Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Елена Прилашкевич

Корректоры: Елена Чудинова, Зоя Колеченко

Дизайнер: Денис Изотов

Изображение на обложке: Giovanni Battista Magni. Astronomy / Rome, Galleria Spada

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

© 2019 by Melania G. Mazzucco

First Italian edition Giulio Einaudi editore S.p.A, Torino, Italy

Published by arrangement with Rosaria Carpinelli Consulenze Editoriali and ELKOST International literary agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Эта штуковина была пыльно-серой и загнутой, как алхимическая реторта: пузатая у основания и резко сужающаяся кверху, размером едва ли с пол-ладони. На отцовском столе, поверх пухлой стопки бумаг, исписанных его лихорадочным почерком, она возникла так внезапно, что я приняла ее за пресс-папье или обломок античной скульптуры. По правде сказать, отец, вопреки недовольству матери, уже давно начал собирать всевозможные находки, творения рук человеческих, природы или случая: он откапывал их сам, выменивал у других охотников за сокровищами, а порой и покупал, так что теперь его маленький кабинет больше походил на лавку старьевщика, чем на мастерскую живописца.

В ящичках грушевого дерева он одинаково бережно хранил фрагменты мощей, большие пальцы исчезнувших божеств и почечные камни, извлеченные шурином из ночных горшков пациентов, расставляя их на полках рядом с потрепанными книгами на иврите и латыни, анатомическими таблицами с изображением вскрытых трупов и даже тщательно запечатанными в хрустальные склянки клочками шерсти ксолоитцкуинтли и итцкуинтлипотцотли, то есть мексиканских собаки и волка – древнейших, окутанных мифами и легендами пород. Эта комната, вечно сумрачная, пропахшая клеем, гарью и старой бумагой, собственный мир моего отца с тех пор, когда он еще не был моим отцом, неодолимо притягивала меня, как притягивает железо магнит.

Отец требовал, чтобы его не беспокоили, но на задвижку никогда не запирался – возможно потому, что в глубине души рад был видеть, что я интересуюсь его диковинками, в отличие от сестры Альбины, никакого интереса к рисункам и сухоцветам не проявлявшей. На миг оторвавшись от листа, он прикладывал палец к губам в знак молчания. Потом обмакивал перо в чернила и начисто забывал обо мне. А я забиралась на табурет и, болтая ногами, наблюдала, как он пишет, пишет, пишет… неизвестно что. Сама я в ту пору едва умела читать по слогам. И не понимала, зачем художнику так часто пользоваться пером.

Однако эта штуковина не походила ни на фрагмент скульптуры, ни на камень. Она источала резкий запах моря и разложения, словно когда-то была – а частично и оставалась – живой. Февральские морозы вынуждали держать окна закрытыми, но вскоре вонь стала настолько резкой, что вызывала тошноту. В первый же день мать в сердцах велела поскорее убрать эту гадость. Но отец лишь бросил на нее снисходительный взгляд. «Молчи, глупая женщина, – проворчал он, – ты сама не знаешь, о чем толкуешь. Эта “гадость” здесь ценнее всего прочего». «И чего же она стоит?» – оживилась мать, потянувшись к этой штуке. Но отец игриво шлепнул ее по руке. «Бывают вещи настолько редкие, что им и цены нет. Я бы ее и за тысячу скудо не продал», – заявил он. «За тысячу скудо я бы и муженька родного охотно сторговала, – рассмеялась мать, подмигнув мне, – да только муж мой, к несчастью, так много не стоит». И добавила с внезапной нежностью: «Прошу, Джованни, убери ее, она только воздух отравляет. Еще не хватало детям заразу какую подхватить».

Но эту штуковину не убрали. Она так и распространяла по всем уголкам квартиры аромат моря и разложения, пока с течением времени не высохла, став блеклой и мертвой, словно какой-нибудь минерал.

Только она не была минералом, не была ни гранитом, ни туфом – скорее походила на рог или слоновую кость. Ее ноздреватую поверхность испещряли мелкие поры, а по краю шла полоса белесой щетины, напоминавшей кабанью. Отец велел мне обращаться с ней осторожно, поскольку речь шла о фрагменте тела существа, каких в наших морях не видывали. Существа из иного мира. И звалось оно рыба-кит.

Зимними вечерами, когда дождь или мокрый снег запирали нас в доме, отец устраивал чтения «Неистового Роланда»[1], для которых выбирал наиболее увлекательные приключения Анджелики, Астольфо и Руджьера, или разыгрывал сценки из комедий дель арте, треща на венецианском, бергамском и неаполитанском диалектах за Панталоне[2], дзанни[3] или хвастливого Капитана. Каждую сценку он сперва прогонял перед нами, своей первой публикой. На сами представления детям ходить не разрешалось, даже в частные дома: туда допускали только замужних дам. Но он был рад выступить перед нами, дочерьми. В своей беспощадной наивности мы становились самыми справедливыми его критиками. Если острота не вызывала у нас смеха, отец от нее отказывался, утверждая, что настоящая комедия должна воздействовать даже на слабоумных.

У этих домашних представлений была и другая цель. Отец намеренно взвалил на себя это бремя, словно епитимью, желая развлечь, встряхнуть, излечить меня от врожденного изъяна, который считал своей виной. С некоторых пор, безо всякой видимой причины, я начала внезапно засыпать: сползала со стула или падала лицом в тарелку в полнейшем оцепенении и бессознательности. Мать даже подозревала, что на меня навели порчу.

Да, какое-то время меня это забавляло, но веселость продолжалась не дольше летней грозы. Обнаруженный изъян изменил меня. Страшась всего, и в особенности себя самой, я более не решалась покидать семейные покои: приступ мог повториться, и тогда чужие люди отвезли бы меня в больницу или вовсе бросили одну невесть где. Я предпочитала сидеть дома, приглядывая за младшей сестренкой Антонией: купала ее в лохани, сочиняла песенки и сказки. Мне страстно хотелось поскорее вырасти и самой стать матерью. Я была маленькой женщиной, молчаливой и покорной. И осталась бы такой, если бы не эта штуковина на отцовском столе.

Ведь ни одна из тех историй, что он нам рассказывал, не увлекла меня так, как известие о ките, выбросившемся февральским вечером 1624 года на прибрежные камни неподалеку от Санта-Северы.

Когда часовой на башне заметил в море темный силуэт, сгущались сумерки. Силуэт показался на расстоянии мили в направлении Чивитавеккьи. Что там – плавучий остров из обломков кораблекрушений? Или вражеские лазутчики? Может, берберийские пираты собрались в набег? Часовой немедленно поднял тревогу, на пляж высыпали солдаты. Но это был не остров и не корабль. На рыбу существо тоже не походило. Оно казалось настолько громадным, что поначалу его приняли за какое-то дьявольское наваждение. Когда зажгли факелы, стало понятно: морское чудовище лежит всего в паре десятков локтей от берега. Вода была ледяной, но солдат страшило не это: они боялись, что левиафан еще жив. Только с первыми лучами рассвета один бесстрашный рыбак, закатав до колен штаны, двинулся к теперь уже недвижной пепельно-серой туше.

Солдаты вызвали офицеров, а те – командующего крепостью Санта-Северы, как и все близлежащие земли, находившейся во владении Ордена госпитальеров Святого Духа. В свете нового дня чудовище обернулось безобидным китом, просто до той поры с незапамятных времен ни один кит не заплывал в наше море.

Знающие люди вспомнили, что четырьмя годами ранее мертвого кита видели у берегов Корсики, но в Италии – никогда. Вероятно, косатки загнали его в Средиземное море из океана, и он, спасаясь бегством, заплыл так далеко, что не нашел пути обратно. Кит оказался самкой, и самка эта была одна. Никаких следов самца так и не обнаружили.

Кое-кто из людей ученых поговаривал, что спутника она лишилась по старости. Другие – что ее бросил вожатый: ведь в союзе с китом живет длинная белая рыба, что, присосавшись к его морде, остается с ним навсегда. Она проталкивает киту в рот мелкую рыбешку, которой тот питается, предупреждает об опасности, а шипастым хвостом, словно кормилом, направляет сквозь моря и течения, за что ее и зовут «вожатым». Взамен эта рыба получает пищу и защиту: так, застигнутый штормом, кит прячет ее в своей пасти. Они не могут прожить друг без друга. И если кит теряет вожатого, то уже не может ни плыть вперед, ни повернуть назад: ему остается только умереть.

Туша застряла на усеивающих побережье камнях, куда волнами нередко прибивало обломки кораблей и рыбацкие фелуки. Более девяноста пядей в длину, пятьдесят в ширину, она была настолько тяжелой, что даже тридцать человек не смогли выволочь эту громадину на песок. В итоге ее решили разрубить на куски там, где она лежала, взбираясь по блестящей спине, как по склону холма. Светло-серая кожа кита оказалась тонкой и нежной, как шелк.

Считаные часы спустя пляж, бывший некогда пустынным, уже не мог вместить собравшуюся толпу зевак. Вереницы экипажей доставляли из Рима зоологов, ученых и дилетантов, священников, поэтов, художников. Одни хотели изучить диковинку, другие – просто поглазеть, третьи – увековечить этот момент для потомков. Все-таки чудо есть чудо.

Однако столь же сильно приехавшие жаждали завладеть хотя бы кусочком этого чуда. Местным крестьянам и рыбакам немало заплатили за отрезанный хвост, плавники, позвонки и плоть. Самые изобретательные уже представляли, как сделают из них троны и лавки. При помощи шестов и балок киту раскрыли пасть, настолько широкую, что всадник мог въехать в нее, не спешившись. Пытались разобрать и требушину, но едва обхватили кишку. Мясо оказалось красным, как говядина, а слой жира вдоль спины – настолько тяжелым, что для его перевозки потребовались три телеги. Вытопленным маслом до краев наполнили девять бочек, и оно еще целый год горело в лампах. Зубы, в человеческий рост длиной, уменьшались по мере продвижения вглубь пасти, как трубы орга́на. Самый маленький был чуть больше алхимической реторты. Именно его отец и выложил на письменный стол.

Зуб ему подарил фра Луиджи Багутти, орденский архитектор. Поселившись буквально в паре шагов от нас, он стал отцу лучшим другом: они виделись каждый день, обсуждая новые стройки Вечного города. Фра Леоне, глава капитула, снабдил фра Луиджи костями, мясом и жиром, а уж тот принес показать кое-что отцу, самому любопытному человеку во всем Риме, вечно алчущему новых знаний. И предметом, заворожившим меня, оказался самый маленький зуб той самой заблудшей самки кита.

Той ночью она мне снилась. Потерянно бороздя волны, она прельстилась огнями крепости, но стоило только приблизиться, как острые камни на дне вспороли ей брюхо. Струя воды из ды́хала взлетала выше дворцов и крепостных стен, но вожатый бросил ее, а никто другой не явился на помощь. Я проснулась в слезах. «Она умерла, Плаутилла, – сказал отец. – Мы ничем не можем помочь». «Я хочу ее видеть! – взмолилась я. – Синьор отец, отвезите меня к ней! Другого случая не будет, никогда!»

«Я и сам хотел ехать, Плаутилла, и тебя бы с собой взял, – уверял он, – да не могу. Теперь уж слишком поздно: гнилостное зловоние разносится до самой Чивитавеккьи. Придется обождать, пока природа возьмет свое».

И, чтобы меня утешить, отец взял лист бумаги, обмакнул перо в сепию и нарисовал кита. Разинув пасть в некоем подобии улыбки, тот счастливо возлежал на мелководье Тирренского моря. Выдуманный, сказочный кит, поскольку настоящего отец увидел, лишь когда Бернардино Ради, управляющий всеми стройками в Чивитавеккье, зарисовал только что выброшенного на берег гиганта и, наделав с этого рисунка гравюр, продал их во все книжные лавки Рима.

«А когда вонь пройдет, вы меня отвезете?» – не унималась я. Отец рассеянно кивнул. Четырьмя днями позже он, с чудовищной быстротой написав «Отчет о ките», в считаные часы пристроил его в печать, и на следующий день брошюра уже продавалась в Борго Веккьо, в лавке книготорговца из Болоньи, что напротив «Треноги». Тираж закончился мгновенно, экземпляры разлетелись по всему Риму, в остериях[4] их передавали из рук в руки, и многие хвалили работу за живость описания. Но интерес отца к киту быстро угас. Будущее занимало его мысли куда больше, чем свершившиеся события.

Долгие годы я бредила китом из Санта-Северы. Не знаю, почему это заблудшее, одинокое, почти фантастическое существо так меня взволновало. Касаясь иссохшего зуба на отцовском столе, я не могла сдержать слез: все думала о печальной участи этой морской владычицы, брошенной гнить на прибрежных камнях. А мать только смеялась: «Сердечко мое, лучше прибереги слезы, они тебе еще пригодятся».

Впрочем, уже весной отец, договорившись с братьями ордена Святого Духа, разрешил мне поехать с ним. Карета была переполнена, и мне пришлось устроиться у него на коленях. Мы выехали из Рима через ворота Святого Панкратия: прижавшись носом к стеклу, я с удивлением наблюдала десятки зеленщиков, ожидавших въезда в город. Их тележки и повозки ломились от корзин с горохом, салатом и пурпурными головками артишоков, а сами они при нашем появлении смиренно снимали шляпы.

За стеной Рим вдруг закончился. Я привыкла к узким, сумрачным переулкам, где, выглянув в окно, почти могла коснуться стены дома напротив. Теперь же мне явилось нечто невообразимое: бескрайние просторы полей, волнообразная геометрия темных стен, ограждающих невидимые поместья, и – до самого горизонта, сколько хватало глаз, – зеленые прямоугольники, разделенные шпалерами виноградников или обрамленные рощицами и густыми кустарниками. В то время эта пересеченная долинами и оврагами равнина, простирающаяся до самого моря, еще не была застроена виллами. Кто мог подумать, что именно здесь, среди этих лоз, рощ и артишоков, и свершится моя судьба?

Карету трясло и качало, она подскакивала на ухабах. С непривычки я почувствовала недомогание, но не успела предупредить отца, как меня стошнило прямо на его сорочку. «Святая Пупа, а ведь другой-то у меня нет! – смиренно воскликнул он и добавил, обращаясь к монахам: – Покорнейше прошу нас простить». Те, скривившись, зажали носы: само мое присутствие здесь уже казалось им непристойным. Чтобы дать отцу возможность застирать сорочку, а мне – прополоскать рот, кучеру пришлось остановиться у родника. Дальше отец ехал с обнаженным торсом. В свои сорок пять он был тщедушен, словно зяблик.

За остерией в Малагротте башни и фермы попадались все реже, и вскоре карета, вздымая клубы пыли, уже катила по совершенно пустой дороге. Даже на мостах, переброшенных через дренажные канавы, нам никто не встретился. Одни только буйволы населяли эти гиблые, болотистые места. Моим глазам не на чем было отдохнуть, и я, уткнувшись в кудряшки на отцовской груди, понемногу задремала, убаюканная размеренным биением его сердца.

Меня разбудили голоса. Карета не двигалась. Едва я соскочила с подножки, как резкий порыв ветра сорвал с моей головы белый платок. Я бросилась его догонять – и замерла, задохнувшись от восторга. Передо мной в первый – и единственный – раз явилось море: лазурное полотно, в оборках расшитых волнами серебристых кружев. По мере удаления эта лазурь понемногу темнела, плавно переходя в стальную линию горизонта. Куда ни кинь взгляд – повсюду простиралась водная гладь, отделенная от небесной синевы безупречно ровной, словно проведенной по линейке чертой. Отец, положив руку мне на плечо, сказал, что на той стороне, только далеко-далеко, лежит Франция. Так я впервые услышала упоминание об этой стране.

Солдаты из крепости, которым настоятель сообщил о приезде, проводили нас к нужному месту. Однако китовой туши там уже не было: остались лишь продолговатые кости черепа, шипастый обрубок хребта и дугообразные – грудной клетки. Скелет напоминал опрокинутый вверх дном корабль. Однако кости, настолько выбеленные, что казались высеченными из мрамора, делали его похожим скорее на разбросанные вдоль Аппиевой дороги античные руины, давно превратившиеся в груды обломанных капителей, покосившихся пилястр и обрывающихся в пустоту карнизов, о первоначальном облике которых теперь можно было только догадываться.

И все-таки я не была разочарована. От бренных останков веяло той же грандиозностью, тем же величием, что и от руин Древнего Рима. Я понимала, что кит – настоящее чудо. «Глаза огромные, как колеса у кареты, – восторженно шептал отец, – а зрачки – как эбеновые шары». Он не сыпал абстрактными мерами длины, он их показывал. А чтобы объяснить то, чего я не знала, сравнивал с предметами повседневного обихода: зубы частые, будто гребень, на каких треплют пеньку, нижняя губа выступает полукругом, словно травертиновый валик вдоль основания крепостных стен… Отец, подобно волшебникам, обладал даром воплощать слова в реальность. Он был писателем, хотя в ту пору я этого еще не знала. И вскоре перестала слушать, а просто глазела на зубчатый хребет, о который, пенясь, разбивались волны, да временами, прищурившись, вглядывалась в горизонт в надежде увидеть фонтан еще одного кита. Но на водной глади виднелись только рыбацкие тартаны[5] из Санта-Маринеллы и, чуть дальше, белые паруса корабля, направлявшегося в Порто-Эрколе.

«В нашем море киты не водятся, – задумчиво сказал отец. – Но это не значит, что их не существует. Вот почему мне так дорог этот зуб, вот почему он навсегда останется со мной. Это как дать самому себе обещание, понимаешь? Где-то есть вещи, о которых мы даже не подозреваем. И нам непременно нужно их отыскать, а если не получится – создать самим».

«Да, синьор отец», – ответила я, хотя не очень-то поняла, что он имеет в виду. Отец впервые заговорил со мной как со взрослой, а ведь мне тогда не было и восьми лет. Он редко уделял мне внимание. Я была лишней. Просто еще одна дочь – болезненная, не блещущая красотой, отличающаяся от других лишь беспробудным сном. Слишком робкая, слишком покорная, чтобы проявить тайное желание стать кем-то другим – героиней, принцессой, великой воительницей, способной одной неодолимой силой воли возвыситься в этом мире, обретя славу и почет. Надежды на продолжение творческой династии отец возлагал на моего младшего брата Базилио, а всю свою любовь уже без остатка отдал матери и сестре Альбине. Мне ее не хватило.

Но историю о ките он рассказал мне одной, и только я одна поняла, что значил для него – а может, и для меня – этот зуб. То, что мне виделось в этой старой, одинокой, но отважной самке, одновременно привлекало и пугало.

Отец снял башмаки и предложил мне сделать то же самое, предупредив, впрочем, чтобы я была осторожна, поскольку песок усеивали ракушки с обломанными створками, острыми, словно ножи. Потом он взял меня за руку, и мы двинулись по мелководью. Останки кита лежали не более чем в дюжине шагов от берега. Но добраться до них мы так и не смогли. Всего через несколько шагов я расплакалась от боли, пронзившей ногу. Отец тоже стенал и бранился. Камни, скользкие от водорослей, кишели морскими ежами. Шипы впивались в наши пятки, пальцы, стопы. На берег нас выносили солдаты: не помогли даже высокомерные заявления, что мы оба желаем идти дальше.

Обратно в карету пришлось забираться окоченевшими, в сыром, не просохшем на майском солнце платье и босиком, поскольку ступни были замотаны бинтами, которые смочили маслом. Служители в больнице Святого Духа не один час извлекали из нашей кожи шипы – крошечные, черные, словно перец, крупицы, – а моя мать целую неделю попрекала мужа. Что за безумие обуяло его эксцентричный разум? Как ему вообще могло взбрести в голову тащить девочку в Санта-Северу? А главное, что, кроме разбитых ног и жара, я от всего этого получила? Но мы с отцом знали, что возможность увидеть останки кита того стоила. За двадцать один год, что мы прожили бок о бок, между нами не случалось разговора столь глубокого, как тот, на пляже.

Теперь зуб кита здесь, на моем столе. Все прочее мне пришлось оставить, но от него я бы не отступилась никогда. Ни запаха, ни цвета он больше не имеет. Остатки щетины выпали, в поры просочилась пыль, окрасив их пепельной патиной. Я гляжу на него каждый Божий день. Отец покинул меня почти шестьдесят лет назад. Книгу с его портретом я давно подарила и уже не помню ни голоса, ни черт. Но мне бы очень хотелось рассказать ему, где бы он ни был, что я тоже сдержала обещание.

Обо мне никто не знает. Само мое имя покоится на глубине трех пядей, под толщей земли, запечатанное в сердце холма, именуемого Монте-Джано, «горой Януса». Двуликий Янус – бог порога, начала и конца, покровитель этого города. Хотя, родись я в другом столетии, он мог бы стать повелителем и моей судьбы. Одинокий холм, где вечно гуляет свежий морской ветер, стоит на отшибе, не на том берегу реки – и все-таки господствует над Римом. Однако любили мы его не только за это. «Знаешь, друг мой, – сказал мне как-то аббат[6], – с этой высоты я каждый вечер, в час заката, наблюдаю, как тьма незаметно, мало-помалу, стирает все, что составляло красоту Рима. Купола, сады, дворцы, площади, башни, фонтаны, колокольни, кресты – все исчезает, как сон. И я наконец смиряюсь с утраченными иллюзиями».

Мое имя выбито на свинцовой пластинке изящным шрифтом античных монументов. Октябрьским утром рабочие заложили его в фундамент. Закладка краеугольного камня – церемония торжественная и вместе с тем радостная, вроде крещения. Никому и в голову не может прийти, что начало и конец всегда идут бок о бок, что каждое свершение подразумевает возможность неудачи: как успеха, так и провала, триумфа или катастрофы. А временами и того и другого.

Но тогда я всего этого еще не понимала. Сердце пустилось в галоп, во рту пересохло от осознания себя одновременно и матерью, и крестницей, и крестной. Там, где другие видели лишь гигантскую яму – и гору рыхлой земли с торчащими пучками выдранных корней, – я уже воображала террасу с фонтаном, балюстраду на резных столбиках, статуи и фасад, в окнах которого отражаются солнечные лучи.

Карета остановилась на самом краю участка. Откинув шторку, я увидела, что все уже собрались. Чуть в стороне, под навесом для каменотесов, сгрудились вокруг мастера рабочие; а на краю котлована расположились аббат, худой и долговязый, как предзакатная тень; его секретарь в роговых очках; стайка священников в одинаковых черных рясах, развевающихся на ветру; адъютант губернатора в шляпе с перьями; настоятель близлежащего монастыря Святого Панкратия; посол в кудрявом парике и с лихо закрученными усами, окруженный свитой ливрейных юнцов. Под перголой недвижно дремали лошади; лишь хвосты их лениво вздымались, отгоняя слетевшихся на виноградные грозди ос.

Когда стремянный распахнул дверцу и я выставила туфельку на подножку, ропот вдруг резко стих. На площадке воцарилась недоуменная тишина. Меня каменщики доселе не видели и потому строили на мой счет самые сумасбродные гипотезы. Их воображение неслось вскачь от одного лишь слова «архитекторша». Должно быть, считают меня молодой и красивой, усмехнулась я. Впрочем, вуаль, скрывающая лицо, все равно не позволит им этого удостоверить.

«Можем начинать, синьора?» – спросил подошедший мастер. «Начинайте, мастер Бераджола. Или вы ждете другого архитектора?» – ответила я самым легкомысленным тоном: иного он не воспринимал.

Мастером был угрюмый, молчаливый, сдержанный ломбардец. Его суровое лицо цвета выгоревшей на солнце кожи ровным счетом ничего не выражало. Мне он повиновался по обязанности, поскольку назначен был моим подчиненным. Аббату пришлось черным по белому прописать это в договоре, чтобы избежать споров и недоразумений. Ломбардец согласился – боюсь, не слишком охотно. А может, у него просто недостало воображения оценить последствия своего поступка.

Бераджола махнул рабочим. Один из них, нерешительно приблизившись, взял кельму, макнул ее в ведро с раствором и закрепил пластинку на камне. Монсеньор аббат всыпал в бадейку с водой щепоть соли, потом плеснул в котлован, чтобы придать зданию устойчивости. «Adiutorium nostrum in nomine Domini, qui fecit coelum et terram[7], – произнес он, осеняя котлован крестным знамением. – Exorcizo te, creatura salis, per Deum vivum, per Deum verum, per Deum sanctum»[8]. Мастер вложил мне в руки камень – идеальный параллелепипед с кипенно-белыми ребрами. Вот бы ощутить его шероховатость… Но увы, я была в перчатках. Краеугольный камень моей жизни оказался на удивление легким. Держа его в раскрытых ладонях, словно приношение, я поняла, что пластинка с надписью – того же размера. Впрочем, долго камень у меня не задержался, перейдя, как велит обычай, к его превосходительству послу Франции. Тот и сам был не рад подобной чести, но, будучи самой важной из присутствующих персон, избежать ее никак не мог. Он был несколько удивлен, что камень ему протянула именно я: согласно ритуалу, это должен был сделать архитектор будущего здания. Похоже, о том, что архитектором буду я, аббат ему не сказал. Посол постарался избавиться от этой обузы как можно скорее, словно камень жег ему пальцы. Кто-то из свитских бережно отер вельможные перчатки платком.

Изготовил пластинку литейщик из Борго. Это традиция, которая тянется еще с библейских времен и, надеюсь, забудется нескоро: непременный искупительный обряд. На стройках поскромнее такие таблички делают из обожженной глины, на более важных – высекают из мрамора. Но мраморная плита сразу напомнила мне о надгробном камне, вроде тех, что Рим исторгает из своего чрева всякий раз, как винодел ведет борозду под новую лозу, а крестьянин вспахивает поле. Некрополи прошлого не дают покоя городу живых. Я же всегда предпочитала металл и потому выбрала свинец: в конце концов, таблички с проклятиями, которые в древности бросали в колодец нимфы Анны Перенны[9], тоже были сделаны из свинца.

Об этом мне еще в детстве рассказал отцовский приятель по прозвищу Токкафондо, Проныра. Из множества художников, что бывали в нашем доме, он был моим любимчиком. Лицо его уродовал шрам – напоминание об ударе мечом, едва не отправившем пройдоху на тот свет. Но меня это не пугало, а скорее завораживало. Токкафондо казался мне кем-то вроде сказочного людоеда или разбойника из старинной баллады. Слава за ним тянулась мрачная: он не раз сидел в тюрьме, был даже приговорен к смертной казни и спасся лишь тем, что приговор смягчили, отправив его ворочать веслом на папской галере.

Отец называл друга исследователем. В конце прошлого века каждый юнец грезил новыми землями и новыми народами, мечтал покорять океаны, леса и горные хребты Америки. А Токкафондо выбрал другой континент – тот, что был скрыт во тьме земли: невидимый глазу, близкий, но недостижимый, как Северный полюс. Из своих вылазок в недра Рима, как правило незаконных, он выносил на поверхность целые горы находок: так возвращались из Индии и Нового Света с перьями диковинных птиц, отравленными стрелами, статуэтками идолов или змеиными шкурками. Добычу сакральную – мощи христианских мучеников или тех, кого он ими нарекал, – Токкафондо сбывал с рук за деньги. А языческую – найденную больше по случаю – раздаривал знакомым: пальцы античных статуй, осколки мраморных сандалий или флаконов для духов, даже игральные кости и глиняные фигурки оленей, собак, кроликов или кошек, захороненные родителями в гробнице ребенка за многие столетия до эпохи мучеников[10]. Когда мне было года четыре или пять, он дарил такие фигурки десятками, и я играла с ними, покуда они не рассыпались в пыль прямо у меня в руках.

Но свинцовые пластинки с таинственными надписями он, невзирая на недовольство отца, уже присмотревшего их для использования в качестве пресс-папье, все-таки отнес обратно. Один его клиент, известный знаток, утверждал, будто расшифровал письмена и обнаружил, что это страшные проклятия. Токкафондо бросил их в колодец, откуда прежде вытащил, и, боясь вызвать гнев мрачного языческого божества, отказывался даже признаться, в каком именно районе Рима тот колодец находится. Из суеверия отец отвел нас всех за благословением к чудотворному образу Мадонны. Сам Токкафондо с нами не пошел и в скором времени умер.

С какой бы радостью я, подражая древним, велела бы выбить на свинцовой пластинке грозные, вселяющие ужас слова, вместо того чтобы риторически чествовать мир, обретенный по итогам чужой войны! Я бы написала: «Будь проклят до сотого колена тот, кто коснется единого камня этой восхитительной виллы…»

Однако надпись была куда короче. К тому же на латыни. В ней упоминался год, 1663-й, и обстоятельства, способствовавшие началу строительства, то есть восстановление мира между двумя могущественными державами: Святой Церковью и Францией. Кстати, обе они были не чужды и аббату: в одной он родился, другой служил. Точных формулировок не помню: зубрить латынь я никогда особенно не любила, поскольку считала ее бесполезной.

Эпиграф, надпись на камне, закладываемом в основание будущего здания, обычно заказывают у какого-нибудь известного поэта, хотя написанные им стихи никому и никогда не суждено прочесть. Если, конечно, архитектурный шедевр, возведенный на этом камне, не рухнет в результате землетрясения, проседания грунта или ошибки в расчетах. И не будет снесен по причине ветхости или изменившихся вкусов, в свете которых он станет выглядеть старомодным и нелепым, – чего, очевидно, не желают ни поэт, ни заказчик. Таких эпиграфов, должно быть, уже сотни, тысячи. Их можно найти под каждым домом. Целая антология эпиграфов! И пока стоит Рим, света ей не увидеть.

Этот я попросила написать нашего общего с аббатом и моим братом Базилио знакомого. Зовут его Карло Картари (зовут, а не звали: думаю, он еще жив). Для Рима он был довольно значительной фигурой. Я бы даже назвала его другом, но предпочитаю приберечь это драгоценное слово. И нисколько не стесняюсь признаться, что за всю мою долгую жизнь друзей у меня набралось не больше двух. В 1663 году мы с Картари были соседями, жили в одном доме, часто наведывались в гости друг к другу. Адвокат охотно пользовался нашей семейной библиотекой, брал почитать отцовские рукописи, безропотно предоставлял нам свою карету, беседовал с братом о политике и придворных интригах, а я с его женой – о вышивке и духах. И после всего этого даже не пригласил нас на свадьбу дочери, хотя именно я учила ее основам живописи! Вот ему я и предложила сочинить несколько торжественных строк, которые должны были принести нашей вилле удачу. Мне – нам – это и в самом деле было нужно.

Адвокаты кардинальской консистории, как и все прочие, – отъявленные любители марать бумагу. В Риме писателей всегда было больше, чем жителей. Они читали друг дружке свои творения, хвалили и льстили приятелям, изливали яд на чужаков. Писали обо всем на свете, в стихах и в прозе, на простонародном языке, вольгаре, и на высокой латыни. О бытовых мелочах и событиях, потрясающих весь мир, о папах, литургиях, святых, о времени и смерти. О часах, об ангелах, о повадках птиц, в особенности певчих, о желаниях плода в утробе матери, о пиве и природе вина: как его лучше пить, горячим или же холодным, опустив в бокал кусочек льда. Рифмовали что попало, без тени вдохновения и таланта. Отец научил меня распознавать настоящую поэзию. Я знала, что хороших стихов адвокат не напишет, но мне было все равно. Стихи нужны были для приличия, для меня же имела значение лишь последняя строчка. Мое имя.

Собственное, данное мне при крещении, и то, каким звалась семья. Базилио упорно не желал брать себе жену, и я уже начинала опасаться, что в новом веке, в будущем, которого мы уже не увидим, носить нашу фамилию станет некому. Мы с братом всю жизнь прожили детьми своего отца, но, как ни странно, отвергали саму идею наследственности. Дети могут умереть, бросить тебя, отречься, разочаровать или предать. Мы подозревали, что тоже успели предать то, чему он нас учил. Может, вернись Джованни Бриччи хоть на денек к жизни, он отказался бы нас признать. Мы мечтали оставить после себя творения, которым суждено просуществовать куда дольше нашего рода, – неповторимые, словно комета, возникшая в римском небе именно в дни строительства виллы. Мы любовались ею из окон нашего дома, подмечая, как от недели к неделе хвост этой косматой звезды растет, а не уменьшается, и задаваясь вопросом, какое послание она нам несет. Вот потому-то мне и пришла в голову мысль заложить свое имя в фундамент виллы, чтобы она была моей, даже если я не прожила там ни единого дня и не проспала ни единой ночи: чтобы оставить по себе память.

Из рук аббата в котлован посыпался град монет: испанские дублоны, онгаро[11], венецианские дукаты, серебряные скудо, римские сестерции… Не знаю, в какую эпоху зародился этот обычай, есть в нем что-то неодолимо языческое, однако его повторяют раз за разом, даже когда торжественно закладывают церковь. Произнеся слова благословения, монсеньор двинулся по периметру выкопанной ямы, кропя святой водой место, где будет возведено нечто вроде семейной капеллы. Мы чередой побрели следом за кадильщиком, бормоча молитвы. По правде сказать, мои молитвы несколько отличались от прочих. «Не дай мне ошибиться в расчетах, – мысленно заклинала я, – и благослови дом сей: да будет он роскошным и надежным, и да стоит он вечно». Пары ладана, валерианы, корицы и мирры, клубившиеся над кадилом, ненадолго заглушили запах сырости, смолы и перегноя. Тем временем землекоп спустился на дно котлована – довольно глубокого, поскольку фундаменту предстояло удержать весьма высокое здание – и уложил камень. С того места, где мы стояли, видеть его я уже не могла. Но поняла, что пришло время снять с цепочки обсидиановый кулон, который носила на шее целых сорок три года.

Стены Иерусалима, как я прочла в Откровении, иудеи украсили ясписом и сапфиром, халкидоном, смарагдом, сардониксом, хризолитом, бериллом, топазом и аметистом[12] – в общем, драгоценными камнями. Я же – осколком обсидиана, которому и цена всего пара байокко[13]. Но ничего драгоценнее у меня не было. Все эти годы я ждала исполнения пророчества. И вот время наконец пришло. Я бросила обсидиановый кулон в котлован, поверх свинцовой пластинки, чтобы он остался там навсегда. Остальные были полностью поглощены литанией[14] или зевали от скуки и потому, вероятно, ничего не заметили.

На глаза навернулись слезы. Вуаль плотного кружева скрыла не только мое лицо, но и мою слабость. Если мастер что и углядел, то не подал виду. Церемония закончилась, гости уже спешили рассесться по каретам, а ничего не подозревающий аббат взял меня под руку и повел к лебедке, чтобы разъяснить кое-какие принципы работы шкивов. Он рассуждал о кирпичах и бетоне, радуясь качеству песка, на котором мы намеревались строить… Но я не слышала ни слова. И глаз не поднимала: слой пудры, выбеливший его лицо, не мог скрыть появившиеся морщинки.

Плакать не хотелось. Я была счастлива и считала, что достигла вершины. Вот уж не думала, что мне вообще представится такой шанс. С чего бы? Я намеревалась создать то, на что не посягала еще ни одна женщина. Даже в самых смелых мечтах. Совершенно убежденная, что заслуживаю этой привилегии, я тем не менее была за нее благодарна. Несомненно, мир вскорости узнает, кто придумал, спроектировал и построил эту виллу. Довольно миниатюрную по сравнению с теми, что возводили на римских холмах люди куда важнее нас, однако вполне способную подстегнуть ход истории. Символ эпохальных перемен, отправная точка для всех женщин: тех, кто занимается искусством уже сейчас, тайком, в полутемных каморках, и тех, кто еще даже не родился, – вот чем должно было стать наше детище. И мы с аббатом гордились им, как гордятся поздние родители, благословленные нежданной милостью.

Велев выбить на свинцовой пластинке свое имя, да еще назвав себя «architectura et pictura celebris»[15], я впала в грех тщеславия. Но вполне простительный: ведь надпись эта не предназначалась для посторонних глаз, поскольку была заложена в основание фундамента и покрыта тысячами руббио[16] сырой плодородной земли Монте-Джано. Я сделала это не из конформизма или безвольно подчиняясь устоявшемуся обычаю – нет, исключительно по любви. Так матери, оставляющие детей в ксенодохии[17], заворачивают младенцам в пеленки амулет – половинку монеты. Знак, по которому однажды смогут их опознать. Думаю, в этом все и дело. Если бы дела пошли плохо, если бы виллу, мою любимую дочь, у меня отобрали, я тешила бы себя иллюзией, что она меня отыщет.

Мне не раз случалось задаваться вопросом: видны ли еще те буквы на пластинке или ржавчина давным-давно разъела и уничтожила их? Да и стои́т ли сама вилла? Порой я опасалась, что это был лишь сон. Но убедиться собственными глазами не могла, поскольку больше не выхожу из кельи и даже пищу принимаю за конторкой: лестница, ведущая вниз, на улицу, для меня слишком крута.

А на прошлой неделе объявился один священник, который, услышав где-то мое имя, решил узнать, жива ли я еще. Я удивилась – ко мне ведь уже лет десять никто не заходил, – но его приняла. От новостей из внешнего мира у меня перехватило дыхание. И как только сердце не разорвалось? Я все не могла успокоиться, покуда женщина, что мне помогает, не принесла чернил, перья и бумагу. Лишь благодаря тому священнику я и пишу эти воспоминания.

Будучи в церкви Святого Панкратия на Яникуле, он заинтересовался зданием-кораблем, что высилось неподалеку, по ту сторону дороги к загородному дворцу, недавно выстроенному Лоренцо Корсини[18]. Управляющий сказал, что вилла заброшена. Нынешний владелец, герцог, уже много лет здесь не бывал. Садовник регулярно получает жалованье, ухаживает за парком, собирает виноград и делает вино. Однако лоджия постепенно разрушается, а от фундамента поднимается сырость: вероятно, то и другое выстроили не слишком добротно. Лепнина и пилястры разбиты, штукатурка осыпалась, селитра расписала арабесками своих высолов обветшалые стены, в них ширятся трещины, потолки просели и пошли плесенью, балки сгнили, с крыши льет на рамы и картуши.

Аббат, которого все считали бессовестным карьеристом, оставил виллу герцогу, доказав тем самым свою преданность. А ведь преданность – та же честность. Хотя, сказать по правде, он и не мог поступить иначе. Разве был он свободен в своих поступках? Все, чем он владел, чем мы владели, ему не принадлежало. Нам не принадлежало. Однако без нас не появилась бы и вилла – невероятная, смелая, дерзкая. Такая, какими хотели быть мы сами – и какими стали, только создав ее.

Я понятия не имею, где ты и кто ты. Но хотела бы, чтобы ты ее увидела. И поняла, что возможно все.

Строительной пылью я дышала с самого рождения. Вопреки уверениям приезжих из стран молодых, еще не имеющих истории, удача родиться в городе столь древнем, что его почитают вечным, влечет за собою желание не сохранять прошлое, а созидать будущее. Сколько я себя помню, Рим являл собой бескрайнюю поросль строительных лесов, усеянную кратерами котлованов. Работы велись повсеместно, от Ватикана до Квиринала, от Эсквилина до Яникула. Каждый день по улицам тянулись вереницы запряженных волами повозок, груженных травертиновыми плитами или балками, которым совсем скоро предстояло удерживать своды и перекрытия. Терпкий запах дерева и смолы от строительных лесов мешался с влажными миазмами мха, покрывающего тысячелетние руины. На одном пятачке можно было споткнуться о штабеля кирпичей и груды битого щебня. Повсюду сносились и возводились, зачастую с использованием тех же материалов, новые церкви, дома, оратории, улицы. Сильные мира сего состязались в высоте построенных дворцов, дерзости куполов. Рим менял облик каждый сезон, и те, кто отлучался надолго, уже с трудом его узнавали.

Так на несколько месяцев, еще до моего рождения, пришлось уехать и моему отцу: граф Франческо Биша пригласил его расписать главный зал дворца в Маццано – городе-крепости, что высится над древней Кассиевой дорогой в дне пути от Рима. Брат монсеньора, клирика Апостольской палаты и главы папской комиссии по снабжению, Биша имел жену-святошу, при этом обожал театр и был благодарен за удовольствие насладиться актерскими и драматургическими талантами отца, которого, впрочем, ценил также и как художника. А поскольку к 1616 году других титулованных заказчиков у нас не осталось, отец не мог отказать графу в этой услуге. Вернувшись наконец в Рим, он ехал себе по виа делла Фрецца, но едва свернул за угол, на Корсо, как заметил, что в фасад нашего дома вбивают стальные костыли. И сразу подумал, что, если район – по правде сказать, довольно запущенный – решат перестроить, домовладелец поднимет арендную плату, а то и вовсе выбросит нас на улицу.

С тех пор как родители поженились, они каждый год начинали в новом доме. «Будто потаскухи, непрерывно меняющиеся кроватями, чтобы не приедаться», – шутил отец. На самом деле речь всегда шла лишь о комнате, поскольку квартиру целиком мы позволить себе не могли и делили арендную плату с другими жильцами. Тех, с кем отцу и матери приходилось жить до моего рождения, я не знаю – только тех, что появились позже. Со съемщиками моя невероятно разборчивая мать не ошиблась ни разу. Она прекрасно помнила, как отец, обладавший даром притягивать неприятности и предпочитавший общество таких же оригиналов, водил в дом самых скандальных художников, самых невоспитанных лапшерезов и самых высокомерных чужестранцев – народец, которому сам факт переезда в Рим давал основание считать себя главными действующими лицами в грандиозном театре мира, а к моим родителям относиться как к статистам. Долгие годы, пока мы наконец не изыскали возможности оплачивать квартиру сами, матери приходилось терпеть пьяную отрыжку и пуканье этих чужаков.

Договор аренды родители подписывали сроком на двенадцать месяцев, а когда тот заканчивался, перебирались вместе со всем скарбом куда-нибудь еще, стараясь только не слишком удаляться от насиженных мест. Даже в таком огромном городе их мир составлял, по сути, не больше крохотной деревушки: виа Паолина, виа Ферратина, виа деи Гречи, переулки за пьяцца дель Пополо, дворики за базиликой Святого Андрея в зарослях или за бургундским ораторием… Для художника покинуть виа дель Корсо было все равно что пересечь границу и очутиться в другой стране. Отцовские друзья и коллеги – знаменитые и безвестные, сказочно богатые и нищие, римляне и чужестранцы, трастеверинцы и бургундцы, монтичане и австрийцы, галлы, лотарингцы, фламандцы и каталонцы, главы мастерских с двумя десятками учеников, получавшие за одно полотно тысячи скудо, и чернорабочие, едва наскребавшие двадцать байокко за целый день тяжкого труда, – сгрудились в нескольких переулках. Они виделись каждый день. Все обо всех знали. С кем-то водили дружбу, кого-то уважали, но по большей части до смерти друг друга ненавидели. Могли оклеветать, пырнуть кинжалом, увести работу, подмастерьев, любовниц и шлюх, швыряться камнями, экскрементами и артишоками. Зато не страдали от одиночества.

У моего отца Джованни, которого все называли Бриччо, врагов не было. На него ни разу не подавали в суд, не клеветали, и сам он ни на кого не клеветал. Его не обвиняли в побоях, швырянии камней, поношениях, пасквилях, разорении дома или фонтана, порче дверей, вскрытии трупов, незаконной врачебной практике, краже чужих рисунков, размещении подложных вывесок, подделке игральных костей, бесчинстве, драках, изуверстве, незаконном ношении холодного или огнестрельного оружия, приступах ревности – короче говоря, массе преступлений, в которых обвиняли и за которые зачастую и осуждали почти всех его коллег. Тюрьма для них была ночлегом не хуже любого другого, разве что окна зарешечены. Противник ссор, сторонник мира, «он не причинил зла ни единой живой душе, включая и скотину» – такую эпитафию отец желал бы видеть на своей могиле.

Впрочем, непорочностью своей он не слишком гордился. Однажды, когда он был уже настолько плох, что перестал кого бы то ни было узнавать, отец сказал, что подобная репутация лишь доказывает несостоятельность художника. Никто и никогда не числил его в соперниках. Даже Меризи, надменный гордец Караваджо, ни об одном художнике прошлого или настоящего не сказавший доброго слова, зато поединки затевавший буквально с каждым собратом по профессии, сколько их ни обреталось в Риме, отца пощадил. Некоторое время они работали вместе в мастерской Джузеппино Чезари[19], выписывая одни и те же цветы и фрукты. Правда, по разным причинам: кому-то из учеников Арпино поручал мелочную работу, поскольку они были слишком хороши, и маэстро боялся, что его затмят; кому-то – поскольку таланта недоставало, и он боялся, что, поручив ученику какую-либо фигуру, вынужден будет уменьшить цену картины. Отец, в ту пору четырнадцатилетний, считал все эти розы, апельсины и айву необходимой ступенью в освоении ремесла; Караваджо, в свои двадцать два года бывший художником вполне сложившимся, воспринимал как прямое оскорбление. Дошло до того, что он поругался с мастером и почти сразу пошел своим путем. Однако за эти несколько недель Караваджо не соизволил отпустить в адрес Бриччо ни единой колкости. «Даже имени моего не узнал, – вздыхал отец. – Понимал, что с моей стороны соперничества опасаться нечего».

И все же мне хочется думать, что врагами среди художников отец не обзавелся, поскольку его заразительная жизнерадостность вмиг обезоруживала любого склочника. Все вокруг воспринимали себя слишком всерьез, для него же живопись была сперва мечтой, затем страстью, пока наконец не стала ремеслом – профессией, обеспечивающей хлеб насущный и какое-никакое положение. Он был благодарен судьбе уже за то, что не трепал всю жизнь шерсть для матрасов, хотя к моменту моего рождения уже осознал невозможность выразить себя посредством фигур и цветов.

Пока мать переживала родовые схватки, отец, чтобы отвлечь мою сестру Альбину, брал гитару и пел: «Вы, красотки, так стройны и молчаливы, и мордашки ваши так смазливы… Не успеешь оглянуться – женихом обзаведутся те красотки, что стройны и молчаливы…» Конечно, гитара – это не лютня и не теорба[20], набренчать на ней пару аккордов может любой конюх, но отец играл почище настоящих музыкантов. Говорил, что выучился у цыган, поскольку вырос вместе с цыганскими ребятишками на виа Бабуино. Тогда цыгане еще казались римлянам очаровательным экзотическим народом, пришедшим издалека, а не презренными ворами и мошенниками, как сегодня. В детстве отец часто резвился с этим ничейным отродьем: летом они играли в догонялки, уплетали фрукты и швырялись друг в друга косточками. И всегда держались вместе, так что разразившаяся эпидемия лихорадки прибрала всех разом, не считаясь с происхождением. Цыганята и младшая отцовская сестра умерли, сам же он, как и было предсказано, выжил.

Правду сказать, отец всерьез занимался музыкой, даже недолго проучился у настоящего композитора, когда один аристократ из Пьяченцы, услышав в дедовой лавке, как любознательный мальчишка перебирает струны, решил, что распознал в нем искру таланта. Отцу всегда удавалось находить влиятельных покровителей, которые верили в него, не ожидая ничего взамен: и это далеко не последнее из дарований, доставшихся мне в наследство. Он также обладал чистейшим тенором и настолько великолепно пел, что впоследствии стал регентом в ломбардской церкви Святого Карло на Корсо, хотя должность эта не предназначалась для мирян. Впрочем, Бриччо подобные детали нисколько не беспокоили: он не собирался отказываться от ежемесячного жалованья в один скудо и с радостью принял назначение, а когда случалось дирижировать концертом, ограничивался тем, что накидывал сутану.

Но тем утром ни гитара, ни тенор, ни неаполитанская песенка на рыдающую пятилетнюю Альбину не действовали. Видеть она ничего не могла, поскольку повитуха заткнула полог балдахина под матрас, зато все слышала и до смерти перепугалась. Пять лет спустя, когда пришел мой черед слушать крики матери, рожавшей Базилио, я поняла весь пережитый сестрой ужас. И молила Господа, чтобы мне никогда не пришлось так страдать.

К тому же стук молотков, грохот падающей штукатурки, ритмичные удары кирки, звон колоколов близлежащей церкви Святого Лаврентия, выкрики продавца оливок и бродячих торговцев чесноком или салатом заглушали отцовские наигрыши. На 13 августа выпал, наверное, самый жаркий день в году, и повитуха не стала закрывать ставни, чтобы матери было чуть полегче, однако жили мы на втором этаже, а вощеная бумага, которой заделывали окна, нисколько не препятствовала шуму. К счастью, как оба они, посмеиваясь, рассказывали после, я не заставила мать мучиться слишком долго: канал уже был судоходным, ведь меня она родила третьей.

Третья девочка за десять лет брака. Позор для любого другого отца – но не для моего. Бриччо жил тогда беззаботно. Будущее его не тревожило. Препоручив себя заботам Иисуса и Фортуны, он свято верил в них обоих. Цыгане – все те же, с виа Бабуино, – предсказывали, что он счастливо проживет по меньшей мере лет сорок: что будет дальше, он предпочел не спрашивать. А в тот августовский день ему уже исполнилось тридцать семь. Видя смешное во всем, отец видел его и в себе. Взмокший, изможденный, с гитарой в одной руке и песенником в другой, он склонился над сморщенным багровым существом, девяти фунтов весом и со щелкой между ног вместо вожделенной трубочки, и буркнул повитухе: «Ни байокко-то я не стою, Марта. Даже ссыкунишку набрызгать не могу». Эта сплетница, бесстыжая, как и все кумушки, что наживаются на женской природе, сама мне проболталась. В конце концов, кто знал нас лучше? Ведь Марта Бриччи приходилась ему сестрой.

Позже отец признался, что созерцал меня с чувством острого разочарования. Безусловно, рождение третьей дочери подряд огорчительно, но он был убежден, что в скором времени сумеет отыграться. Кьяра, моя мать, в свои двадцать семь по-прежнему волновала его кровь ничуть не меньше, чем в тот день, когда, впервые ее увидев, отец поклялся, что эта неаполитанка, гордячка и спорщица, сирота без гроша в кармане, зато чистая и свежая, как майское утро, станет его женой. Я же, напротив, была чернее таракана и пыхтела так, будто задыхалась.

Летние дети долго не живут. После Успения вдыхать дурной римский воздух с его миазмами опасно. Однако более здоровых условий для меня и всей нашей семьи отец обеспечить не мог. Уехать отдыхать в Риме могут себе позволить разве что кардиналы да аристократы с домочадцами.

Три дня спустя меня окрестили в церкви Святого Лаврентия, практически пустой, поскольку 16 августа весь народ выбирается на крыши или приникает к окнам, выходящим в сторону Тибра, чтобы поглазеть на лодочное палио[21], в ходе которого десяток юнцов состязается, кто быстрее оторвет голову утке, подвешенной на перекинутой с одного берега на другой, прямо над течением, веревке. В общем, церемонию моего введения в общество добрых христиан не удостоили присутствием даже самые близкие отцовские друзья. Праздники в Риме – превыше всего. Замирает двор, замирают обиталища черни, и даже сама смерть замерла бы в ожидании, будь она приглашена.

Отец с некоторым облегчением вручил меня куму Энеа, обрюзгшему, плешивому портному из Имолы, что шил костюмы на него самого и всю их театральную труппу. В смысле целибата кум Энеа – что было очевидно с первого взгляда – дал бы фору любому монаху, а значит, не имея на иждивении собственных детей, вполне мог оставить крестнице целую кучу денег: вот почему я не удостоилась чести заполучить в крестные ни поэта-лауреата, ни даже художника. Кум Энеа, раздувшись от гордости, что породнится с живописцем, работавшим в мастерской кавалера Джузеппино Чезари из Арпино, любимца покойного папы Климента VIII из семейства Альдобрандино, неловко, словно ягненка, простер меня над купелью.

Отец велел куму Энеа позаботиться обо мне на случай, если с ним что-то случится (его неотвязно терзала мысль о грядущем сорокалетии, поскольку срок этот неумолимо приближался). А после напрочь забыл и даже хвастался, что снова взял меня на руки только на Успение следующего года, уже после первого дня рождения. «Не хотел к тебе привязываться, – объяснял он. – Я уже схоронил Вирджинию, свою первую. Она была нежна, как ангел, да только прожила всего десять месяцев. И эта утрата разбила мне сердце».

По правде сказать, отец еще долго меня не замечал – пока я не начала вслух повторять строки из пьес, которые он декламировал, буйно размахивая руками. Только тут он осознал, что я все понимаю. Я всегда и везде следовала за ним, ведь там, где был Бриччо, царила радость. Но он старался меня избегать, поскольку не был уверен, что я выдержу, что не растрачу понапрасну его время и чувства. И оказался прав – хотя тем самым лишил меня счастливых лет детства, которые мы могли бы провести вместе. В августе 1616 года в нашем приходе Святого Лаврентия крестили тридцать одного ребенка, в июне – пятнадцать, в июле – двадцать семь, в сентябре – двадцать шесть. Менее половины пережили первый год жизни, и лишь половина той половины – пятый. Каждый из нас – выживший. Жизнь, которой мы живем, принадлежит не только нам одним. Мне предстояло жить за Вирджинию, потом за Рокко, за Антонию, за Джулиану… Вот почему я старалась не упустить ни единого дня, что был мне отпущен.

К тому времени, как мне исполнилось четыре года и три месяца, мы успели переехать четыре раза. Но помнится только один. Ноябрьский вечер, во мне едва ли пять пядей роста, все молочные зубы еще на месте. Небо уже налилось свинцом, света остается на час или чуть больше. Я сижу на лестничной ступеньке в доме неподалеку от Приюта неисцелимых, где мы обитаем уже двенадцать месяцев. На коленях у меня наша рыжая кошка, на голове берет, покрывало из конского волоса прикрывает плечи, шерстяные гамаши – ноги, но голые маленькие ручки успели посинеть от холода, а одного лишь дыхания явно недостаточно, чтобы их согреть. Из распахнутой двери теплом тоже не тянет, поскольку камин не топлен. Разбухшая от влажности штукатурка сыплется со стен, и отвалившиеся чешуйки у меня в руках мигом превращаются в мелкую пыль, похожую на муку. Это бельмо домов на берегу реки – гиблое место. «Будь проклят тот день, когда мы сюда вернулись», – срывающимся голосом повторяет мать, утирая слезы рукавом облезлой пелерины. Я еще слишком мала, чтобы понять, почему она так ненавидит этот дом.

Присматривать за мной мать доверяет сестре Альбине. С тех пор, как родился Рокко, та целиком и полностью обо мне заботится: переодевает, моет голову, трет спинку, учит считалочкам и смешным песенкам-сторнеллам. А я ее боготворю и во всем подражаю. Альбине уже девять, и ей позволено вторгаться в закрытый для меня мир взрослых. Сестра у меня хорошенькая, такая же живая и остроумная, как мать, даже медно-рыжие волосы от нее унаследовала. И отец ее любит больше: не знаю, откуда я это знаю, просто знаю – и все. Хотела бы я быть Альбиной. Тогда Бриччо посвящал бы мне стихи и песни.

Я же унаследовала от матери ревнивую, неистовую любовь к этому загадочному человеку, чьи пальцы перепачканы чернилами, вечно склоненному над бумагами, погруженному в себя, рассеянному. Он никогда не спит, называет себя десятком разных имен – по одному для каждой из своих личностей. Нынче он носит блузу художника, после – маску Панталоне, сегодня – одеяния священника, а назавтра, ради приема с какими-то банкирами, одалживает бархатную шляпу с алым пером. В свои сорок с небольшим Бриччо по-прежнему красив. Лицо в обрамлении темных кудрей украшают горделивый парус носа, острая бородка, лихо закрученные усы и черные как смоль глаза с озорными искорками. В самых ранних моих воспоминаниях волосы его уже чуть поредели и подернулись сединой, а на впалых щеках, словно плуг в рыхлой земле, проложили две борозды жизненные невзгоды. Впрочем, как выглядел отец в молодости, задолго до моего появления, я тоже знаю: видела гравированный портрет в одной из его книг. И прекрасно понимаю, почему моя мать, за которой увивались все кому не лень, выбрала сына матрасника. Я бы и сама его выбрала.

В тот вечер Альбина велела мне сидеть на лестнице, никому не мешая, и ни в коем случае не сходить с места. Когда все будет готово, меня позовут, и мы пойдем в наш новый дом, роскошный, как у настоящих принцесс. Но мне скучно, заняться нечем, а заплетать косички тряпичной кукле надоело. Время течет слишком медленно: такое ощущение, будто я сижу на лестнице уже целую вечность.

Джакомо, прыщавый отцовский помощник, и носильщик, огромный, как буйвол, входят в квартиру налегке, а после выходят, согнувшись под тяжестью ящиков с книгами. «Вот какого хера таскать с собой все эти бумажонки? Только рыбу заворачивать и годны!» – бранится, отдуваясь, носильщик. Мать научила меня шептать: «Господи, прости!» – и креститься, если кто позволяет себе непристойный жест или ругательство. А при слове «хер» нужно креститься дважды, ибо оно упоминает орудие греха: я это знаю, поскольку отец, подвизающийся в церкви Святого Карло, утверждает, будто это единственный вклад, внесенный ломбардцами в прекрасный итальянский язык. Я так и делаю, быстро шепча: «Господи, прости!» Осенять себя знаком креста приходится часто, поскольку, к сожалению, чистый, красивый язык и вежливое обращение в Риме являются привилегией чужестранцев, а мне их покуда встречать не доводилось.

