяжку.

– Мой отец не интересуется политикой. Зато интересуется мой дядя Томас, я недавно узнала, что он находится в тюрьме в Севилье.

– За что? – спрашивает вдруг доктор посреди следующей затяжки.

– За членство в социалистической партии.

Клементе пишет в блокноте. Лали через стол удается разглядеть, как он выводит слово «социалист».

– Еще прецеденты?

– Нет.

– А как насчет аномалий психики? – спрашивает Хуан Хосе. – Были случаи в семье?

Лали поднимает брови.

– Что вы имеете в виду?

– Были ли у ваших родителей, дедушек и бабушек, братьев и сестер, родных теть и дядей какие-либо врожденные нарушения, зависимости, психопатии, душевные заболевания?

Лали несколько секунд молчит. Потом вспоминает о старой семейной драме, о которой никто в доме не говорит.

– Один из братьев моей бабушки пытался покончить с собой. Он не смог как следует затянуть узел в петле, и его нашли живым. Что до остальных, то ничего, насколько мне известно.

– Алкоголизм, наркомания, другие зависимости?

Она качает головой. Отец иногда любит после рабочего дня выпить стаканчик-другой вина в таверне у Ниньо, прежде чем идти домой, но никогда до такой степени, чтобы заплетался язык, не держали ноги или чтобы от него несло алкоголем.

– А как в семье обстоят дела с религией, сеньорита? Выберите один из следующих вариантов: набожные, практикующие, не практикующие, равнодушные, атеисты.

– Набожные. Во всяком случае моя мать, она преданная христианка, – отвечает Лали.

– А отец?

– Мой отец никогда не пропускает мессу.

Доктор затягивается сигаретой, зажав ее между указательным и большим пальцем. Потом смотрит на Клементе и делает ему знак, чтобы тот, до сей поры молчавший, продолжил собеседование.

– Сеньорита, далее следуют вопросы более личного характера. Вы готовы?

Его голос. Впервые. Лали он напоминает голос чтеца радионовелл, которые они с матерью слушали, пока мать шила или штопала, а Лали делала уроки. Она кивает.

– Как бы вы охарактеризовали ваше личное отношение к религии? Выберите из тех же вариантов, что в предыдущем вопросе.

Лали молчит, барабаня пальцами по столешнице красного дерева. Она думает о годах, проведенных в католической школе. О том случае с распятием в Алькала-дель-Валье, о разговорах с Хуаной. До того, как попасть в тюрьму, она назвала бы себя в лучшем случае безразличной к религии. Но она помнит, как в первые ночи в малагской тюрьме Бог вернулся к ней на уста в виде нежданной молитвы.

– Я… я не знаю.

Ее нерешительность заставляет Антонио Вальехо-Нагеру вмешаться.

– В постановлении о вашем аресте сказано, что вы действовали против предписаний христианской веры. Что вы, пользуясь положением учительницы, внушали ученикам антирелигиозные идеи… – говорит он суровым и резким тоном. – И вы не знаете, как охарактеризовать свое отношение к религии?

Она снова колеблется.

– Того, что над нами есть Бог, я не отрицаю, если такой ответ вас устроит, доктор. Но в своих действиях я всегда руководствовалась законодательством.

Доктор хмурится и цокает языком.

– Вы для этого пошли в учительницы, сеньорита? Чтобы быть орудием этой гнилой Республики, которая продалась России? Для этого? – спрашивает он презрительным тоном, с горящими от гнева глазами.

Лали сглатывает слюну.

– При всем моем уважении, сеньор, когда я решила стать учительницей, Республики еще не существовало. Поймите, я не собираюсь ее сейчас оправдывать, потому что знаю, сколько бесчинств было совершено, но, когда я начала учиться в Нормальной школе Севильи, имена, которые там звучали, имели мало общего с республиканскими идеями.

Она делает паузу и убеждается, что целиком завладела вниманием мужчин. Она продолжает с уверенностью в своих словах:

– То, чему я научилась, – это наследие Свободного института образования и активной педагогики «Новой школы». Вы слышали о доктрине Монтессори? А о Клапареде? О Дьюи? По правде говоря, никто в Республике не предписывал мне, как нужно преподавать. Все, что я представляю собой как учительница, основано на том, что я изучала, и на том, как я понимаю школу, а не на законах, принятых или не принятых за последние годы. Я пришла в школу не для того, чтобы заниматься политикой. Я верю в культуру, в образование, в справедливость. Я люблю свою профессию и вкладываю все силы в эту работу. Вот и все.

«Браво, Лали», – сказала бы Агустина с кафедры в Нормальной школе. Лали успевает подумать о ней. Может быть, преподавательница тоже сидит в тюрьме?

– А для чего, по-вашему, нужна школа? – вдруг вмешивается Клементе.

Услышав этот внезапный вопрос, явно не предусмотренный программой, доктор неодобрительно смотрит на помощника.

– В Испании миллионы неграмотных детей, – отвечает Лали, снова подумав о том, что сказала бы ее преподавательница, что сказали бы все те учителя и учительницы, с которых она берет пример. – Я понимаю школу как обязанность всей страны вывести мальчиков и девочек из этого состояния. Вы сами представляете, куда может прийти страна, в которой большая часть детей не имеет почти никаких знаний. Испании придется решить, хочет она видеть своих детей неграмотными или свободными.

Доктор ничего не говорит. Затянувшись сигаретой, он делает знак Хуану Хосе, который все это время не прекращал писать. Лали различает у него на листке отдельные слова: «Бог», «Испания», «свободные». Затем доктор смотрит на Клементе и указывает на бумаги, лежащие перед ним.

– Продолжай, Клементе, но будь любезен придерживаться программы исследования, – говорит он с упреком. – Мы здесь не для того, чтобы слушать политические речи.

Клементе поспешно извиняется («Да, доктор, прошу прощения»), возвращает взгляд к своему блокноту и находит следующий вопрос, который должен задать Лали.

– Продолжим, сеньорита, – говорит он своим голосом из радионовеллы. – Как вы охарактеризуете положение в своей личной жизни? Выберите один из следующих вариантов: вдова, с детьми или без детей; замужем, с детьми или без детей; в сожительстве, с детьми или без детей; девственница; проститутка.

Лали снова молчит, гадая, почему должна отвечать на такие вопросы.

Она опять встречается взглядом с Клементе. Ее тело охватывает жар, кровь приливает к лицу, и она застывает как камень.

– Отвечайте, сеньорита, – торопит ее доктор, перехватывая инициативу у ассистента.

Ей хочется убежать прочь отсюда, забиться под одеяло в камере, прижаться к теплому животу Хуаны. Но у нее нет выхода.

– Девственница, – отвечает она с комом в горле.

Единственный раз мужчина прикасался к ней в тесноте исповедальни, мужчина в сутане. Она думает о том священнике, чье имя постаралась забыть, и о тех ночах, когда он являлся ей в кошмарах.

– Стало быть, вас не дефлорировали… – настойчиво продолжает врач, прежде чем снова затянуться.

Дым сигареты танцует перед ним.

– Нет, – отвечает она с явной неловкостью.

Мужчины кивают.

Молодой человек, который это сделает, сидит здесь, напротив нее.

Лали никогда так не желала вернуться в тепло тюремной камеры. В этот многоголосый гвалт, сквозь который прорезается пение, к белью на веревках, к чтению писем, к обещаниям тайной любви и к секретным дискуссиям в поисках женского способа покончить с войной.

Она услышала голос Хуаны. Голос, который произносит пламенные речи, призывы к надежде и сопротивлению.

– Лали! – кричит Луисита, завидев ее.

Долорес вставляет ключ и поворачивает в замке, отпирая зарешеченную дверь. Потом бросает «До свидания» и разворачивается на каблуках, явно подражая манерам начальницы. Лали смотрит на нее. Чем она совсем не похожа на Росауру, так это деликатной человечностью, которая иногда в ней проглядывает, как будто ошиблась адресом. Севильянка заметила, как Долорес обращается с заключенными, когда Росауры нет рядом: вежливо, уважительно, даже участливо, хотя для строящегося «нового государства» они не более чем падаль.

– Всем привет!

Женщины встречают ее одобрительными возгласами.

– Как ты, милая? – спрашивают ее.

Некоторых Лали не видела почти неделю. По пути из карцера она столкнулась только с Фрихильяной и Хосефой, когда они шли в туалет и в душ, но еще не встречалась с Хуаной – единственной, кого ей на самом деле не терпится увидеть.

Поэтому, едва войдя в камеру, она спешит к дальней стене, протискиваясь между одеялами и кратко отвечая соседкам – «Я в порядке, спасибо», – и бросается в объятия кордовской учительницы.

Они улыбаются друг другу. От Хуаны идет жар, как от печки. Это жар ее чрева, и он только усиливается.

– Не надо было этого делать, Лали, – упрекает ее подруга, прижимая к себе.

Но та возражает:

– Я бы сделала это еще тысячу раз.

Потом она отстраняется посмотреть на выпуклость живота подруги все под тем же пальто, которое было на ней пять дней назад, и десять, и двадцать.

– Все растет и растет! – ахает она к восторгу Хуаны, которая и вправду продолжает разрастаться вширь, несмотря на скудное питание и тяготы.

– Ты лучше скажи, как твой отпуск? – шутит Фрихильяна.

– О, да! – соглашается Хосефа, дремавшая рядом на одеяле. – Хорошо отдохнула в отдельных номерах?

– О, ты про карцер? – отвечает Лали тоном маркизы. – Все в точности так, как рассказывают, сеньоры: курорт наподобие тех, за которые богачи платят целое состояние. Никто не беспокоит, обед подают персонально.

– Ничего себе! – весело замечает Луисита. – А мы-то тут лапу сосем!

В полдень с военной точностью свисток надзирательницы вызывает заключенных во двор. Надзирательницу, которая отпирает двадцать третью камеру, зовут Сара; иногда она шутит или болтает с заключенными, несмотря на строгие замечания начальницы.

– Ну-ка, на выход, арестантки.

Женщины поднимаются и строятся, чтобы выйти в коридор восточного крыла. «Да идем мы, идем, Сара, не ной». Хуана касается локтя Лали и знаком просит задержаться, пока не выйдут остальные.

Вскоре учительницы единственные остаются по эту сторону решетки.

– Я себя плохо чувствую, Сара, – говорит Хуана, приложив руку к животу. – Меня мутит. Можно я тут посижу, а она со мной побудет?

Надзирательница хмурится, некоторое время молча размышляет и в конце концов кивает.

– Хорошо, только смотрите не подставьте меня, договорились?

Хуана ложится на одеяло и вздыхает:

– Конечно, не беспокойся. Нам тоже проблем не надо.

Как только они остаются одни, Лали бросается трогать ее лоб, чтобы определить, нет ли жара.

– Что случилось? Болит где?

Но Хуана, кажется, нисколько не больна.

– Я просто хотела с тобой поговорить, – признается она Лали, давая понять, что предполагаемое недомогание было всего лишь выдумкой.

– О чем поговорить?

Хуана резко меняется в лице. Лежа на старом одеяле, она водит рукой по животу, раздумывая, что сказать. Со двора в камеру доносится смех заключенных и свист рассерженной надзирательницы. Лали продолжает:

– Что такое? Это из-за эксперимента? Ты за меня не волнуйся, Хуана, я за себя могу постоять. Сколько бы унизительных вопросов они ни задавали, я сохраню достоинство. Достоинство педагогов, которого у нас не отнять.

Хуана заставляет ее замолчать легким движением, выставив правую ладонь.

– Нет, дело не в этом.

Гомон голосов продолжает просачиваться в камеру; Лали ни разу не слышала, как это звучит изнутри, потому что при любой возможности выходила во двор на прогулку. Даже в самые холода.

– А в чем тогда?

Кордовская учительница бросает взгляд на дверь. Убедившись, что никто не наблюдает за ними из коридора, она распахивает пальто и достает из внутреннего кармана сложенный листок бумаги. Она бережно разворачивает его и подает Лали. Это письмо.

– Что это?

Лали видит первые слова («Любимая моя Хуана»), выведенные каллиграфическим почерком, кажется, написанные на одном дыхании.

– Несколько дней назад я получила это письмо от Сальвадора через того связного, на которого нас вывела Хосефа. От него давно не было вестей, и теперь я знаю почему: его поймали, Лали. После того, как Малага пала, а республиканские ополченцы потерпели поражение в Кордове и Хаэне, в плен попали сотни, тысячи тех, кто не успел бежать в Мадрид. Сальвадор в старой тюрьме в Убеде.

Лали опускает взгляд на письмо. Она ищет подтверждение тому, что говорит Хуана, высматривает в длинных абзацах названия «Кордова» и «Хаэн». Учительница продолжает:

– Ему удалось передать письмо с одним товарищем из Всеобщего союза трудящихся, они встретились в концентрационном лагере, куда его поместили, прежде чем отправить в тюрьму. Я вижу по почерку, по тому, как дрожат буквы, по серьезному тону – с ним неладно. Я боюсь за его жизнь, Лали. Боюсь, что мой сын или дочь никогда не увидит отца.

Она снова кладет руки на живот, как будто в нем спасение от тоски, от тревоги, которая туманит ей глаза и заставляет челюсть подрагивать. Лали старается ее утешить, ласково обнимая и вытирая выступившие слезы.

– Сальвадор – умница, – говорит она. – Он найдет выход. И когда ты меньше всего будешь этого ждать, вы встретитесь снова. Ты, он и ваш малыш. – Севильянка гладит ее по животу и улыбается через силу.

– Я уже не так уверена, Лали.

Они встречаются глазами.

– Ты что? Хуана, слушай меня внимательно Я всегда восхищалась тем, как тебе удается сохранять надежду несмотря на трудности. Вспомни, ты же сама говорила, что, если будет девочка, назовешь ее Эсперанса – «надежда».

Они улыбаются. Но улыбка Хуаны быстро гаснет.

– Я даже не уверена, что смогу остаться со своим ребенком. Этот сукин доктор сказал мне на первом собеседовании, что долг «нового государства» – это забрать дитя, которое родится из моего чрева, и передать в достойную семью. В семью, которая будет его растить, чтобы этот красный ген, который у меня якобы есть, не сказался на воспитании малыша.

Они смотрят друг на друга. У обеих дрожат глаза, подбородок, голос.

– Его у м-меня отберут, Лали. Представляешь?

Лали протягивает руки и снова обнимает Хуану.

Она никогда не видела подругу такой уязвимой.

– Вы с Сальвадором будете вместе растить своего ребенка, когда мы выйдем из тюрьмы. Республика победит. Мы снова будем преподавать. Ты всегда это говорила.

Они опять встречаются взглядами.

Две слезинки выбегают на щеки Хуаны. Лали спешит их утереть.

– Не дай им лишить нас надежды, Хуана, – говорит она.

Она стискивает ее плечи, пытаясь передать ей такое же мужество, которое Хуана вселила в нее тогда, в овчарне, когда слабой и уязвимой была Лали.

Наконец, после нескольких секунд колебаний, кордовская учительница оживляется. Мгновение она улыбается.

– Мы выйдем отсюда, да. Но…

Она кое-что хочет ей сказать.

– Но?

– Но если нет, Лали, если мы не выйдем на свободу, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Обязательно сделала, даже если сама не захочешь.

Кордовская учительница замолкает.

– Что сделала? – спрашивает Лали.

Какое-то время слышно только гомон со двора и голоса вдалеке. Давняя досада прорывается наружу сквозь зубы, оформляется в слова у Хуаны на губах.

– Простила меня, – произносит она и снова с достоинством мученицы пытается сдержать дрожь в подбородке. – Я не должна была посылать тебе то письмо, Лали. Ни за что не должна была писать тебе и просить, чтобы ты приехала в долину, когда началась война. Я каждую ночь себя за это корю, вот в чем дело.

Лали спешит ее перебить:

– Да ты-то в чем виновата, ради всего святого?

Но Хуана не унимается:

– Я виню себя за то, что ты сейчас тут, а не в Севилье – там бы война тебя не коснулась. Я-то здесь за дело: я пошла наперекор всем властям в деревне, куда, полагаю, уже никогда не вернусь. Я защищала социализм и коллективизацию земли до самого конца, а вдобавок собираюсь родить ребенка вне брака. Если победит эта новая Испания, о которой столько говорят, в ней не будет места для меня, Лали. А для тебя – еще будет.

Лали раздраженно щелкает языком.

– Хватит говорить глупости, Хуана. Слышала бы ты, как я сегодня защищала образование и педагогику перед этим жутким доктором. Я говорила, что, как бы этому ни препятствовали, образование остается единственным способом сделать людей свободными. Так что извини, но уже поздно, – новая Испания и меня не примет.

Хуана слабо улыбается. Несколько слезинок стекли к уголкам ее губ и оставили там соленый привкус всхлипа.

– Какая же ты хорошая учительница, Лали, – признается она, и ее глаза сияют восхищением. – Не знаю, говорила ли я тебе об этом хоть раз, но ты чудесная учительница, и я надеюсь, дети этой страны тебя не лишатся.

Лали спешит возразить:

– До встречи с тобой, Хуана, я была неопытной и полной сомнений. Если я и стала лучше, то обязана этим только тебе.

Она ненадолго погружается в воспоминания о первых днях в деревенской школе, об играющих во дворе ребятах, об уроках испанского и биологии, о том, как на нее смотрели эти личики, горящие желанием узнать еще больше нового.

– Ладно, но все-таки пообещай мне кое-что, хорошо? – Хуана берет ее за руку. – Больше ни о чем не прошу.

Севильянка кивает.

– Что пообещать?

Они встречаются взглядами. Снова находят себя в глазах друг друга.

– Что ты меня простишь. Пообещай, что простишь меня, Лали.

Та опять принимается спорить:

– Мне не за что тебя прощать, Хуана. Если бы можно было повернуть время вспять, я снова поступила бы так же. Точно так же. Клянусь тебе.

Но Хуана настаивает:

– Все равно, прости. Тебе же ничего не стоит.

Лали улыбается. Кордовская учительница берет ее за руку и сжимает, как будто скрепляя печатью договор о прощении.

– Хорошо. Я тебя прощаю. Прощаю тебя за то, что ты попросила меня приехать в долину.

На лице Хуаны появляется улыбка, но через две или три секунды превращается в гримасу. Короткое «ай!» – и она хватается за низ живота.

– Что случилось? – спрашивает Лали.

Хуана, собравшись с силами, поднимает взгляд. Ее лицо сияет.

– Все хорошо, не волнуйся. Пинается. В последнее время малыш такой беспокойный.

Они смотрят на ее живот, который вмещает целый мир.

– Наверное, хочет поскорее появиться на свет! Потерпи еще, бедненький, осталось совсем немного, – говорит севильянка.

Эти понимающие улыбки, которыми они обмениваются с подругой, ее прощение, объятия, в которые они снова заключают друг друга, станут хоть каким-то утешением для Хуаны, когда в скором времени письмо, спрятанное в хлебе, сообщит ей роковую весть.

Клементе пахнет как духи. Этот невесомый аромат витает вокруг Лали, чарующий, напоминающий ей древний лес. Может быть, дело в том, что молодой человек не курил – Лали не выносит запах табака – ни на одной из встреч, в отличие от психиатра, доктора Антонио Вальехо-Нагеры, который курил не переставая, одну сигарету за другой, на каждом из четырех собеседований, которые прошла учительница.

Четыре собеседования, а теперь, на последней встрече – фенотипическое исследование, о котором Хуана предупреждала больше недели назад:

– Будут измерять голову, части тела, ширину шага. Да, как ярмарочной обезьяне, Лали. Представляешь?

Клементе и Лали смотрят друг на друга. После кратких инструкций доктора он берет метровую ленту и держит ее так, будто собирается снимать мерки для модного платья. Шагнув к девушке, он к ней обращается:

– Во время измерения стойте смирно, ясно? – и указывает на крест, нарисованный мелом на полу.

Лали молча кивает. Она сама не знает почему, но молодой человек стал иногда появляться в ее мыслях, которые время от времени уносят ее из двора с белесой землей или из тюремной капеллы.

– Снимите верхнюю одежду, сеньорита, – распоряжается доктор.

Лали подчиняется. Она сбрасывает старое пальто, с которым не расстается с тех пор, как попала в тюрьму, и ждет, пока Клементе начнет ее измерять.

Его запах опьяняет.

Впервые она так близко к мужчине.

– Нос: сорок пять миллиметров, сеньор, – объявляет ассистент доктора.

Врач кивает. Рядом с ним другой ассистент, Хуан Хосе, делает записи в блокноте.

– Лоб: шесть сантиметров от линии роста волос до бровей.

Она чувствует на себе его дыхание, выдыхаемое им тепло.

– Два сантиметра от кончика носа до губ.

И никто раньше не был так близко к ее губам.

Они смотрят друг на друга. Он вдруг теряет концентрацию.

– Что дальше, сеньор? – спрашивает Клементе у доктора.

Тот сердито хмыкает со своего места за столом, с неизменной сигаретой в углу рта. Он напоминает, что после губ следует измерить уши и не забывать о прилагательных, фигурирующих в формуляре, который заполняет другой помощник: курносый, округлая, мягкие.

– Ну что ж, на этом мы закончили, сеньорита, – говорит Клементе через несколько минут и указывает ей на стул перед письменным столом красного дерева. – Можете садиться.

Лали опускается на стул, все еще чувствуя мужской аромат ассистента, пока тот обходит стол и молча занимает свое место слева от доктора. Она смотрит на него, на Клементе. На втором собеседовании, когда ее спрашивали о политических взглядах («Каково ваше отношение к социализму, сеньорита? Как бы вы охарактеризовали свои патриотические убеждения?»), она заметила, что у молодого человека под белым медицинским халатом синяя рубашка Фаланги.

Психиатр обращается к ней, на этот раз тоном университетского профессора:

– Сеньорита, данный сеанс завершает ваше участие в медицинском эксперименте.

Лали кивает и ничего не говорит. Ей не нравится слово «эксперимент», от этого она себя чувствует подопытной крысой.

– Как бы ни сложилась ваша дальнейшая судьба, – заключает доктор, проглядывая записи, которые сделал Хуан Хосе, пока Клементе исследовал черты лица девушки, – вы можете гордиться тем, что содействовали Национальной Испании и восстановлению естественного порядка испанской общности. Вам следует знать, что вы, коммунистки, – по крайней мере, насколько показывают мои исследования, – участвовали в политике по одной простой причине: в силу безбожия и аморальности. Иными словами, из стремления удовлетворить свои половые аппетиты. Корень этого следует искать в недостаточном психическом равновесии, что типично для женщин. Поэтому фундаментально важно, чтобы вас ограничивали строгие нормы католической религии, дабы обуздать ваши животные склонности. Склонности, которые вкупе с марксистскими извращениями и мерзостью левизны ввергли Испанию в войну.

Доктор произнес эту речь без бумажки, и Лали думает, что он, должно быть, излагал ее дословно всем бедным заключенным, которые прошли через это до нее. Она по-прежнему остается неподвижной, как статуя, и ничего не отвечает.

Она ограничивается неопределенным «ага», вместо того чтобы возразить доктору, как наверняка сделала Хуана.

«Да о каких животных инстинктах вы мне говорите – мне, которая никогда не знала мужчины?»

Сам доктор, не дожидаясь ответа, нарушает молчание:

– Можете идти.

Лали встает, произносит «до свидания» и направляется к двери кабинета. Ей не терпится поскорее уйти: сегодня день свиданий с родственниками, и она хочет привести себя в порядок перед встречей с родителями, которые наверняка с самого утра ждут в очереди.

Она дважды стучит в дверь – это сигнал для надзирательницы, ждущей в коридоре, – и ждет, пока ей откроют. Но ей не открывают. По знаку доктора, хмуро взглянувшего на нее, она стучит снова.

– Наверное, ушла по какому-то срочному делу, – говорит Хуан Хосе за столом, имея в виду надзирательницу, которая привела Лали в кабинет.

Здесь нет ничего необычного: учитывая нехватку персонала, надзирательницы целыми днями то здесь, то там решают возникающие проблемы. Лали стучит опять, но за дверью по-прежнему никого нет, и тогда Клементе берет инициативу на себя и встает из-за стола.

– Я отведу ее в камеру, доктор.

Тот ворчит: «Ладно», – всем угрюмым видом выражая свое мнение о порядках в тюрьме. Лали не раз слышала, как он отзывается о надзирательницах и монахинях, которые следят за заключенными. «Церемонятся с ними, развели тут пансион для благородных девиц».

– Но сдашь ее первой же надзирательнице, которую встретишь, ясно?

«Сдашь». Как будто Лали – это вещь.

Клементе берет ее под локоть, свободной рукой поворачивая ключ в замке. Он отпирает дверь, говорит начальнику на прощание: «Скоро вернусь», – и выходит с Лали в коридор западной галереи тюрьмы, где легкий ветерок усиливает аромат его духов.

Лали снова чувствует этот запах, сильный, мужской.

Они проходят несколько метров, он по-прежнему держит ее под локоть.

– Как ваша подруга? – спрашивает он вдруг.

Она знает, что он говорит о Хуане, которая несколько дней назад пропустила последний сеанс из-за недомогания.

– Хуана? Ей уже лучше.

Только Лали и некоторые из заключенных в их камере знают, что́ на самом деле неладно с Хуаной. Она получила тайным путем письмо – короткое, лаконичное, с самой ужасной новостью.

Хуана позволила себе поплакать несколько минут, в которые разверзлась земля и она провалилась в бездну. Потом она приложила руку к животу и сделала вид, что все в порядке, чтобы надзирательница ничего не заподозрила.

Лали больше не видела, чтобы Хуана плакала.

– Кстати, знаете что? – говорит Клементе, продолжая поддерживать Лали под локоть крепко, но бережно. – Мне очень понравилось то, что вы говорили на первом собеседовании. Меня удивило, как вы отстаивали свои идеалы.

Она поворачивается и озадаченно смотрит на него.

– Что?

В конце коридора появляется группа заключенных во главе с надзирательницей. Должно быть, одна из первых групп, которые направляются в южную галерею, где происходят свидания с родными.

– То, что вы сказали насчет школы. Что вы понимаете ее как обязанность вывести детей из невежества, – говорит молодой человек с вежливой улыбкой. – Я рос неграмотным, сеньорита. Научился читать уже взрослым.

Лали иронически смотрит на него.

– И вы это говорите, когда у вас под халатом фалангистская рубашка? – решается она возразить.

Клементе выпрямляется и задирает подбородок.