Альбина ходит за носильщиком по пятам, опасаясь, как бы этот здоровяк не поломал ее ивовую корзинку со швейными принадлежностями: она как раз начала вышивать слюнявчик, но, поскольку Рокко тот больше не понадобится, переделает его в воротничок для меня. Вдруг носильщик останавливается, оборачивается и выдыхает что-то прямо сестре в лицо. Альбина пятится, покраснев, как яблочная кожура. В том, как она липнет к этому буйволу, и во взгляде, который он устремляет на тело сестры, затянутое в красное платье, явно что-то не так, но я не могу сказать, что именно. В свои девять лет Альбина куда менее свободна, чем я. Мне разрешают играть на лестнице, а моя сестра не может даже в окно выглянуть. Первое из усвоенных мною правил: окно для женщины – это врата, ведущие в Ад. Поймав распаленный взгляд носильщика, мать хватает Альбину за локоть и тащит в дом. Нас разделяет стена с вытянутую руку толщиной, и все же я отчетливо слышу звук пощечины. Смотрю на дверь, ожидая, когда выйдут примирившиеся мать и сестра. Но первым из двери показывается стул. Из прорехи в кожаном сиденье, длиной с мою ногу, торчит набивка. Пока стул стоял дома, прикрытый подушкой, об этом никто не знал. Теперь же прореху могут увидеть все. Я инстинктивно вскакиваю и бегу за этим драным стулом вниз по лестнице, словно могу как-то его спасти.

Вся наша мебель, промокшая и потемневшая от дождя, выставлена рядком на улице. Носильщик без особых усилий или раздумий взваливает ее на телегу. И в моем сознании впервые формируется связная мысль, куда более болезненная, чем материнская пощечина Альбине. Все наши пожитки там, в телеге, запряженной тощим осликом. У нас слишком мало мебели. И теперь соседи узнают, что мы бедны. Второе усвоенное мною правило: жители Рима делятся на четыре категории. Богатые, зажиточные, бедные, нищие.

Мы считались зажиточными. Так мне сказала бабушка Изабелла, неунывающая мать моей матери; и дедушка Джованни Баттиста, скаредный отец моего отца, потом повторил. А поскольку, являя собой полную противоположность друг другу, они оставались моими единственными бабушкой и дедушкой, их согласие имело силу неопровержимой истины. Впрочем, отец, у которого по любому вопросу было собственное мнение, оспаривал общепринятую классификацию. Он всегда утверждал, что богат несметно, архибогат, потому что никто, даже сам папа римский, не может быть богаче художника. Но теперь я думаю, что мой любимый отец – мошенник и попросту меня надул. Что мы лишь притворяемся зажиточными, а на самом деле едва ли богаче бедняков.

Лавки в это время еще открыты, но торговцы высыпают на порог, чтобы проститься с уходящим Бриччо. В окрестностях Приюта неисцелимых отец весьма популярен: того, кто умеет рассмешить, ценят здесь куда выше священника или даже врача. И все благодарны Бриччо, поскольку смешить ему удается даже тогда, когда черная меланхолия тянет их утопиться в Тибре. Даже служители Приюта выходят пожать ему руку. Обшарпанная мебель, сваленная кучей на телеге, нависает над ними, словно вестник беды.

Отец хлопает каждого по плечу, демонстрируя веселость. «До сих пор слепая Фортуна мною пренебрегала, – смеется он, – но уж на сей раз я заставлю ее поскрипеть костями! Коли немедленно не поцелует меня в лоб, надаю ей оплеух прямо в новом доме, тем более что стоит он на правильной стороне Корсо, на виа Бергамаски…» Но я чувствую, как напряжен его голос, и понимаю, что это притворство, что он и сам сейчас с радостью растворился бы в воздухе, ведь ему уже сорок один, а никто так и не назвал его мастером, и все, что у него есть, помещается в одну запряженную осликом телегу, и уважение он зарабатывает, вызывая у простых людей улыбки, а не занимаясь ремеслом, которое так любит.

Желая скрыть, что стала свидетельницей его позора, я припускаю в сторону Корсо. Кукла выскальзывает из рук и падает в грязную лужу, кошка, мяуча, следует за мной до перекрестка, но дождь ей не по нраву: она дыбит шерсть и отстает. Когда я о ней вспоминаю, уже слишком поздно. Больше мы ее не увидим.

Родители настолько поднаторели в переездах, что могли в какие-то три часа погрузить весь свой скарб. Делалось это обычно ближе к вечеру, чтобы, воспользовавшись темнотой, выиграть пару дней, пока домовладелец не заявит о непогашенных долгах и мелком ущербе, якобы нанесенном его имуществу. Бриччо и Кьяра привыкли обходиться малым. Не считая злосчастного стула с сиденьем из воловьей кожи, наследства блаженной памяти отца моей матери – стул этот служил реквизитом в мастерской, – а также картин, рулонов холста и картона, мольбертов, ступок, красок, принадлежностей для работы, книг и музыкальных инструментов, у отца ничего не было.

Дома наши всегда бывали уже обставлены. Хозяева предоставляли съемщикам не только стены, но и мебель, повсюду одинаковую, со столами грушевого дерева и стульями с соломенными сиденьями, такими грубыми, что на них можно было разглядеть следы от плотницкого топора. Матери, конечно, хотелось большей красоты: например, полный гарнитур красных кожаных кресел, полог алого дамаста на балдахине или резную кровать с витыми столбиками, как у ее кузины, певицы, что, выйдя замуж за клавесиниста и пользуясь покровительством кардинала Монтальто, была теперь богаче иной графини. Отец, ехидно посмеиваясь, отвечал с укоризной, что она, к несчастью, не поет, как ее соловушка-кузина, а трещит, как сорока, а сам он, будучи гениальнейшим музыкантом из всех, кого когда-либо рождал Рим, не станет ничьим лакеем и никогда не продаст свободу за презренные деньги, поэтому хватит с нее и нашей мебели. Стулья нужны только для того, чтобы усаживать на них наши довольные булки, а кровати – чтобы видеть сладкие сны. Так стоит ли тратить деньги на то, что все равно развалится? С другой стороны, культура, которую человек закладывает в свою головушку посредством чтения, остается с ним навсегда. И никакому ростовщику, никакому домовладельцу ее не отнять.

Своими у нас долгие годы были только матрасы – зато в изобилии, до трех штук на кровать, столь пышные и мягкие, что казалось, будто спишь на ватном облаке. Дед собственноручно набивал их в мастерской на виа дель Анима близ церкви Святого Пантелеймона. И мы меняли их каждые полгода, поэтому ни разу не видели ни блох, ни клопов, ни вшей.

Даже кастрюли, вертелы, решетки, столовые приборы, тарелки и стаканы родители купили только после того, как мы перебрались за Тибр и в доме наконец-то появилась кухня. А позолоченный генуфлекторий, деревянная скамеечка для молитв, вещь пугающей красоты и несоразмерной роскоши, достался им после смерти тети Марты, которая, в свою очередь, получила скамеечку после смерти свекрови, поскольку блаженной памяти кардинал Крешенци распорядился оставить своей верной служанке все, что было в ее каморке. Мы, Бриччи, опускались на эту скамеечку, лишь благоговейно отряхнув колени, но я всякий раз вспоминала, что несчастная, рано овдовевшая старушка заслужила подобную честь, опорожняя ночной горшок кардинала. Должно быть, столь непристойная мысль немало ослабила силу моих молитв, которые Мадонна-заступница, младенец Иисус и сам Господь Всемогущий явно пропускали мимо ушей.

В одежде у нас тоже не было недостатка. Кум Энеа, мой крестный-портной, кроил и шил для отца рабочие рубахи из грубого полотна, бархатные куртки, чтобы навещать прелатов при папском дворе или ученых и писателей в академиях, членом которых тот состоял, и даже одеяние священника для концертов в церкви Святого Карло на Корсо (с должности регента отца уволили, но одеяние он всегда держал наготове в сундуке – на всякий случай), не говоря уж о целом ворохе экзотических костюмов турка, француза, колбасника, крестьянина или дзанни, в которые труппа облачалась для карнавальных представлений. Отец расплачивался с кумом Энеа картинами: портной принимал их с той же легкостью, что и деньги, поскольку торговать искусством ему, как и многим его коллегам, было по душе. Поначалу он даже кое-что выручил, хотя больше восьми скудо за те картины никто и никогда не давал, но с течением лет и изменением вкусов ему и вовсе пришлось довольствоваться шестью или даже четырьмя скудо; пока, наконец – когда руки его стали дрожать так, что он уже не мог вдеть нитку в игольное ушко и вынужден был бросить ремесло, – старик не попытался продать их перекупщику, и тот заплатил ему такие гроши, что их не хватило даже на оплату счетов за лекарства у аптекаря, и кум Энеа окончил свои дни в приюте для бездомных. Впрочем, случилось это значительно позже.

Кум Энеа также шил для моей матери и бабушки Изабеллы (а потом – для сестры Альбины и меня самой), но с куда меньшей радостью: ворчал, что женское тело от природы ущербно, полно изгибов, выступов и вогнутостей, которые портят идеальный крой ткани. Как и все женщины, мать ко дню свадьбы получила приданое. И после не раз вынуждена была довольствоваться ножницами кума Энеа, ведь стоило ей попросить денег на вышитую шелковую шаль, отрез тафты или оплату услуг дамского портного, приходилось выслушивать отцовские насмешки.

Все в нашем доме казалось – и было – старым. Одежда год за годом изнашивалась, бархат и шелк теряли свой яркий цвет, подштанники и нижние юбки темнели от частых полосканий в мутной воде Тибра, но не отбеливались, поскольку за эту услугу прачка запрашивала слишком дорого: мать фыркала, негодовала, возмущалась, но поделать ничего не могла. Отец презирал мужчин, позволяющих женам себя тиранить. Он утверждал, что существует четыре типа мужей: мужья, достойные этого имени, знающие, как внушить уважение и управиться с домом; трусливые мужьишки, что малодушно оставляют штаны женам, а те в ответ ездят на них верхом; мужланы, мастера командовать, вспыльчивые, высокомерные и докучливые; и горе-мужья, игроки, бабники и выпивохи. Себя он гордо причислял к первой категории, хотя временами и повторял саркастически, что лучше бы ему вообще не жениться, ведь для мужчины подпруга куда лучше супруги, а от женщин один вред.

Сам отец в ту пору считал, что ни одна женщина ни капли не смыслит в искусстве, музыке и литературе, а уж тем более не в состоянии управиться с домашним хозяйством. Всякий раз, как он вспоминал, что нужно заглянуть в Книгу счетов, чтобы проверить список долгов, просроченных платежей и расходов, стоил ему седых волос. «В доме, – ворчал он, – даже пауки полезнее женщин, паразитов и транжир, только и умеющих, что сокращать доходы». Убедить его в обратном мать так и не смогла.

Сказать по правде, она то и дело прибегала к услугам бакурри[22] из гетто: заложила ожерелье, чтобы купить веер, веер – чтобы купить перчатки из кошачьих шкурок, перчатки – за семь пар шелковых чулок, а шелковые чулки – за лисий хвост, и в этой круговерти в итоге потеряла и то, и другое, и третье. Не то что ее Джованни, обожаемый и люто ненавидимый, порой за одно и то же, который все заработанные деньги – случалось, немалые – тратил на печать собственных книг или покупку чужих. Ничто другое ему стоящим не казалось.

Темнеет, но я упрямо иду вперед, поскольку не хочу, чтобы Альбину наказали за мое ослушание. Не оглядываясь, семеню под едва ощутимой ноябрьской моросью, ноги тонут в затопившем улицу вонючем болоте, где собираются испражнения из ночных горшков, шкурки от жареных каштанов, лошадиная моча. Выскочив на виа дель Корсо, я кое-как пробираюсь через толчею, стараясь избегать толпы, движущейся мне навстречу, словно девятый вал. Опустевший, неуютный, мерзлый, словно ледник, дом у Приюта неисцелимых мне покидать не хочется: там, на одной лестничной площадке с нами, живет отцовский друг, тоже художник, и дочери у него – наши ровесницы. А поскольку матерям приходится заниматься новорожденными, мы без помех можем играть хоть целый день.

Моего братишку звали Рокко. Он был хилый, вечно плакал и не давал нам спать по ночам. Вот почему, когда мать нашла его под одеяльцем, застывшего, словно птенчик на морозе, и издала вопль, до сих пор звенящий у меня в ушах, я не слишком расстроилась. Не рыдала, не рвала на себе волосы, как Альбина, которая любила таскать его по двору, завернув в белую пеленку, и с гордостью показывать подружкам, будто младенца Иисуса из рождественского вертепа. И в нашем переезде тоже виноват Рокко. Мать не хочет жить там, где умер ее малыш. Схоронили его рядом с Вирджинией, в церкви Матери Божьей, что на пьяцца дель Пополо. Личико почившего братишки казалось мне восковым.

Оглушенная гвалтом и выкриками прохожих, я едва не попадаю под карету – не то быть бы мне плоской, словно пицца. А все потому, что, залюбовавшись ею, я восторженно замираю прямо посреди дороги. Без кареты ты в Риме никто. Сама я ни в одной из таких еще не сидела и не могу представить, каково это: смотреть свысока на дорогу и бедняков, что тащатся по ней пешком. Наверное, все равно, что для меня – наблюдать за муравьями, вереницей бегущими по полу: я могу следить за ними, восхищаться трудолюбием, но потом, преисполнившись отвращения, непременно расшвыриваю всю эту братию в разные стороны, а тех, кто остается, давлю пальцами. Кучер в ливрее отмахивается от меня кнутом: и развелось же попрошаек на римских улицах!

Я шагаю вперед, пока еще чувствую ноги, пока различаю в сумерках вывески лавок. Вокруг все чужое. Вот бы добраться до бабушки Изабеллы… Я знаю, это где-то очень близко, но не могу вспомнить дорогу. Я заблудилась.

Дрожь сотрясает тело, зубы стучат, я падаю, поднимаюсь, утираю безудержно текущие по щекам слезы. В сгустившейся темноте никто меня не замечает. И я стараюсь не замечать прохожих. Вот какой-то мужчина мочится у стены кардинальского дворца – нашел тоже отхожее место. Из дверей, помахивая дубинкой, выглядывает слуга в золотых галунах, кричит, чтобы тот шел ссать в вонючую дырень собственной матери, и охальник убегает с болтающимся поверх штанов причиндалом. Морось застит мне глаза, будто платок при игре в жмурки. И вдруг я различаю трепещущий огонек фонаря над распахнутой дверью, ведущей в полуподвал. Из щелей-отдушин пробивается теплый свет. Читать я еще не умею, разбираю только рисунок на вывеске: фонтан. Я замерзла и проголодалась, а это определенно остерия.

В остериях отец бывает часто. Порой он проводит там целый вечер, за которым следуют бурные перепалки с матерью. Она кричит, что остерии доведут его до греха, он же уверяет, что посещает их лишь ради вдохновения: мол, только там и можно отыскать персонажей для комедий и записать самые лучшие шутки. Его послушать, так остерия – это величайший из театров мира. Мать в ответ причитает, что он совсем закоснел в своем вранье. И требует, чтобы отец выбросил из головы всю эту театральную отрыжку. Театр – всего лишь забава, хлеба насущного он нам не даст ни днесь, ни после. Ремесло художника – вот что позволяет нам набить брюхо.

От свечей под сводчатым потолком больше дыма, чем света. В глубине огромной залы, середину которой, судя по всему, освободили нарочно, виднеются длинные, сдвинутые к стенам столы, на полу – вымокшая под дождем собака, куча тряпья и пьяница. Меня оглушает взрыв хохота, потом слышны гитарные переборы. Песню я узнаю, отец тоже ее играет. И потому решительно, почти дерзко сбегаю вниз по ступенькам.

Родители так хотели поскорее покинуть дом, где скончался их обожаемый Рокко, что не заметили моего исчезновения, пока не выгрузили весь скарб на виа Бергамаски. Альбина говорит, отец, всегда такой сдержанный, совершенно обезумел. Обвинять дочь в том, что она недостаточно внимательно за мной следила, ни он, ни мать не стали. Раздобыв факел, Бриччо выскочил на улицу, за ним – его помощник Джакомо, а следом и все прочие обитатели нового дома, понятия не имевшие, как я выгляжу, начали нестройно выкрикивать мое имя. «Плаутилла, Плаутилла! – вопили они. – Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла!!!»

Одно за другим распахивались окна, со всех этажей выглядывали люди, поскольку Плаутиллами в ту пору в Риме звалось великое множество женщин, девушек и девочек. По правде сказать, имени более римского, чем мое, и придумать сложно. Дать его дочери означало во всеуслышанье заявить о своем столичном происхождении. На каждую Порцию, Лукрецию, Камиллу или Вирджинию приходилось по Плаутилле. Теперь уже не то: мое имя вышло из моды. Мы живем в век скептиков, и никто больше не верит в историю о римской матроне Плаутилле, что встретила святого Павла, когда палач вел его к месту казни. И сказал ей апостол: «Здравствуй, Плаутилла, дочь вечного спасения. Одолжи мне плат, коим голову покрываешь, дабы мог я завязать себе глаза, а после вернусь к тебе и подаяние твое верну»[23]. Палач лишь посмеялся над ней: мол, ежели отдаст она осужденному свой драгоценный плат-омофор, то навсегда его потеряет. Но благородная матрона Плаутилла, радетельница веры Божией, все-таки отдала накидку Павлу. Палач, завязав ткань узлом на затылке, велел апостолу опуститься на колени и отрубил ему голову. Вскоре после мученической кончины Павел сбросил обагренный кровью омофор с небес прямо в руки молящейся Плаутилле, и та поспешила продемонстрировать язычникам, что апостол сдержал обещание, а следовательно, небеса существуют и все, о чем говорил Павел, – правда. В итоге они обратились. Так благодаря Плаутилле римляне уверовали в Иисуса Христа.

Мне эта невероятная история казалась настоящим чудом, и я очень гордилась тем, что Джотто написал ее для главного алтаря базилики Святого Петра – наиболее почитаемого места, посвященного первому апостолу. Теперь, правда, этот триптих перенесли из алтаря в ризницу, но, обучая живописи, отец часто водил меня по римским церквям и много лет спустя после того ноябрьского дня смог показать мне эти яркие, живые, манящие цвета. «Джотто, – сказал он мне, – первый художник в той истории искусства, которую я тебе преподаю и в которой ты должна найти свое место. Манера у него, конечно, своеобразная, архаичная, так теперь больше не пишут. Но его любишь, как праотца Авраама. Без опоры на наследие предшественников художнику нельзя». А моя тезка, изображенная Джотто на боковой панели триптиха, такая крошечная и грациозная, с изумлением и огромной любовью смотрела, как полупрозрачный, развеваемый ветром плат плывет к ней с небес, словно морская медуза.

Слух о пропаже маленькой девочки летел от порога к порогу, но помочь безутешному отцу соседи не могли и лишь повторяли его крик: «Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла!!!» Мое имя, эхом отражаясь от стен, неслось по переулкам. В луже у дверей Приюта неисцелимых отыскали куклу, но меня и след простыл.

Войдя в остерию, я направляюсь к ближайшему столику, за которым яростно спорят несколько солдат. Только что они играли в кости и теперь обвиняют друг друга в жульничестве. А поскольку жульничает здесь каждый, к согласию им явно не прийти: уже почти дошло до драки. Я с любопытством разглядываю оружие у них на перевязях – не только мечи и кинжалы, но и аркебузы с пистолями. Носить их в Риме не разрешено никому, кроме стражи. Если при ком найдут огнестрельное оружие, сразу повесят, и ни один посол не вступится. Бороды у солдат густые, а на мундирах заплаты: похоже, они давненько не получали жалованья – может, потеряли контракт или, наоборот, только ищут, к кому бы завербоваться. Устроятся на службу к первому попавшемуся нанимателю, а после с той же легкостью его предадут. Отец говорит, слово солдата стоит дешевле женского. Меня они не замечают.

Обхожу стороной одноногого нищего, что спит, уткнувшись лбом в единственное колено: он позабыл на полу шляпу, набитую медяками, и один из солдат, направляясь к двери, сгребает их все. Этот поступок кажется мне дурным, но будить нищего, чтобы его остеречь, я побаиваюсь.

Из глубины залы доносятся музыка и смех. Там вокруг одного из столов десятка два молодых парней – как один русоволосых, разгоряченных: кто сидит, кто стоит, кто опирается на край столешницы. На них береты, какие носят художники, и я бросаюсь к ним, словно к давним друзьям семьи. Однако узнать никого не могу. Ни единого знакомого лица.

На гитаре играет красотка с грудью столь пышной, что она вываливается из желтого муарового платья. Парнишка, стоящий на столе на четвереньках, опускает голову, и мужчина постарше поливает ему на голову из оплетенной бутыли. Третий участник этого действа подставляет кружку под капающее с волос парнишки вино. Потом старший, воздев кружку перед собой, словно священник у алтаря – чашу во время мессы, произносит некую формулу, которую парнишка повторяет, как священный обет. Слов я разобрать не могу, но все присутствующие радостно вопят.

Мужчина подносит кружку к губам парнишки и вливает вино ему в горло. Самое странное в этой сцене – то, что все крайне серьезны, хотя сама ситуация – нелепее не бывает. Чулки парнишки спущены до колен, в зад воткнут зажженный факел. Собравшиеся призывают его осушить кружку залпом, пока пламя не обожгло кожу, и он глотает, глотает, давится и снова принимается глотать, все пьет и пьет, пока, наконец, тот, другой, не переворачивает кружку над столом, показывая, что в ней не осталось ни капли. Художники шумно хлопают: парнишка заслужил освобождение от пыток. Факел, вынутый из его зада, суют в кольцо на стене. Парнишка слезает со стола и, пошатываясь, натягивает чулки. Теперь он – истинный член братства «Перелетных птиц»[24]. Прочие, возложив на его кудри лавровый венок, подпихивают парнишку к женщине с вывалившейся грудью, но та отталкивает беднягу, бьет по голове гитарой и визжит, что за это он не платил, а при повторной попытке пару раз пинает между ног, после чего сует ему под нос кулак, зажав большой палец между указательным и средним. Это фига – вульгарнейший из жестов, один из тех, за которые приходится молить Господа о прощении и осенять себя знаком креста. Что я и делаю.

Напрасно. Художники сразу меня замечают, кто-то поднимает на руки, и владелец этих рук – гигант с соломенной шевелюрой – спрашивает с хохотком, кто я и что здесь делаю. Но спрашивает на языке, который моим ушам кажется незнакомым, так что я теряюсь и не могу ответить. Женщина с вывалившейся грудью сажает меня на колени. От нее пахнет рыбой и вином. Я вырываюсь, но она держит крепко. Приходит хозяин остерии, наполняет кружки. «Уже целый бочонок вылакали, сорок бутылей, – замечает он, – с этой сорок одна будет». Художники, смеясь, отвечают, что его помои на вкус хуже кошачьей мочи. Неправда, горячится хозяин, это же маринское, даже не разбавленное, а они все – мошенники, добрую сотню скудо ему задолжали, если и на сей раз не заплатят, он позовет сбиров, и тогда не миновать им тюрьмы Корте Савелла[25].

Женщина с вывалившейся грудью, пытаясь их примирить, предлагает поинтересоваться и моим мнением. Пускай я буду судьей: невинность послужит гарантией беспристрастности. Если вино мне не понравится, эти любезные юноши платить не станут.

Должно быть, для хозяина ее слово значимо, поскольку условие он принимает. Женщина подносит к моим губам кружку, и я впервые пробую вино. На вкус сладко, и поначалу мне трудно сдержать улыбку. Но потом горло обдает кислой волной, и я закашливаюсь. Следует новый взрыв смеха. Художники, хохоча, по очереди целуют меня в макушку. Они пьяны, но обращаются со мной ласково, как с собственной дочерью. Соломенноголовый гигант хнычет, будто младенец: я напоминаю ему обожаемую малышку, что осталась во Фландрии, и он не знает, увидит ли ее снова. Приехать в Рим легко, вернуться – трудно. Другие утешают: мол, тоскуя по родине, он успел стать отцом еще десятка девчонок. Все смеются, хлопают в ладоши, поют мне осанну за избавление от алчного хозяина и даже провозглашают королевой братства «Перелетных птиц». А в награду главарь всей этой братии заказывает для меня кусок слоеной кростаты[26]. Никогда еще я так не веселилась.

Миновав сараи, склады и хранилища, отец, Джакомо и соседи выбрались на берег Тибра. Скользкий, крутой, опасный. Текущую внизу реку им видно не было, но ее близость выдавали грохот мельничного колеса, застойная вонь, стылый ветер и шуршание крыс в кустах. Отец собрался было прыгать в воду, даже сорвал с себя меховой плащ, его пришлось удерживать силой. «Девчушка знает, что спускаться к реке нельзя, – твердили ему, чтобы сбить пыл, – каждый ребенок это знает, она бы точно сюда не пошла».

Пришлось вернуться на виа дель Корсо, теперь опустевшую. Кто бродит в ночи, встречает смерть, говорили в ту пору. На темных улицах околачиваются лишь головорезы да воры, только и ждущие, с кого бы стащить плащ. Патрульные сбиры и слуги из окрестных дворцов, принадлежащих вельможам и кардиналам, меня не видели. «Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла!!!» – что есть мочи кричали спасатели, сложив ладони рупором, чтобы усилить звук. Будь я еще жива, я услышала бы этот зов.

И все-таки я его не слышала, потому что в остерии уже пели хором, перекрикивая друг друга. Кто-то танцевал на полу, переминаясь с ноги на ногу, как дрессированный медведь, я – на столе, меж тарелок и пустых кружек. Женщина с гитарой исчезла, а я и не заметила. Теперь смуглая цыганка играла на бубне, выстукивая большими пальцами по туго натянутой коже все более лихорадочный ритм. Не знаю, как долго тянулся этот безумный танец. Когда песня оборвалась, цыганка стащила меня со стола, заявив, что уже поздно, вечер окончен, а нам обеим пора спать. Художники пытались возмущаться: их пирушка в честь посвящения брата Якоба, недавно прибывшего из Голландии, едва началась и должна была продлиться до рассвета. Но цыганка была непреклонна: «За те гроши, что вы, птенчики, платите, мы и так засиделись», – проворчала она и, взяв меня за руку, направилась к двери. Улочка снаружи тонула во тьме: хозяин остерии, собравшийся закрываться, уже погасил фонарь.

Мы уселись на крайнюю лавку – думаю, кого-то ждали. Сквозь полуприкрытую дверь нас хлестали порывы мокрого ветра. Холодало, и цыганка укрыла меня цветастой шалью. Потом сказала, что хочет предсказать мне судьбу.

Делать этого не следует. Мадонна-заступница, младенец Иисус и сам Господь Всемогущий против. Церковь против. Это очень тяжкий грех. И все-таки время от времени его совершает каждый. Протягивает цыганке руку, чтобы погадала, вот я о чем. Отец был просто одержим предсказаниями цыган с виа Бабуино, и даже мать как-то – после особенно яростного спора с отцом – позвала одну из них, дряхлую, будто сивилла[27], и всю скрученную, как порванная струна, к нам домой. Та гадалка слыла самой знаменитой и утверждала, что ведет свой род напрямую от первого египетского фараона. Встретив ее как баронессу, мать нетерпеливо протянула старухе правую руку, которую праправнучка фараона, казалось, целую вечность терла кончиками пальцев. Мать, жаждавшая ответов, едва могла усидеть на месте. «Умирая, ты будешь считать себя богаче, чем в час рождения, – напророчила наконец цыганка, пристально глядя ей в глаза, словно хотела заворожить, – но на самом деле будешь куда беднее, поскольку утратишь главное свое сокровище». Мать была так потрясена, что отказалась платить.

Тогда цыганка разгневалась и пригрозила наложить заклятие, чтобы превратить мою мать в свинью: вопила, что родилась с тремя алыми розами на груди, а это значит, что все фурии Ада ей подчиняются. Мать только рассмеялась, давая понять, что не боится, хотя на самом деле тряслась от ужаса. Потом они принялись друг друга поносить. Мать кричала: «Ах ты дьявольское отребье, ведьмино семя, головня горелая, убирайся прочь, откуда пришла», а та ей в ответ: «Бесовка, блудница, грязная потаскуха, геенна тебя забери». Завязалась потасовка, в результате которой мать лишилась пряди волос, а сивилла заполучила ссадину на щеке, словно ее расцарапала львица. Впрочем, в итоге матери пришлось отдать ей два джулио.

Я не суеверна и уже ничего не боюсь. Но все, что эти шарлатаны предсказали моим родителям, сбылось.

Впрочем, моей цыганке явно не исполнилось и восемнадцати. На смуглом, как каштан, личике белели, прячась меж полных губ, только зубы. Чужие люди меня не пугали, даже те, кто выглядел иначе, зато манило неизведанное, и я протянула ей сразу обе руки. Гадалка снова и снова водила кончиками пальцев по тонким линиям, едва заметным на моих ладошках, потом изумленно подняла глаза. «До чего же необычная жизнь ждет тебя, малышка, – пробормотала она, покачав головой, и надела мне на шею цепочку с кулоном, черным камешком, похожим на осколок обсидиана. – Сохрани его и однажды, когда станешь знаменитой, вспомни обо мне».

«Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла! Плаутилла!» – послышалось вдруг снаружи. «Плаутилла, Плаутилла!!» – хрипло выкрикивал мое имя отец. «Плаутилла! Тилла, детка!!!» – раздавался его зов сквозь липкую темноту. Я не ответила. Просто сидела и слушала, дрожа от радости. Выходит, это неправда, что отец больше любит Альбину. Неправда, что ему нет до меня никакого дела. Что он предпочел бы, чтобы умерла я, а не Рокко. Выходит, он стал бы меня искать даже в Аду!

«У тебя будет все, что захочешь, кроме самого главного, – продолжала меж тем цыганка. – Захочешь самого главного – потеряешь все!» Но я уже не слушала. «Плаутилла, Плаутилла, детка!» – снова выкрикнул отец. И я, вскочив с лавки, в слезах выбежала во тьму.

Когда это случилось впервые, мне было лет шесть. Я знаю лишь то, что смогла почерпнуть из обрывочного рассказа случайного свидетеля. Мои же собственные воспоминания заканчиваются в пещере близ Номентанской дороги: от свечи, которую я крепко сжимаю в руке, хотя капли раскаленного воска обжигают пальцы, глаза устремляются к ангелу – крылатой фигуре, что выведена красным на ровной стене, какие чаще встретишь в обычной комнате, чем в пещере. Легкой, воздушной, нездешней. Выцветшая, почти слившаяся со штукатуркой, она выглядит такой одинокой и потерянной, что у меня замирает сердце.

Всего пару минут назад я, лежа у края колодца, швыряла во тьму мелкие камешки. Если они и добирались до дна, то совершенно бесшумно. По сути, это был даже не колодец, а просто круглая дыра на дне оврага, тянувшегося поперек поля. В то майское воскресенье мы выбрались с отцом в так называемый птицеловный поход. Один его приятель, тоже художник, собирал гербарии и делал наброски пернатых для князя Чези[28], и вскоре отец, насмотревшись на кипы альбомных листов c разноцветными перьями, когтями и клювами, сам заразился орнитологией. Вооружившись сачком и альбомом, сунув в карман карандаши и мелки, он пропадал в лесах и барахтался в римских болотах. Но поскольку воскресенье, время священного отдыха, было единственным днем, который отец мог посвятить семье, мать наотрез отказалась ждать его дома, как заведено у моряцких жен, и выбраться с другом в полноценную научную экспедицию тоже не позволила: те вылазки вечно выливались в рискованные подъемы по отрогам Тибуртини или восхождения на вершину Дженнаро с неизбежной ночевкой в какой-нибудь чащобе и возвращением как бог на душу положит. Поэтому мы отправились все вместе, взяв и семью моей тети, повитухи Марты Бриччи, чтобы отец мог, не мучаясь угрызениями совести, оставить нас на пару часов и понаблюдать за птицами.

Лагерь разбили на полянке. Отец с другом тотчас же скрылись в засаде, и, пока мой дядя свежевал зайца, которого выкурил из норы, а женщины жарили колбаски, мы с Альбиной и полудюжиной кузенов решили поиграть в прятки в ясеневой рощице. Сестра принялась считать: в нашей банде она была старшей, вот и пришлось водить первой. Увидев, как кузен Бенедетто забирается под торчащий корень, как прячется за толстым стволом кузина Костанца, я тоже бросилась искать укрытие, но оступилась и растянулась во весь рост на самом краю колодца, или дыры, или чем оно там было. Донесся крик Альбины: «Сто! Я иду искать!» – затем треск сухих веток у нее под ногами, узнаваемый визг Костанцы, сдавленный смешок Бенедетто, шаркающие шаги, а после – ничего. Только беспрерывное жужжание насекомых да трели невидимых птиц в кронах деревьев. Меня не нашли. Искусством прятаться я владела с рождения.

Я так и швыряла камешки в эту дыру, пока из темноты вдруг не послышались ругательства. Следом вынырнули руки, за ними голова, потом фигура целиком: крохотная, тщедушная. Бес, подземный дух, исхудалый, будто нищий побирушка. Опершись ногой на край колодца, странное существо наконец выбралось наружу. Длинная борода, спутанные кудри, заляпанная грязью куртка, веки сомкнуты, как у слепца. И все-таки я сразу его узнала. Это был отцовский приятель – тот, со шрамом, приговоренный к смерти.

Поверить невозможно! Он ведь из самого чрева земли выбрался! Прищурился, увидел меня, понял, что я тоже его видела, – и остался этим не слишком доволен. Я же, встретив его при свете дня, и вовсе онемела: у нас он бывал только вечером или даже ночью. Лишь немного выше меня, этот косоглазый, кривоногий гоблин восхищал меня не меньше, чем пугал. Мать его боялась, но отец любил: приятель напоминал ему о буйной молодости. Я немедля сообщила, что Бриччо гуляет по лесу, но на полянке, у мостика, расположился мой дядя, Джованни Мансуэти, и если синьор Токкафондо поспешит, то получит колбаски, заячью печенку и бочонок рубинового вина. Но он лишь покачал головой: дела, быть может, в другой раз.

Впрочем, мое внимание к набитому мешку, который Токкафондо нес на плече, словно корзину, от него не ускользнуло. «Что уставилась, малявка?» – рявкнул он, нависнув надо мной так, что сапоги, от которых несло липкой грязью и тленом, почти уперлись мне в нос, и огляделся по сторонам, будто кого-то ждал. Потом потер глаза: свет им явно досаждал. «Это там, внизу, вы храните мои игрушки, синьор?» – не выдержала я. «Где ж еще? – хмыкнул отцовский приятель и растер по траве плевок. – Там мой дом».

Похоже, он все никак не мог сообразить, как от меня отделаться, и только скреб зудящую бороду: судя по запущенности и косматости, ее не стригли по меньшей мере неделю. «Тогда, может, сходим к вам в гости?» – предложила я. Он покачал головой: мол, папского разрешения на такое нынче не допросишься. «Воскресенья чтит даже стража! – дерзко заметила я: эту фразу только что произнес дядя, воткнув топор в ствол, который выбрал для огненного жертвоприношения, хотя рубить деревья вдоль Номентанской дороги было строжайше запрещено. – Ну пожалуйста, синьор Токкафондо, прошу вас!»

Настоящее имя гоблина было мне в ту пору неизвестно: я узнала его лишь много лет спустя, разбирая отцовские рукописи, в которых Токкафондо упоминается как Джованни Анджело Сантини. Прозвище свое, как утверждает отец, он получил, когда вместо покалеченной правой руки был вынужден переучиться на вероломную левую, а значит, зарабатывать на жизнь ремеслом художника уже не мог и потому стал исследователем катакомб. Отец также пишет, что играл с ним в одной комедии, но когда и в какой роли – умалчивает.

Токкафондо настороженно обернулся, но позади нас шелестела одна только рощица. Потом взглянул на меня так, словно покупал кефаль на рынке Сан-Бартоломео: прикидывал рост, хотя знать этого я не могла. «Если умеешь хранить секреты, Бриччетинка, получишь чудесный подарок», – бросил он. «Так ведь я уже храню ваш секрет, синьор Токкафондо», – возмутилась я. И это была чистая правда. Я прекрасно знала его историю. Сбежав с папской галеры, он много лет скрывался, и даже когда Павел V умер, а новый папа, Григорий XV, отменил приговор, Священная конгрегация не спускала с него глаз, и Токкафондо вечно трясся, как бы снова не отправиться глушить веслом рыбу: вины своей он явно не искупил.

Только тут я заметила, что за пригорком, в считаных шагах от нас, шумно жует головку цикория мул, привязанный к тонкому деревцу. На траве высились один на другом два деревянных ящика, а рядом какой-то юноша – слишком опрятный для пастуха, чью одежду он носил, – насвистывал, развалившись на одеяле. Должно быть, он лежал так уже довольно давно: возможно даже, скрывшись за кустом ракитника, наблюдал, как я швыряю в колодец камешки. И только теперь, с облегчением узнав Токкафондо, поднялся на ноги.

«Вчера нужно было встречаться, – принялся выговаривать он, подойдя ближе, – сегодня воскресенье, слишком людно. Какие-то девицы едва не затолкали меня в ящик…» «Барахла не слишком много, – буркнул в ответ Токкафондо, спуская с плеча мешок. – И лучшее пришлось оставить: туннель обрушился, дальше не пройти». «Так ведь лило всю неделю, я не знал, как тебя предупредить, – затараторил фальшивый пастух. – Все рухнуло: Золотой дом[29], даже Аврелиановы стены[30]… Думал, на сей раз и тебе не выбраться. Уже собирался уходить, но, к счастью, сказал себе: подожди еще, у Токкафондо, как у кошки, девять жизней…»

«Ну, может, что еще и удастся достать», – прищурился Токкафондо. Риск попасть под завал в этом подземном царстве его нисколько не тревожил: вернее сказать, он даже надеялся, что в один прекрасный день этим все и кончится. Я не понимала, о чем говорят эти двое, но, судя по тону, речь шла о некой авантюре. Юноша, переодетый пастухом, косился опасливо, но Токкафондо, уверенно кивнув, уже снова подталкивал меня к колодцу. Теперь я видела, что дыра куда больше, чем мне казалось. Вязанка хвороста, лежащая у самого входа, скрывала широкий провал. А ведь я как раз думала на нее присесть! Ухнула бы прямиком в бездну! Тем временем Токкафондо обвязал мне вокруг талии веревку, погладил по голове и опустил во мрак.

Я по сей день спрашиваю себя, почему не чувствовала страха. Очутиться под землей, в темноте, в компании бывшего смертника, который тише мыши скользнул вниз следом за мной, а затем, не сказав ни слова, уполз на четвереньках в туннель. Веревка потащила меня за ним, вынуждая нырнуть следом. Ни лампы, ни свечи мой спутник зажигать не стал, и метров через двадцать наступила кромешная тьма. Я не знала, куда он меня тащит, мне было холодно, дыхание сбилось, туфли натирали… И все же я ему верила. Токкафондо двигался легко, словно в самом деле шел по собственному дому. И у меня не было сомнений, что обещанный подарок будет чудесным.

В конечном счете моя наивная вера оказалась вполне оправданной, ведь лучше Токкафондо тайного Рима не знал никто. Поначалу он спускался в подземный лабиринт, чтобы копировать фрески античных зданий, уходивших все глубже по мере наслоения грунта. Зданий республиканского, императорского, христианского Рима. Впоследствии отец рассказывал, что, когда им обоим было лет по двадцать, многие римские и приезжие синьоры нанимали для подобных работ молодых художников. Зарисовки чудовищ и гротесков приносили неплохие деньги, достаточно быть тощим и смелым: не бояться темноты, не поддаваться панике в стесненном пространстве, не страдать сердцем. Отцу хватило одного раза.

В катакомбы они с Токкафондо спустились, обвязавшись веревкой и оставляя на каждом повороте по кучке камней, чтобы не заблудиться и отыскать выход. Проведя три часа в темноте, временами передвигаясь ползком, по-змеиному, в неверном свете факела, чье пламя то и дело колебало внезапное дуновение ветерка, они присели на очередной развилке, чтобы, уплетая сыр, зарисовать углем фигуры, украшавшие расписную арку. И только потом, разглядев кругом погребальные ниши, осознали, что сидят на кладбище, среди тысяч скелетов. Но вдруг порыв ледяного ветра заставил обоих застыть на месте. Факел погас, послышался чудовищный грохот, исходивший, казалось, из самой преисподней. Как выяснилось впоследствии, совсем рядом случилось землетрясение, но в тот момент они готовы были поклясться, что это мертвецы решили напасть на тех, кто тревожит их сон. В ужасе отец и Токкафондо бросились наутек, но, позабыв про веревку, которой были связаны, столкнулись, повалились наземь и принялись дубасить друг друга, решив, что на них напали призраки. Отец не успел даже вырезать на расписанной фресками стене свое имя. Сегодня это кажется кощунством, но в те времена так делали все: чем еще докажешь, что и в самом деле побывал там, внизу? В общем, больше отец в катакомбы не спускался.

А вот Токкафондо выбрал исследование катакомб своим ремеслом. Тьма будто притягивала его. Вскоре он начал бродить там один, уже не делая зарисовок и даже не глядя на фрески и гротески. Он пробрасывал веревки, оставлял камни и знаки, чтобы отыскать выход. Брал с собой только съестное, одеяло, масло для лампы да пустые мешки – и оставался под землей на несколько дней, а то чуть ли не на неделю. Спускался в бездонную пропасть близ Соляной, Аврелиевой, Аппиевой или Номентанской дорог – и вновь поднимался в паре километров, причем не с пустыми руками. Мешки он набивал позвонками и черепами, челюстями, ключицами и ребрами, локтевыми и бедренными костями, не брезговал даже глазницами или фалангами пальцев, со временем скопив их целые ящики. На поверхности его уже поджидали погонщики мулов, составлявшие эскорт. Случалось, кости были еще совсем свежими, с налипшими прядями волос: такие, прежде чем спрятать в ящик, приходилось раскладывать сушиться в поле. Церковники, торговцы и верующие со всей Италии умоляли его отыскать хотя бы крохотную косточку какого-нибудь мученика, чтобы отвезти в свою епархию, – и Токкафондо, разумеется, ее находил. И кажется мне, что вместе со священниками, простаками-монахами и безвестными писаками, готовыми гравировать поддельные символы и целые эпиграфы, он сотворил не один десяток мучеников.

Отец рассказывал, как в молодости чтил мощи во всех римских церквях. Копье Лонгина[31], частица Истинного Креста[32] и гвоздь из него, шипы тернового венца, полотно, коим Господь утирал ноги ученикам, и фрагменты вифлеемских яслей. Посох святого Иосифа, голова святого Себастьяна, челюсть святого Евстафия с торчащим зубом, лучевая кость святого Роха, уголь, на котором жарили святого Лаврентия, и прядь волос святой Елизаветы Венгерской. Он падал бы ниц и перед молоком Девы Марии, гребешком петуха святого Петра или корочкой хлеба с Тайной вечери, но, водя дружбу с Токкафондо, верил только в чудотворные образы. И нас учил тому же. А приятелю в шутку говорил: «Прошу, если я умру первым, не выкапывай меня. Не хочу очнуться мучеником, растерзанным львами, где-нибудь среди рисовых полей Ломбардии. Дай мне воскреснуть целым!»

Кости Токкафондо продавал задорого. Сбывать реликвии оказалось куда прибыльнее, чем делать зарисовки антиков: те интересовали лишь знатоков да гуманистов, бывавших столь нетерпимыми, привередливыми и мелочными, что отказывались платить, если художник недостаточно точно воспроизводил изображение или слегка изменял его, думая улучшить. Однако разбогатеть на костях Токкафондо не сумел – напротив, заслужил лишь тюрьму, суд Священной конгрегации и смертный приговор.

Впрочем, кое-что из своих находок он приносил и друзьям. К христианству эти штуки отношения не имели и потому никакой ценности не представляли. Он натыкался на них случайно, вскрывая гробницы, раскапывая могилы на старых кладбищах или проваливаясь в дыры поглубже – древние колодцы, цистерны или переходы, восходящие к временам значительно более отдаленным. Вот откуда возникали те чудесные фигурки животных и свинцовые пластинки, которыми я играла в детстве.

На развилке, где сошлись сразу пять туннелей, мы остановились. Токкафондо зажег свечу и велел мне поспешить, поскольку огонь поглощает драгоценный воздух, а его внизу и так немного. Свечу он сунул мне в руку и предупредил, что с горячим воском глаз да глаз нужен, зазеваешься – обожжешь пальцы. Потом толкнул в туннель, еще у́же того, по которому мы ползли, и настолько тесный, что сам он пролезть не мог. Сказал, что три дня назад оставил на приступке, что перед расписной аркой, еще один мешочек: думал захватить на обратном пути, прежде чем подниматься, но туннель обрушился, так что теперь доставать добычу придется мне. Ни поворотов, ни ответвлений там нет, к тому же вокруг талии у меня обвязана веревка: не потеряюсь.

И вот я возле стены с росписями. Хватаю мешочек с приступка. Внутри что-то гремит. Кости. Или, может, драгоценности. Но вместо того, чтобы немедленно повернуть назад, я замираю, очарованная. Вся стена покрыта фресками – невероятно древними, местами почти стертыми временем. Изумительными, хотя изумляться здесь некому. Утраченными, словно их никогда и не было. Бог знает кем написанными. Судьба художника и его творений показалась мне столь жестокой, что уходить расхотелось.

Токкафондо дергал веревку, бормотал, что пора возвращаться: проклятье, здесь отовсюду течет, мир вот-вот рухнет нам на головы… Но я не трогалась с места, отказываясь покидать это крылатое существо, которое посчитала своим ангелом-хранителем. Ведь если я уйду, его уже никто не отыщет.

Снова открыв глаза, я обнаружила, что лежу на траве, а склонившийся надо мной пастух плещет мне в лицо водой из фляги и щекочет стеблем тростника. Токкафондо, повернувшись спиной, перекладывал находки из мешка в набитые соломой мешочки поменьше, а те – в ящик. Впрочем, их оказалось так мало, что другой ящик остался пустым. Колени, локти, лоб, волосы – вся я, с ног до головы, была покрыта липкой грязью. «Ты уснула, – объяснил пастух. – Благодари Мадонну, что он вытянул тебя за веревку и вынес на руках: другой бы бросил внизу – и спокойной ночи, ангелочек».

«Отец знает?» – потряс меня за плечо Токкафондо. «Знает что?» – не поняла я. Голова кружилась, во рту был привкус земли. «Повезло еще, что проход оказался низким: ты пригнулась, падать оказалось недалеко. Хотя головешкой все равно приложилась…»

«А потом?» – всхлипнула я, не в силах ничего вспомнить. Даже тот огненно-красный ангел – и тот мне, видно, только снился. Но Токкафондо уже держал в руке изящную фигурку – жеребенка из раскрашенной терракоты, косящего блестящим черным глазом. «Отдам, когда в следующий раз к вам зайду, – буркнул он, пряча подарок в мешок. – Сейчас не могу: мы ведь друг друга не видели. Это наш секрет, помнишь?»

«Ну, теперь ступай к отцу, – добавил он, пытаясь поставить меня на ноги и поддержать, поскольку я шаталась, словно пьяная. – Скажи, что заблудилась, но все обошлось. Только на самом деле ничего не обошлось, понимаешь? В следующий раз грохнешься с высоты своего роста, расколешь черепушку и улетишь прямиком на небеса».

Оба секрета, и Токкафондо, и свой, я сохранила. Но потом это случилось снова, и я, как и было предсказано, ударилась головой. Рану на подбородке мне зашил дядя Мансуэти. Он был цирюльником, но и плоть штопал мастерски, поскольку вдобавок практиковал как хирург. По утрам ему то и дело приходилось докладывать губернаторским сбирам о швах, наложенных ночью на лицо или живот бедолаги, схлопотавшего резаную или колотую рану. Даже теперь, восемьдесят лет спустя, эти пять точек еще видны. Звать доктора или консультироваться со знаменитыми профессорами из «Сапиенцы»[33] мать отказалась: скажут, мол, Божья отметина, – и кончено дело: ни замуж девке не выйти, ни детишками обзавестись. Даже в монашки не возьмут.

Моя внезапная сонливость стала семейной тайной. Не единственной, но, возможно, самой важной. Только отец не придавал ей значения. Он в детстве тоже переживал по любому поводу, терзался по каждому живому существу, сколько их ни есть в этом мире: блоху раздавишь – сразу обмирает. Его послушать, ни болезни, ни какого иного изъяна у меня нет. Просто я слишком впечатлительная. Вот повзрослею – научусь держать себя в руках. В какой-то момент несправедливость, дурные поступки и чужие ошибки перестают ранить нашу душу, поскольку, обнаружив, что и сами вынуждены их совершать, мы приспосабливаемся к несовершенству жизни: так и становишься взрослым.

Долгие годы я знала лишь три верных маяка: Господа Бога, отца и Мадонну. Все прочее – дома, обстановка, места, люди, привычки – было преходящим. Все, кроме молитвы и звучного голоса Бриччо, без конца повторявшего за закрытой дверью свой доклад для заседания академии или роль в очередной пьесе, казалось зыбким, неустойчивым. Даже мать, всегда бывшая рядом, не создавала впечатления величины постоянной. Она часто беременела, и с каждыми новыми родами мы рисковали ее потерять. Да и сама я ощущала собственную бренность. Чахлая, болезненная, хрупкая как стекло: я была совершенно уверена, что не доживу и до двадцати.

При помощи сна я защищалась, отстраняясь от всего сущего, укрываясь там, где никакое зло не могло меня коснуться, не привязываясь ни к чему и ни к кому, поскольку в любой миг могла потерять – и зачастую теряла – того или то, что успевала полюбить. Пансионер с виколо деи Гречи кормил меня печеньем; любезник-француз, отцовский приятель, научил грассировать, приговаривая «мерси, мерси»; дядя Мансуэти, крестный моего брата, поднимал одной рукой, словно пушинку. Его цирюльню близ Марсова поля, сразу за Ротондой[34], настоящую дыру, пропахшую мылом и ржавым железом, венчала устрашающая вывеска: голая – и весьма натурально изображенная – мужская нога, к которой присосалась пиявка; кровь капала в таз. Ниже заглавными буквами было выведено: «ЗДЕСЬ ЛЬЕТСЯ КРОВЬ». Вывеску нарисовал отец. Впрочем, дядя Мансуэти больше походил не на людоеда, а на добродушного великана. По воскресеньям он водил неугомонную ватагу своих детей и племянников к реке поглазеть, как моются, раздевшись до исподнего, солдаты из замка. Сам он тоже был не прочь окунуться и, в отличие от практически всех остальных, цеплявшихся за веревку, натянутую между берегами, запросто мог отпустить ее, а после вплавь вернуться обратно. Однажды он нырнул со мной на руках: я и по сей день помню стремительное течение и сладкий привкус воды: это было единственное купание в моей жизни. Но все они: пансионер, любезник-француз, дядя – со временем исчезли. Больше я их не видела. От их надежного, уверенного присутствия в моей жизни остались лишь воспоминания, потом – имена, потом – лишь пустота.

Менялись звуки, голоса, тембр колоколов, пейзажи за окном, и, просыпаясь, я не всегда понимала, где нахожусь. Шумный двор Прачечной[35] был запружен десятками ремесленников с многочисленными, многодетными семействами, и я научилась на слух распознавать их рабочие инструменты: молот и наковальню кузнеца, бурав слесаря, пестик и ступку плотника, готовящего клей. Но как-то под вечер все та же запряженная осликом телега увезла нас прочь, и больше я этой музыки не слышала. Потом привыкла к виду Португальской арки, перекрывавшей прямую, как стрела, виа дель Корсо, – и утратила ее, едва успев полюбить. Часами просиживала в сумрачной дедовой мастерской у церкви Святого Пантелеймона, забавы ради расчесывая клочья шерсти, и верила, что в этой берлоге для меня всегда найдется местечко – но вот уже не сидит на табурете в двух шагах от пьяцца Навона дед в своей фетровой шляпе, не зыркает исподлобья на каждого входящего, не торчат из-за пояса его туники гребни с железными зубьями, а сама мастерская, хоть и сохранившая вывеску, выкуплена другим матрасником, и вход туда мне отныне воспрещен. Долгие годы я приписывала этот водоворот перемен беспокойной натуре отца – и винила его во всем.

Но на самом-то деле так жила каждая семья. Любой человек мог в одночасье исчезнуть: умереть от лихорадки или укуса насекомого, утонуть в Тибре, попасть под телегу или под копыта коня, быть убитым за кражу плаща, за то, что не уступил дорогу пешему или не пропустил карету, не склонился с должным подобострастием перед вельможей или его конюхом, властями предержащими или власть превышающими, а то и вовсе без причины. Многие товарищи моих детских игр так и не выросли, и, когда их в сумерках уносили на кладбище, я на прощание махала им рукой из окна. Стоило научить младших сестренок напевать майские песенки и подвязывать чулки – как пришлось обряжать их в последний путь и укрывать погребальной пеленой, такой крохотной, будто в нее завернули кошку. Мы непрестанно, по нескольку раз в день, молились Господу Богу и святым угодникам: не столько о том, чтобы выжить, сколько о том, чтобы достойно умереть и, сократив пребывание в чистилище, поскорее быть принятыми в рай.

Положение в обществе тоже не гарантировало незыблемости. Меня учили почитать того или иного прелата, обитавшего во дворце напротив в окружении дворни – пары десятков конюхов, лакеев, дворецких и камердинеров; но уже через год доводилось слышать, с каким нескрываемым презрением, обычно приберегаемым для неудачников, отзывался о нем последний требушатник, а когда баловень судьбы проезжал мимо – в открытой карете, без сопровождающих, – за ним не следовал ни один ходатай: верный знак того, что с ним перестали считаться.

Наши бесконечные переезды пережили только книги, музыкальные инструменты да картины – сперва четыре, потом десяток и, наконец, тридцать две, – бережно переносимые с одной стены на другую. В каком бы доме я ни просыпалась, в родительской спальне всегда висели «Мадонна с младенцем», «Рождество» и «Христос на кресте», а в гостиной – образы печальных святых с нимбами цвета сливочного масла. Артишоки и тортелли я жевала под бесстрашным взглядом Екатерины, восторженным – Франциска Ассизского и осуждающим – Франциски Римской. Картины были небольшие, милые и радующие глаз. Отец написал их по эскизам Джузеппе Чезари, кавалера д’Арпино. Впрочем, от потрясений и перемен не были застрахованы даже произведения искусства. Во время очередного переезда некоторые картины порвались, а одна, полежав под дождем, успела заплесневеть.

Поворотным стал 1623 год, когда умер папа Григорий XV. Двор недолюбливал покойного за строгость и крайнюю религиозность, но отец, знавший его еще в бытность кардиналом Людовизи, обрадовался избранию и предрекал долгий понтификат. Однако вскоре некая женщина близ Топи[36] родила бесенка, которого приходской священник отказался хоронить с надлежащими таинствами: дурнее знака не бывает. И в самом деле, Людовизи не продержался даже трех лет. На сей раз Святой Дух не спешил себя проявить, и кардиналы Священной коллегии, разделившиеся на происпанскую и профранцузскую фракции, все никак не могли прийти к согласию относительно преемника. Жаркие споры не один день омрачали конклав, пока наконец утром 6 августа не был избран Маффео Барберини.

Новый папа происходил из флорентийской семьи, обладавшей несметными – пусть и недавними – богатствами. В те времена, хоть я об этом и не догадывалась, отцу, чьи доходы от живописного ремесла были весьма скудными, случалось подрабатывать писательством. В ярких, живых выражениях набрасывал он портреты кандидатов на каждых папских выборах, представляя их публике. После его смерти я прочитала все эти тексты. В большинстве своем они бывали лестными, однако попадались и едкие, язвительные, отражавшие неприязнь, тревоги, надежды отца, как правило совпадавшие с неприязнью, тревогами и надеждами римлян. Однако портрет Барберини, принявшего имя Урбан VIII, не похож на другие.

Кратко изложив послужной список нового папы, отец отмечал, что на этого «князя церкви возлагают большие надежды», ожидая от него выдающихся свершений. Причин тому было две: Барберини обладал «значительным опытом» и не «пребывал безотлучно на родине», но «повидал разные края». Политическая зрелость и путешествия в другие страны – качества, которые римляне всегда высоко ценили: сколько бы мы ни хвастали перед чужаками своим превосходством, презирая все, что не исходит из Рима, но на деле именно уверенность, что весь мир вертится вокруг нас, не позволяет нам скатиться в провинциальность. Кроме того, новый папа был человеком культуры: в те времена это считалось не недостатком, а преимуществом. «Что касается наук, – особо указывал отец, – он полон великой учености и преисполнен знаний, коим суждено прославить и возвысить его среди равных, на радость всем просвещенным и образованным людям, ибо никто не любил их больше кардинала Барберини и никто не возлюбит больше Урбана VIII».