– А что такое? По-вашему, образование и культура могут быть только на одной стороне? Наверняка же у всех нас найдется что-то общее. Пусть и немногое.

Они скоро поравняются с группой заключенных, идущих навстречу по коридору. Лали узнает кое-кого из арестанток и надзирательницу по имени Ремедьос.

– Дело не в том, важно или неважно образование, – отвечает она таким же тоном, каким говорила с Вальехо-Нагерой, когда ей задали вопрос об этом. – Очевидно, что Национальная Испания придает ему значение. Разница в цели. Ради чего мы учим.

Группа заключенных идет мимо. Лали кивает знакомым. Она видит у них на лицах волнение и нервозность – почти все их испытывают перед коротким свиданием с родными. Улыбки, припудренные лица, аккуратные прически, воскресная одежда. Клементе здоровается с Ремедьос, поднимая свободную руку и произнося сдержанное «добрый день», но не отпускает севильянку, вопреки распоряжению психиатра.

Лали тихонько усмехается.

– Можно задать вам вопрос об этих экспериментах? – спрашивает она, когда они оказываются у двери, ведущей в центральную галерею.

На двери висит крест и два красно-желтых флага.

– Конечно, – отвечает Клементе с заинтересованным видом.

– Вы правда верите, что коммунисток можно отличить по форме носа или подбородка? Знаете, я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться вам всем в лицо.

Молодой человек вздыхает.

– Только пусть это остается между нами, хорошо, Эулалия? По-моему, весь этот эксперимент с поисками красного гена – только фарс. Но, возможно, это поможет мне сделать карьеру в той области, которая мне по душе.

Лали с любопытством поднимает бровь.

– И что же вам по душе?

– Лечебное дело. Вот чем я хотел бы заниматься. Помогать людям, понимаете?

Лали кивает. Этот ответ ее удивил.

– Не ожидали такого? – спрашивает он.

Она впервые сдерживает нервный смешок.

– Нет, не ожидала, – признается она и спрашивает себя, верным ли было ее первое впечатление о нем: что он не такой, как другие фалангисты со своими распахнутыми на груди рубашками и криками «воспрянь, Испания!».

Они снова смотрят друг на друга. И прежде чем свернуть в восточную галерею, в конце которой находится двадцать третья камера, она говорит ему:

– Можете звать меня Лали.

Улыбки, нервные движения, кто-то поправляет косу или пучок, сделанный по такому случаю, кто-то предпринимает последние попытки привести в достойный вид старое платье. Все ради того, чтобы родные, которые наверняка не один час дожидаются встречи, не увидели их жалкими, изголодавшимися и беспомощными во время краткого свидания, которое раз в неделю останавливает привычную жизнь тюрьмы.

Хуана сегодня сделала Лали прическу. Заплела косу на затылке, гладкую и крепкую, так, что ни одна прядь не выбивается, с мастерством придворного парикмахера.

– Пусть родители на тебя полюбуются, подруга, – сказала она севильянке.

То же самое она говорила и другим – Луисите, Фрихильяне, – нельзя терять достоинство, не нужно показывать ни слабость, ни печаль.

– Нашим тюремщицам только того и надо. И тем, кто воюет с нашими мужчинами, – ободряет она женщин.

Она не только Лали причесала, но и Хосефе с Луиситой сделала конские хвосты. Потом все направились в зал ожидания в южной галерее – тесную комнату, где толпятся десятки девушек с улыбками наготове, нарядные и аккуратные. Тут собрались все, кроме Хуаны и еще нескольких заключенных, которых никто не навещает.

– Первая колонна, на выход, поторапливайтесь! У вас десять минут, помните.

Лали стоит в конце третьей колонны вместе с соседками по двадцать третьей камере. Минуты перед свиданием всегда тянутся так медленно, что кажется, будто стрелки часов перестали двигаться. Она притопывает ногой. Перед ней Фрихильяна с Луиситой коротают время за болтовней наперебой: «Приедет сегодня мой Пепе или нет?», «Интересно, что мне привез папа?» – так что надзирательница по имени Лола, которой поручено следить за порядком в очереди, время от времени на них прикрикивает:

– Молчать, арестантки, не то сейчас же отправитесь обратно в камеру.

Лали же и без того молчит. Она хмурится, стараясь совладать с волнением, и думает о том, что говорить и как не расплакаться при виде матери, отца, а может быть, бабушки или сестер.

К тому же ей придется ответить на вопрос, который непременно задаст мать – именно она в семье всегда задает важные вопросы, – что такого случилось на прошлой неделе, что ее наказали.

– Арестантки во второй колонне, приготовиться! – кричит другая надзирательница.

Через несколько минут две надзирательницы открывают дверь на южную галерею и впускают заключенных, которые только что повидались с родными. Лали в конце зала ожидания замечает, как блестят у них глаза, как они продолжают смеяться или обнимают друг друга, чтобы подольше сохранить остатки тепла, принесенного их родителями или женихами. Она невольно заражается от этих улыбок, которые распространяются по залу, как аромат.

– Вот придет Пепе, и как я могу гарантировать, что не прыгну на него, а? Да пусть меня даже изобьют до потери сознания, – шутит Фрихильяна.

В первое свидание с родителями Лали едва сдержалась, чтобы не шагнуть за нарисованную на полу черту и не пересечь границу, которую охраняет несколько надзирательниц. Так ей хотелось обнять родителей, стоявших за другой чертой.

Пространство между двумя линиями на полу прозвали нейтральной полосой, как будто война продолжалась и внутри тюрьмы.

– Заключенные в третьей колонне, приготовиться! – слышит она хриплый и резкий голос надзирательницы, распределяющей очередь.

Лали глубоко вдыхает и приглаживает волосы. Отец всегда говорил, как ей идет коса.

– Как там мой хвост? – спрашивает у нее Луисита.

Лали торопливо заправляет ей выбившуюся прядку.

– Ты красотка, – говорит она девочке и думает о Хуане, которая причесывала и ее тоже.

Учительница сейчас, должно быть, скрашивает свое одиночество в двадцать третьей камере чтением очередного романа из скудной и устаревшей тюремной библиотеки.

Никто не приходит ее навестить. Лали никак не могла понять, почему.

– Третья колонна, на выход.

Дверь между галереями снова открывается, и пока заключенные из второй колонны возвращаются в зал ожидания, Лали и остальные в третьей готовятся переступить порог. Там, в вытянутом помещении, где проходят свидания, гул голосов посетителей, ждущих за белой чертой справа, временами заглушает окрики надзирательниц, которые призывают заключенных вести себя спокойно и сдержанно, как подобает хорошим дочерям, как подобает хорошим женам.

Лали уже знает, где обычно встают ее родители – в конце комнаты, рядом с окнами, выходящими на Гуадальмедину. Она смотрит сквозь лес голов, откуда раздаются голоса: «Пепа, сюда!», «Мы тут, Мария!» – пока наконец не находит их. Там, в конце, папа и мама.

– Лали, мы здесь! – кричат они ей.

Она протискивается мимо заключенных, выстроившихся вдоль своей белой черты. Их отделяют от родных пара метров и сердитые надзирательницы с дубинками, но это неважно. Они начинают плакать, смеяться, обмениваться новостями, обсуждать личные дела, как будто вокруг нет никого и ничего.

Улыбки Хосе и Мерседес по одну сторону и Лали – по другую перекидывают мостик через нейтральную полосу. Родители выглядят так же, как обычно. Отец в темном пальто с широкими лацканами машет рукой, мать в пальто и цветастом платке посылает звонкие воздушные поцелуи.

– Папа, мама! Какие вы нарядные!

От шутливого комплимента их улыбки и глаза блестят еще ярче. На первых свиданиях Лали едва разбирала голоса родителей из-за гвалта других заключенных и их родных. Но теперь она научилась прислушиваться и отлично их слышит. Сначала «спасибо, милая!», а дальше вопрос, которого Лали ожидает.

– Что произошло на той неделе, сокровище? – спрашивает Мерседес, заламывая руки. – Мы так перепугались!

– Ничего такого, мама! – отвечает Лали. – Просто повздорила с одной надзирательницей. Не волнуйтесь, правда! А как там сестры? – спрашивает она, чтобы поскорее сменить тему.

Хосе отвечает, повысив свой звучный голос («Очень хорошо, Лали»), и принимается рассказывать про Кармину, которая работает в галантерее у Хустины и познакомилась с одним парнем, и про Исабель, о которой в школе говорят, что она такая же умница и так же хорошо пишет, как ее сестра, Эулалия.

– Кармина приедет навестить тебя в следующий раз, милая. Ты же знаешь, она в галантерее трудится не покладая рук. А дедушка с бабушкой шлют привет! Все время говорят, какой пир устроят к твоему возвращению, когда ты отсюда выйдешь.

По ту сторону нейтральной полосы, за белой чертой Лали сдерживает волнение.

– Мне сказали, твой суд будет в следующем месяце, доченька, – сообщает Хосе.

Лали кивает. Суд откладывается уже несколько недель. На самом деле никому не известно, когда он состоится, но вся семья уверена, что он закончится освобождением Лали.

– Им нечего тебе предъявить, королева моя! – сказал отец на одном из первых свиданий.

Нет, Лали не знает, когда выйдет из тюрьмы, зато уже представляет, что будет делать, когда это произойдет: отпразднует с родителями, потом дедушка с бабушкой устроят застолье, а после этого они с сестрами отправятся на пикник у реки.

Эти моменты всегда приносили ей радость, и за них она теперь держится.

Через несколько минут разговоров о том о сем, когда передали приветы от родных, которые по ней тоскуют, пересказали друг другу забавные истории, обменялись множеством улыбок и воздушных поцелуев, надзирательница на страже входной двери подносит к губам свисток, чтобы объявить свидание оконченным.

– Родственники, прощайтесь! – кричит она, повернувшись к белой черте справа. – Арестантки, на выход! – приказывает она женщинам за чертой слева.

После этого надзирательницы, охраняющие нейтральную полосу, начинают освобождать помещение. Прощания летят с одной стороны на другую, последние слова цепляются друг за друга, как лианы, последние воздушные поцелуи до будущей недели.

– До свидания, папа, мама! Я люблю вас!

Ожидание всегда кажется слишком долгим, а встреча – слишком короткой.

– До свидания, Лали, мы тебя любим!

Они машут друг другу на прощание. От возвращения из зала свиданий всегда остается горький привкус, но Лали задерживает на лице улыбку на несколько минут, отделяющих ее прощание с родителями от встречи со следующей колонной заключенных, которые только ждут встречи с близкими. С некоторыми она здоровается. Желает им радостного свидания.

– Как все прошло, Фрихи? – спрашивает она сокамерницу, встретив ее в зале ожидания.

– Отлично! – широко улыбается заключенная. – Пепе приходил навестить меня, как я и ждала!

Лали поздравляет ее и сжимает ее тощее плечо, в котором на ощупь можно почувствовать все кости, а потом подходит Луисита, а за ней Хосефа, а дальше остальные заключенные из двадцать третьей камеры, куда Ремедьос и ведет их теперь.

– Теперь, пожалуй, можно будет и подремать, – говорит Луисита по пути.

Заключенные смеются. Подремать у нее не получится, потому что до самого вечера они будут обсуждать, обдумывать и вспоминать встречу с родными, шутить, пересказывать услышанные от них истории, говорить о тех, кого не было, и о любовных делах.

К своему удивлению, вернувшись в камеру, севильянка нигде не видит Хуану, с которой собиралась поделиться тем, как прошло свидание с родителями.

Она ищет взглядом Ремедьос.

– Вы не знаете, где Хуана? – спрашивает она у надзирательницы, указывая на пустую камеру, где нет ничего, кроме одеял, веревок с бельем и кусками марли и кучки книг, из которых собралась импровизированная библиотечка.

Та, с ключом наготове, отвечает с безразличием, как будто ее часто об этом спрашивали:

– Беременная, что ли?

Лали не представляет, где она может быть.

– Конечно, кто же еще.

Надзирательница вздыхает.

– Уф, так ее же монахини увели. У нее вроде как роды начались.

Бадахос, март 1972 года

Первым делом она отправилась в Малагу. Там, в архиве тюрем уголовного суда, Альба приступила к своей титанической задаче. Первые три дня ее окружали лишь тишина, висящая в воздухе пыль, будто на далекой планете, и беспорядочно заполненные документами полки, где мог сориентироваться только архивариус, седой худосочный мужчина, по-малагски острый на язык и доброжелательный.

Он сообщил, что его зовут Антонио и что она первая посетительница за всю неделю. Юристка сразу ввела его в курс дела, насколько могла.

Она объяснила, что ищет некую Долорес, которая в 1937 году работала в женской тюрьме Малаги, в том здании, где теперь комендатура муниципальной полиции.

– Посмотрим, вдруг вам повезет, милочка. Но предупреждаю, что на это может уйти не один день, – заметил архивариус.

И действительно, расследование заняло несколько рабочих дней. Только на третий день Альбе встретилось имя Долорес. Найти его оказалось непросто, она временами готова была сдаться.

– Да это какая-то невыполнимая задача, черт побери!

Как объяснил архивариус, большую часть служащих тюрем в Гражданскую войну составляли фалангисты и женщины из Женской секции, причем нанимали их спонтанно, по мере того как мятежники захватывали новые города и брали пленных.

Поэтому, как и опасалась Альба, имя Долорес долго не попадалось ни в одной из пыльных папок. Но потом случилось чудо – она обнаружила документ, который надеялась найти.

– Кажется, вот он, Антонио, – взволнованно сообщила она архивариусу.

И прочла вслух:

«Штатный список сотрудников женской тюрьмы Касерон-де-ла-Голета, 1937–1941».

Перелистав несколько пожелтевших страниц, Альба наконец нашла некую Долорес Урбину Перес, уроженку Бадахоса, состоявшую в Женской секции Фаланги.

– Бадахос? – удивилась Альба.

Архивариус посмотрел на документ сквозь очки, которые держались у него почти на кончике носа.

– Такое случалось нередко, – ответил он. – Многие испанцы в войну переезжали с места на место – кто подальше от боевых действий, кто, наоборот, поближе к ним.

Альба подумала о своей матери, Хуане – картина ее жизни начинала складываться, как головоломка. Родилась в Кордове, направлена на работу учительницей в Сьерра-де-Кадис, попала в женскую тюрьму в Малаге.

Она вздохнула, подумав: «Как же ее помотало».

– Я же могу сфотографировать? – уточнила она у архивариуса.

Он скривился, но в конце концов сдался:

– По-хорошему, надо бы запросить разрешение, но… ладно, фотографируйте, все равно никто не узнает.

После этого Альба еще несколько часов искала в папках другую Долорес, ведь в тюрьме могло в одно время работать несколько женщин с таким именем. Но больше ни одной не нашлось.

Через пару дней она позвонила Лали.

– Я обнаружила только одну Долорес, которая во время войны работала надзирательницей в женской тюрьме Малаги. Ее фамилия Урбина Перес, она родом из Бадахоса. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– А знаешь, говорит! – ответила учительница, вдруг воодушевившись. – Я сейчас кое-что вспомнила, хоть и не уверена, было это на самом деле или память у меня шалит – и такое возможно, ведь столько времени прошло. Это было в отделении матери и ребенка, я пришла навестить вас с Хуаной. Она держала тебя на руках. Долорес дежурила в галерее, расхаживала из конца в конец и иногда подходила тебя приласкать. Помню, что разговор зашел о детстве, о том, как нас растили родители. Я рассказала о Мерседес, своей матери, царство ей небесное. Хуана – о своей матери, то есть о твоей бабушке, которая умерла, когда Хуане было пятнадцать. Другие заключенные, которые там были, тоже что-то рассказывали, вот и Долорес включилась в разговор. Это мне запомнилось, потому что надзирательницы обычно не вмешивались в беседы заключенных. А если и вмешивались, то только чтобы отчитать нас или приказать замолчать. «Мой отец был тореро, – сказала она, – и мы с сестрами в детстве играли под трибунами арены в Бадахосе». Никто из нас ничего не сказал. Мы все знали о том, что́ произошло прошлым летом на этой арене, какую бойню там устроили Ягуэ и марокканцы Франко. Я поторопилась сменить тему, чтобы из-за упоминания Бадахоса не завязался какой-нибудь политический спор. Так что, да, возможно, эта Долорес Урбина и есть та, кого мы ищем.

Альба беспокойно подергала телефонный провод, который наматывала на указательный палец во время разговора.

– А что, если я завтра заеду в Севилью, заберу тебя, и мы вместе поедем в Бадахос? – предложила она Лали. – Если выеду от родителей на рассвете, я как раз утром буду у тебя.

Она еще не привыкла. Теперь это ее дом, а не родительский.

– Хорошо, договорились, – согласилась Лали после секундного колебания.

Альба повесила трубку и улыбнулась администратору пансиона в Малаге, где провела последние две ночи.

– Сегодня выезжаю, – сказала она симпатичному молодому человеку, который очаровательно улыбался ей каждое утро.

– Нашли, что искали? – поинтересовался он.

Альба кивнула. Как и в прошлые два дня, ее посетила фантазия о том, чтобы закрутить роман с этим парнем, поддаться порыву, но она сдержалась и поспешила к выходу.

– Пока, Начо! – попрощалась она.

Альба решила прогуляться и теперь, когда оправданий у нее больше не было, посмотреть на то место, до которого пока не решалась дойти: до тюрьмы Касерон-де-ла-Голет, где она родилась и где сейчас расположилась штаб-квартира муниципальной полиции Малаги.

Лали давно не ездила на машине. Настолько давно, что уже не помнила, как застегивать эту штуку – ремень безопасности. Альба помогла: аккуратно потянула его и на ощупь защелкнула в замке.

– Это сейчас необязательно, но скоро станет, – пояснила она.

Лали кивнула и через несколько минут уже забыла о ремне, обхватившем ее тело. Альба вывела машину на национальное шоссе N–630, которое соединяет Севилью с Меридой. Она попросила Лали следить за дорогой по карте, которая лежала в бардачке, чтобы им не пропустить нужный съезд. Но потом сказала, что можно и не сверяться – Альба и сама хорошо знает эту дорогу.

– Свернем на съезд в сторону Сафры, а оттуда на N–432 до Бадахоса. Так получится быстрее.

Ее отец, граф де Басан, любил сам сесть за руль и отдаться скорости, а Альба внимательно наблюдала за тем, как он ведет «Вольво-амазон», выписанный прямо из Швеции, как бережно поворачивает руль, как плавно переключает передачи четырехцилиндрового двигателя.

И теперь за рулем своего новенького «Сеата–600» она узнаёт в собственных движениях движения опытного автомобилиста, дона Элисео.

– Тебе виднее, Альба. Я никогда не выезжала севернее Сьерра-Морены, представляешь? – признается Лали, крепко держась правой рукой за поручень над окном.

– Ты никогда не путешествовала? – спрашивает Альба.

– Ну, немного путешествовала. Мы ездили на море в Кадис, в Уэльву, пару раз в Гранаду. Но Клементе не любитель выезжать из Андалусии, понимаешь? Говорит, что к северу от Деспеньяперроса нас ни в грош не ставят. Зато, когда нужен официант, разнорабочий или домашняя прислуга, так это сразу к нам, андалусцам.

Альба кивает. Она вдруг думает о Фелисе, экономке-андалуске, которую родители наняли ухаживать за ней, когда она была еще младенцем. И о конюхе, который, судя по акценту, родом из Севильи или, быть может, Уэльвы. Сколько же рабочих рук родом с земель южнее Сьерра-Морены, которые прежде принадлежали дворянам, а теперь кормят мелких буржуа Мадрида, Страны Басков или Каталонии!

Добравшись до Сафры, где им предстоит свернуть на Бадахос, женщины решают сделать остановку, чтобы сходить в туалет и выпить кофе. Они останавливаются в придорожном ресторанчике, вывеска которого сообщает, что тут недорогие комплексные обеды. Лали идет в туалет, а Альба остается у стойки и ждет официанта, чтобы заказать кофе. Тот усердно протирает стаканы на мойке и как будто вовсе ее не замечает, пока Альба не окликает его аристократической требовательностью – ее родители всегда обращались к персоналу вот так, свысока:

– Эй!

И это наконец производит нужный эффект.

Через пару минут официант появляется с двумя дымящимися чашками у стола, за которым устроились Альба и Лали.

– Пожалуйста, сеньоры. Простите за ожидание.

Альба показывает всем своим видом, что не стоит беспокоиться, и посылает официанту благосклонную улыбку, когда тот возвращается за стойку. Потом она подносит чашку к губам и легонько дует на кофе.

Лали смотрит на нее, вдруг задумавшись.

– Можно тебе кое-что сказать? – спрашивает она у Альбы.

Та кивает, сделав первый глоток. Она любит, когда кофе горячий: приятно чувствовать, как жар спускается по пищеводу.

– Конечно.

– Ты была самым красивым младенцем, которого я видела в жизни, Альба.

Лали повидала много младенцев. Трое своих детей, малыши сестер и соседок, новорожденные с розовыми щечками, в бархатном пушку, с губками, глазками, носиками, вылепленными так аккуратно, как будто человек в самом деле рожден из глины. Но она никогда не знала такого ребенка, как она, эта девушка перед ней, которую она когда-то баюкала на руках.

Такого ребенка, как Альба, или Эсперанса, – имя, которое между тяжелыми вздохами сорвалось с губ измученной Хуаны, когда она родила девочку в малагской тюрьме.

– Ты там была? – спросила Альба. – Когда я родилась, я имею в виду.

Лали кивает ласково, нежно. Да, она там была, она и сейчас там, и еще не раз будет. Рождение Альбы – одно из тех воспоминаний, с которыми она не в силах расстаться, как будто она накрепко привязана к этому потоку эмоций, где соединяются прерывистое дыхание Хуаны, голос сестры Марии, уговаривающей ее тужиться, бьющее через край волнение подруг, которым надзирательница Долорес разрешила остаться с роженицей: Лали, Фрихильяны, Хосефы.

Она мысленно вернулась туда, в тюремный лазарет: ноги Хуаны раскинуты чуть ли не от стены до стены, сестра Мария глядит на происхождение мира, а они, остальные заключенные, стоят рядом.

– Головка уже показалась, Хуана, – говорит ей молодая послушница. – Еще разок поднатужься, хорошо?

Монахиня впервые в жизни принимает роды, но держится стойко. Сестра Алисия, заведующая лазаретом, днем раньше слегла больная, а кроме нее никто бы не справился лучше, чем Мария.

– Давай, Хуана, тужься, тужься!

Хуана горит как печка. Она напрягает все: глотку, мышцы, на шее и на лбу вздуваются вены. Сквозь ее стиснутые зубы рвется сдавленный крик жизни, хриплое, ритмичное «ах-х, ах-х», сестра Мария ее подбадривает, а подруги и Долорес поддерживают, сплетя руки в немом волнении.

Альба явится в этот мир в красном облачении, вязком, священном.

– Уже почти, милая! Еще разочек!

Тридцать пять лет спустя Лали все еще помнит ее первый плач, сначала негромкий, как бубенцы или колокольчики в оркестре, – а потом пронзительный, во всю мощь легких, которыми она сделала первый вдох вне материнской утробы.

– Никогда я не видела столько радости в той тюрьме, как после твоего рождения, – взволнованно говорит Лали. – Праздновала вся тюрьма. Твоей матери тяжело далось твое появление на свет, понимаешь? Наверное, поэтому, когда ты родилась, обнимались все – и монахини, и надзирательницы, и заключенные. А еще нам в тот день дали за обедом увеличенный паек и разрешили не возвращаться в камеру до самого отбоя. Появилась новая жизнь и остановила вражду. Пусть и всего на несколько часов.

Альба делает еще глоток кофе. Никто ей никогда не рассказывал о ее рождении – настоящем рождении. А в рассказе доньи Роси о мнимых родах место действия всегда оставалось неопределенным: какая-то частная клиника не то в Бадахосе, не то в Мериде, не то вовсе в Мадриде.

– А что было со мной дальше?

Лали косится на официанта, но тот занялся вошедшей в заведение парой туристов, которые, судя по их виду, не знают ни слова по-испански.

– Дальше? Ну, поскольку ты родилась немного раньше срока и с дефицитом веса, при лазарете устроили нечто вроде палаты интенсивной терапии для тебя и твоей матери, и там ты провела первые недели жизни. Нам разрешали навещать вас каждое утро; я никогда не видела Хуану такой счастливой, как в те дни, она пела тебе и кормила тебя грудью. А я тебя вот так вот, – она складывает руки и покачивает их, как колыбель, – носила на руках, много раз. Ты была как ангелочек. Сестра Мария все повторяла, что ты дар Божий. И Долорес, надзирательница, которую мы ищем, тоже так говорила. Потом, когда ты набрала вес и у тебя отвалилась пуповина, вас с Хуаной перевели в отделение матери и ребенка, где содержались заключенные, которые недавно родили или были арестованы вместе со своими маленькими детьми. И больше я уже почти вас не видела, ни твою мать, ни тебя. Вскоре после этого состоялся суд, и меня выпустили на свободу.

Альба кивает. Она делает такой большой глоток, что в чашке остается только пенка на дне.

– А когда был суд над моей матерью? – спрашивает она.

– Суд Хуаны откладывался намного дольше, чем мой. Ей были предъявлены более тяжкие обвинения, ведь она состояла в социалистическом синдикате и входила в комитет, который занимался распределением земли в Алькала-дель-Валье в тот короткий период революционной утопии – после государственного переворота и до того, как войска франкистов взяли сьерру. В последний раз, когда я приходила навестить ее, Хуана сказала, что ее суд уже скоро. Это было в августе, тебя уже выписали. Она очень надеялась, что выйдет на свободу, что к ней проявят милосердие ради дочери, которой и так придется расти без отца. Недели через две я снова пришла, но вас уже не было в тюрьме, и, как я ни расспрашивала, никто не мог мне сказать, что с вами стало. Кто-то шептал, что твою мать казнили. Другие – что ее перевели в другую тюрьму. Но никто ничего не знал точно ни о ней, ни о твоей судьбе. Вот так я и потеряла след твоей матери. И твой тоже. Но знаешь что? Я со временем придумала свою версию вашей истории и начала в нее верить.

На несколько минут она замолкает. Она всегда представляла – или хотела представлять – Хуану с ребенком в порту Веракруса, в Мексике, которая даст им убежище как испанцам, бежавшим от диктатуры Франко. Она думала, что Хуана могла бы преподавать в какой-нибудь мексиканской школе, и воображала ее учеников такими, как в американских вестернах: в сомбреро, распевающими песни марьячи.