Причина подобного интереса к «просвещенным и образованным людям» заключалась в том, что сам папа считал себя одним из них. Его стихи ценились настолько, что придворные называли Барберини «Ватиканским Аполлоном». Поговаривали, не будь он избран папой, стал бы величайшим поэтом, какого так не хватало Италии XVII века. Сегодня эти восхваления кажутся преувеличенными, ведь со временем восхищение талантом папы поутихло. Но, в конце концов, такова участь всех поэтов.

Отцовский рассказ продолжается описанием внешности и превосходного сложения Урбана VIII (необычайно молодого: на момент избрания ему было всего пятьдесят пять) и завершается довольно слащавым панегириком. Подобные восхваления в текстах, которые отец писал или еще напишет о других папах, обычно выходили неискренними, расплывчатыми, и я поняла: он и в самом деле возлагал на избрание Барберини «большие надежды». Отец предвидел, что тот, будучи по природе своей гуманистом, не станет отказываться от роли покровителя искусств, музыки, науки и литературы: более того, получив безграничную власть, увеличит эту поддержку, теперь уже за счет финансов Святой Церкви, и призовет ко двору библиотекарей и библиофилов, археологов, коллекционеров, астрономов, ученых, музыкантов, архитекторов и скульпторов.

Если честно, меня даже растрогала мысль, что Бриччо, чей художественный вкус окончательно закостенел еще в девяностые годы прошлого века, мог питать надежду влиться в какой-нибудь проект из тех, что Барберини затевал, полагаясь на художников совершенно иного толка. Или что его вирши на плебейском вольгаре могли понравиться этому утонченному стихотворцу, изъяснявшемуся на высокой латыни. Сомнений нет: отец чувствовал, что для римских художников наступает золотой век, и, вероятно, тешил себя иллюзией, что ему самому тоже представится шанс завоевать расположение Барберини и его свиты.

Как бы то ни было, несколько недель спустя, осенью 1623 года, отец принял решение оставить городские трущобы, и мы перебрались за Тибр, поближе к ватиканским дворцам и жилищам тосканцев, не только сгрудившимся вокруг виа деи Банки в кварталах Понте и Парионе, но и разбросанным по всему Борго.

Разнообразия ради, на сей раз мать была против. Борго кишел кардиналами, епископами, куртизанками, чужестранцами, паломниками и оборванцами, просившими милостыню у собора Святого Петра. Для людей вроде нас близость ко двору – лишний соблазн. От чересчур богатых, как и от слишком бедных, лучше держаться подальше.

Незадолго до переезда отец сводил нас с Альбиной в церковь на пьяцца дель Пополо, чтобы помолиться перед образом Мадонны кисти святого Луки: матери подходила пора разрешиться от бремени, и Дева Мария должна была не только позаботиться о наших умерших братьях и сестрах, упокоившихся под плитами пола, но и благословить начало новой жизни. Мне было всего семь, и я понятия не имела, что ждет нас на правом берегу Тибра; Альбина приняла расставание с шумными улицами, где она родилась и выросла, с болью в сердце; но Бриччо глядел в будущее с мальчишеским задором.

Мы обосновались в квартале Борго Веккьо, возле церкви Матери Божьей «за мостом», где уже жил кое-кто из отцовских коллег: разумеется, не разорившиеся художники квартала Святого Лаврентия и не развратники-чужестранцы из братства «Перелетных птиц» – нет, среди них были Джамбаттиста Риччи из Новары, достойный брат ордена кармелитов, или Анджело Карозелли, копиист и имитатор, чья дочь Джакома была моей ровесницей. Но мать не хотела, чтобы мы с Альбиной ходили к ней в гости, поскольку Карозелли завел себе жену-турчанку и вечно был окружен гулящими женщинами: говорила, раз уж мы небогаты, репутация – единственное наше достояние. Пятерым детям Бениньо Ванджелини тоже не суждено было стать нашими друзьями: в первую же встречу они научили Базилио, как сделать рогатку – без которой мальчишка не достоин называться римлянином, – и мой младший братишка оказался столь прилежным учеником, что немедленно перебил все стекла в доме. Здесь же жил Агостино Тасси[37], чья дурная слава нисколько не мешала обилию получаемых им заказов, а неподалеку, у виноградника Сальвиати, – Помаранчо, способствовавший опале кавалера д’Арпино. Отец затаил на него обиду, считая едва ли не врагом, а мы с Альбиной мечтали, чтобы они помирились, поскольку умирали от желания познакомиться с дочерью художника, Розанной, которую тот держал взаперти: слухами о ее потаенной красоте полнилась вся округа.

Борго Веккьо стал для семейства Бриччи первым настоящим домом. Наконец-то у нас появились кухня с очагом, медные, надлежащим образом луженные кастрюли, кочерга и каминные щипцы, комната для ужинов и приема гостей, где стены были обтянуты золоченой кожей; отец получил в свое распоряжение отдельный кабинет, а нам, детям, отдали небольшую комнатку, которую мы делили с бабушкой Изабеллой. Дом оказался настолько просторным, что мои родители приняли к себе своих. Присутствие болтливой, добродушной и жизнерадостной бабушки-неаполитанки нас с Альбиной даже радовало. Но жить с ворчливым дедом-матрасником Джованни Баттистой, в строгости и косности своей не допускавшим даже самых простых радостей… Все равно что встать коленями на горох! Мы заныли. А отец в ответ бросил лишь пару фраз, которых я никогда не забуду.

«Матрасник был худшим отцом, какого только можно себе представить. Он совал мне палки в колеса, пытался загубить на корню все мои страсти и мечты. Он был моим злейшим врагом, костью в горле, тиранил, унижал, заставлял его ненавидеть. Но именно благодаря ему я стал таким, какой я есть, и, если бы пришлось отдать за него жизнь, я бы ни секунды не колебался. Надеюсь, однажды вы сделаете то же и для меня».

«Но ведь мы любим вас, синьор отец!» – ошеломленно пробормотали мы с Альбиной. «Поверьте, вы не всегда будете меня любить, – хмыкнул Бриччо. – Вы еще слишком молоды».

Однако был у дома в Борго Веккьо один серьезный недостаток, потому и арендная плата оказалась вполне разумной. Окна его выходили в мрачный переулок, виколо дель Виллано, соединявший пьяцца Пиа с виа Борго Сант-Анджело. Стоило лавкам и воротам закрыться, как позиции там занимала целая армия оборванных теней, согнувшихся под тяжестью громоздких тюков, и по ночам, когда тьма окутывала город, землю покрывали десятки уродливых тел. Мы с сестрой в ужасе наблюдали за ними из-за сомкнутых ставен. Они были похожи на призраков. Или вампиров, что исчезают с первыми лучами солнца.

На самом же деле то были последние из обездоленных: немощные без роду-племени, не принятые в богадельни, где заправляли землячества, чужестранцы и неисцелимые, не желавшие умирать в палате, безумцы, изгнанные собственными семьями. Им некуда было идти, и они держались больницы Святого Духа и базилики Святого Петра, рассчитывая на случайную милость или на близость к Богу.

У нас, Бриччи, дела шли куда лучше, хоть я и не слишком хорошо понимала, как и чем отец зарабатывает на жизнь. Волна экстатического спроса на художников, поднятая папой Барберини, его не затронула. Когда перед Пасхой к нам заходил священник, чтобы пересчитать прихожан и убедиться, что все причастились, отец, как и раньше, представлялся «живописцем», но я видела, что рисует он все реже.

«Мадонна с младенцем», исполненная в манере кавалера д’Арпино, простояла на мольберте больше года. Композиция была довольно вялой, а пастельные тона казались такими хрупкими, будто могли рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Потом картина исчезла, а когда я попросила отца показать мне алтарь, куда ее поместили, Бриччо лишь горько скривился: «До долины Разина не меньше трех дней верхом, причем лесом, где полно разбойников. Впрочем, я и сам ее больше не увижу». Даже церковь отказался назвать. Мне не нравилось, что отец пишет Мадонн для деревушек, затерянных на пропахших навозом равнинах Папского государства: я предпочла бы по-прежнему видеть в нем великого художника, ожидающего грандиозный шанс. Больше мы об этом не говорили.

Во второй половине 1620-х дела в Риме пошли в гору. Папа Барберини, благодаря изрядному везению или, по слухам, яду, которым умело сбрызнули букет цветов, тотчас же избавился от большей части стариков-кардиналов. Он обновил Священную коллегию, назначив на освободившиеся места своих друзей и приспешников, чтобы править без какого-либо сопротивления. Уже по первым шагам стало ясно, что он намерен обогатить собственное семейство, однако поначалу никто не возражал, поскольку казалось, что золотой дождь прольется на всех. Урбан VIII проявлял щедрость не только в отношении церемоний, празднеств, турниров и зрелищ: одно только строительство нового дворца Барберини у Четырех фонтанов обеспечило работой сотни мастеровых и ремесленников. Вместе с тем росло и число нищих, привлеченных в Рим славой блестящего папы-банкира. Наш дом в Борго Веккьо словно очутился в осаде.

Без добрых дел вера подобна лампе без масла, что лишь чадит, не давая света. Вот и мои отец с дедом, подобно многим жителям Рима, знатным и не очень, исполняли свой священный долг, посещая огромную больницу Святого Духа: кому-то из больных, занимавших добрую тысячу коек в ее коридорах, они приносили фрукты и напитки, кому-то помогали облегчить предсмертные муки. Благотворительностью занималась и бабушка Изабелла. Бывало, зимними вечерами она просила нас спуститься вместе с ней в переулок, чтобы предложить нищим остатки нашего ужина. И нам с Альбиной приходилось идти следом, раздавая прямо из кастрюли холодные макароны с застывшим, слипшимся в плотные белые комки пармезаном; мы то и дело отдергивали руки, державшие половник, стараясь не касаться шелудивых, прокаженных, чесоточных, и задерживали дыхание, чтобы не отравлять его смрадом, исходившим от этих тел, кислым дыханием этих ртов. Но случалось и кое-что похуже.

Утром, едва занимался рассвет, в дверь начинали яростно колотить губернаторские сбиры. Мол, в лавке травника, на перекрестке, в подворотне или в номере гостиницы, что держала этажом ниже вдова Лукреция, был найден юноша, старик или еще бог знает кто, скончавшийся от голода, холода или болезни: не знаем ли этого несчастного мы, соседи? Может, то был добрый христианин? И тогда отец или дед, тяжело вздыхая, надевали куртки и шли засвидетельствовать его смерть.

Впрочем, однажды мне тоже довелось присутствовать на одном из таких скорбных опознаний. То были последние дни 1626 года, и отец попросил меня сходить вместе с ним в книжную лавку «Золотая волчица» на пьяцца Навона, отнести пару коробов свежеотпечатанных, только что привезенных из типографии в Витербо томов «Натуральной физиогномики» монсеньора Инженьери, епископа Каподистрии[38], – трактата из ста двадцати четырех разделов, в котором при помощи доводов, заимствованных из философии, медицины и анатомии, было показано, «как по частям тела человека, в зависимости от их естественного сложения, можно без труда догадаться о его склонностях». Отец проиллюстрировал сей труд шестьюдесятью семью «обобщенными рисунками», посчитав, что так его удастся продать большим тиражом, поскольку автор пытался научно доказать то, о чем догадывается каждый, включая последнего невежду: что лицо, череп, ноги, да и все тело целиком, – такой же алфавит, как и любой другой, и умение его читать способно предотвратить серьезнейшие ошибки. Он часто повторял, что шафраново-рыжие волосы Альбины – признак не только долгой жизни и пылкого темперамента, но и склонности к обману, а мои упрямые кудри – смелости.

Накануне вечером, за ужином, они с приятелем, фра Багутти, пролистали этот том, и монах, покраснев, выразил сожаление касательно раздела, в котором епископ обсуждал женскую менструацию. Я же с любопытством вглядывалась в рисунки. Особенно меня поразил тот, что иллюстрировал раздел о типах оволосения и, соответственно, с некоторой долей реализма изображал обнаженного мужчину. Те́ла без одежды я еще не видела, даже своего. Однако куда больше, чем спутанные космы, покрывавшие его грудь, мощные бедра и гениталии, меня поразило определение, которое дал себе на фронтисписе отец: «Джованни Бриччи, математик римский». Математик? Вот уж никогда бы не подумала.

В ту пору я еще не читала книг – ни тех, что он иллюстрировал, ни тех, что писал. Зато с радостью ходила по торговцам, продававшим и то и другое. Зачастую книжная лавка являла собой не более чем конурку, доверху набитую томами самых разных размеров: подешевле, в шестнадцатую или восьмую часть листа, настолько крохотными, что помещались на ладони, и роскошными фолиантами, такими огромными, что носить их приходилось вдвоем. Я изучала названия на кожаных корешках, перелистывала страницы. От запаха краски – свинца, жмыха и чего-то незнакомого – кружилась голова. Увы, прочесть эти книги мне не разрешали.

Хотя читать я тогда уже умела: выучилась за кухонным столом в Борго Веккьо под чутким руководством матери, которая и преподала мне азы. Сама она едва могла разобрать крупные буквы на аптекарских ящиках, зато в совершенстве овладела одним безошибочным методом. Заметив мою вялость, лень или рассеянность, Альбина от души лупила меня по пальцам – как и я ее в том же случае. Мы с сестрой очень любили друг друга и, несмотря на разницу в возрасте, жили в некоем подобии симбиоза, словно близнецы. Иных приятельниц у нас не было, мы даже спали обнявшись и тайно поклялись никогда, ни по какой причине не расставаться. Ни одна из нас не хотела, чтобы другая страдала, и потому до последнего тщилась выписать буквы алфавита, выполнить сложение и вычитание или прочесть пару страниц бревиария[39], пока мать наконец не передала нам все свои скромные знания.

Альбина этим и ограничилась. Будешь много знать – мозги в трубочку свернутся. Недаром говорят: от многой мудрости много скорби, и тот, кто познал все, страдает куда больше того, кто вовсе ничего не знает. Мне же, напротив, хотелось продолжить учебу. Мальчишек моего возраста записывали в Римскую гимназию, а затем лучшие из них поступали в колледжи. Иезуиты предоставили возможность получить образование даже тем, чьи родители не могли позволить себе оплачивать частных учителей. Однако для этого следовало родиться мужчиной. Среди людей нашего сословия не было принято обучать девочек, и моя мать оставалась единственной знакомой мне женщиной, кому не приходилось подписывать нотариальные акты крестиком.

В общем, тем декабрьским утром я с радостью отправилась с отцом. Мне исполнилось десять, и я понимала, что нашим прогулкам приходит конец. Совсем скоро я уже не смогу добиться разрешения выйти с Бриччо в город: Рим, наш любимый Рим, станет для меня запретным. Как для Альбины, которая в свои пятнадцать, невзирая на всю пылкость и любознательность, вынуждена прозябать в четырех стенах, смиренно дожидаясь, пока ее «пристроят»: это слово как раз входило в семейный лексикон.

«Дочки – что на ветках почки: пора бы вашему отцу призадуматься, как вас пристроить», – походя бросила несколько дней назад бабушка Изабелла. Так мы с сестрой узнали, что замуж девушку «пристраивают»: раньше-то нам казалось, что это относится только к безделушкам в гостиной или картинам в рамах. Очевидно, девушка тоже считалась предметом – более или менее ценным, однако совершенно точно неодушевленным.

«Да у нас пока свадьбы и в мыслях нет!» – возмутилась Альбина. «Ничего, красавицы мои, глазом моргнуть не успеете, как передумаете. Девицу содержать – сплошь блеск да траты, – отмахнулась бабушка Изабелла. – А мы не можем позволить себе ни того ни другого. Пусть только отец ваш с умом выбирает. Вы ж не сиротки, как моя Кьяра, что сама себе мужа нашла, сама и расхлебывает, ведь с Бриччо на один счастливый денек у нее девяносто девять несчастных приходятся». Услышав бабушкины слова, я вцепилась в Альбинину руку, поскольку знала, что выбирать с умом отец не умел. Вся его жизнь казалась мне чередой непоправимых ошибок.

Впрочем, женская природа была не единственным препятствием на моем пути. Мне в любом случае пришлось бы уступить место младшему брату, Базилио. Именно ему, пухлому, избалованному малышу, предназначалась роль наследника. Отец начал учить его рисовать даже раньше, чем ходить, и грезил о том, что однажды Базилио станет великим художником, каким ему самому быть не дано. Долгие годы я видела в брате соперника, и он всегда это знал. Не знаю, простил ли он меня.

Мы вышли на улицу, у каждого по тяжеленному, будто набитому кирпичами, коробу с книгами. Типография отпечатала тысячу экземпляров. Для трактата по физиогномике – чересчур, но в те времена основательное владение научной, более того, гуманистической культурой считалось для желающих заняться политикой и сделать карьеру при дворе обязательным. Папа поместил Франческо, своего юного кардинала-племянника, под крыло самых утонченных интеллектуалов Европы, мечтавших собрать и опубликовать все знания мира. Они финансировали исследовательские проекты, археологические и ботанические экспедиции, астрономические и космографические изыскания. И, даже рисуя скромные географические карты, заказанные клиентом для куда менее возвышенных целей, отец чувствовал себя частью этого потока знаний, направленных на улучшение мира.

Однако тем утром у наших дверей, прямо на мостовой, обнаружили мертвую женщину. К тому времени, как мы вышли в переулок, конюхи из близлежащей конюшни уже прикрыли тело попоной. Губернаторский констебль, склонившись над ним, лишь приподнял войлок кончиком шпаги. Отец же, поставив короб с трактатами наземь, стянул его совсем.

Покойная оказалась старухой, морщинистой, как новорожденный младенец. Поперек ее голого черепа тянулись лишь несколько белесых прядей, губы посинели, во рту, распахнутом для последнего вздоха, не осталось ни единого зуба. Два сбира перерывали ее тряпье в поисках больничной справки. «Без выправленной по всей форме справки о здоровье не могла я ей, бедняжке, комнату сдать, – сокрушалась донна Лукреция. – И места есть: юбилейным-то ведь прошлый год был, а этот – за пару веков худший, пустых кроватей уйма, но как похолодало, даже паломников не дождешься, не говоря уж о тех, кто платить готов. Только штрафа мне и не хватало! Закон из меня грешницу делает…»

«Стало быть, ни имя, ни фамилия, ни родина ее нам не известны», – заключил сбир, махнув другому, чтобы тот оттащил тело. «Известны-известны, – вмешался отец. – Мы только вчера с ней говорили».

«Вчера? – едва не сорвалось у меня с языка. – Да ведь вчера вы ездили в Витербо за тиражом трактата Инженьери!» Но я заставила себя молчать, сделав вид, будто изучаю лысый череп несчастной покойницы. Отец научил меня всегда говорить правду: лгать – черта привечать.

«Зовут ее Изабелла, она вдова и добрая христианка, – заявил отец, – а доказательства тому я, с вашего позволения, сам снесу отцам-кармелитам». Одну руку он сунул в карман, другой, пошарив в старухиных лохмотьях, достал четки с янтарными бусинами и смятую расписку, которой принялся размахивать перед носом у сбиров, не позволяя, впрочем, разглядеть ее получше. Четки были его собственными, а расписка, подтверждающая принятие причастия, – выписанной на имя бабушки. Разумеется, эти доказательства ничего не доказывали.

Отец снова подхватил короб с книгами, но вместо того, чтобы, перейдя мост Святого Ангела, продолжить путь в сторону пьяцца Навона, свернул в сторону церкви Матери Божьей. Мне туда идти не хотелось: не прошло и трех месяцев, как здесь схоронили мою любимицу, Антонию. Ей было всего три года. По сути, вырастила ее именно я, поскольку матери приходилось заботиться о другой нашей сестренке, годовалой Джулиане, и капризном тиране Базилио, который, будучи единственным и столь желанным мальчиком в семье, требовал ее неусыпного внимания. Однако отец довольно грубо подтолкнул меня коробом в спину и решительно постучал в ворота кармелитского монастыря.

«Синьор отец, у вас ведь сегодня еще столько хлопот, зачем тратить время на приблудную чужачку?» – прошептала я. Но отец будто не слышал. «Меня зовут Бриччо, дело срочное, – бросил он брату-привратнику. – Позовите фра Плавта Белли, мне нужно с ним переговорить».

Привратник отвел нас в приемную, где было холоднее, чем в могиле. Через пару минут спустился и фра Плавт. Лысый, в круглых роговых очках и с розовой, словно у жареного поросенка, кожей, этот монах был превосходным художником и на этой почве сошелся с отцом. Бриччо рассказал ему о старухе-чужестранке, что умерла у нас под окном. «Бедняжка, еще одна… – вздохнул фра Плавт. – Уже третья на этой неделе, а ведь настоящая зима еще, почитай, и не наступила…» Но похоронить ее из милости разрешил сегодня же вечером. И даже денег не попросил.

Я расстроилась, потому что в августе, когда умерла Антония, отцу пришлось просить у деда денег на ее похороны, свечи и могилу. И дед, конечно, дал, но в долг и с процентами, будто последний ростовщик, ведь Бриччо, будучи отцом семейства, обязан был содержать и хоронить своих детей, как это в свое время делал сам матрасник.

«Но была ли покойная доброй христианкой? – поинтересовался монах. – Нашли ли при ней какие-нибудь доказательства? В противном случае я, к сожалению, ничем не смогу помочь. Новый наместник, – пояснил он, понизив голос, – за этим бдит очень строго, в отличие от своего излишне великодушного предшественника, мир его праху, который схоронил беременную, что на седьмом месяце бросилась в колодец, сорокалетнюю вдову, сделавшую аборт, и четырнадцатилетнего парнишку, повесившегося на балке в конюшне, бездоказательно приняв на веру показания соседей: мол, беременная перегнулась через край и не удержалась, вдова случайно напоролась на вертел, а парнишка просто заигрался с шарфом. Да простит их всех Господь».

«Она была доброй христианкой», – заверил отец монаха, протянув ему четки и клочок бумаги. Только тут я поняла, почему он назвал незнакомку Изабеллой. Мне пришлось до крови закусить губу, чтобы его не выдать.

«Зачем вы солгали, синьор отец? – спросила я, когда мы, как ни в чем не бывало продолжив прогулку, перешли Тибр. – Вы ведь не знаете, была ли она доброй христианкой. Вы не были с ней знакомы. Может, она была еретичкой? Или грешницей?» «И что же ты понимаешь под словом солгать, лягушонок?» – философски поинтересовался он. «Сказать неправду, – нисколько не сомневаясь, выпалила я, – а именно это вы и сделали».

«Моя вера в собственные слова уже сама по себе делает их правдой. Та женщина, Плаутилла, – такой же человек, как ты и я, и ей случилось умереть у меня на пороге. Подобной участи заслуживают разве только бешеные собаки, хотя и они не виноваты, – ответил отец. И, поскольку я разочарованно покачала головой, отвесил мне звонкую оплеуху. – Если в старости, дочь моя, ты переживешь всех своих близких и останешься одна на свете, если будешь бедна и заброшена, если некому будет о тебе позаботиться, мне бы очень хотелось, чтобы нашелся тот, кто сочтет тебя человеком, даровав могилу и достойные похороны».

Обнаружив, что отец не только способен лгать, но и лжет, причем так же легко, как говорит, я вовсе не обрадовалась – ни тогда, ни потом. И решительно отвергла урок, который он преподал мне в Борго Веккьо и в монастыре кармелитов. Когда в августе следующего года крошечное тельце моей сестренки Джулианы похоронили в той же церкви, что и старуху-чужестранку, и отцу снова пришлось занимать у деда на погребение, ведь римскому гражданину монахи скидок не делают, я с отвращением вспомнила нищету той старухи и с досадой – беспричинную щедрость Бриччо, который посчитал возможным помочь незнакомке, но не собственному ребенку.

После смерти Джулианы мы снова переехали – правда, остались все в том же Борго Веккьо. Новая квартира над остерией «Три колонны» оказалась больше, да и народ здесь селился зажиточный. Нищие больше не умирали у наших дверей: они ковыляли дальше, к больнице Святого Духа и тюрьмам. В Борго я прожила семнадцать лет, но, несмотря на все отцовские старания, так и не научилась ценить то, что имела. Ежедневно глядя на этих несчастных, я хотела только одного – никогда не быть бедной. И была готова на все, лишь бы избежать подобной участи. Я даже дала себе клятву, что ни за что, ни в коем случае не умру, как та незнакомая нищая старуха.

Самого Бриччо болезни преследовали годами, но ему всегда удавалось преуменьшить свои недуги. Тему здоровья он отыгрывал с тем же размахом, что и роли любимых персонажей. В тот день, когда он сыграл свой последний спектакль, я рыдала до отчаяния. Мне и в голову не могло прийти, что его болезнь бесповоротно изменит мою жизнь. Хотя и не совсем так, как я опасалась. Если бы Бриччо по-прежнему мог писать картины, иллюстрировать книги, ставить комедии и порхать между церквями и академиями, участвуя в дискуссиях и читая проповеди, я никогда не стала бы той, кто я есть. Отрекшись от своего «я», он сотворил меня. Временами мне даже кажется, что ему хотелось сделать Плаутиллу Бриччи одним из своих бесчисленных альтер эго. В конце концов, его гетеронимы[40] побывали уже кем угодно, но женщиной – никогда.

С приходом весны мы завели привычку по воскресеньям выбираться поразвлечься на какой-нибудь виноградник, виллу или просто на вольный выгул. К июню у нас сложилась довольно разношерстная компания. С отцом были два его близких друга: Долдон, еврей, принявший крещение, когда ему явилась Мадонна, не дав утопиться в Тибре, – этот брал с собой дочерей, – и Арнесто, певец-кастрат, органист и шут, за неимением собственной семьи считавший своей ближайшей родней нас. К веселью присоединились и новые знакомые из «Трех колонн»: сдружившаяся с моей матерью Леонида, вдова матрасника из Тоди, чью комнату отделяла от нашей квартиры лишь хлипкая гипсовая перегородка, и с ней ее сын Пьетро, ровесник Базилио, вечная жертва наших жестоких игр; а также отставная жрица любви Венера, некогда достойная куртизанка, а ныне пожилая и набожная матрона, любимая всей округой за щедрость, с которой она раздаривала накопленное ремеслом состояние. К слову сказать, немалое.

Возчик с третьего этажа любезно предоставил нам свой рыдван, чтобы довезти закуски, лютни, маски и винные бутылки; каретник со второго уступил женщинам уютную карету, которую чинил, сняв гербы, пока хозяин был за границей. Дети забрались на дышла, мужчины и мальчики шли пешком. Однако отец с таким трудом волочил ногу, что, не дойдя и до ворот Святого Себастьяна, вынужден был, словно последний калека, забраться в карету. «Подагра, будь она неладна! Кусает за палец, а щиплется-то как больно!» – шутил он.

На Аппиевой дороге нам пришлось пристроиться в хвост очереди. По воскресеньям римляне массово перебирались на луга и в рощицы долины Кафарелла, и тем, кто позволял себе явиться, когда солнце уже стояло высоко, не доставалось ни клочка травянистой лужайки, чтобы расстелить скатерть, ни сухих веток, чтобы разжечь огонь. Мать и другие женщины принялись собирать асфодели, из которых гонят спирт, а моя сестра с дочерьми Долдона, Дольче и Риккой, отправились искать землянику. Я же не находила себе места, поскольку девочек в свои двенадцать лет дичилась, а для компании Базилио и мальчишек была слишком взрослой. Мужчины тем временем настраивали лютни, и я решила прибиться к ним. Тем более что ангельский голос Арнесто, запевшего мадригал, тотчас же привлек к нам стайку отдыхающих.

Исчерпав любовный репертуар, он сменил жанр и перешел на сторнеллы и шуточные песенки, высмеивающие жен, мужей, любовников и рогоносцев. Публика оценила это бурными аплодисментами. И тотчас же Долдон, который по будням «сбывал истории», то есть продавал на рынках с лотка дешевые гравюрки, выгрузил из телеги пачку отпечатанных листков и открыл торговлю. На каждый листок стоимостью один байокко помещался текст одной песни. Арнесто пел, время от времени подмигивая отцу, а Долдон только успевал совать в карман монеты. Разумеется, я знала, что отец сочиняет сторнеллы: под настроение он даже мог спеть нам песню-другую. Но мне и в голову не могло прийти, что он печатает их и распространяет через уличных торговцев.

Судя по всему, эти его безделицы пользовались спросом: не прошло и десяти минут, как Долдон остался с пустыми руками. А кто-то из собравшихся запросто обратился к отцу, уверяя, что его песням предпочитает поэмы в октавах, служащие к утешению страждущих. Почему бы Бриччо не прочесть ту, что об императрице Флавии, которую Дева Мария, Царица Небесная, избавила от мучений? Не далее как в среду он услышал эту историю на рынке на пьяцца Навона и даже кое-что запомнил, но отыскать текст так и не смог.

Отец покачал головой: «Это благочестивая поэма, для воскресных посиделок она не подходит…» «Тогда исполните нам “Беседу цыганок”!», – вмешался юнец с торчащими, словно у кролика, зубами. «Для нее я уже староват, – улыбнулся отец. – Где мне теперь смуглянок изображать…» «А “Похвальбу солдата”? – воскликнула жена свечника. – Синьор Бриччо, доставьте нам удовольствие услышать хотя бы ее!» «Нет, нет, нет, – выкрикнула пышнотелая спутница точильщика, – “Клятву Тибурцио над макаронами”!» – «“Эпитафию дзанни”!» – «“Завещание капитана Рви-Руби”!»

Видя такой шквал просьб, отец самодовольно усмехнулся. «О, моя прекрасная дама, разве могу я отказать вам хоть в чем-то?» – обратился он к самой юной из своих поклонниц. После чего, с трудом поднявшись, расправил плечи и изрек голосом Панталоне: «В доме, где не задирает юбок женщина, нет радости, загнивает добродетель, изъедена молью доброта, попрано право, и бес входит туда беспрепятственно…» Поразительно, как легко Бриччо воспроизводил венецианский говор, хотя в Венеции никогда не бывал. Как раз накануне вечером он с умилением рассказывал, как во время карнавала на Мурано одна любительская труппа исполнила его «Втюрившегося Панталоне». Венецианцы ставят на родном языке комедию, написанную римлянином! Какого еще признания можно желать? Театр, ты – прекрасный обман… Слушая монолог этого венецианца, настолько фальшивый, что уже почти подлинный, я спрашивала себя, кем же на самом деле был мой отец. И мне вдруг показалось, будто я знаю лишь о нем лишь самую малость, да к тому же не лучшую.

Потом он катался по земле и, притворяясь смертельно раненным, диктовал последнюю волю капитана Рви-Руби, неотесанного фанфарона-неаполитанца: «Шлем мой вместе с плюмажем положи в золоченый ларец и отошли Великому турку… шпагу мою – пресвитеру Иоанну… платье мое – королю английскому… рубашку – императору персидскому… кафтан – султану вавилонскому, а сапоги мои дарую тебе». «За них придется поспорить с могильщиком: ему они особенно приглянулись», – предвосхитил чей-то смеющийся голос шутку дзанни.

Только тут я поняла, что комедийные сценки, набросанные отцом как попало по ночам, в спешке, на полях исписанных листов или на обороте счета от зеленщика, невероятно популярны. Каждый из собравшихся их хоть раз да слышал.

Вокруг Бриччо, выдававшего лучшие остроты из своего репертуара, уже собралась немалая толпа, столь же разношерстная, как и отдыхающая в Кафарелле публика. Семейства рыбаков и носильщиков, явившиеся пешком, соседствовали здесь с династиями парфюмеров и адвокатов, приехавшими в каретах. Отец ненадолго прервался, чтобы промочить горло глотком белого вина из Кастель-Гандольфо, хотя еще накануне вечером торжественно клялся, что не желает провести следующие несколько месяцев в постели, а потому воздержится от вина, бобов, рыбы, свинины, сыра и фруктов, ограничившись, по сути, одним лишь панкотто, будто какой-нибудь аскет. Но едва он успел отхлебнуть из полулитровой бутыли, как его, радостно гомоня, обступила компания молодых людей в атласных колетах и с закрученными усами. «Помните нас, синьор Бриччо? – учтиво поинтересовались они. – Уж мы-то вас не забыли!»

То были выпускники колледжа Клементино, умолявшие отца прочесть монолог из «Сидереи» – комедии, написанной несколько лет назад специально для них. До чего же она была хороша! Да что там – гениальна! Как им было смешно! Жаль, студенческие годы пролетели, не то они непременно предложили бы ему сочинить нечто подобное…

Отец, скромно потупившись, притворился, будто не помнит: мол, пустяк, такое написать – раз плюнуть… И вдруг, словно тарантулом укушенный, принялся озираться в поисках местечка повыше: так шут ищет свою скамеечку, а актер – подмостки. Потом вскочил на торчащий из травы камень, возможно, бывший некогда античной капителью, поскольку долину буквально усеивали руины императорского Рима, и на одном дыхании продекламировал весь монолог.

Грянули аплодисменты. Отец раскланялся. Бывшие студенты, ликуя, бросали в воздух шляпы. Они бы и автора подбросили, но тут из толпы раздался голос: «Пока ты воровал у Рафаэля Урбинского, тебе прощалось, ведь ты обкрадывал покойника. Но у живого человека красть не смей! Кто дал тебе право присваивать чужое, вор-словоблуд? Эти аплодисменты – не тебе, ведь настоящий автор “Сидереи” – фра Майдалькини».

Зрители обернулись к непрошеному гостю. Бывшие студенты накинулись на него с бранью. Да как он посмел? Бриччо сочинил эту комедию шесть лет назад – для них и у них на глазах. «Ни в коем случае, – настаивал тот. – Ее опубликовал доминиканец Джакинто Майдалькини, он и автор пьесы».

Луч солнца, отражаясь от массивной золотой цепи на груди новоприбывшего, играл бликами на его белоснежной сорочке. На медальоне красовался родовой герб. Позади, готовые вмешаться, теснились приспешники – в красных панталонах, в обшитых галуном шляпах с лентами, у каждого на боку шпага.

«Не стоит портить воскресенье, – молвил отец бывшим студентам, готовым ринуться в драку, чтобы защитить его честь. – Что было, то быльем поросло. Угощения готовы. Попробуйте макароны моей свекрови, поркетту кумы Леониды и белое соаве, которое прислал Арнесто сам герцог Мантуанский, дабы убедить его присоединиться ко двору. Я умолял моего дорогого друга отказаться от приглашения, ведь он слишком чист душой, чтобы быть герцогским шутом. Однако история эта кончается дурно, ибо завтра Арнесто отбывает в погоне за удачей: давайте же в последний раз насладимся его голосом!»

«Вот ведь бесчинство какое! Этот монах – вор, укравший вашу комедию! – возмутился, бросившись к нему, один из студентов. – Обманом выманил у нас рукопись, дескать, хочет выучить роль, да все подчистую и слизал! Поступил бы по совести – хоть название бы не стал менять! Это же грабеж! В Риме каждый знает, что “Сидерея” – ваша. Только такой причудливый ум мог замахнуться на комедию, чье действие разворачивается на небесах…»

Сам Бриччо так ничего и не съел: не попробовал ни вина Арнесто, ни земляники, что набрала Альбина. До крайности бледный и непривычно молчаливый, он лежал на траве, глядя в ясное небо. Солнце уже начинало опускаться за холмы – вернее говоря, Земля, вращаясь вокруг своей оси, от него отворачивалась. Эта недавняя теория – настолько спорная, что Церковь запретила ее обсуждать, – отца совершенно заворожила. И прежде всего – мысль о том, что наша планета движется в пространстве, как человек шагает по дороге, что она – не центр мира и не стоит на месте. А если движется даже сама Земля, то в мире нет ничего постоянного. Размах этого открытия казался практически невероятным. Однако смысл его был предельно ясен: если все находится в движении, все может измениться.

«Скажите, синьор отец, эта история – правда?» – спросила я. «Все истории в той или иной мере правдивы, Плаутилла», – хмыкнул он, наигрывая на травинке несложную мелодию. «Но ведь в таком случае, – с жаром воскликнула я, – когда ваша комедия вышла под именем этого самозванца, вам следовало бы поколотить его! Почему вы этого не сделали? Почему стерпели? Ведь вы же не трус!»

«Потому что он – Майдалькини, я же – всего лишь Бриччо, Плаутилла, – ответил отец. – Деверь его тетки – кардинал, отец – дворянин, а мой – матрасник. Что я мог поделать? Обратиться в суд? Он купил бы всех свидетелей, вплоть до последнего прислужника в колледже Клементино. Я только выбросил бы деньги на ветер, не получив взамен ничего, кроме насмешек. Мог даже оказаться в тюрьме. Слишком часто мне случалось видеть, как сила берет верх над разумом. С тех пор я написал еще десяток комедий. Он может издать их все, причем под своим именем. Но сам уже ничего не напишет. И с меня этой уверенности довольно».

«Да нет же! – не унималась я. – Что ваше, то ваше!» «Ничего нашего в мире нет, Плаутилла, – проворчал он. – Художник или писатель создают произведения не для того, чтобы похвастать своим именем, а для того, чтобы явить их миру».

Наша компания рассеялась. Старшие отдыхали, похрапывая на подушках. Малыши гоняли по берегу ручья мяч. Молодежь, укрывшись под кроной пинии, танцевала гальярду. Альбина тоже скакала среди бывших студентов, ее щеки пылали. Такой возбужденной и счастливой я ее раньше не видела. Мы с отцом долго молчали. Цепочка пушистых облаков тянулась вдоль горизонта, превращаясь то в драконов, то в цапель, то в горы. Отец, казалось, задремал, прикрыв глаза широкополой шляпой. А я вдруг поняла, что никогда еще так сильно не любила этого непостижимого, уклончивого человека, неуловимого, как мыльный пузырь. Кем же на самом деле был Джованни Бриччи?

Художником? Фальшивым священником и регентом хора? Актером? Автором текстов популярных песенок? Набожным композитором церковной музыки? Монахом, писавшим пламенные проповеди? Математиком? Астрономом, желавшим знать названия всех звезд? Географом, нанесшим на карту всю Землю? Создателем невероятно смешных комедий, мечтавшим проторить для итальянского театра новый путь, поскольку между комедией дель арте и ученой комедией зияла пустота, которую следовало заполнить: заставить людей смеяться без пошлости, развлекать, не надоедая, рассказывать истории не по писаному, а в тех же выражениях, какими мы пользуемся каждый день? Так десять отцов у меня – или ни одного? Чтобы стать членом всевозможных академий, он пользовался бесчисленным множеством псевдонимов – но с каким из них себя отождествлял? «Разделенный»? «Осмотрительный»? Я бы назвала его «Противоречивым» – он ведь даже сам с собой никогда не соглашался.

А я? Кем была я? Молчаливой двенадцатилетней девочкой, не согласной ждать брака с тем, кого не выбирала, ничего не знать, ничего не понимать, ничего не значить, – безымянным существом, которому, словно бабочке, не суждено оставить на этой земле никакого следа. «Взгляните на меня, отец, – хотелось мне сказать. – Я существую!» Но сделать этого Бриччо не мог. Он был без сознания.

Обратно в Рим его везли в карете. Он задыхался, с губ срывались только шипение и хрипы, совершенно не походившие на человеческое дыхание: так шипит раскаленное железо, если опустить его в воду. Мать, вцепившись в руку Бриччо, без конца повторяла по-неаполитански: «Я знаю, ты меня слышишь, негодяй! Шутка удалась, но хватит, нельзя же все время шутить!» Вот только она знала, что он не шутит, и слезы текли по ее щекам, заливая неузнаваемое, искаженное саркастической гримасой лицо отца. Места для нас с Альбиной в карете не хватило, и мы пошли пешком вместе с остальными, страшась, что не успеем застать его живым.

К тому времени, как мы, запыхавшись, добрели до «Трех колонн», уже был вызван опытнейший врач, отцовский знакомый по Академии деи Тачитурни. Светило исследовало мочу: скудная, непрозрачная, с песком – явный признак усталости почек, отравленных застойной кровью. Было велено пустить кровь. Цирюльник приложил к вискам и подмышкам Бриччо пиявок, да таких жадных, что кровь вскорости заполнила два тазика; насытившись, пиявки уснули, впившись в плоть, и цирюльнику пришлось срезать их ножом.

Светило осмотрело зрачки и уши отца, ощупало ступни, заставив его взвыть от боли, по очереди согнуло пальцы на руках, что-то пробормотало на латыни, а затем с сильным болонским акцентом заявило, что кровоизлияние в мозг было вызвано чрезмерным давлением порченой крови, в свою очередь, вызванным диагностированной восемь лет назад подагрой. Тогда Бриччо воспринял эту новость с улыбкой: мол, для него великая честь страдать недугом богачей. Смеяться, однако, не стоило, поскольку поражение артерий теперь, к несчастью, необратимо. Даже если он и оправится от удара, то уже никогда не сможет ходить как прежде, поскольку хрящи стоп совершенно разрушены, а со временем некроз сожрет и кости. От поездок на виллы и походов по книжным лавкам лучше отказаться. Кроме того, через несколько лет его, вероятно, парализует.

Я проплакала всю ночь. Безутешно. Плакали мать, бабушка и Альбина, рыдал Базилио. Мне показалось, что заблестели даже глаза Матрасника. Что с нами будет?

«Черт отгрыз мне правую ногу, подагра пожирает ступни, но руками я пока владею, – заявил Бриччо жене, когда вновь обрел речь. – Даже если тело мое погибнет, разум в черепной коробке останется цел. С голоду мы не умрем. Да и время на этих олухов, наших отпрысков, найдется. Моим друзьям-приятелям Господь Всемогущий даровал по тринадцать, восемнадцать, двадцать пять детей. У меня же их только трое. И все-таки я ими пренебрегал».

Так Бриччо стал моим учителем. А сама я – художницей.

Я училась с методичностью семинариста и упорством каторжника. С утра до обеда – теоретические занятия, после обеда до «Аве Мария» – практика. Не имея возможности купить пособия, отец сам составлял для меня трактаты по арифметике, геометрии, музыке. И даже в свободное от преподавания время непрерывно что-то записывал, сводя универсальные знания к понятиям, очевидным даже тринадцатилетней девчонке.

Каждый трактат представлял собой «краткий, но потребный» свод знаний: иными словами, учебное пособие для самостоятельного усвоения материала, переписанное набело и снабженное «образами», то есть иллюстрациями. Я до сих пор помню наизусть названия глав, дающие представление о том, каким пыткам Бриччо подверг себя и меня. «Что есть геометрия. Кто придумал это искусство? Для чего оно служит? В чем его смысл? Что есть линия? Что есть угол? Что есть плоскость? Что есть тело? О геометрических фигурах. Как определяется точка. Как определяется линия» и так далее. Или: «О числах, природе чисел и пропорциях». Или вот: «Практическая арифметика: расчеты в столбик, десятки, сотни, тысячи»… Напрасный труд, не предназначенный для публикации, созданный для единственной цели – моего образования. Сегодня я жалею, что он так усердствовал. Что не нашел немногим оставшимся годам жизни лучшего применения.

Пока могла, я хранила эти рукописи. А когда вынужденно смирилась с мыслью, что никто из нас больше туда не заглянет и что оставить их – значит уничтожить, подарила тому, кто мог сберечь отцовский труд. Очень надеюсь, что эти трактаты по-прежнему у него. И если кто когда-нибудь их увидит, сразу поймет, как сильно Бриччо меня любил. Вместо того чтобы посвятить себя шедевру, достойному его писательского дара, отец пожертвовал свое время мне, единственной из всей родни, кого по возрасту мог взять в ученики (поскольку Альбина была уже чересчур взрослой, Базилио – чересчур юным, а кузен Джованни Баттиста – чересчур своенравным), не выяснив даже, стою ли я этих усилий. А я потом битых шестьдесят лет мучилась угрызениями совести.

Мои успехи отец оценивал строго. Случалось, поощрял, чаще наказывал. И ни разу не похвалил. Я покорно сносила тоскливые утренние часы, силясь запечатлеть в памяти понятия, значившие для меня ничтожно мало или вовсе ничего. Даже музыка, до тех пор связанная с задорными звуками голоса и гитары, превратилась в нечто сухое и путаное. Отец составил «Теоретический трактат о музыке» – добрых 43 страницы, считая с иллюстрациями. Впрочем, все эти страницы не научили меня играть на лютне или клавикорде, на которых я бренчала без особого изящества, и виртуозной вокалисткой тоже не сделали. Зато я узнала, что звук может доставлять наслаждение или резать ухо, кто изобрел музыку как искусство, что такое гармония, консонанс, диссонанс и интервал, зачем нужен камертон и почему способность петь есть только у людей и животных. Трактат «О живописи» (шесть страниц, без иллюстраций) тоже объяснял лишь абстрактные понятия, вроде «что есть живопись», «искусства, науки и прочие условия, необходимые живописцу», а также излагал «некоторые замечания о живописи, кои могут стать указанием для любых иных предметов».

Но я не сдавалась, поскольку после обеда отцовская комната превращалась в мастерскую, и теория наконец-то воплощалась в запахи, цвета, символы. Я смотрела, как Бриччо рисует и пишет, пока он еще мог двигать рукой, а после должна была разжимать ему пальцы, переплетая их со своими. В разбитых подагрой суставах слышалось неприятное бурление, словно закипала вода в кастрюле.

Живописные заказы, которые отцу все-таки удавалось заполучить, были теперь сущими безделицами: гербы вельмож, вывески, виньетки для уставов ремесленных братств и цехов, генеалогические древа, бумажные иконки, корзины с фруктами. Но он работал над ними так же обстоятельно, как над алтарными образами.

Сперва я лишь растирала белила, натягивала холсты на подрамники, наносила грунтовку и лак. Год спустя отец вложил мне в руки мелки и уголь, чтобы я училась рисовать. Однако прошли еще долгие месяцы, прежде чем он разрешил взяться за кисть и позволил подправить заказ, который готовил для семейства Колонна. Князь пожелал повесить в галерее дворца в Борго карту всех своих имений: хотел, чтобы они всегда были перед глазами, ведь когда владеешь слишком многим, немудрено что-нибудь да и забыть. Отец научил меня окрашивать поля зеленым, замок и прочие здания – охрой, реку – синим.

Я была прилежной ученицей, педантичной, как древние миниатюристы, поскольку большую часть времени проводила за копированием. Репертуар мой простирался от почти выцветших картонов кавалера д’Арпино до собственных отцовских рисунков – сотен иллюстраций к комедиям, страницы которых пестрели ксилографическими фигурками дзанни, Панталоне или Паскарелло. Прежде эти тоненькие книжечки, напечатанные на дешевой рыхлой бумаге, меня не интересовали: отец отправлял их в типографию почти исключительно ради собственного удовольствия, поскольку на признание себя настоящим писателем не претендовал. По крайней мере, я своими ушами слышала, как он это утверждал, раздавая по экземпляру влиятельным знакомым – профессорам, нотариусам, судьям, адвокатам.

Поначалу я раскрывала их только для того, чтобы скопировать эмблему на фронтисписе или заставки, помещенные в начале каждого акта и представляющие следующую сцену. Эти простенькие декорации, изображавшие дома, переулки, дворцы и портики, были первыми образцами архитектуры, какие мне довелось рисовать. Однако, копируя абрисы капителей, колоннад и сводов, я не могла оторвать взгляда от реплик, произносимых персонажами – по-римски, по-неаполитански или по-бергамски, по-испански или по-турецки, на французском или на латыни: водоворот языков и диалектов, исковерканных и карикатурных, но в целом напоминавших те, что звучали у порога «Трех колонн», на улицах Борго Веккьо и по всему Риму.

В отцовских комедиях повторялись одни и те же избитые сюжеты: старики, возжелавшие жениться на юных девушках, влюбленные без гроша за душой, сироты, предстающие потерянными или украденными детьми аристократов, скупые отцы и ловкие дочери, разбогатевшие крестьяне, бессовестные вояки, лентяи-студенты и их дармоеды-наставники. Впрочем, встречались и более самобытные персонажи: знахарки, мошенники, художники или чернокнижницы.

Я читала украдкой, ночью, в постели, при свече, то и дело беззвучно хохоча и зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Альбину. Из дома мне разрешали отлучаться лишь в сопровождении матери, чтобы помолиться в церкви или сходить к мессе; я жила затворницей, и возможности познавать мир у меня не было. Но эти выдуманные интрижки научили меня, что девушки могут ослушаться воли отца, попросив помощи у слуг или соседей, что ученые нередко спесивы, а наставники – едва ли не более невежественны, чем их ученики, и что любого можно склонить к измене, если в животе у него пусто. Правда, в конце концов добродетель всегда побеждала, но зачастую ее торжество бывало жестоким и аморальным. В общем, отцовский театр научил меня не доверять его наставлениям и дал оружие, чтобы с ним справляться.

Меня ждали и другие невероятные открытия. Оказывается, отец дал имя моей сестры героине одной из своих пьес, «Тартареи»: та Альбина была чиста и невинна, а ее возлюбленный готов был спуститься за ней даже в загробный мир. Моего же имени не досталось ни единому персонажу, даже самому завалящему. Отец часто повторял, что не придает большого значения случайным театральным работам, которые задумывал ненароком, набрасывал за пару часов и отдавал в печать лишь ради того, чтобы разрешиться от бремени, как женщина в родах. Порыв к сочинительству он списывал на свой прихотливый разум и разве что прощения за это не просил, однако в прологах и посвящениях расточал лучшие образцы прозы на то, чтобы этот порыв оправдать, объяснить, усилить. Говорил, что ему все равно, но тут же упоминал о яростной критике, которая на него обрушивалась, и делал все возможное, чтобы ее опровергнуть. Короче говоря, за спиной или где-то глубоко внутри знакомого мне Бриччо таился другой – уязвленный, раздосадованный. И я вдруг задумалась, не стал ли его паралич стигматом внутренней боли. Мне уже не казалось совпадением, что удар поразил отца в тот самый день, когда он был публично, на глазах у почитателей, объявлен самозванцем.

Но сильнее всего меня поразил диалог, написанный за одиннадцать лет до моего рождения, когда Бриччо еще был холостяком, на дух не переносившим женщин. Комедия называлась «Слабый пол»: отец, благодаря протекции герцога Мути ди Канеморто, поставил ее в палаццо Альтемпс для узкого аристократического круга, чем и снискал некоторую известность. По сути, именно благодаря этому успеху и началась его параллельная карьера драматурга.

Римского повесу Маргутта, лукавого и строптивого, отдают в ученики к «величайшему живописцу» – неаполитанцу Коле. Мать ругает его: мол, за год, проведенный с наставником, он слишком немногому научился. И впрямь, глядя на рисунки сына, она находит, что руки, ноги, голова, ступни и нос женщины, которые Маргутт скопировал с работ Рафаэля, выполнены дурно, и клянется, что сама сделала бы лучше. Меня отец тоже заставлял копировать «Триумф Галатеи» Рафаэля, и, вспомнив, как после все того же года ученичества мне приходилось выслушивать не менее саркастические замечания матери, я продолжила читать с неспокойным сердцем.

Живописец Кола ненавидит всезнайство женщин, которых за категоричные суждения называет «сатрапессами», а покорность «женскому сговору» считает худшим несчастьем на свете. Однако отвечает так: «Не удивлюсь, коль мамаша твоя и впрямь чему научится (под моим, конечно, приглядом), ведь память у женщин хорошая, да и с кистью они сладят, поскольку привычны к обращению с иглой и пяльцами».

Но насколько эти слова отражали его мысли? Считал ли отец, что привычные женские занятия, рукоделие и вышивка, могут каким-то образом помочь нам в живописи, научить владеть кистью? Увы, иллюзия продлилась всего несколько строк. Да, в сущности говорил художник, женщины предрасположены к механическому аспекту ремесла. Но есть еще осмысление. Одного года ученичества здесь явно недостаточно. Оно отнимает уйму времени, порой целую жизнь. И вот на то, чтобы развивать эту вторую, основополагающую часть профессии, мозгов у женщин не хватает. А значит, даже научись они обращаться с углем и красками, в живописи им ничего не понять.

«Ежели восхотят они проявить себя в искусстве, – устами Колы говорил отец, – пускай ограничатся тем, к чему женщины в самом деле пригодны: к шитью, кормлению грудью, умению заплетать косы да управляться на кухне. Я дам им тот же ответ, что и Апеллес одному башмачнику, который, разругав сандалию, взялся после судить о ноге, чем и заслужил отповедь: “Ne sutor ultra crepidam”»[41].

Суди не выше сандалии. Не выше того, в чем понимаешь. Башмачник ты или женщина, знай свое место. Но зачем же тогда отец учил меня: из раскаяния, ради эксперимента – или чтобы доказать себе, что не ошибался? Что ж, если так, клянусь, я заставлю его передумать.

Наши частные уроки длились годами, но мне запомнились как один бесконечный день. Отец, все менее подвижный, со складным столиком на кровати, служившим ему полкой для плошек с красками, кистей и палитры, пока он еще мог удерживать такую тяжесть. И я, приткнувшись на кожаном сиденье, – серая холщовая блуза, черная коса за спиной, руки перепачканы краской, щеки чумазые, – готова протянуть ему кисть потоньше или ту, что с густой щетиной. Не знаю, был ли у Джованни Бриччи талант к живописи, но учителем он был выдающимся. От меня он тоже ожидал многого, хотя, похоже, не был до конца уверен, что я справлюсь, потому и гонял без устали – надеялся, что окажется неправ. И только когда сгущались сумерки, которые не в силах был рассеять свет масляных ламп, требовал у жены ужина, ворча, что голоден.

Новый сосед зашел познакомиться с отцом в тот же день, когда приехал в Рим. Над «Тремя колоннами», помимо вдовы Леониды, каретника и семьи галантерейщика, квартировал с женой, дочерью, ее мужем и детьми синьор Доменико Инкарнатини из Масса-Каррары. Себя он называл художником, хотя «достатком» был обязан торговле. Женился наш сосед на уроженке Витербо – и так подружился с Пьетро Дишеполо, печатавшим отцовские книги. Инкарнатини любил театр и особенно ценил легкие комедии. Он перепродавал все, включая картины, и отец, надеясь пристроить что-нибудь из своих работ, годами улещивал его: даже, надеясь завоевать расположение соседа, велел Дишеполо указать его имя в посвящении к одной короткой пьесе, «Разгневанной цыганке». Обычно авторы посвящали произведения кардиналам, епископам, графам, маркизам или баронам, а вовсе не провинциальным торгашам, так что Инкарнатини, вероятно, был польщен. Хотя, сказать по правде, я не знаю, как он это воспринял. «Разгневанная цыганка» представляла собой череду непритязательных комических монологов откровенно плебейского, а порой и вульгарного характера. Именно на этих страницах я впервые прочла оскорбления и ругательства: пришлось сделать вид, что я их не знаю, иначе не миновать бы мне порки.

Мы с Инкарнатини жили на одном этаже: наши квартиры разделяла лишь дверь, ведущая в комнату вдовы матрасника. В 1629 году к нему приехал еще и племянник, девятнадцати лет от роду, с детства живший в Витербо. Как объяснил Инкарнатини, его сестра, вдова портного, больше не могла содержать сына, и тот приехал в Рим, думая освоить ремесло живописи. Учить племянника наш сосед решил сам: по его мнению, задатки у парня были неплохие. Не желает ли Бриччо посмотреть наброски?

Отец сидел в постели, опершись спиной на подушки и чуть приподняв, для лучшего кровообращения, прикрытые одеялом ноги. Юноша несмело вошел в круг света. «Джован Франческо Романелли, для меня честь познакомиться с вами, синьор Бриччо», – пробормотал он, сняв шляпу и раскланявшись.

Для меня он раз и навсегда стал Джо. Небольшого росточка, пухлый, словно отъевшийся кот, с глубоко посаженными, круглыми, как орехи, глазами, полными губами в тени орлиного носа и податливой гривой каштановых локонов, рассыпавшихся по плечам. Он был только с дороги, в грязных сапогах и измятом плаще, но мне, глядевшей с другой стороны кровати, показался кудрявым херувимом. Меня ни отец, ни Инкарнатини не представили, как и прежде, считая ни к чему не годной девчонкой.

Отец попросил юношу передать ему папки с рисунками, пригласил сесть в изножье кровати и поинтересовался предпочтениями: какой художник ему больше всего нравится? Романелли колебался. Желая угодить отцу, можно было упомянуть его учителя, кавалера д’Арпино, или даже его самого. Но Джо был не из льстецов, а лгать за несколько лет обучения у иезуитов так и не выучился, поэтому пробормотал что-то о Дзампьери, прозванном Доменикино: мол, в Витербо его считали первым римским художником.

«И первым случается впасть в немилость: их не замечают, отвергают, даже преследуют, когда уходит время тех, кто ими восхищался, – добродушно предостерег его отец. – Былые шедевры тут в счет не идут, а способность создать новые может даже навредить. Ничто в этом мире нам не принадлежит, все можно отнять. Ни добродетель, ни талант, ни даже подлинный гений не защитят от превратностей судьбы. Так скажи мне, в самом ли деле ты интересуешься живописью? Или берешься за это ремесло из нужды, становясь художником, как мог бы стать портным или кем-то еще?»

«Молодому человеку вроде меня, не имеющему собственных средств, ремесло художника открывает сейчас самые широкие возможности, – скромно потупился Джо. – Верховный понтифик поощряет искусство, знатные семьи тоже не желают отставать, двор подчиняется моде, гонорары растут, а подходящий случай подворачивается все чаще. Нынче в Риме нет безработных художников… Сказать по правде, пока у меня нет ответа на ваш вопрос, синьор Бриччо. Но думаю, если я преуспею, то полюблю живопись больше всего на свете».

«Однако же, чтобы добиться успеха на таком рынке, как римский, нужны целеустремленность, решительность и подлинная страсть, – гнул свое отец. – Хочу рассказать одну историю, тебе будет полезно».

Более двадцати лет назад, в марте 1607-го, его учитель, кавалер Джузеппино Чезари д’Арпино, который взял отца в мастерскую еще мальчишкой, научив ремеслу и манерам, впал в немилость у племянника нового папы, Павла V. Стража явилась к нему домой и арестовала по обвинению в том, что он нанял головореза, дабы изуродовать художника Помаранчо. В поддержку обвинения имелись не только улики, но и мотив: хотя раньше Чезари и Помаранчо уважали друг друга, работали в одних и тех же церквях и даже считались друзьями, теперь их разделяло ожесточенное соперничество. Они конкурировали за мозаики для купола базилики Святого Петра. Сперва Чезари, пользуясь покровительством папы Альдобрандино, очернил Помаранчо и перехватил у него заказ, а после смерти папы уже Помаранчо, используя ту же тактику, попытался отбить мозаики у Чезари: уверял, будто тот присваивает авансы, перенаправляя поток средств в собственные карманы, и прочее в том же роде. Позор и клевета!

Но случилось так, что однажды вечером, когда Помаранчо шел по своим делам на Кампо Ваччино, какой-то человек в плаще и низко надвинутой шляпе напал на него, распоров щеку. Несмотря на то что рана была длинной и глубокой, честь художника оказалась задета куда сильнее. Помаранчо подал жалобу, сообщив о своих подозрениях в отношении Чезари, его брата, кузена, подмастерьев и слуг – и монсеньор Крешенци, аудитор Апостольской палаты, немедленно послал стражу, дабы заключить Чезари в тюрьму. Подобную заботу можно лишь объяснить тем фактом, что монсеньор Крешенци покровительствовал Помаранчо, который обучал живописи его брата Джамбаттисту. Впрочем, Чезари избежал ареста – его не застали дома – и скрылся от правосудия в палаццо Канчеллерия, у кардинала Монтальто. Однако во время обыска у него дома обнаружили две аркебузы. А тех, кто хранит запрещенное оружие, ожидает высшая мера наказания: смертный приговор с конфискацией имущества.

И вот, пока монсеньор аудитор готовил судебный процесс, Апостольская палата конфисковала коллекцию картин, скульптур, рисунков и книг, собранную Чезари с безграничным терпением, вкусом – и затратами. Самую великолепную коллекцию Рима, оцененную в баснословную сумму, пятнадцать тысяч скудо, на которую, к несчастью для владельца, положил глаз племянник папы, кардинал Шипионе Боргезе, возжелавший заполучить ее себе.

«Буду краток. Генеральный прокурор и лучший юрист Рима, Просперо Фариначчи, не уберегший, впрочем, голову Беатриче Ченчи[42] от топора, выступил в этом деле посредником, чем заслужил портрет кисти кавалера д’Арпино. Сам Чезари согласился добровольно пожертвовать свою коллекцию Апостольской палате, а уж та передала ее в дар кардиналу Боргезе. Выходит, сердце знаменитого (и вполне заслуженно знаменитого) собрания Боргезе – плод, если можно так выразиться, узаконенного грабежа. Отказавшись от прав на коллекцию и заплатив штраф, Чезари вымолил помилование. Он вернул себе честь и благосклонность правящего папы и его племянника, а впоследствии даже получил предложение поработать в их семейной капелле в базилике Богоматери Снежной. Кардинал Боргезе ведь не из тех, кому отказывают. Надеясь избежать его постылых заказов, Гвидо Рени был вынужден бежать в Болонью. Доменикино пытался артачиться, отказавшись отдать кардиналу «Охоту Дианы», написанную для его предшественника Альдобрандино, но Боргезе упек его в тюрьму, а картину все равно забрал. Кавалер д’Арпино еще долго работал на своего гонителя – и, милостью Божией, по сей день работает. После той напасти он снова занялся мозаиками для купола Святого Петра и начал расписывать фресками покои Капитолия, но прежним собой так и не стал. Рим дарует тебе славу – и с той же легкостью повергает в прах. Редкому художнику доводится пережить своего покровителя.

Так что вспомни мои слова всякий раз, когда узкий круг ценителей хвалит нового художника, – подытожил отец. – О Караваджо судачил весь Рим, за одну голову ему платили больше, чем кому другому за целый сюжет, а теперь даже имя его произнести – и то позорно. Умер от тоски Карраччи, казавшийся воплощением Рафаэля с сердцем Микеланджело и руками Тициана или Паоло Веронезе; теперь настал черед Доменикино. Смерть своего папы, Григория XV, ему пережить удалось, как и втереться в доверие к папе новому, но прочие художники уже наступают ему на пятки. Быть слишком современным никому не на пользу, уж лучше держаться классических образцов. Вот Рафаэль – тот никогда не перестанет радовать».

«Спасибо, синьор Бриччо, я запомню этот урок… философии живописи. Или этики… Изучать философию мне в свое время очень нравилось», – невинно признался Джо. «Рим – самый жестокий из всех миров, – добавил отец. – Братья-миссионеры, побывавшие в Индиях, рассказывают, что в этих кишащих тиграми и змеями джунглях первейшим законом жизни – как и у нас – является бренность. Могущество правителей в Риме огромно, безгранично, как могущество самого Господа Бога. Церковное государство являет собой абсолютную монархию, однако выборную, а не наследственную. Здесь ничто не вечно, все преходяще. Ты еще молод: тебе наверняка покажется, что эта система благоприятствует поворотам судьбы. Ведь в Риме любой, кто умеет правильно выбрать путь и вовремя понять, откуда дует ветер, может скопить несметные богатства, подняться по социальной лестнице на головокружительные высоты… Но я прожил дольше твоего и вижу все это иначе. Не обманывайся. Мощь обращается в пыль, союзы распадаются, огромные состояния тают как дым. Папские племянники, назначенные им кардиналы, фавориты, камерьеры и даже главные распорядители двора после смерти понтифика утрачивают свои титулы, богатства и привилегии. Только самым беспринципным удается вовремя сменить лошадей. Не забывай об этом, если тебе улыбнется удача».

Джо слушал отца вежливо, не перебивая, напуганный горячностью этого странного человека, полупарализованного, но куда более громогласного, чем целый лягушачий хор. Мне он показался неловким, не знающим света. Годами мечтая о Риме, он и слышать не желал о том, что Вечный город – вовсе не рай для художников и людей с кое-какими амбициями. Отцовская мудрость, тоскливая и разочаровывающая, была ему как с гуся вода.

«И вот еще что, Романелли. Если не найдешь себе хозяина, будешь, как бродячая собака, свободным, но вечно голодным, и каждый сможет тебя поколотить. А если найдешь, станешь его собственностью – богатым, сытым, укрытым от всякого зла, от всякой морали и всякого закона, но только узником с цепью на шее. Знай: возможность выбора у тебя будет. Кем хочешь быть, выбирать тебе. Добро пожаловать в Рим, мой мальчик».

«Душка», – заключила Альбина, во все глаза следившая за Романелли, пока он – утомленный двухчасовым монологом, на его счастье прервавшимся, поскольку отцовский аппетит требовал утоления, – ретировался через гостиную, чтобы, наконец, попасть в дядину квартиру. Я расхохоталась, поскольку пришла к тому же выводу. И обе мы скорчились от безудержного смеха, который в подростковом возрасте так легко переходит в слезы.

Надоеда Базилио, казалось, совершенно поглощенный любимой игрой – строительством замка из кубиков, – тут же, по-гадючьи повернув голову, принялся язвительно напевать подхваченную бог знает где строчку: «О, что за страсть сжигает мое сердце, о, это колокол любви!» «Заткнись, крысеныш, пока я на тебя не нажаловалась», – пригрозила Альбина и, отвесив ему подзатыльник, утащила меня в комнату. «Какой же он любезный, порядочный, воспитанный», – восторженно щебетала она: стрела Амура уже пронзила ей сердце.

«Я первая увидела! – возмутилась я. – И вообще, ты всегда говорила, что замуж пойдешь за любого, кого отец выберет, лишь бы не за художника! Что жизнь нашей матери не для тебя, что ты лучше предпочтешь какого-нибудь писца или счетовода!» «Так вот же! Романелли идеален, – рассмеялась Альбина. – Учился в семинарии, знает латынь. Но в отличие от прочих юнцов, ничего не смыслящих в литературе и таких же нудных, как их исповедники, в нем горит внутренний огонь. И меня он уже успел обжечь».

Я в тот момент расплетала косу и от удивления даже выронила заколку: никогда еще сестра такого при мне не говорила. «И потом, я ведь хочу в мужья красавчика, – отрезала Альбина, деловито расчесывая свои рыжие кудри. – Иначе как, спрашивается, терпеть его всю жизнь? Уж лучше тогда уйти в монастырь, обручившись с Иисусом».

«Мы ведь поклялись, что никакому мужчине нас не разлучить! И что же? Ты готова раздавить меня, словно вошь, едва кто-то попадется на глаза!» – рассердилась я. Альбина покачала головой, будто хотела что-то сказать, но промолчала. Только изогнулась, пытаясь уместиться в осколке зеркала, зажатом между стеной и подоконником (в ту пору – единственную отражающую поверхность в нашем доме, не считая воды в тазах), и явно осталась довольна увиденным. Алебастровая кожа, волосы, струящиеся по спине, словно языки пламени: Альбина была прекрасна и сознавала это. Свою красоту она принимала как должное, как явление природы, и носила с тем же благородным равнодушием, с каким надевала стоптанные полотняные туфли, которые были ей велики, и вылинявшие обноски, доставшиеся от матери. Впрочем, я никогда не завидовала тому, что Альбина родилась красивой, а я – с изъяном. Что тут поделаешь? Куда мне, невзрачной, с ней тягаться – ромашке против розы? Упрятав кудри под чепец, Альбина, словно пытаясь загладить вину, принялась расплетать мои. «Не забивай голову всякими глупостями, ангелочек, – ласково, почти сочувственно шепнула она. – Ты вторая дочь. Наберись терпения. Сперва нужно пристроить меня».

Отец остался впечатлен рисунками Джо, неточными и незрелыми, но многообещающими, и пригласил время от времени заходить. Набиваться в учителя Бриччо не собирался – для этого у Романелли уже был дядя Инкарнатини, – но с радостью оценил бы его успехи. Мнение постороннего всегда ценнее родственного. Да и слишком долго обретаться у родни тоже пагубно: неизбежно заканчивается тем, что тебя либо склоняют к подражательству, либо сдерживают, подрезая крылья. С другой стороны, юноша сперва должен осмотреться, сравнить, сам выбрать себе учителя, а уж только потом торить собственный путь. Романелли высоко оценил безграничную отцовскую культуру, его разносторонний ум и прямоту: в мире лицемеров эти достоинства поистине бесценны. Он объявил, что польщен оказанным ему вниманием и непременно зайдет еще.

И слово свое сдержал. Каждый понедельник, вздремнув после обеда, Джо стучался в нашу дверь, и я уступала ему место, остаток недели принадлежавшее только мне. Когда он пришел впервые, я собиралась пересесть на табурет, стоявший по другую сторону кровати, но отец попросил меня выйти. «Я собираюсь обсудить ракурсы и пропорции, – сказал он, – а ты пока к подобным урокам не готова. Ступай-ка лучше, перечти “Естественную историю” Плиния». Джо только улыбнулся: он явно был заинтригован, но ничего не спросил.

Так что понедельники я проводила, вышивая вместе с Альбиной у камина. За столом мать занималась с Базилио и кузеном Джованни Баттистой сложением. Методы она применяла те же, что прекрасно работали с нами, но понятие солидарности было мальчишкам неведомо, и один мог преспокойно смотреть, как она лупцует другого. Томительные часы перемежались лишь потрескиванием поленьев в камине, храпом бабушки Изабеллы – увядавшей так же, как жила, в беззаботном забвении, – рокотом доносящихся из-за двери голосов, отцовского и Джо, сухим треском розги по пальцам двух школяров, сдавленными стонами наказанного и сатанинским смехом истинного виновника.

Проходя по пути в дядину квартиру через гостиную, Джо то и дело задерживал взгляд на фигуре моей сестры. Временами Альбина украдкой отрывалась от вышивки и облизывала кончик нитки, прежде чем вдеть ее в иголку. Язык рассеянно скользил по губам, но глаз на него она так ни разу и не подняла.

Пару месяцев спустя отец наконец разрешил мне остаться в комнате. Он рассказал Джо, что я тоже изучаю живопись, но еще слишком недолго, чтобы понять, выйдет ли из меня толк. Сравнение с таким одаренным юношей явно пошло бы мне на пользу. О наличии у меня способностей или каких бы то ни было особых качеств отец не упомянул, и Джо воспринял мое художественное образование как одну из множества причуд Бриччо. В конце концов, я была всего лишь четырнадцатилетней девчонкой, к тому же некрасивой, плоской, как стиральная доска, неумело причесанной и чересчур бледной, поскольку слишком долго просиживала взаперти, совсем не видя солнца.

Склонившись над листом, Джо следил за отцовским пальцем, указывавшим на анатомические слабости в одном из его рисунков. Приступы подагры, скручивавшие руку Бриччо, отвлекали его, и он не мог сосредоточиться на словах. Как, впрочем, и я, поскольку не могла отвести от него взгляда. Полные губы, орлиный нос, эти глубоко посаженные глаза… Сердце под блузой колотилось так, что мне стало дурно.

Мысли о нем крепко засели у меня в голове, их никак не получалось прогнать. Они совершенно овладели мной. Я изучала историю живописи – и видела его. Рисовала – и видела его. Копировала чужие рисунки – и видела его. Я жила ожиданием понедельника. Мучилась отсутствием аппетита, словно желудок скрутило в узел. Плохо и мало спала, внезапно просыпаясь в полной уверенности, что в мою плоть – ту ее часть, что и назвать нельзя, – вонзили раскаленный гвоздь. Джо являлся мне во сне, брал за руку, говорил нежные слова, которые я после, проснувшись, столь отчаянно, сколь и тщетно пыталась вспомнить. Я искала повода упомянуть его имя и утешалась, даже услышав его из Альбининых уст. Впрочем, произносила она его редко, поскольку была куда умнее меня.

В один из таких понедельников мне пришлось его не пустить. Накануне у отца случился приступ – боль, как обычно, началась с большого пальца ноги, распухшего и побагровевшего, как стручок перца, потом один за другим стали отказывать суставы, а теперь еще и жар: опыт подсказывал, что лучше ему не станет по меньшей мере дня три.

«Что ж, тогда никаких занятий! – нисколько не огорчившись, воскликнул Романелли. Успев освоиться в Риме, он уже мог сам выбирать, где и с кем проводить время. – И вам какой-никакой отдых. Вам тоже стоит порадоваться, Плаутилла». «Чему? – пробормотала я. – О каких успехах может идти речь, если я брошу заниматься?»

«Неужели вы всерьез думаете стать художницей? – удивился Джо. – Ведь женщины не разбираются в живописи». «Вы так говорите, синьор Романелли, потому что вы из Витербо и еще недавно в Риме, – возразила я. – Здесь, в столице мира, случается всякое. Отец рассказывал мне о дочери одного пизанского художника, что жил с ним по соседству на виа Бабуино: уж она заставила о себе говорить. Жаль, что она уже покинула Рим – я могла бы брать с нее пример». «Хорошенький пример, – ехидно усмехнулся Джо, должно быть, слышавший об этой художнице поболее моего. Потом схватил меня за руку и жарко прошептал на ухо, что Джентилески[43] драли все кому не лень, а я же, напротив, дева благородная. Или он чего-то не знает?

Я бросилась к окну посмотреть, как он выходит в переулок. Джо поднял глаза, похоже, ожидая поймать чей-то взгляд (явно не мой). Однако Альбина – убедившись, что он ее увидел, – лишь плеснула на улицу кипятком из горшка, где варилась капуста, и тут же захлопнула окно прямо у него перед носом. Правда, струю направила так, чтобы та его едва задела, но не испачкала. Надувшись, Романелли поспешил прочь.

Мать, повидавшая не один десяток влюбленных и воздыхателей, с утра до ночи торчавших под окнами юных красавиц, как могла удерживала Альбину подальше от Джо. Она стерегла дочь не хуже натасканного мастифа, не позволяя выходить одной даже к исповеди. Но Альбина доверилась мне и, убедившись, что ее стратегия – завлекать, не обращая внимания, скупиться на взгляды и не позволять встречаться глазами, – довела Джо почти до кипения, попросила в следующий раз передать ему записку. Только осторожно: заметит мать – прощайся с жизнью, она запрет нас обеих.

«Ты не должна, не имеешь права!» – шептала я, в смятении привалившись к дверному косяку. Но Альбина лишь крепко обняла меня и укусила за ухо. «А что, если однажды ты попросишь меня о том же? – рассмеялась она. – Что мне сказать тогда? “Ты не должна, не имеешь права”? А, Тилла? Разве так поступают сестры?» «Я бы никогда ничего подобного не сделала! Я не такая!» – воскликнула я. «Мы все такие, – улыбнулась Альбина. – Рано или поздно какой-нибудь вор крадет наше сердце, и вот мы уже не те, что раньше. Наши клятвы больше ничего не значат, и те, кто нас любит, должны это понять – и простить. Ты меня любишь, Тилла?» Я любила ее больше всего на свете. «А ты, ты меня любишь? Но если скажешь, что тебе на меня плевать, сперва вырви мне сердце», – попросила я. «Не скажу, – хмыкнула Альбина, – если сделаешь меня счастливой».

Записку я передала. Мне было до того стыдно, что я протянула ее, не сказав ни слова. Джо просиял, как серебряный подсвечник, и торжествующе сунул клочок бумаги за отворот перчатки.

С тех пор мне каждый понедельник приходилось передавать и получать записки. Я так и не узнала, о чем именно писал ей Романелли: только то, что писала ему сестра, поскольку именно я помогала ей выписывать эти фразы из романов. Велеречивость бьющихся в унисон сердец, вздохи и обещания вечной верности… Впрочем, держалась Альбина стойко: по-прежнему даже не смотрела в его сторону и отворачивалась, если он ей улыбался.

Отцовские беседы с Джо о творчестве и художниках продлились недолго. В Риме у всех на устах было имя Доменикино, исполнившего для церкви Святого Иеронима Милосердного, что близ виа Джулия, «Последнее причастие» ее святого покровителя. Перед конфирмацией отец сводил меня взглянуть на картину, чтобы я прочувствовала важность таинства, и все медлил перед алтарем, расхваливая фигуру святого. В церкви, стоявшей почти у самой реки, сырой и мрачной, я ужасно продрогла, мне не терпелось поскорее пойти домой. Я была тогда девчонкой, ничего не смыслившей в живописи, и картина, которой так восхищался отец, показалась мне слишком печальной. Но Бриччо неумолимо указывал на левую часть холста, где павший на колени Иероним уже не находил в себе сил подняться и, поддерживаемый только руками некоего юноши, до последнего ожидал гостии[44].

Отцу это тело почти столетнего старика, подчеркнутое красной пеленой, свободно обернутой вокруг чресл, казалось прекраснейшим изображением обнаженной натуры во всей современной живописи. Молодым телом, не важно, женское оно или мужское, очаровать несложно. Куда сложнее передать красоту оплывшей с годами плоти, квинтэссенцию бренности. И сделать это, не вызвав отвращения или негодования – при помощи не натурализма, столь любимого плебеями, а сдержанной классики. У меня тогда не хватило духу сказать, что я с ним не согласна. Картина Дзампьери Доменикино рисует нам старика, а юным старость кажется несчастьем, которое их не коснется.

В 1629 году ученик и соратник покойного Карраччи был избран главой Академии Святого Луки – и к тому времени уже пользовался всеобщим одобрением. Инкарнатини нашел способ представить мастеру племянника. Джо настолько ему понравился, что Доменикино уговорил юношу поехать с ним в Неаполь, где болонцу предложили расписать капеллу реликвии Святого Януария: для встречи с надзорной комиссией ему нужен был помощник. Романелли, которому не исполнилось еще и двадцати, эта поездка виделась беспроигрышным шансом.

На самом же деле предложение оказалось довольно опасным, поскольку неаполитанские художники в своем стремлении помешать чужакам расписывать капеллу Святого Януария были готовы на все, включая и убийство. Ни кавалер д’Арпино, ни Гвидо Рени, которых комиссия подписывала в прошлом, так и не смогли выполнить контракт. Доменикино был готов взяться за эту задачу, но тоже побаивался – и не без оснований, ведь в итоге эти росписи стоили ему жизни. Он тоже не увидел капеллу завершенной – его успели отравить раньше, – и заказ в конце концов отошел к Ланфранко. Впрочем, об угрозах, покушениях и прочих рисках, грозивших его учителю (а значит, и ему самому), Джо не подозревал и весь сиял, зайдя сообщить отцу хорошие новости.

Бросить «Три колонны», уехать со столь именитым художником, которому предложена столь престижная работа в наисвященнейшем из всех храмов великолепного Неаполя… По сравнению с Доменикино Бриччо был всего лишь милым пережитком прошлого. Поблагодарив отца за все, чему тот его научил, Джо надеялся вскоре доказать, что стоит потраченного на беседы времени. Отец в ответ попросил Романелли вернуть трактат «О живописи»: ему самому книга больше не нужна, а дочери, то есть мне, пригодится. Джо заверил, что хранит трактат в кабинете, среди самых ценных томов, и пообещал, что завтра, перед отъездом, оставит его мне. Но, конечно, забыл. Это было в ноябре 1630 года.

С его отъездом у меня внутри что-то оборвалось, с грохотом обрушившись наземь, словно пораженное молнией дерево. Мне было невдомек, в чем состоит смысл моей учебы, столь упорного и тяжкого труда. Я уже прилично владела рисунком, умела с достаточным изяществом располагать фигуры в пространстве, гармонично распределять цвета. Писать вывески окрестных лавок, виньетки для афиш, объявлявших горожанам о представлениях с участием дрессированного медведя, выступавшего во дворе за два джулио с носа, корзины с фруктами, карты итальянских регионов и даже герб семейства Колонна для их новой кареты теперь вместо отца выпало мне. Но все казалось напрасным. К четырнадцати годам я жила монашкой в родительском доме в Борго Веккьо, не имея возможности пополнить копилку знаний, уяснить, куда движется современное искусство. Даже просто взглянуть на картину в церкви было для меня целым событием: приходилось искать взрослого мужчину, который мог бы меня сопровождать. Просить об этом деда я так и не осмелилась, кузен Бенедетто был еще несовершеннолетним, а мой крестный, кум Энеа, почти перестал нас навещать с тех пор, как его портновскую мастерскую заполонили нераспроданные полотна Бриччо.

А новых отец не писал. Я с нежностью и бесконечным чувством вины вспоминаю наши последние художественные изыскания. Хрящи и сухожилия его ступней к тому времени разрушились настолько, что ходить он уже не мог и, чтобы не стать узником собственной комнаты, соорудил себе стул на колесиках. Идея была предельно проста: к задним ножкам стула он приколотил два больших колеса от телеги, а передние подпилил, чтобы они не касались земли, после чего прикрепил к ним доску, на которую ставил ноги. Чтобы стул двигался вперед, отец вручную крутил колеса. Базилио помог мне снести эту конструкцию вниз по лестнице, и Бриччо взгромоздился на своего диковинного скакуна. Минуя лавки Борго Веккьо, он приветствовал всех и каждого: хотел, чтобы его заметили. Лелеял мысль запатентовать свое изобретение у самого папы. Город был переполнен немощными, жаждавшими вырваться из плена постелей. Мы могли разбогатеть. Не знаю, правда, подал ли он в итоге прошение, но патента совершенно точно не получил.

Римская мостовая стала для колес настоящим испытанием, они застревали в каждой рытвине, грозили оторваться при каждом подскоке. Потратив почти полдня, нам каким-то образом все-таки удалось добраться до церкви Пресвятой Троицы, что на вершине холма Монте-Пинчо. «До чего же очаровательны эти фрески, – заявил отец, предавшись ностальгии по беззаботной живописи прошлого, мягкости форм и небесных просторов. – Даже не знаешь, в какую сторону взглянуть…» Джулио Романо, Перино дель Вага, Даниэле да Вольтерра – каждый ценой невероятных усилий и стараний вложил в эти стены всю свою душу. Средокрестие украшало «Коронование Девы Марии» Федерико Дзуккари, одна из самых замечательных его картин. В следующий раз мы потащились в другую церковь Пресвятой Троицы, паломническую: отец хотел, чтобы я полюбовалась алтарем работы Гвидо Рени. Однако на обратном пути, при въезде на мост Святого Ангела, у стула отвалилось колесо, и отец упал ничком, едва не сломав нос.

«Ничего страшного, больше испугался, – хмыкнул он, утирая капавшую на рубаху кровь. – Подумаешь, хоботок укоротили, лучшие статуи вообще безносы. Вот вылетели бы мозги – дело другое. Но разве ты их видишь? Я – нет. Что глаза вылупила? Ставь на место, да поживее! Черепушка у меня крепче камня, уж скорее мостовая пострадает, чем Бриччо!»

А напоследок нам покорилась базилика Святого Петра. Она считалась настоящей «школой искусств», и отцу хотелось показать мне две недавние работы, вызвавшие восхищение знатоков: «Мученичество святого Эразма» Пуссена, художника практически неизвестного, но пользовавшегося благосклонностью папского племянника, кардинала Франческо Барберини, и «Погребение и принятие святой Петрониллы в Царствие Небесное» Гверчино. Отец думал показать мне и его «Магдалину» в церкви Обращенных, но теперь виа дель Корсо была от нас уже слишком далеко. Мощное обнаженное тело святого, изображенное французом, произвело на меня впечатление тем большее, что столь гармоничная композиция изображала столь жестокий сюжет. Но совершенно меня очаровали гигантские колонны, которые папский скульптор, Джан Лоренцо Бернини, недавно воздвиг в главном алтаре, переплавив бронзовое покрытие преддверия Ротонды. Казалось, будто эти колонны, скрученные, словно свечи, сделаны не из металла, а из живой материи. Они были настолько огромны, что преображали все пространство базилики.

Однако отец велел мне катить его стул дальше. Какое святотатство – разгромить древнее святилище, чтобы возвести подобную декорацию! Похоже, вместо алтаря скульптор задумал воплотить в камне церемониальный балдахин: хоть сейчас хватай и неси. Чужеземное изобретение явно и на редкость безвкусное. Изумление не должно быть мерилом красоты. Впрочем, отец был бы только рад взять Бернини сценографом, когда еще ставил свои комедии. Этот флорентинец – не только прирожденный скульптор, а настоящий гений массовых зрелищ. Резные фигуры святых, изготовленные им несколько лет назад для канонизации, были просто потрясающими. Но на сей раз мы пришли в базилику не ради Бернини.

Совершенно измотанный, отец обратил мое внимание лишь на размеры полотна Гверчино. «Крупные работы – вот к чему тебе нужно стремиться. Женщинам заказывают только мелкие безделицы, ты же должна показать, что справишься и с двухметровым холстом. Иначе будешь, как все прочие, до конца жизни кружавчики выписывать».

Потом утер заливающий глаза пот и, горько скривившись, фыркнул: «А этот мой трон вовсе не так удобен. Я уже всю задницу отбил. Из дома больше никуда, только если ради шедевра. Разве что Бернини сотворит еще одну “Дафну”… Впрочем, бояться нечего: папа отобрал у него резец, дабы вложить в руки циркуль». С трудом толкая стул на колесах по пресловутым булыжникам Борго, я довезла отца до дома настолько измученным, что больше не осмеливалась просить о прогулках. И хотя, по слухам, Рим каждый месяц украшали все новые великолепные работы, увидеть их я уже не могла.

Бернини все превозносили как нового Микеланджело: после смерти Мадерны Урбан VIII назначил его, тридцатилетнего, архитектором базилики Святого Петра. Мастерская, где он работал в окружении целой армии скульпторов и подмастерьев, располагалась в квартале Святой Марты, всего в паре шагов от «Трех колонн». Но с тем же успехом она могла находиться в другой стране. Мой горизонт ограничивала стена дома напротив. Это юноша вроде Романелли мог ходить куда вздумается, поселиться вместе с наставником, которого выберет сам, работать с ним бок о бок над важнейшими проектами, путешествовать, учиться вести себя в обществе властей предержащих, знакомиться с миром и его самыми значительными фигурами, возможно, будущими покровителями. Мои же рисунки видели только ближайшие родственники и те из старых отцовских друзей, кто его по-прежнему навещал, – незнакомые, одинокие, безвестные. У меня как художницы не было будущего.

В один прекрасный день я набралась смелости и заявила отцу, что хочу прекратить наши занятия: лучше займусь образованием Базилио. Мой брат, к тому времени уже девятилетний, рос обидчивым и вздорным, а мать была к нему чересчур снисходительна и предпочитала не спорить; к тому же ей приходилось приглядывать за бабушкой: ту нередко охватывали приступы безумия, и стоило хоть на минуту упустить ее из виду, как Изабелла выскакивала из дому, разодетая и накрашенная, словно молодуха, и часами бродила по округе, не понимая, кто она и где находится. При должном руководстве из Базилио еще мог бы получиться художник. Из меня – нет. А несбывшиеся надежды так мучительны, что я буквально умоляла избавить меня от иллюзий.

Отец выглядел потрясенным, но сказал, что, если таково мое желание, он его уважает. Долг хорошего отца – понять душу ребенка, даже если тот его разочарует. «И ты, Тилла, – заключил он, – самое большое мое разочарование».

Альбина с матерью, напротив, восприняли это решение с облегчением. За учебой и мечтами о славе я совсем от них отдалилась, не разделяя семейных радостей, споров и планов. Базилио тоже был в восторге: он всегда мне завидовал. К моему невероятному удивлению, единственным, кто выступил против, был дед, Матрасник. «Мозгов у тебя, как у муравья, Плаутилла, – проворчал он, швырнув мне в лицо шаль. Потом заметил, что я гляжу на нее, не понимая, и велел одеваться: – Давай, пустоголовая, на бестолковку свою – платок поплотнее, на ноги – башмаки покрепче, мы ведь аж в Трастевере идем, а тратиться на экипаж я не собираюсь». Никогда еще дед не просил меня с ним куда-либо сходить.

По дороге он не произнес ни слова: знай шел себе широким шагом, не оглядываясь, как там я, только палка стучала по мостовой. Этот глухой звук, что был суровее любого упрека, и по сей день отдается у меня в ушах. С севера тянуло ледяным ветром, и мы непрестанно петляли, скрываясь за оградами садов, виноградников и вилл, вытянувшихся вдоль берега реки. Белесое небо обещало снегопад, на Лунгаре было практически пусто. Нам встретились лишь патруль городской стражи, телега дровяника, ползущая на разгрузку в монастырь Богоматери у лестницы, пара попрошаек, одетых священниками, да калека, просивший милостыню у церковных дверей: этих дед презрительно обошел стороной, мол, жалкие притворщики, не иначе, – свое милосердие он приберегал для бедных праведников, а не для торговцев небылицами вразнос.

Я не знала, куда ведет меня дед, а спросить не осмеливалась: он с самого детства внушал мне страх. Ужасно болели ноги, я ведь не привыкла долго ходить. Деду перевалило за восемьдесят, мне не было и пятнадцати, и все-таки он шагал, а я едва ковыляла. И только когда мы остановились перед невысоким зданием, над которым развевался флаг с красным крестом на белом фоне, поняла, что он привел меня в генуэзское Братство Святого Иоанна.

«Я приехал в Рим из Бадалукко, горной деревушки неподалеку от Вентимильи, – буркнул дед, постучав в двери своей палкой. – Приехал попытать счастья, прослышав, будто с тех пор, как генуэзцы стали папскими банкирами, страна наша процветает». «Это вы мне уже много раз рассказывали, синьор дедушка», – перебила я, опасаясь, что он снова заведет постылую шарманку о нашем происхождении. Что мне за дело до его Вентимильи? Я даже не знала, где это. И ехать туда не собиралась. Разве это важно? Бабушка Пациенца была из Лукки, бабушка Изабелла – неаполитанка. И что с того? Какая разница, где родились твои предки? Все эти россказни – седая древность, середины прошлого века, если не раньше. Но теперь мы – римляне. Так может звать себя каждый, кто здесь удержался. В этом и есть прелесть жизни в столице мира.

«Мне было двадцать: долго я не раздумывал, – продолжал дед, словно не слыша. – Сел на корабль, который должен был пришвартоваться здесь, в Рипа-Гранде, но не пошел дальше Чивитавеккьи, так что до Рима я добирался на своих двоих. Спал на пляже или в пастушьих шалашах. Убегал от волков. Ел инжир прямо с дерева и ежевику с куста. К концу третьего месяца пути показались ворота Ангелика. Я был силен, хотел работать, но Рим оказался слишком большим, жестоким и подлым. Если бы не те генуэзцы, что прибыли до меня, я бы погиб. Они помогли мне освоить ремесло, стать частью новой родины. Лет через десять я открыл мастерскую под вывеской с фонарем неподалеку от виа Бабуино, потом женился, завел семью. Дела шли неплохо. Никто не делал матрасы лучше меня. Со временем я снял помещение побольше, за пьяцца Навона: ты знаешь где. Меня звали Генуэзцем, хотя в Генуе я провел всего одну ночь, перед тем как сесть на корабль, да и ту проспал на пристани под голодное урчание собственного живота. Рождались детишки, бывало, и умирали. Все как у всех. Мальчишка был только один – твой отец. Я назвал его Джованни, как себя: так уж заведено, только твой отец нарушил традицию – дал вам имена, которые для нас, Бриччи, ничего не значат. И еще пожалеет об этом. Сын должен продолжить род, в этом смысл нашего существования. Джованни должен был унаследовать все, что мне принадлежало. Когда ему исполнилось десять, я вручил ему трепалку – дощечку с гвоздями, чтобы чесать шерсть. Все было решено».

Привратник встретил деда с огромным уважением: Матрасник с давних пор был членом Братства. Да, он больше не посещал собраний и не участвовал, натянув на голову белый мешок, в процессиях, шествующих в Великий Четверг в капеллу Паолина, но его здесь помнили. Стоя перед скромными дверями, я и представить себе не могла, что за ними скрывалось, и когда мы вышли в клуатр, поразилась внезапному размаху этого места. В центре сада, среди апельсиновых, лимонных, гранатовых деревьев, зарослей лаванды, гвоздик и цикламенов, высился древний колодец, обрамленный ионическими колоннами, а над ним пересвистывались два озябших дрозда. Но куда сильнее меня поразила красота геометрических форм, их искусно подобранные симметрия и вариативность. Клуатр был двухэтажным. На уровне земли, где стояли мы, ритм арок членили восьмигранные колонны, увенчанные коринфскими капителями; на втором ярусе, куда выходили кельи и службы, такие же колонны, но чуть меньших размеров, поддерживали уже не арки, а черепичную крышу здания, с одной стороны упиравшуюся в стену церкви: однако это уменьшение и архитектурное разнообразие, основанное на повторении форм, создавали ощущение гармонии и порядка. Клуатр Братства являл собой квинтэссенцию Кватроченто.

Похоже, архитектор, спроектировавший все это, был не из дешевых: Братство славилось своим богатством. Я спросила, как его звали, но дед не знал. «Да я циркуля от угольника не отличу», – шикнул он. Зато смог показать пальму, широкие листья которой трепало ветром, и с гордостью заявил, что это старейшая пальма Рима. «Ее посадил один парень из Савоны. Я был здесь в тот день. Конечно, римляне знали, что это дерево накормило младенца Иисуса, когда Иосиф и Мария бежали с ним в Египет, но видеть его не видели. Зато теперь пальма есть в каждом саду».

Сунув ключ в замочную скважину, привратник открыл ораторий. Именно там собирались члены Братства. Небольшое помещение, куда можно было попасть напрямую с каретного подъезда, разительно отличалось от изящного клуатра. Здание, хоть и куда более современное, выглядело запущенным. Всюду громоздились леса и подмости: привратник сказал, нужно чинить потолок. Внутри и правда лило, крыша походила на решето. Стены украшали фрески разных художников – по меньшей мере двух, а то и трех, – с изображением сцен из жития святого покровителя Братства, Иоанна Крестителя, и самого Иисуса Христа. Но меня больше заинтересовали те, что располагались на противоположной стене: житие Богоматери, «Рождество», «Благовещение», «Введение во храм», «Успение». Каждая фреска сопровождалась картушем, поясняющим сюжет картины, но буквы были уже едва различимы. Краски, некогда яркие, потемнели от пыли и свечной копоти, а кое-где и вовсе смылись водой, капающей из трещин на потолке.

Написанные совсем недавно – лет пятьдесят назад или даже меньше: может, тридцать, – они казались невероятно архаичными, устаревшими. Я оценивала их без тени снисхождения, в соответствии с художественными ценностями, которые привил мне отец. Рука, исполнившая эти росписи, была не слишком уверенной, анатомия, объем и перспектива – неточными, движения персонажей – неловкими. Мне приглянулись разве что Елизавета в постели, где она разрешилась от бремени, таз, в котором служанки обмывали новорожденную Марию, да маленькая собачка на ступенях Иерусалимского храма. Дед указал на пару гербов на стене, у самого входа: цифры на них складывались в дату создания, 1603 год.

«Нет греха тяжелее, чем презреть веления судьбы, – сурово сказал он. – Потому что судьба – не заслуга и не вина. Человек над ней не властен, она дарована Богом, и ее должно уважать. Ты, Плаутилла, свою презираешь. Можешь учиться, да не хочешь. А вот отец твой – тот хотел, но не мог. К одиннадцати годам он уже все ноги стоптал, целыми днями мотаясь по клиентам и починяя матрасы, а после до самого захода трудился в мастерской. Читать научился сам – уж не знаю, как ему это удалось. Прирожденный гений. Не было в Риме человека умнее Джованни Бриччи. Учился бы – вышел бы Аристотелем. Но остался всего лишь Джано-матрасником: так прозвали его эти писаки, которых твой отец упорно считает коллегами. Хотя они никогда не простят ему того, что он зарабатывал на жизнь чесанием шерсти и набивкой матрасов».

Джано-матрасник. Я об этом не подозревала и расстроилась, поскольку видела, как боролся – и до сих пор борется – отец за то, чтобы называться писателем. Прозвище было хлестким, но весьма уместным. Джано, древнеримский Янус, смотрит в две стороны одновременно. Возможно, те писаки имели в виду, что отец разрывается между матрасами и книгами. Он же сказал бы, что не в силах решить, к чему склоняется больше, к живописи или литературе.

«Эти гербы написал твой отец, – буркнул дед. – Единственное, в чем помог я, – порекомендовал его Братству. Потому-то ему и доверили работу». «А фрески?» – едва слышно спросила я. Фигуры, мотивы и цвета казались мне странно знакомыми. Дед лишь пожал плечами.

«Если он был таким гением, кто взял на себя этот грех? Кто помешал ему учиться?» – спросила я, вконец запутавшись и ужасно расстроившись, когда мы снова направились в сторону Лунгары. Это унизительное прозвище не шло у меня из головы. Если отец – Джано-матрасник, кто тогда я? А главное, кем могла стать? Дочерью Джано-матрасника – и только? На веки вечные? Так это низкое происхождение гонит нас обоих прочь из искусства? Дед взглянул мне прямо в глаза и, трижды хлопнув себя по груди, там, где располагается сердце, ответил: «Я».

На обратном пути мы едва тащились. Нанять паланкин дед отказался наотрез, но все чаще опирался на палку, пыхтел, отдувался, побагровел, словно вареный рак, несмотря на мороз, а добравшись до пьяцца деи Травертини, и вовсе решил присесть на край фонтана. «Устал я, Плаутилла, – буркнул он, – нужно передохнуть».

Я чуть отвлеклась, глядя, как снуют туда-сюда рабочие. По сути, площадь служила местом сбора каменотесов, готовивших мрамор для базилики Святого Петра. На этой стройке, которой не видно было ни конца, ни края, для них всегда находилась работа – даже теперь, когда главным архитектором стал Бернини, все-таки завершивший фасад первой церкви христианства. Казалось, каменотесы с ног до головы вывалялись в муке, будто нерадивые пекари. Даже мостовая, и та была совершенно белой, а пару мгновений спустя каменная пыль, взметенная порывом январского ветра, покрыла и мое лицо.

Выждав время, достаточное, чтобы прийти в себя, я тронула деда за руку, умоляя предпринять последнее усилие, ведь до дома оставалось совсем немного, и тогда нам уже не пришлось бы мерзнуть. Дед качнулся вперед. Я пыталась его удержать, но массивное тело оказалось слишком тяжелым, и мы оба рухнули наземь.

Каменотесы, побросав инструменты своего ремесла, старались вернуть деда к жизни, один юноша долго растирал ему сердце. Но я знала, что это лишь пустая трата времени. Старый Генуэзец был мертв. Опустившись на колени – среди мраморных глыб, лошадей, зевак, – я принялась молиться. Внезапная смерть – худшая из смертей. Уходишь без таинств, без елея, без причастия, без отпущения грехов. Уносишь их все с собой. А ведь дед только что признался мне в величайшем…

«Бегите, мадонна Плаутилла, позовите Бриччо», – мягко коснувшись моего плеча, проговорил бакалейщик, чья лавка выходила на площадь. Матрасник покинул этот мир.

После похорон мы с отцом задержались в церкви Святого Духа, чтобы, преклонив колени перед могилой Джованни Баттиста Бриччи, генуэзца, прочесть за него молитву. Зажженные для церемонии свечи догорали, отбрасывая на балюстраду скорбные желтоватые блики. Огромный неф погрузился во мрак. А меня терзали угрызения совести. И все-таки я рассказала о том, что поведал мне дед. О том, что он сделал – или, скорее, не сделал – для единственного сына. И о том, что именно по моей вине он сейчас мертв, убитый болезненностью тех давних воспоминаний.

Отец ответил, что Матраснику было уже за восемьдесят и мне не стоит сожалеть о том, что он наконец вернулся в дом Отца Небесного. К тому же на Пасху дед причащался, значит, в Ад не попадет. А уж месс, чтобы сократить его пребывание в чистилище, закажут столько, сколько позволят доходы. Сам он, впрочем, Матрасника не винит. Отцовская неприязнь помогла ему раньше повзрослеть и научиться полагаться только на собственные силы. По большому счету, все обернулось к лучшему и даже пошло на пользу. Но то, о чем рассказал мне дед, – чистая правда.

«Я не хотел заниматься матрасами, Плаутилла, – начал отец. – При слове “матрас” люди культурные вспоминают невероятное ложе, изваянное из мрамора Бернини для вечного упокоения “Гермафродита” во дворце кардинала Боргезе. Объект, служащий для сладострастия, для наслаждения. Но настоящие матрасы впитывают человеческую грязь, соки, смегму, брызги испражнений, страдальческий пот. А также проклятия, привороты и смертоносную порчу – поскольку на клочках бумаги, что прячут в набивке, люди изливают все свое отчаяние, ненависть или тщетные надежды на счастье.

Я рыдал, пока плелся с отцом к очередному клиенту, пока вытаскивал продавленные, воняющие жиром, мужским семенем и по́том матрасы во двор, пока выколачивал их, безудержно чихая от забившейся в ноздри пыли, пока раскладывал на ко́злах, чтобы выпотрошить. Рыдал, пока трепал и расчесывал спутанную шерсть, пока распускал узелки, пока снимал с гвоздей трепалки клопов, ронял их в таз и давил под суровым отцовским взглядом; рыдал, пока вновь набивал матрасы вычесанной, мягкой, словно рикотта, шерстью и смотрел, как споро, не хуже любого портного, Матрасник их зашивает, а меня заставляет следить за каждым движением, ведь однажды, когда я сам стану мастером, эту работу придется выполнять мне.

Но еще сильнее я рыдал в те дни, когда меня оставляли в мастерской, больше смахивавшей на овчарню, где только что остригли целое стадо, пока упражнялся, снова и снова продевая толстую иглу сквозь ткань с такой силой, что мои детские пальцы покрывались волдырями, которые затем лопались и начинали кровоточить. Порой, отчаявшись, я вонзал иглу в собственную плоть, прокалывая ладони насквозь, чтобы скрепить это жертвоприношение стигматами[45].

Мне хотелось уметь читать и писать, учиться, как сын нашего домовладельца, парнишка на несколько лет старше, но мечты мои так и оставались мечтами, и от этого постоянства у меня каждый день замирало сердце. Наставник, весь черный, словно ворон, являлся по утрам давать уроки ему и другим окрестным ребятам. Всего их набиралось, наверное, человек десять, и каждый, войдя в ворота, считал решительно невозможным миновать скамеечку, на которой я трепал шерсть, не швырнув в меня камнем. А стоило разок заглядеться на книгу, которую нес под мышкой один из них, как крупный булыжник прилетел мне точно в лоб и рассек бровь. Шрам виден до сих пор.

Тот солидный фолиант в переплете кордовской кожи парень в итоге проиграл в кости какому-то солдату в остерии на виа дель Анима, буквально в паре шагов от нашей лавки. Солдат предпочел бы звонкую монету, но денег у парня не было. Он попытался продать книгу, да только никто ее не брал, поскольку читать посетители остерии не умели. Тогда солдат пошел по окрестным лавкам, предлагая роскошный том за два скудо. Все поднимали его на смех, а отец и вовсе отмахнулся, как от назойливой мухи, поскольку спорил с клиентом, который отказывался платить: мол, не прошло и двух месяцев с тех пор, как Генуэзец перетрусил ему матрас, а он уже кишит клопами. Клиент совал отцу под нос голые предплечья, демонстрировал шею и часть груди, видневшейся в вороте рубахи. Пускай Матрасник полюбуется на раскрасневшееся от укусов тело! Усмирить этот адский зуд не под силу ни одному бальзаму! А хваленый Генуэзец еще хочет, чтобы ему заплатили!

Отец клялся и божился, что доставил матрас идеально чистым: наверняка клиент, чтобы не платить, нарочно провел ночь в каком-то клоповнике. Он подряжался поправить матрас за два скудо, и эти два скудо должен теперь получить. И пускай жадный мерзавец платит немедленно, не то Генуэзец вызовет стражу и упрячет его в тюрьму за клевету.

Клиент злился все сильнее, грозясь подать на отца жалобу за мошенничество: мол, судья живо приговорит горе-мастера к тридцати ударам плетью, а мальчишку – к позорному столбу. На это отец отвечал, что сам подаст на него в суд, ибо никто не смеет очернять честь Генуэзца. А я не осмеливался поднять глаза ни на того, ни на другого, поскольку прекрасно знал, что клиент не лжет. В новом матрасе, который мы ему доставили, в самом деле были клопы.

Когда дела идут ни шатко ни валко – а тот год вообще выдался настолько тощим, что мы могли целыми днями не видеть и тени клиента, – сунь в гору шерсти клоповое яйцо, учил меня Генуэзец. Всего одно, да к тому же основательно упрятанное. Однако насекомым свойственно размножаться, и всего через пару месяцев клиенту придется снова менять все матрасы в доме. Жертвой всегда выбирался чужестранец, недавно прибывший в Рим: тот, кто еще не обзавелся связями и потому не мог навредить доброму имени Генуэзца. Я сознавал, что эта жалкая уловка оскорбляет наше достоинство, и все-таки уже был вовлечен в обман.

Солдата пришлось догонять уже на улице. «Книга… я ее куплю…» – выдохнул я, дернув его за куртку. «А чем расплачиваться будешь?» – расхохотался тот, смерив меня взглядом. «Дай мне час, и увидишь!» Вернувшись в лавку, я принес извинения отцу и клиенту: мол, клопы – исключительно моя вина, я ведь только учусь и, возможно, где-то не справился… У меня и в мыслях не было погубить репутацию такого честнейшего мастера… Я клятвенно обещал, что немедленно перетрушу матрас заново, – короче говоря, так унижался и пресмыкался, что клиент, бесшабашный болонец, недавно устроившийся секретарем в комиссию по снабжению, согласился заплатить. Заверив отца в своем искреннем уважении, он проследовал за мной к стойке. Я внес в тетрадку приходную запись, но вместо того, чтобы положить два скудо в ящик кассы, отнес их солдату, за что и получил вожделенную книгу.

Писать я научился, копируя с этих страниц строчку за строчкой и, разумеется, ничего не понимая. Я даже не знал, итальянский это или латынь. Потом потихоньку стал узнавать буквы, пока, наконец, они не начали складываться у меня в голове, сперва по две, затем по три, и я не разгадал их секрета. Так в возрасте одиннадцати лет я обнаружил, что умею читать.

В хорошую погоду из открытых окон, словно вода из фонтана, лились голоса наставника и учеников. Наставником был лысый священник со странно безволосым лицом, украшенным лишь парой чудом уцелевших бровей. Дело свое он любил, уроки излагал пылко и пространно, а ученики повторяли, но вяло, то и дело запинаясь. За это учитель бил их розгой по пальцам – впрочем, опасаясь гнева их отцов, не слишком сильно. Ученики об этом знали и высмеивали его так же, как меня. Я по-прежнему чесал шерсть и штопал матрасы, но скамеечку свою придвинул почти к порогу, поскольку со временем приноровился распознавать слова. Память у меня всегда была хорошая. Так, оставаясь пленником душной лавки на первом этаже, я выслушивал уроки грамматики, риторики, поэзии, открывшие мне всю необъятность мира, времени, истории.

Сын нашего домовладельца, Бернардино, был редкостным тупицей. Заниматься он не желал и так ничему и не выучился. В итоге наставнику даже пришлось наказать его за невежество, велев сто раз переписать песнь из «Освобожденного Иерусалима»[46]. Бернардино вспылил и нажаловался отцу. Те, кому случилось родиться во влиятельной семье, прекрасно знают, что могут положиться на власть своего имени. Штраф, обвинение, даже изгнание или смертный приговор – правильный отец, дед или дядя могут устроить все.

Однако синьор Теофили остался непреклонен. Будучи известным адвокатом, в прошлом магистратом, теперь он стремился к губернаторскому креслу – высшей государственной должности, доступной для патриция, не принявшего сан. И позволить себе сына, невежественного, будто отродье какого-нибудь крестьянина, никак не мог. В один прекрасный день Бернардино тоже предстояло стать адвокатом. А значит, он должен повиноваться наставнику – не то в наступающем году пропустит берберийские скачки.

Скачки были самым долгожданным моментом карнавала. Римляне всех возрастов и сословий обожали невысоких, разгоряченных особыми травами лошадей, что неслись без всадников и упряжи от ворот Порта дель Пополо к палаццо Венеция, снося на своем пути любое препятствие, будь то незадачливый прохожий или излишне самоуверенный экипаж; на них ставили целые состояния, надеясь угадать победителя. А для мальчишек, что наперегонки мчались им вдогонку по виа дель Корсо, это было испытание их смелости и расторопности. Берберийские скачки Бернардино не пропустил бы ни за что на свете.

В уединенной комнатке со стульчаком, где хозяева справляли свои телесные надобности, имелось небольшое оконце, выходившее в тот же внутренний двор, что и подсобные помещения мастерской. Дождавшись, пока Бернардино запрется внутри, я при помощи рогатки забросил в это оконце гвоздь, а на гвоздь нацепил листок с аккуратно скопированной песнью Тассо. Ниже была приписка: «Обращаться к Джованни, сыну Матрасника».

Мы мигом нашли общий язык. Я пообещал переписать нужную песнь, а Бернардино – ссудить меня книгами. Все вышло лучше не бывает. Он получил высшую оценку, я же всего за одну ночь проглотил историю основания Рима. На следующей неделе Бернардино снова обратился ко мне. И через неделю. А месяц спустя привел приятеля, Таддео. В итоге я до каникул выполнял все домашние задания за Таддео и сына синьора Теофили, а с октября, когда занятия возобновились, – и за прочих однокашников.

Успеваемость класса значительно улучшилась. Наставник сразу почуял неладное, но притворился подслеповатым: его вполне устраивало, что работодатель считает его хорошим учителем. Однако синьор Теофили был адвокатом, а значит, привык плести интриги и рассказывать небылицы. Чужую ложь он видел насквозь, и однажды его слуга велел мне подняться наверх. «Досточтимый синьор Теофили желает переговорить с Джованни», – высокомерно заявил он отцу.

Отец, решив, будто я что-нибудь украл, строго меня допросил. А поскольку я не признался, он задал мне изрядную взбучку, отлупив палкой для выколачивания шерсти. К тому времени, как я постучался в дверь досточтимого адвоката Теофили, скула у меня распухла, а побагровевшее веко закрыло правый глаз, словно глухая ставня.

Окна гостиной бельэтажа выходили на пьяцца Навона. От прилавков внизу тянуло горячими каштанами, жаренными на углях сосисками и сахарной ватой. Предки знатного семейства, портретами которых были увешаны стены, глядели на меня враждебно. Синьор Теофили развалился в кресле, больше похожем на трон, и я приблизился к нему с некоторым трепетом.

Он задал мне несколько вопросов, но в объяснения мои не вслушивался, поскольку и без того знал ответы. Я умолял меня простить, клялся, что не имел намерения его обмануть, а только лишь помочь его сыну и себе самому. Вернуть ему потраченные деньги я, конечно, не мог, ведь жалованья мне не платили, но взамен готов был исполнить все, что он ни попросит, потому что долги нужно отдавать.

Синьор Теофили, угостив меня цукатами, добродушно улыбнулся: он, мол, не только не собирается меня наказывать, а даже хочет вознаградить. В январе, после Крещения, когда занятия возобновятся, я отправлюсь учиться вместе с его сыном. «Благодарю вас, синьор, – выдохнул я, – вы очень щедры, да воздаст вам Господь. Я в полном вашем распоряжении и бесконечно вам признателен. Вот только отец мой этого не допустит». «С Генуэзцем я разберусь, – рассмеялся Теофили, – а ты знай не опаздывай». «Синьор, – взмолился я, – да ведь мне в жизни не расплатиться с вами за столь великую милость!» «А я не спешу, – заявил адвокат уже совсем другим тоном. Теперь он казался таким же грозным, как в зале суда, и лицо его внушало благоговение. – Ты еще слишком молод, Джованни Бриччи. Считай, что ты мне обязан. Однажды я попрошу этот долг вернуть».

А у меня даже платья, подходящего для занятий, и то не было. Сын синьора Теофили одолжил мне то, из которого вырос. Поношенное, но еще вполне приличное. Правда, Бернардино был на три года меня старше и почти в два раза крупнее, так что я в этой одежде скорее смахивал на пугало. Гульфик чулок свисал до середины бедра, рукава куртки болтались, как у безрукого калеки. Но однокашники не смеялись. Я заслужил их уважение. И прозвище Аристотель.

Меня ни разу не избрали мишенью для шуток или издевательств. Не заставляли есть мел с доски, не пачкали волосы чернилами, не гадили мне в тетради, а только молча слушали, как я отвечаю урок: со временем мне даже стало казаться, будто они мною восхищаются. Я старался особенно не выделяться. Не тянул руку. Всегда допускал пару ошибок в упражнениях, чтобы не получить награды за высший балл. Не хотел, чтобы однокашники поняли, что мне ничего не стоит выучить то, чего они усвоить не могли.

Наставник, впрочем, обо всем догадывался. Время от времени мы с ним молча переглядывались, и, уверен, в конце концов он начал преподавать уже только для меня. А однажды предложил мне стать священником. Мол, если я хочу продолжать учебу, что явно следовало бы сделать, иного пути нет. Сам он примкнул к ораторианцам: в Валличелле, новообразованной общине Филиппа Нери, мальчиков, особенно бедных, привечали. Он мог бы помочь мне вступить в орден. Я обещал подумать.

На следующий год, под Рождество, синьор Теофили снова позвал меня в гостиную, сообщив, что пришло время платить по счетам. «Конечно, синьор, сколько я вам должен?» – выпалил я, уже успев кое-что отложить: разумеется, не в лавке, поскольку все мои заработки отец оставлял себе, а в школе, где однокашники приплачивали мне за домашние задания. «Скажем, страниц двадцать, – усмехнулся Теофили. – Во время карнавала я хочу дать небольшое представление. Театр устроим прямо здесь. Будет дочкам и развлечение, и назидание. Они у меня очень набожны и после Пасхи отправятся в монастырь. В Библии полно вдохновляющих сюжетов об отважных женщинах, а тебе, я слышал, неплохо удаются стихи. Вот и придумай что-нибудь».