– Что за версия? – спрашивает Альба.

Лали крепко держалась за эту фантазию. От нее на душе становилось светлее.

– Что вы с ней живете где-то на свободе, ну, например, в Америке.

Альба не отвечает. Она снова берет в руки чашку и одним глотком допивает остатки кофе. Ее вдруг захлестывает ностальгия, о которой она читала в каких-то стихах.

Тоска о том, чего не случилось.

Пансион, который Альба нашла в Бадахосе, выглядит так, будто держится на честном слове, зато расположен в центре, и они решили, что это хорошая отправная точка для перемещений по городу. Так что они остались в «Пансионе Лоли»; сама Лоли их, правда, не встретила, зато встретил некий Роберто, возможно, муж хозяйки, что не мешало ему напропалую заигрывать с обеими гостьями.

Номера, впрочем, оказались комфортабельными, хотя в каждом стояли только узкая кровать и столик, а удобства были в коридоре.

– Мы тут надолго не задержимся, вот увидишь, – говорит Альба севильянке, убежденная, что знания двух фамилий Долорес более чем достаточно, чтобы найти ее, несмотря на прошедшие годы.

Они зашли поесть в таверну рядом с пансионом, где подают щедрые порции косидо и мяса и наливают местное вино. Лали заказывает свиную рульку. Альба не любительница мяса (несколько лет назад она даже увлеклась вегетарианством) и выбирает фирменный салат.

– С чего же мы начнем поиски? – спрашивает севильянка.

Лали не знает, что Альба уже их начала, еще до приезда в город.

– Я вчера связалась с корреспондентом газеты El Pueblo в Бадахосе, на которого меня вывел Давид. Он любезно согласился поискать Долорес в местном телефонном справочнике, но никого с такими фамилиями не нашел. Правда, он сказал, что это нормально: оказывается, в городе есть целые районы, где до сих пор нет домашних телефонов. А еще дал мне список людей с фамилией Урбина. Пересов, как ты понимаешь, тут сотни, поэтому отталкиваться придется только от одной фамилии.

– И сколько в Бадахосе Урбин?

Альба достает из сумочки блокнот и просматривает свои рукописные заметки.

– Двадцать три. Но только у десяти это вторая фамилия[20]. И это всего три семьи: в списке четыре Гарсии Урбины, три Хурадо Урбины и еще три Пастора Урбины.

Лали делает последний глоток из бокала вина, допивая риоху. Она отвечает:

– Иными словами, если Долорес вернулась в Бадахос и создала тут семью, то она вышла замуж за человека по фамилии Гарсия, Хурадо или Пастор.

Альба кивает и улыбается.

– Так что нам надо просто позвонить по номерам, которые мне дал этот знакомый, и спросить Долорес. И если мы ее не обнаружим – ну, получится, что зря приезжали.

Севильская учительница смеется.

– Ну, не совсем зря. Рулька была потрясающая.

По возвращении в пансион Альба спрашивает у администратора, можно ли воспользоваться его телефоном. Тот соглашается, отпустив пикантную шуточку в манере театрального героя-любовника, но гостьи оставляют ее без внимания. Альба раскрывает блокнот, кладет палец на имя первого Гарсии Урбины и свободной рукой набирает номер на дисковом телефоне.

– Алло? – говорит женский голос.

– Алло, здравствуйте. Меня зовут Альба, я юрист. Я ищу Долорес Урбину Перес. Вы не родственница ей?

Женщина на том конце провода сухо отвечает: «Нет, у нас в семье таких нет», – Альба извиняется за беспокойство, завершает разговор и вычеркивает семью Гарсия Урбина из списка, который дал ей бадахосский журналист.

– Перейдем к Хурадо Урбинам, – объявляет Альба в ответ на вопросительный взгляд Лали.

Но в семье Хурадо Урбина – там трубку взял мужчина – тоже не оказалось Долорес Урбины Перес. Однако все указывало на то, что в третий раз должно повезти.

– Есть еще другая ветвь семьи Урбина, – пояснил тот мужчина. – Насколько я помню, у моей матери была тетка, которую звали Лола. Может быть, она и есть та Долорес, которую вы ищете.

Альба, не отрываясь от разговора, указывает Лали на третью пару фамилий в блокноте, Пастор Урбина. Попрощавшись с собеседником, она торопливо набирает новый номер. От волнения она дважды попадает пальцем не в те цифры.

Глубоко вдохнув, она набирает последнюю цифру, тройку. Смотрит, как диск крутится, возвращаясь на место, пока на том конце провода звучат длинные гудки.

– Алло? – отвечает женщина.

Альба повторяет свою маленькую речь: «Доброго дня, сеньора…» – и повисает краткая пауза.

Пауза, по которой Альба понимает, что наконец попала в цель.

– Да, это моя мать.

Лицо Альбы светлеет, хотя еще остается последний вопрос, который подтвердит, что им удалось найти Долорес.

– Скажите, пожалуйста, ваша мать в Гражданскую войну служила надзирательницей в женской тюрьме в Малаге?

Снова пауза. Дожидаясь ответа, Альба смотрит на Лали.

– Да, – наконец отвечает женщина. – Что вам от нее нужно?

Альба вскакивает, торжествующе потрясает кулаком и бросается обнимать Лали, которая тоже не скрывает радости.

– Со мной старая подруга вашей матери, она хотела бы с ней повидаться, – говорит Альба в трубку, совладав с эмоциями. – Они познакомились в той женской тюрьме. Мы сейчас в Бадахосе, приехали на несколько дней. Скажите, можно ли будет навестить вашу мать?

Объяснение Альбы, кажется, успокоило женщину.

– Да, можно. Даже прямо сегодня, если хотите. Мама как раз скоро будет пить чай, в пять часов. Вам подойдет такое время?

Альба с энтузиазмом соглашается. Записав адрес Долорес, она вешает трубку и снова обнимает Лали. Потом смотрит на часы над стойкой администрации – сейчас без двадцати пять.

– Нам надо поторопиться!

Они спрашивают у администратора про адрес, который Альба только что записала на туристическом буклете. Администратор убивал время, листая газету без особого интереса.

– Если быстрым шагом, то за двадцать минут доберетесь, – говорит он, достав карту Бадахоса из ящика стола. – Смотрите: по этой улице вверх, сворачиваете сюда и дальше все время прямо.

Лали забирает у него карту и спешит к выходу. Простившись с администратором, они быстро идут в указанном направлении; сердце у обеих колотится так, будто хочет прибыть на место раньше, чем они сами.

– Пришли. Дом номер шесть, – запыхавшись, говорит Лали через пятнадцать минут с небольшим.

Альба звонит в дверь многоквартирного дома. Дожидаясь, пока им откроют, она бросает взгляд на наручные часы – ровно пять. Она шумно вздыхает.

Лали тоже никак не может отдышаться.

– Волнуешься? – спрашивает ее Альба с озорной улыбкой.

Севильянка кивает. Через несколько секунд дверь открывается, и они входят в вестибюль. Потом поднимаются по узкой лестнице. На втором этаже дверь под литерой «B» уже открыта, на пороге ждет женщина лет пятидесяти.

Она полная, в платье до пят, с затейливой прической, какую может удержать только хороший лак для волос. С вежливой улыбкой она приглашает их в квартиру.

– Проходите, пожалуйста.

Они обмениваются поцелуями в щеку. У Долорес небольшая квартира, отделанная в аристократическом стиле, как бы говорящем, что скромный достаток не препятствие благородному декору.

– Вы, стало быть, тоже служили надзирательницей в тюрьме, как моя мать? – спрашивает женщина у Лали.

Севильянка молчит. Краем глаза она смотрит на Альбу и несколько секунд колеблется: говорить ли правду.

– Я была заключенной, сеньора, – наконец решается она. – Но вы только не подумайте, будто мы хотим что-то предъявить вашей матери, Боже упаси.

Женщина морщится.

– Заключенная? – переспрашивает она. – Моя мать не в том состоянии, чтобы ворошить прошлое. Думаю, вам лучше…

Альба спешит вмешаться:

– Сеньора, я разыскиваю свою мать. Возможно, ваша мать, Долорес, что-то знает о ее судьбе. Умоляю, разрешите нам с ней поговорить.

Хозяйка молчит несколько секунд, которые Альбе и Лали кажутся бесконечными.

– Хорошо, – соглашается она наконец. – Но если вы вдруг растревожите мою мать, я попрошу вас уйти, договорились? Она уже очень стара. И не любит говорить на эти темы.

Гостьи кивают. Женщина ведет их по коридору, увешанному картинами второсортных художников, в маленькую гостиную, где в каминном кресле сидит старушка и смотрит телевизор.

Это она. Долорес.

– Мама, тут пришла женщина, о которой я тебе говорила.

Она поворачивается к новоприбывшим.

Лали проходит в гостиную так, будто перед ней призрак. Будто есть существа, которые обитают одновременно в мире мертвых и в мире живых.

– Долорес?

Ее лицо совсем не изменилось, только годы наложили отпечаток в виде морщин и седины.

– К-кто вы? – дрожащим голосом спрашивает старушка.

Учительница подходит ближе. За этими морщинами, за этим дрожащим голосом все тот же взгляд, то же выражение лица, те же человечность и сочувствие, которые Лали и Хуана встретили среди того беззакония, как будто во всем плохом всегда можно найти что-то хорошее. Хорошее, как эта молодая надзирательница.

– Долорес, это Лали. Эулалия Моралес. Вы были надзирательницей в тюрьме в Малаге, когда я там сидела, – объясняет она медленно, почти как ребенку.

Старушка несколько секунд сидит неподвижно.

Потом вздрагивает, как будто тоже увидела призрака.

– Лали? – переспрашивает она.

Севильянка подходит еще ближе. Почти вплотную.

– Да, сеньора. Это я.

И все – Лали, Альба, дочь, ухаживающая за Долорес, – ждут реакции старушки: обрадуется она или вскочит на ноги, чтобы вышвырнуть учительницу-коммунистку прочь, как торгующих из храма.

– Все в порядке, мама? – спрашивает ее дочь.

Старушка наконец отвечает.

– Не могу поверить, это и правда ты, – говорит она Лали. Надзирательницы в малагской тюрьме обращались к заключенным на «ты». – Как это возможно?

Лали улыбается. Прежде чем ответить, она бросает взгляд на Альбу и на дочь Долорес, которая, услышав слова матери, перестает хмуриться. Более того, теперь она указывает гостьям на два стула, стоящих около столика с жаровней для согревания ног, и предлагает им кофе. Лали и Альба из вежливости соглашаются, хотя первая уже превысила свою обычную дозу кофеина в придорожном ресторанчике в Сафре.

– Скоро вернусь, – говорит дочь Долорес и направляется в коридор, ведущий на кухню. – Оставляю тебя с ними, мама.

Старушка кивает, тряся головой. Похоже на признаки болезни Паркинсона, думает Лали и осматривается. Она находит бывшую надзирательницу на нескольких фотографиях, стоящих на полках и на тумбе с телевизором.

Потом поворачивается к ней и берет ее за руку.

– Долорес, скажу вам сразу: я пришла не затем, чтобы вас в чем-то обвинять.

Она весь день ждала этого, оттягивая момент, когда придется все сказать. Лали набирает воздуха в легкие. Смотрит на Альбу, которую до сих пор не представила хозяйке.

– А зачем же? – спрашивает старушка.

Лали снова бросает взгляд на Альбу. Та делает знак, что пора уже говорить. Севильянка ищет подходящие слова, слоги, звуки, чтобы сказать то, что хочет сказать.

– Я пришла познакомить вас вот с этой девушкой, донья Долорес, – она указывает на Альбу, которая хранит молчание и выдает свое волнение только тем, что постукивает ногой по полу. – Это дочь Хуаны. Эсперанса. Вы заботились о ней в тюрьме в первые месяцы ее жизни.

Обрамленные морщинами глаза с наметившейся катарактой встречаются с ярко-синими глазами Альбы.

Такими же, как у той кордовской учительницы, которую Долорес знала в тюрьме. Как у матери той малышки, за которой она ухаживала в отделении матери и ребенка.

– Здравствуйте, Долорес.

Старуха молчит. Ее лицо ничего не выражает. Потом она подносит руку к лицу, будто сдерживая лавину. Смотрит на Альбу, ищет правду в ее глазах.

И через несколько секунд кивает, почти не в силах ничего сказать.

– Ох, Боже мой…

Лали смотрит, как Долорес изменилась в лице. Кажется, будто она вернулась в то импровизированное родильное отделение, где Альба, или Эсперанса, появилась на свет.

Это Долорес тогда первая обняла Лали.

Это Долорес замолвила слово за заключенных перед Росаурой, чтобы им в тот день дали увеличенный паек и разрешили утром вместо работы в мастерских погулять во дворе.

Нужно отпраздновать появление новой жизни, сказала она, и неважно, на красной или синей стороне она родилась.

– Как это возможно? – спрашивает старушка, еще не опомнившись от удивления.

Альба тянется погладить ее по руке.

– Сейчас все объясню, сеньора. Меня удочерила состоятельная семья, – произносит она слова, которые тоже долго подбирала и много дней обдумывала. – Перед смертью приемная мать призналась мне, что моей настоящей матерью была учительница, заключенная в женской тюрьме в Малаге, где я и родилась в тридцать седьмом году. С тех пор я занимаюсь ее поисками. Мне удалось найти дело о чистке, но я не обнаружила решения суда, которое должны были вынести, когда мать находилась в тюрьме. И свидетельства о смерти я тоже не нашла. Поиски привели меня к ней, к Лали, которая отбывала заключение вместе с моей матерью.

Альба делает паузу и смотрит на севильскую учительницу.

– Она пришла ко мне в поисках ответов, Долорес, – подхватывает Лали. – Но я могла рассказать только то, что знаю: первые месяцы жизни она провела в отделении матери и ребенка, я несколько раз навещала ее и Хуану после того, как вышла на свободу, а потом мне сообщили, что в тюрьме их уже нет. Но никто не мог сказать, что с ними стало.

Долорес продолжает печально молчать.

Может быть, она мысленно вернулась туда, в отделение матери и ребенка, где вопит какой-нибудь младенец, неуклюже топает чей-то малыш, делающий первые шаги, а из груди Хуаны струится молоко новой надежды.

– Значит, это ты. И тебя зовут Альба…

Да, она вправду вернулась в прошлое.

Молодая севильская учительница только что сообщила новость: завтра ее выпускают на свободу. Окружившие ее заключенные – Фрихильяна, Хосефа, Луисита – принялись ликовать. Даже Хуана, которая еще не успела оправиться после родов, радостно бросилась ее обнимать. Долорес, которая в этот момент держала на руках маленькую Эсперансу, тоже подошла к Лали и поздравила ее.

Единственная из надзирательниц, кто это сделал. Лаконичное «поздравляю».

Они тогда посмотрели друг другу в глаза и без слов сказали то, о чем Лали не переставала думать.

«Позаботьтесь о них, пожалуйста».

«Позабочусь, не беспокойся».

Альба привлекает внимание старухи, протягивая руку к ее черному платью, скорее всего траурному. Долорес вздрагивает, возвращаясь к реальности.

– Что стало с моей матерью? Ее в конце концов выпустили из тюрьмы?

Бывшая надзирательница смотрит на нее, на девочку, которой помогла явиться на свет. Она тянется к ее руке и легонько сжимает.

– К сожалению, я ничего не могу рассказать о ее судьбе, – отвечает старушка. – Знаю только, что месяца через два после того, как Лали вышла из тюрьмы, военный трибунал вынес Хуане смертный приговор за участие в левом движении.

Альба бледнеет.

– Смертный приговор?

Она смотрит на Лали – та тоже оцепенела.

– Да, – мрачно подтверждает старушка. – Но его исполнение отложили до тех пор, пока тебя не отлучат от груди: ты родилась недоношенной и тебе необходимо было материнское молоко. А мне через некоторое время разрешили перевестись сюда, в родной город. В Малаге я оказалась из-за службы мужа, но мы решили вернуться в Бадахос, когда умер отец и мать осталась на моем попечении. Так что в один день я простилась с сослуживицами и с тех пор больше ничего о них не слышала. И о заключенных тоже. Ни о твоей матери, ни о тебе.

Старушка складывает руки, будто в молитве Господу милосердному.

– И это все? – спрашивает Альба, ерзая на стуле. – То есть вы больше ничего не знаете?

Старушка огорченно качает головой:

– Нет. Мне очень жаль.

Потом она замолкает, ожидая, что скажут гостьи.

Альба ловит взгляд Лали.

– Получается, мою мать, скорее всего, казнили, но никто не может это подтвердить? Значит, мы вернулись к тому, с чего начали…

Севильянка не знает, что ответить, и просто кивает. Тут в гостиную входит дочь Долорес с подносом с кофе и песочным печеньем, на вид домашним.

Она разливает кофе в чашки из красивого севильского сервиза.

– Знаете, возможно, кое-кто мог бы вам помочь, – вдруг говорит Долорес.

Все разом поворачиваются к бывшей надзирательнице.

– Кто? – спрашивает Альба.

Старушка откашливается и продолжает:

– Была там одна монахиня, Хуана с ней очень сдружилась после того, как родила. Молоденькая такая. Если не ошибаюсь, она была только послушницей. Вспомнить бы, как ее звали.

Лали улыбается и смотрит на Альбу.

– Сестра Мария, – говорит севильянка. – Я тебе о ней рассказывала.

Альба делает первый глоток горячего кофе.

Этой ночью кофеин и волнение не дадут ей уснуть.

– Точно, сестра Мария. Так вот, знаешь, я бы на твоем месте ее поискала. Из-за того, что ты родилась раньше срока, многие в тюрьме старались помочь твоей матери. И я знаю, что эта монахиня вызвалась после моего отъезда ухаживать за тобой, пока Хуана поправляется.

Лали и Альба кивают, потрясенные. Дочь старушки тоже под впечатлением – возможно, она первый раз в жизни слышит, как ее мать рассказывает о годах войны.

– Да, я бы на твоем месте ее поискала. Она наверняка знает, что стало с твоей матерью, девочка. Я всегда думала, что эта монашка готова на все, лишь бы ей помочь.

Севилья, июль 1937 года

Вернуться – поблекнув, обзаведясь воспоминаниями, которые станут причиной бессонницы, ее верной спутницы с этих пор; вернуться – объятия Мерседес, ее запах, клевки ее поцелуев, будто мама-воробьиха кормит птенца; вернуться – улыбка отца сквозь слезы перед тем, как Лали бросается ему на шею, бегущие к ней сестры. Вернуться. Вернуться домой.

– Ах, моя Лали, Лалита моя, Господи!

Пришли бабушка, дяди и тети, двоюродные братья и сестры, заглянули соседки, но только через порог – вдруг кто подумает, что они тоже празднуют возвращение учительницы, которую подвергли чистке. Стоит по-летнему жаркий день, и Лали вернулась домой, будто Мессия, который воскрес и отодвинул каменную плиту, скрывавшую нетленное тело.

– Ах, девочка моя, малышка моя, ах.

Это не совпадение – во всяком случае, так хочет думать Мерседес, которая в молитвах истерла бусинки четок, – что всего несколько дней назад было пасхальное воскресенье, увенчавшее странную, небывалую Страстную неделю, на которой религиозным братствам пришлось одалживать друг у друга платформы-пасо и утварь, чтобы выйти на свое шествие.

– Представляешь, Ла-Иньеста и Сан-Бернардо вообще не выходили, – рассказывает Мерседес Лали о только что окончившейся Страстной неделе, первой после восстания. – Эль-Баратильо вышли с одним-единственным пасо, Лос-Хитанос вынесли только маленькое с Пресвятой Девой, а Ла-Макарена прошла короткой дорогой от церкви Благовещения, можешь себе представить?

Лали проходит по коридору, заглядывает в гостиную. Следом за ней идут все, кто ее встречал, во главе с матерью. Лали берет ее за руку и крепко сжимает.

– Тут все по-прежнему, мама.

Она не понимала, насколько ей не хватало этого прикосновения, шершавых рук матери, огрубевших от готовки и шитья так, как грубеют руки только у небогатых женщин. Мерседес смотрит на нее, сияя.

– Мы старались ничего не трогать до твоего возвращения, милая.

Тут вступает отец, Хосе:

– Потому что мы знали, что рано или поздно ты вернешься. Что все кончится благополучно.

Это он встречал ее у ворот тюрьмы, чтобы крепкими руками бережно подсадить в попутный грузовик до Севильи. Лали в дороге глядела в окно на подсолнухи и поля и в конце концов задремала.

Вот что значит свобода, подумала она потом.

– Конечно, папа, – отвечает она и делает усилие, чтобы улыбнуться отцу в ответ.

На самом деле ей вовсе не кажется, что все закончилось благополучно и жизнь не приготовила для нее новые сюжетные повороты, как в голливудском фильме. К примеру, ей еще только предстоит получить решение комиссии по чистке, которая уже много месяцев судит республиканских учителей и учительниц.

Но сейчас ей не хочется об этом думать. Лали идет по коридору дальше, к спальням, в комнату, которую делит с сестрами с самого рождения.

– Тут мы тоже ничего не трогали, сокровище, – поясняет мать.

И действительно, в комнате ничего не изменилось, хотя Кармина и Исабелита продолжали жить своей жизнью: старшая – жизнью галантерейщицы, которая скоро собирается замуж за приличного молодого человека, Исабелита, младшая, – жизнью бойкого подростка, вечно осаждающего Лали вопросами: «А откуда берется огонь?», «А что делают звезды на небе?».

Лали спит на верхнем ярусе двухъярусной кровати, над младшей сестрой. Кровать Кармины у другой стены маленькой, скромно украшенной комнаты: кружевная занавеска на окне, шкаф для одежды, за полки в котором сестры все время спорят, и тумбочка с лампой и маленьким алтарем с открытками и фигурками святых, разделяющая две кровати. Лали обводит комнату взглядом.

Да, мать права. Все по-прежнему.

– Знаете, чего мне хочется больше всего? – спрашивает она родителей, ждущих на пороге комнаты. – Рухнуть в кровать и проспать целый месяц.

Хосе и Мерседес смеются. Ничего на свете они так не желали, как снова увидеть, как Лали спит в своей неизменной кровати.

– Ну так ложись, мы тебе дадим поспать, моя хорошая.

Родители снова осыпают ее поцелуями и стискивают в объятиях, и Кармина с Исабелитой тоже, и бабушка, и родные, которые приехали ее встретить дома; она так тосковала по этим поцелуям и объятиям в те месяцы, что провела в тюрьме. Месяцы, которые тянулись как годы.

– Отдыхай, доченька, наконец-то ты дома.

«Ты дома». Никогда еще она не была так рада находиться тут, в этом доме, таком привычном и в то же время таком необыкновенном.

– Спасибо, папа, мама, – говорит она, уже проваливаясь в дремоту.

Дверь закрывается, комнату окрашивает спокойный полумрак. С улицы слышится суета апрельского вечера – ранняя жара многих побуждает выйти из дома. Но не Лали – она ничего так не желает, как провести тут, в своей комнате, следующие лет десять или двадцать. Упав на кровать, она с наслаждением вытягивается на упругом матрасе, и пружины кажутся ей мягче облаков.

Она хочет ни о чем не думать, но не получается. Перед ней встают лица тех, с кем она простилась в тюрьме: Фрихильяны, Луиситы, а главное – Хуаны, с которой она расставалась с обливающимся кровью сердцем.

Лали расцеловала ее миллион раз, повторяя, словно молитву о чуде:

– Пусть у тебя все будет хорошо, Хуана. Пусть ты тоже выйдешь на свободу.

А потом в последний раз взяла на руки малышку Эсперансу, которую тоже щедро одарила поцелуями так, как, наверное, могла бы одаривать только детей, родившихся из собственного чрева.

Сейчас, лежа в кровати, она вспоминает запах этой крошки, запах жизни, которая находит себе путь где угодно. Потом Лали закрывает глаза и вздыхает. Через несколько секунд девушка уже спит – она очень устала, но наконец-то всё позади.

В первые две-три секунды после пробуждения Лали со слипшимися глазами и горьким привкусом во рту думает, что она все еще в камере, дремлет, стиснутая между соседками, под зарешеченным окном, в которое падает свет луны и задувает легкий ветерок. Потом она садится в постели, оглядывается вокруг и различает силуэты: на кровати у стены свернулась клубочком Кармина, на нижнем ярусе мерно сопит и иногда всхрапывает Исабелита.

Глухая ночь; она, должно быть, проспала часов десять или даже двенадцать. Лали потягивается, поводит лопатками и свешивает ноги с края кровати, чтобы спрыгнуть. От удара об пол ее пронизывает током от стоп до колен. Но она нарочно не захотела смягчить падение, как будто желала по-настоящему почувствовать, что она здесь, что ей это не снится в тюрьме, в которой она провела последние месяцы. Лали выходит из спальни и в темноте идет по коридору в гостиную. Проходит через комнату к комоду, на котором стоит радиоприемник, выдвигает второй ящик, достает несколько листков бумаги и авторучку. Она сама сюда положила все необходимое, чтобы родные писали ей в Алькала-дель-Валье, и они исправно писали: скоропись Хосе, иногда – печатные буквы Кармины, – пока не пришла война и единственным способом связаться не стали тайные послания, которые Лали иногда удавалось передать домой.

Затем она берет с комода одну из свечей, которые стоят рядом с фотографиями с крестин и первого причастия, и роется в ящиках в поисках коробка спичек. Зажженную свечу она медленно несет к обеденному столу и садится, положив перед собой бумагу.

Пока весь дом спит, она принимается писать.

На конверте не будет ни адресата, ни отправителя, но она знает, как сделать так, чтобы письмо попало куда нужно. К Хуане.

Утро входит в окно гостиной с первыми лучами нежданно наступившего рассвета, и трепещущий огонек свечи становится не нужен.

Но Лали этого не замечает. Пока утренний свет приближается к ней, сопровождаемый голосами ранних птиц, она сосредоточенно перечитывает письмо к Хуане: нет ли где лишних или недостающих запятых, не нужно ли переписать ту или иную фразу.

В тюрьме она не переставала писать родителям и потому не утратила свой великолепный слог, за который ее с самого детства хвалила сестра Пакита и другие монахини в школе Святого Викентия.

Писательница растет, говорили они.