Я трое суток не спал, дрожа от ужаса: в голову ничего не шло. Зато потом слова сами, помимо моей воли, полились из-под пера. За ночь я написал две библейские сценки, и во время карнавала Теофили в самом деле поставил их у себя в гостиной. Дочери это оценили – как, впрочем, и жены его друзей. Меня не пригласили. Хотя, наверное, далеко не каждому случается в тринадцать лет дебютировать в театре. Вот так я и решил стать писателем».

Свечи давно погасли, и во мраке церкви тускло поблескивала теперь молочно-белым только безымянная мраморная плита на дедовой могиле. Нас пробирал озноб. Мне даже пришлось стиснуть челюсти, чтобы зубы не стучали слишком уж громко. Вечерело, наступило время ужина, и в церкви Святого Духа осталась лишь пара бродяг, собравшихся там заночевать, чтобы укрыться от холода. Но мне уходить не хотелось. Ни за что на свете я не стала бы сейчас прерывать отца, поскольку слышала его историю в первый раз. Мне и в голову не приходило, что он тоже мог быть ребенком, сыном… «Но почему же тогда вы стали художником?» – спросила я.

«Каждый год по окончании занятий, – объяснил он, – лучшие ученики зачислялись в колледжи, где и продолжали обучение, пока не получали свой лавровый венок». Мне этот путь не годился. К тому же я не желал становиться священником, а наставнику сказал, что куда лучше послужу Господу, сочиняя гимны и духовные пьесы, чем выбрив на темени тонзуру. Если у меня и было к чему призвание, то явно не к этому. Я копил знания без особой цели. Скорее это был символ моей принадлежности к роду человеческому, ведь люди по природе своей склонны к знанию – сокровищу, которое невозможно растратить.

Зато рисованием можно заработать себе на жизнь. Таддео, приятель сына Теофили, вечно хвастался, что его дядя – знаменитый художник. Но, поскольку он был туп как пробка, никто ему не верил. К тому же имя этого самого дяди, Федерико Дзуккари, мне поначалу ни о чем не говорило. В нашем доме царило благочестивое невежество: все искусство сводилось к крохотному образку Богоматери с младенцем, сосущим грудь, перед которым отец в память о покойной жене, моей матери, зажигал свечу. Однако после, переговорив с наставником, я узнал, что дядя Таддео в самом деле знаменит. Точнее сказать, в Риме того времени не было художника известнее.

Чтобы вернуть уважение однокашников, Таддео принес в класс несколько листов с дядиными рисунками. Он стащил их в мастерской, где, по его словам, таких пылились тысячи. Рисунки, которыми синьор Дзуккари, вероятно, проиллюстрировал какую-нибудь безнравственную басню, изображали языческих богинь, но для нас, подростков, это были просто голые женщины. Кое-кто из моих соучеников уже имел опыт общения с проститутками Ортаччо[47], пускай те и не могли похвастать столь идеальными грудями и ягодицами в форме лютни. А вот я к тому времени голых женщин еще и в глаза не видывал. Мать давно умерла, а богобоязненная сестра Марта, несмотря на все мои молитвы, ни разу не дала взглянуть даже на треугольник волос между ног. Другим Таддео продавал этих голых женщин за деньги, чтобы было на что сыграть в кости или сходить в бордель. Мне же – за переводы с латыни и задания по истории и философии. Так я, сын Матрасника, обзавелся чудесными рисунками Федерико Дзуккари, художника пап и королей.

Я разглядывал их денно и нощно, поражаясь тому, какую красоту можно создать при помощи угля или даже обычного карандаша. Наконец извечный демон подражательства навел меня на мысль скопировать эти рисунки. Повторяя раз за разом одно и то же, я заскучал – и решил попробовать вариации: чуть склонить голову, изменить положение фигуры, отставить ногу. Мне показалось, что получилось неплохо, и я попросил Таддео снести мои рисунки дяде, чтобы спросить его мнения.

Таддео, ухмыльнувшись, заявил, что дядя – человек вспыльчивый и злобный. Десятки пачкунов что ни день таскали ему свои каракули, однако дядя не удостаивал их даже взглядом. К тому же он ненавидел молодежь, потому что сам был уже стар: короче говоря, мне не стоило тешить себя мыслью, что он на них посмотрит. Или хотя бы вернет бумагу, чтобы я мог рисовать на обороте. Дядя был крайне скуп, он не выбрасывал даже куриных косточек, а рисунками начинающих художников разжигал огонь в камине.

И все же некоторое время спустя Таддео вернул мне мои творения. Я их едва узнал, так густо они были покрыты пометками, отрисовками и комментариями. Федерико Дзуккари, первый глава Академии Святого Луки, соизволил не только взглянуть на них, но и собственноручно исправить. Он указал, где я ошибся и что следует улучшить. Я нарисовал еще, отправил ему, он их мне исправил. Так и пошло. Пока в один прекрасный день Таддео не сказал, что дядя велел ему привести меня с собой. Дзуккари нужен был копиист. Жалованье он предлагал самое низкое на рынке, но это мы бы наверняка как-нибудь да утрясли.

Неожиданный успех привел меня в отчаяние. Я был несовершеннолетним. Конечно, отец договорился с синьором Теофили, что по утрам я могу посещать занятия, но после обеда мне по-прежнему приходилось трудиться в мастерской и бегать по клиентам. Чтобы служить у синьора Дзуккари, я должен буду бросить ремесло матрасника. Кроме того, как и все неграмотные люди, отец питал определенное уважение к просвещению. Книги внушали ему трепет. Может, именно поэтому он и сдался, позволив мне получить образование. А вот живопись и художников отец презирал, считая их такими же ремесленниками, как и он сам, людьми низкого происхождения и сомнительного прошлого. Раз обогатившись милостью какого-нибудь кардинала, эти типы раздувались от спеси хуже волынки, а вели себя гнуснее баронов. Скорее всего, он в жизни не видел ни единой работы Дзуккари, однако о его злоключениях слышал наверняка. Много лет назад этот художник позволил себе оскорбить папу и был вынужден отправиться в изгнание. Что бы Генуэзец ни думал о папе – а думал он как правило дурно, – неуважения к понтифику он никогда не проявлял. У отца вообще было врожденное чувство иерархии и подчинения. Он никогда не позволил бы мне принять предложение Дзуккари.

Впрочем, по здравом рассуждении я решил пока ничего ему не говорить и, одолжив у сына Теофили шляпу с пером, отправился к синьору Дзуккари. И остался совершенно ошеломлен. Недавно художник купил участок на Монте-Пинчо – совсем рядом с церковью Пресвятой Троицы – как раз начал строить дом. На склоне холма в ту пору еще паслись овцы, и лужайку усеивали катышки навоза. Но чем ближе я подходил, тем сильнее таращил глаза. Синьор Дзуккари строил вовсе не загородный дом – он строил дворец. Такой же высокий, как у кардиналов, но бесконечно прекраснее.

Сам синьор Дзуккари совершенно не соответствовал моим представлениям о художнике. Одет он был в бархат, сияющий золотыми пуговицами, пальцы унизаны кольцами, как у какого-нибудь князя, которым он, впрочем, и являлся, поскольку король Филипп II сделал его испанским грандом, а сенаторы Рима – патрицием. Говорил он пространно, словно записной оратор. Дзуккари был богат, Плаутилла. Богаче любого, кого я когда-либо знал. Ступив на строительную площадку, я расхохотался. Видишь ли, Генуэзец понимал только один язык. Язык денег. И уж если художник может стать таким богачом, как синьор Дзуккари, отец не откажет мне в разрешении ему служить. Так в возрасте четырнадцати лет я стал учеником художника».

«Но дед ошибался: ты так и не разбогател» – возразила я, расстроенная тем, что Генуэзец так обманулся. «Что тут скажешь, Плаутилла, – улыбнулся отец, – чтобы разбогатеть, нужно любить деньги. Не работу, которая позволяет тебе их добыть, а сами деньги. Звон монет, запах серебра, блеск золотых скудо… А деньги для меня ничего не значили. Впервые получив жалованье, я тотчас же отдал его отцу. Это была плата за мою свободу. Остался бы я с Дзуккари – глядишь, научился бы хоть что-то откладывать. Сам он и джулио бы не потратил, не будучи уверенным, что еще до конца дня получит минимум три. Но я у него не задержался. Он мало чему мог меня научить, поскольку теперь предпочитал умственную работу физической и все свое время посвящал составлению книг по теории искусства. А я был еще слишком молод, чтобы этим интересоваться.

Мне наперебой твердили, что Дзуккари – редкостный скряга. Однако ко мне он оказался весьма щедр: даже порекомендовал меня Джузеппино Чезари, в ту пору самому знаменитому римскому художнику. «Наипервейший, превосходнейший и изысканнейший», – писали в контрактах клиенты. Папа Альдобрандини, Климент VIII, осыпал его милостями, а несколько лет спустя и вовсе сделал кавалером ордена Христа. За эту рекомендацию я вечно буду благодарен синьору Дзуккари, моему первому мастеру. А вот манера его мне не нравилась: такая же жесткая, сухая, как и он сам. Технически – недосягаемая. Но совершенно бездушная. Как будто ему не хватало внутреннего огня. Вот у Чезари этот огонь был. Он жил своим ремеслом и был буквально одержим цветом.

В мастерской на виколо делла Торретта нас было много. Наверное, даже слишком много. Но Чезари получал от папы столько заказов, что уже не знал, как с ними управиться, поскольку взял на себя еще и росписи сводов нескольких частных капелл, а в таких делах помощников вечно не хватает. Римские магистраты доверили ему украшение главного зала Дворца консерваторов, подписав с художником баснословный контракт. Деньги сыпались градом: пятьсот полновесных скудо аванса здесь, триста там, восемьсот, двести, еще пятьсот… И чем больше он тратил, тем больше получал. Потому что деньги тянутся к деньгам – так это работает. Некоторое время спустя Чезари купил дворец на Корсо и, словно какой-нибудь кардинал, поручил его перестройку знаменитому архитектору Фламинио Понцио. Но даже и прежде того дворца с бальным залом и собственным театром в его доме всегда был накрыт стол и каждый вечер звучала музыка или читались стихи. На своих влиятельных почитателей Джузеппино плевал, заставляя их месяцами, если не годами томиться ожиданием, а ни единой работы, заказанной ему папой к юбилейному 1600 году, так и не завершил. Он предпочитал общество равных и вообще был всегда так же светел, приветлив и мил, как его полотна. Не зря еще Леон Баттиста Альберти говорил: «Каждый рисует себя». В некотором смысле это действительно так.

К карнавалу мы репетировали комедийные пьески, которые сами же и писали после работы. Нас это забавляло. Мы были одной семьей – и одновременно компанией искателей приключений. Мы защищали честь мастера, отражали нападки других художников, пресекали заговоры злопыхателей, строивших планы опорочить Чезари, – и надеялись, завоевав тем самым его расположение, привлечь внимание его покровителей, чтобы однажды, начав работать самостоятельно, достичь той же славы и богатства. Однако в стенах мастерской круговая порука и чувство сопричастности, скреплявшие нас, словно фалангу, мигом растворялись. Дружба не исключала зависти и предательства. Чтобы снискать одобрительный взгляд мастера и, не ограничиваясь станковой живописью, заслужить место на подмостях крупных строек или у мозаик Святого Петра, нам приходилось бороться друг с другом.

Мне, например, сломали ногу. А все потому, что мастер – боюсь, не в последнюю очередь благодаря моим актерским способностям, – отправил меня на леса капеллы Контарелли в церкви Святого Людовика Французского, где давным-давно должен был закончить роспись свода. Уже на второй день старшие подмастерья – а это случилось в самом начале ученичества, когда я был совсем еще мальчишкой, – сбросили меня вниз. Я корчился на мраморном полу, а они, глядя на меня сверху, покатывались со смеху: «Смотри, куда копыта ставишь, Бриччо! Что, головка закружилась?»

Бороться за право писать голову римского воина вместо букета цветов или грозди винограда я не мог. Джузеппино меня любил, и этого было достаточно. Я лез из кожи вон, но не понимал, чего хочу на самом деле. Так все и шло.

Отец смирился с тем, что потерял меня. Мы много лет не общались, хотя он, как я теперь знаю, следил за моими успехами и надеялся, что я сделаю себе имя. Я перебрался в Рипетту, к своему другу Маттео Пагано, еще одному художнику из мастерской кавалера д’Арпино, специалисту по мозаике и отделке фонтанов. Он, как и я, писал, сочиняя развлечения ради песни и комедийные пьески. Мы действовали сообща, каждый был главным героем в историях другого. Но когда мой друг следом за кавалером отправился в свите кардинала Альдобрандино во Францию, я предложил отцу, который после замужества Марты остался совсем один, пожить со мной, чем обрек себя на угрюмые ночи, полные молитв и молчания. Я был перед ним в долгу: ведь это он упросил Братство своих земляков доверить мне росписи оратория. Думая поддержать, отец меня погубил, ведь я не был готов к такой ответственной работе. И, конечно, потерпел неудачу. Нас связывали обида и невероятная любовь. Ты вряд ли поймешь. Даже когда я женился, то настоял, чтобы он жил с нами. Хотя мы с Кьярой ни единой ночки не провели наедине. Я простил отца, и да простит его нынче Бог. И да простишь меня однажды ты».

От дочери Инкарнатини я узнала, что Джо вернулся из Неаполя. Однако к нам он так и не зашел. «Занят, очень занят», – злорадствовал дядя-торгаш. Доменикино посоветовал юноше поступить в мастерскую Берреттини, который мог куда лучше использовать его сильные качества, и даже лично представил коллеге молодого протеже. Изящество рисунка помогло Джо снискать одобрение привередливого мастера. Тот сразу окрестил нового ученика Рафаэллино, «маленьким Рафаэлем», и радушно принял в своей мастерской. Сам Берреттини, Пьетро да Кортона! Прежде в нашем доме это имя произносили с некоторой долей фамильярности, теперь она уступила место удивлению и даже восхищению.

Отец познакомился с Пьетро, когда тот еще только прибыл в Рим и, ошеломленно тараща глаза, повсюду ходил за своим мастером, бездарным тосканцем, одним из тех художников, которых никто и не вспомнит. Тот подрядил юношу рисовать римские древности, однако никакого будущего предложить не мог, поскольку и сам его не имел. Ни один прорицатель и представить не мог, какой богатой фантазией обладает этот ученик, юный Пьетро. А лет через десять он расцвел, словно тюльпан. Отец очень хвалил его фрески в церкви Святой Вивианы. Это были одни из первых работ, созданных Берреттини в Риме, и одни из последних, которые Бриччо видел собственными глазами: о тех, что кортонец позже создал для влиятельного семейства Саккетти, он слышал только хвалебные отзывы. К тому же у Пьетро было много почитателей в окружении папы Барберини: лучшего мастера для завершения обучения Романелли отыскать не мог.

Я искренне радовалась его успехам и хотела лишь, чтобы Джо хоть изредка о нас вспоминал. Он по-прежнему жил у дяди, но проводил в «Трех колоннах» все меньше времени. Мне только и оставалось, что подглядывать из окна, как он по утрам выходит в мастерскую, лежащую на том берегу реки, – еще более элегантный, изысканный, раскованный. Пьетро да Кортона занялся его гардеробом и даже купил ученику платье, соответствующее новому положению. Джо изменил прическу, походку, жесты, манеру держаться. От прежнего застенчивого выпускника провинциальной семинарии не осталось и следа. Теперь он выглядел человеком, понимающим, что такое Рим и даже как его завоевать.

Альбина тоже разочарованно отметила, что Романелли нас избегает. Должно быть, общение с богатеями совсем вскружило ему голову. Да кем он себя возомнил? Еще ведь не успел сделать ничего стоящего, а может, уже и не сделает. Сколько таких талантов обреталось в учениках у известных мастеров – и сгинуло бесследно, как снег по весне… Несколько месяцев сестра караулила его у окна, пока, доведенная до крайности, не упросила меня передать Джо записку. «Последнюю», – обещала она. Эта неопределенность ей явно наскучила.

Я так сгорала от стыда, что, поймав Романелли на лестнице и протянув ему клочок бумаги, даже не подняла глаз. «Вы очень выросли, Плаутилла, – бросил он удивленно. – Но не переусердствуйте, женщине не подобает быть слишком высокой…» Я безотчетно спустилась еще на ступеньку: только бы не заметил, что я уже выше него. На сей раз Джо не сунул привычно записку за отворот перчатки, а развернул ее и прочел прямо на лестнице, у меня на глазах. Я хотела убежать, но он вцепился мне в локоть, поскольку решил дать ответ немедленно.

«Передайте сестре, пускай на прежнем месте меня не ждет, – шепнул он, наконец отпустив мою руку. Это откровение меня потрясло: выходит, они встречались, у них даже было свое тайное место – только где? И как им вообще удавалось бегать на свидания? – Синьор Пьетро не желает, чтобы я испортил себе репутацию, я ведь еще так молод. И сам жениться не собирается. Искусство с узами брака несовместимо. Нынче мастер работает в новом дворце Барберини, а меня взял помощником и даже предоставил право расписать кое-какие комнаты. Я займусь убранством галереи и капеллы княгини Колонна, невестки кардинала Франческо. Его высокопреосвященству я понравился, он пообещал внести меня в списки. Понимаете, что это значит? Что я буду получать жалованье. Десять скудо. Ежемесячно!»

«Поздравляю!» – воскликнула я, пораженная услышанным: Джо и в самом деле с невероятной быстротой взбирался на вершину удачи. «Но видите ли, Плаутилла, это все меняет, – продолжил он. – Хочешь стать личным художником кардинала-племянника – изволь соответствовать. Его высокопреосвященство не позволит мне бегать на свидания с дочерью Джано-матрасника. Он хочет сделать из меня дворянина. Мы с ней больше не должны видеться. Я дал обещание – и я его сдержу. У меня, Плаутилла, только одно слово». Потом он разжал руку, сунул мне в ладонь Альбинину записку и сомкнул на ней мои пальцы. От его лайковых перчаток сладко веяло жасмином и амброй.

Я передала сообщение, ничего не упустив, хотя опасалась, что Альбина придет в отчаяние. Иногда одно короткое словцо, приправленное ядом, жалит сильнее пощечины. Однако она порвала записку, сунула клочки в рот, проглотила, а после сказала, что лучше всю жизнь провести на хлебе и воде, чем любить такого неблагодарного, самонадеянного карьериста, как Джованни Франческо Романелли. И торжественно поклялась, что отныне и навсегда перестанет о нем думать. Альбина страдала, была унижена и совершенно убита горем, но никогда бы не призналась и не показала этого. Терзаться было не в ее природе, и тоска ее, в отличие от меня, не брала.

«Mea culpa[48], – заключила она. – Не пристало девушке выбирать себе мужа. Это должен сделать отец. Так было всегда и всегда будет, потому что это правильно. Я выйду за того, кого выберет для меня Бриччо. И буду счастлива, Тилла. Заведу кучу детишек. И научу свою дочь доверяться мне и своему отцу».

Я не стала признаваться ей в тайной надежде, что она не выйдет замуж слишком уж скоро. Альбина была мне не только сестрой, но и единственной подругой, и я любила ее такой, какая она есть – переменчивой, капризной, несправедливой, – любила каждую минуту, даже когда она меня предавала. Дом без Альбины стал бы печален и тих, как клетка без канарейки, по настоянию матери выставленная у кухонного окна, чтобы однажды пташка, улетевшая много лет назад, могла вернуться.

И все-таки этот момент был неизбежен. Отец подал прошение в Братство Благой вести, назначавшее приданое девушкам – при условии, что они были непорочны, бедны, добродетельны, обладали незапятнанной репутацией, родились или выросли в Риме, имели благочестивых родителей и целомудренных сестер, а также не бывали в услужении, не занимались крестьянским трудом, не посещали общественных прачечных, не собирали виноград, не мотыжили землю, не копали цикорий и ничего не покупали в остериях. Дочь Бриччо удовлетворяла всем этим требованиям и была внесена в списки. Если следствие – которое назначенная Братством комиссия должна провести через два года – подтвердит ее порядочность, Альбина получит приданое. Вместе с деньгами, которые отец мог добавить из собственных средств, сумма выйдет вполне достаточная, чтобы Бриччо подыскал старшей дочери достойного супруга. Впрочем, следовало поторопиться: Альбине как раз исполнилось двадцать.

Но все-таки, несмотря на то что сказал Джо, я все еще надеялась, что он как-нибудь зайдет. Мне не верилось, что он мог нас забыть. Мы ведь были первыми, с кем он подружился, приехав в Рим. Время от времени я думала, что у меня всегда будет повод с ним увидеться, надо только попросить вернуть трактат «О живописи». Но так и не собралась с духом, о чем потом горько жалела: несколько месяцев спустя Инкарнатини сообщил, что Берреттини увез племянника в родной город, Кортону. Из всех молодых подмастерьев Джо был теперь его любимчиком. Хотя самому Пьетро исполнилось всего тридцать пять, он наставлял юношу почти как сына. Ведь собственных детей у него не было, да и Джо давно лишился отца. Этим двоим просто суждено было держаться вместе. И когда племянник вернется, Инкарнатини понятия не имел.

Процессия Братства портных тронулась на закате от флорентийской церкви Иоанна Крестителя, что за рекой. Под балдахином святого Гомобона она прошествовала до самой церкви Богоматери Утешительницы, что у подножия Капитолия. Путь неблизкий, но так мы ходили всегда с тех пор, как кум Энеа стал моим крестным. Одетый в рубище, он гордо шагал в последних рядах, среди тех, кто занимал в Братстве хоть какие-то должности. Лица их скрывали капюшоны, но кума Энеа нетрудно было узнать по походке: он смахивал на хромую утку. В детстве мы с сестрой часто носились следом за латеранскими херувимчиками и сиротами с зажженными факелами. «Ничейные дети» имели право идти под балдахином святого покровителя, и нам в такие моменты тоже хотелось осиротеть.

Альбина, Базилио, кузен Джованни Баттиста, уже несколько лет живший с нами, и кузина Костанца, гостившая в нашем доме, когда моя овдовевшая тетя не успевала управиться со всеми своими детьми, а с недавних пор, после смерти Марты, перебравшаяся насовсем, накинули непромокаемые плащи из вощеной холстины и, невзирая на нудный ноябрьский дождь, шумно галдя, выскочили на улицу. Мать задержалась, чтобы в последний раз зайти ко мне.

«Что, правда совсем никак?» – разочарованно спросила она, склонившись над моей постелью. Судя по всему, вид у меня был нездоровый. «Совсем никак. Мне очень жаль, – гнусаво протянула я, изображая простуду. И неосторожно добавила: – Тем более что руку святого Гомобона я и в прошлом году видела». Иссохшая кость, больше напоминающая изъеденное солью дерево. Глядя на реликвию с высоты античных руин, окружающих церковь Утешительницы, возле которых стройная колонна рассыпа́лась в хаотичную мешанину голосов и фонарей, я не могла удержаться от мысли, что ее откопал наш старый знакомец Токкафондо. С учетом того, что в последнее время Церковь куда сильнее поощряла почитание более поздних и надежных реликвий, вроде руки святого Элигия или сердца святого Карло Борромео, похоже, мои подозрения разделяли и в высших сферах. «Но ведь мы встречаемся с кумом Энеа, – воскликнула мать. – Сколько уже не виделись! Не хватало еще, чтобы он тебя забыл!»

«Но мне и правда неможется, – пробормотала я, снова откинувшись на подушки. – Передайте ему мое почтение». Мать оглядела меня с некоторым сомнением. Я еще вечером жаловалась на жар, которого она не обнаружила, – но все-таки ушла. На самом-то деле из всей процессии ее больше всего интересовали знамена. Их расписал какой-то знаменитый художник: поговаривали, будто они невероятны, вот отец и попросил ее взглянуть. Он все надеялся, что заказ доверят ему. Я натянула одеяло на голову и дождалась, пока мать закроет входную дверь.

Потом, замерев, полежала еще несколько минут. Сердце неистово колотилось. А что, если вернется Альбина? Или Костанца решит остаться, чтобы составить мне компанию? Отец, окруженный гравюрами, книгами и кипами бумаг, что-то писал у себя комнате, приткнувшись за складным столиком. Когда он так погружен в свои рукописи, ему и землетрясение нипочем. Из квартиры я вышла на цыпочках, босиком, даже башмаки надела уже на лестнице.

На мне было Альбинино платье, в волосах – одна из ее лент. Взглянув в осколок зеркала, я пришла к выводу, что алый мне к лицу. И постучала – решительно, три раза. А все потому, что накануне подслушала, как жена Инкарнатини просит мою мать пустить слух, что она ищет жильца: у нее освобождается комната. Вернувшись из Кортоны, Джо перебрался на виа деи Банки, в мастерскую, предоставленную ему синьором Пьетро, однако вещи свои не забирал. И вот теперь он в самом деле переезжает: в палаццо Канчеллерия, к кардиналу Барберини. «Освободит комнату – и ноги его больше не будет в “Трех колоннах”, – вздыхала тетка. – В нас он больше не нуждается. Даже чтобы поесть. У кардинала небось на всем готовом…» «Плаутилла! – воскликнул Джо, увидев меня. – Ты что здесь делаешь?» Я так разволновалась, что даже не заметила этого «ты».

«Хотела забрать трактат “О живописи”», – пробормотала я, опасаясь, как бы он не захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Однако Джо – после некоторого колебания, едва ли дольше взмаха ресниц, – нежно, как в самом сладком из моих снов, взял меня за руку и повел вглубь дядиной квартиры.

Она оказалась пуста, поскольку Инкарнатини тоже решили принять участие в процессии. Я шла за Джо во тьму, заставленную какими-то ящиками, картинами без рам и рамами без картин. Никогда бы не подумала, что синьор Доменико столько всего накупил. Полотен, прислоненных к стенам и мебели по всему коридору, были сотни, на некоторых уже висели бирки, гласившие «Продано». Голову кружил запах воска, красок и лака. Джо провел меня в свою комнату и запер дверь.

Зеленый полог кровати в углу был откинут, на измятых простынях комом громоздилось стеганое камчатное одеяло. От белья тянуло мускусом и засахаренным миндалем. Посреди комнаты стояли два сундука, уже закрытых, но чулки и исподнее по-прежнему валялись в беспорядке по комнате или висели на спинке стула. Я не знала, куда отвернуться: мне казалось, будто мой взгляд оскверняет неприкосновенность его личной жизни. Больше всего меня поразило невероятное количество цитрусов – апельсинов, померанцев, бергамотов, лимонов, – скопившееся на полках, в деревянных ящиках и даже на полу. К оконному стеклу был прикреплен листок с изображением цитрона, полустертый от множества исправлений. «Кавалер даль Поццо намерен выпустить научный труд, иллюстрирующий разнообразные аспекты природы, – объяснил Джо, заметив мое любопытство, – и синьор Пьетро попросил меня поучаствовать, подготовив несколько рисунков. Он привлек лучших художников Рима, я просто не мог отказаться. Знаете, кавалер был наставником кардинала Франческо, а теперь что-то вроде министра культуры при семействе Барберини. Заслужить его расположение непросто, но тот, кому это удается, все равно что выигрывает палио. Один французский художник, Никколо Пуссино, хотя на самом деле он вроде бы зовется Пуссеном, до встречи с ним едва ли не умирал с голоду, перебиваясь продажей полуодетых Венер, а нынче кавалер его содержит и носится с ним, как курица с яйцом. По правде сказать, я не слишком хорош в изображении природы, – скромно добавил он. – Предпочитаю писать людей».

Мы молчали, и эта тишина, кажется, продлилась целую вечность. Нарисованный цитрон, с бугристой кожурой и крупными семенами в белой мякоти, казался мне великолепным, куда лучше настоящего. Но Джо я об этом не сказала, поскольку не имела права судить о качестве его работы.

«Не помню, куда я засунул этот твой трактат, – буркнул наконец Джо, выдвигая один за другим ящики секретера. – Да не стой ты там, как побирушка, Плаутилла, сядь, дело-то небыстрое. Я его уж сто лет не видел». «Лучше я обожду в зале, синьор Романелли», – возразила я, но не смогла ступить и шагу: ноги будто одеревенели. «Да не съем я тебя! Давай, садись», – с усмешкой гнул свое Джо, даже не обернувшись. Казалось, он знал, что я подчинюсь.

Большое здание «Трех колонн» опустело, в бесчисленном множестве комнат не осталось никого, кроме отца. Только шум дождя да воркование парочки голубей нарушали противоестественную тишину этого вечера. Выходившее на улицу окно Джо распахнул, поскольку камин едва тянул и сильно чадил. Но и снаружи не громыхала повозка, не кричал разносчик с лотком каштанов или улиток, не ковылял паломник. Переулок был пуст, словно театральная сцена. Поняв, что табурет занят одеждой, сундук – бумагами, а единственный в комнате стул, стоящий перед секретером, – самим Джо, я присела на край кровати: не хотела, чтобы он решил, будто я боюсь. В конце концов, он был человеком благородным и к тому же моим другом. Он никогда бы не проявил ко мне неуважения.

Джо сидел ко мне спиной, но я вдруг поняла, что на самом-то деле он ничего не ищет, а лишь притворяется. Он явно тянул время. В отблесках пламени камина его кудри словно пылали. Он был еще в рубашке – должно быть, лежал в постели, когда я постучала. И теперь повторял по кругу одни и те же движения. Его намерений я не понимала. Наверное, мне следовало встать, но ноги не слушались: Джо словно заколдовал их, обратив в соляные столпы. Только когда колокола пробили «Аве Мария», я встрепенулась. День подходил к концу, становилось поздно. Мне не стоило находиться в одной комнате с мужчиной.

Наконец Джо обернулся, руки его были пусты. «Мне нечего тебе дать, Плаутилла. Трактата у меня нет: то ли я его кому одолжил, то ли потерял, не помню. Мне очень жаль. Нехорошо с моей стороны, но уж что есть. Прошу, не говори отцу».

Усевшись рядом со мной, он как можно небрежнее сунул руку в вырез моего лифа, обхватил левую грудь и принялся теребить сосок, пока тот не стал твердым, как шляпка гвоздя. Несмотря на стылый ноябрьский вечер, пальцы его были теплыми. Я была настолько ошеломлена, что сперва даже не сопротивлялась, а когда начала, он уже распластал меня на матрасе и, нежно откинув с лица прядь волос, сказал то, чего мне еще никто не говорил – и уже не скажет: «Ты вся неправильная, Плаутилла. Пропорции носа, лба, рта, глаз не такие, какими они должны быть. Сколько раз я на тебя смотрел – и всегда хотел что-нибудь поправить. Потому и не нарисовал. От меня хотят красоты, которой в природе не существует. Фальшивой. Идеальной. Они видят мастерство в совершенстве, а не в истине. Я превращаюсь в художника, воплощающего чужие мечты. А вот ты – ты реальна».

«Но ведь его высокопреосвященство, твой обожаемый кардинал Барберини, не желает, чтобы ты путался с дочерью Джано-матрасника», – напомнила я, стараясь не смотреть ему в глаза. «Знаю, знаю, – улыбнулся Джо, коснувшись моей щеки пальцами, теплыми, как свежий хлеб. – Но кардиналу не доложили, что у Джано-матрасника две дочери. Я буду путаться с тобой, Плаутилла. Для меня ты – самая красивая девушка во всем Риме».

Я пыталась вырваться, освободиться из плена его рук, губ и языка, но повсюду натыкалась на то, другое или третье и не знала, плакать ли мне от стыда или от счастья, унижает он меня или соблазняет. Джо обращался ко мне на «ты», как к ребенку, касался с непринужденностью давнего друга – но целовал страстно, как любовник. Я боролась с собой и с ним, разрываясь между желанием вырваться и желанием поддаться. На его губах был привкус мяты, кожа пахла потом и маслом цитрона, тело жалось к моему – такое мягкое, но затвердевшее в том месте, что касалось моих ног. Но когда он задрал на мне платье и раздвинул бедра, я лишилась чувств.

Комната тонула во тьме. Камин почти погас. В ржавых отблесках догорающих углей я увидела лежащего на животе Джо: левый локоть упирается в подушку, под подбородком – лист бумаги, в руке – уголек. Он рисовал. На листе я без труда узнала собственное лицо с полуоткрытым ртом, распущенные волосы, закинутую за голову правую руку, расшнурованное платье – и едва не подскочила от ужаса. Однако шнуровка на груди была в порядке, белые шерстяные чулки натянуты до колен. Но я ли завязывала эти бантики? И где были мои туфли? Что он со мной сделал? «Ты уснула, – лукаво, как кот, играющий с мышью, объяснил Джо. – А будить тебя я не хотел».

Я села на кровати, но ноги спустить не могла: между мной и краем матраса лежал он. От стыда у меня закружилась голова, от страха, что случилось нечто непоправимое, защемило под ложечкой. Тело болело, словно меня били: голова, ноги, сердце – все было не так. Не знаю, что он увидел. Что сделал, что сделала я. В тот миг, после. Как это было? Альбина говорила, иногда я падаю ничком, не сгибая колен, с лицом белым и бесстрастным, будто гипсовая маска. А иной раз словно изо всех сил пытаюсь не потерять сознание и корчусь на полу, как одержимая. Зрелище в таких случаях бывало весьма впечатляющим. После одного из подобных жестоких приступов мать настаивала на том, чтобы обратиться к экзорцисту, но отец не пожелал. Его послушать, у меня что-то начинает саднить, поднимаясь от сердца к мозгу. Однажды медицина найдет лекарство. Мне повезло родиться в век новой науки.

«Ты меня напугала, – добавил Джо. – Разом окоченела и рухнула. Но рухнула вперед и запнулась за столбик кровати, иначе мне ни за что бы не успеть тебя подхватить. Я уже хотел звать на помощь. Думал, ты умерла. Но потом услышал дыхание и дал тебе выспаться. Ты была такой спокойной, расслабленной. Вылитая святая Цецилия».

Я уставилась в намалеванное под балдахином небо, не осмеливаясь встретить его взгляд. Лицо залил румянец, щеки горели, все тело превратилось в раскаленные уголья. Неужели он и впрямь меня трогал? Лишил единственного моего достояния? «Прошу, не говори никому», – выдохнула я.

«Что это за хворь? Ты одержима ordinibus immundis[49]?» – поинтересовался Джо, отложив рисунок. «Не знаю, – прошептала я. – К врачам мы не обращались».

На самом деле три года назад мать, не сказавшись Бриччо, сводила меня к кавалеру Перманенте. Глашатай оповестил о прибытии этого профессора все римские кварталы. Афиша на стене остерии «Три колонны» превозносила его способности излечить при помощи различных тайных снадобий все нижеперечисленные недуги: падучую, лунатизм, гуморы исступления или безумия, гуморы меланхолические, чахоточные и водяночные, астму и катар, боли в желудке, сопровождаемые рвотой, истечения телесные, всевозможные язвы, рак, слезоточивые глазные свищи, камни и песок в почках, а также иные запущенные и еще не известные болезни. Бедняков он посещал бесплатно, из милосердия, у матери же выманил целых пять джулио. Кавалер Перманенте ежедневно ставил мне клистир и велел в течение месяца пить рвотный отвар. За это время со мной и впрямь не случилось ни единого приступа сонливости. Правда, потом меня несколько недель тошнило от одного запаха еды, и я настолько ослабела, что не могла подняться с постели. Так что лечение мы прекратили.

«Ну, а священники? – не унимался Джо. – Разве это не дьявол тебя терзает? Из тебя изгоняли бесов?» «Священники не знают», – выдавила я. Обсуждать с ним подобные вещи было невероятно унизительно. «Плохо, – нахмурился Джо. – Можно ведь провести обряд очищения, дать испить святой воды – и ты освободишься. Что-то засело у тебя внутри. Я его видел. Оно высунулось у тебя изо рта, словно тень…»

Я не смогла сдержаться и разрыдалась. Даже губу прикусила до крови. Мне хотелось сгинуть, раствориться, умереть. «Да брось, – заявил он, протянув мне батистовый платочек, – всех одержимых можно освободить. Бесы выйдут из тела и уже никогда не вернутся. А часто с тобой такое случается?»

«Только когда я убита горем, когда затоскую или когда сердце разрывается от счастья», – хотелось мне сказать. Но мы с ним были не настолько близки. Я просто любила его. Вот бы родиться дочерью дворянина, богатой, очаровательной, здоровой, чтобы всегда быть с ним… Мне нравились его учтивые манеры, но ничуть не меньше – его удивительная пылкость, упрямое честолюбие. «Жаль, что я вас напугала, – прошептала я. – Прошу меня простить».

«Я же, напротив, благодарю Господа, что все случилось именно так, – возразил он. – Такую ошибку я никогда бы не сумел искупить». «Я не стану твоей ошибкой, Джо», – едва слышно пробормотала я.

«А это я оставлю себе, – сказал он, убирая рисунок в ящик секретера. – Никто его не увидит. И всегда буду помнить тебя такой, какая ты есть, Плаутилла».

Уходить мне уже не хотелось. Теперь я знала его лучше, чем кого-либо еще. И он меня знал. Нам даже не нужно было ничего говорить. Я подумала, что это и есть любовь.

Джо решил меня проводить и снова повел по коридору, меж картин и ящиков. Он явно боялся, что мне опять станет дурно, и ему придется за это ответить. Шествие, должно быть, давно завершилось, однако моя мать, братья и сестры еще не вернулись. В нашей квартире было холодно, темно и тихо. «Тебе не нужен трактат “О живописи”, Плаутилла, – сказал он, когда я обернулась, чтобы проститься. – Тебе нужен учитель.

Бриччо показывал мне твои работы. Не хотел, чтобы ты знала, и я поклялся ничего тебе не рассказывать. Но все-таки расскажу. На прошлой неделе, когда ты ходила к мессе за упокой души бедной тети Марты, он позвал меня, чтобы спросить мнения о “Мадонне с младенцем”, которую ты все никак не можешь закончить. Сказал, что ты застряла, что тебе не дается лицо. А я ответил, что, по-моему, она совершенно готова. Нужно только добавить бликов на щеки, поправить тени и чуть тронуть губы красным».

Я и правда взялась за «Мадонну с младенцем»: поначалу рабски следовала шаблону, увеличив его до нужного размера посредством переноса по квадратам, как учил отец, но потом решила изменить голубя Святого Духа, выражения лиц серафимов и позу Младенца, повернула голову Богоматери – и вдруг поняла, что дальше двигаться не могу. Мне и раньше случалось рисовать Мадонн, но эта была крупнее, поэтому лицо приходилось писать в натуральную величину. У меня не хватило сил ее закончить. Картина так долго простояла на мольберте незавершенной, что я уже видеть ее не могла, даже прикрыла суконкой.

«Для своих шестнадцати ты просто молодчина, – сказал Джо на прощание. – В твоем возрасте я даже не знал, как смешивать краски. Скажи отцу, пусть позволит тебе учиться у настоящего художника. Сам он уже поделился всем, чем мог, и большего не даст. А мастера, готового взять девчонку, найти несложно. Не меня – мне бы с собой управиться. И потом, разве я смогу забыть, что ты девушка? И что ты мне нравишься? Мне нечему тебя научить».

Он мог бы научить меня жизни. Но не стал. После того вечера Романелли всегда держался на расстоянии. У меня с ним была общая тайна, постыдная для обоих. Однако вместо того, чтобы объединить, она нас разлучила.

Идеальный любовник должен обладать четырьмя качествами: молодостью, красотой, богатством и добродетелью. У Космо Маккони, жениха Альбины, не было ни одного. Я сразу поняла, что все это дурно пахнет, но свою неприязнь, столь незамедлительную, сколь и бесповоротную, была вынуждена скрывать. Честно признаться, отец несказанно обрадовался тому, что сумел выдать дочь за человека, не осквернявшего руки физическим трудом, – иначе говоря, не за ремесленника. В последнее время беспокойство по поводу собственного низкого происхождения окончательно подорвало его показную плебейскую гордость. В детстве он не раз высмеивал аристократические замашки Матрасника, вечно хваставшего благородной кровью пьемонтских Бриччи и нашим предполагаемым родством с патрицианской ветвью Бриччи лигурийских. Хотя вполне возможно, что отец просто пытался соответствовать миру, который так его и не принял.

Прочим членам семьи он представил Маккони не раньше, чем они подписали у нотариуса брачный контракт. Козлиная бородка, широкие плечи, раздутые, будто у дикого кабана, ноздри – весь облик жениха указывал на мужественность. Однако глаза у него были воловьи – явный признак подлой душонки; нос слишком крупный: туповат; рот, напротив, слишком маленький: малодушен; а главное – склонность к полноте, говорившая о том, что семя его холодно и не слишком пригодно к зачатию. Речь Маккони, сдобренная чудовищным флорентийским акцентом, была бедной; искусства он не понимал, книг не читал, даже на гитаре играть не умел; за прогрессом науки не следил, а в политике, за неимением собственного мнения, больше ловил чужое. С утратой Альбины я смирилась, но надеялась, что сестра достанется человеку с более выдающимися достоинствами.

Немолодой, некрасивый, Космо Маккони также не был богат. Лишившись отца и связей в Риме, он работал переписчиком на монетном дворе, получая весьма скромное жалованье. Но никого лучше Бриччо найти не смог. Я надеялась, что Маккони хотя бы честен. В качестве приданого для Альбины, благодаря наследству Матрасника, удалось наскрести двести пятьдесят скудо – для холостяка с более высоким положением сумма не слишком вожделенная. Шесть лет спустя красавица-дочь адвоката консистории принесла Джану Лоренцо Бернини две тысячи. Дочь купца потянула бы на три, банкира – не менее пяти. Примерно в те же дни Джулио Мазарини обеспечил приданым своих сестер, дав за каждой по десять тысяч скудо. Альбине же пришлось довольствоваться тем, что было, и благодарить Братство Благой вести, пообещавшее еще полсотни.

Через два года, летом, представители Братства, как и положено, зашли расспросить соседей о привычках и нраве Альбины, дабы удостовериться, что она себя блюдет и по-прежнему может считаться «честной молодой женщиной». Должно быть, кто-то успел нашептать им гадостей: то ли о том, что у нас дома постоянно ошиваются мужчины – и неудивительно, ведь отца знал весь Рим, – то ли о том, что сестру застали за беседой с юным соседом, художником из Витербо. Как бы то ни было, прежде чем благословить Альбину приданым, они привели куму Фисбу.

Кума была стара, горбата и упряма как пень. Альбина, не понимая, зачем та пришла (обычно она помогала женщинам разрешиться от бремени), перепугалась и умоляла меня быть рядом, но Фисба разрешила присутствовать только матери, а меня выгнала. Комиссия безучастно ожидала в гостиной.

«Моли Пресвятую Богородицу, Тилла, чтобы тебе не пришлось испытать подобного унижения», – заявила мне позже Альбина. Она уже два часа отмокала голышом в ванне, не изъявляя желания вылезать, хотя вода давно остыла, тело покрылось мурашками, а кончики пальцев сморщились, как изюм. Едва кума с проверяющими вышли за порог, сестру вырвало: даже над тазиком склониться не успела. «Моли Богородицу, чтобы через три-четыре года, когда тебе придет пора выйти замуж, папа с этими своими книжонками достаточно разбогател и ему не пришлось просить милостыню у Братства Благой вести или кого-либо еще, – шипела она, яростно натирая себя губкой между ног, пока не ссадила кожу. – И пускай эта облезлая ведьма горит в Аду! Аспида ей в рот и другого – в кишки! Я ведь клялась, что невинна, как Пречистая Дева!»

Я не осмелилась спросить, что делала с ней кума Фисба. К семнадцати годам, ни разу не увидев мужчину без одежды, я уже прекрасно умела изображать обнаженную фигуру, поскольку анатомию изучала по рисункам других художников; однако о строении женского тела, даже своего собственного, ничего не знала. И гореть мне вечно в геенне, вместе с самыми отъявленными грешниками, коли я осмелюсь взглянуть на себя или, хуже того, потрогать! Полагаю, именно после этой проверки Альбина внезапно прониклась симпатией к Космо Маккони. Она готова была выйти замуж за вошь, лишь бы очистить свое имя от грязи, доказав соседям, что и впрямь достойна зваться честной молодой женщиной.

Отец внес задаток за приданое и договорился с Маккони, что свадьбу сыграют как можно скорее. Торопились оба, хотя и по разным причинам. Дату назначили на февраль, оставалось меньше двух месяцев. «Не печалься ты так, Плаутилла, – пыталась утешать меня Альбина. – Теперь, с приездом Костанцы, у тебя есть еще одна сестра. Ничего не изменится. А ко мне ты сможешь приходить в гости, когда захочешь. Мы поселимся в Борго Ново, в какой-то сотне шагов отсюда. Будем видеться хоть каждый день. Космо понимает, что, женившись на одной из Бриччи, женится сразу на всей семье. И это ему по душе: ведь у него самого семьи нет». Что ж, это было чистой правдой. Однако я пошла бы на все, лишь бы расстроить свадьбу.

Космо Маккони жил в Борго Ново и служил на Монетном дворе, но мне он дважды встретился на другом берегу Тибра. В то время я каждую неделю – в сопровождении Базилио, которого отец приставил ко мне, словно овчарку к ягненку, – посещала дворец кавалера д’Арпино на виа дель Корсо. Джузеппино Чезари не было и семидесяти, однако он более не походил на веселого, остроумного отцовского наставника, погрузившись в сумрачную меланхолию. Его стилю уже никто не подражал, живопись вызывала одни насмешки, если ее вообще замечали, подхалимы не вились вокруг, а дворец вдруг стал так велик, что вскоре пришлось покупать другой, куда менее роскошный дом на виа деи Серпенти в Субурре.

Сам Чезари как раз завершал работу над фресками одной из зал Дворца консерваторов на Капитолии, заказанными ему почти сорок лет назад, когда он был на пике славы. Сюжет, «Похищение сабинянок», был ему близок, а вот кисть стала слишком тяжелой. И все же он упрямо взбирался на леса, чтобы собственноручно прописывать персонажей. Утверждал, что еще настолько крепок и полон сил, что заслуживает прозвища Железная Нога. К несчастью, эта затея лишь ускорила его закат, а осознание творческого тупика погубило Чезари окончательно. Работа получилась откровенно слабой. Его манера устарела, живопись пошла другим путем, и кавалер это понимал. Несмотря ни на что, он все еще верил в свою способность делиться знаниями и больше не считал зазорным учить девчонку.

В прошлом кавалер уже успел подарить отцу несколько картонов, которыми тот воспользовался для собственных фресок: от щедрот или, может, в благодарность за то, что в долгие месяцы опалы бывший ученик не присоединился к тявкающей своре, готовой затравить раненого оленя. Он не знал – или делал вид, будто не знает, – что Бриччо воспроизводит его эскизы в книжных виньетках и гербах религиозных братств, что продает копии его ранних работ по цене столь низкой, что их может купить даже водонос. А теперь с напускным безразличием отдавал нам и другие картоны: «Берите, мадонна Плаутилла, мне они больше не нужны». Он был только рад, что я набиваю на них руку. Покидая дворец на виа дель Корсо, мы с Базилио уносили в жестяных тубусах целые рулоны бумаги. Сыновья Чезари, сами художники, обзывали нас ворами: ведь иная мастерская может десятки лет держаться на плаву за счет старых рисунков мастера, пускай и лишившегося былой славы.

В первый раз я видела Маккони, когда тот торопливо семенил по Корсо и, свернув на виа Ферратина, едва со мной не столкнулся, но, погруженный в какие-то тяжкие размышления, прошел мимо, даже не заметив. Я тоже не сочла бы эту встречу значительной, если бы несколько часов спустя он не зашел поужинать в «Три колонны», чтобы, как говорил отец, «найти общий язык» с невестой. Сидел задумчивый и раздраженный, с Альбиной почти не разговаривал, не обратил внимания на новую прическу, над которой она трудилась не один час, завивая кончики волос щипцами, и ушел, как только наелся, жалуясь на отупляющую головную боль: мол, целый день переписывал цифры в конторе.

В другой раз уже начинало смеркаться, и мы с Базилио спешили вернуться домой: с отцом был уговор, что нам не разрешается шататься по улицам после наступления темноты. Однако в тот день кавалер Чезари с головой погрузился в обсуждение сцен из жизни Богородицы, которые он написал несколькими годами ранее в хоре церкви Девы Марии Лоретанской. За два полотна ему тогда заплатили четыреста скудо, хотя стоили они гораздо дороже. Свое «Рождество» Чезари ставил выше всех прочих переоцененных алтарных образов, созданных в то время. Современного же искусства кавалер не выносил, подозревая, что новые мастера хотят ему навредить. Впрочем, нас с Базилио его рассказ заинтриговал, и мы решили пойти взглянуть.

Мои отношения с братом понемногу налаживались. Его присутствие, казавшееся поначалу столь тягостным, внезапно подарило мне свободу. Базилио считал для себя честью быть моим спутником, он внимательно слушал наши беседы с Чезари, впитывая его слова, словно губка, а на улице немедленно брал меня под руку. Наверное, мы с моим спутником – невысоким, пухловатым, страдающим плоскостопием и непроходящим насморком, но при этом державшимся с достоинством настоящего взрослого – выглядели комично. Впрочем, если над нами кто-то и посмеивался, я этого не замечала, поскольку шла не поднимая глаз, чтобы не встречаться взглядом с незнакомцами.

В этот час все римляне, закончив работу, устремлялись по домам. Чтобы не попасть в столпотворение на Корсо, мы решили срезать путь и теперь медленно пробирались переулками, уворачиваясь от полчищ черных от сажи трубочистов, возвращавшихся в свои норы, вооруженной до зубов стражи, охранявшей резиденцию испанского посла, и слуг, окруживших торговца ядом для крыс, волков и собак. Базилио тоже остановился взглянуть, поскольку уже давно жаловался на снующих по потолочным балкам крыс и страстно желал их истребить, покуда они не погрызли отцовские бумаги, но я потянула его за рукав, и мы пошли дальше. А перед нами шел Маккони, и с ним какая-то женщина.

Лица ее я не видела – они ведь были впереди. Женщина двигалась с трудом, и он тоже замедлил шаг, чтобы ее не утомлять. Они остановились там, где виа Ферратина выходит к пьяцца делла Тринита. Точильщик ножей на углу, должно быть, неплохо его знал и тепло поприветствовал, назвав синьором Маккони. Жених моей сестры достал из-под плаща связку ключей, отпер дверь и отступил в сторону, чтобы пропустить спутницу. Едва та скрылась в арке, на стену упала гигантская тень. Женщина была беременна.

В церковь Девы Марии Лоретанской мы так и не попали: остановились у фонтана, недавно возведенного Бернини, и пошли обратно. Фонтан был чудесен и глубоко трогал меня всякий раз, как я его видела. Он представлял собой лодку, настоящую лодку с местом для рулевого, носовыми и кормовыми пушечками (правда, стреляющими водой), наполовину выступавшую над уровнем мостовой, так что невозможно было понять, тонет она или бороздит морские просторы. Каменная лодка, почти корабль. Но в тот вечер я не могла заставить себя даже взглянуть на нее. «Не расстраивайся ты так, Тилла. Мы застали его врасплох, но теперь он у нас попляшет», – сказал мне Базилио и с такой силой пнул огрызок груши, что тот улетел в фонтан. Губы моего брата были плотно сжаты, а глаза светились яростью.

Я пыталась его успокоить: «Давай разузнаем получше, братишка, быть может, все не так плохо, как кажется». «Нет, все именно так, как кажется, – прошипел он. – Весь Рим поет осанну святой Простипоме, вот почему здесь так много падших женщин».

Понурив головы и стиснув кулаки от возмущения, мы шагали вперед. И знали только одно: наш долг – отомстить за честь Альбины и всех Бриччи. Но как? Жаль, мне не хватит сил, чтобы совладать с Маккони, не то я собственноручно содрала бы с него кожу, словно с какой-нибудь жабы. Это было бы справедливо, благородно и в чем-то даже необходимо. Но кто на такое способен? И как все провернуть? Банально подстеречь на улице – или устроить темную? Слуги, готового замарать руки, у нас не было. Придется заплатить кому-то за услуги, но как его найти? И сколько это может стоить? К тому же сама Альбина не должна ничего знать. Но разве могу я скрывать, что ее жених путается с другой женщиной, а значит, каждая его клятва – ложь? Сестра всем сердцем желала поскорее выйти замуж, она считала дни – до свадьбы их теперь оставалось меньше тридцати – и ни о чем другом даже думать не хотела. При мысли о ее растоптанных надеждах у меня защипало в глазах. Но мы не имели права разрушать ее мечту и вовлекать Альбину в наш преступный сговор.

Я была еще слишком молода и ничего не знала о жизни. Помнила только наставления философов: на страницах книг они казались мне вполне разумными. Первому побуждению поддаются лишь дикие звери, и в этом их ошибка. Способность рассуждать и запоминать, привычка учиться и ценить чужой опыт – вот качества, отличающие людей от животных. Это необходимо принять во внимание. Мы с Базилио договорились тщательно обдумать каждый наш шаг и ни в коем случае не вмешивать в эту историю Бриччо. Отец давно замкнулся в собственном мирке, и великий театр, который он раньше так любил, отныне его не интересовал. Он давал Базилио уроки живописи и математики, переводил с древнееврейского, сочинял музыкальные загадки, а мне все больше диктовал. Рисовать он к тому времени уже не мог, а в последний год был вынужден прекратить писать: искореженные руки просто не могли удержать перо или очинить его кончик, и отец буквально умолял меня выступить в роли писца.

Причем речь шла не о стихах, комедиях или трактатах, научных и музыкальных. Теперь он главным образом сочинял донесения о происшествиях, что случались вдали от Рима, получая информацию о них из третьих рук. Продавать новости Бриччо начал еще много лет назад, по сути, забавы ради: он тогда вступил в партнерство с одним книготорговцем, получившим лицензию на печать календарей и меню, вместе с которым попытался выйти на новый рынок. Поначалу все выглядело чистой воды авантюрой. Если бы затея не сработала, он бы просто все бросил.

Газетные писаки – или такие же перелицовщики – в Риме насчитывались сотнями. Сильные мира сего с готовностью платили за право знать, что происходит в столице. Но отец никому не служил. Он был слишком независим, чтобы снискать расположение вельмож, и слишком оригинален, чтобы ему навязывали темы. К тому же писал он не для придворных: тем нужны были только сводки канонизаций и беатификаций новых святых да пышных похорон знаменитостей – то есть описания декораций-однодневок, выстроенных в церквях ради церемоний и торжеств, на которых сами они по каким-либо причинам присутствовать не могли. Бриччо же считал, что людей, умеющих читать, куда больше, чем полагают синьоры. Да, университеты заканчивают немногие, и все-таки речь идет не только о священнослужителях, нотариусах и врачах. А главное, если хочешь, чтобы тебя понимали, пиши так, как говоришь. Люди хотят читать свежие новости – и непременно будут, если пересказать их просто, понятно и занимательно.

Отец и его партнер с головой ушли в эту затею, однако женам ничего говорить не стали. Новости они печатали на отдельных листках, которые распространяли через уличных торговцев, на рынках и в остериях. Каждый такой листок стоил всего пару байокко. Качество бумаги было ужасным, она мгновенно желтела, а через несколько месяцев и вовсе рассыпалась в труху; чернила выцветали или, того хуже, разъедали бумагу. Во главу угла ставилась скорость (вчерашняя новость – мертвая новость), поэтому заметки пестрели ошибками и опечатками. Но платить корректору было нечем. Впрочем, предприятие более-менее окупалось, особенно когда случались погромы, землетрясения, извержения вулканов, серийные убийства и массовое кровопролитие. Свои листки партнеры печатали сотнями: тираж каждой доходил до двух тысяч копий.

Наибольшим успехом Бриччо стал криминальный роман в октавах «Злополучная жизнь и постыдная смерть Арриго Габертинги, уличного грабителя из Тренто, убившего бесчисленное множество людей, включая шестерых своих сыновей». Я прочла его лишь много лет спустя после отцовской смерти, разбирая бумаги, и, признаюсь, эта кровавая история меня захватила: никогда бы не подумала, что похищение и изнасилование девственницы, а также шестикратное детоубийство можно описать столь легким и свободным стилем. Но сильнее всего меня поразил гигантский английский дог Перроморо, которого Габертинга приучил питаться человеческой плотью. С тех пор собак я боюсь даже сильнее, чем молнии.

Доход предприятие приносило скромный, зато постоянный. Думается мне, что подарки, которые мы с Базилио получали в детстве на Успение Пресвятой Богородицы, были оплачены невинно убиенными, разбойниками и мучениками за веру католическую. Однако об этой полуподпольной деятельности отца мы в ту пору не знали. Писать о преступлениях, убийствах и резне, да еще зарабатывать на этом деньги, было занятием малопочтенным. Если же какой кумушке-соседке случалось принести один из таких листков нашей матери, чтобы та прочла новости вслух, отец рвал его в клочья, демонстрируя благородное презрение к подобному вздору.