Но она предпочла стать учительницей. И только когда она совершенно довольна письмом, она ставит под строчкой со своим именем, «Лали», подпись, такую же, как ставила когда-то, получая диплом учителя, который теперь, возможно, превратится в ничего не значащую бумажку, – и замечает, что наступил день.

День. Первый день на свободе после стольких дней в тюрьме.

– Лали?

Она не услышала ни скрип пружин родительской кровати, ни робкие шаги, приблизившиеся к гостиной.

Лали поднимает взгляд. На пороге комнаты стоит мать.

– Ты что так рано встала, милая? – удивленно спрашивает Мерседес, потягиваясь, со слипающимися глазами.

Любит же мать просыпаться ни свет ни заря, как будто от Бога полагается особая награда тем, кто раньше всех встретит новый день.

– Мне не спалось, мама, – отвечает Лали и складывает руки на столе, прикрывая письмо. – Наверное, успела выспаться.

Мерседес смеется.

– Да, ты весь день вчера проспала, милая, – говорит она и тихонько подходит к ней. – Мы не стали тебя будить к ужину. А чем ты тут занимаешься?

Она указывает на лист, который дочь безуспешно пытается спрятать.

– Кое-что писала, мама, ничего особенного.

Мать подходит вплотную. От нее пахнет нечищеными зубами.

– Это что, письмо, Лали? – спрашивает она и садится рядом. – Кому ты пишешь?

Лали колеблется. Она потому и села писать письмо, пока все спят: не хотела, чтобы родные узнали, что она поддерживает связь с Хуаной.

Отец ясно дал понять, когда встречал ее из тюрьмы:

– Теперь тебе надо забыть обо всем, что остается тут, Лали.

Он намеренно не упоминал ее имя, имя кордовской учительницы, но дочь поняла, что он имеет в виду.

– Договорились, Лали?

Но она тогда промолчала, наслаждаясь ветерком, который задувал в грузовик. Свободой восточного ветра.

– Ей? Той учительнице? – продолжает допытываться Мерседес.

Лали сдержанно кивает.

– Мне кажется, она имеет право знать, что я благополучно добралась до дома, мама.

Но Мерседес хмурится.

– Ох, Лали, ради всего святого…

Лали знает: ее родители уверены, что все несчастья в доме начались тогда, когда их дочь познакомилась с этой учительницей-коммунисткой.

– Она принесла нашей семье одни беды, – строго говорит мать, нахмурив лоб.

Лали слышала это и от Хосе. Однажды он говорил о Хуане теми же самыми словами.

Неизвестно еще, как эта учительница убедила их дочь пересечь границу между правильной и неправильной Испанией. Неизвестно еще, что она ей такого внушила.

Ей, их маленькой Лали, которая окончила католическую школу.

– Ты знаешь наше с отцом мнение, Эулалия, – говорит Мерседес, проговаривая по слогам ее полное имя, которым называет дочь исключительно тогда, когда сердится. – Эта учительница, эта Хуана только до беды тебя довела. До беды, девочка моя.

Они смотрят друг на друга. Лали не знает, как объяснить матери.

– Она ни к чему меня не принуждала, мама.

За окном продолжает светлеть; на стол падает луч солнца.

– Все, что я сделала, я сделала потому, что сама хотела, – продолжает Лали. – Я сама. Потому что вы мне дали свободу. Потому что я многому научилась в институте. Да, возможно, я совершала ошибки, но я сама выбирала свой путь, разве нет? Ведь вы ради этого позволили мне пойти учиться.

Мерседес цокает языком.

– Позволили, да может, зря, Лали. Ни с одной женщиной не случалось дурного, пока она оставалась дома. А погляди, что произошло с тобой. Это все из-за учебы. Из-за знаний. Как с теми бедными женщинами, которые были с тобой в тюрьме.

Лали невольно морщится от досады. Она вспоминает их, своих сокамерниц. Некоторые из них тоже недавно вышли на свободу: Хосефа, которая не переставала болтать о том, как расцелует при встрече своего Маноло, Луисита. Другие, наоборот, остаются в тюрьме – те, над кем сгущаются тучи: синдикалистка Фрихильяна, республиканская учительница Хуана.

Лали думает о них.

– А кто в этом виноват? Неужели ты думаешь, что я, что мы виноваты? Что все эти женщины виноваты? Ты же так радовалась, когда я получила диплом учителя. Помнишь? Ты тогда прыгала от радости. Пророчила мне такое будущее. «Моя дочь станет министром образования». А теперь ты говоришь, что мы сами виноваты, что нас притесняют и мучают? Когда все успело измениться, мама?

– Когда? – переспрашивает Мерседес, гневно сверкнув взглядом.

– Да, мама. Когда?

Они пристально смотрят друг на друга. Мать сердито молчит.

– Ох, девочка, я тебе скажу когда. Когда я бессонными ночами молилась Господу о том, чтобы вернул тебя домой. Когда я спорила с твоим отцом. Когда я пригибала голову, слыша, что́ о тебе шепотом говорят на рынке или после мессы. Когда дон Федерико в проповедях рассказывал, какое благое дело творят Кейпо де Льяно и Франко со своей священной миссией очистить страну от дурных испанцев. Когда я спрашивала себя: а что, если ты тоже дурная испанка, Лали? Ты, которая всегда была такой хорошей. И знаешь что? Вот тогда мне и расхотелось радоваться, девочка моя. Вот тогда.

Она говорит, а из глаз непокорным водопадом льются слезы.

Потом обе молчат. Лали не знает, что ответить. Она всегда восхищалась умением таких людей, как Хуана, подобрать правильные слова в нужный момент. Лали просто тянется погладить мать по руке. Взгляд матери мерцает, как огонек ненужной уже свечи в свете утреннего солнца.

Через несколько секунд Лали удается заговорить.

– Мама, я знаю, что вам очень тяжело пришлось. Вы не представляете, как я об этом жалею, как себя за это корю. И как жалею обо всех ошибках, которые совершила. Да, наверное, мне не стоило возвращаться в Алькала-дель-Валье. Но я только осуществляла свое право на свободу – а некоторые отказываются это понимать. Понимать, что мы, женщины, можем быть самостоятельными и независимыми. Что мы можем работать или, например, заниматься политикой. Да, есть немало людей, которым это не нравится. Эти-то люди и развязали войну, чтобы не лишиться своих привилегий. Привилегий, которыми они всегда обладали.

Теперь уже Мерседес не знает, что сказать. У нее на лице проскальзывает серьезное и скорбное выражение. Может быть, она думает, что правы были пересуды возле церкви: ее дочь – коммунистка, и это вина матери, отправившей ее учиться туда, ко всем тем девицам, которые ругались, как мужчины, и красились.

– Ты говоришь как они, Лали. Как красные. Ты что, коммунистка?

Лали фыркает.

– Да какая я коммунистка, мама? Я – это я. Я и мои идеи. Самое худшее в этой стране – что мы навешиваем друг на друга ярлыки. Я повторяю: никто не виноват в том, что со мной случилось.

Они снова встречаются взглядами. И Лали вдруг улыбается той же улыбкой девочки, которая когда-то мечтала прочитать все книги, какие были у местного букиниста.

– Но вы дали мне свободу, мама. Если бы не это…

Мерседес безуспешно пытается вытереть слезы рукавом ночной рубашки.

Она думает, что Лали права. Но Мерседес – гордая женщина, и ей всегда трудно принять нечто подобное.

Что если кто-то и виноват, так это сама Лали.

Что у свободы есть последствия.

Слов больше нет, они уже не нужны матери и дочери. Объятие, тепло прикосновения, которое не требует слов, чтобы выразить, как безгранично они друг друга любят. Они не замечают, что утро успело захватить уже всю гостиную.

Первой после Лали и Мерседес встанет Кармина. В девять часов она должна открывать галантерею доньи Хустины, так что научилась быть пунктуальной, как ее отец Хосе, который никогда не опаздывал на табачную фабрику. Потом встает Исабелита. А вот у Хосе сегодня выходной, и он решил еще немного понежиться в постели, будто маркиз.

Убрав письмо для Хуаны в ящик комода, Лали помогает матери готовить завтрак. Позже она отправится на поиски человека, который продолжает служить связным между территорией франкистской Испании и красной, все более уменьшающейся. Его зовут Кристобаль Хименес, но люди знают его под прозвищем Воробей.

Выяснить бы еще, где он теперь.

– Хорошо, что у нас тут по-прежнему есть кофе, – говорит Мерседес, ставя кофейник на огонь. – Вот в Мадриде, говорят, из-за дефицита перешли на цикорий, представляешь?

Лали шутливо морщится, изображая отвращение.

Когда она режет к завтраку вчерашний хлеб, Кармина вдруг подходит со спины и обхватывает ее руками, положив голову сестре на плечо.

– Как же я по тебе скучала, сестренка, – говорит она.

От нее не отстает Исабелита, бойкая, живая, она прыгает от радости и не сдерживает эмоций, потому что в ее мире еще нет границ.

– И я тоже, Лалита! – кричит она, когда Кармина уступает ей место в объятиях сестры.

На другом конце маленькой кухни Мерседес с улыбкой наблюдает за своими маленькими женщинами. Кофейник свистит, как ночной сторож, и она поспешно снимает его с огня.

– Исабель, иди разбуди отца, – просит она младшую дочь.

Та ворчит, но все-таки подчиняется. Однако выполнить поручение она не успевает.

Ее останавливают два удара в дверь квартиры. К Мерседес разом возвращаются все страхи.

– Кто это может быть в такой час? – спрашивает она, бледнея.

– Ах, мама, – спешит успокоить ее Кармина. – Это, наверное, Элоиса, она собиралась мне занести записку для доньи Хустины.

Старшая сестра выходит из кухни и отодвигает Исабелиту, которая застыла у дверей. За ней идет Мерседес, а потом Лали.

Поэтому Лали видит его последней.

Букет цветов, красных роз, которые изящной формой округлых бутонов говорят «я люблю тебя».

Букет, а за ним лицо, знакомое только ей.

– Клементе? Что вы тут делаете?

Аккуратно причесанные волосы, лицо киногероя, прямая осанка – но стоит ему открыть рот, как появляется слабая дрожь, робкая, юношеская.

– З-здравствуйте, Л-лали.

Все взгляды обращаются на среднюю сестру, которая не знает, куда деться. Она повторяет свой вопрос:

– Что вы тут делаете?

Она всю жизнь будет ему припоминать, какого стыда он ее тогда заставил натерпеться.

– П-простите, что в такой ранний час, – отвечает молодой человек серьезным и хорошо поставленным голосом. – Но я не мог больше жд-дать. Я пришел подарить вам вот это.

Он протягивает букет цветов, пока Лали, поколебавшись, не принимает его и не подносит машинально к лицу.

– И еще поговорить с вашим отцом, если можно, – продолжает Клементе.

Свежие розы пахнут обещанием.

– С моим отцом? – удивленно переспрашивает Лали.

Обещанием вечной любви, троих детей, резвящихся на пестром полу квартиры на окраине города, отпусков на море в Роте, счетов, медленных танцев в обнимку на празднике Святой Анны.

– Да, с вашим отцом. Я хотел бы попросить у него позволения за вами ухаживать.

Женская тюрьма Малаги, август 1937 года

Перед ней дедушка держит за руку внука. Лали с любопытством смотрит на него. Мальчик, кажется, не шевельнул ни одной мышцей с тех пор, как час назад они встали в очередь, которая к этому времени уже обогнула здание тюрьмы.

Жара давит, хотя Малага – это не то что Севилья, здесь ветерок со стороны порта немного облегчает удушливый жар, как будто исходящий из печи.

Мальчик вздыхает.

– Долго еще, деда? – спрашивает он.

Ребенок гладко причесан на косой пробор, аккуратно, как на модной картинке.

Дедушка смотрит на него и лаконичным жестом, выставив ладонь, просит еще потерпеть. Потом гладит внука по щеке и улыбается ему с такой же нежностью, с какой глядят херувимы с барочных картин.

– Чуть-чуть осталось, солнышко, – обещает он хриплым надтреснутым голосом.

Это второй раз, когда Лали приезжает навестить Хуану. Второй раз она стоит в очереди, чтобы попасть на еженедельное свидание по другую сторону черты, словно из быка на корриде превратившись в тореро. Ей даже кажется, что она узнаёт кое-кого из людей, стоящих в очереди перед ней и после нее: вот та женщина пришла повидаться с дочерью, вон молодые парни, еще почти дети, навещают мать.

Она гадает, пришел ли кто-то из них к заключенным из двадцать третьей камеры восточной галереи. Не пришли ли дедушка с внуком к Фрихильяне, Ангустиас, Эльвире, женам, матерям, дочерям, якобы обладающим красным геном, об обнаружении которого объявил тот психиатр после экспериментов в тюрьме.

– В порядке очереди и без лишних разговоров! – раздается голос надзирательницы от входа в тюрьму. – Документы и передачи готовьте для проверки!

Мальчик перед Лали нервно завертелся, не выпуская руку дедушки. Тот свободной рукой держит пакет, перевязанный камышовой веревкой. Лали тоже с пакетом, в который уложила все, что смогла достать в бакалее у дона Марсиаля, куда ходит за покупками с детства. Засахаренные орехи, солонина из свинины, кусочек сыра, семечки…

Она знает, что Хуана будет радоваться, как маленькая. Прекрасно знает.

Очередь начинает двигаться. Через несколько минут Лали подходит к посту проверки. Надзирательница, которая, кажется, не узнала бывшую заключенную, осматривает передачу и проверяет документы, где сказано, что она пришла навестить Хуану Очоа и ее дочь Эсперансу.

Только тогда, прочитав эти имена, надзирательница – ее прозвали Хромоножка, потому что она ходит, качаясь, как дрейфующий корабль, – поднимает взгляд и узнает ее.

– Ты, что ли?

Лали кивает.

– Как они там? – спрашивает она и ждет ответа от фалангистской надзирательницы.

Та бросает «нормально», едва оторвав глаза от документов севильянки.

– Пойдешь в третью группу. Десять минут, порядок сама знаешь.

Лали кивает и торопливо продвигается вперед, чтобы не отстать и не ругаться потом с кем-нибудь, кто попытается пролезть без очереди, желая пораньше попасть в зал свиданий. Она снова оказывается за дедушкой и внуком, которых тоже распределили в третью группу.

Первую и вторую группы уже повели внутрь. Там им снова придется стоять в очереди, потому что посещение во франкистской тюрьме – это прежде всего долгое упражнение в ожидании: несколько часов на ногах, из очереди в очередь, и все ради десяти минут в двух метрах от дорогого человека.

– Это все чтобы нас деморализовать, – сказала ей однажды женщина, которая стояла в очереди на свидание с дочерью. – Чтобы мы сдались и перестали приходить. Только не дождутся, клянусь памятью всех моих родных. Меня, девочка, никто не переупрямит.

Долгое ожидание располагает к беседам, которые, впрочем, не затрагивают политику – мало ли кто может слушать. Лали разговорилась с дедушкой о погоде, которая в этот утренний час уже обещает палящую жару. Они с внуком приехали из Мотриля повидать мать мальчика, Кораль, которая сидит в западной галерее.

Лали подмечает прямую, величавую осанку старика – с таким достоинством держатся бедняки, не стыдящиеся своей бедности. Он в шляпе, и Лали думает, что он, возможно, еще недавно носил кепку или берет – республиканские головные уборы пришли было на смену цилиндрам и буржуазным шляпам, но теперь в городах, взятых войсками франкистов, возвращалась прежняя мода.

«Победить или проиграть в войне – это надеть или снять шляпу», – подумала она как-то раз, когда, гуляя по франкистской Севилье, стала снова замечать федоры и котелки на головах мужчин.

– Наша очередь, деда! – вдруг восклицает мальчик, прерывая разговор старика и Лали о том, как утомительно добираться на грузовике: «По этим колдобинам, как ни усаживайся, все равно трясет».

Дверь, ведущая на галерею, открывается и выпускает вторую группу, которая только что побывала на свидании. Дальше одна из надзирательниц кричит: «Третья группа, на вход!» – обращаясь к следующим нескольким десяткам посетителей, которые ждут у двери, чтобы увидеться с близкими.

Они входят в зал свиданий и рассредотачиваются вдоль белой черты справа. Лали спешит занять место поближе к зарешеченным окнам, выходящим на реку, – там она встречалась с Хуаной в прошлый раз и надеется встретиться теперь.

Последнее ожидание длится пару минут. Другая надзирательница открывает дверь за чертой слева, ведущую внутрь тюрьмы, и заключенные торопливым шагом заполняют зал. Мгновенно поднимается гомон голосов, приветствий, выкриков, чтобы поскорее привлечь внимание заключенных и не терять ни одной из десяти минут, отведенных на краткую встречу.

– Я тут, Хуана!

Лали наконец видит ее и машет рукой. Хуана выходит одной из последних, у нее на руках Эсперанса, спокойная, невзирая на гул голосов.

– Привет, Лали! – говорит Хуана, наступив носком туфли на белую черту слева. – Я тебя и не ждала сегодня!

Одна из надзирательниц, следящих за нейтральной полосой, делает ей знак отступить назад. «Ноги, заключенная».

– А я по вам соскучилась, Хуана! – улыбается Лали.

Видя ее, Лали думает, что подруге невероятно к лицу материнство. Несмотря на скудный паек, недосып и отсутствие удобств, у Хуаны цветущий и здоровый вид. Волосы у нее собраны в милый хвостик, на ней такая же свежая сорочка, как у всех заключенных, она улыбается, синие глаза сияют.

– Ну-ка, покажи мне ее, как там Эсперансита?

Кордовская учительница поворачивает к ней ребенка, ясные глазки смотрят на заключенных вокруг. Лали прикрывает лицо ладонями – «Ку-ку!» – пока у нее не получается, несмотря на расстояние, вызвать у малышки улыбку.

– Как она выросла и какая красавица!

Она сдерживается, чтобы не сказать Хуане, как ей невыносимо хочется сделать несколько шагов вперед и приблизиться к ним. Но она знает, что накажут за это не ее, а подругу. Не раз заключенные оказывались в карцере из-за родственников, которые шагнули за черту в зале свиданий.

Но это желание никуда не делось, оно пульсирует в ее мышцах. Жажда обнять их и осыпать поцелуями.

– Ну что, как дела? Как тут все? – спрашивает Лали после короткой паузы.

Хуана снова прижимает Эсперансу к себе, укутав в тонкую пеленку.

– Тут время не движется, Лали. Сама знаешь. Все по-прежнему. Малышка уже улыбается и осваивается в мире, как видишь. В отделении матери и ребенка она всех очаровала. Даже надзирательниц, представляешь?

Лали кивает и шутит:

– Если ей досталась улыбка от матери, она из всех будет веревки вить.

Голоса вокруг становятся громче – приближается окончание краткого свидания. Так много надо друг другу сказать. Так мало времени.

– А у тебя как дела? – спрашивает Хуана. – Как семья?

Лали хочется все рассказать ей в мельчайших подробностях, как она рассказала бы в уютной обстановке какого-нибудь кафе возле Новой площади, где по-прежнему обслуживают тех, для кого война стала только небольшим перерывом в привычной жизни.

Сидя за столиком, она рассказала бы подруге, что недавно получила письмо с перечнем обвинений, которые ей предъявляет севильская комиссия по чистке в области начального образования: сочувствие Народному фронту, антирелигиозность, уклонение от участия в деятельности Национального движения.

– Мне не на что жаловаться, Хуана. Дома все хорошо, – врет она.

На самом деле она сейчас дописывает ходатайство, в котором отвечает на обвинения. Комиссия дала ей на это срок в десять календарных дней. Но ей потребуется не больше двух.

– Ну, мне тут кое-что прислали домой… – признаётся она наконец, стараясь говорить потише, чтобы не услышал никто из посетителей рядом с ней.

– Что прислали? – спрашивает Хуана и наклоняется над нейтральной полосой, чтобы лучше расслышать.

– Письмо из комиссии по чистке, – отвечает Лали. – Со списком обвинений, понимаешь?

Хуана за чертой слева морщится.

– Ну и что, ты же знала, что оно придет. Мне тоже несколько дней назад прислали. Я не увидела там ничего для себя нового. А тебя в чем обвиняют?

Лали объясняет, несмотря на расстояние и гомон голосов. Чтобы опротестовать все эти обвинения, она составила ответ, официальный, аккуратный и благочестивый, своим аккуратным почерком выпускницы католической школы.

Округлости «о», хвостики «а», змеиные изгибы «s».

– Мне дали десять дней на ответ, – подытоживает она. – Как и тебе, полагаю.

Для своей защиты Лали заручилась свидетельством директрисы католической школы, которая в письменном виде от имени преподавательниц заверяла, что девушка была примерной ученицей и преданной христианкой.

Мерседес верит, что это заступничество поможет, как будто уповая на чудо.

– Разве может кто-то не поверить словам монашек? – сказала она дочери, добившись, как победы, чтобы сестра Мария Луиса оказала им такую любезность.

Эсперансита вдруг расплакалась. Хуана принимается ее укачивать под колыбельную, и в считаные секунды малышка успокаивается.

– При подготовке материалов дела комиссия обычно обращается туда, где учитель работал, – говорит Хуана, убедившись, что Эсперанса уснула. – Так что на тебя, как и на меня, наверняка собирали показания в Алькала-дель-Валье. Неизвестно только, кого они опросили.

Лали кивает. На самом деле и она, и кордовская учительница прекрасно знают ответ. Комиссия наверняка обратилась к священнику, дону Сатурнино, и его прихожанам, таким как Пури или Хавьер, а они не преминули сообщить, что учительницы не ходили к мессе.

– Можно попробовать спросить у жителей деревни, – предлагает Хуана. – Возможно, кто-то еще готов свидетельствовать в твою пользу. Когда я отсюда выйду, наверное, попробую.

Лали удивленно поднимает брови, как будто спрашивая: неужели она верит, что кто-то в деревне вызовется им помочь в таких-то обстоятельствах? Хуана сама понимает, что сказала глупость.

– Ладно, на самом деле я в это не верю, – исправляется она. – Послушай, Лали, сделай то, что в твоих силах. В конце концов, в какой школе ты хочешь преподавать? – Она делает паузу, чтобы убедиться, что надзирательница, следящая за порядком, ушла в другой конец зала, отчитать родственников, которые хотели дотянуться до заключенной. – В школе для мальчиков-патриотов и домохозяек? В школе без поэзии и без критического мышления? Я не уверена, что хотела бы оставаться учительницей в такой школе. Во всяком случае, пока Испания в таких руках.

Лали тоже косится на надзирательницу: та несколько раз ударила дубинкой провинившуюся заключенную – кажется, ее зовут Маргарита. Да, Хуана права. Разве хочет она продолжать преподавать в школе, которая настолько далеко ушла от всего, чему Лали учили? Она хмыкает и спешит сменить тему, зная, что у них остается не так много времени до конца свидания.

Тут она вспоминает, что хотела еще кое-чем поделиться с Хуаной: рассказать про молодого человека, который так старается с ней сблизиться.

Она вздыхает.

– О, знаешь что еще? За мной ухаживает молодой человек. Пока что ничего серьезного, но он мне нравится.

Признание заставляет ее покраснеть, и у нее появляется красивая ямочка на левой щеке и юный блеск в глазах. Хуана смеется.

– Вот это да! И кто он?

Лали снова озирается вокруг, потому что кому-нибудь может быть знакомо имя, которое она собирается назвать. Имя молодого человека, работавшего в этой тюрьме всего несколько месяцев назад.

– Только ты меня не ругай, ладно? – просит она Хуану, стоящую в ожидании за нейтральной полосой. – Это Клементе. Помнишь его? Ассистент того доктора, который проводил эксперименты с красным геном. Но ты учти, Клементе от него отмежевался. Он больше не работает с доктором, потому что не согласен с тем, что они тут делали.

Хуана удивленно кивает.

– А он разве не фалангист? – спрашивает она.

Лали знала, что подруга об этом упомянет.

– Он вступил в молодежную секцию, чтобы уехать из своей деревни, – предлагает она заранее заготовленное оправдание. – Он славный парень, Хуана. Хорошо со мной обращается, и мои родные в нем души не чают. Родителям он очень нравится, представляешь? Мать все повторяет, что мне надо выйти замуж и строить семью. Раз уж я не могу преподавать, что еще мне остается?

Свисток и окрик надзирательницы перекрывают шум голосов:

– Заканчивайте, арестантки!

Заключенные и родственники вокруг девушек спешат закончить начатые разговоры. Однако Хуана после последних слов Лали молчит, как будто не в силах скрыть разочарование.

– Конечно, что еще тебе остается, – шепчет она и качает головой.

Лали прочла это по губам и увидела разочарование в синих глазах. Ей становится неловко, и она снова меняет тему.

– Кстати, Хуана, про твой суд что-нибудь известно?

Надзирательница, следящая за временем свидания, снова дует в свисток.

– Уже совсем скоро, говорят. Надеюсь, что мне разрешат растить дочь, – улыбается она и смотрит на Эсперансу и ее спокойное личико.

Заключенные и родственники прощаются, обмениваясь последними «я люблю тебя».

– На выход, ну-ка быстро!

Лали и Хуана машут друг другу на прощание, протягивая незримые нити воздушных поцелуев.

– Береги себя, Лали!

Севильянка еще не знает, что больше их не увидит.

– Все будет хорошо, Хуана!

Ее улыбка и спокойное личико самой очаровательной малышки на свете останутся в памяти Лали, даже когда год за годом, десятилетие за десятилетием воспоминания о подруге и ее дочери будут стираться.

Поместье Басан, Сьюдад-Реаль, апрель 1972 года

Телефон разбудил ее, как грохот молотка по голове. У Альбы было похмелье. Через несколько секунд постучалась Фелиса и сказала, что ее просят к телефону. Альба вылезла из кровати, скорчив гримасу Давиду, который тоже проснулся. Пошатываясь, она прошла к двери и выглянула спросить Фелису, кто там звонит.

– Лали, учительница из Севильи.

Услышав это имя, Альба бросилась в гостиную, поскорее узнать, что хочет рассказать Лали. Прошлым вечером она отмечала свое тридцатипятилетие вечеринкой в узком кругу: муж, несколько друзей из Мадрида и двоюродные братья и сестры со стороны матери. О недавно почившей графине не говорили. Об отсутствии у именинницы детей тоже, как и каждый год. Альба и Давид уже привыкли об этом не переживать, сосредоточившись на других устремлениях: работе, путешествиях, светских мероприятиях, как будто их жизнь навсегда останется такой, как в двадцать с небольшим лет, жизнь пары, которой, по-видимому, суждено остаться бесплодной, словно красивому дереву, на котором так и не вырастут ни яблоки, ни фиги, ни груши.

– Алло? Лали? – спрашивает она, почесывая растрепанную голову.

– Здравствуй, Альба! Мы ее нашли!

Та пока не понимает, о ком речь.

– Кого нашли?

В доме стоит тишина после вечеринки, которая окончилась всего несколько часов назад.

Фелиса тем временем начинает приводить все в порядок.

– Сестру Марию! – радостно сообщает севильянка.

Лицо Альбы сразу светлеет.

– Что? Монахиню?

– Ее самую! Не пойму, как мы раньше не сообразили. Несколько дней назад я перед сном вспоминала нашу встречу с Долорес, и мы с Клементе кое-что поняли: ведь та же самая конгрегация, которая окормляла тюрьму в Малаге и к которой принадлежала сестра Мария, занимается религиозной помощью в больнице, где он работает. То же облачение, те же девизы, те же основатели. Дочери милосердия!

Альба кивает. Кажется, она слышала это название.

– В больнице десяток монахинь, они в основном ухаживают за пациентами, прежде всего за хронически больными и умирающими, – продолжает Лали. – Так что Клементе два дня расспрашивал их о той молодой монахине, с которой я познакомилась в малагской тюрьме. Выяснял, не слышал ли кто-то из них о такой. А это было непросто! Сама подумай, какая пропасть монахинь по имени Мария в Испании. Потому он сразу пошел к самым старшим – молодые вряд ли могли чем-то помочь. И когда он расспросил сестру Франсиску, сестру Гертрудис и настоятельницу, сестру Марию Луису, нам наконец-то улыбнулась удача. Настоятельница как раз и навела его на след некой сестры Марии: она вспомнила, что та была совсем молоденькая и что под конец первого года войны ее перевели из тюрьмы в Малаге в школу Святого Викентия в Хаэне, где она начала преподавать.

Альба кивает, удивленная тем, какие у супругов вдруг обнаружились детективные таланты.

– И ты уверена, что это она? – уточняет она.

Лали на том конце провода утвердительно хмыкает. Альба легко представляет себе, как ее губы расплываются в улыбке в окружении морщинок.

– Почти уверена! Когда Клементе мне рассказал, я поняла, что это наверняка та, кого мы ищем. Сестра Мария, которая оставила службу в тюрьме, чтобы стать учительницей, – это может быть только та монашка, которую знали мы с твоей матерью.

Альба улыбается Фелисе: та остановилась около телефона и наблюдает за тем, с каким энтузиазмом ее подопечная слушает Лали.

– Так поехали туда сегодня же!

Школу Святого Викентия де Поля в Хаэне открыли для бедных районов Сан-Хуан и Ла-Магдалена. Ее основали в конце девятнадцатого века как дошкольное учебное заведение, а спустя годы ею начали руководить Дочери милосердия, получившие школу в свое распоряжение по указу епископа. С тех пор там служит около десятка монахинь, которые обучают детей по государственным программам и организуют курсы машинописи, кройки и шитья для местных девушек.

– Это здесь, так?

Покружив по лабиринту городских улочек и несколько раз спросив дорогу у местных жителей («Школа? Да, увидите церковь Святой Екатерины, школа будет как раз напротив»), они наконец ее находят. Альба чувствует на себе озадаченные взгляды – некоторым странно видеть, что две женщины ездят на машине одни, без мужчины за рулем. После того как «Сеат–600» паркуется на небольшой площади перед школой, Лали смотрит в окно и разглядывает фасад из красного кирпича, где на табличке значится «Школа Святого Викентия де Поля».

– Да, это здесь, – подтверждает она.

В этот солнечный день Альба заехала за ней в девять утра. У нее уже был полный бак, так что остановились они по пути только один раз, выпить кофе и сбегать в туалет. Из Севильи они выехали по шоссе S–15 на Лора-дель-Рио, промежуточный пункт по пути в Кордову, и свернули на национальное шоссе N–4. А там оставалось только не пропустить съезд с N–432 на Хаэн, о чем позаботилась Лали, следившая за дорогой по карте.

– Нам туда.

Лали открывает дверь и выходит из машины. Она снова смотрит на фасад, гадая, встретит ли сейчас сестру Марию, которая когда-то помогла появиться на свет ее молодой спутнице. Лали охватывает смесь предвкушения и страха; она жаждет увидеть монахиню, но не знает, готова ли к этому.

– Как думаешь, нам повезет? – спрашивает ее Альба, помогая преодолеть несколько метров, отделяющих их от двери школы.

Лали скрывает бурю эмоций за улыбкой.

– Если и не повезет, наверняка нам тут помогут, – отвечает она.

Переступив порог школы, они поднимаются по лестнице и попадают в маленькую приемную, где изображения Христа и Девы Марии на стенах перемежаются призывами к святости и служению. Это место сразу кажется Лали знакомым, потому что все католические школы в Испании чем-то похожи, как бы ни разнились конгрегации, которые ими управляют. Монахиня в белом облачении за стойкой администратора здоровается с гостьями.

– Чем могу вам помочь?

Она радушно улыбается; у некоторых монахинь такая улыбка как будто навеки закрепляется на лице, едва они приносят свои обеты.

Инициативу берет на себя Альба. Она подходит к стойке, Лали следует за ней.

– Добрый день. Мы хотели спросить вас об одной монахине – насколько нам известно, она преподает в этой школе. Ее зовут сестра Мария.

Монахиня вежливо кивает.

– Сестра Мария Муньос или сестра Мария Гонсалес?

Альба выжидательно смотрит на Лали.

– Я не помню ее фамилию. Видите ли, сестра, я знала ее много лет назад. Она примерно одного возраста со мной, ей сейчас должно быть около шестидесяти. Невысокая, светлокожая.

Она обращается к своим воспоминаниям в поисках более точной характеристики, какой-то черты или особой приметы, но ничего не находит. Однако дежурной монахине этого и не требуется – она уже остановилась на одной из двух.

– В таком случае вы, должно быть, имеете в виду сестру Марию Муньос, потому что Гонсалес, бедняжке, уже под восемьдесят. Хотите с ней повидаться? Кажется, у нее сейчас урок…

Альба и Лали кивают. Монахиня опускает взгляд на бумаги, пока посетительницы ждут. Она водит пальцем по строчкам и ищет имя сестры Марии, приговаривая: «Сестра Мария Муньос, нынче у нас вторник…»

– Вот! – вскоре восклицает она. – Да, у нее занятие в пятом классе. Физкультура. – И она поднимает взгляд, чтобы спросить у Лали: – Хотите, сходим к ней сейчас? Раз вы ее старая подруга, полагаю, вам можно заглянуть на урок, чтобы с ней поздороваться.

Севильянка кивает.

– Ну что ж, пойдемте.

Монахиня выходит из-за стойки и жестом приглашает женщин следовать за ней по длинному коридору. «Вы впервые в нашей школе?» – интересуется она. Лали и Альба отвечают утвердительно, и дежурная пользуется случаем, чтобы показать им некоторые помещения по пути во двор, где проводятся уроки физкультуры. «Здесь у нас капелла», «А это актовый зал». Лали кивает, думая, как же давно она не бывала в школах.

Страшно даже подсчитать, сколько лет.

Проходя мимо классов, она слышит детский гомон и спокойные, строгие голоса учительниц, ведущих урок музыки (третий класс, доска, исписанная скрипичными ключами) или истории Испании (шестой класс, пожилая монахиня рассказывает про Реконкисту и Сида). Наконец дежурная приводит их во двор.

Там школьники гоняются друг за другом, как будто играя в кошки-мышки. Посередине стоит монахиня и время от времени дует в свисток, словно дирижируя оркестром.

– Вон она! – указывает дежурная монахиня. – Между прочим, сестру Марию очень любят в нашей школе. Дети ее обожают: она и игры придумывает, и сказки рассказывает, и песни поет.

Лали кивает. Она вздыхает и сжимает кулаки, чтобы побороть волнение.

Подойдя ближе, она быстро понимает, в чем смысл игры. Ребята кружат около монахини, словно цветные лепестки садовой вертушки, и ловят друг друга. При этом они выкрикивают слова: «Груша!», «Мяч!», «Машина!» – и распределяются на группы в соответствии с типом существительных: конкретные, абстрактные, исчисляемые, неисчисляемые. А монахиня задает темп, указывая одним, двумя или тремя свистками, какой тип существительных сейчас в игре.

– Сестра Мария! – окликает ее дежурная издалека.

Услышав свое имя, она разворачивается, взметнув полы белого облачения.

Лали кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Она глубоко вдыхает и выдыхает.

– Что? – произносит сестра Мария.

Лали хватает нескольких секунд. Та же улыбка. То же лицо, которое чудесным видением заглянуло в карцер малагской тюрьмы, чтобы ее вызволить. Те же спокойные черты, совсем не изменившиеся, как будто время проходит только для мирян, но не для монахинь. Это она.

– Сестра Мария?

И тот же самый голос.

– Ах, Лали, ради всего святого! Ты ли это?

С течением времени Лали забыла некоторые детали того вечера. Какую роль она играла в рождественской постановке, что говорили ее одноклассницы, та, что играла Марию, и та, что играла архангела Гавриила, или как сестра Пакита поняла, что с Лали что-то неладно, и какими словами Лали ей в конце концов призналась.

Но реакцию наставницы – глаза, сверкающие как две луны, скрежет зубов от еле сдерживаемой ярости – она забыть не смогла. Никогда.

Оставалось совсем немного до конца первого учебного триместра, и вся нежность, с какой сестра Пакита обращалась с ученицами в классе, в капелле или на прогулках во дворе, разом испарялась, как только дело касалось самого долгожданного момента в году.

– Девочки! – кричала она со сцены с либретто в руке. – Если вы и завтра собираетесь так выступать, лучше отменим спектакль!

Каждый год в ноябре, после праздника Всех Святых и дня поминовения усопших, наставница приступала к работе в классе с одной-единственной мыслью: чтобы рождественская постановка в этом году затмила прошлую.

– Еще раз, с самого начала!

И это была отнюдь не простая задача: в прошлом году родственники учениц аплодировали стоя целых четыре минуты.

– Вы меня слышали? – Она машет рукой на девочек. – Ну-ка, все по местам!

Впрочем, декорации в этом году благодаря содействию родительского комитета уже превзошли прошлогодние. Удалось достать несколько больших тюков шерсти альпака́, вифлеемские ясли ничем не уступали тем, что дали приют библейской чете беглецов, и все детали были на месте: и кусты, и гирлянды, и лампочки, изображающие звезды на небе, а главное, путеводная звезда, которая появится в нужный момент, когда сестра Пакита даст указание машинисту сцены, как в настоящем театре.

– Ну, сестра! Опять?

Все было готово к представлению, кроме артисток – девочки едва справлялись с волнением накануне выступления. Сбивались и Росарио, и Касильда, и Мария, и Теодора, но хуже всего дела обстояли у той, кому доверили одну из самых важных ролей.

– Лали, ты будешь святым Иосифом, – объявила сестра Пакита в начале ноября, когда стала распределять роли. – У тебя замечательно получится, вот увидишь.

Девочки поспешили занять свои места, чтобы повторить первое действие. В нем (сочиненном самой учительницей) Бог поручал архангелу Гавриилу найти на карте мира поселение народа Израилева, где живет Мария, роль которой играла маленькая Аманда. Пока шло действие, Лали ждала за кулисами, наблюдая за одноклассницами. Тут к ней подошла сестра Пакита, наклонилась к ней всем своим маленьким сухоньким телом и сказала девочке, у которой все чесалось от бороды и серого кучерявого парика:

– Ну-ка, рассказывай, что с тобой творится, Лали? Вчера у тебя все прекрасно получалось.

Этим утром на репетиции девочка сбивалась уже на второй реплике своего диалога с Марией, в котором они обсуждают, как им быть: ребенок вот-вот родится, а царь Ирод приказал его убить.

Бежать ли в Египет или оставаться в Иудее?

– Ничего не творится, сестра, – ответила Лали, опустив голову.

Она снова почесалась через бороду. Сестра Пакита настаивала, чтобы девочки репетировали сразу в костюмах, чтобы успеть к ним привыкнуть.

– Точно?

Монахиня знала, что девочка лжет. Она попыталась заглянуть ей в глаза, погладила по щеке и сказала своим обычным ласковым тоном:

– Ты же знаешь, солнышко, ты можешь со мной поделиться.

У них за спиной, на сцене, Бог рассказывал Гавриилу о юной деве, которая родит на свет Мессию. Архангел сомневался: «Жена плотника, Господи? Почему не царица?»

– Н-ничего со мной не творится… – повторила Лали, так и не поднимая голову.

Но секрет вертелся у нее на кончике языка, рвался на свободу. Она хранила его уже несколько недель, он отравлял ей настроение, мешал спать по ночам и не давал наслаждаться гимнами в школьной капелле.

– Правда?

Лали вдруг снова ее увидела, четко, как наяву.

Руку дона Андреса, ползущую по ее колену, словно гад земной.

– Тебя что-то тревожит. Я вижу, Лали. Ты давно перестала улыбаться, и я не знаю почему. Можешь и дальше держать все в себе, но это будет разъедать тебя изнутри. А можешь рассказать тому, кому доверяешь и кто поможет тебе с этим справиться. Необязательно мне. Может быть, маме. Может быть, папе. Только не держи вот здесь. – И она указала на сердце девочки, надавив пальцем на ее грудь сквозь кучерявую бороду святого Иосифа.

Только тогда Лали подняла взгляд. Ее глаза превратились в два водопада.

– Это случилось не так давно. На исповеди. Дон Андрес меня потрогал за ногу. Я испугалась и убежала. И с тех пор больше не ходила исповедаться. Принимаю причастие грешная.

– Что?

Лали помолчала, не переставая плакать.

– Я попаду в ад, сестра Пакита?

Монахиня обняла Лали за плечи и отвела подальше от сцены.

– Ты уверена, что так все и было, хорошая моя? – спросила она, вытирая девочке слезы тыльной стороной указательного пальца.

Девочка кивнула. Потом снова спросила:

– Я попаду в ад за то, что не хожу на исповедь?

На сцене Бог велел Гавриилу поскорее объявить Марии благую весть. На этом первое действие заканчивалось. Послышались аплодисменты девочек.

– Конечно, нет, Лали, – ответила наставница, сдерживая гнев. – Поверь, в ад ты не попадешь. И дон Андрес больше ничего тебе не сделает, поняла?

Лали снова кивнула, теперь с легкой улыбкой.

– Предоставь это мне, хорошо? А теперь иди и репетируй на здоровье.

Девочка так и не узнала, что было дальше. Она не знала, что сестра Пакита, сухопарая и низенькая, в тот день явилась в приход Святого Викентия Мученика и схватила дона Андреса за грудки.

Что монахиня сказала священнику, неизвестно, но в школе он больше не показывался.

В классе сестры Марии над доской висит распятие. Лали смотрит на резного деревянного Иисуса как зачарованная. На первый взгляд этот класс мало отличается от того, где севильянка вела уроки в сельской школе тридцать с лишним лет назад: два десятка парт, выстроенных рядами, черная доска, учительский стол как алтарь. Но некоторые детали в хаэнской школе все-таки выделяются. Например, календарь на 1972 год с изображением Девы Марии. Девизы конгрегации Святого Викентия: «Милосердие», «Мудрость» – на плакате возле окна, «Вера», «Мудрость», «Служение» – на другом, рядом с дверью. Пробковая доска с несколькими листами на кнопках: расписание уроков, правила поведения. И, конечно, непременное распятие, Господь, скорчившийся от боли буквой «s».

– Подождете меня в классе, хорошо? До конца урока физкультуры всего десять минут, – попросила сестра Мария, пока дети бегали по двору туда-сюда.

Лали и Альба кивнули. Дежурная монахиня проводила их и оставила в классе одних. Лали смотрит на расписание: после физкультуры начинается самое желанное для ребят время, большая перемена. Наверное, поэтому сестра Мария и договорилась встретиться с ними в классе.

– Сильно она изменилась? – спрашивает Альба после недолгого молчания, усевшись на одну из зеленых парт.

Лали отвечает не сразу. Она вспоминает послушницу, которую знала в малагской тюрьме.

– Кажется, что время над ней не властно, – говорит она наконец.

Альба усмехается.

– Врут нам монахини, – шутит она, – у них договор не с Богом, а с дьяволом.

Лали снова молчит. Она никогда не любила говорить о религии – возможно, из-за того, сколько у нее с этим связано противоречивых воспоминаний. С одной стороны, священник, который домогался ее, когда она была маленькой; с другой – та монахиня, сестра Пакита, которая вдохновила ее посвятить себя педагогике.

И, разумеется, сестра Мария, спасшая ее из карцера, который навсегда въелся в память Лали запахом сырости и мочи.

– Неизвестно еще, – продолжает Альба после паузы, – что будет с церковью, когда кончится диктатура.

Лали фыркает.

– Когда кончится? Ты так уверена, что она кончится? – спрашивает она, скептически приподняв брови. – Я вот сомневаюсь…

Альба смотрит ей в глаза, как смотрела ее мать.

– Кончится, Лали. Поверь. Уже дан толчок. Сколько бы ни говорили о том, что Франко собирается обновить режим, назначив нового главу правительства, Карреро Бланко или кого-то еще, – демократию уже не остановить. Все трещит по швам от старости. И сам он, и его камарилья, и диктатура.

Лали колеблется, не в силах сформулировать ответ. Она снова задумывается о том, насколько Альба похожа на мать: у нее так же горят глаза, когда она говорит, даже точно так же выступает вена посреди лба, пересекающая его, как река. Да, Альба похожа на Хуану, но вдобавок наделена дерзостью нынешней молодежи, которая, кажется, ни к чему уже не испытывает уважения – швы, старость, камарилья – и особенно к этой диктатуре, разрушить которую считает своим долгом.

– Не все так просто, Альба… – начинает она, но не договаривает.

Альба этого не замечает, но во взгляде Лали таится страх, который понятен только людям ее возраста: что с поколением Альбы, поколением их детей, с нынешней молодежью случится то же, что в свое время случилось с ее поколением, когда они покорили небеса, а затем кучка военных обрушила на них бурю войны.

А Лали и ее поколение если чего-то и боятся, помимо козней немилосердного дьявола, так это повторения. Повторения войны.

– Ясно, что непросто, Лали, но… – начинает возражать Альба.

Но ее перебивает дребезжание школьного звонка, призывающее учеников на перемену.

– Сестра Мария сейчас придет, – говорит Лали и смотрит через стекло двери в коридор, который кончается выходом во двор.

Она рада, что звонок избавил ее от необходимости продолжать этот разговор, который уже вела с собственными детьми: с Аной, а особенно со средним, Пако: Франко, диктатура, демократия.

Через несколько секунд толпа учеников шумно течет во двор: одни бросаются туда бегом, другие идут неторопливо, будто совершая променад.

Лали хорошо знаком этот шум.

Альба видит, как старая учительница наблюдает за детьми через стекло в двери.

Ее губы изгибаются в неожиданной улыбке.

– Ты по этому скучаешь, да? – спрашивает Альба.

Группа ребят лет восьми-девяти, встав посреди коридора, обменивается цветными карточками.

– По урокам? Скучаю, конечно.

«У меня такой нет!» – кричит один. «Что за нее дашь?» – интересуется другой.

– А почему ты не хочешь попробовать, Лали? Я имею в виду вернуться к преподаванию, – говорит Альба и берет учительницу под руку, чтобы говорить более доверительно. – Тебе нужно сделать только шаг, и я могла бы помочь.

Лали поворачивается и смотрит ей в глаза. А потом отвечает так же, как и прежде.

– Не все так просто.

Несогласие незримо витает между ними, и Альба снова не может придумать, как ответить. «До чего же упертая эта учительница!» – кажется, думает она, но что-то опять не дает ей подобрать такой довод, который убедил бы Лали, что времена изменились. Что все плохое уходит в прошлое.

– Почему ты захотела стать учительницей? – спрашивает она.

Лали снова молчит.

– Может быть, если ты вспомнишь, как нашла свое призвание, ты сможешь снова к нему вернуться.

Севильская учительница не хочет погружаться в воспоминания, но у нее не остается выбора.

Возможно, это произошло, когда она встретила сестру Пакиту – монахиню, которая научила ее читать, писать и видеть в мире красоту. Да, наверное, это от нее Лали заразилась желанием преподавать; иногда она ловит себя на мыслях о своей наставнице, о том, как та умела заставить каждую ученицу почувствовать себя особенной.

– Наверняка что-то способно вернуть тебе любовь к преподаванию, – настаивает Альба.

Но тут голос вырывает Лали из прошлого.

– Здравствуйте! – раздается за дверью.

Они и не заметили, как подошла сестра Мария. Альба и Лали отступают от двери, чтобы дать ей пройти, и монахиня короткими шажками приближается к севильянке, широко улыбаясь.

– Ах, ради Бога, дай я тебя обниму! – восклицает она.

Объятие длится несколько секунд. Лали чувствует покой, который исходит только от людей, избранных Всевышним. Она тоже улыбается.

– Ну, как ты, Лали? – спрашивает монахиня, и ее глаза блестят от волнения. – Ты не представляешь, как часто я за эти годы думала о тебе!

– Я о вас тоже, сестра Мария.

Монахиня морщится.

– Ой, ну давай на «ты», Лали. Мы же с тобой давно друг другу доверяем, правда? – улыбается она.

Потом она предлагает гостьям сесть на любые свободные места в классе. Следующие несколько минут они рассказывают друг другу о своей жизни, рисуя ее широкими мазками художника-импрессиониста. Как Лали вышла замуж за того ассистента психиатра, Клементе, который переквалифицировался в санитары. Как сестра Мария посвятила себя религии и образованию.

– Можешь себе представить, Лали? – спрашивает ее монахиня. – Когда я принесла обет, то выбрала своей миссией преподавание. И вот я тут!

Севильянка кивает.

– Как же ты стала учительницей? – спрашивает она ее, хотя на самом деле уже знает ответ: призвание пришло к ней, когда она познакомилась с ней и с Хуаной в женской тюрьме Малаги.

– После того, как я принесла обет, настоятельница велела мне избрать для себя дело, ведь в тюрьме я служила только временно, пока идет война. И я решила, что хочу преподавать. Если честно, меня вдохновили вы с Хуаной. Мне тронуло душу то, как вы учили всех неграмотных девушек в тюрьме. Я тогда подумала: и здесь тоже есть Бог.

Лали кивает. Она так и знала; что-то ей об этом говорило.

Некоторое время они молчат. Снаружи слышится гомон учеников, играющих во дворе. Наконец сестра Мария не выдерживает и произносит с нервным видом и все той же загадочной улыбкой:

– Ну что же, а теперь выкладывайте. Мне не терпится узнать, что вас сюда привело. Полагаю, вы приехали не просто поздороваться, ведь так?

Пришло время. Лали и Альба переглядываются.

– Видишь ли, – начинает севильянка, – ты уже знаешь эту девушку, Альбу.

Монахиня поднимает брови.

– Бывшая ученица? – спрашивает она озадаченно.

Лали качает головой.

– Вовсе нет. Возможно, ты ее помнишь под именем Эсперанса. Это дочь Хуаны.

Сестра Мария вскидывает руку к лицу.

– Хуаны? – переспрашивает она. – Кордовской учительницы?

Лали кивает. Монахиня ловит взгляд Альбы, малышки, которую она столько раз баюкала в отделении матери и ребенка.

– Н-не может быть… – нерешительно отвечает она.

Лали протягивает руку и гладит ее по плечу. Обе мысленно возвращаются на несколько минут в ту тюрьму.

– Это она. Поверь мне, – ласково, осторожно говорит монахине Лали. – И она хочет выяснить судьбу своей матери, потому что ее вырастила другая семья.

Сестра Мария перебивает ее, к удивлению обеих:

– Знаю, граф и графиня де Басан.

Молчание.

– Сестра Мария, скажите, что стало с моей матерью? – спрашивает Альба серьезным тоном, устремив на нее пронзительный синий взгляд.

Монахиня молчит, выдерживая паузу.

– Я хранила эту тайну больше тридцати лет, – отвечает она наконец. – Думаю, пришло время ее раскрыть.

Женская тюрьма Малаги, сентябрь 1937 года

Сестра Мария прекрасно знает, что хорошая монахиня должна быть прежде всего благоразумной. Так ее наставляли: не привлекать внимание, не слушать чужие разговоры, ни во что не вмешиваться и не брать на себя инициативу ни в каких делах, кроме тех, где требуются забота, милосердие и усердная молитва. Ей это всегда казалось странным, потому что книги учили послушников совсем другому: завещал же Господь Адаму в поте лица его есть хлеб, а Еве – в болезни рождать детей.

Сейчас поздний вечер, и мать-настоятельница вызвала сестру Марию в свой кабинет в тюрьме. Послушница знает, что ей скоро предстоит принести обет и вступить в орден Дочерей милосердия. Знает, что настоятельница будет с ней говорить о дальнейшей службе. Знает еще много всего, но предпочитает держать при себе.

Чтобы попасть в кабинет настоятельницы, расположенный за ризницей, нужно обойти капеллу по узкому коридору, похожему на галерею в готическом соборе. Там почти не слышен шум из камер, гул голосов заключенных, которые после обычного ужина (жидкий суп, лежалый хлеб, кусочек сала) коротают время до отбоя за разговорами.

И в этой спокойной, безмятежной тишине сестре Марии удается расслышать негромкую беседу за приоткрытой дверью кабинета. Она тут же застывает на месте. Потом, припав всем телом к стене, незаметно подкрадывается.

«Никогда не подслушивай», – говорили ей. Хоть сказано «Приклони ухо свое», послушницам запрещено идти этим коротким путем. Но сестра Мария нарушает запрет; она подбирается к двери, словно змея на охоте, и заглядывает внутрь, за порог. Мать-настоятельница сидит за столом из красного дерева, перед ней стоит Росаура, главная надзирательница, как всегда, в безупречной униформе, с пучком-ракушкой на голове.

Их разговор сух и немногословен, так что сестра Мария мало что может разобрать. Лишь несколько слов. Письмо. Ребенок. Хуана.