Болезнь вынудила отца открыться мне в истинном свете: невыносимое унижение, если подумать, ведь он, конечно, хотел бы, чтобы я по-прежнему считала его великим непонятым художником и блестящим драматургом, который однажды, сообразно заслугам, будет принят в высшее литературное общество. Он надеялся стать римским Лопе де Вегой. Или Тибрским Шекспиром – преподаватели Английского колледжа восхищались этим парнем: поговаривали даже, что сюжет одной из своих комедий, столь любимых при королевском дворе, тот мог позаимствовать из пьесы самого Бриччо.

Когда имя Джованни Бриччи все-таки возникло среди прочих имен римских литераторов эпохи Урбана VIII – в «Городских пчелах» Льва Аллация, библиотекаря Франческо Барберини, – отец был потрясен. Он больше не мог рисовать, не мог писать. Все, что у него осталось, – вера в свой выдающийся ум, свою интуицию, способность понимать человеческую природу. Поведать ему, что какой-то мошенник обвел его вокруг пальца, как последнего дурня, было бы все равно, что пырнуть ножом.

Тереза влетела в дом, задыхаясь, с непокрытой головой: чепец слетел где-то по дороге. «Сбиры увели Бенедетто, – всхлипывала она. – Остановили, когда он шел с коробом товара, заломили руки…» Кузина даже не поняла, в чем его обвиняют, но речь шла о пролитой крови.

Мать слушала невозмутимо: она была совершенно уверена, что это лишь мелкое недоразумение и вскоре все прояснится. Бенедетто Мансуэти, здоровенный, как медведь, но безобидный, словно божья коровка, был к своим двадцати годам рассудительнее и степеннее иного многомудрого старца. Пережив в одиннадцатилетнем возрасте смерть отца, а затем и матери, став в девятнадцать главой семьи, он рано повзрослел. И уж точно не стал бы делать ничего, что могло повредить будущему младших сестер, о которых по-отцовски заботился.

«К нам пришли с обыском, у них был ордер, забрали отцовские бритвы, – сбивчиво лепетала Тереза. – Я кричала, что Бенедетто даже не умеет с ними обращаться, он ведь не цирюльник, он торгует стеклом, винные бокалы продает. Даже короб им показала! А сбиры расхохотались да и опрокинули ее, все стаканы-чашки перебили, как ему теперь расплачиваться с хозяином?»

На лице Базилио, слушавшего путаный рассказ кузины, не дрогнул ни один мускул. Однако глаза его светились безумной радостью, и, когда Альбина утащила Терезу к камину, чтобы напоить чем-нибудь горячим и успокоить, он втолкнул меня в комнату и запер дверь. «О Бенедетто не тревожься, – шепнул мне брат. – Подержат его немного, ни слова не вытянут и отпустят. Он ведь чист, да и нужен был только для того, чтобы впечатление произвести, он ведь здоровый какой… А ее и пальцем не тронул».

Ее? Почему он заговорил о женщине? Разве не Маккони был виновником нашего бесчестья – и, соответственно, назначенной жертвой? «Что ты натворил? – я схватила брата за плечи и принялась трясти, опасаясь, что он нарушил слово. – Скажи мне правду: что ты натворил?» Но Базилио лишь приподнял матрас своей кровати и указал на сверток, перевязанный пеньковой веревкой. «Не то чтобы я хвастался, – гордо ухмыльнулся он, – но где еще ты найдешь того, кто в двенадцать лет и три месяца способен поступить как мужчина?»

Дрожащими руками я развязала узел. Там, под матрасом у моего брата, все еще в пятнах крови, лежала бритва, которую сбиры искали в доме Бенедетто.

Она звалась Марта Кастильони и оказалась моложе, чем я себе представляла: всего двумя годами старше меня. Глаза покраснели, веки опухли от слез. Марлевая повязка, завязанная на затылке, совершенно скрывала правую щеку и мешала ей говорить. Желтоватая полоска сукровицы, сочащейся из раны, выдавала длину пореза: от уха почти до уголка рта, с мужской указательный палец. Багровым пятнам следовало бы соответствовать засохшим кровавым корочкам, однако они лишь повторяли шов, сделанный иглой хирурга. Шрам в форме молнии не изгладится уже никогда. Лицо – отражение чести. Женщина со шрамом на щеке: она была заклеймена навеки.

Чтобы попасть к ней в дом, я приготовилась разыграть роль иностранки в поисках жилья, и даже попыталась говорить по-французски, хотя при ее бедности моя ложь выглядела бы смехотворной. Марта Кастильони жила на последнем этаже, под самой крышей, в крохотной комнатушке, почти без мебели, зато доверху заваленной тканями, катушками и корзинками для шитья: на жизнь хозяйке приходилось зарабатывать портняжным ремеслом.

«Соседи гассказаль, здесь на чегдаке сдавать комната́…» – все-таки пробормотала я, не зная, чем еще оправдать свое присутствие. Кастильони удивилась, поскольку ничего об этом не знала, но пригласила меня войти: учитывая, сколько ступенек я одолела, она просто не могла дать мне уйти, не подкрепив силы. Потом извинилась за беспорядок: ее задержали с перевязкой, и времени на то, чтобы прибраться, уже не осталось. «О, не подумайте дурного, всего лишь нелепая случайность. И надо же было напороться на ножницы!»

Ей вздумалось предложить мне стакан оршада и печенье. Я же не могла оторвать глаз от ее живота, круглого, как арбуз. «Недолго осталось, рожать мне в марте, – сказала Кастильони, пока я вгрызалась в печенье, иссохшее и безвкусное, словно картон. – Это первенец, и мне до смерти страшно». Потом, заметив, что я озираюсь, не находя признаков мужского присутствия, принялась сбивчиво объяснять, что ее муж, флорентиец, уехал к родне, чтобы уладить кое-какие дела с наследством, но к родам непременно вернется. Однако торопливость и заискивающий тон, которым она, будто оправдываясь, произнесла эти слова – явно не понаслышке зная, что первый же донос в губернаторский суд может привести ее в тюрьму как падшую женщину, – выдавали ложь. Казалось, она тоже играет роль, хотя и без особой уверенности или даже надежды на успех.

Я презирала ее за распутство, за внебрачную беременность, за ложь. И при этом, как ни стыдно признаться, жалела. Диктат общества над нами был столь гнетущим, что я чувствовала себя ничуть не меньшей узницей. Сама мысль о том, что женщину можно бросить в тюрьму или навечно заклеймить по доносу клеветника-соседа, соперника, да кого угодно, мысль о том, что именно ей, а вовсе не жениху сестры, Базилио отомстил за наше бесчестье, меня возмущала – и возмущает по сей день.

Маккони и в самом деле часто навещал комнатушку Марты Кастильони. На вбитом в стену гвозде висела его шляпа. Но главное, на коврике у камина я обнаружила корзинку каштанов, выстланную алой тканью и украшенную золотой лентой. Три дня назад ее своими руками собрала и подарила ему Альбина.

«Давно вы женаты?» – спросила я, пытаясь преодолеть неловкость. «Мне было двенадцать, когда я его узнала», – молвила Марта, не ответив на мой вопрос. Впрочем, она и без того поведала мне больше необходимого. Я молчала, а перед глазами проплывали смутные образы омерзительных совокуплений неравной пары – здоровенного хряка и двенадцатилетней свинки. Вдруг Марта схватила меня за руку и, зардевшись, теребя край моей смушковой перчатки, попросила дать ей что-нибудь вышить или починить: передник, шерстяные чулки, белье – короче говоря, то, на чем можно заработать несколько джулио. Она была умелой швеей, я же – никакой не чужестранкой, ищущей приюта, а настоящей синьорой. Это Марта поняла по моим полотняным туфелькам, и еще каким изящным, тогда как сама она с детства носила лишь деревянные пьянеллы и цокала в них, как последняя кобыла.

«Да ведь эти туфли ужасны! Они старше меня и принадлежали раньше моей сестре, а до того – матери, ничуть не защищают от холода и промокают, если идет дождь. Сказать по правде, я в них и сейчас пальцев не чувствую», – возразила я, но Марта, придя в полнейшее отчаяние, не давала мне и слова сказать. Его, отца ребенка, она и впрямь повстречала двенадцати лет от роду, он сделал ей предложение, а после женился, только без священника, без свидетелей и бумаг. Это он только обещал. Когда она расплакалась, утирая глаза рукавом холщового платья, мне стало жаль ее не меньше, чем сестру. Даже теперь не скажу, кому из них выпало больше обмана и предательства.

А теперь он ее бросил, продолжала всхлипывать Марта, ради той, кому и в самом деле перепало приданое. Триста скудо! Не то что она сама – бедна как церковная мышь, и рассчитывать могла только на те пятьдесят, что обещаны Братством Благой вести, но даже их не получит, поскольку никто более не назовет ее честной. И теперь ей уже этого не скрыть. Я подумала было, что она имеет в виду живот. Она же с тоской коснулась липкой марли.

О, с каким удовольствием я бы оставила бритвой покойного дяди отметину на щеке Космо Маккони! Я заставила бы его до конца жизни носить на лице память о совершенном предательстве! В свои семнадцать, в мансарде у Марты Кастильони, я вдруг поняла, что никогда до конца не смогу принять людские законы. Однако в контору жениха моей сестры пришла безоружной. Я не желала крови флорентийца. Я желала вернуть Альбину.

Маккони решил разыграть святую невинность. Он отрицал наличие у него жены, невесты, которой пообещал руку и сердце, любовницы и даже само знакомство с юной римлянкой по имени Марта Кастильони, дочерью покойного портного Каприо. Он отрицал все, гневно и высокомерно, и вскоре совершенно вышел из себя. Побагровевшее лицо перекосилось от ярости, и, не сиди в соседней комнате переписчик, занятый неким документом, он бы меня придушил. Но когда я сказала, что в таком случае мне ничего не остается, кроме как подать на него в губернаторский суд за двоеженство, Маккони расхохотался: «Думаешь, ты тут самая умная, зазнайка? Да ведь женское слово никто и в грош не ставит!» Однако, решив, что может меня запугать, он глубоко ошибался.

«Точнее сказать, в суд на вас подаст отец, – заявила я. – А если вы не обещали Кастильони жениться, вам же хуже: лишили невинности несовершеннолетнюю. За это палач вздернет вас на пьяцца делла Тринита, прямо под окном вашей жертвы. И уж будьте уверены, в день, когда свершится правосудие, все Бриччи соберутся у эшафота помолиться за вашу грешную душу».

В ответ Маккони швырнул в меня чернильницей. Не думаю, что он всерьез думал в меня попасть, но я едва увернулась. «Я на ней не женат, в чем готов поклясться на своде законов и Святом Евангелии, и жениться не собираюсь, и никакими клятвами с ней не связан! Я даже невинности ее не лишал: эта самая Кастильони – дешевая подстилка, которую отец, старый козел, продавал едва ли не с младенчества! И уж точно я ее не брюхатил! И понятия не имею, кто этой ленивой потаскухе ублюдка заделал!»

Мне всегда казалось, что трусость куда предосудительнее лжи. К лжецам я даже питаю некоторую симпатию, но те, у кого не хватает духу столкнуться с последствиями своих поступков, мне отвратительны. Как станет обращаться с женой мужчина, столь вероломно отвергающий любовницу, мать собственного ребенка? Чтобы этот червяк женился на моей обожаемой сестренке Альбине? Ни за что! «Если не желаете угодить под суд, расторгните помолвку, – предложила я. – Предлог найдете сами».

«Имя вашей сестры так или иначе будет запятнано, – возразил Маккони, вернув себе самообладание. – Я сколько угодно могу брать вину на себя, да только кто в это поверит? Каждый скажет, мол, это Альбина Бриччи не без греха. Другого мужа ей уже не найти. Да и вам тоже. Бесчестье пятнает всех женщин в семье».

«Какая жалость, – бросила я. – Тогда мне придется отказаться от брака. Что до Альбины, может, она и останется старой девой, зато уж точно избавится от рогов. Сей же час верните отцу задаток и после исчезните: Рим велик, больше мы о вас не услышим. А осмелитесь еще раз появиться в “Трех колоннах”, мой брат покажет, на что способны Бриччи. Он вам ваши же яйца на шею повесит».

Подобные остроты, ругательства и оскорбления я, кажется, беззастенчиво украла у отцовских персонажей. В жизни не осмеливавшаяся раскрыть рта в присутствии незнакомцев, державших меня за кроткую бледную моль, теперь я говорила с наглой уверенностью, будто стала вдруг кем-то совсем другим. Конечно, нет, не стала. Но могла заставить его в это поверить. Я вышла с высоко поднятой головой, весьма собой впечатленная. И, сбегая по лестнице – чтобы не догнал Маккони, – повторяла про себя, что ни один мужчина не посмеет обращаться со мной так, как с Альбиной или Мартой Кастильони. Меня не обманешь обещаниями, улыбками, подарками, даже словами любви. А если, чтобы заслужить уважение, мне придется внушать людям страх, я с этим справлюсь.

Однако Космо Маккони оказался прав. Разрыв помолвки, заверенный у нотариуса 15 января 1634 года, стал настоящей трагедией – и для Альбины, и для отца. Ни та, ни другой так и не узнали истинных причин столь внезапного, грубого и бесповоротного отказа. Базилио и Бенедетто Мансуэти сохранили все в тайне, как, впрочем, и я. В итоге отец считал виновницей наших несчастий дочь, дочь – отца, и оба они по-прежнему уважали Маккони, сожалея о потере такого чудесного зятя и идеального мужа.

Братство Благой вести все-таки выделило Марте Кастильони пятьдесят скудо приданого, обещанных, как выяснилось, еще в 1622 году, когда она была девушкой бедной и честной. В день, когда Братство вручило ей деньги, Марта указала в нотариальном реестре, что в том же году вышла замуж за Космо Маккони.

Забрав эти жалкие гроши, Маккони перебрался за Тибр, поселился у Марты и признал сына, которого назвали Карло. Теперь Кастильони уже не было нужды портить глаза и стирать пальцы, штопая чужие чулки и нижние юбки. Эти трое стали такой же семьей, как многие другие.

Пятнадцать лет спустя они переехали в дом, где жила моя сестра. Она, конечно, понятия не имела, кем была ее соседка, но я сразу узнала Марту по шраму: кожа на щеке обвисла, наградив ее вечной непроизвольной улыбкой. Обо мне она и думать забыла. Жила она с сыном. Карло учился, а после тоже стал переписчиком, только в курии. Иногда мне кажется, что своей жизнью он обязан мне. Словно именно я неким образом привела его в этот мир. Карло Маккони – первый из детей, которых у меня не было.

Лица сестры Евфразии Креста мне так и не удалось увидеть. Я познакомилась с ней, когда она уже жила в стенах монастыря Святого Иосифа. Мы встретились в приемной: босоногие кармелитки с виа ди Капо-ле-Казе, где располагалась молодая община этих ревностных монахинь, добровольно избрали самое строгое послушание, а завитки стальных решеток, разделявших нас, складывались в столь плотную сеть, что казались эфемернее отброшенной ими тени.

Тонкие, молочно-белые кисти рук, едва выглядывавшие из черных рукавов рясы, – вот и все, что я знаю о ее теле. Женщина, которая должна была стать моей лучшей подругой, так и осталась призраком. Я ни разу не обняла ее, не заглянула в глаза. Крохотные отверстия в решетках размещались так, чтобы она не могла различить моих, а я – ее черт и форм. Не знаю, была ли она высокой или маленькой, шатенкой или блондинкой, тучной или иссушенной постом. Ее глубокий голос, казалось, доносился со дна колодца. Когда я пришла, она уже была у решетки, а когда уходила, так и осталась сидеть в задумчивости, словно намеревалась продолжить беседу.

Евфразия была способна молчать бесконечно. Она не училась, не читала книг, не общалась ни с кем, кроме родителей и дяди-священника, редко выходила из дома, а в Риме, куда приехала еще подростком, знала лишь приходскую церковь, однако эта ее простота не притупила разум, а, напротив, пробудила любопытство ко всему сущему, как это бывает у детей. А ведь в ту пору, когда я впервые ее навестила, Евфразии уже исполнилось тридцать восемь.

Впоследствии я узнала, что, в отличие от практически всех других сестер, поступавших в монастырь совсем юными, дабы получить образование, да так и оставшихся, она стала послушницей в возрасте двадцати семи лет, а уже через год приняла постриг. О ее прошлой жизни я ничего не знаю, поскольку сама сестра Евфразия не считала это важным. «Мое бытие, – как-то сказала она, – началось лишь тогда, когда Иисус даровал мне благодать любить его и оживить душу мою, превратив сердце в келью, где Он мог бы покоиться вечно, – иначе говоря, когда за мной закрылись монастырские врата».

Я устроилась на высоком табурете для посетителей, однако сестра Евфразия попросила меня сесть поближе. Ближе, ближе, настаивала она, пока я наконец совсем не уперлась лбом в решетку. Я знала, что она, не видя меня, пытается мысленно воссоздать контуры моей фигуры – как в той игре, где детям, чтобы открыть спрятанную картинку, нужно соединить пронумерованные точки. «У вас строгое и благородное лицо римской императрицы, дорогая Плаутилла, – заключила она неизвестно на каком основании. – Осмелюсь спросить: вы ведь тоже верите, что лицо отражает характер и судьбу?» Впрочем, она тут же поспешила оговориться, что разум, будучи частицей Господа нашего, свободной по природе своей, не может быть принужден к чему-то ни силою звезд, ни какой-либо связью с материей телесной: не исключено, однако, что натуральная физиогномика могла бы помочь выстроить предположения о наших наклонностях… Но времени сформулировать ответ она мне не дала, а попросила снять перчатки: хотела увидеть мои руки.

Вспомнив, что на кончиках пальцев или под ногтями могла остаться засохшая краска, я заколебалась. Но в итоге сделала так, как она просила. У меня было смутное предчувствие, что это испытание, и, если я его пройду, все сладится. Сестра Евфразия велела мне приложить ладони к решетке и сама сделала то же. Наши руки не касались друг друга. Пальцы у нее были короткие, ногти коротко подстрижены. Духовник рассказал ей, что мой отец иллюстрировал книгу Инженьери «Натуральная физиогномика». Читала ли я ее? Помню ли, что там говорилось о руках?

Я смутилась: никогда бы не подумала, что услышу подобный вопрос от монахини-кармелитки. Церковь осуждала попытки физиогномистов предсказывать судьбу, а саму теорию терпела лишь в том случае, когда она применялась к гуморальной медицине: для отца иллюстрации к той книге стали лишь пустой тратой денег и источником неприятностей.

Сестра Евфразия утверждала, что помнит меня ребенком: мол, мы с ней уже встречались, наши отцы бывали друг у друга в гостях, поскольку оба служили банкирам Коста и князьям Колонна. Возможно, она была права, хотя я этого не помнила. В конце концов, ее отец служил у многих банкиров и князей, в то время как мой лишь составил отчет о бракосочетании одного из отпрысков семейства Коста да разок написал гербы и генеалогические древа для семейства Колонна. Правда, Бенедетти происходили из маленького городка в самой глухой части Сабины и обосновались в Риме чуть больше двадцати лет назад, в то время как мы, Бриччи, были выходцами из самого сердца Рима. Зато Бенедетти, быстро обзаведясь связями с двором, кардиналами и даже папами, разбогатели достаточно, чтобы их темное происхождение забылось, Бриччи же – нет, и в миру этого вполне хватило, чтобы нас разделить.

«Простите, сестра Евфразия, – сконфуженно призналась я, – книгу Инженьери я, конечно, читала, но уже много лет назад. Помню, епископ Каподистрии посвятил много страниц волосам – их цвету и их отсутствию, – морщинам, зубам, даже бородам, растущим у женщин. Но о кистях он упоминал лишь мимоходом и только в связи с руками. Длинные руки, то есть такие, у которых кисти достигают колен, свидетельствуют об остром, дерзком, амбициозном уме, короткие же руки – об уме робком, жаждущем нанести вред».

«У меня руки короткие, – вздохнула сестра Евфразия, – и пальцы, как у ребенка. Но я задала вам этот вопрос не для того, чтобы узнать к чему предрасположена моя природа. Господь знает ее лучше меня, Он найдет ей подходящее применение. Я просто хотела выяснить, можно ли такими пальцами рисовать, или художникам нужны длинные и ловкие, как у клавесинистов и вышивальщиц…»

«Размеры тела значения не имеют, – ответила я, смутившись еще сильнее. – Главное, чтобы оно пребывало в добром здравии. Ремесло художника крайне утомительно. Приходится растирать краски, часами простаивать с поднятой рукой… Слабость, да, может стать препятствием. От пальцев же достаточно, чтобы их было десять. Хотя знавала я художников, отцовских приятелей, одноруких или покалеченных, писавших при помощи лишь пяти пальцев, а то и меньше. Один и вовсе зажимал кисть между большим и указательным пальцами ноги – и преуспел больше многих других».

Сестра Евфразия залилась серебристым девчоночьим смехом – не думаю, что подобное с ней случалось часто. Потом сказала, что теперь должна рассказать, зачем меня позвала. Уже год, может, больше, точно она не помнила, до нее доходили слухи о некой тринадцатилетней девочке, что писала Мадонну, да все никак не могла закончить лицо… Я вздрогнула, сразу поняв, чем закончится наш разговор. Мне стоило его оборвать, но отвлечь собеседницу оказалось не так-то просто.

С тех пор как она впервые об этом услышала, продолжала Евфразия, ей очень хотелось познакомиться с девочкой, которой Дева Мария даровала такую благодать. Но на то, чтобы узнать имя, ушло немало времени. Бриччи, дочь Бриччо… Она чистосердечно призналась, что так мне завидовала – не могла даже спать по ночам. Потому-то и прекратила поиски: чтобы себя наказать. Отречься от собственной воли, отвергнуть удовольствия, запретить все, что нравится, – вот долг монахини-кармелитки. Да, она победила этот свой грех, раздавив его, аки аспида[50], но искупить не смогла и каждый вечер после молитвы бичевала себя. Раны на спине, не успев зарубцеваться, воспалились, и даже сама настоятельница отругала Евфразию за излишнюю суровость, с которой она язвила собственное тело. Чрезмерность противна Господу. Босоногим кармелиткам общины Святого Иосифа бичевание разрешалось лишь раз в неделю.

Однако теперь она уже мне не завидует. И, более того, хотела бы стать мне подругой. Окажу ли я ей такую честь? «Сестра Евфразия Креста, – скромно начала я, – я не заслуживаю ни вашей зависти, ни вашей похвалы. Когда я писала ту Мадонну, мне было не тринадцать, а шестнадцать, и я не…»

«Вы не правы, моя дорогая, – перебила она. – Для художницы, которую избрала своей посланницей сама Дева Мария, похвалы бедной и неблагодарной грешницы вроде меня – пустяк, плевое дело».

Смущение сковало мне язык. Во рту пересохло – не cглотнуть. Я хотела признаться ей во всем, начать оправдываться, поскольку писала тот образ не по собственной воле, а, как и во многих других случаях, лишь подчиняясь чужой. Возможно, не так сильно я и упиралась, но отказать все равно бы не смогла.

Ничего из того, что делала, простившись с Джо на пороге в день шествия святого Гомобона, я не помню. Только что без сил рухнула на пол в своей комнате. Под ногами будто пропасть разверзлась. Белый свет стал мне не мил, ведь я держала свое счастье в руках – и упустила его. Жизнь, к которой я так стремилась, меня отвергла. Я молила Господа прикончить меня на месте, поскольку от будущего уже ничего не ждала и прожить его не желала.

Ночь я, должно быть, провела в беспамятстве, не бывшем ни сном, ни бодрствованием. Я не сознавала собственного существования. Мое тело, сердце, кровь, внутренние органы продолжали работать как заведенные, но будто бы помимо меня. Я словно наблюдала за собой издалека. Девушка, звавшаяся Плаутиллой, скорчилась на полу, подтянув колени к груди и прижавшись щекой к шершавой плитке. Но меня в ней не было, и достучаться до нее мне не удавалось. Я была гаснущим огоньком в лампе, жуком-точильщиком, подгрызающим потолочную балку, каплей дождя, стекающей по вощеной бумаге в окне.

Не знаю, сколько это продолжалось. Поутру мать обнаружила у меня жар, на сей раз неподдельный. Два, может, три дня спустя, придя в себя, я решила прибраться. Беспорядок оказался жуткий: кисти влажные, на порфировой плитке для растирания пигментов – корка засохшей лазури, краски на палитре еще свежие. Суконка, прикрывавшая мольберт, была сдвинута, обнажая правый угол холста. Того самого, моей «Мадонны с младенцем».

Лик, невероятно нежный, был завершен: щеки чуть тронуты румянцем, на алых губах играет улыбка, таинственный и невидимый свет, исходящий откуда-то справа, бросает на шеи Марии и младенца легкую тень.

Я всегда отрицала, что этот образ закончен моей рукой, и до сих пор не уверена, что сделала это сама. Базилио утверждает, что я написала Мадонну во сне. Альбина, напротив, убеждена, что ее написал отец, чтобы меня порадовать, хотя она вовсе не в его стиле.

Видеть эту картину мне было неловко. Хотелось отвернуть ее к стене, спрятав за выцветшей суконкой. Но отцу она так понравилась, что он решил повесить ее у себя над кроватью. А внизу поставил вазочку с цветами и лампадку – будто это алтарь. В комнате вечно стоял полумрак, и приятели, заходившие его навестить, мою Мадонну даже не замечали.

Пока однажды вечером не явился фра Плавт, художник из кармелитского монастыря. Они с отцом принялись обсуждать самую злободневную тему: гороскопы и приметы. В Риме только об этом и говорили: как выяснилось, даже сам папа римский верит в теорию астрального влияния на судьбы людей и, прежде чем принять какое-либо решение, всегда справляется о расположении планет. От созвездий, метеоров и комет беседа в итоге плавно перетекла к сверхъестественным проявлениям божественного начала и, наконец, к акеропитам. То есть нерукотворным образам.

Рим мог похвастать самым впечатляющим из них. Тем, что хранится в Санкта Санкторум, Святая Святых, куда ведет Святая лестница, ведь этот образ – защитник города, его талисман: пока он здесь, Рим будет нерушим. На вид это всего лишь деревянная доска, такая же, как многие другие. Она изображает Спасителя мира, хотя ныне можно увидеть лишь его лик: прочие части тела погребены под серебряным саркофагом, усыпанным драгоценными каменьями, а ноги совершенно стерты благовониями, притираниями и поцелуями верующих. Глаза Христа так велики и печальны, что у каждого, кто их видит, создается впечатление, будто на него смотрит сам Господь, Творец всего сущего, огорченный нашим несовершенством. В детстве нас всегда водили на шествия, во главе которых несли этот образ Спасителя, и мы всякий раз с трепетом вглядывались в эти глаза. А отец говорил, что это Господень автопортрет.

Быть может, эта мысль подвернулась ему случайно, а может, он обдумывал ее уже давно: факт в том, что отец небрежно, словно не придавая этому особого значения, упомянул о лике Богородицы, который возник на моем холсте словно бы сам собой. Шутил он или нет, по серьезному тону было не угадать. Но фра Плавт клюнул на приманку, как голодная рыба. «Покажите же мне ее!» – умолял несчастный монах. Отец в ответ велел ему просто поднять голову.

Не знаю, что такого увидел брат Плавт в этих нежных глазах, в материнском лице, так похожем на множество других. Однако он был тронут и пожелал благословить меня, осенив знаком креста. После чего, должно быть, пересказал всю историю братьям-кармелитам, а братья, в свою очередь, – верующим, что помогали им в больнице и на улицах Борго. Некоторое время спустя в нашу дверь постучалась некая вдова, пожелавшая увидеть чудесную Мадонну. Мать думала ее прогнать, но та предложила заплатить за право помолиться перед святым образом. Поначалу опешив, мать все-таки отказалась, проворчав, что мы люди набожные, а не какие-нибудь шарлатаны, торгующие воздухом.

Я же в ярости бросилась к отцу, вопрошая, сможет ли Мадонна простить его, простить меня за такой грех. Но отец ответил, что она уже нас простила. Богородица должна была мне помочь, ведь сам он этого сделать не мог. Вне всякого сомнения, это чудо позволит составить мне имя. «Пусть любопытство растет, пусть каждый захочет увидеть Пресвятую Деву, написанную девой-ребенком и завершенную ее собственной рукой. Шумиха поднимется невероятная, Плаутилла, а нам ведь нужно с чего-то начинать».

И вот теперь тень монашки напомнила мне об этом чуде с нежностью, к которой я оказалась не готова. Такой, как она, лгать не хотелось. Евфразия – личность целостная, неделимая, душа ее чиста, словно снежинка, мы же, Бриччи, – всего лишь актеры. Мы ничего не умеем и ничего не можем, кроме как играть свои роли. Единственное, чем нам остается гордиться, – тем, что обычно мы сами пишем себе реплики. Впрочем, я не могу похвастать и этим.

С самого начала затеянной отцом комедии я жила в страхе, что меня разоблачат как самозванку. Хотя в некотором смысле это было бы даже неплохо. И именно вас, сестра Евфразия Креста, я бы выбрала палачом. Свою Мадонну, о которой только и говорят, я срисовала с гравюры Бриччо, который, в свою очередь, скопировал рисунок кавалера д’Арпино. Я не хотела за нее браться и, по сути, не доделала. Это отец выбрал ее в качестве испытания. По завершении ученичества каждый подмастерье должен уметь придумать сюжет и написать на него картину среднего или большого размера. С меня как с женщины этого никогда бы не потребовали. Но испытание есть испытание: если я и в самом деле намеревалась стать художницей, однажды мне так или иначе пришлось бы взять кисть и написать по краю одной из своих работ заветное «INVENIT – PINXIT»[51]. Холст простоял на мольберте несколько месяцев. Я закончила его лишь потому, что, словно под действием каких-то чар, претворила в жизнь добрый совет, данный мне одним молодым художником, любовницей которого я думала стать и непременно стала бы, если бы прежде не уснула.

Но сестре Евфразии я всего этого не сказала. Возможно, мне помешал ее искренний восторг. Или шумная толпа родственниц и благотворительниц, запрудившая приемную монастыря кармелиток. Или, того хуже, ощущение, что мы не одни, что совсем рядом, невидимая для меня, сидит пожилая монашка из самых ревностных, смакуя и запоминая каждое наше слово, чтобы передать настоятельнице. Стыд или подозрительность? До сих пор не могу разобраться.

В первую нашу встречу Евфразия, учитывая мой возраст и социальное положение, куда ниже ее собственных, обращалась ко мне с преувеличенной любезностью. Она даже побеспокоилась о Базилио, который меня сопровождал, но не был допущен в приемную, поскольку в свои неполные четырнадцать лет представлял для монахинь смертельную опасность. Обитель Святого Иосифа располагалась у подножия Монте-Пинчо, уже за Корсо, и мой брат наверняка отправился поглазеть на мастерские художников: их в округе насчитывались десятки. «Будем надеяться, он не подхватит простуду, – печально заметила Евфразия. – Мы должны приглядывать за нашими меньшими братьями…» И только когда уже прозвенел звонок, возвещая об окончании приема, она, понизив голос до шепота, призналась, что тоже хотела бы заниматься живописью.

Это всегда было ее заветной мечтой. Настолько странной, противоестественной и постыдной, что она никогда не осмеливалась об этом заговорить. Ни в семье, ни в монастыре. Если бы об этом стало известно, ее отправили бы в лазарет, готовить масла, снадобья и горькие микстуры, которые монахини смешивали на продажу и тем кормились. Только мне, любимице Девы Марии, она решилась доверить тайну. Евфразия говорила, а я вдруг поняла, что шанс упущен. Она распахнула мне сердце, я же свое закрыла. Мы не смогли бы стать подругами, ведь перекоса, заложенного в фундамент наших отношений, мне уже не выровнять. Какой стыд: впервые в жизни оказаться кому-то нужной – и так отплатить! Я пообещала себе, что никогда больше не вернусь в эту приемную.

Евфразия попросила меня составить список того, что может быть ей полезно для занятий. К несчастью, отец-вышивальщик, сам числившийся в Академии Святого Луки, не передал дочери познаний в области рисунка и даже не позволял следить за тем, как сам он управляется с иглой. А в монастыре возможности брать уроки у нее не было. В обители Святого Иосифа монахинь принуждали смиряться с тем, что противно их чувствам и вкусу. Вот почему, донесся шепот столь тихий, что мне пришлось прижаться ухом к решетке, она притворилась, что ненавидит картины. Вероятно, памятуя о столь фанатичном отвращении сестры Евфразии к живописи, настоятельница разрешила ей поместить несколько образков в келье. Точнее сказать, заставила.

От подобных умозаключений у меня голова пошла кругом. И все же я была польщена тем, что она обратилась именно ко мне: ведь я по-прежнему не смела считать себя художницей. Быть может, это и дало мне шанс загладить вину. Я пообещала, что одолжу ей свой альбом с рисунками: копиями Рафаэля, Гвидо Рени, Арпино, Пьетро да Кортоны, занесу буквально на следующей неделе…

«Лучше не надо, – перебила она, – вы ведь не кровная родственница и к тому же девушка. Вас просто не пустят: настоятельница и без того сделала исключение, в ближайшем будущем вам в приемную хода нет. Правила здесь очень строгие. Будьте любезны, передайте альбом моему брату».

Именно там, у решетки приемной в монастыре Святого Иосифа, я впервые услышала об Эльпидио Бенедетти. «Мы очень любим друг друга, – мечтательно вздохнула Евфразия, – помогаем, всё друг другу поверяем. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что больше никогда его не обниму».

Ее отец, синьор Андреа Бенедетти, с годами ставший невероятным, практически одержимым святошей, воспитал дочь в страхе перед Адом, казни которого живописал ей ежедневно. Он внушил Евфразии уверенность в том, что мир, эта юдоль похоти и греха, уже сам по себе является преддверием геенны огненной и что любой поступок может ввергнуть ее в преисподнюю. Вот почему она добровольно решила отказаться от мирской жизни – но не от Эльпидио. Как бы ей хотелось взять брата с собой в монастырь! Эльпидио был на тринадцать лет младше, и она баловала его почти как мать. На время послушничества, чтобы сломить волю, Евфразию, как того требует устав, лишили самого дорогого, запретив видеться с братом. Его отсутствие стало для Евфразии настоящей пыткой. Не иметь возможности пригладить ему волосы, взять за руку, прижаться щекой ко лбу, чтобы проверить, нет ли у него жара… Порой она вдруг просыпалась среди ночи с ощущением, что его кудри щекочут ей губы.

Вступив в общину Святого Иосифа, она отказалась от наследства, дав отцу и братьям, Эльпидио и Гауденцио, шанс на лучшую жизнь. Дома ей постоянно давали понять, что она – обуза, и Евфразия сама привыкла считать себя таковой. Со временем, движимый теми же причинами, Гауденцио, пусть и неохотно, тоже ушел в монахи, избрав обитель Святого Онуфрия на Яникуле. Зато Эльпидио, любимчик отца, смог продолжить учебу. В один прекрасный день он женится, чтобы имя и кровь Бенедетти жили в веках. Сестра Евфразия была совершенно уверена, что Эльпидио добьется успеха, а значит, ее самопожертвование окажется не напрасным.

«У вас благородное сердце! – восхищенно воскликнула я, – уверена, брат будет вам признателен». «Он мне ничем не обязан, “renunciatio et donatio”[52] я совершила по собственной воле», – возразила Евфразия. И рассказала, что это случилось 17 апреля 1628 года. Дон Джованни Пальтриньери, брат матери и ее духовник, пошел с ней к нотариусу. Сама она уже считала себя сестрой Евфразией, но обета еще не приняла и, напуганная происходящим, просто хотела скорее вернуться в обитель. Нотариус читал, а дядя-священник, зная, что племянница не разумеет латыни, вполголоса бормотал ей на ухо положенные формулы, из которых она вынесла только то, что в монастырь поступает из религиозного рвения, да еще осознание, что решение это вечно и бесповоротно. Впрочем, ей до сих пор помнился пассаж, подтверждавший, что дарение свершается «ex pura mera et vera liberalitate mea»[53]. Нотариус велел Евфразии подписать трехстраничный документ, из которого она не прочла ни строчки. Почерк у нее был неуверенный, руки дрожали: в окружении стольких ученых людей она стыдилась своего невежества.

Сейчас в ее голосе не было ни обиды, ни безропотного подчинения – напротив, в нем чувствовалась невероятная радость, отчего мое уважение к ней переросло едва ли не в благоговение. Я бы не смогла пожертвовать собой ради Базилио, даже из чувства долга. Но я вообще слишком горда и, пока позволит здоровье, а старость не отнимет возможности трудиться и содержать себя самой, не стану считать себя обузой.

«Я вас прошу, – продолжала Евфразия, – встретиться с Эльпидио. Ради меня. Разглядите его как следует, запечатлейте в памяти каждую черточку. А после нарисуйте мне его портрет, обычным карандашом. Врата монастыря разделяют нас уже восемь лет: когда я видела брата в последний раз, он был совсем ребенком и, скорее всего, здорово изменился. Только не носите этот рисунок к нам домой. Родители явно не одобрят моей страсти к живописи. Мать сочтет ее капризом, отец – грехом. Но все совсем не так, хотя пока я предпочла бы об этом не распространяться. Простите, мне очень нужна ваша помощь. Эльпидио как раз закончил учебу, ему больше не нужно посещать занятия в университете, так что он может зайти, когда вам удобно».

На это я ответила, что не смогу оправдать перед отцом визит молодого человека вроде Эльпидио Бенедетти, и сестра Евфразия немедленно предложила назначить встречу там, где ничто не скомпрометировало бы нас обоих. Неподалеку от ворот Порта дель Пополо, в начале виа Бабуино, при монастыре Девы Марии на Святой горе, принадлежащем босоногим кармелитам, есть небольшая церквушка. Исповедником там служит один знакомый священник. Я могла бы прийти туда в следующую пятницу, за час до «Аве Мария», а если кто спросит, сказать, что ищу падре Камилло. Который, скорее всего, будет отсутствовать, поскольку недавно отбыл на Сицилию. И не нужно бояться себя скомпрометировать: беседа продлится всего пару минут – в самый раз, чтобы передать Эльпидио альбом и запомнить черты его лица.

Так, из общей для нас с сестрой Евфразией несвободы, мы с Эльпидио и познакомились – вопреки правилам и приличиям. Отныне пути назад не было.

Бенедетти приблизился ко мне, ступая бесшумно, несмело и уже раскаиваясь в своем непозволительном поведении. Под мышкой у него была сумка с книгами – довольно весомая, судя по тому, с каким облегчением Эльпидио сбросил ее на скамью. «Кирпичи юриспруденции», – усмехнулся он, продемонстрировав идеальные зубы: крупные, ровные, белые.

Физиогномическая теория научила меня, что зубы, плод смешения влажного с сухим, являются основой тела, как фундаменты – основой зданий, которые возводят архитекторы. Крупные, крепкие, частые зубы выдают человека, крепкого телом и смелого духом, сильного как лев, уверенного, лишенного сомнений и склонного к благородству.

Много лет спустя я познакомилась с одной парижской принцессой, весьма сведущей в подобных материях, и она объяснила, что мужчина с хорошими зубами никогда не обратится ко злу. Можно сказать, единственная полезная разновидность красоты. Если бы я знала это раньше, не так стыдилась бы того, что я нахожу подобную особенность привлекательной.

«Я первым из Бенедетти окончил университет, – начал он, желая произвести впечатление. – Так что мне впору быть счастливым. И все же я – самое жалкое насекомое, какие только есть на земле. Потому что теперь мне придется искать себе применение, а значит, с молодостью покончено. Флавия… я хотел сказать, Евфразия, то есть сестра Евфразия Креста, вам наверняка рассказала: я бы скорее выстрелил себе в голову из аркебузы, чем пошел учиться. Но выбор-то у нас небогатый, верно?»

«Человек сам волен выбирать, каким ему быть», – возразила я, вспомнив моральный урок о Пифагоровой букве, преподанный мне отцом и описанный в брошюре, разлетевшейся за считаные дни, чем он ужасно гордился: даже заставил меня выучить текст наизусть. Я же потом всю жизнь стыдилась своей несдержанности в ту первую встречу.

«Вот вы, синьор Бенедетти, учились в университете, знаете греческий и наверняка видели букву ипсилон. Это самая важная буква алфавита. Ножка у нее одна, но выше она разделяется на две ветви. Правую, узкую и крутую, венчает плоская вершина, левая – более пологая, но на конце загибается вниз, как пальмовый лист. Пифагор использовал эту букву в качестве символа двух дорог, которые открываются нам на протяжении всей жизни. Одна, узкая и трудная, требует от нас усилий, жертв, страданий, зато со временем становится ровной; другая – широкая, удобная и легкая, изогнувшись, уводит в никуда. Эти две дороги лежат перед каждым, и мы вольны сами выбирать свой путь. Вернее, – уточнила я, – вы, мужчины, вольны».

Эльпидио Бенедетти оглядел меня с любопытством. В свои двадцать пять он был длинен и тощ, словно марионетка. Весь в черном, черноволосый, чем-то похожий на баклана, с неправильными чертами, будто его собрали из нескольких выкроек, смешав в общую кучу самые разные атрибуты: короткий клюв ржанки, оттопыренные лисьи уши-треугольнички, печальные серые глаза, близко посаженные, маленькие и недоверчивые, как у пугливой пичуги, крепкую челюсть и острые скулы старого солдата, пухлые, как у блудницы, губы, хитрую усмешку придворного – или, быть может, священника. Инженьери наделил бы его сладострастием, смекалкой, болтливостью и долгой жизнью.

«Ипсилон, ипсилон… Надо запомнить», – повторил явно позабавленный Эльпидио и проворно схватил протянутый альбом. Но, несмотря на очевидное желание его раскрыть, не сделал этого, а только уставился на меня своими пронзительными серыми глазами. Интересно, что такого рассказала ему обо мне Евфразия.

«Дочь Бриччо! Повезло же вам иметь отца-писателя!» – воскликнул он наконец, да так громко, что послушник, сосредоточенно подметавший крохотную церквушку, возмущенно обернулся. «Вы первый, кто так думает, синьор Бенедетти», – улыбнулась я, приободрившись. Как глупо! Все, кого я знала, считали графоманию Бриччо нашей бедой. Похоже, Бенедетти счел меня наивной дурочкой, ведь я не сразу распознала издевку.

«Я читаю его с младых ногтей, – продолжил он с сардонической ухмылкой. – Хотя не сказал бы, что автор из любимых. Бриччо был моим наказанием. Стоило мне согрешить, отец усаживал меня читать назидательные книги, написанные исключительно глубоко религиозными людьми. Когда я опоздал на заупокойную мессу по деду, он велел мне вызубрить роль Иуды в “Снятии Иисуса с креста”, а когда обидел сестру, наказал “Мученичеством святой девы Кристины”. Автор этих пьес был монахом. Или мне так только казалось. О том, что обе эти работы принадлежат перу Бриччо, писавшего под псевдонимом, мне потом рассказали однокашники по Римскому колледжу, где его комедии, фарсы и рассказы о жестоких преступлениях передавали друг другу тайком, из-под полы… Как ни жаль, вынужден признаться, что ни одного из них я не читал. Мне тогда приходилось составлять речи в духе Цицерона и отчеты в стиле Тацита, подстраиваться под синтаксис крючкотворов и борзописцев дня нынешнего, только и умеющих, что разрабатывать заумные теории да махать кадилом перед носом у властей предержащих. Живая проза вашего отца могла бы пробудить во мне безрассудное стремление к независимости. А это последнее, что нужно, если я не собираюсь погубить собственную жизнь».

«Придворного мира еще и в глаза не видели, а уже пресмыкаетесь», – бросила я, рассерженная тем, как непринужденно он осуждает работы отца и всю его жизнь. «Приходится соответствовать, – усмехнулся Бенедетти. – Недостаток средств не позволяет мне жить своим умом. Зато есть надежда устроиться секретарем к какому-нибудь кардиналу. Стоит ему заподозрить, что у меня в голове копошится мыслишка-другая, меня назавтра же уволят».

«Вы весьма дерзки, синьор Бенедетти, – упрекнула я его. – Благодарите Бога, если найдется кардинал, который положит вам жалованье. Впрочем, не думаю, что вас ждет подобная удача. Вы не умеете держать язык за зубами, а в Риме это серьезный недостаток. При дворе либо хлопают, либо молчат».

По правде сказать, легкомысленность Эльпидио меня даже забавляла, и я бы с удовольствием продолжила эти препирательства. Отец не раз говорил, что люди подобны пустым горшкам: не услышав голоса, не поймешь, есть ли в них изъян. Но задерживаться дольше было уже невозможно: монахи непременно узнали бы меня, хоть я и постаралась натянуть широкополую фетровую шляпу почти до самого носа. Пришлось уйти, ничего более не добавив. Спиной, от шеи до самых щиколоток, я чувствовала взгляд Бенедетти. А когда обернулась у дверей, чтобы перекреститься, он так и сидел на скамье, уставившись мне вслед.

Эльпидио догнал меня, когда я, опустив голову, миновала остерию «У мавра», у дверей которой вечно ошивались неотесанные завсегдатаи игорных притонов, и вышла на ничейную территорию у ворот Порта дель Пополо. Некоторое время мы молча прошагали рядом. «А вы куда интереснее вашей Мадонны, – невпопад воскликнул он. – Я слышал, она весьма старомодна и, не коснись ее рука Богородицы, не имела бы никакой ценности. Мне кажется, вы способны написать получше».

«И уже написала», – ответила я, вспыхнув от негодования. Как смеет этот новоявленный законник судить о художнице, работ которой не видел?

«Сомневаюсь, – заявил Эльпидио, похоже, только обрадовавшись, что так удачно разжег мой гнев. – Женщины не слишком-то способны к искусству. То же, впрочем, касается музыки и философии. Как учит нас история, ни одной из них не сравниться с настоящими мастерами».

«Возможно, мне удастся вас переубедить. Моя мастерская в Борго Веккьо, над остерией “Три колонны”, – обиженно бросила я. – Спросите Бриччи, нас там все знают. Я пишу картины небольшого формата, идеально подходящие для украшения кухни: вазы с цветами, корзины с фруктами, яблоки, груши, виноградные грозди, вишни, каштаны, смотря по сезону, также битую птицу и фазанов на белых скатертях. А для частных молелен – наиболее известных святых и самых разнообразных Мадонн: в небесах, во славе, но предпочтительно с младенцем, идеально подходящие для спален и кабинетов. Цену можете обсудить с отцом, Бриччо – мой посредник».

Бенедетти явно не ожидал от меня столь грубого и практичного суждения о живописи, а уж тем более – столь прямолинейного приглашения. Иезуиты вбили ему в голову, что в наш век те, кто не умеет скрывать правды, не умеют и жить; более того, Эльпидио стремился попасть ко двору, где скрытность почитают непреложным условием, а истину – всего лишь очередным секретом, имеющим свою цену. Густо покраснев, словно ему назначила свидание какая-нибудь гулящая девица, он уже не знал, куда и взглянуть, отчего серые глаза блуждали от моих рук к губам и обратно.

«Я не разбираюсь в живописи, Плаутилла Бриччи, – признался он наконец. – И всегда презирал ее, поскольку связывал с трудами отца, который утратил зрение, вышивая ризы для священников. Мне же пристало работать не руками, будто последнему каменщику, а собственным разумом, как человеку благородному. Если бы я, как вы утверждаете, мог выбирать, каким человеком стать, я выбрал бы правую сторону Пифагоровой буквы, путь более трудный: стал бы писателем».

«Должна вас расстроить: в литературе вы тоже не разбираетесь», – оборвала я эти излияния и ускорила шаг. Было ветрено, и мне вовсе не хотелось задерживаться из-за этого наглеца. В кошельке у меня на поясе лежала пара монет, чтобы заплатить за переправу через Тибр, но недавно случилось наводнение, и я опасалась, что не найду лодки. А мост Святого Ангела был слишком далеко – до темноты не успеть. Да и в любом случае, не идти же переулками между церковью Святого Роха и рекой, где каждая встречная женщина зарабатывала на жизнь проституцией!

Бенедетти прыгнул в лодку, когда перевозчик уже отвязывал чалку. Сперва я хотела возмутиться тем, что он позволил себе последовать за мной, но не решилась, чтобы прочие пассажиры не подумали, будто меня провожает мужчина. Лодка была перегружена, и я смогла устроиться только на кормовой скамье. Бенедетти протиснулся ко мне. Он все еще тяжело дышал: похоже, не привык загонять добычу.

Испарения, тянувшиеся от реки, сгущались в серебристый туман. Мутный поток кишел бревнами, ветками, стульями, подушками. Наводнение оказалось настолько сильным, что Тибр, выйдя из берегов, снес склады леса и лачуги в низинных кварталах, совершенно лишив их скудной мебели и обстановки. Кое-кто из живших на первых этажах утонул. Лодку сильно качало, будто мы плыли по морю.

«Какой счастливый случай! Порою сами звезды сулят нам встречу», – принялся оправдываться Бенедетти, хотя я ничего не сказала. Воспользовавшись теснотой, он прижался ко мне, стиснув мою ногу коленями. Я почувствовала приятное тепло, однако вынуждена была отреагировать. «За неимением лучшего оправдания слабым приходится делать вид, будто они не замечают стрекала», – поддразнила я Бенедетти. Тот смутился, над верхней губой заблестели капельки пота. «Мы можем противиться тому, что чувствует тело, но не в нашей власти изгнать из разума терзающие нас мысли», – изрек он, пощекотав кончиками пальцев тыльную сторону моего запястья – единственный участок кожи, не прикрытый рукавом платья. «И что же это за мысли?» – с наигранным безразличием поинтересовалась я. «Лишь одна, – ответил он, схватив мою руку и поднеся ее к губам, – это вы». Но тут лицо его побледнело, словно при виде призрака. Расширив глаза, он уставился в точку за моей спиной. Я обернулась. По грязно-бурым волнам плыл ослепительно белый продолговатый предмет, заканчивающийся чем-то похожим на ступню. Это была нога.

Спустя мгновение она канула в водоворот. И тут же со дна, словно чертик на пружинке, явился иной образ, ничуть не менее ужасный: человеческая голова в обрамлении темных кудрей, с которой, словно щупальца, свисали клочья плоти. «Медуза», – подумала я, отводя взгляд.

Помощник, что-то крикнув лодочнику, уперся шестом в следующий труп, на сей раз целый, который несло прямо на лодку. Его удалось оттолкнуть – но не ту гору останков, что приближалась к нам со скоростью пушечного ядра. Эта масса, по форме больше похожая на кусок мыла, ударилась о борт. Лодка накренилась, отчего мы повалились друг на друга, канат выскользнул из рук лодочника, и не успел он сказать «аминь», как течение отнесло нас на самую середину Тибра.

Меня прижало ко дну лодки, лицо накрыла пола сутаны Бенедетти: чтобы не упасть, он ухватил меня за ноги. Я чувствовала его ладони на икрах – подобная интимность была просто возмутительна, хотя и неизбежна: подняться мешали другие пассажиры, вцепившиеся в борт или тоже растянувшиеся на дне. А нас тем временем относило все дальше, мотая по воде, словно щепку. Над лодкой пролетели неровные ряды кипарисов, окружающих мавзолей Августа, и карнизы палаццо Боргезе. Теплилась слабая надежда сесть на мель в повороте, но вот уже остались позади и башни за пьяцца Навона… Все вопили от ужаса. Я прекрасно знала, что ждет нас впереди, по левому борту. Туда-то и мчалась неуправляемая лодка. В сумерках мельница казалась еще внушительнее. Мы будем перемолоты лопастями ее колес, и уже никто не в силах это предотвратить. Река кишела мертвыми телами. Разорванные на куски или целые, а то и успевшие разложиться, совершенно нагие, они кружились в водоворотах, тонули в омутах, чтобы затем снова всплыть на поверхность и распасться у нас на глазах: словно ладья Харона несла нас прямо в Ад.

«Это наказание Господне за мое богохульство, – простонал Бенедетти, вонзив ногти в мою плоть. – Боже, прости меня и помилуй мою душу!» Колесо водяной мельницы, зловеще скрипя, уже нависало над нами. Оно было все ближе и ближе, пока, наконец, склизко чавкнув и окатив нас с ног до головы, не оторвало от борта давешнюю гору останков и не взметнуло ее вверх, безжалостно раздирая в клочья.

Лодку пронесло мимо. Течение выбросило нас, живых и невредимых, чуть дальше, на глинистый холмик, заваленный буреломом, под аркой моста Святого Ангела. Наши крики привлекли внимание солдат из замка, которые и пришли нам на помощь, перебросив дощатые мостки, чтобы мы могли выбраться на берег. Провонявшие илом, мокрые как мыши, мы с Эльпидио не осмеливались поднять глаз, укоряя себя за то, что почувствовали влечение друг к другу и даже в этом признались.

Возможно, это было и впрямь наказанием Господним. Однако у лодочника нашлось другое объяснение. «Пару дней назад из-за паводка обрушились катакомбы, – буднично поведал он офицеру, небрежно тряхнув седеющими патлами, которые немедленно рассыпались по плечам. – В субботу я выловил десяток покойников, вчера – пятнадцать, остальных унесло течением. Их находят повсюду, аж до самого устья».

Такого объяснения нам вполне хватило. Бенедетти стиснул мою руку в своей, однако теперь на его лице не отражалось ни малейших следов раскаяния. В суматохе с него слетела шляпа. И не только она. То, что я считала смоляными кудрями, оказалось лишь париком, под которым обнаружились каштановые, коротко остриженные волосы, выбритые кругом на макушке. Он принял постриг. И понял, что я это заметила. Скрывать было бесполезно. Однако Эльпидио все-таки решил снова надеть шляпу – и на голову ему обрушился мутный водопад. «Когда мне было пятнадцать, отец выхлопотал для меня у самого могущественного из своих клиентов бенефиций, обол святого Петра[54], – прошептал он. – Предполагалось, что это поможет продолжить учебу, ведь мне до конца моей жизни причитается по несколько скудо ежемесячно. Однако меня заверили, что взамен я должен буду кое-чем поступиться. Что мне придется носить священническое одеяние и непременную тонзуру, употреблять доходы от бенефиция лишь на собственное содержание, к тому же весьма умеренное, а если оные доходы превысят мои потребности, обратить излишки на благо нуждающихся. От меня также требовалось не погрязнуть в ереси, разврате, беспутстве, безумствах, гневе, симонии[55]. И дать обет безбрачия. До пятнадцати лет единственными известными мне лицами противоположного пола были моя мать и сестра, и мне казалось, что все женщины похожи на них, что суть их жизни – молитвы, раскаяние и покаяние: прямо скажем, не самые желанные спутницы. Я с радостью принял этот пожизненный бенефиций и до сего дня был совершенно убежден, что извлек из него превеликую пользу. Понадобилась встреча с вами, Плаутилла Бриччи, чтобы понять, от чего именно меня уговорили отказаться».

«Я не стану осквернять источники вашего спасения грехом»[56], – с ехидством, поначалу удивившим меня саму, заявила я. «Рад видеть, что в дьявола вы не верите», – ответил он. «Верю, но не боюсь», – парировала я. Эльпидио усмехнулся, поскольку знал, как знала и я, что повстречал человека, которому суждено сыграть в его жизни крайне важную роль. Объяснить причины подобной убежденности мы – парочка замкнутых, неопытных юнцов, – не могли, и тем не менее она была абсолютной, как нечто неизбежное, предначертанное.

«Я зайду в ближайшую субботу, Плаутилла», – пообещал он. И я сбежала по мосткам столь поспешно, что оставила у него в руках перчатку.

Я провела с Эльпидио меньше часа. Каждая сказанная им фраза меня раздражала, а редкое безобразие черт повергало в смущение. Его талант вечно говорить невпопад, непочтительно и даже оскорбительно для собеседника казался почти феноменальным. Мы только и делали, что спорили да бранились. Первым проблескам наших чувств салютовал целый легион мертвецов. Из-за него, Бенедетти, не удержавшегося на ногах, драгоценный альбом с лучшими моими рисунками, плод многолетних трудов, канул в Тибр. Хуже предзнаменований о начале нашей дружбы и быть не могло. Однако, несмотря на это – или, может, именно поэтому, – я не могла дождаться его появления.

Я предупредила сестру, что к нам зайдет бенефициар «обола святого Петра», который собрался купить одну из моих картин. «Священник! – неодобрительно скривилась Альбина. – Куда ни глянь, везде одни священники, монахи, епископы, кардиналы, аббаты, рясы! Помоги, Дева Мария, защитница наша! Что за напасть быть честной женщиной в Риме…» Конечно, Альбина пошутила, однако, к несчастью, оказалась совершенно права. Мужчины составляли шестьдесят процентов населения нашего города, и все же, несмотря на то что мы, женщины, оставались в меньшинстве, нас по-прежнему было слишком много. Монастыри не могли принять всех желающих, и практически каждой семье приходилось приглядывать за своими дочерьми самостоятельно. Аббатов, священников, монахов интересовали проститутки или женщины замужние, а вовсе не девственницы.