Хуана, да, Хуана. Это имя точно прозвучало, и, кажется, его произнесла настоятельница, сестра Рафаэла, своим спокойным тоном, который наполняется змеиным ядом, когда она чем-то недовольна. Сестра Мария за дверью прислушивается, рискуя быть обнаруженной – тогда ей грозит наказание или, хуже того, исключение из ордена, ведь ей совсем скоро приносить обеты, – и наконец различает слова:

– …в письме из лаборатории Вальехо-Нагеры. Меня спрашивают, что мы собираемся делать с ребенком красной учительницы. Хуаны. – Настоятельница ненадолго замолкает. Она кладет письмо на стол и пробегает по строкам взглядом поверх очков, чтобы найти нужную фразу. – Девочку следует очистить от красного гена ее родителей, дав ей возможность получить целительное воспитание в благонамеренной семье.

Настоятельница поднимает взгляд на Росауру, и та отвечает серьезно и прямо, будто стоит перед военным трибуналом:

– Первый вариант – выбрать кого-то из ее родственников после того, как смертный приговор будет приведен в исполнение.

Сестра Мария за дверью зажимает рот рукой. Она знает, что казнь Хуаны неизбежна: учительницу известили об этом несколько дней назад. Короткое письмо сообщало о приговоре, не подлежащем отмене; военный совет уже отклонил апелляцию. В этом письме было следующее:

Новость вызвала слезы – у Фрихильяны, Хосефы, Ангустиас, даже у сестры Марии; тайные, скупые слезы, и слова о том, что Бога нет на свете, и ярость, которую сдерживали, стиснув зубы крепче, чем врата левиафановой пасти.

– Антонио Вальехо-Нагера предлагает другое решение, – объясняет настоятельница, подняв взгляд от письма. – Решение, которое гарантирует, что девочка получит христианское воспитание.

Женщины смотрят друг на друга. Из-за приоткрытой двери за ними наблюдает пара маленьких глаз.

– Что за решение? – спрашивает Росаура.

Сестра Мария всю жизнь будет считать, что ее туда привел Господь.

Что нет никакой свободы воли, а все творится по замыслу Всевышнего, а этот замысел для нее был в том, чтобы услышать слова, которые будут сказаны дальше.

– Есть одна семья в Сьюдад-Реале, они не могут иметь детей. Граф де Басан и его супруга. Вальехо-Нагера ручается, что это достойная семья. Хорошие испанцы.

Росаура ничего не говорит. Только кивает, понимая, о чем ее просит настоятельница. Вскоре сестра Рафаэла объявляет разговор оконченным, и надзирательница выходит из кабинета, чуть не столкнувшись в коридоре с молоденькой послушницей, которая никогда ей не нравилась.

– Ох, простите, сеньора, – извиняется сестра Мария, делая вид, будто только что подошла.

Монахиням не полагается быть мастерами скрытности.

– Смотрите куда идете, послушница, – огрызается Росаура.

Должно быть, уже стемнело. Сестра Мария стучится в дверь кабинета. Она беседует с настоятельницей об обетах, которые скоро принесет, и говорит, что, когда вступит в орден, хотела бы избрать своей миссией преподавание – такое решение она приняла тут, в тюрьме. Сестра Рафаэла одобряет ее выбор: «Мне кажется, это превосходное решение», – а сестра Мария продолжает думать о том, что успела сейчас тайком услышать о письме, которое настоятельница даже не позаботилась от нее спрятать.

– Христианские учительницы – вот что понадобится растерзанной Испании, когда кончится война, – заключает монахиня.

Но сестра Мария не отвечает. Она не сводит глаз с предмета, лежащего на столе рядом со злосчастным письмом.

Ключ с головкой в виде креста, на красном шнурке.

– О, да, конечно. Именно так. Учительницы, – запинаясь, говорит девушка.

Ключ, с которым настоятельница никогда не расстается и который, как известно послушнице, отпирает единственную дверь в здании, где никогда нет надзирательниц. Дверь, ведущую из ризницы наружу.

Сестре Марии известно, что все случится нынче ночью прямо перед рассветом. Она узнала об этом, пустив в ход таланты, которые ей, монахине, не следует выставлять напоказ, дабы не вызвать гнев настоятельницы.

Шпионить, скрываться в тени, задавать правильные вопросы в нужный момент она научилась в Мадриде, откуда сбежала несколько месяцев назад.

– Учительницу заберут завтра поутру, – сказала ей надзирательница, с которой они вместе дежурили в тюремной столовой.

Послушница изобразила на лице безразличие, как будто эта новость никак ее не затронула и скорая казнь Хуаны ничего для нее не значила.

– Раз ее приговорили к смерти, видно, есть за что, – заключила она с наигранным равнодушием. – Только дочку ее жалко – останется одна на белом свете.

А вот надзирательница не скрыла сожаления. Они подали обед, и сестра Мария взялась за дело. Несколько дней она размышляла, как все устроить, и составила план не хуже того, который придумали в мадридской организации «Синее спасение»[21], чтобы вывезти ее из столицы, где ей угрожала опасность, потому что красные преследовали служителей церкви.

Сколько священников, сколько монахинь пали жертвами!

«И посмотрите, что я теперь делаю, – язвительно говорит она сама себе, – пытаюсь помочь одной из красных».

Стоит глухая ночь. Слышно только, как кто-то иногда всхрапывает, но заключенные уже привыкли к этим звукам, как к уханью совы или стрекоту цикад. Молодая послушница выходит из своей комнаты и направляется в северную галерею тюрьмы, где находится отделение матери и ребенка.

Кто-то ей однажды сказал, что под покровом ночи творятся только дурные дела.

Она вспоминает эти слова, шагая по длинным коридорам мимо камер, где вповалку спят заключенные. Если кто-то встретится по пути, например одна из дежурных надзирательниц, которые стерегут входы и выходы, сестра Мария скажет, что ей нужно в капеллу, помолиться. Но ей никто не встречается, и вот послушница поднимается в отделение матери и ребенка, ступенька за ступенькой, как будто шагает по тонкому стеклу, и ее сердце колотится прямо у горла.

Она ощупью поворачивает ручку двери и осторожно входит в отделение, которое освещают только огни города, проникающие через зарешеченные окна.

Никто не шевелится. Некому ее остановить. Сестра Мария убеждается, что дежурная надзирательница дремлет в кресле у стены, рядом с кроватями нескольких заключенных и их детей. Сейчас в отделении содержится шесть детей и четыре младенца, которые спокойно спят рядом с матерями, не ведая о недоступной свободе.

Сестра Мария делает несколько осторожных шагов: вдруг надзирательница не спит, а только клюет носом. На несколько секунд она замирает как статуя, высматривая кровать Хуаны, возле которой стоит колыбелька ее дочери. Узнав учительницу – она на одной из кроватей, стоящих в ряд под окнами, – сестра Мария аккуратно, крадучись, приближается к ее изголовью.

Она бросает взгляд на Эсперансу – малышка спит, как, должно быть, спят ангелы, не ведающие хаоса.

А потом наклоняется разбудить заключенную.

– Хуана… – шепчет она. – Проснись.

И легонько треплет ее по плечу, пока синие глаза кордовской учительницы не открываются, как от кошмара.

– Ч-что такое? – спрашивает она.

Послушница подносит палец к губам. Потом, еще раз оглядевшись по сторонам, садится на кровать поверх одеяла и простыней, осторожно, словно исповедник у одра умирающего.

– Слушай внимательно, Хуана, – говорит она. – У нас мало времени.

У смерти лицо Росауры.

Главная надзирательница первой входит в отделение матери и ребенка еще затемно, при свете нескольких масляных ламп и огней Малаги, еле виднеющихся сквозь зарешеченные окна.

Следом идут еще три надзирательницы и священник, который окормляет тюрьму.

– Хуана Очоа, – громко объявляют они.

Их не беспокоит, что из-за шума просыпаются дети и вздрагивают другие заключенные. Пусть знают, что в любой момент может наступить их черед – от правосудия никому не уйти.

– Не кричите так, Росаура. Не надо будить малышей.

Хуана их ждала. После визита сестры Марии она провела остаток ночи, прижимая к себе Эсперансу, стараясь надышаться ее запахом, воображая все возможные варианты будущего, которые ждут малышку без матери.

Несколько минут назад она услышала палачей: они разорвали тишину ночи моторами грузовиков и голосами, перекидываясь шуточками и смехом. Хуана знала, что это они, те, кто спустит курок, и задумалась, скольким заключенным предназначены сегодня пули: шести, двенадцати, двадцати, как в прошлый раз?

– На выход, Хуана.

Учительница садится в постели, потом встает. Подняв взгляд, она замечает, что многие заключенные и дети уже проснулись. Она смотрит на некоторых и улыбается им с достоинством мученицы. Чей-то младенец начинает плакать, но это не Эсперанса, не ее Эсперансита, которая по-прежнему крепко спит.

– Прощайся с дочерью, – приказывает главная надзирательница.

Хуана прощалась с ней последние несколько часов, у нее уже кончились слезы. Она прижимается к малышке с долгим поцелуем и передает ее на руки одной из надзирательниц, Марии Хосе, которая стоит за спиной Росауры.

– Это одеяльце ей сшили заключенные из двадцать третьей камеры, – говорит Хуана. – Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы оно не потерялось, – просит она, обращаясь ко всем надзирательницам, и в последний раз проверяет, хорошо ли укутана дочка.

Мария Хосе кивает. Хуана предпочла бы, чтобы на ее месте была Долорес, которая присутствовала при ее родах и заботилась о малышке, пока работала в этой тюрьме, но ее недавно перевели на другую службу. Долорес точно сберегла бы это одеяло, сшитое Фрихильяной и Ангустиас.

Она гадает, сохранят ли его те, кто будет растить Эсперансу.

Несколько дней назад, когда она получила уведомление о казни, Росаура потребовала, чтобы Хуана назначила, на чье попечение оставит ребенка.

– У меня есть двоюродная сестра, которая сможет о ней позаботиться. Она подтвердила мне это письмом.

Это ее двоюродная сестра Гертрудис, дочь тети Раймунды, одна из немногих родственников, что остались у Хуаны в деревне. Но у Испании были другие планы на Эсперансу: земли в сельской местности Ла-Манчи и дворянская фамилия. Об этих планах Хуана узнала сегодня ночью из тайного разговора с молодой послушницей.

Но та кое-что придумала. И эта задумка начинается с двух слов, которые оказываются полной неожиданностью для всех присутствующих, особенно для Росауры. Два слова: «Хочу исповедаться».

Главная надзирательница озадаченно молчит. Потом оглядывается на священника, который стоит на пороге отделения матери и ребенка, вертя в руках деревянное распятие.

– Имеет право, – отвечает он.

Росаура, смирившись, все-таки кривит лицо от досады.

– Только не затягивайте, святой отец, а то ребята торопятся, – предупреждает она и цокает языком.

Священник знаком приглашает Хуану последовать за ним, в тюремную капеллу, которая находится в противоположной галерее. Переступив порог, он берет ее за плечо и наставительным тоном произносит:

– Никогда не поздно обратиться к Господу, дочь моя. Даже таким, как вы.

Хуана молча кивает. Она прикладывает все силы, чтобы сохранить спокойствие, пока удаляется от Эсперансы, спящей на руках у надзирательницы, которая старается не разбудить малышку. Ей кажется, что сейчас в полу разверзлась бездна, навеки отделяющая ее от дочери.

Множество вариантов будущего, которые останутся для Хуаны неведомыми.

– Покаяние – величайший акт любви, который ты свершишь ради дочери, – продолжает нравоучения священник. – Он обещает, что вы встретитесь в иной жизни, понимаешь?

Просьба Хуаны явно его удивила: за месяцы, проведенные в заточении, кордовская учительница то и дело вступала с ним в конфликт.

То не хотела читать «Отче наш».

То не принимала облатку.

Вдобавок наотрез отказалась крестить Эсперансу.

– Понимаю, святой отец, – отвечает Хуана, следуя плану, который они с сестрой Марией составили ночью.

Надзирательницы идут следом. В тишине утра каблуки Росауры и ее подчиненных гулко стучат по желтым плиткам коридора, ведущего из отделения матери и ребенка в капеллу с распятой фигурой над маленьким алтарем и несколькими рядами скамеек с подставками для коленопреклонения.

Там умещается чуть меньше сотни прихожан, поэтому заключенные ходят к мессе в несколько смен.

Хуане обычно выпадало идти в числе последних, иногда к этому времени уже кончались облатки, и это освобождало ее от причастия.

Войдя в капеллу, священник осеняет себя крестным знамением. Хуана делает то же самое.

– Это твоя первая исповедь? – спрашивает он.

Затем он делает знак надзирательницам подождать за дверью капеллы, желая обеспечить подходящую обстановку для того, чтобы кающаяся заключенная поведала о своих грехах.

– Только недолго, святой отец! – предупреждает Росаура из-за двери.

Священник морщится, раздосадованный настойчивостью надзирательницы. «Подождете!» – кричит он в ответ, рассчитывая расположить к себе Хуану, которая пока не понимает, что ей делать.

Последний раз она исповедовалась, когда училась в школе.

– Радуйся, Мария пречистая.

Это она все-таки помнит: «Без греха зачатая», – как будто внутри нее что-то терпеливо дожидалось возможности выйти на свет.

– Скажи, в каких грехах ты хочешь покаяться, дочь моя?

Хуана молчит. Она даже не знает, что говорить, но долго молчать нельзя. Она бросает взгляд на дверь слева от алтаря – как объяснила сестра Мария, за ней ризница, а оттуда изогнутый коридор ведет в службы Дочерей милосердия. Да, это именно та дверь, о которой говорила послушница.

– Я буду ждать за этой дверью. Когда закончишь исповедоваться, я войду и скажу, что меня прислала настоятельница. Она пожелала, чтобы в последний путь тебя проводила одна из Дочерей милосердия.

Хуана, лежа в кровати, посмотрела на сестру Марию и с сомнением нахмурилась.

– И тебе поверят?

Послушница кивнула, уверенная в своих словах.

– Я уже поговорила с сестрой Рафаэлой. Сказала, что хотела бы с тобой проститься. Мать-настоятельница очень меня ценит. Из-за того, что я перенесла в красном аду.

Священник пытается знаком ободрить Хуану и ловит ее потерянный взгляд своими серыми глазами в обрамлении морщин.

– Дочь моя, в каких грехах ты хочешь покаяться? – повторяет он.

– Во многих, святой отец, – говорит она и начинает вспоминать события, которых никогда не было, случаи, которых никогда с ней не происходило.

Она безупречно исполняет роль кающейся преступницы, узревшей райские врата, но не ведающей, дано ли ей будет в них войти. Затем священник предлагает ей вместе с ним последний раз прочесть «Отче наш», прежде чем на нее обрушится огонь винтовок.

Это сигнал – «Отче наш».

Дверь слева от алтаря отворяется.

Потом голосок.

– Святой отец, мне надо увести заключенную. Требуют.

Хуана не шевелит ни единым мускулом, ничем не выдает волнения. Священник после секундного колебания соглашается, не задавшись вопросами, которые возникли бы у человека более проницательного.

Почему послушница?

Почему не из-за той двери, в которую они входили?

Вопросов возникнет немало, но никто не решится искать на них ответы, ведь того, что сейчас должно произойти, никогда не будет.

– Когда мы выйдем, я оставлю дверь открытой. Ты ударишь меня ножом, нанесешь неглубокую рану. Я скажу, что мы боролись. Что ты нашла ключ в кабинете настоятельницы и бросилась прочь, как душа, которую уносит дьявол. У тебя будет всего минута, от силы две. Тебе надо будет держаться темных переулков. Если повезет, будет еще темно.

Хуана поколебалась несколько секунд, гадая, не снится ли ей все это, не было ли предложение юной послушницы всего лишь несбыточной мечтой о побеге. Но та коснулась ее плеча и поторопила.

Нет, это был не сон.

– Х-хорошо, – согласилась она.

Сестра Мария берет Хуану под руку и ведет за собой.

Каждый шаг тянется как год.

Послушница поворачивает ручку, и Хуана оказывается в изогнутом коридоре, по которому проносится сквозняк из-за открытой двери.

Сестру Марию будут допрашивать, и несколько месяцев над ней будет висеть подозрение, что она позволила заключенной сбежать. Но все останется в строжайшей тайне. Нельзя же было афишировать, каким способом был совершен побег из тюрьмы.

Две или три секунды.

Хуана стискивает нож в кулаке и наносит сестре Марии удар в левое предплечье, пронзая ткань и кожу. Хлещет кровь. У монахини на всю жизнь останется шрам.

Еще две или три секунды.

Свобода пахнет илом и звучит как мягкий плеск спокойного моря.

– Подожди, скажи мне кое-что напоследок, – просит учительница, остановившись на пороге.

Сестра Мария зажимает рану правой рукой.

– Что?

На востоке появляются лучи беспощадного солнца.

– Их фамилию. Тех, кому отдадут Эсперансу.

Вдруг из капеллы доносится голос Росауры – похоже, уловку раскрыли.

– Говори!

Сестра Мария слышит, как кричат имя Хуаны. Как поднимают шум.

– Н-не могу! Беги!

Но Хуана сейчас, кажется, готова рискнуть всем.

– Графы де Басан! – сдается послушница и наконец выталкивает учительницу за дверь.

Кровь из ее руки брызжет на мостовую.

– Беги же, скорее!

Хаэн, апрель 1972 года

Она убежала. Хуана убежала из тюрьмы через заднюю дверь, как исчезает фокусник, скрывшись за фальшивым зеркалом. Она убежала, а Лали и Альба снова оказались там, откуда начинали, преследуя призрак, который ненадолго показался и вновь скрылся из виду.

Рассказав о побеге Хуаны, сестра Мария сидит, уставившись в одну точку, и нервно барабанит пальцами по учительскому столу. Потом она продолжает.

– Нам повезло: все получилось именно так, как мы планировали. Я знала, что сестра Рафаэла приходит в свой кабинет после заутрени, первой молитвы дня. А все остальное время дверь обычно не заперта. Мне нужно было улучить время на рассвете, чтобы туда проникнуть и забрать ключ от двери, ведущей из ризницы наружу. Единственное, что я не могла контролировать, – это прибытие солдат, которые заберут приговоренных, но я знала, что обычно они приезжают до рассвета. Все вышло так, будто сам Господь дергал за ниточки.

Лали и Альба выжидательно переглядываются, потрясенные историей сестры Марии.

– А что было дальше? – спрашивает Лали.

– Едва Хуана убежала, как через несколько секунд появилась Росаура. Я упала на пол и притворилась, что я без сознания, как будто рана гораздо серьезнее, чем на самом деле. Но след у меня остался на всю жизнь, вот, посмотрите. – Она закатывает левый рукав облачения до локтя и показывает кривой шрам, похожий на крюк пирата. – Все побежали искать ее по окрестностям, даже дежурные надзирательницы и солдаты, которые ждали за воротами тюрьмы, чтобы отвезти заключенных на казнь. Но ее нигде не было. Хуана исчезла.

Лицо Альбы светлеет.

– Ее не нашли?

Сестра Мария качает головой.

– Конечно, нет.

– Разве ее совсем не искали? – допытывается Альба. – А вам что-то за это было?

Монахиня морщится, как будто возвращение к этим воспоминаниям разожгло угли, тлевшие у нее внутри все эти годы.

– Меня обвинили в том, что я дала ей сбежать, – отвечает она. – Мне пришлось вынести презрение Дочерей милосердия и допросы у пары весьма неприятных полицейских, нередко распускавших кулаки. К счастью, у меня еще оставались друзья, которые за меня вступились, потому что Господь – в других людях, а не на небесах, как мы привыкли верить. В свое время в Мадриде я познакомилась с влиятельной парой – доном Кармело и доньей Ауророй, у них в доме я и пряталась несколько недель от красного террора. Он состоял в Фаланге, имел связи в правительстве Франко. Он нашел мне хорошего адвоката, который позаботился о том, чтобы обвинениям против меня не дали ход. К тому же никто не был заинтересован в огласке истории с твоей матерью. Что начали бы говорить о надзирательницах и о Дочерях милосердия, если бы стало известно, что заключенная вот так легко сбежала из-под их надзора? Всё сохранили в тайне. Вся тюрьма считала, что Хуану увезли и исполнили приговор. Так оно и осталось навсегда. Вскоре после этого я принесла обеты, и настоятельница поспешила отправить меня подальше от Малаги. Вот так я начала преподавать в этой школе, где из-за войны не хватало учителей. С тех пор я здесь и живу.

Лали теребит подбородок, как будто этот машинальный жест помогает ей все осмыслить.

– А после ты ничего не слышала о Хуане? – спрашивает севильянка.

– Ничего. Я молилась Господу о том, чтобы ей удалось сбежать. Но так и не узнала, получилось ли у нее. Иногда меня тянуло о ней кого-нибудь расспросить, но я не решилась, ведь я была под следствием из-за того, что дала ей уйти. Так что я оставила это дело и уповала на милость Божью. – Она складывает руки в молитвенном жесте.

Звенит звонок, извещая об окончании большой перемены. Сестра Мария поднимается и приглашает женщин к выходу из класса. «Оставайтесь на обед, поговорим еще?» – предлагает она. Лали и Альба с энтузиазмом соглашаются. Они обедают в общине – сестра Хоакина приготовила для десятка монахинь и двух нежданных гостий сочное тушеное мясо с картошкой по-бедняцки – и за едой продолжают говорить о прошлом, которое свело сестру Марию и Лали в самом неожиданном месте.

– Так ты с тех пор не преподаешь? – спрашивает монахиня у Лали почти под конец обеда.

Та макает кусочек деревенского хлеба в соус от жаркого.

– Я два раза подавала апелляцию, чтобы оспорить решение комиссии по чистке, но ни комиссия провинции, ни Высшая комиссия в Мадриде не оправдали меня. Я не была ни штатной учительницей, ни политической активисткой. Только соблюдала закон и старалась зажечь в своих учениках, детях крестьян и батраков, любовь к учению. Но я скоро поняла: есть люди, которые считают нечто настолько простое, настолько чистое и полезное угрозой. Дети крестьян должны были оставаться детьми крестьян.

Сестра Мария ничего не говорит. Молчат и остальные монахини, внимательно слушавшие защитную речь старой учительницы, и смотрят на нее с некоторым опасением.

Да, Лали понимает, что сказала лишнее. В конце концов, они часть этой системы образования и служат режиму, который лишил многих республиканских учителей права преподавать.

Одна из монахинь, сестра Бланкита, решается ей возразить:

– А как же республиканцы провозглашали свободу, а сами запретили обучение в религиозных орденах? Это, по-вашему, свобода?

Лали понимает, что угодила в тупик.

Монахини смотрят на нее, кто с любопытством, кто с осуждением. К счастью, сестра Мария вовремя приходит на выручку:

– Сестра Бланкита хочет сказать, Лали, что было хорошее, но и дурного совершалось немало. До войны, во время нее и после. Много монахинь погибло. Каждая из нас потеряла сестер, некоторые из присутствующих тоже были на грани гибели. Но и то, как поступили со множеством других людей, тоже было несправедливо. Например, то, как обошлись с тобой. Или с матерью этой девушки. Это не было правосудие Божие, думаю я.

Монахини переглядываются. Некоторые отводят глаза и принимаются сосредоточенно доедать суп или разламывать хлеб, безразличные и как будто уже привыкшие к подобным высказываниям сестры Марии, которая, кажется, при любой возможности отстаивает идеи, какие больше никто из них не решается обсуждать.

Сестра Бланкита молчит, и сестра Мария снова обращается к Лали:

– Позволь тебе кое-что сказать. Сейчас тоже немало таких детей, как те, кого ты учила в той деревне в сьерре. Детей, которым нужно привить любовь к учению. Крестьянских детей, которые, я уверена, могли бы в будущем поступить в университеты. Вот в чем состоит наш труд. Посвятить себя им. Помочь беспомощным. И я буду молиться Господу о том, чтобы настал день, когда ты снова сможешь этим заниматься. Вернешь то, что по праву принадлежит тебе.

«Сеат–600» мчится по дороге, а Лали на пассажирском сиденье по-прежнему думает над тем, что сестра Мария сказала в конце обеда. Потом подали десерт, домашний рисовый пудинг, который Альба съела с большим удовольствием, а севильянка едва попробовала, поглощенная размышлениями о том, права монахиня или не права.

Ей всегда трудно воспринимать слова, исходящие от человека с распятием на шее, потому что у Лали непросто складывались отношения с теми, кто связан с церковью.

После десерта они пили кофе, пока не пришло время вечерних занятий, и тогда Лали с Альбой простились с сестрой Марией, вволю с ней наобнимавшись, чтобы наверстать упущенные годы.

– Надеюсь, мы еще встретимся, Лали, – сказала монахиня. – Я несколько раз в год бываю в Севилье, приезжаю повидаться с сестрами нашей конгрегации. Я тебе позвоню.

Лали кивнула. Они пообещали друг другу, что непременно скоро встретятся, но севильянка знает, что такие обещания редко исполняются. Однако она не преминула улыбнуться и искренне махала рукой на прощание, когда машина Альбы отъехала от хаэнской школы.

– Если не будет пробок, – говорит ей Альба на выезде из города, – то приедем как раз к ужину.

Лали кивает. Альба держит правую руку на руле, в левой у нее сигарета, дым которой уносится в приоткрытое окно со стороны водителя. Поскольку уже довольно поздно, она предлагает Лали переночевать в поместье Басан.

– А завтра с утра поедем в Севилью, когда я закончу с кое-какими делами, которыми нужно заняться. Или можем остаться еще на денек. Я бы тебе показала родительский дом.

Лали соглашается. Она чуть ли не впервые в жизни так далеко от дома и после посещения Хаэна вошла во вкус. Альба сообщает, что до земель графов де Басан всего каких-то сто километров, поскольку они на границе провинции Сьюдад-Реаль с Хаэном.

– Дорога долгая потому, что до самого конца Деспеньяперроса сплошные повороты, но я эту трассу знаю как свои пять пальцев, – успокаивает ее Альба.

Деспеньяперрос – кошмар для дальнобойщиков и тех, кого быстро укачивает. Лали об этом прекрасно знает, но все равно соглашается. К счастью, ее никогда не тошнит в машине.

– А какими делами тебе нужно заняться? – спрашивает она у Альбы, когда они преодолевают первые крутые повороты.

Альба въезжает на национальное шоссе N-IV после Байлена.

– Родители много финансовых вопросов оставили нерешенными. Они были уже немолоды, и граф предпочитал все делать по старинке – ну, ты понимаешь. Ни счетов, ни расписок, только устные договоренности. На какие-то земли просто нет документов на право собственности, а какие-то сделки оформляли одним рукопожатием.

Лали усмехается.

– Ладно, ведь это в порядке вещей для аристократов, разве нет?

– Да, но я юрист, – отвечает Альба и затягивается сигаретой.

Севильянка кивает. Она знает, что Альба юрист, но больше ей почти ничего не известно. Все эти дни они разъезжали с одной целью: узнать судьбу Хуаны. Однако Лали почти не пыталась ничего выяснить о ней самой – о той, которая родилась у нее на глазах и которую вырвали из рук матери как раз перед тем, как след затерялся.

– А где ты работаешь, Альба? Ты мне так и не рассказывала.

– В Мадриде, в юридической конторе, которая специализируется на трудовом праве. Мы помогаем решать трудовые споры, а кроме того, выступаем за независимость адвокатуры, поддерживаем связи с гражданскими движениями и координируем тех, кто хочет возвращения демократии в Испании.

Лали ахает.

– Сколько дел!

– Это далеко не все! – отвечает Альба с гордым видом. – Еще мы координируемся с юридическими конторами по всей стране. Например, несколько лет назад на юридической конференции в Леоне нас собралось больше тысячи – тех, кто убежден, что Испания должна двигаться к демократии, покончить с политическим волюнтаризмом и укреплять связи с Европой. Там были юристы разных политических взглядов, но знаешь, что нас всех объединяло?

– Что же?

– У нас больше нет страха перед диктатурой.

Лали кивает, не сводя глаз с извилистой дороги, пересекающей Сьерра-Морену.

– Может быть, именно это и было нужно: чтобы появилось поколение, которое больше не боится, – отвечает она, помолчав некоторое время.

Слушая, как увлеченно Альба говорит о своей работе, Лали невольно снова думает о Хуане и Сальвадоре, ее отце. Какое удивительное совпадение, думает она, что дочь в конечном счете пошла по стопам родителей, которых даже не знала: стала юристом, как отец, справедливой и смелой активисткой, как мать.

Лали взволнованно ей улыбается.

– Знаешь, ты выросла как раз такой, какой хотели бы тебя видеть родители.

Альба обращает на нее взгляд блестящих синих глаз, таких же, как у матери.

– Спасибо, Лали. Даже если мы так и не узнаем, что с ней стало, эти твои слова будут мне утешением.

И она тянется пожать руку старой учительнице, которая, не удержавшись, прослезилась.

Потому что Лали всегда была слаба на слезы.

Через час, когда день клонится к закату и небо на западе окрашивается в оранжевый, Альба указывает рукой в конец шоссе местного значения, которое идет среди пшеничных полей и пашен с тех пор, как горы остались позади.

– Вон там, на холме, – говорит она. – Это всё земли графства.

Лали прищуривается, чтобы рассмотреть белое старинное здание, которое венчает холм, усеянный оливковыми рощами и виноградниками и окруженный ровными распаханными полями, где уже приготовлены борозды для весеннего сева. Альба тем временем съезжает на грунтовую дорогу, на которой приходится снизить скорость.

«Сеат–600» подпрыгивает на камнях, испытывая на прочность подвеску.

– Моя семья управляет этими землями уже несколько веков, – продолжает Альба. – Отец очень любил перебирать родословную графов де Басан: некоторые обладали немалым весом при дворе того или иного короля. Например, мой предок дон Роман Басан-и-Хирон, как гласит семейная хроника, служил при дворе Фердинанда VII. В лучшие времена у нас были целые гектары оливковых рощ и виноградников и поля по всей комарке, на которых трудились сотни батраков. А теперь остался десяток человек и земли вокруг этого холма.

– Это тоже немало, правда? Сказать тебе, какие у меня земельные владения? – шутит Лали.

Альба морщит нос и усмехается.

– На самом деле, Лали, знаешь, что я думаю со всем этим сделать? Оставить все работникам, чьи семьи целыми поколениями трудились на нашу семью. Хенаро, Мингито, да хоть Фелисе, моей экономке. Потому что мне самой все это не нужно.

Лали удивленно кивает. Она не раз встречала людей, у которых высокие идеалы только на словах: мол, я обеими руками за революцию и пролетариат, держитесь подальше от моего кошелька.

Севильянка молчит, пока Альба, въехав за ограду, ставит машину на свободное место в гараже. Рядом припаркован огромный «Мерседес», а слева мощеная дорожка ведет ко входу в дом.

– Ух ты! – восклицает Лали, потрясенно оглядываясь вокруг.

Выйдя из машины, учительница – которая все-таки намного старше своей спутницы – потягивается до хруста в спине и несколько секунд разминает затекшие ноги, как после посадки самолета. Альба окликает ее с дорожки, призывая обратить внимание на внушительный фасад в неоклассическом стиле.

– Его перестроили по распоряжению деда моего отца. Похоже, тогда была такая мода – в подражание греческим храмам. Кстати, надо будет непременно показать тебе сад – бабушка задумала его в стиле рококо. В детстве я обожала там бродить среди фонтанов и диковинных скульптур.

Лали улыбается, вообразив, как маленькая Альба играет в огромном саду: ловит фей или устраивает чаепитие с Безумным Шляпником. Тем временем юристка, не переставая рыться в сумке в поисках ключей, зовет учительницу последовать за ней к главному входу.

Ключи она так и не находит («Да куда же я их сунула, черт возьми!»), но они оказываются не нужны: когда Альба и Лали поднимаются по парадной лестнице, дверь перед ними уже открывается.

Экономка поднимает взгляд.

Женщины встречаются у самой двери.

– Лали, знакомься, это Фелиса.

Тридцать четыре года, семь месяцев и двадцать четыре дня спустя.

– Лали?

Но Лали застыла.

Потому что эту женщину зовут не Фелиса.

Эту женщину зовут Хуана.

Женская тюрьма Малаги, октябрь 1937 года

– Имя заключенной?

Лали и Клементе отстояли почти пять часов в очереди на посещение, которая несколько раз оборачивалась вокруг здания тюрьмы, как поросячий хвостик. Пойдет внутрь только она, но он, как кабальеро, вызвался сопроводить ее в этом долгом ожидании, когда кажется, что часы остановились и каждая минута тянется целый век.

– Хуана Очоа, – отвечает Лали надзирательнице в окошке.

В левой руке у нее пакет со сладостями, ветчиной и кое-какой одеждой для Хуаны и для девочки. Мерседес связала Эсперансите шерстяную кофточку, а Лали, не вязавшая с тех пор, как училась этому в школе, сшила одеяльце для колыбели.

Девочка, наверное, уже выросла большая и красивая в свои цветущие семь месяцев.

– Хуана Очоа? – Надзирательница поднимает взгляд и хмурит лоб.

Лали смотрит на нее озадаченно.

– Да, Хуана. Учительница из Кордовы. Что-то не так?

Клементе, который стоял рядом с Лали и не вмешивался в разговор, теперь прислушивается и наклоняется заглянуть в окошко. За ним еще сотни родственников в ожидании свидания разгоняют скуку банальными разговорами, теребят руки, кто грамотный – читает книгу или газету.

– Какая-то проблема? – с нажимом спрашивает молодой человек.

Его не тревожит, что его увидят с ней, бывшей заключенной.

– Ты уверен, что хочешь со мной поехать, Клеме? – несколько раз спросила его Лали.

Он был уверен.

– Я хочу быть с тобой до самого конца, Лали, что бы ни случилось.

Она посмеялась. И сестры ее тоже посмеялись этому ответу молодого человека, как будто взятому из радионовеллы. Увидев, как она смеется, он довершил дело шутливым комплиментом, тоже достойным романтического героя:

– Знаешь, ты смеешься так, как, наверное, смеются ангелы.

Только тогда Лали стала понимать, что этот парень в синей рубашке, мечтающий стать врачом, относится к ней серьезно. Так же серьезно, как когда заступился за нее перед своими друзьями-фалангистами.

– Она не сделала ничего дурного, потому и вышла из тюрьмы.

Правда, он так и не нашел силы сказать им, что, несмотря на освобождение, Лали вскоре лишили права преподавать. Это поражение в правах они хранят в тайне или, во всяком случае, скрывают за благонамеренной ложью:

– Лали планирует сосредоточиться на детях, поэтому больше не собирается работать учителем.

Надзирательница, похоже, не знает, как объяснить Лали и Клементе, что они только что напрасно потратили пять часов своей жизни. Несколько секунд она просто смотрит на них.

– Хуана Очоа здесь больше не числится. Вы не в курсе?

– Как это – не числится? – изумленно переспрашивает Лали.

Женщина молчит.

Клементе подходит ближе, уверенный, что его мужественная фигура и униформа молодежной секции Фаланги возымеют больший эффект, чем вежливые слова невысокой девушки.

– Послушайте, сеньора, – суровым тоном говорит он. – Мы пришли повидаться с Хуаной Очоа. Говорите, что с ней. Сейчас же.

Но нет, ни его выправка, ни униформа, ни мужественный голос не помогут ничего добиться этим пасмурным октябрьским утром военного года.

– Я могу сказать только, что она у нас не числится, – сердито отвечает женщина. – И больше ничего. Мы не имеем права разглашать личные сведения о заключенных всем подряд. Только ближайшим родственникам. Вы ближайшие родственники?

– Н-нет, – с запинкой отвечает Лали.

– Вот и всё.

Девушка не сдается:

– А ее дочь, Эсперанса? Что с ней?

Женщина раздраженно цокает языком.

– Я же вам говорю: не могу разглашать сведения! Идите, не задерживайте очередь! – И она машет на них через окошко.

Клементе поднимает шум, скандалит, ругается и изображает негодование, рассчитывая, возможно, произвести впечатление на Лали.

– А можно встретиться с Росаурой, главной надзирательницей? – просит она.

Женщина в окошке смеется.

– По-вашему, ей делать больше нечего, кроме как с вами разговаривать?

Лали этого не знает, но Росаура дала подчиненным строгие указания: если кто-то будет спрашивать о кордовской учительнице, не сообщать никаких подробностей.

– Хватит, девушка, отойдите.

Клементе пытается настаивать, но надзирательница машет одному из полицейских, охраняющих вход в тюрьму: «Тут порядок нарушают!» – и полицейские оттесняют Лали с Клементе из очереди посетителей.

– А ну-ка быстро ушли отсюда! – грозят они, поигрывая дубинками.

После нескольких минут возражений и жалоб на несправедливость («Так нельзя!») сперва Клементе, а за ним и Лали всё же признают поражение.

Они идут по берегу Гуадальмедины, яростно стиснув зубы; в гладко причесанной голове Лали роится бесконечное множество вопросов.

Все они о Хуане.

Свидание проходит совсем не так, как Клементе планировал все последние недели. Сперва он уговорил отца Лали, чтобы тот разрешил ему сопровождать ее в малагскую тюрьму. Хосе сопротивлялся не только потому, что не хотел отпускать их вдвоем («Они еще не помолвлены, – говорил он жене. – Что подумают о нашей девочке?»), он вообще был против того, чтобы дочь снова встречалась с Хуаной, по чьей вине попала в тюрьму и лишилась права преподавать.

– Лали ни в чем не виновата, это все учительница-коммунистка ее обработала, – оправдывал дочь Хосе перед соседями.

Но дома он ничего подобного не говорил – это было чревато дискуссией с Лали, которая неизменно заступалась за подругу. Так что Хосе не мог нарадоваться, когда Клементе попросил позволения за ней ухаживать. Молодой человек с образованием, сотрудничает с Национальным движением, ни в каких синдикатах и партиях не состоял. Хосе сразу дал разрешение, пригласил Клементе с ними отобедать и не уставал хвалить.

Отец знал, что в Севилье найдется не много претендентов на руку Лали, учитывая, какие разговоры о ней ходили, пока она была в тюрьме. Еще и поэтому он в конце концов согласился, чтобы Клементе отвез ее в Малагу на своей машине: пусть между ними расцветает любовь, находит путь наружу, как бабочка из кокона.

Официант подходит к столику и обращается к Клементе, сидящему напротив Лали.

– Что сеньоры желают из напитков?

Молодой человек уже знает, что отвечать.

– Мне риохи. Ей бутылку воды без газа.

Далее официант подает ему меню обедов, простых, но сытных. Клементе выбрал этот ресторан из-за красивого вида на порт Малаги, куда они пришли после прогулки по берегу реки.

Клементе представлял себе этот день совсем иначе. Прежде всего, он думал, что Лали будет в хорошем настроении после свидания с Хуаной; что они прогуляются и он попробует взять ее за руку, если не будет лишних глаз; потом заглянут на пляж, он скажет ей какой-нибудь забавный комплимент из тех, которым научился от ее отца, и, наконец, приведет ее пообедать в этот ресторанчик в старинном стиле, который ему посоветовали, а здесь уже будет искать подходящий момент, которого он ждет с того самого дня, как явился к севильянке с букетом.

– Мне очень хвалили здешнее рагу из говядины, Лали. Что скажешь?

Но ей сейчас не до еды. Все ее мысли заняты Хуаной: где она, что стало с ней и с ее дочерью.

– Хорошо, – соглашается она наконец.

Клементе даже распланировал, о чем они будут беседовать за обедом. О том, как они друг другу подходят, сколько общего у них нашлось при прошлых встречах, на которых их неизменно сопровождал кто-то из сестер Лали. Клементе больше нравится, когда с ними ходит младшая, Исабелита, потому что она не обращает внимания, когда молодой человек берет ее сестру за руку.

Не то что Кармина, которая бдит, как инквизитор.

Но сейчас сестер нет рядом – это их первое свидание наедине.

– А как дела дома, Лали? – спрашивает он, чтобы завязать беседу.

Лали фыркает.

– Ничего нового. Все как обычно. У папы есть работа, слава Богу. Моя сестра Кармина по-прежнему хочет встречаться с тем малоприятным субъектом с табачной фабрики, сослуживцем отца. А младшая настаивает, что пойдет по моим стопам и будет получать высшее образование.

– И что на это говорят твои родители? – встревоженно спрашивает Клементе.

– Ну, можешь себе представить. Что хватит в доме таких ученых. Что я своим примером наглядно показала: женщинам от образования один вред. Можешь поверить?

Лали поднимает взгляд, ожидая от Клементе ответа, которым он наконец себя выдаст. С тех пор, как они стали встречаться – дома в гостиной, на прогулках, поедая мороженое на берегу Гвадалквивира, – она не перестает его испытывать вопросами, на которые убежденный фалангист должен был бы ответить резкостью или обывательским замечанием. Например, что женщине не нужно образование, потому что ее долг – заниматься домом.

Но нет, Клементе, как и прежде, дает дипломатичный ответ, словно он стрелка компаса, всегда направленная к недостижимому нейтралитету.

– Это естественно, что твои родители беспокоятся о будущем, Лали. Идет война. Но они наверняка прислушаются к голосу разума, когда конфликт окончится. И Исабелита пойдет учиться. А ты сможешь снова преподавать.

Лали смотрит на него, скептически морщась.

– Снова преподавать? Не думаю. Комиссия по чистке ясно дала понять: учительнице с моим прошлым нет места в школе.

– Но ведь ты можешь еще подать апелляцию, разве нет? – продолжает Клементе.

Лали опять вздыхает.

– Судя по всему, апелляции они рассматривают подолгу. Вплоть до нескольких лет. И в большинстве случаев только подтверждают первоначальное решение.

Клементе тянется через стол и гладит правую руку Лали. Сейчас никто на них не смотрит. Ни старшая, ни младшая сестра не следит за тем, чтобы молодые люди оставались в рамках приличий.

– Ты чудесная учительница, Лали. Этого у тебя не отнять, даже если комиссия по чистке лишила тебя права преподавать. Призвание – это ведь не бумага. Если не сможешь работать в школе, значит, будешь давать частные уроки. Всегда найдутся дети, которым нужны знания.

Лали молчит. Она не хочет себя выдать и потому сдерживает легкую улыбку, от которой у нее появляется ямочка на левой щеке. Эта ямочка сводит Клементе с ума.

– Ты так думаешь?

Он улыбается ей, как романтический герой из кино.

– Конечно.

Лали снова молчит. Она берет стакан и делает глоток воды. Ей хочется притвориться, что не произошло ничего особенного, не выдать, что она вдруг что-то почувствовала, что-то, что впервые заставило ее трепетать.

Может, как раз об этом пишут в любовных романах.

Тут она останавливает взгляд на бокале Клементе с риохой красивого фиолетового цвета. Ей вспоминается, как отец однажды сказал: «Хорошо, что у нас, в Национальной Испании, нет недостатка в вине».

– Скажи, Клементе, а почему ты мне заказал воду, не спросив меня?

Вопрос застает молодого человека врасплох, он теряется, не зная, что сказать.

– Ну…

Лали пристально смотрит на него.

– Закажи мне бокал вина, – просит она.

Клементе колеблется.

– Что?

– Вина. Такого же, как у тебя, – уверенно говорит она.

Молодой человек спешит подозвать официанта, который занят с клиентами на другом краю ресторана: «Подойдите, пожалуйста!»

– Извини, Лали. Я не спрашивал, потому что думал, что ты не любишь вино. Ты же никогда его не заказывала…

Лали слегка улыбается.

– Никогда не заказывала, потому что всегда кто-то смотрел, разве нет?

Молодой человек кивает, пока не понимая, к чему ведет Лали. Тщательно спланированная беседа, которую он себе представлял, должна была сейчас идти совсем в другом направлении и уж точно не включала такую неблагородную тему, как вино.

Официант подходит к ним, Клементе просит принести сеньорите бокал такого же вина. Когда они снова остаются наедине, повисает молчание, которое ни он, ни она не знают, как нарушить.

Пока Лали наконец не срывает обертку с этого якобы безобидного обеда, спланированного Клементе и Хосе.

– Я знаю, о чем ты меня сегодня спросишь, Клементе. Это было очень заметно, знаешь ли.

Молодой человек растерялся. Вопрос мечется у него на языке, словно у заики, который никак не выговорит нужное слово.

– Ч-ч-что?

Лали вдруг смеется. Она тоже взволнована.

– Не прикидывайся дураком. Я знаю, что у тебя в кармане. Заметила, когда ты наклонялся к окошку поспорить с надзирательницей.

Лали уже несколько дней прекрасно знала, по какой причине Клементе так стремился поехать с ней. Кармина сказала ей без обиняков:

– Даже не вздумай ему отказать, Лали. У тебя нет другого выбора, понимаешь? Папа говорит, тебе нельзя упустить этот поезд. Без работы, с клеймом красной учительницы – кто еще захочет с тобой связываться?

Клементе молчит. В его воображении эта беседа никогда не поворачивалась вот таким образом. И он не знает, что сказать.

– Если ты хочешь услышать мой ответ, Клеме, сначала пообещай мне две вещи.

Она впервые его так называет – Клеме.

Он сглатывает слюну.

– Конечно. Какие?

Лали хитро щурится, давая понять, что именно она всегда будет задавать тон. И называет первое условие.

– Ты дашь мне заказывать вино. Вино, или что угодно, что я захочу. И чтобы я заказывала сама, хорошо? Мне не нужно, чтобы кто-то это делал за меня.

Молодой человек кивает.

– А второе?

Она делает паузу. Быстро окидывает взглядом зал ресторанчика, где пара десятков клиентов увлечены обедом, не подозревая, что за этим столиком с видом на пляж два человека решают свое будущее. Она называет второе условие.

– Рубашка. Пообещай, что больше не будешь ее носить.

Он смотрит на нее исподлобья. Он гладил и крахмалил воротничок синей фалангистской рубашки с таким благоговением, будто приносил клятву родному флагу.

– Я больше не буду ее носить, – твердо говорит он.

Лали улыбается.

– Вот теперь можешь спрашивать.

Клементе снова кивает, сдерживая дрожь в подбородке и в руках. Он достает из кармана кожаную коробочку. Отодвигает свой стул и опускается перед Лали на одно колено.

– Лали, я пришел к тебе в дом и готов пойти за тобой на край света, – произносит он отрепетированные слова, которые рассчитал, как стратег, чертящий на карте план победного сражения. – Я полюбил тебя раз и навсегда, как только увидел, и не представляю свое будущее без тебя. Мне неважно, каким оно окажется, будет ли у нас работа, будут ли дети. Мне все равно. Главное – быть с тобой. Поэтому…

За соседними столиками некоторые отвлеклись от еды и наблюдают за этой сценой. Одни взволнованы. Другие уже готовы разразиться одобрительными возгласами.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Лали всю жизнь будет себя спрашивать: вот это чувство, которое она испытывает к Клементе, – любовь ли это?

– Да, я согласна.

Поместье Басан, Сьюдад-Реаль, апрель 1972 года

Она здесь. Прямо напротив. Одна рука на дверном косяке, другая беззаботным движением поправляет фартук, повязанный на поясе. Она здесь. Это она.

И этого не может быть.

– Хуана? – спрашивает Лали.

Время застывает на крыльце дома.

– Хуана?

Две пары глаз хладнокровно смотрят друг на друга, как в вестерне. Между ними, как будто собираясь разрешать конфликт на школьном дворе, стоит Альба и не знает, на кого смотреть.

– Что значит «Хуана»? – переспрашивает она.

Ни та, ни другая ей не отвечает. Лали кажется, что она не может пошевелиться, будто пустила корни, как тысячелетняя ива напротив входа в дом. Она не раз испытывала такое чувство в прошлом, особенно в войну, которая пахнет сыростью и мочой и вызывает в памяти траур и расставания, но никогда прежде с такой силой, словно вот-вот потеряет сознание и способность стоять на ногах.

– Что значит «Хуана»? Что это она говорит, Фели?

Альба ловит взгляд Фелисы, которая была рядом с тех пор, как Альба себя помнит, ее Фели, в чьи глаза она смотрела еще младенцем, когда ее вскармливала эта грудь палеолитической богини-матери.

– Фели, Фелиса, скажи что-нибудь, ради всего святого.

Но у нее тоже нет слов. У нее, у которой наготове всегда был совет в нужный момент; приемная мать не могла дать Альбе таких советов, и они всегда исходили от нее, благоразумные, дельные: «Тебе не к лицу так себя вести, Альба», «Скажи матери, что это неправильно», «Не давай мужчинам указывать тебе, как поступить, Альба».

А теперь она не знает. Не знает, что сказать.

– Фели?

Глаза Фелисы вдруг наливаются влагой, будто прорвалась плотина. И последние сомнения Лали рассеиваются: да, это ее глаза, глаза Хуаны, потому что глаза не лгут. Тот же самый взгляд, только его синева припорошена снегом времени, обрамлена морщинами, похожими на карту сокровищ, приглушена усталостью. Но это она, та учительница, которая однажды упала с лестницы, когда красила стену школы, и изменила всю жизнь Лали, как эффект бабочки или причуда капризного божества.

– Фели, скажи что-нибудь, черт возьми! Я же сейчас тут помру! – нетерпеливо восклицает Альба и демонстративно топает ногой по крыльцу, перед дверью, которую Фели открывала ей миллион раз.

Фелиса старается совладать с эмоциями, сохранить достоинство и благопристойность, какими всегда отличалась с тех пор, как служит в этом доме. Выдержав паузу, она коротко отвечает:

– Давайте поговорим внутри? – И делает правой рукой приглашающий жест, левой рукой держась за косяк двери.

Голос у Хуаны совсем не изменился, как будто она держала его в формалине. Тот самый голос, который заставлял одним окликом притихнуть самых непослушных ребят – Хоакина, Рамона, Роке; голос, который звучал в голове у Лали беспокойными ночами; голос, принадлежавший прошлому, голос Духа прошлого Рождества.

Тот же голос опять произносит:

– Проходите, пожалуйста, я все объясню.

Лали и Альба переглядываются. Настала ночь времен.

– Н-не может быть, Фели.

Наконец севильянка первая приходит в чувство. Передвигая ноги так, будто они тяжелее древесных стволов, она берет под локоть ошеломленную Альбу, в голове которой теснятся вопросы, и входит в дверь старинного дома.

– Хотите что-нибудь выпить?

В эту самую дверь тридцать четыре года назад позвонила молодая беглянка, натянув на лицо улыбку и преувеличивая свой андалусский акцент.

Поместье Басан, Сьюдад-Реаль, ноябрь 1937 года

Донья Роси беседовала со многими кандидатками, но всем в конечном счете отказывала из-за какого-нибудь пустяка. Собеседования продолжались недолго, минуты по три-четыре, и она всем задавала одни и те же вопросы: «Умеешь ухаживать за младенцами?», «Менять пеленки?», «Кормить из бутылочки?» – с высокомерием зрелой дамы – как говорили злые языки, чересчур зрелой, чтобы родить ребенка.

К счастью, приходский священник Басана, дон Теодоро, быстро положил конец пересудам, выступив с проповедью на полуденной мессе, которая собирала все окрестное население, не различая людей ни по крови, ни по состоянию кошелька.

Впрочем, графская чета всегда сидела впереди, а входила и выходила через дверь за ризницей, чтобы у них не просили милостыню оборванцы, все время одни и те же.

– Помните ли вы праведную Елисавету? – спросил священник с кафедры. – Господь соизволил даровать ей сына на склоне лет, сына, который сопровождал Иисуса как брат и совершил над ним крещение в реке Иордан. Так же Господь благословил и брак дона Элисео и доньи Роси чудесной дочкой, которая, Божией милостью, будет крещена в следующее воскресенье.

После этих слов донья Роси повернулась и посмотрела с передней скамьи на народ, показав из-за прелестного кружевного одеяльца безупречное личико своей дочери, Альбы Марии. С тех пор никто не задавал вопросов.

Ни о том, почему у нее не было живота.

Ни о том, почему она никогда не упоминала о беременности.

Ни о чем.

Поэтому донья Роси искала в кормилицы сдержанную и благоразумную молодую женщину, желательно нездешнюю, которая бы совершенно их не знала.

– На вид славная девушка, но ты разве не заметил, какой у нее дерзкий взгляд?

И так она отвергала одну за другой. Из-за самых мелких недостатков.

– У нее зуба не хватает. Не хочу, чтобы девочка росла, глядя на эту дыру.

Дон Элисео уже стал думать, что они никогда не найдут подходящую кормилицу – молодую женщину, которая поможет его супруге справиться с хлопотами и трудностями новоиспеченного материнства.

Когда они уже утратили надежду, в дверь поместья позвонила Фелиса. Она была в трауре.

Ей открыл Хенаро, стройный парень, который вырос, бегая по пшеничным полям графских земель, и со временем, заслужив доверие графа, стал экономом.