«А этот твой бенефициар – он что же, монах, священник или просто мирянин в сутане?» – не отставала Альбина. Я ответила, что не знаю. Слишком уж богобоязненным Бенедетти не выглядел, рясы не носил, зато ходил в парике, что могло стоить ему отлучения. «Ну, монах там или священник, особой разницы нет, – вздохнула Альбина. – Клирик есть клирик. Для нас, девушек, прямо скажем, самый пагубный и бесполезный из мужчин».

Тем не менее она решила поработать над моим внешним видом, которым я, по ее словам, явно пренебрегала: провела гребешком идеальный пробор на макушке, завила щипцами пару локонов, чтобы исправить форму лица, посредством булавок и нескольких стежков подогнала на меня самое нарядное из трех своих платьев. Правда, насколько она знала, еще ни один бенефициар не отказался от состояния ради женщины, ведь деньги всегда берут верх над сердцем. Но разве кто-то может заглянуть в будущее?

Однако Эльпидио Бенедетти так и не пришел.

Подобные предложения принимают с восторгом и вечной благодарностью. С того самого дня, как Эльпидио окончил учебу, синьор Андреа Бенедетти не переставал заискивать и целовать руки кардиналам да прелатам – из тех, что занимали в курии хоть какую-то должность и заказывали у него в прошлом вышитые мантии и ризы, – предлагая им услуги сына, добившегося блестящих успехов в риторике, философии и праве, обладавшего пытливым умом и мягким характером; иными словами, наделенного всеми возможными качествами для того, чтобы стать идеальным секретарем. Но его усилия пропадали втуне, поскольку Рим кишел молодыми людьми, священниками, мирянами или готовыми в зависимости от обстоятельств стать теми или другими, римлянами или чужестранцами, отпрысками благородных кровей или зажиточных горожан, чьи достоинства, впрочем, подкреплялись и более вескими аргументами. Синьор Бенедетти успел впасть в глубокое отчаяние, когда распорядитель двора кардинала Барберини срочно вызвал его во дворец.

Столь высокой аудиенции синьор Бенедетти еще не удостаивался и в назначенный день ожидал от кардинала-племянника разве что жалоб на какой-то изъян, портивший облачение, которое он лично доставил совсем недавно. Должно быть, полагал он, выкройка где-то не совпала с моделью, одобренной его высокопреосвященством: наверняка всего лишь предлог задержать платеж. Безрассудные траты расточительных Барберини в конечном итоге сказывались на тех жалких крохах, что перепадали ремесленникам не столь важным.

Андреа Бенедетти застал его высокопреосвященство в припадке нервного возбуждения, которое было чуждо его флегматичной натуре и осталось бы совершенно непостижимым, не предупреди распорядитель двора, что кардинал Франческо опасается за судьбу живописца Романелли. Этот помощник синьора Берреттини, уроженец Витербо, служил его высокопреосвященству с таким рвением, что едва не уморил себя работой и теперь, совершенно изнуренный лихорадкой, уже которую неделю не поднимался с постели. Барберини холил и лелеял этого молодого человека, словно редкий цветок, всячески превознося его репутацию, потчевал деликатесами, приготовленными дворцовым поваром, заботился, как о близком родственнике, и даже представить не мог подобной потери.

Именно поэтому кардинал-племянник велел Бенедетти как можно скорее предоставить ему одеяло, расшитое золотыми нитями, чтобы он мог заключить Романелли в объятия Святого Креста. Лекарства, прописанные личным врачом Барберини, оказались бесполезны, и теперь спасти юношу могла только вера.

Бенедетти принялся было лить елей, восхваляя невероятное великодушие его высокопреосвященства, расточаемое на простого художника. Кардинал раздраженно ответил, что протеже дорог ему не меньше, чем любой из приближенных. Такой возможности Бенедетти упустить не мог и поспешил заметить, что великодушие Барберини общеизвестно: однако кардинал, без сомнения, помнит и другого юношу, его возлюбленного сына Эльпидио, который также мечтает поступить на службу.

Разумеется, кардинал Франческо успел забыть об Эльпидио – всего лишь одном из сыновей многочисленных просителей, мечтавших о милости, – и не слишком доверял его отцу: несколько лет назад папский вышивальщик оказался замешан в омерзительном процессе о содомии; правда, наказания он сумел избежать, выдав себя за жертву, а не за соучастника злодеяния, но в глазах Барберини, стремившегося к безупречности, его репутация по-прежнему была запятнана подозрениями. Что ж, продемонстрировав толику благосклонности, можно найти применение обоим. Этот крохобор Бенедетти явился как раз вовремя.

«Стало быть, ваш сын ищет места?» – спросил кардинал Барберини, словно очнувшись от раздумий. Бенедетти кивнул, искусно скрыв за непроницаемым выражением теплящуюся в сердце надежду. «Что ж, я испытываю искреннее расположение к вашему сыну, – заявил Барберини. – Уверен, лакей из него выйдет достойный. Считайте, что он принят. Пускай явится после обеда, его внесут в списки и подпишут бумаги. А на рассвете приходит в дорожном платье, взяв с собой не более одного сундука. Отплытие завтра же из Рипа-Гранде, если река окажется судоходной после всех этих дождей. Если же нет, пускай ожидает во дворце, вместе со свитой».

«Отплытие?» – растерянно пробормотал Бенедетти. За исключением летних выездов в городок Поджо-Миртето – где у Бенедетти еще оставалось кое-какое имущество, капелла в церкви и, главное, семейный склеп, – его сын Эльпидио еще ни разу не покидал Рима. «Он едет за границу, – отрезал кардинал. – И в отлучке пробудет долго. С нанимателем познакомится по прибытии. Я за него ручаюсь».

Бенедетти склонился в таком глубоком поклоне, что едва сумел распрямиться. «Ваш покорнейший слуга», – пробормотал он, силясь преодолеть боль, пульсирующую в спине. Размерами жалованья, обязанностями или хотя бы именем нанимателя, которому Эльпидио станет служить, отец поинтересоваться не осмелился, предпочтя не знать ни того, ни другого, ни третьего. Ведь принять предложенное кардиналом место Эльпидио пришлось бы в любом случае. Так уж было заведено в Риме.

Пятясь, чтобы не поворачиваться к его высокопреосвященству спиной, он был уже почти на пороге, когда Барберини все-таки произнес имя, выплюнув эти шесть слогов с такой неприязнью, что Бенедетти в ту же секунду понял: он в ловушке. Похоже, место только потому и числилось вакантным, что не нашлось глупца или безумца, чтобы его занять. Святейший кардинал Барберини ни к кому не относился к такой глухой ненавистью, как к человеку, на служение которому только что обрек Эльпидио. Думая облагодетельствовать, отец навлек на голову сына проклятие. Карьера Эльпидио при дворе оборвалась, не начавшись. Не считая самого папы, Франческо Барберини был самым могущественным человеком в Риме: не случайно его называли кардиналом-хозяином. И кто же наймет слугу его злейшего врага?

Синьор Бенедетти сообщил Эльпидио только то, что нашел ему место. Сын должен был немедленно бежать к портному, чтобы надставить платье – из которого, будучи тощим и длинным, торчал, как стебель спаржи, – и к цирюльнику, чтобы чище выбрить тонзуру, а после спешно собрать сундук, взяв с собой как можно меньше вещей и всего несколько книг, поскольку каюты, выделенные для свиты нунция, и так переполнены, и лишнего груза корабль принять на борт не сможет. «Сундук? Корабль? Нунций?» – забросал его вопросами Эльпидио. «Чрезвычайный нунций его святейшества, апостольский протонотарий монсеньор Джулио Маццарини, – уточнил синьор Бенедетти. – Ты присоединишься к нему в Париже и будешь сопровождать к месту постоянного пребывания, в Авиньон. Это во Франции».

«Ого!» – изумленно воскликнул Эльпидио. Еще бы: он и представить не мог, что первое же место станет его пропуском в сферу настоящей власти. Молодые выпускники университетов обычно подвизались переписчиками судебных решений о краже скота и церковных подсвечников или кропали вшивенькие панегирики для какого-нибудь захудалого кардинала, референдария Сигнатуры[57]. Джулио Маццарини, Мазарино, Мазарини или как там его, черт возьми, звали, был в то время самым обсуждаемым человеком в Риме.

Эльпидио знал его – правда, понаслышке – еще с тех пор, как, семи лет от роду, поступил в Римский колледж: не проходило и дня, чтобы тамошним ученикам не привели в пример подвиги их предшественника. Мазарини тоже учился у иезуитов, так что поминали его часто – с ностальгией и в то же время с некоторой обидой. Он был самым одаренным в классе, однако таланты свои использовал не как лестницу к новым знаниям, а как удобный табурет. С годами вокруг него сгустился ореол загадочности. Семейство Мазарини владело в провинции кое-какими землями и имуществом, однако богаты они не были, и все же Джулио жил как князь, ничуть не хуже отпрыска рода Колонна, юного Джероламо, к которому его приставили еще в детстве – составлять компанию и присмотреть, если придется. В Риме оба они предавались всевозможным порокам, за что и были отправлены в Испанию, где, в суровости иберийских нравов, им предстояло, продолжив обучение, окончить университет, а заодно и очиститься от скверны. Впрочем, вернулись они еще разнузданнее прежнего, да к тому же отравленные испанским пороком: страстью к грандиозности и показной роскоши. За одну ночь Мазарини тратил теперь больше денег, чем его отец, управляющий семейства Колонна, мог заработать за целый год. Он ставил на кон тысячи скудо – и выигрывал. Если Мазарини не жульничал – в чем вскорости уверили себя абсолютно все, – то, безусловно, был главным везунчиком в Риме.

А вот видел его Эльпидио только раз, и то издали. В марте 1622 года, во время церемонии канонизации Игнатия Лойолы[58], иезуиты устроили театрализованное представление и в последний момент позвали на главную роль Мазарини. Его сценический талант оказался просто ошеломляющим. Будучи прирожденным актером, он заставил колледж зайтись аплодисментами. Эльпидио было всего двенадцать, и этот двадцатилетний красавчик, словно сошедший со страниц рыцарского романа, показался ему великолепным образцом для подражания. Позже, стараясь не выдать своей влюбленности – поскольку Мазарини, по сути, стал его первой любовью, – Эльпидио донимал всех знакомых расспросами, куда мог подеваться тот очаровательный «Игнатий Лойола». Однако Мазарини уже не было в Риме.

По окончании университета он, как и сам Эльпидио, пытаясь подыскать себе место, решил сделать карьеру в армии – самой неподходящей сфере для столь галантной и уступчивой натуры: и все же этот невозможный капитан папского войска оказался столь искусен, что умудрился выйти в отставку без ран и повреждений, после чего поступить секретарем к апостольскому нунцию в Милане, кардиналу Саккетти, и стать настолько незаменимым, чтобы самому быть назначенным временным нунцием, когда его покровителя отозвали в Рим. На этом посту, доставшемся Мазарини внезапно и явно превосходящем его компетенции, он неожиданно проявил редкие дипломатические способности, примирив французскую и испанскую армии, стоявшие друг против друга под стенами Казале. Эта война наносила немалый урон амбициям папы, упорно мечтавшего о Риме – государстве без собственной армии, промышленности и почти без экономики – как о великой европейской державе. Однако, убедив Францию с Испанией подписать мир, Мазарини вместо заслуженной благодарности Урбана VIII лишь вызвал у того серьезные опасения. Этот молодой человек, даже не имевший герба, обрел покровителя куда более могущественного, нежели Колонна или Саккетти: самого Ришелье, первого министра короля Людовика XIII. Того, кто осмелился предложить Мазарини на пост апостольского нунция во Франции, вынудив папу скомпрометировать себя отказом. Впрочем, Мазарини все равно отправился во Францию, чтобы вдоволь насладиться жизнью при парижском дворе, а Ришелье баловал его, словно собственного крестника. Вот папа с кардиналом-племянником и решили, пока не поздно, избавиться от выскочки. Урбан VIII отозвал Мазарини в Авиньон, что должно было подрезать ему крылья. Должность чрезвычайного нунция, обязавшая его перебраться в Прованс, подальше от королевского двора, была своего рода ссылкой.

«Кардинал Барберини вручит тебе писания отца Пассаванти. Читай их во время плавания: они содержат превосходные советы по спасению твоей души. Но прежде чем ты уедешь, я хочу, чтобы ты исповедался и очистился, поскольку тебе надлежит быть сильным, дабы противостоять искушениям: к несчастью, сын мой, – хмуро признался Бенедетти, – твой наниматель – великий греховодник».

Эльпидио церемонно кивнул, чтобы скрыть от отца радость. Он поступает на службу к человеку чуть за тридцать, а не к какому-нибудь старому пню! Такие грешат не меньше, но из страха перед близящейся смертью только и знают, что возносить покаянные молитвы во благо миру. Самому Эльпидио едва исполнилось двадцать пять, и сосуществование со стариком было бы для него мучением.

Да и о грехах Мазарини он знал куда больше синьора Бенедетти. Бархатный взгляд, длинные вьющиеся волосы, до блеска начищенные сапоги и шпага на боку, ленты и крахмальные кружевные воротники, самые элегантные во всем Риме камзолы, цветистая речь, готовность одарить собеседника изысканными и крайне дорогими подарками: Джулио – как фамильярно называли его иезуиты, уже мысленно включившие бывшего ученика в свои ряды, хотя сам он их избегал, – казалось, был обречен губить душу каждого встречного. Он соблазнял деньгами: совсем недавно, например, вызвал громкий скандал, когда выдал сестер замуж за римских князей с баснословным приданым, нисколько не заботясь о вполне очевидных выводах, которые из этого последовали – мол, подобное богатство неизвестного происхождения можно нажить только незаконным путем. Он соблазнял своим обаянием дам, прелатов, пажей, певцов. Он совершенно покорил Антонио, двадцатилетнего папского племянника, которого дядя тоже сделал кардиналом. Антонио хотел взять фаворита к себе, назначить распорядителем двора, и только благодаря отчаянному сопротивлению брата Франческо и самого папы все-таки не принял его на службу. Короче говоря, Джулио Мазарини был не то реинкарнацией Люцифера, избранного ангела Господня, обреченного на падение, не то самим врагом рода человеческого, Сатаной.

Впрочем, подобные пересуды не только не обескуражили, но и, напротив, вдохновили Эльпидио. Если Джулио Мазарини удалось избегнуть заурядной отцовской судьбы, почему бы ему самому не добиться того же? В присутствии синьора Бенедетти он, разумеется, высказал сомнения и даже опасения по поводу нового места, но, едва оставшись один, пустился в безумный пляс, подпрыгивая и выкидывая коленца, словно заправский акробат. «Это мой шанс, – говорил он себе. – При должной ловкости я не просижу всю жизнь сиднем, завидуя тем, кто, подобно моему отцу, разбогател, работая руками. Мне не придется становиться священником, я не умру в безвестности. Я своего добьюсь».

В тот день у нас с Эльпидио была назначена встреча. Однако сперва он отправился на исповедь, чтобы не ссориться перед отбытием с отцом; затем изучил список – сплошь сладости, веера, шкатулки, благовония, книги и безделушки, – который Мазарини, намереваясь завоевать дружбу парижан, передал ему с поручением раздобыть искомое в той или иной римской лавке, каковое поручение Эльпидио и поспешил исполнить, чтобы не ссориться перед отбытием со своим новым господином, которого еще не знал и которому желал угодить, опасаясь, что в противном случае его с ходу возненавидят как шпиона, навязанного кардиналом Барберино, пославшего молодого человека в Париж, чтобы заставить соперника вернуться в Авиньон – аристократический, но сонный, провинциальный и, без сомнения, не более привлекательный для неистового чрезвычайного нунция, чем тюремная камера.

До отъезда мы так и не встретились. Эльпидио лишь прислал мальчишку, и тот передал мне записку, нацарапанную в такой спешке, что чернила совсем смазались.

«Мой новообретенный друг, я ныряю в гибельный океан двора и совершенно к этому не готов, но памятую о том, что вы мне сказали. Отныне постарайтесь быть снисходительной к сплетням о Джулио Мазарини, что до вас доносят, ведь, пока он платит, мне придется быть на его стороне. Я покидаю Рим счастливым, как король, но с горьким сожалением, носящим ваше имя. Ваш друг Эльпидио Бенедетти».

С той поры я начала интересоваться Францией. До отъезда Эльпидио она была для меня лишь родным краем самого высокомерного из наших жильцов, мастера раскатывать «р» и делать ударение на последнем слоге каждого слова; названием нации, которой, как и Испании, суждено было определить саму мою жизнь. Абстрактной сущностью, государством, которым, насколько мне было известно, правил сюзерен, но управлял двор. То есть, полагаю, не слишком отличным от нашего.

Но теперь, узнав, что там обретается Эльпидио, я старалась заполучить как можно больше информации о ней, прочитывая все, что могла отыскать. Отец рисовал географические карты и планы всего мира, писал отчеты о событиях, случавшихся повсеместно. Однако Франция так и не появилась на страницах его рукописей. Она оставалась за пределами его горизонта.

Я перерыла десятки томов нашей библиотеки, выискивая на пожелтевших страницах хотя бы слово, способное привести меня к нему, помочь представить его в этом новом мире, в высшем свете, который его у меня отнял. И ничего не нашла. Но забывать все-таки не собиралась. Да и не могла. Наш концерт будто прервали после первых же нот. Музыкальная фраза, сыгранная в унисон виолой и клавесином, повисла в воздухе. Однако про себя я ее завершила. Кончился август, пошли дожди, потом наступили сизые октябрьские дни и лиловые осенние сумерки. С каждой неделей я все сильнее ощущала его присутствие. Я видела его таким, каким оставила под аркой моста: моя перчатка в руке, на щеках липкая грязь, глаза светятся изумлением и невыразимой радостью.

Сестра Евфразия умоляла меня нарисовать его портрет, но я не знала, как оправдать перед отцом мужское лицо, столь внезапно возникшее в альбоме, и после нескольких попыток представить его в образе святого или мученика отказалась от этой затеи. Посвящать себя ему я могла только по ночам, в спальне, когда Альбина засыпала и никто не мог меня потревожить.

Отец учил всегда начинать с деталей, и я сперва изобразила рот, эти пухлые губы, так не подходящие священнослужителю. Потом зубы – ровные, белые, которых я словно бы касалась, растушевывая пальцем угольные штрихи.

Так часы, украденные у сна, проведенные в сумраке комнаты, едва освещенной огоньком свечи, стали для меня самым желанным временем дня – как если бы у нас с ним каждую ночь бывали свидания. Моя жизнь замерла: при свете дня в ней ничего не случалось, зато тьма принадлежала нам целиком.

У меня ушел не один месяц, чтобы воссоздать в уме, а затем и на бумаге необычные черты его лица, вложить в этот запечатленный образ жизнь, дрожь мысли и чувства. Но когда в конце концов Эльпидио Бенедетти на рисунке стал настолько похож на мои воспоминания, что вытеснил их из памяти, я поняла, что не смогу подарить этот портрет сестре Евфразии. Молодой человек, с любопытством и легкой иронией улыбавшийся с листа бумаги, устремив на зрителя пронзительный взгляд, не был ее братом. Он стал иным, поскольку таким увидела его я. Этот мужчина был моим.

Я спрятала рисунок под матрасом и все последующие месяцы посвятила действу, которое любому стороннему наблюдателю показалось бы бессмысленным – и все же таковым не было. Я уменьшала портрет до тех пор, пока он не оказался достаточно мал, чтобы вложить его в медальон, ладанку, амулет и носить под рубашкой.

Теперь Эльпидио Бенедетти, даже если он никогда не вернется из Франции, даже если никогда не придет на свидание, всегда пребудет со мной.

В декабре сестре Евфразии удалось добиться, чтобы меня снова пустили побеседовать с ней в приемной. Она рассказала, что, едва прибыв во Францию, в Рюэй, замок Ришелье близ Парижа, где жил Мазарини, еще не отойдя от долгого путешествия, ее любимый брат был принят его величеством, и король встретил Эльпидио с благосклонностью, достойной камерьера Мазарини, которого очень ценил. Я ей не поверила. Мне это показалось невероятным бахвальством. Эльпидио Бенедетти, такой нескладный, ни слова не знающий по-французски, – перед самим Людовиком XIII! Подобной сцены я представить себе не могла.

Официально должность Эльпидио называлась «камер-лакей». Подчиненная роль среди многочисленной прислуги, ставящая его после дворецкого, постельничего, камердинера, кравчего и личного повара; ниже эконома, капеллана, библиотекаря, казначея и врача, но выше простого лакея, стольника, ключника и конюшего. Впрочем, особого значения все эти чины не имели: они служили лишь для начисления жалованья. А получал Эльпидио разве что чуть больше пажей и конюхов. Главное – он был секретарем Джулио Мазарини.

Чем занимается секретарь чрезвычайного нунция, я тогда не знала, как не знаю и по сей день. Эльпидио как-то обмолвился, что именно на службе у Мазарини усвоил: получив место, сперва нужно разобраться в нанимателе, а уж потом браться за поручение. Только так становишься необходимым. Хотя слишком уж уверенным в благосклонности сильных мира сего нельзя быть никогда.

В Париже, к его невероятному сожалению, они пробыли совсем недолго. Папа поручил ему выдворить Мазарини в Авиньон, и эту задачу пришлось выполнять. Во Францию Эльпидио отправился не для того, чтобы получать милости даром, а в надежде их заслужить. По правде сказать, Мазарини под тем или иным предлогом как мог откладывал отъезд. Он не хотел, чтобы у французов сложилось впечатление, будто его смещают за нерадивость, а у римского двора – будто он преследует собственные интересы в ущерб папским. Однако промедление породило недовольство, сплетни, инсинуации – как в Риме, так и в Париже. И в конце концов уехать пришлось.

В Авиньоне Мазарини впал в состояние глухой меланхолии. Скуку он разгонял, устраивая празднества и приемы, куда слетались сонмы красоток, сколь ярких, столь и распутных; впрочем, секретаря, как ни жаль, приглашением не удостаивал. Звал только в залу, превращенную в игорный дом, но уже через час Эльпидио совсем выбивался из сил и, просидев за столом до ночи, глядел больше не в карты – те все никак не шли, – а на прелести бойкой мадам д’Ампю, которую считал доступной, но по неопытности и скудости средств не осмеливался приблизиться (а годы спустя изошел желчью, узнав, что сия прекрасная дама стала любовницей другого свитского Мазарини, вознагражденного к тому же за службу титулом епископа Фрежюсского, что изумило всех, в особенности саму мадам). А то рассеянно испрашивал у секретаря совета о комедии, которую задумал поставить, вдохновившись парижскими развлечениями – истории пастушки, влюбившейся в слепого, – так, впрочем, и не сподобившись написать ни строчки.

Лакей-секретарь квартировал в великолепном дворце апостольского нунция, где имел рабочий кабинет и даже собственного слугу, однако хозяин вызывал его редко, сообщая только о самых тривиальных своих действиях. Казалось, Мазарини из кожи вон лезет, пытаясь оправдаться перед папой: он отрицал, что в Париже вел себя неподобающим образом, чем и заслужил ссылку в Авиньон; что проигрывал неслыханные суммы, утверждая, будто играл только ради развлечения Ришелье. В попытках исправить положение он писал давнему другу Паоло Маккарани, а также умолял Антонио Барберини ходатайствовать перед дядей о его возвращении в Рим – однако за четыре месяца не получил ответа, и это молчание юного кардинала, на которого он возлагал такие надежды, повергло нунция в отчаяние. Свои письма он шифровал, и именно Эльпидио переводил слова в цифры.

Однако в тайной переписке, шедшей вроде бы без ведома секретаря, Мазарини признавался парижским друзьям, что к стыду своему задолжал 106 000 ливров и вынужден был оставить в залог все драгоценности и столовое серебро, но тут же наделал новых долгов. И теперь отчаянно искал того, кто ссудит ему хотя бы 52 000 лир, чтобы расплатиться с агентом кардинала Савойского, желавшего получить свои деньги к маю. Чудовищность этих сумм приводила Эльпидио в замешательство: подобные масштабы он не мог даже представить.

Мазарини также рассыпался в льстивых заискиваниях перед Ришелье, дойдя до того, что описывал приятелю министра, с каким наслаждением стал бы садовником в Рюэе, даже если пришлось бы целыми днями чистить фонтаны, выполняя повеления графа Ножана – персонажа, с которым не стоило встречаться без намерения обожать, – лишь бы сей великий муж, кардинал, одарил его взамен каким-нибудь ласковым прозвищем. А Эльпидио – поглощавший переписку, о которой не должен был знать, словно захватывающий роман, – сокрушенно думал: «Что за шедевр покорности, остроумия, подобострастия! Впрочем, я и сам мог бы желать того же. Будь мой хозяин садовником, я предпочел бы стать его граблями, чем оставаться Эльпидио Бенедетти, прозябающим в отцовском доме в квартале Понте!» Чтобы не влюбиться в Мазарини, с ним стоило не встречаться.

На самом деле Джулио зашел еще дальше. Уверяя мнимого глухого Антонио Барберини, что хочет вернуться в Рим, он в то же время замышлял вместе с Ришелье свой отзыв в Париж, чтобы там поступить на службу к королю и королеве Анне.

Как бы ни пытался Рим подорвать их взаимное доверие, пару лет назад Ришелье и впрямь представил Мазарини правителям Франции, худшей монаршей паре во всей Европе: набожному, страдающему аллергией на женщин импотенту – и чувственной, властной голубоглазой блондинке, испанке по рождению и языку, которую придворные-французы прозвали «лярвой». Людовик XIII и Анна Австрийская ненавидели и избегали друг друга, они десятилетиями не спали вместе, если вообще когда-либо это делали, поэтому наследников у них не было. И то, что Мазарини смог соблазнить их кротостью и отмеченной обоими обходительностью, стало настоящим шедевром – дипломатии, обаяния, дальновидности.

Письма, адресованные в Рим, нунций диктовал лично, а вот направленные в Париж от своего полузаброшенного секретаря скрывал, опасаясь, что тот передаст их кардиналу Франческо.

Эльпидио потратил не одну неделю, чтобы их обнаружить. Оставалось понять, как признаться хозяину, что он не только не намерен сообщать Барберини об этих маневрах, но и надеется на их успешное завершение. Сам он готов был последовать за Мазарини, более того, умолял взять его с собой в Париж. Франция очаровала его с самого первого дня. Женщины здесь были красавицами, речи – свободными, пейзажи – милыми, язык – музыкальным, а люди, старики и молодые, священники и миряне, – поголовно фривольными и непревзойденными экспертами в вопросах любви и пола. Ему, взращенному под сенью креста и вынужденному соблюдать целибат, дабы иметь возможность продолжить учебу, Франция показалась райским садом.

Мне он не писал. Забыл, тотчас же. Каждый из мужчин моей жизни сумел обрести секрет счастья в дальних краях. Я же не покидала Рима. И на то, чтобы узнать этот секрет, мне потребовалась целая жизнь.

С момента отъезда Эльпидио прошло уже почти два года, когда апрельским утром я получила письмо от Романелли. На бумаге стояла печать Барберини: пчелы. Тон был формальным. Джо приглашал меня в свою мастерскую в палаццо Канчеллерия на собрание «художественной академии». Пришли он такое письмо раньше, я бы расстроилась, однако теперь ничего иного и не ждала. Будь это предложение встретиться в каком-нибудь винограднике или злачном местечке, я бы пошла. А так прочитала с удивлением, но равнодушно. Письмо я порвала. Что для меня теперь значил Романелли? И с чего он решил, будто я прибегу, виляя хвостиком, стоит только поманить?

Но после я передумала. Посоветовалась с Альбиной, будто между делом поинтересовавшись, как бы она поступила, если бы Романелли снова возник на горизонте и попросил с ним встретиться. «Пошла бы тотчас же, – не раздумывая ответила сестра. – Ведь я его больше не люблю. А слаще мести и быть не может».

Я тоже больше его не любила. Поэтому спросила у отца позволения пойти. И он, польщенный тем, что любимчик Барберини вспомнил об ученице своего былого учителя, позволил. Мне предстояло явиться в палаццо Канчеллерия – здание, внушавшее римлянам страх, поскольку эта массивная, непроницаемая громада, высившаяся подобно крепости в самом сердце города, служила символом власти, могущества и нашей ничтожности. Раньше я не только не переступала его порога, но и близко не подходила к стенам.

Джо встретил меня в мастерской, расположившейся на первом этаже. Она оказалась просторной и светлой. Античные статуи, помещенные на постаменты или в ниши, словно разглядывали полотна разной степени готовности, ожидающие на мольбертах или у стен, пока подсохнут краски, а художник нанесет последние штрихи или перепишет детали. Были здесь и картоны – для фресок залы графини Матильды в Ватикане и гобеленов, заказанных кардиналом Барберини, который вознамерился устроить мануфактуру, способную конкурировать с лионскими. Количество и размер этих работ наглядно показали мне, какой путь одолел всего за несколько лет приятель моей юности.

Я робела, но Джо встретил меня по-свойски, будто мы простились лишь накануне. Он предложил мне мороженого, от которого я отказалась, чувствуя ком в горле – то ли от благоговения, то ли от ностальгии, – а после отвел к дальней стене. Темная ткань скрывала нечто, по форме напоминавшее крупный холст. «Это картон для сопрапорты, надарочного образа для базилики Святого Петра, – объяснил он. – Я работал над ним два года, осталось только сдать. Кардиналы из Конгрегации преподобной фабрики[59] давят, требуют поскорее перебраться в базилику и перенести контуры на стену. Напишу их гуашью, это будет недолго. Церемония открытия через несколько месяцев, надеюсь, народу соберется немало. Но ты все увидишь первой».

«Я?» – вырвалось у меня. С какой стати Романелли демонстрировать какой-то Бриччи свое творение, написанное для Святого Петра? Папа носит его на руках, кардинал-племянник обожает, даже этот тиран, кавалер Бернини, без согласия которого ни один художник не получит признания в Риме, – и тот ценит. Его картины нежны, композиции классичны, фигуры совершенны, изящность несравненна. Я ему не нужна.

«Это самый важный заказ из всех, что я когда-либо получал, – с неожиданной грустью сказал Джо. – Вот уж не думал, что он вызовет такую волну ненависти. С тех пор, как стало известно, что я буду писать в базилике, у меня не осталось ни единого друга. Даже мастер обиделся, посчитав оказанную мне честь оскорблением: мол, я еще слишком молод, не заслужил. Сам целую вечность наслаждался благосклонностью сильных мира сего – и не смог перенести, что теперь они обратили свой взор на меня, сделав из ученика соперника. По правде сказать, наши светила опасаются, что в базилике попросту не останется места для росписи, что я последним из художников удостоюсь подобной чести. Я помещу образ над входом в Григорианскую капеллу, напротив «Распятия святого Петра» Пассиньяно. Место довольно-таки престижное: если работа понравится, я стану мастером и смогу работать самостоятельно. Достигну величия. Риск провалиться – выше некуда. Все только этого и ждут, даже пистоли зарядили. Но сюжет мне настолько близок, что я и секунды не колебался. Переплачивают, кстати, страшно. Восемьсот скудо, веришь? Хотя я взялся бы и бесплатно».

«Но я-то тут при чем?» – удивленно поинтересовалась я, поскольку и впрямь этого не понимала. «Ты просто взгляни, – настаивал он, теребя кисточку шнура. – Скажешь, подлинник перед тобой или так, подделка. Я пойму. И больше ни о чем не спрошу».

«Что тебе до моих слов, Джо? – возразила я. – Двадцатилетняя дилетантка, чье суждение стоит не больше, чем у того башмачника из истории про Апеллеса. Nec supra crepidam…» Романелли, не ответив, потянул за кончик шнура, и ткань, словно занавес, отъехала в сторону. Композиция оказалась простой, краски – яркими и чистыми, как и во всех прочих его картинах. Джо явно неплохо изучил Рафаэля: отец оценил бы. А на земле выделялась темная тень, край которой касался ноги простоволосой молодой женщины. Эту тень отбрасывала фигура святого Петра, стоявшего рядом. Женщины он не трогал: одной тени оказалось достаточно, чтобы изгнать из нее бесов. Потому что она была бесноватой. Одержимой, юродивой, безумной. И это была я.

Если бы святой Петр не прошел мимо, эта женщина так и корчилась бы на земле, однако художник не стал изображать ее с заломленными руками, как сделал бы кто другой, чтобы подчеркнуть одержимость бесами. Для живописца одержимые – возможность продемонстрировать свое мастерство другим живописцам, а зрителям внушить суеверный ужас. Здесь же только сползшее с плеч платье, всклокоченные волосы и застывший взгляд выдавали припадок. Джо поймал ее за миг до падения: судороги оставили тело, и терзавший его дух покинул женщину. Тень защитила и исцелила ее. Спасла.

Картина была великолепна. С тех пор, как Джо съехал из «Трех колонн», я не видела ни одной его работы, но даже представить себе не могла, что он способен так писать.

«Даже жаль, что она закончена, теперь придется с ней расстаться, – сказал Джо. – Но добавить уже нечего. Улучшить ее я не смогу, только испорчу. И все-таки, закрывая глаза, я вспоминаю тебя, вспоминаю себя. В тот вечер я тоже был совсем близко, моя тень ласкала твое тело. А где блуждал твой дух, пока ты спала, я не знаю. Мне хотелось обнять, прижаться, но тебя ничто не должно было коснуться. Ты была свободна. То был момент высшей тайны и благодати. И другого такого я не переживу. Мы не будем вместе, Плаутилла. Подобного шанса нам больше не представится. Таков мой обет верности тебе.

Может, со временем мы с тобой станем чужими. Но останется моя картина, ее увидят все, и тысячи, сотни тысяч паломников, пройдя под ней, прочтя в путеводителях «Джованни Франческо Романелли, “Святой Петр исцеляет бесноватую”», попытаются вспомнить, где читали об этом эпизоде – возможно, в «Деяниях апостолов»? Это ведь не настоящее чудо, это даже не исцеление, а лишь обнажение того, что сокрыто, того добра, что мы, не говоря ни слова, не соприкасаясь телесно, друг для друга творим, ты – для меня, я – для тебя, и я знаю только один способ об этом рассказать, и пускай никто никогда не узнает, что это про нас, но даже когда ни тебя, ни меня не станет, этот образ пребудет здесь, и мы навсегда останемся юными и невинными, и моя тень, коснувшись тебя, прогонит твоих демонов, и ты будешь свободна».

Я молча стояла рядом с ним перед картоном, не зная, что сказать. Всматривалась, пока каждая линия, каждая деталь не запечатлелись в памяти. Я не поздравила его с удачной работой, не поблагодарила за несравненный, бесценный дар, на который никогда не смогу ответить. Только утерла глаза платком, который достала из сумочки, и позволила ему увидеть эти слезы. Джо оставалось лишь перенести картину на стену, а после отправиться туда, куда поведет его жизнь. Подальше от меня.

Последнюю статью отцу удалось опубликовать в 1632-м: те, над которыми он трудился позже – испытывая непереносимую боль, исторгая крики и стоны столь мучительные, что нам приходилось затыкать уши воском, – копились, так и не напечатанные, на столе. Бриччо больше не мог добывать новости и сенсации, и другие писаки быстро его вытеснили. Матери он сказал, что силы остались только на то, чтобы подготовиться к смерти. Но сперва предстояло разобраться с дочерьми и Базилио. С такой ношей на сердце он уйти не мог.

И одно оказалось не легче другого. Базилио, робкий, словно мышонок, был о себе крайне высокого мнения и отказывался поступать в ученики к любому мастеру, кроме самых лучших. Он презирал ремесленников, всех этих лентяев, каменщиков и кровельщиков, к числу которых вынужден был отнести и нашего отца. С придыханием отзываясь о Пьетро да Кортоне, он дошел до того, что свысока судил и о Романелли, который, благодаря милостям кардинала Барберини и интригам Бернини, с каждым днем обретал все большую славу и гонорары. Однако лучшие мастера не ценили учеников вроде Базилио – строптивых, обидчивых и надменных, как павлины. Ни у кого из них мой брат не продержался и двух недель. Он задирал и поколачивал соучеников, а порой, дожив всего до пятнадцати лет, позволял себе спорить с мастером. Его послушать, так весь мир сговорился ставить ему палки в колеса на пути к успеху. Что поделаешь, такова судьба гения.

Отец сотни раз повторял навязшую в зубах пословицу: сына жени, когда захочешь, дочерей выдавай, когда сможешь. Но денег на приданое обеим у него не хватало. Пристроить выходило только одну, и его выбор неизменно падал на Альбину. Однако у Альбины никого на примете не было, да и спрос на нее был невелик. К тому же холостяки попадались в расставленные отцом сети еще реже, чем белые мухи. Что до меня, то от мысли найти мне мужа он отказался, и я его понимала.

Приданого для меня он не испрашивал ни у Братства Благой вести, ни у кого-либо еще. А когда Альбина принималась его этим попрекать, отвечал, что я страдаю скрытым недугом и попросту не смогу перенести всех тягот брака. Если же Альбина замечала, что приступы у меня случаются уже не так часто и что здоровье мое теперь даже лучше, чем у нее самой, Бриччо возражал, что улучшение это произошло лишь благодаря уединенной жизни, которую я веду, а главное, отсутствию страстей и страданий. Отец клялся и божился, что хочет меня защитить. Возможно, он и впрямь в это верил. И, возможно, даже был прав. Но я чувствовала, что он никогда меня не отпустит. Не только потому, что я была ему нужна или он хотел, чтобы я была рядом. Нет, он создал меня. Я стала его новой личностью. И чтобы продолжать жить, ему приходилось держать меня при себе.

Вот почему он так радовался моим редким успехам. Главным для меня было научиться жить своим ремеслом, поскольку сам он, задушенный, как и все прочие римляне, налогами, введенными Барберини ради финансирования двора, зрелищ, строительства дворца и многочисленных церквей, потихоньку начал проедать сбережения. Денег становилось все меньше, а его труды перестали нас обеспечивать. Комедии Бриччо постоянно переиздавались, но только в Венеции, так что их продажа не принесла автору ни единого скудо. В Риме же враги окончательно похоронили его репутацию.

Об этом я узнала по вине – или, может, благодаря – Эльпидио в конце 1637 года. Я по-прежнему навещала его сестру Евфразию. Устав ордена босоногих кармелиток оказался не столь строгим, как она считала, поступая в обитель Святого Иосифа. Да, от них требовали хранить молчание, но на деле многие охотно болтали, редко посещали хор и избегали трапезной. Да, приходилось повсюду носить грубое облачение, однако временами кое-кому из монахинь удавалось протащить в келью платье поудобнее, другой – комнатную собачку, подруге Евфразии – даже «Верного пастуха»[60] или еще какой роман. Вот и мне, юной девушке, удалось добиться разрешения встречаться с ней в приемной. Я ходила туда раз в месяц, а она, вся трепеща, ожидала меня с нетерпением, словно дочь или возлюбленную.

Евфразия Бенедетти вообще была женщиной странной, совсем не похожей на тех, кого я знала или о ком слышала от знакомых. В своих лихорадочных, пылких беседах мы почти всегда говорили о живописи. «Мы любим одно и то же, – сказал она однажды, – что делает нас родственными душами. Нельзя всерьез полюбить того, кто нас не понимает».

Впрочем, наши разговоры не ограничивались одной теорией. Кармелитки намеревались расписать кое-какие из монастырских помещений, однако в монашеский корпус, отведенный для затворниц, пускать мужчин не собирались. Даже высокочтимого Андреа Сакки, придворного живописца кардинала Антонио Барберини, уже написавшего над вратами монастыря трогательную «Святую Терезу в молитве и мыслях о Рае», чья сестра сама была монашкой в этих стенах. Поэтому настоятельница уполномочила сестру Евфразию самостоятельно расписать кельи.

Та, простершись на каменном полу во время общего покаяния, все-таки призналась в своей страсти к живописи. Ее наказывали, бичевали, запирали в келье, на протяжении нескольких месяцев заставляли готовить еду и составлять лекарства, но после оправдали. Поэтому, когда она из любви к Господу, Богоматери и святой Терезе Авильской неосторожно предложила себя на роль монастырской художницы, настоятельница дала ей позволение. Тут уж Евфразии пришлось признаться, что ни малейшего опыта в живописи у нее нет. Настоятельница ответила, что образы предназначаются в назидание монахиням и что от нее просят не красоты, но убеждения в покорности и любви к Господу. Ее пламенной веры будет довольно.

На дюжину образов у сестры Евфразии ушло не одно десятилетие. За исключением «Рождества» над дверями церкви, я ни одного не видела. Но мы так часто их обсуждали, что я знаю все о позах персонажей во «Встрече Иисуса с самарянкой у колодца», «Экстазе святой Терезы» или о выражении лица «Кающейся Магдалины». Я знаю, что они наивны и полны огрехов, что ей стоило бы писать их фреской, а не маслом, чего она, по незнанию техники и физической слабости, сделать не смогла: женщине не под силу работать кистью по двенадцать часов подряд, стоя на коленях или вытянувшись во весь рост на лесах, поскольку фресочник не должен допускать, чтобы штукатурка высохла. Я знаю, что она нарушала пропорции, могла эффектнее проработать переходы тона и светотени. А еще знаю, что, собравшись за трапезой, принимая причастие или проходя через общую залу по пути в кельи, монахини садятся поразмыслить под этими росписями. Образы сестры Евфразии Креста призваны направлять всю их жизнь – и в самом деле выполняют эту возвышенную, благородную миссию, на которую ни одна из моих картин не годится, хотя, разумеется, написаны они неизмеримо лучше.

Тем утром, впрочем, мы говорили вовсе не о живописи. Четырнадцать месяцев спустя после отъезда Эльпидио вернулся в Рим. Вернулся вместе с Мазарини, который тщетно надеялся заполучить должность папского нунция во Франции, но снова был отвергнут Урбаном VIII. Эльпидио он у себя на службе решил не оставлять и, когда истек срок, попросту не продлил контракт. Официальной причиной считалось то, что Мазарини переезжал в дом кардинала Антонио Барберини, куда не мог взять с собой слугу, не говоря уж о секретаре. Так Эльпидио остался без работы, поскольку кардинал Франческо теперь считал его сообщником бывшего хозяина, ставшего к тому же распорядителем двора ненавистного брата-соперника, а сам Мазарини по-прежнему не доверял преданности того, кто навязан ему Барберини. Таким образом, Эльпидио вызывал подозрения у обоих, и перспектив найти другое место у него не было. Дядя-священник каждый божий день убеждал его принять обеты, ведь все кардиналы в Риме желают стать папами, все прелаты – кардиналами, а все придворные – прелатами: если хочешь добиться успеха, нельзя останавливаться на полпути. Эльпидио колебался, однако понимал, что с каждым днем причин упираться у него все меньше. Ко мне он так и не вернулся.

По словам Евфразии, ее братом овладели равнодушие и меланхолия. Разочарованный придворными интригами, он мечтал об уединении в пустыне или на лоне природы и все время проводил, запершись в комнате, за чтением. Так он и узнал об ужасном оскорблении, нанесенном моему отцу, которого я сама иначе не заметила бы. Именно несдержанности Эльпидио я обязана одним из самых печальных дней в моей жизни.

«Брат принимает вашу репутацию художницы очень близко к сердцу, – осторожно начала сестра Евфразия, коснувшись ледяными руками кончиков моих пальцев, – и умоляет простить за то, что избрал меня вестницей для своих наставлений».

«Меня это удивляет и даже возмущает, поскольку ваш брат не знает моих работ и нисколько не интересуется живописью», – вспыхнула я. «Однако он человек понимающий, – повторила Евфразия, – и потому предлагает вам взять псевдоним. Чтобы привлечь клиентов из высших сфер, вам нужно имя: броское, изысканное, аристократическое. Урания Евмения, Полинния Европия, Миртилла Сиринга… Ваша собственная фамилия может вам навредить».

Причину столь неожиданного и обидного совета сестра Евфразия объяснить не пожелала. Только шепнула, чтобы я заглянула под кружева, переданные мне монашкой при «колесе»[61]: в них спрятана книга с заложенной страницей. Однако просила читать только в полном уединении и никому не рассказывать, кто мне ее дал.

Это была сатира под названием «Евдемия», уже давно ходившая в списках, затем тайно напечатанная во Франции и запрещенная в Риме, поскольку двор ее осудил, а папа так и вовсе пригрозил сжечь вместе с автором, если, конечно, узнает, кто скрывается под псевдонимом Ничо Эритрео. Евдемия отождествлялась с Римом. Автор поливал грязью не только чревоугодие монахов и низшего духовенства, но и порочность пурпурных шапок, шантажируемых юнцами, чьи грядки они так и норовили засадить своими благочестивыми корнеплодами, тщеславие академиков, ученых и наставников, – короче говоря, дурно отзывался о многих, да в общем-то практически обо всех, однако высказывался с таким изяществом и остроумием, что даже те, кто добивался сурового приговора для автора, в конце концов принялись его цитировать. «Евдемия» сыграла при дворе Барберини ту же роль, что и «Сатирикон» Петрония – для Нерона.

В экипаже, который наняла, чтобы добраться домой, я попыталась прочесть заложенную страницу, почти прижав книгу к крохотному окошку, поскольку на дворе стоял пасмурный ноябрь, и буквы, набранные изысканным эльзевиром[62], расплывались в его сером свете. Сцена, взятая из книги VII, разворачивалась в лавке книготорговца Тавманта: некий Птеротий сносил оскорбления одного из присутствующих – как выяснилось позже, самого автора. Однако, одолев всего несколько строк, я вынуждена была сдаться: они оказались написаны на слишком вычурной для меня латыни.

Я и по сей день корю себя за то, что отнесла книгу отцу. Я знала, что на заложенной странице упоминается о нем – и все же попросила перевести. Быть может, оттого что слишком любила Бриччо и желала наконец освободиться от его гнета. А может, именно ради этой любви, потому что была единственной, кто его уважал. Умолчав о том, что известно всем, я бы его обманула. А он вовсе не заслуживал моей жалости. Он был великим человеком.

Нацепив круглые очки, отец сдвинул их к переносице и решительным тоном прочел: «И не стыдно тебе мешать имена столь выдающихся людей с именем Джано-матрасника?» Произнеся собственное прозвище, его голос не дрогнул. Бриччо даже нашел в себе силы объяснить, что перед нами так называемый роман с ключом, а персонажи, скрытые под античными именами, в самом деле существуют и вполне узнаваемы для читателя. Так, греческим богом Тавмантом, вне всякого сомнения, был владелец книжной лавки под вывеской с изображением солнца на площади Навона, а писателем Птеротием – Лев Аллаций[63].

«Ужель не постеснялся ты добавить к работам столь славных авторов плебейские куплеты слабоумного, которые горланят на перекрестках или в остериях и марают ими веера? Может, он задарма набил тебе матрас, вот ты и счел его достойным стоять в одном ряду с истинными мастерами? Ну же, давай, вычеркни мое имя из списка литераторов… я предпочту прослыть невеждой, не разумеющим латыни, чем соседствовать с Джано».

Мне было стыдно перед отцом. Я здорово рассердилась на Эльпидио и возненавидела писателя, под прикрытием анонимности скатившегося до оскорблений. Впрочем, отец утверждал, что раскусил, кем может быть этот Ничо Эритрео[64]. Одно время тот читал проповеди на собраниях самых благочестивых братств, писал оратории и духовные пьесы, скупал чисто номинальные должности, вроде «инспектора канала Маррана», не предполагающие ни полномочий, ни ответственности, ни работы, зато числом титулов теперь мог переплюнуть какого-нибудь маркиза. До изумления наглый в своей непоследовательности, он блеял панегирики – и сам же сетовал, что живет в век апологий, тайного сговора посредственностей с целью пробиться к славе. А отойдя от активной жизни, поселился на вилле на холме Монте-Марио и оттуда, словно жаба из болота, квакал как против ленивого и невежественного народа-паразита – не желая походить на который даже отказался от итальянского языка в пользу высокой латыни, – так и против пиров и оргий двора, этого прогнившего сообщества ханжей, частью которого, однако, сам отчаянно пытался стать. Безучастный адвокат, отупевший от долгого пресмыкания придворный, неверующий лицемер-фанатик, человек, неспособный на чувства: словом, неудачник – и тем не менее великий писатель. Не Плутарх, конечно, зато как никто другой умеет рассказывать о жизни людей. Даже самых испорченных и недостойных. В Европе он пользовался огромным уважением.

«Критиковать писателя можно, да и сатира – явление вполне обыденное, – возразила я. – Но вот переходить на личности, оскорблять – недопустимо. Слишком легко разрушить чье-то доброе имя и не понести наказания. Вы должны написать столь же хлесткую эпиграмму, отец. Пусть он пожалеет о своих словах, пусть будет вынужден принести извинения».

«Но ведь это правда. Мои песни в самом деле поют в остериях и записывают на веерах, – ответил отец, возвращая мне книгу. – Правда и то, что с ватиканским писателем, ученым синьором Аллацием, я познакомился, когда твой дедушка набивал ему матрас. Ничего позорного в этом нет».

Я хотела сказать, что клянусь за него отомстить. И даже в душе поклялась. Но не смогла промолвить и звука. Просто сидела на краю кровати, держа в руках книгу. «Не стоит приковывать себя к своему прошлому, – донесся вдруг слабый голос отца. – Люди считают, что знают тебя, но ты всегда можешь стать кем-то другим. И вот я уже не шут с репертуаром из куплетов и фарсов. Как тебе “Сатурн Милленотти”? Следующую книгу подпишу этим именем. Нужно даровать себе право начинать сначала. Если бы молодость знала, а старость могла, в мире не было бы ничего невозможного. Сохраняю старость, возвращаю молодость, меняю имя – и могу поступать как захочу. Стану Сатурном Милленотти – писателем славного рода, вышедшим на покой и ведущим уединенную жизнь на собственной вилле. Вроде него самого. Напишу что-нибудь новенькое. И никто никогда не узнает, кто я на самом деле».

«Замечательная мысль! – подхватила я. – Так и сделайте, синьор отец! Я умею хранить тайны». «Об этом стоило думать раньше, – грустно вздохнул Бриччо, – когда голова пухла от сюжетов, а слова выходили из-под пера, минуя разум. Теперь же мне все дается с трудом. Ангел слова покинул меня. И, возможно, уже не вернется, чтобы надиктовать еще одну книгу».

Раньше я картин не подписывала. Кроме «Мадонны», но даже и там спрятала свое имя на обороте холста. Я одна знала, где оно. Однако с того вечера всегда выводила его крупными буквами, чтобы было легче прочесть. За двадцать один год жизни я не раз стыдилась отца. Мечтала о другом – более достойном, уважаемом. Теперь же мне хотелось, чтобы все знали: я – дочь Джано-матрасника. Я – Плаутилла Бриччи.

Похоронная процессия тянулась по страда делла Мадоннелла за гробом Томмазы, жены моего кузена. Сам гроб, покрытый пурпурным атласом, приплясывал передо мной, то скрывая, то снова открывая отблески луж на мостовой. Я так радовалась, когда Бенедетто после стольких несчастий все-таки нашел себе жену. Он – высок, как тополь, и мягок, как свежий хлеб, она – с горчичное зернышко, но остра, как перчинка, а вместе – чистое умиление. В день их свадьбы мы с Альбиной не сговариваясь решили, что выйти замуж, может быть, не так уж и плохо.

В руках я держала свечу, но моросящий дождь вперемешку с мокрым снегом, сперва вихрившийся в ноябрьском небе, а после тонкими струйками стекавший с вывесок, карнизов и подоконников окрестных зданий, грозил в любой миг ее затушить. До церкви Святых Викентия и Анастасия на пьяцца ди Треви было недалеко, но уж больно медленно мы двигались: страда делла Мадоннелла, спускающаяся с Монте-Кавалло[65], и без того крутая и опасная, от лошадиной мочи, размытой дождем, и вовсе сделалась скользкой, словно мыло.

Когда носильщики остановились, чтобы перехватить гроб, который по неопытности, не умея удержать горизонтально, слишком опасно раскачивали, я оказалась рядом с Альбиной и Костанцей. Мы переглянулись, думая об одном: столько ждать замужества, отыскать человека, которого полюбишь… И умереть, давая жизнь первенцу. Неужели таков наш общий удел? В этом гробу каштанового дерева могла сейчас лежать Альбина. А могла и я.

Мало-помалу мы, Бриччи, разлетались из гнезда. Первым нас покинул кузен Джованни Баттиста, попросив у отца прощения за то, что не исполнил его желания и не стал художником, к чему не испытывал ни малейшей склонности. Он записался в папскую армию, рассчитывая – о, как же он ошибался! – что в бою участия не примет. Потом ушла Костанца. Обязанность первенца – содержать младших сестер, и едва Бенедетто сумел скопить своей торговлей достаточно, чтобы снять квартирку над пекарней «Мадоннелла», то сразу забрал к себе Терезу, выросшую у дальних родственников. Отец советовал племяннику оставить Констанцу у нас: она была ему как дочь, а Бенедетто стоило сперва обустроиться самому. Но мой кузен увел и ее. А пару месяцев спустя женился. Домовладелец, достопочтенный синьор Паоло Маккарани, относился к молодой семье с явным сочувствием и время от времени позволял не спешить с арендной платой.

Хотя собравшихся оказалось немного, траурная процессия растянулась на всю улицу. Пламя свечей бросало на стены домов трепещущие отблески света. Белые одежды распевающих гимны сирот, в обмен на пригоршню байокко возглавивших шествие, промокли под дождем и липли к хрупким, изможденным детским телам. Ангельское сияние, шедшее от них, чуть разгоняло мрак, но слабые голоса тонули в клокотании воды. Глядя на гроб, я вспоминала восковое лицо Томмазы, без памяти простершейся на постели. Жена моего кузена так и не оправилась после родов. Родильная горячка сожрала ее за какую-то пару недель. Томмаза была замужем всего девять месяцев, она не успела даже приложить сына к груди. Маленького Томмазо немедленно вручили кормилице – соседке, недавно потерявшей дитя, – но он все равно не выжил. Томмаза умерла, не зная об этом. И теперь им предстояло воссоединиться. Горячка истощила жену моего кузена, гроб был совсем легким. Чтобы его нести, хватило и Бенедетто с шестнадцатилетним подручным Андреа, его ровесника Микеле – младшего брата Томмазы, юноши с лицом, изъеденным оспинами, – да Базилио. Все мы, родственники, друзья кузенов и кузин, были молоды: дети хоронили детей, и каждого, кто видел нашу процессию, это глубоко трогало.

Внезапно до нас донесся стук колес и копыт, резкое щелканье кнутов и брань стремянных, сидевших на ко́злах перед кучером. Они кричали, чтобы мы дали им дорогу, чтобы убирались к черту: господа торопятся. Дернув к себе Терезу, я попыталась отойти, прижаться к стене дома. Альбина сделала то же с Костанцей. Но улица была слишком узкой, и карета все равно не смогла проехать. Упряжка задела гроб, тот с грохотом рухнул на мостовую, но лошади не остановились, а все продолжали бежать, волоча его за собой. Легкий деревянный ящик скользил по мокрому склону, словно детские санки по снегу.

Когда карета наконец остановилась, дверца оказалась у самого моего лица. Дождь припустил, капли забарабанили по гербу. Сперва я его не узнала. Потом шторка поднялась, и я встретилась взглядом с сидевшей у окна пассажиркой: симпатичной брюнеткой, разодетой в пух и прах.

Стремянные, бранясь, попрыгали с ко́зел. Падая, гроб раскрылся и едва не опрокинулся. Дождь поливал лицо Томмазы, ее сложенные на груди руки. Кумушки-соседки подобрали к ее платью самые красивые рукава, Альбина – самый изысканный из собственноручно вышитых ею воротников. Гроб нужно было поскорее закрыть, но крышка осталась где-то позади, зажатая меж колес. Конюх, следовавший за каретой верхом, схватил хлыст и вытянул Бенедетто поперек спины: я даже испугалась, что он стопчет кузена конем. «А ну вставай, – кричал он, – не то я глаз тебе выбью да помочусь в дыру!» Но тот, упав на колени посреди грязной лужи, все гладил мокнущие под дождем щеки жены и, будто Томмаза могла его слышать, умолял простить за это последнее поругание. «Мы ведь никого не задавили, правда? – послышался из кареты пронзительный женский голосок. – Проклятие! Что за напасть!» Другой голос, мужской, любезный, заверил, что причины для беспокойства нет: удар был вовсе не таким уж сильным, да и потом, когда у человека ломается кость, она трещит, как иссохшее дерево… Свеча погасла, но тени в ливреях все сновали взад-вперед, размахивая факелами, и я наконец узнала герб. Это был выезд Джулио Мазарини.