– Что вам угодно, сеньорита? – поинтересовался он.

Фелиса пыталась разгладить упрямую складку на лацкане залатанного пальто. Услышав, как открывается дверь, она выпрямилась и опустила руки.

– Добрый день. Я бы хотела увидеть хозяйку дома. Мне сказали, она ищет кормилицу.

Хенаро попросил ее подождать, пока он осведомится у графини, и Фелиса несколько минут бродила вдоль портика, любуясь огромными цветочными вазонами и величественным фасадом, украшенным пасторалями. Когда дверь снова открылась, из глубины дома донесся детский плач.

Фелиса вздрогнула.

– Сеньора говорит, что примет вас. Пойдемте, я провожу вас к ней в будуар.

Фелиса кивнула и поспешила следом за Хенаро, который вышагивал, как голенастая птица, и старалась подмечать детали барочного декора. Картины со сценами сельской жизни, портреты каких-то почтенных господ, геральдические щиты, средневековые мечи.

Она снова услышала плач ребенка.

– Донья Роси, вот девушка, которая хотела вас видеть.

Графиня сидела в каминном кресле и кормила ребенка молоком из бутылочки. Край муслинового одеяльца ниспадал ей на колени роскошными складками.

– Проходите, сеньорита, садитесь. – Она указала на кресло напротив своего. – Графа сейчас нет дома, он уехал на охоту, но я и одна могу с вами побеседовать.

Фелиса опустилась в кресло под пристальным взглядом графини. Цепкие глаза хозяйки подмечали каждую мелочь.

Одной из претенденток она отказала потому, что та села, расставив колени.

– Скажите, Фелиса, вы умеете обращаться с младенцами?

Девушка кивнула. Она прекрасно отрепетировала ответ.

– У меня сын умер несколько месяцев назад. Потому я и в трауре. Ничего у меня больше не осталось в жизни: муж погиб на войне, освобождая Мадрид от красной тирании, а родители давно умерли. Вот ищу работу, чтобы как-то прокормиться.

Графиня помолчала, возможно думая о том, что кандидатка уже удовлетворяет некоторым из условий: держится с достоинством, речь правильная, хоть и с акцентом, опрятная, не старая, но и не слишком молодая.

– Ох, матерь Божья, мои соболезнования, – ответила донья Роси и перекрестилась свободной рукой. – А скажите, откуда вы, Фелиса?

Девушка посмотрела на ребенка.

– Из Кордовы, сеньора.

– И что же вас привело в наши края? – поинтересовалась графиня.

Ребенок вдруг поперхнулся молоком из соски, кашлянул пару раз, но скоро успокоился.

Сеньора даже не заметила; бутылочку надо наклонять не так резко.

– Муж погиб в Мадриде, и я поехала туда, чтобы предать тело земле. Потом отправилась обратно на попутном грузовике, он меня довез до деревни неподалеку. Хозяйка постоялого двора, где я остановилась, сказала, что вы ищете помощницу в дом.

Донья Роси кивнула, все более укрепляясь в своем мнении.

Но оставалась еще одна, последняя проверка.

– Хотите ее покормить? – предложила она молодой женщине.

Она приподняла ребенка и переложила в быстро подставленные руки Фелисы. Девушка взяла бутылочку, принялась водить соской по губам ребенка – и тот вдруг рассмеялся.

Фелиса не выдержала и расплакалась.

– Она тебе напоминает твоего малыша? – спросила растроганная графиня.

Девушка поспешно сдержала всхлип.

– Ох, да, сеньора. И знаете что? Если вы меня возьмете, я бы могла кормить ее грудью, у меня еще есть молоко. И не придется давать ей коровье.

Графиня улыбнулась, подумав, что Фелиса – первая кандидатка, которая выдержала с отличием ее строгое собеседование. Она встала и высокомерным тоном перечислила условия, о которых заранее договорилась с мужем:

– Шесть дней в неделю, с восьми до восьми. Один выходной. Двести песет в месяц. Жить будешь в комнате на чердаке. Ты согласна?

Фелиса с улыбкой смотрела на ребенка у нее на руках, и на ее глаза снова набегали слезы. Она поспешила ответить:

– О да, конечно.

Она всю жизнь будет опасаться, что кто-то заметит: у девочки точно такие же глаза, как у нее.

– Я согласна на то, что вы предлагаете, сеньора.

Но никто не посмеет сказать, будто Альба – не дочь графов. Не дочь доньи Роси, которая протянула ей руку и объявила:

– Поздравляю, Фелиса. Вы наняты.

Альбе до сих пор не верится. Не верится ее коже, покрывшейся мурашками, ее сердцу, которое скачет, как вырвавшийся на волю жеребенок. Нет, этого не может быть.

– Т-ты и есть Хуана, Фелиса?

Они уселись втроем на кожаные диваны у камина.

– Скажи, ради Бога.

Никогда она не упоминала Бога столько, сколько теперь. Никогда не чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир переворачивается, будто от атомного взрыва. Даже когда донья Роси ей сказала, что она ей не родная мать и что настоящей ее матерью была какая-то несчастная, у которой младенца вырвали из рук в малагской тюрьме.

И эта несчастная сейчас еле может говорить.

– Да, Альба. Это я.

В камине завывает огонь.

Ни одна не решается пересечь рубеж, придвинуться к другой, упасть в объятия, которые стирают границу между двумя телами.

– Не… не могу… Не могу поверить, – произносит Альба, слабо вздрагивая.

Хуана делает первый шаг.

– Я всегда была рядом, милая. С тобой. Всегда.

У Альбы вырывается всхлип.

– Не. Может. Быть.

Она морщит нос, прищуривается, кривит губы, ее лицо все как будто стягивается в одну точку. Слезы льются рекой. Хуана протягивает ей салфетку и потом обнимает, как обнимала столько раз.

Когда Альба плакала из-за первой любви.

Когда она ссорилась с графом и графиней, которые совсем ее не понимали.

Когда поддержала ее в намерении учиться на юридическом вопреки воле отца.

Ее объятия всегда были открыты для Альбы, теплые, как дом.

Сейчас это те же объятия, но все по-другому.

– Эт-то п-правда и-или ты меня обманываешь? – спрашивает Альба с икающим всхлипом.

Она поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза Фелисе.

– Я никогда не стала бы о таком лгать.

Альба снова зарывается лицом в ее объятия, привыкая, сопоставляя открытие с той ускользающей реальностью, которая всегда была перед ней, но оставалась невидимой, как кролик, который с самого начала сидел в шляпе фокусника.

Да, Фелиса – Хуана – всегда была рядом.

– Как ты это сделала, Фели? – спрашивает Альба, которую тянет обратиться к ней так, как всегда мечтала Хуана, – «мама».

Мать и дочь размыкают объятия и садятся рядом. Поодаль от них Лали ждет с сжавшимся сердцем. Ее всегда было легко довести до слез, вот и теперь она не сдержалась.

– Мне удалось бежать из тюрьмы в ту ночь, когда меня должны были казнить, – начинает Хуана, вдруг посерьезнев.

Лали и Альба кивают; сестра Мария в хаэнской школе закончила свой рассказ именно на этом моменте: побег заключенной, берег реки, рассвет. Следующие несколько минут они слушают Хуану, которая хранила тайну все эти годы и могла унести с собой в могилу.

– Светало, я бросилась бежать…

Этот рассказ о невозможном побеге, о днях, когда у нее не было и крошки во рту, о хитростях и уловках, которые в конце концов привели ее в поместье Басан, где, как она знала, ее дочь Эсперанса обрела новый дом.

– Когда донья Роси наняла меня в качестве твоей кормилицы, я начала планировать, как сбегу с тобой. Иногда я думала переправиться во Францию. Иногда в Португалию. Иногда в Америку. Но я так и не дождалась подходящего момента. Война продолжала терзать страну, а я вдруг обрела мир. Мир этого потрескивающего камина, щедро накрытого стола, карточных игр и салонных танцев. Да, возможно, ты во мне разочарована, Лали. – Хуана смотрит на севильянку, чьи глаза как будто заранее даруют ей прощение, о котором она бы не попросила. – Я думала об этом много раз, корила себя за это. Куда делась та Хуана, которую ты знала, которая даже с ребенком во чреве неустанно боролась за свободу и справедливость для крестьян из долины, для их детей, когда была учительницей? Но знаете что? Я поняла, что та Хуана осталась в тюрьме, где ей пришлось бы умереть, если бы не вмешалась та монахиня. Я поняла, что уже стала другим человеком. Стала Фелисой.

Лали кивает, трепещущая, взволнованная, и думает о том, что пусть Хуана теперь не Хуана, а Фелиса, она по-прежнему излучает эту силу, это воодушевление, этот жар синих глаз, которые необъяснимым образом никто не связал с Альбой, ее родной дочерью.

Как могла Лали в чем-то ее упрекнуть? Если уж на то пошло, это Хуана должна была бы упрекать Лали, что та перестала бороться против несправедливого поражения в правах и не сделала все возможное, чтобы вернуть себе право преподавать.

– Шли дни и месяцы, и стало известно, что война кончилась. К тому времени я уже перестала планировать побег, потому что отовсюду приходили тревожные новости. Например, что поэта Мигеля Эрнандеса арестовали, когда он пытался бежать в Португалию. Что один за другим терпели поражение те, кто оставался в подполье. И хотя партизаны-макис еще держались в горах, я отказалась от борьбы, чтобы не лишать тебя тепла и молока. Графа и графиню мало заботило твое образование. Они были уже немолоды и вели обычную для аристократов жизнь: у него – охота и карты, у нее – чаепития и светские сплетни. И я поняла, что моя битва состоит в другом: день за днем готовить тебя к тому, чтобы ты стала такой, какой и стала. И знаешь, у меня всегда был соблазн раскрыть тебе правду. Рассказать, кто я на самом деле.

Альба все еще не может поверить. Она дрожит всем телом. Сердце бьется так, словно вот-вот вырвется наружу.

– Но почему ты мне не рассказала сразу после того, как умерла моя мать? – спрашивает она. – Или в тот раз, когда я за завтраком сказала, что хочу отыскать свою родную мать? Что я собираюсь искать тебя?

Они смотрят друг другу в глаза, как смотрели много раз. Но впервые они это делают как мать и дочь. Хуана объясняется:

– Когда ты сказала: мать призналась тебе, что тебя удочерили, я чуть не решилась, но сдержалась. Не хотела еще сильнее выбить тебя из колеи – тебе и так пришлось нелегко. Кроме того, ты должна была узнать всю историю. Целиком, сама. А для этого тебе нужно было прийти к ней, к Лали. Чтобы она привела тебя ко мне.

Она смотрит на Альбу и на старую севильскую подругу. Они улыбаются друг другу.

Камин продолжает завывать.

Улыбка озаряет лица всех трех женщин, как будто внутри у них зажегся один и тот же свет.

Или одна и та же мысль – о том, что у них еще целая жизнь впереди.

Помолчав несколько секунд, Альба тянется к руке матери и сжимает ее.

– Теперь я вижу, Фели, что все это благодаря тебе, – говорит она.

Все это. Эгалитарное образование: «Ты никогда не должна зависеть от мужчины, Альба». Внимание к нуждающимся, к несправедливости в обществе: «Помни, Альба: если у вас много земли и денег, это означает, что есть много людей, у которых нет ничего». Способ дать ей понять, что она не должна довольствоваться обеспеченной жизнью в богатом доме на вершине холма: «Уезжай, вылети из гнезда, узнай других людей, проложи собственный путь».

Все это. Все это благодаря Хуане, благодаря советам, которые она давала, сидя в ногах ее кровати, чинно сдвинув колени, приучившись вести себя осмотрительно, чтобы не привлекать внимания – чтобы никто и никогда не обнаружил, что ей была уготована пуля в голову, до сих пор ждущая своего часа.

Лали смотрит, как они снова обнимаются – в первый, но далеко не в последний раз. Она подсаживается к ним на диван, чтобы присоединиться к объятиям.

– В тебе воплотилось все, чего лишили твоих родителей, Альба, – говорит она, уткнувшись им в плечи. – Гордись этим.

Альба кивает, не в силах произнести ни слова. Вскоре Хуана размыкает руки и с улыбкой обращается к подруге. Она всегда хотела кое-что ей сказать.

– Знаешь что, Лали?

Насчет одного незавершенного дела.

– Что?

Альба достает из кармана платок и вытирает слезы.

– Ты мне кое-чем обязана.

Лали вскидывает брови. Она много чем обязана Хуане, но не понимает, о чем сейчас речь.

– Я многим тебе обязана, подруга, – говорит она.

– Но об этом тебе вряд ли известно. О последней услуге, которую я тебе оказала. Сейчас я все объясню, потому что хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала взамен. Договорились?

Лали молчит в ожидании.

– Конечно, говори.

Камин снова завывает, как будто пламя тоже хочет услышать, что скажет бывшая учительница. Хуана признается.

– Когда мы попали в тюрьму, я еще до рождения Альбы тайно дала показания по всем обвинениям, которые нам предъявили. Я рассказала правду: что за все случившееся в Алькала-дель-Валье ответственна только я, а ты не имела к этому отношения. Ни к истории с распятием, ни к аресту священника, ни к экспроприации земель. Во всем этом была только моя вина. Поэтому тебя выпустили на свободу. И поэтому меня приговорили к смерти.

Лали потрясенно вскидывает руку к лицу.

– У м-меня нет слов, Хуана.

– Не надо ничего говорить, – останавливает ее подруга. – Потому что я собираюсь стребовать плату за эту услугу.

Лали вдруг замечает в ее голосе знакомые озорные нотки – именно таким тоном Хуана шутила или ловко ставила кого-то на место. Хуана смеется.

– Какую плату?

Она с улыбкой смотрит на свою дочь.

– Альба рассказала, что ты не хочешь вернуть себе право преподавать, хотя после амнистии, которую объявили несколько лет назад, это было бы нетрудно. Она лично готова вести твое дело. – Она снова бросает взгляд на дочь и улыбается.

Лали выставляет руку, собираясь протестовать, но Хуана ее останавливает.

– Да, я прекрасно понимаю твои доводы. И разделяю их, поверь. Но кое о чем я тебя все же попрошу. Сама я этого сделать не могу, потому что у Фелисы Мартин Лопес никогда не было диплома учителя. А вот у тебя был.

Она берет ее за руки и смотрит на нее с таким же огнем в глазах, ради которого Лали три десятка лет назад пошла бы за ней на край света.

– Сделай это за нас обеих, Лали, – просит ее Хуана, сжимая ее руки. – Я хочу, чтобы ты снова испытала это чудесное чувство, когда в твоих руках образование ребенка. Сделай это. Стань снова учительницей.

Севилья, сентябрь 1972 года

– Романтизм, ребята, ставит во главу угла страсти. Страсти человеческие, несбыточную любовь, невероятные приключения, честь, славу, смерть.

Лали медленно идет в середину класса и останавливается между партами. Ей всегда нравилось ходить среди учеников, чтобы быть к ним ближе, дать им почувствовать, что она говорит с ними, а не произносит речь с трибуны.

Она подмигивает Чарито, одной из самых маленьких девочек в классе. И продолжает:

– Я вам приведу пример, хорошо? Слушайте внимательно.

Лали склоняет голову и выдерживает театральную паузу. Теперь к ней приковано внимание всех трех десятков мальчиков и девочек из шестого «Д» муниципальной школы имени братьев Мачадо, находящейся на севере Севильи.

– Десять пушек там по борту, ветер бьется за кормою…[22]

Когда она поднимает взгляд на учеников, она становится пиратом шестидесяти с лишним лет: с грубым голосом, мощной спиной, потерявшим левый глаз, возможно, в стычке с Долговязым Джоном Сильвером или Черной Бородой. Она снова начинает расхаживать по классу, и теперь кажется, будто у нее нет еще и правой ноги: она изображает хромоту, и это вызывает кое у кого из ребят смешки или изумление, как у тех, кто в первый раз оказался на представлении фокусника.

– Не плывет – летит стрелою через море быстрый бриг.

Пират декламирует стихотворение Хосе де Эспронседы, выделяя последние слова строк, «пиратский», «морю», «спорю», «крик», смакуя каждую строфу, словно вкус поэзии и в самом деле можно почувствовать кончиком языка.

– Лунный свет на море пляшет, в парус дунув, ветер бьется…

Ходить ей почти негде, потому что класс полон. Но это не препятствие для ее выступления: Лали пробирается между столами, покачиваясь из стороны в сторону, как будто идет по палубе корабля, хватается за парты и за спинки стульев, словно за снасти на мачтах своего брига.

– Знает в Азии все тропы, знает все пути Европы, прямиком пред ним Стамбул.

Из-за нехватки школ в северной части Севильи этот образовательный центр, открытый не так давно, привлек куда большее количество учеников, чем то, на которое был рассчитан проект; к трем зданиям, запланированным изначально, добавились модульные пристройки на четыре класса каждая и каркасное строение, где разместились еще восемь классов. Больше тысячи учеников и сорок учителей.

– Ты плыви, корабль мой, смело, не робей. Хоть бы встал корабль здесь вражий…

Тысяча учеников, большинство родом из деревень и сельских поселений в окрестностях Севильи; их родители оставили поля и пашни, чтобы устроиться на фабрики в промышленной зоне города.

– Судьбы многи, но дороги не изменишь ты своей.

Это их дети, ребята, которые росли с телевизором, пели песни клоунов из детской передачи, гуляли в парках, где еще не попадались брошенные шприцы. Но при этом не избавленные и от высокопарных речей тех учителей, которые в эпоху франкизма преподавали без перерыва.

– Вы наверняка это сразу заметите, вы же давно не работали в школе, – сказал Лали дон Родриго, завуч образовательного центра, серьезный, с густыми усами, в идеально отутюженной рубашке. – Нынешние дети никого и ничего не уважают. А уж эти, деревенские, совсем одичалые. Родители не учат их, как себя вести, их воспитывает телевизор. Да еще всякие забастовки и политические волнения запудрили им мозги. Заладили: демократия, свобода. Пустое это все! Первым делом уважение и традиция. А они-то как раз утрачиваются, согласитесь, Эулалия?

Лали даже не пыталась спорить с завучем. Она давно уже решила для себя, в каких битвах стоит сражаться, а подобная диалектическая баталия стала бы только напрасной тратой сил. Разве убедила бы она дона Родриго, что видит в нынешних детях такую же жажду знаний, как тридцать лет назад?

Эта жажда, эта мотивация напоминают ей неограненный алмаз.

– Есть у нас хорошие ребята, вы так не думаете, дон Родриго? – осторожно возразила севильская учительница. – Знаете, я очень рада снова вернуться в класс. Вы не представляете, как приятно уже то, что все умеют читать и писать. Что я от каждого могу чего-то добиться, когда мы читаем стихи или я даю им простые указания для самостоятельного исследования.

Дон Родриго снисходительно посмотрел на Лали из-под густых бровей. Он тоже не стал спорить и предпочел отступить, решив для себя, что эта учительница просто из тех, кто увлекается новомодными идеями вроде активных методик и кооперативного обучения.

Это изрядно позабавило Лали; оказалось, что ее молодые коллеги, недавно выпустившиеся из педагогического, разделяют те же современные идеи и ссылаются на те же авторитеты – Монтессори, Выготского, Штайнера, – что и она, когда училась в Нормальной школе. Идеи Свободного института образования и движения «Новая школа», которые вдруг снова стали актуальными сейчас, сорок лет спустя.

Пират издает грозный рык, прочитав последнюю строку, «Море – родина моя», и срывает аплодисменты ребят, слушавших импровизированную декламацию. Он опускает голову, а когда поднимает – превращается обратно в Лали.

– На что вы обратили внимание в этом стихотворении? Хочу вас послушать.

Поднимается множество рук. Некоторые взмывают часто – у этих ребят всегда наготове ответ, словно палец на курке у ретивого ковбоя. Но Лали любит сосредоточиться на тех, кто обычно не вызывается отвечать из-за робости, лени или того и другого понемногу. Она молчит, ловя взгляды учеников.

– Ну-ка, Роберто, скажи нам, на что ты обратил внимание?

Роберто сидит на последней парте. Он самый высокий в классе и самый старший, потому что оставался на второй год. С его родителями Лали провела одну из своих первых индивидуальных консультаций. Они собирались забрать сына из школы, потому что потеряли работу.

– Подождите еще годик, прошу вас. Может, я из него что-нибудь вытащу.

Неважно, что, хотя бы любовь к такому стихотворению, как «Песнь пирата».

– Говори первое, что пришло в голову, – предлагает учительница.

Мальчик колеблется. По меньшей мере Лали добилась, чтобы он ей не грубил, когда его что-то злит – как сейчас, когда весь класс ждет его ответа. Сейчас он просто молчит, повесив голову.

Лали подходит к нему. Класс из тридцати учеников мгновенно сокращается для нее до одного.

– Ты сможешь, Роберто. Давай, скажи нам что-нибудь.

Раньше он огрызнулся бы и ответил, что это глупость, все равно он думать не умеет, не зря отец его называет болваном. Но Лали попросила его больше никогда так не говорить.

– Ну, я бы хотел быть таким пиратом, сеньо. Чтобы убежать.

Лали вдруг смеется.

– Отлично, Роберто! – хвалит она его и хлопает по плечу. – Ты попал в точку. Вот это и есть романтизм, видите, ребята? Эти стихи пробудили у Роберто жажду свободы. Наверняка и у вас тоже. В литературе, живописи и музыке романтики выражают свои стремления, свои страхи, свои представления о мире. Но учтите, что эти представления о мире не всегда истинны. Здесь нужно быть осторожными. Случалось, что романтическая картина мира оправдывала войну или геноцид, внушая людям, что такие жертвы необходимы, понимаете?

Ирене поднимает руку.

– Ге-гено-что, сеньо?

Лали улыбается запинке девочки.

– Геноцид, хорошая моя. Это когда убивают много людей просто из-за того, кто они или как мыслят.

Лали не боится говорить на такие темы. В конце концов, что ей еще могут поставить в вину?

– Но давайте не будем отвлекаться от темы, ребята. Откройте учебник и прочитайте в парах стихотворение на странице сорок три. Пусть один в паре читает нечетные строфы, а другой четные. Хорошо?

Дети кивают. В следующие минуты Лали старается подойти к каждой паре: «Все поняли? Понравилось?» – в согласии с аксиомой, которой она следовала с тех самых пор, как впервые услышала ее от Анхеля Льорки в Нормальной школе: «Каждому ребенку – то, что ему нужно. Не более».

Дона Анхеля комиссия по чистке тоже лишила права преподавать, и он умер, так и не получив возможность вернуться в школу.

Лали повезло больше. Трибунал, пересматривавший ее дело о чистке, управился быстро. Благодаря декрету об амнистии 1969 года лишение права преподавать было аннулировано.

Защищала ее Альба Басан, но ей не пришлось прикладывать много усилий.

Возвращение Лали к преподаванию даже освещали в прессе. Усилиями Давида, мужа Альбы, газета El Pueblo посвятила ей статью на одной из внутренних страниц. Лали ужасно смутил заголовок на первой полосе, который побуждал читателя сразу долистать до четырнадцатой страницы и раздела «Культура»:

Альба говорила Лали, что ее муж давно хотел о ней написать. В последнее время у журналистов нарасхват такие сюжеты, которые тянутся больше тридцати лет. Истории вернувшихся изгнанников, истории кротов, вышедших на свет. Истории, которые дают понять, что последние десятилетия стали для многих людей скобкой, которая скоро закроется.

– Да ты тут такая красотка, Лали! – весело сделал ей комплимент Клементе, когда прочитал статью и остановился на фотографии, сопровождающей текст.

Статью он сразу отдал вставить в рамку. Женщина за шестьдесят, скрещенные руки, ямочка на левой щеке, величавый взгляд, за спиной – доска, которую фотограф, делавший моментальный снимок, специально попросил не вытирать. На доске попурри из примеров на десятичные дроби и синтаксических разборов и линия времени, которая смело протянулась до двухтысячного года, как будто образование способно предвидеть будущее.

– А я и спорить не собираюсь, – гордо ответила учительница.

И Клементе действительно повесил в гостиной страницу из El Pueblo в рамке. Лали каждый раз останавливалась посмотреть на свою фотографию, пока пила кофе, прежде чем отправиться в школу.

Вдруг звенит звонок. Лали удалось так увлечь ребят чтением, что они забыли: это последний урок. После звонка она разрешает ученикам собираться, в считаные секунды класс пустеет: «До завтра, сеньо!», «До завтра!» – и наступает затишье, как после грозы.

Лали любит это время. Наслаждается им, теперь в одиночестве. Стереть с доски, собрать свои вещи, закрыть класс. На доске несколько строк Беккера, севильского поэта, писавшего о любви. Она принимается их вытирать, и тут ее останавливает звук.

Свист.

Фью, фью, фью-фью.

Она оглядывается на дверь и с удивлением видит человека на пороге, который появился внезапно, как призрак. Из-за его спины выглядывает мальчик.

– Извините, если напугал, сеньора. Можно войти?

Учительница не узнаёт его. Ему под пятьдесят, осанистый, в рубашке и светлых брюках, с редеющими волосами.

Мальчик, который входит следом, похож на него. Должно быть, сын.

– Вы чего-то хотели? – спрашивает Лали и кладет на стол тряпку.

Прежде чем подать руку, она отряхивает мел, похлопав ладонями друг о друга.

– Вы помните меня, сеньора?

Они встречаются взглядами, и тогда она наконец его узнает.

– Ох… – Она вскидывает руку ко рту.

Лали никогда не забывала этот взгляд.

– Роке?

Тридцать с лишним лет спустя она снова видит эти озорные глаза из Алькала-дель-Валье, глаза парня, который укрывал ее с Хуаной в овчарне.

Они крепко жмут друг другу руки.

– Я увидел вас в газете и понял, что должен зайти поздороваться, сеньорита Лали.

Его губы точно так же изгибаются в улыбке, лицо точно так же складывается в хитрую гримасу.

– Кстати, это мой сын, Франсиско Хавьер. – Он кивает мальчику лет двенадцати-тринадцати, чтобы тот поздоровался с учительницей. – Я хотел его с вами познакомить.

У Лали почти нет слов.

– З-зачем? – взволнованно спрашивает она.

И снова видит улыбку парня, который учил ее свистеть.

– Да я ему столько о вас рассказывал, вы бы знали! Я хотел, чтобы он познакомился с той, кто вдохновил меня стать учителем.