Разгоряченные лошади ржали, вставали на дыбы и били копытами, раскачивая карету так, словно хотели ее опрокинуть. Окна высящихся над нами домов открывались, из дверей выглядывали люди. Весть о случившемся разлетелась со скоростью лесного пожара. Имя Мазарини, едва слышно слетевшее с десятка, а то и двух десятков губ, подхватило многоголосое эхо. Казалось, каждый из обитателей улицы желает насладиться зрелищем. Где-то здесь жили и родители Мазарини, его отец Пьетро, известный злобой и спесью. Взлет карьеры сына только подстегнул его сварливость. Будь синьор Пьетро в карете, кому-то пришлось бы несладко.

«Ну же, чего ждете? – бросил слугам третий голос. – Концерт вот-вот начнется! Немедленно очистите дорогу! А этим оборванцам скажите, что Маладжиджи ожидает сам его высокопреосвященство кардинал Антонио. Преградить путь сопрано – значит оскорбить Барберини!» Этот голос я знала.

Кучер, потеряв терпение, принялся размахивать кнутом, охаживая без разбора лошадей, кузена, брата и обоих мальчишек, сгрудившихся посреди дороги вокруг гроба и не желавших двинуться с места из опасения, что упряжка его растопчет. Маладжиджи. Маркантонио Паскуалини. Это имя знал весь Рим. Кузина моей матери, отставная певица, милостью бывшего покровителя заполучившая весьма солидную ренту, утверждала, что голос у него ангельский, даже лучше, чем у Лорето Виттори. И с облегчением вздыхала: мол, повезло родиться прежде, чем каплуны[66] украли сцену у настоящих женщин. С тех пор как годом ранее Виттори впал в немилость за то, что похитил, пускай и с ее согласия, жену одного художника, вызвав тем самым гнев папы и кардинала Франческо – который изгнал певца, а даму едва не принудил удалиться в монастырь, поскольку она явно не была рождена для добродетельной жизни с мужем, – Маладжиджи стал новым фаворитом кардинала Антонио. В Риме поговаривали, что они неразлучны, как святой Рох и его собака. Те, кто хотел заручиться протекцией юного папского племянника, пели кастрату дифирамбы, посвящали ему стихи, заискивали перед ним. Сам же Маладжиджи неистовствовал так, словно был властителем Рима.

Между слугами Мазарини и моей родней завязалась потасовка. Во мраке слышались брань, проклятия, стоны. Церковный колокол уже прозвонил, созывая всех к заупокойной мессе. Мы тоже опаздывали. Певчие и священники не станут ждать слишком долго: в конце концов, церемония оплачена заранее. А без них Томмазе придется сойти в могилу в тишине, словно последней нищенке. Вдруг дверца кареты распахнулась, ударив меня, и прямо перед моим носом возникла пара до блеска начищенных сапог. Миг – и обладатель третьего голоса соскочил на землю. Это был Эльпидио Бенедетти.

Он отрастил волосы, те длинные каштановые локоны, что сейчас рассыпались по плечам. А вот усы, вдобавок к эспаньолке, носил тоненькие, закрученные кверху, шею повязывал бархатной алой лентой. Одеваясь, как Мазарини, Эльпидио и выглядеть хотел так же, однако больше походил на пугало или портновский манекен в хозяйских одеждах. Меня он узнал сразу. И улыбнулся. Зубы по-прежнему были идеально ровными и белыми.

Неуместный блеск глаз подсказал мне, что он удивлен и при иных обстоятельствах был бы рад этой встрече. Он вроде бы думал что-то сказать и даже приоткрыл рот, но тут же помрачнел. Стоит ли признаваться синьору Мазарини и сопрано кардинала Антонио, что он знаком с одной из оборванок, чья похоронная процессия преградила им путь и рискует испортить вечер? В таких случаях приходится мгновенно просчитывать все выгоды и риски. Кто хочет добиться успеха, должен общаться только с высшими.

Эльпидио направился к слугам и, не повышая голоса, отдал какой-то приказ. Те не послушались. Тогда он подошел к моему кузену и с преувеличенным пафосом, словно произнося со сцены заученные реплики, заявил, что карета и на пядь не сдвинется с места, поскольку того требуют приличия и честь. Потом велел убрать гроб и освободить дорогу, заверив, что, если кузен согласится и пропустит карету, слуги его высокопревосходительства монсеньора Джулио Мазарини более не станут ему докучать. В противном же случае он позаботится, чтобы кузена арестовали.

Бенедетто был слишком убит горем, чтобы роптать. За последние дни судьба отняла у него все: сына, жену, мечту. Он кивнул и, пока подручный с братом Томмазы ползали под колесами, высвобождая крышку, поднял гроб, уместив его в нишу в стене. А после всем телом прижался к покойной жене, чтобы она не упала.

Мазарини – а вторым пассажиром был именно он – ограничился тем, что, высунувшись в окно кареты, что-то шепнул слугам и тут же скрылся внутри. Оба стремянных мигом умолкли, будто им вырвали языки. Шторка осталась полуоткрытой, и я успела мельком разглядеть подушки пурпурного бархата, тонкую отделку, сияющую позолоту и профиль впавшего в истерику Паскуалини, который рыдал и трясся, проклиная незадачливого прохожего, раздавленного каретой, словно спелая виноградина. У Мазарини, шептавшего ему слова утешения, ушло не меньше пары минут, чтобы его успокоить.

Так близко, как в тот вечер на страда делла Мадоннелла, я Джулио Мазарини никогда больше не видела. Мне показалось, что он весьма любезен, обходителен и наделен невероятным самообладанием. Я сразу поняла, что он вознесется куда выше своего нынешнего положения – распорядителя двора Антонио Барберини. Кричат, суетятся только те, кто в себе не уверен. Тому же, кто знает, как пользоваться властью, нет нужды повышать голос.

Под проливным дождем, не обращая внимания на струйки воды, льющей с полей шляпы на меховой воротник, Эльпидио бесстрастно следил за происходящим и не двинулся с места, пока дорога для кареты не была свободна. Потом повернулся и прошел мимо меня.

«Эти оборванцы, достопочтенный синьор Бенедетти, – резко бросила я, едва сдерживаясь, чтобы не закатить ему пощечину, – идут хоронить ту, что заслуживает не меньшего уважения, чем знаменитое сопрано Маладжиджи. А может, и большего, поскольку она никогда не удостоится аплодисментов за то, что была верна своему долгу».

«Вам известно, что я это знаю, неистовая Плаутилла, – шепнул в ответ Эльпидио, – и прошу вас меня простить. Когда вы пишете картину, то думаете не о заказчике, а лишь о том, чтобы вышло как можно лучше. Таковы же и мои сегодняшние труды». «Вы вернулись на службу к Мазарини?» – удивленно воскликнула я. «Пытаюсь, мой друг, но это зависит и от вас. Не станьте виновницей моего провала».

Оглушенные скорбью и запахом ладана, мы все еще были в церкви, когда я заметила на пороге взъерошенного, словно уличный кот, Эльпидио со шляпой в руке. Не знаю, как давно он там стоял. Должно быть, последнюю часть пути ему пришлось идти пешком, и теперь сапоги оставляли за собой грязные лужи. Подойдя к вдовцу, чтобы выразить свои соболезнования, Эльпидио затем передал ему от монсеньора Мазарини звякнувший мешочек. Так вот зачем он вернулся, подумала я: хозяин велел возместить оборванцам причиненные неудобства. И только спустя тридцать лет узнала, что монеты были из собственного кошелька Эльпидио. Лучшего повода снова увидеть меня он придумать не смог.

Но в тот вечер мне такое даже в голову не пришло, и, когда он проходил мимо, я пронзила его насквозь ядовитым взглядом, а когда заговорил, встретила холодно. «Позвольте принести соболезнования по поводу кончины синьоры Мансуэти, – начал он церемонно. – И все же это известие меня утешило. Увидев вас за гробом, убитую горем, я опасался, что хоронят вашего отца».

«Нет, Бриччо жив-здоров», – скривившись, ответила я. «Хвала небесам! В Риме поговаривают другое. Сказать по правде, все считают, что он давно мертв!» – воскликнул Эльпидио и, осознав наконец свою бестактность, покраснел до кончиков ушей.

Однако к нам, заподозрив неладное, уже шагал Базилио. Вот уж кто наверняка не позволил бы мне разговаривать с незнакомцем. Впрочем, признав неоспоримое превосходство общественного положения своего визави, он представился первым: «Базилио Бриччи, к вашим услугам». «Аббат Бенедетти», – кивнул Эльпидио. «Могу ли я чем-то помочь вашей милости?» – поинтересовался мой брат, переводя взгляд с него на меня, словно пытаясь понять, о чем мы говорили. «Разумеется, нет! – ответил тот. – А вот я могу кое-что для вас сделать. Позволю себе предложить вашим родственникам карету монсеньора Мазарини». «Спасибо, мы наймем экипаж», – хмыкнул Базилио. Гордый, как испанский идальго, он никогда не принял бы одолжения от того, кто его унизил. «Возможно, вам не известно, но на улице метель, – протянул Эльпидио, томно улыбнувшись, – и скоро дороги станут непроезжими. Вы не найдете экипажа, даже если будете искать всю ночь».

«Если у вас есть карета, мы с радостью прокатимся, – твердо ответила я. – Только не в той, что осквернила тело Томмазы». И, схватив мать и сестру за руки, едва ли не силком потащила их к выходу.

«Посланник Мазарини был весьма любезен, а нам и в самом деле нужен экипаж: еще не хватало простудиться! Почему ты так с ним груба?» – шепнула мне Альбина. «Дурной глаз. Он приносит несчастье, – ответила я. – Всякий раз, когда я вижу Бенедетти или слышу, как о нем говорят, случается что-то дурное». «Врушка! – рассмеялась Альбина, косясь на меня с явным интересом. – Ты слишком умная для суеверий. А вот из меня дурочку строишь: скажешь потом, что никакого дурного глаза не существует».

На улице в самом деле мело, и карету нам отыскать не удалось. Тщетно бродили мы переулками близ Треви, но ни на перекрестках, ни на пьяццеттах, где обычно ожидали наемные экипажи, не обнаружилось даже костерка вышедшего погреться кучера. Базилио поспрашивал в остериях, но ни одной кареты, еще не распряженной или только собирающейся выезжать, не нашел. Подмораживало, мать, заходясь кашлем, жаловалась на ноющие кости, проклинала мой дурной характер, отвратительное воспитание и во всем винила отца, одурманившего меня фимиамом славы. Ишь чего возомнила: оскорблять аббата на службе у монсеньора Мазарини, распорядителя двора самого папского племянника, Антонио Барберини! Она в таких подробностях изложила иерархию, восходящую от Эльпидио Бенедетти к Урбану VIII, будто я оскорбила самого папу. Альбина молчала, но я понимала, о чем она думает. Сестра явно недоумевала, как могла не заметить, что я по-прежнему думаю об аббате Бенедетти, визит которого давно был ей объявлен, да так и не состоялся.

На Корсо мы вчетвером вышли настолько промокшие и окоченевшие, что, когда подъехала карета Мазарини и дверца распахнулась, я не осмелилась более перечить. И вскоре обнаружила, что сижу на мягких бархатных подушках, еще источающих сладковатый аромат духов сопрано, зажатая между матерью и сестрой, а острые колени Эльпидио упираются в мои. Что за человек: ни кусочка плоти, сплошные кости! Меня невольно захватила мысль: каково это – прикоснуться к такому телу?

Эльпидио ни разу не взглянул в мою сторону: всю поездку, оказавшуюся вовсе не такой уж короткой, поскольку дороги засыпало снегом, отчего подковы лошадей то и дело скользили, он говорил с моей матерью, засыпав ее вопросами о здоровье Бриччо, течении его недуга, рецидивах и средствах лечения. «Говорила же, сглазит, – с досадой шепнула я Альбине. – Вроде тех стариков, что только и говорят о болезнях, пока сами не рухнут замертво».

«Да ведь я же в этом ничего не понимаю, синьор аббат! Мужа послушать, так я глупее гусыни: если мой мозг положить на весы, арбузная семечка – и та тяжелее будет, – бойко тараторила мать, пихая меня локтем в бок. – Вам стоит расспросить мою дочь, Плаутиллу. Она в нашем доме самая умная – из женщин, понятно. Все читает, все знает. Могла бы и медициной заняться, университет окончить…»

«Прекрати!» – прошипела я, но мать была неудержима. Думаю, она решила заманить Бенедетти в ловушку, пригласив его к нам домой. При двух дочерях на выданье холостой секретарь монсеньора Джулио Мазарини казался ей завидной добычей. Чтобы достичь цели, она переступила бы даже через труп любимого Бриччо. Что, в некотором смысле, и делала, выбалтывая незнакомцу наши секреты, включая самые интимные.

«С тех пор, как слег мой бедный супруг, а тому уж сколько лет, – говорила она, – Плаутилла все искала средство его излечить. Заметьте, синьор аббат, она ведь была еще совсем ребенком. Вы-то, должно быть, прочли бог знает сколько трактатов о хирагре[67] и подагре, о гуморах слизистых и флегматических, что оседают в суставах… У нас же именно Плаутилла обсуждает с аптекарем спагирию[68], а с цирюльником – пиявок. Снимает их со лба, даже с ушей, и нисколечко не боится крови, хотя нам, женщинам, для обморока и одной капли достаточно. А Плаутилла берет этих отвратительных тварей в руки и давит в тазике, будто комаров. Ох, видели бы вы, как они лопаются: кровь хлещет, словно молоко из коровьего вымени!»

«Замолчите, матушка, аббату противно слушать», – возмутилась Альбина, даже не понизив голоса. «Нет, вовсе нет, – заверил ее Эльпидио, – мне интересно, чрезвычайно интересно». И это оказалось чистой правдой, хотя я считала, что он лишь притворяется, и раздражалась только сильнее. «Скажите, синьора Плаутилла, – смиренно спросил меня Эльпидио, – сколько лет прошло с появления первых симптомов? И какое средство показало себя наиболее эффективным в борьбе с болями?»

«Простите, синьор аббат, в столь скорбный день подобные разговоры слишком гнетущи», – ледяным тоном бросила я. От смущения бедняга снова покраснел до ушей. Но тут на помощь бросилась Альбина, тронутая его участием. Сколько бы ее ни обманывали, ни предавали и ни унижали, она по-прежнему инстинктивно вставала на сторону мужчин. Вот же неисправимая! «Простите, когда ей грустно, моя сестра кусается хуже дикой кошки. Приходите к нам через несколько дней, когда просохнут слезы, – принялась убеждать она. – Вот увидите, Плаутилла ответит на все ваши вопросы, даже те, что еще не заданы. Сестра в самом деле знает все обо всем. Она – истинный гений, вся в отца. Мы зовем ее Аристотелем». Эльпидио в замешательстве уставился на меня, но я выдержала его взгляд.

Так, благодаря похоронам и болезни, дверь дома Бриччи отворилась для аббата Бенедетти. Я и по сей день не могу решить, на мою удачу или на беду. Боюсь, и на то, и на другое.

Мои отношения с Эльпидио зародились под несчастливой звездой, и если бы я верила приметам, то пресекла бы их на корню, не дав укорениться. Однако несчастья, преследовавшие нас с самого моего детства, а после – тяжкий крест, выпавший на долю отца, научили меня больше полагаться на силу медицины, чем на молитву, на лекарства – нежели на волю провидения. Я и в самом деле читала трактаты о хирагре, чтобы узнать, как облегчить страдания, в самом деле училась готовить компрессы и припарки. Потому-то и оказалась полезной Эльпидио. Он мог помочь мне, я – ему. Поодиночке мы бы так и остались амбициозными юнцами, преисполненными мечтаний, но бессильными их воплотить. Только вместе мы что-то значили.

К нам домой аббат Бенедетти явился лишь пару недель спустя, нагруженный дорогостоящими безделушками: эту стратегию он перенял у Джулио Мазарини, сумевшего таким образом заслужить расположение той половины города, что в противном случае из зависти попыталась бы лишить его плодов успеха. В коробке, перевязанной алой лентой, обнаружилась клетка с певчим соловьем для матери; в другой, с лентой зеленой, – благоухающие корицей и розовой водой перчатки на лисьем меху для Альбины; рулон картона и старинная гравюра с видом Авиньона – для моего брата, марокканская шкатулка из инкрустированного перламутром палисандра, полная табаку, – для отца.

Его нюхают все, заверил Бенедетти, эта причуда теперь в моде. Что ни день открываются заведения, где только и вдыхают эту американскую травку. В высушенном виде, если ее жевать или поднести к носу, она оказывает благотворное воздействие. Ему гарантировали, что название не лжет: et ab hac herba salus[69] – табак настоятельно рекомендуют от всех недугов. Бенедетти и сам испытал его действие. Он, с позволения сказать, обладает вяжущим действием и, применяемый перед сном, убережет от нежелательного ночного мочеиспускания. А также способствует чиханию и ослабляет половое влечение.

Мне же аббат принес первое издание «Жизнеописаний» Вазари, напечатанное в 1550 году во Флоренции. Я бы, конечно, его не приняла. Девушке не пристало поощрять ухаживания священника. Я не выносила подобных мужчин, не свободных, но и далеко не невинных, не знающих иного ремесла, кроме развлечений, и не способных дать женщине ничего, кроме денег, которых к тому же не заработали и не заслужили. Но это конкретное издание «Жизнеописаний» было поистине драгоценным, и мне в итоге пришлось уступить.

В тот день я обнаружила, что Эльпидио способен быть терпеливым, словно паук в своей паутине. Он выказал почтение больному, усевшись возле отцовской кровати и героически не обращая внимания на отталкивающий вид изувеченных тофусами рук. Научил отца, как, набрав табаку на кончик пальца, втягивать его через ноздрю. Даже подержал миску, чтобы синьор Бриччо сплюнул. Потом с аппетитом сжевал только что испеченный матерью пирожок с айвой и корицей, сделав вид, будто считает это лакомство изысканным, и весьма убедительно рассыпался в похвалах рукоделию Альбины, мастерицы плоского и гобеленового стежка, прямого – испанского – и зубчатого подгиба. Кому как не ему оценить ее таланты, пыталась подольститься к нему мать, ведь его отец, папский вышивальщик Андреа Бенедетти, держал мастерскую у моста Святого Ангела, и Альбина не раз любовалась тем, какие чудеса он творил своей иглой…

«Альбина, Альбина, Альбина», – только о сестре она и говорила: для матери старшая дочь, в свои двадцать семь все еще не вышедшая замуж, была словно гвоздь, вбитый в сердце и не дающий уснуть по ночам.

Аббат, тактично заметив, что Альбина и впрямь настоящая мастерица, выразил сожаление, что его отец давно отложил иглу и закрыл мастерскую, иначе можно было бы порекомендовать ему сестру. Потом притворился, что заинтересован работами Базилио, желавшего непременно продемонстрировать гостю свои рисунки, и с ангельской улыбкой сносил похвальбу моего брата, который, к полнейшему равнодушию семьи, вот уже несколько месяцев грезил о росписи дворцов Ватикана, разработав сложнейшую иконографию, основанную на астрологии, где каждая комната посвящалась своему знаку зодиака в соответствии с ориентацией по сторонам света, планетам и созвездиям в день летнего солнцестояния. Мой брат слышал, что папа доверяет гороскопам, и намеревался представить ему проект обновления резиденции.

Эльпидио был несколько ошеломлен подобным натиском: должно быть, мы все как один показались ему безнадежно спятившими. И только оставшись наконец со мной наедине, друг напротив друга в кожаных креслах (я – застыв словно статуя, он – пытаясь, невзирая на посиневшие уши, освоиться в арктическом холоде гостиной, к которому наше семейство уже успело привыкнуть), аббат, достав из портфеля лист бумаги, чернильницу и гусиное перо, пробормотал: «Расскажите мне все, что знаете о подагре, а я запишу и буду вечно вам благодарен».

«Вам следует поучиться у монсеньора Мазарини, как обращаться к молодой женщине, – обиженно бросила я. – Трудно придумать менее поэтичный способ завести беседу».

«Так ведь и вы, мадонна Аристотель, не похожи на других, – возразил он. – Вам не пристало растрачивать свой блестящий ум, выслушивая от мужчин куртуазные нелепицы; к тому же нам стоит завести не беседу, а дружбу».

Мы виделись только раз, теперь уже более трех лет назад, и все же аббат Бенедетти держался с обескураживающей бесцеремонностью. «Поскольку мое уважение к вам куда выше того, что я испытываю к себе, – продолжал он, – я не стану морочить вам голову, восхваляя вашу афинскую красоту – в смысле красоту Афины, воинственной и неприступной, – ваши губы цвета вишни, ваши очи, черные, как спелая ежевика. О, поверьте, я мог бы целую ночь сыпать метафорами. Однако, к несчастью, времени у нас мало, поскольку мы ему, увы, не хозяева, так что пощажу ваш слух. Жаль, пара строк поэмы в вашу честь так и вертится на языке. Могучий разум, давящий пиявок… Нет, не так… В одном сосуде ум и красота: остры сужденья, сахарны уста… А сколько стихов я мог бы написать о ваших тонких девичьих ручках, что столь умелы и в ремесле цирюльном… Но лучше сразу перейду к сути.

В последние месяцы монсеньор Мазарини не раз оказывал мне честь, доверяя различные поручения. Не стану делать вид, будто нахожусь у него на службе: пока он меня, скажем так, испытывает. А дел у него немало, поскольку кардинал Антонио страдает частым недугом богачей – скукой. Каждый день монсеньору Мазарини приходится выдумывать все новые развлечения, чтобы его порадовать. Вам это может показаться странным, но чем больше люди имеют, тем больше желают иметь. Мазарини устраивает одно зрелище за другим: спектакли, концерты, банкеты. Не представляете, сколько денег они с кардиналом спускают на музыкантов, певцов, актеров и танцоров! Хватило бы, чтобы навсегда искоренить нищету во всем Риме! Однако не нам судить тех, кто нами правит. Мы можем лишь стать свидетелями их дел. Я, кажется, упоминал, что в юности мечтал стать писателем. Но быстро понял, что родился слишком поздно или слишком рано, а значит, никто мне этого не позволит. Я бы кончил свои дни в тюрьме, если не на виселице или на костре, ведь только в свободном городе языку не должно пресмыкаться. В случае же побега скитаться мне в нищете, чего я, как вы понимаете, никак не могу желать.

Монсеньор Мазарини поручил мне дело, которое может показаться унизительным. И это действительно так, учитывая, что я выпускник университета, а не санитар при больнице, и мог бы надеяться на лучший удел, нежели помощь старухе, страдающей подагрой. Но истина – не то, что нам видится. И даже не близко. Помните об этом. На самом деле задача это крайне важная. Мазарини словно вручил мне ключ от своего сердца. Потому что он не любит – и с уверенностью могу сказать, что не полюбит, – никого, кроме этой женщины. Синьоры Ортензии Буфалини, своей матери.

Не так давно с ней случился удар, диагностировали подагру. Она очень страдает. Мазарини опасается, что она умрет. Но Бриччо страдает тем же недугом уже двенадцать лет, и он все еще жив. Вы заботитесь о нем и заслуживаете награды за свое упорство. Помогите же мне помочь ей».

«Дражайший синьор Ипсилон, что-то я не припомню, когда это синьора Буфалини осталась вдовой, – бросила я, решив, что ироничный, даже саркастический тон Бенедетти позволяет мне ответить в том же духе. – Мне казалось, у нее есть муж, способный о ней позаботиться». «Увы, – вздохнул Эльпидио, – на грозного синьора Пьетро Мазарини рассчитывать не приходится. Мужей крайне редко удручают болезни их жен». «Ваш взгляд на брак довольно циничен», – укоризненно заметила я. «Боюсь, всего лишь реалистичен», – усмехнулся Эльпидио.

Он поинтересовался, когда может прийти снова, чтобы продолжить нашу беседу. К несчастью, столь приятный дружеский визит и без того слишком сильно его задержал, пора возвращаться к синьоре Буфалини. Сегодня поутру она проснулась с острой болью в животе, и пропустить консультацию врача он никак не может. Притворившись жутко занятой, я заявила, что сперва должна справиться с записной книжкой, прежде чем укажу ему свободную дату. Эльпидио ожидал, теребя в руках шляпу, не в силах скрыть нетерпение. Неделя показалась мне слишком малым сроком, месяц – слишком долгим. Я решила помучить его ровно четырнадцать дней. Потом сделала пометку на случайной странице и, не поднимая глаз, ответила: «Четырнадцатое декабря одна тысяча шестьсот сорок первого года меня вполне устраивает».

«Через три года? – изумленно воскликнул Эльпидио. – Вы что же, смеетесь надо мной?» Но в тот же миг глаза его блеснули, дав мне понять, что он разгадал мою шараду. Женщина не может говорить свободно, она должна взвешивать слова, окутывать их вуалью намеков и иносказаний. Только так я могла позволить себе дерзость признаться, что ждала его целых три года.

В каморке, раньше служившей кабинетом Бриччо, а ныне принадлежавшей мне и моему брату, я сняла с полок медицинские трактаты, что много лет читала по ночам у отцовской постели, когда он после очередного приступа бился в лихорадке и бреду, умоляя помазать его елеем. Больше никто из нашей семьи этими книгами не интересовался. Альбина лишь время от времени проходилась по ним метелкой, смахивая пыль. Я остановилась на самом свежем издании – книге Маттео Сориано, отпечатанной ин-кварто в Палермо в 1635 году. Тираж был невелик, и, чтобы ее заполучить, мне пришлось пожертвовать книгой XVI века из нашей библиотеки.

Название, «Занимательный трактат. Наиполезнейшее рассуждение о недуге подагры, или хирагры, горячей, холодной и смешанной, а также их разновидностей», Эльпидио счел не слишком многообещающим. Однако автор, врач на службе великого герцога Тосканского, даже воруя, подобно всем прочим, целые главы из работ Галена, Авиценны и Меркуриале, все-таки накопил и определенный эмпирический опыт. Единственное, чему я теперь доверяла. Собственно, вторая часть трактата содержала практические рецепты пилюль и припарок с указанием компонентов и доз. Следуя этим инструкциям, я могла готовить их сама.

Эльпидио сидел в кресле за письменным столом, я же, раскрыв толстый том, предпочла остаться стоять, поскольку надеялась, что вертикальное положение тела повысит мой авторитет. Мы пропустили посвящение, хвалебные сонеты и вступление, а также спор о причинах заболевания – происходит ли оно от составляющих мозга, работы внутренних органов (легких, печени, селезенки) или возникает между кожей и костями черепа. «Причины нас не интересуют: то, что уже случилось, мы изменить не можем», – отмахнулся он, предложив сразу перейти к сути. «Но ведь это весьма интересная глава, – возразила я. – Она объясняет, как жидкая субстанция, выделяемая нашим мозгом, проистекает через нос между мускулистыми частями и кожей к суставам». «Дальше, Аристотель, дальше, – усмехнулся он. – Ненавижу прелюдии».

В итоге я начала читать с четвертой главы – «Как экскременты желудка выводятся через кишечник». Никогда еще этот отрывок не казался мне столь отвратительным. Однако Эльпидио, поигрывая кольцами на пальцах, слушал очень внимательно. Следующая глава оказалась посвящена выделениям вен и артерий. На семнадцатой странице я, сгорая от стыда, прервалась: было невыносимо слушать собственный голос, излагающий столь омерзительные суждения тому самому человеку, который по необъяснимой причине так долго занимал мои мысли и рядом с которым я наконец очутилась.

«Итак, эти выделения, состоящие из частиц столь малого размера, что их не видно невооруженным глазом, называются сажистыми осадками, – удивил меня Эльпидио, с благоговейным трепетом внимавший чтению. – Пожалуйста, продолжайте».

«Дальше читайте сами, – буркнула я, закрывая книгу. – Там речь об очищениях и рвоте. Я бы предпочла не ассоциироваться у вас с подобными действиями». «Читайте, Аристотель, – шепнул он. – Ваш голос – райская музыка для моих ушей. Даже любовный роман я не слушал бы с бо́льшим удовольствием».

Его серые глаза не отрывались от моих губ. И я вдруг почувствовала, что сейчас усну. Голова налилась тяжестью, веки смыкались, мышцы одеревенели. Каким-то образом, вцепившись в столешницу, мне все-таки удалось устоять на ногах. Я умоляла Эльпидио немедленно уйти, уверяла, что плохо себя чувствую. Он явно сомневался, не в силах понять, что со мной. Может, я разыгрываю обморок, чтобы без помех отдаться его поцелуям? Все женщины так поступают. Должно быть, я показалась ему хорошей актрисой. Однако моя голова и впрямь обратилась в камень, веки сами собой смеживались, а тело всем своим весом тянуло вниз. Эльпидио даже вскочил, чтобы меня удержать. Ну и перепугался же он! Что, если мать или брат застанут меня в его объятиях?

Наконец, с неожиданной грубостью усадив меня за стол, мой гость потихоньку начал пятиться к двери, велев приготовить для синьоры Буфалини ту самую припарку доктора Сориано, о которой я упоминала. Он пошлет кого-нибудь из слуг монсеньора ее забрать, а если я выпишу счет, заплатит без промедления. «О нет, я не позволю вам мне платить, – обиделась я. – Мои знания не продаются, как и я сама». Эльпидио улыбнулся, но попросить прощения за очередную бестактность не успел: я замертво рухнула прямо ему на грудь, уткнувшись носом в пуговицы сутаны.

Позже он клялся, что, безжалостно нахлестывая меня по щекам, чтобы успеть до прихода матери привести в чувство, дал обет: «Если припарка подействует, я вернусь. Если не подействует – все равно вернусь. Пускай вам не удастся исцелить мать Мазарини – вы исцелите меня. Ведь я так же, как вы, мучаюсь одиночеством…» А вот мой обморок его нисколько не встревожил. Эльпидио решил, что я страдаю от самого сладкого и неизлечимого из наших недугов – страсти.

Отвар из протертого капустного листа, яиц, масла и уксуса, в горшок с которым погружали льняную тряпицу, а затем, не дав остыть, прикладывали к подагрическим ступням синьоры Буфалини, возымел действие. Или нет. Той зимой мы вместе прочли трактат Сориано от начала до конца. Отец предлагал Эльпидио взять книгу с собой, но тот церемонно ответил, что не хотел бы лишать нас столь драгоценного для здоровья труда, а предпочел бы переписать его, разумеется, с моей помощью. Бриччо, сам скопировавший не один десяток рукописей и печатных книг в библиотеках римской знати, не нашел в этом ничего странного.

В итоге мы не переписали ни строчки. Я, делая вид, что диктую, читала медленно, без остановок, поскольку тишина непременно привлекла бы в мастерскую мать, сестру или Базилио. Эльпидио довольно было кивнуть: так он давал мне понять, что нужно начать сначала. Семь глав о рвоте – теоретически обосновывавшие ее необходимость и даже полезность, а заодно учившие, как вызывать ее при помощи пальцев или кончика пера, засунутых в горло, – принесли нам минуты величайшего блаженства.

Однако ближе к карнавалу, когда настало время настоящих комедий, наш фарс прервался. Мазарини, по горло загруженный организацией зрелищ для кардинала Антонио, велел Эльпидио срочно исполнить кое-какие поручения. Кульминацией торжеств должно было стать представление в палаццо Барберини мелодрамы «Страждущий да надеется», написанной несколько лет назад неким музыкантом на службе у Антонио[70]. По словам Эльпидио, кардинал Антонио платил музыканту втрое больше, чем кардинал Франческо – библиотекарю: яркий пример того, что искусство куда прибыльнее, нежели образование. Так что однажды я, будучи художницей, смогу обеспечивать его, университетского выпускника.

Ставил оперу Джованни Лоренцо Бернини, и Эльпидио, воспользовавшись мелкими поручениями Мазарини, сумел попасть в мастерскую художника, пока тот расписывал задники, а после понаблюдать за репетициями в театре палаццо Барберини. Бернини всегда сам создавал декорации для комедий, которые писал и ставил у себя дома или в ватиканской литейной мастерской, но теперь, работая на Барберини, он мог распоряжаться неизмеримо более значительными средствами, а потому тратил стократ. Вся прочая работа в мастерской замерла еще до Рождества, поскольку каждый из помощников – скульпторов и художников, вплоть до последнего посыльного, – был занят изготовлением машинерии, кулис и костюмов.

Эльпидио по-прежнему сокрушался, что пропустил представление «Разлива Тибра», которым Бернини годом ранее потряс собравшихся в его домашнем театре: сцена превратилась в бушующую реку, и заграждения поднялись буквально за миг до того, как вода захлестнула зрителей. И уж трюки постановщика этого спектакля Эльпидио ни за что бы не пропустил. Барберини намеревались втиснуть в свой театр три с половиной тысячи человек, и он сделал все возможное, чтобы попасть в их число, признавшись в шутку, что готов был дергать за веревочки и поджигать фитили фейерверков, лишь бы оказаться в зале.

Позже он рассказал, что либретто Джулио Роспильози[71] вышло весьма продуманным, а музыка и голоса певцов – божественными, однако тем, кто не числит себя поклонником музыкального театра, пять часов мелодрамы могли показаться весьма жестоким испытанием, и сам он к третьему акту уже засопел. Точнее, по причине простуды, захрапел, и эта досадная случайность могла всерьез навредить его репутации, поскольку хозяева дома и представить себе не могли, что кто-то может не оценить их зрелища. К счастью, интермедии Бернини пробудили Эльпидио: никогда еще он не видел ничего подобного. Бернини воссоздал на сцене ярмарку в Фарфе, где торговцы, распевая, продавали самые настоящие товары, вытащил на сцену карету, запряженную живыми лошадьми, заставил зайти солнце, вызвал бурю с громом и молниями. Изумлению Эльпидио – равно как и всех присутствовавших – не было предела. Знатоки признали вечер достопамятным: он станет важной вехой в истории театра, о нем станут говорить еще не одно десятилетие. Как жаль, что меня там не было. «И никогда не будет», – ответила я. Все только и говорили, что мы живем в эпоху «изумительного слияния времен», одна я этого не замечала.

Впрочем, карнавал 1639 года запомнился и мне. Но с Эльпидио я этим так и не поделилась. Художнице, которую он воображал рисующей придворных в роскошных париках, которую намеревался пригласить в палаццо Барберини, не к лицу было водить компанию с плебеями, так что этот факт мне пришлось от него утаить.

Несколькими неделями ранее в отцовском доме объявился художник-неаполитанец, голубоглазый, но темнокожий почти по-африкански. Назвался он Сальваторелло, хотя настоящим его именем было Сальватор Роза. Лет двадцати восьми от роду, он чуть больше года назад вернулся в Рим и готов был на все, лишь бы добиться известности. Говорят, Бернини хвастал тем, какой он великий актер? Ну так Сальваторелло намного лучше. И подумывает бросить ему вызов. А старику Бриччо предлагает помочь устроить развлечение, о котором станет говорить весь Рим.

Польщенный вниманием столь блестящего молодого человека, Джано-матрасник принял предложение. Они заперлись в комнате и принялись импровизировать. Должно быть, шутки и впрямь оказались забавными, поскольку взрывы хохота разносились до самой кухни, где мы, женщины, по их просьбе готовили склянки.

Одетый в костюм Паскарелло, Роза – которого в Риме тогда еще никто не знал – смешался с толпой, переползавшей от одной площади к другой, чтобы насладиться театром масок или взглянуть на скачки. Затем сообщники, в число которых, к моей невероятной зависти, включили и Базилио, подставляли ему табурет, и Роза, притворяясь шарлатаном, исполнял монолог торговца чудодейственным бальзамом счастья, написанный отцом специально для этого случая. Ингредиенты снадобья были донельзя нелепыми (хотя сейчас, вспоминая слабительные Сориано на основе кумина, гермодактилуса и пиретрума, я уже так не думаю), а сам рецепт – не более чем шуткой, однако заинтересованная публика мигом раскупала склянки с мазями, которые мы с матерью и Альбиной наполнили куркумой, горечавкой и опилками. Потом вся компания разбегалась, чтобы воздвигнуть импровизированную сцену на соседней площади. Роза намеревался повторять распродажу до самого Жирного вторника[72], а после раздать все нажитые на людской доверчивости монеты беднякам.

В первый вечер Базилио вернулся настолько взбудораженный розыгрышем, что я умоляла его позволить мне присоединиться к труппе. Папский запрет на женские маски в тот год продлен не был, и пока Франческо Барберини готовился усыпить зрителей в палаццо Канчеллерия страданиями святого Бонифация, кардинал Антонио требовал для себя, своих друзей, своих женщин, своих шутов и головорезов права развлекаться, беспрепятственно и безнаказанно. На их проделки он взирал с радостным безразличием, поскольку сам, выходя на улицу в Жирную неделю, рисковал разве что испортить себе одежду и лицо неудачно брошенным яйцом (впрочем, последствия этих легкомысленных бросков порой оказывались весьма серьезными: осколки скорлупы ранили столь тяжко, что кое-кто даже лишился глаза). В общем, я переоделась мальчиком, переодетым служанкой, и тоже вышла на Корсо.

Роза и в самом деле оказался невероятным актером, а его неаполитанский акцент – подлинный, а не наигранный, учитывая, что родился он в Аренелле, – просто уморительным. Послушать его к сцене стекались целые толпы. А на последнем выступлении, в Жирный вторник, Роза поклонился, принимая аплодисменты, и объявил, что нелепый рецепт чудодейственного бальзама составлен Джованни Бриччи из славного города Рима. Как бы мне хотелось, чтобы в ту минуту отец мог услышать хохот публики! То-то ему воздалось бы за недавние обиды! А еще сильнее хотелось, чтобы он и впрямь знал рецепт счастья.

Лишь после того, как на первой мессе в среду, в самом начале Великого поста, мы с Эльпидио осыпали голову пеплом, нам удалось вернуться к чтению. Покаянному для всех, кроме нас самих. Зима сменилась розовым буйством цветущего миндаля и перестуком градин. Вот бы трактат Сориано длился бесконечно! К тому времени мы уже знали наизусть каждую главу, каждый абзац, даже каждую опечатку. И каждую черточку наших лиц, в самых интимных подробностях, будто изучали их через увеличительное стекло: ресницы, капилляры, линию роста волос, форму ноздрей. Отсутствие камина компенсировалось нашей близостью, повышавшей температуру в комнате лучше любой жаровни. Мы оба буквально горели. И все же за эти месяцы даже не коснулись друг друга.

Альбина вышла замуж 26 февраля. Долгие годы я страшилась этого дня, однако теперь встретила его с облегчением. К свадьбе я уложила ей косы в корону, как принцессе, а в волосы вплела золотые нити с жемчужными бусинами. Сестра была так очаровательна, что мы от волнения расшумелись, позабыв на время о сдержанности и скромности. Мать так и вовсе пожелала спуститься по скользким ступеням «Трех колонн» с невыносимой медлительностью, чтобы видели все соседи, гордо, словно павлин, распустивший хвост, выступая под руку со сватьей, Маргеритой Джовиали, капризной и привередливой матроной, считавшей всех вокруг безродными мужланами.

«Выкусите!» – шипел Базилио, пожимая руки соседям напротив, лицемерам, притворявшимся, будто рады за Альбину. А те исходили желчью, не веря своим глазам, поскольку этот ловкач Бриччо в итоге бог знает как, но подобрал-таки туфельку по ноге своей старшей дочери, которую уже привыкли считать старой девой. И ведь нашел не горбатого вдовца, писаря-неудачника или вовсе нищего, вроде Бартоломео, сына пекаря из прихода Святого Николая в оковах, что не далее как месяц назад взял в жены мою кузину Костанцу.

Рутилио Дандини не исполнилось еще и тридцати. Он был широкоплеч и настолько силен, что гнул подковы, словно перчатки. Могуч, как скала, с черной гривой пантеры, изумрудными кошачьими глазами и орлиным носом великого Данте. А что? В конце концов, его отец – тоже флорентиец, как и Алигьери. Короче говоря, мужчина видный, чтобы не сказать самый приметный из всех, кого мы с сестрой только встречали. К несчастью, внешность оказалась единственным достоинством Рутилио, хотя тем февральским утром 1639 года мы и помыслить об этом не могли.

На церемонии ни я, ни Альбина не плакали. Когда отец предложил Дандини ей в мужья, она согласилась, даже не поинтересовавшись моим мнением. И об истинной цели «подагрических» визитов аббата Бенедетти тоже предпочла не допытываться. В ночь перед свадьбой мы в последний раз спали вместе, обнявшись. «До чего же странно будет проснуться рядом с кем-то другим, – сказала Альбина. – С тех пор как мама отлучила тебя от груди, ты каждую ночь спала в моей постели. Двадцать три года! Можешь поверить? Одному Богу известно, удастся ли мне провести двадцать три года с Рутилио или ты так и останешься моей самой верной супругой…»

А я спрашивала себя, проснусь ли еще хоть раз не одна, узнаю ли чье-то тело, как знала тело сестры: ее бледные руки, длинные, рассыпавшиеся по подушке локоны, которые я так любила накручивать на палец, торчащие позвонки, ягодицы, упругие, словно персики в мае, мягкие бедра, холодные ступни… Эта кровать слишком широка для меня одной.

«Мне тебя уже не хватает», – шепнула я, коснувшись губами ее точеного плеча. В набивке матраса под тяжестью Альбининого тела образовалась вмятина: в отсутствие сестры я наверняка буду туда скатываться. Придется съеживаться, подгибая ноги. «Что же теперь, вечно надевать ночную рубашку? И даже летом? – невпопад ответила Альбина, уже думая о грядущем. – Вот так, нараспашку, больше и не поспишь! Это тебе известны все мои изъяны, растяжки, родинки и царапины, но я сгорю со стыда, если их обнаружит Рутилио. Для него я хочу быть идеальной». «Он полюбит их так же, как люблю я», – заверила я сестру. Стерпится – слюбится: в конце концов, крючковатый нос аббата, его встрепанная шевелюра и острые скулы теперь нравились мне куда больше, чем правильные черты античных статуй, ангелов на картинах или мужчин, повсеместно считавшихся привлекательными. А запах… Если бы от прохожего на улице пахло так же, я бы непременно обернулась.

Больше говорить было не о чем, и наступила тишина. Мои руки обнимали ее за талию, грудь прижималась к ее спине, ноги – к ногам. Мы лежали, воображая ночи, которых никогда больше не разделим. Наконец ее дыхание стало размереннее, мышцы, на миг сократившись, тут же расслабились, и только потом я уснула. А когда проснулась, она уже ушла. Кровать была пуста, а в окне брезжил холодный рассветный луч.

И все же к концу мессы мы обе расчувствовались. «Береги себя, Тилла, – шепнула она мне на ухо, – будь достойна той, кем хочешь быть». «Ты тоже», – ответила я. Но тут к нам с радостными криками подскочил ее муж и заключил Альбину в объятия. Теперь она принадлежала ему, а со мной могла видеться только с его разрешения. Хотя, быть может, Рутилио и готов был его дать: назвал же он меня сестренкой. Его заливистый смех разносился по всему нефу. Он только и делал, что пожимал руки, а все хлопоты возложил на плечи Базилио, словно тот уже нанялся к нему в подмастерья. Потому что Дандини тоже был художником. Как, впрочем, и его отец.

Прежде чем перебраться в Рим, синьор Космо работал на Медичи во Флоренции. Во Флоренции же родились и его дети. И хотя корни он там пустить не решился, но в город время от времени возвращался. А в своем римском доме, в тосканском квартале за виа Джулия, открыл нечто вроде академии. Или, скорее, постоялого двора. Здесь останавливались художники, проезжие или недавно прибывшие в Рим, студенты «Сапиенцы», паломники, которые, обойдя все семь предписанных церквей и окончательно стерев ноги, задерживались приобрести что-нибудь на память: образок, гравюру с видом Вечного города или копию известной фрески. Космо Дандини направлял их в лавку старшего сына Джулиано, торговца картинами, а прибыль они делили. Нрав он имел живой, остроумный, и когда цирюльник Бесси свел его с моим отцом, эти двое сразу друг другу понравились. А несколько дней спустя уже подписали брачный контракт.

Целую неделю я не видела сестру. Думала даже сходить навестить, но все ждала приглашения. Наконец Альбина явилась сама, сияя от счастья. В присутствии матери и брата все разговоры свелись к обустройству комнаты, которую им с Рутилио выделили в доме Дандини-отца. «Вы не представляете, как там шумно, – жаловалась она. – Нас девятеро, четыре кошки, две канарейки, мальчишка-посыльный, еще и прачки снуют туда-сюда с полными корзинами белья… И так до пятого часа ночи[73]. В этом доме никогда не спят». Но едва мы остались одни, сестра, заперев дверь, показала мне на пальцах число.

«Семь раз! – прошептала она, привалившись всем телом к двери. – И ему все мало. Будто в небеса улетаешь. Не слушай, что говорит мать, о чем твердят служанки и духовники. Оно того стоит. Единственная в мире вещь, которая того стоит. Отказаться невозможно. Я словно и не жила раньше. Это что-то невообразимое, чистый экстаз».

Сестра употребила то же самое слово, что всякий раз повторяла сестра Евфразия, пытаясь описать мне блаженство, которое испытывала во время молитвы: доходящее до забытья, сливающееся с немыслимым восторгом, порожденным не то умом, не то телом. Экстаз. Две самые близкие мне женщины познали его. Но ни одна не могла объяснить.

Синьора Ортензия Буфалини, в замужестве Мазарини, с самого начала прониклась к Эльпидио благожелательной симпатией, переросшей затем в искреннюю привязанность. Ему дозволялось не только помогать, но и составлять ей компанию. Ненавистного мужа, с которым намеревалась развестись, а с некоторых пор и дочерей, благодаря роскошному приданому, обеспеченному Джулио, вышедших замуж за представителей римской аристократии и занятых многочисленным потомством, синьора избегала. Несмотря на то, что в палаццо Манчини при ней жила любимая дочь, Джеролама, она часто чувствовала себя одинокой. Долгие годы, вплоть до самой ее смерти, Эльпидио проводил с матерью Мазарини куда больше времени, чем со своей собственной.

Этот секретарь без контракта, заботливый и вечно готовый к услугам мастер на все руки, стал для нее совершенно незаменимым. Эльпидио писал за нее письма в куртуазном стиле, выбирал драгоценности у ювелиров на виа Пеллегрино, упаковывал подарки ко дням рождения внуков, которых дочери синьоры Буфалини исправно производили на свет одного за другим. Чтобы никого не забыть, он поручил мне изобразить генеалогическое древо их семей, включая даты рождения и святых покровителей, благодаря чему синьора Ортензия считала память Эльпидио поистине невероятной. Он также часто выступал в роли посланника между супругами, передавая записки грозному мужу, когда тому случалось задержаться в гостях, а после доставляя ответы. «Синьор Пьетро обращается со мной, как с последним лакеем, – признался однажды Эльпидио. – А меня это так задевает, что временами я и сам уверяюсь в своем ничтожестве».

Мы с ним встречались в книжных лавках на пьяцца Навона под предлогом поиска недавно опубликованных медицинских трактатов. Других возможностей у нас не было, к тому же, чтобы выйти из дома одной, мне всякий раз приходилось плести хитроумную паутину лжи. Базилио исполнилось восемнадцать, и покрывать наши любовные игрища он бы не стал. Мир отвел ему роль хранителя моей чести, и он отнесся к ней столь серьезно, что даже начал ревновать, словно был мне не братом, а женихом. Он следил за мной, не давая подходить к окну, впадал в ярость, если я заговаривала с кем-то из отцовских друзей, хотя все они были теперь немощными стариками: мол, седина в бороду, бес в ребро. Не знаю, каких еще запретов он бы напридумывал, будь они моложе. Впрочем, Сальватора Розу мы тоже больше не видели. Воодушевленный своим успехом на карнавале, он рискнул открыть на винограднике Миньянелли настоящий театр, а на премьере осмелился оскорбить Бернини. В ответ приятели Бернини оскорбили его самого, и вскоре возникшую вражду уже невозможно было уладить. Розе, восстановившему против себя Бернини, Романелли и всех прочих сторонников Барберини, пришлось покинуть Рим.

Когда же я совсем отчаялась, мне на ум вдруг пришло имя сестры Евфразии Креста. Будучи насельницей монастыря Святого Иосифа, куда не допускались ни моя мать, ни брат, она никак не могла меня выдать. Надеюсь, из райских кущ, где она, вне всякого сомнения, пребывает ныне, сестра Евфразия простит меня за то, что я использовала ее затворничество, ее неволю как средство обрести собственную свободу.

Считаные минуты бок о бок в благоухающих чернилами лавках, пара слов под вопросительными взглядами книготорговцев и других посетителей – праздных литераторов, неизменно религиозных, изучавших нас с известным любопытством. Прекрасно зная, что чем сильнее желаешь остаться незамеченной, тем больше внимания на тебя обращают, я стала одеваться все более сумасбродно, словно подчеркивая, что скрывать мне нечего, в то время как Эльпидио посещал книжные лавки исключительно в зеленой аббатской шляпе с кисточками, скрывавшей его кудри, и черной сутане. Никакой интимности, никакого контакта. Но я сознавала, что он рядом, остро чувствуя порой, как кончики его волос щекочут мне щеку. Мне хотелось целовать эти руки, длинные костлявые пальцы, барабанящие по прилавку, такие близкие и такие запретные, позволить им коснуться шеи, скользнуть по бедру… Лишь на несколько мгновений, пока торговец показывал названия в каталоге, я могла прижаться к нему плечом, потереться под прилавком носком туфли. И краснела, даже если он случайно наступал мне на ногу.

Говорят, мужчине и женщине невозможно быть друзьями: мол, мы должны скрывать друг от друга будничные невзгоды, чтобы казаться лучше, чем мы есть, лишь бы не утратить любви. Но Эльпидио делился со мной всеми своими битвами: быть может, потерянно думала я, потому что на самом деле меня не любил. «Синьор Пьетро явно испытывает ко мне неприязнь, и это меня тревожит, – изливал мне душу аббат. – Он всячески пытается мне навредить. А перед сыном выставляет недалеким интриганом, которого ни в коем случае нельзя брать на службу. Конечно, монсеньор не придает отцовским словам особого значения, поскольку прекрасно сознает его никчемность, алчность, скупость и безрассудность. Слишком часто ему приходилось выручать отца из неприятностей: однажды он даже вытащил синьора Пьетро из тюрьмы, поскольку тот, оставшись без гроша, вынужден был то и дело менять квартиры, не платя за постой, пока в конце концов какой-то домовладелец не засадил его в кутузку; в другой раз защищал отца в суде по обвинению об убийстве. Но рано или поздно этот сицилиец что-нибудь придумает, и надежды у меня не останется. Я начинаю опасаться, что моим мечтам о счастливой жизни уже не суждено сбыться. Вы, мой друг, – единственный проблеск света в кромешной тьме».

То же могла сказать и я. Но пришлось притвориться, будто не расслышала, и даже, не торгуясь, купить дорогущий том «Ботаники для травников», который нахваливали как самое востребованное издание на последней Франкфуртской ярмарке. Я была потрясена тем уважением, что выказал мне Эльпидио. Он ведь ничем не был мне обязан, а благодаря своему положению, куда выше моего собственного, легко мог меня заполучить. Я боялась, что он просто меня не хочет. Или, может, я недостаточно ему нравлюсь. Вот бы стать вольной цыганкой! Тогда его любовь ко мне не знала бы преград!

В другой раз брат, которому мои посещения виа ди Капо-ле-Казе начинали казаться слишком частыми, – уж не собралась ли я в монахини? – непременно решил проводить меня до ворот монастыря. Пришлось дожидаться, пока он уйдет, дрожа в приемной под злорадным взглядом сестры-привратницы, а после дать монету мальчишке, чтобы тот вызвал Эльпидио в книжную лавку, где у нас было назначено свидание. Я слышала, что у оратория Святейшего Распятия, неподалеку от церкви Святого Марцелла, назначили казнь, соберется большая толпа, мы могли бы встретиться там и остаться незамеченными.

Это было 3 августа, Рим изнемогал в тисках жары, и я чувствовала, что задыхаюсь в своем тесном корсете. Стыдно признаться, но я благодарила Господа за нестерпимую медлительность ритуала, что дало Эльпидио время ко мне присоединиться.

Пока палач забивал приговоренного, с безупречной точностью нанося ему удары дубинкой в основание черепа, а затем с неменьшим мастерством перерезав трахею, мы стояли в тени здания на углу. Публика встречала казнь криками и одобрительным свистом. При каждом ударе слышалось: «Так ему, душегубу!» – поскольку столь чудовищное преступление явно заслуживало подобного наказания. Тот парень, некий Карло Филиппи, убил, а после ограбил куртизанку. Украл всего пару колечек и несколько платьев, не стоивших и байокко. Его казнили перед домом жертвы, где и свершилось преступление. В сторону помоста мы с Эльпидио не смотрели – смотрели друг на друга: слишком уж краткими, редкими, рискованными бывали наши свидания. Вопли умирающего ужасны, но мы старались не слушать. Столько всего нужно было сказать – и как мало времени. Базилио обещал вернуться к монастырю прежде, чем прозвонит колокол.

Эльпидио жаловался, что совсем не может писать и даже думать, так сильно болит голова. «Меня словно в клещи зажали. С одной стороны – святоша-отец, требующий принять священные обеты: мол, иначе карьеры при дворе не сделать. С другой – отец моего покровителя, убийца, который меня унижает, лишая единственной возможности на продвижение». Казнь между тем закончилась, и палач взялся за инструменты, чтобы четвертовать труп. «Как бы мне хотелось встретиться с вами в уютной гостиной, – с горечью произнес Эльпидио, – или на какой-нибудь милой вилле среди холмов, потанцевать с вами, пока над серебряными подсвечниками мерцает пламя… И взгляните только, где мы: на площади, в толпе черни, вдыхаем запах крови!» Тут палач вонзил топор в хребет мертвеца, хрустнули кости, и мы оба едва сдержали тошноту.

«Худшее из совершенных им преступлений, – начала я, чтобы отвлечь Эльпидио, – не столько само убийство, сколько тот факт, что он убил женщину после того, как лег с ней в постель. Это мне и в самом деле кажется непростительным». «Ах, Аристотель, что можете вы знать о неблагодарности? – вздохнул Эльпидио. – Вы даже не представляете, на что способны мужчины». «Будто сами вы не из их числа», – усмехнулась я.

«Порой я опасаюсь, что нет», – признался он, не отрываясь от кровоточащих кусков плоти, которые помощники палача насаживали на пики. Им предстояло гнить под окнами, поскольку папа не даровал преступнику тайной казни и быстрых похорон. Папе хотелось показать пример. Кражи, изнасилования и убийства всё множились. В Риме никогда еще не было столько жестокости, в основном безнаказанной, ведь виновный всегда мог объявить себя слугой какого-нибудь посланника или обратиться к Антонио Барберини, чтобы получить прощение и помилование.

«До чего же унизительно к тридцати годам все еще жить в отцовском доме, не имея иных перспектив заработка, кроме как претерпевая обиды и оскорбления от человека, которого я презираю! Так я и сам себя презирать стану, а вас потеряю… Будь я кем-то другим, имей право просить вас довериться мне…»

Я не знала, как его поддержать. Я ведь тоже жила в отцовском доме, без заработка и перспектив, моя карьера тоже нисколько не продвинулась. Да, я писала картины, но ни одну из них нельзя было где-то увидеть или даже назвать полностью моей. Свежесть юности, снискавшая мне некогда сочувствие и поддержку, понемногу угасала. О том, что я – автор «Мадонны», уже мало кто вспоминал. Отцовская задумка не сработала: теперь люди считали, что Мадонна сама написала свой лик. От всей этой истории мне осталась лишь репутация набожной девственницы, и ничего больше. Совсем скоро я должна была влиться в сонм безвестных римских художников, едва сводящих концы с концами, изображая жанровые сценки для кухонь и спален простонародья, которые потом распродают по бросовым ценам бессовестные спекулянты, или подражать именитым мастерам, не имея с этого ни славы, ни награды. Но я боялась, что Эльпидио меня не поймет. Мне не хотелось слышать, что наши случаи не имеют ничего общего: ведь я же женщина. «Вы уже стали другим, – пробормотала я. – Просто пока лишь я одна это знаю».

Тем летом Эльпидио отвел меня в палаццо Манчини. Рассказом о том, сколь точные копии известных работ я способна сделать, ему удалось вызвать у синьоры Буфалини определенный интерес. Он даже – хоть я и была убеждена в обратном – обнаружил некоторые познания в живописи: видел в детстве, как торгует картинами отец, через чьи руки прошли шедевры Гвидо Рени и других мастеров. Впрочем, в беседах с синьорой Ортензией Эльпидио предпочитал ссылаться на мнение экспертов куда более авторитетных, нежели он сам, вроде по-прежнему уважаемого кавалера Джузеппино Чезари, синьора Пьетро да Кортоны (по завершении свода большого зала палаццо Барберини – ярчайшей звезды римского небосклона) и уроженца Витербо Романелли, который был столь любим кардиналом Франческо, что в возрасте всего двадцати восьми лет получил заказ на алтарный образ для базилики Святого Петра. По их словам, я прекрасно владела кистью. Писала быстро, свежо, радостно.

Мать Мазарини, будучи женщиной проницательной, конечно, поняла, что порученец ее сына просит об услуге. Но не сразу догадалась, о какой именно. И заказала мне небольшой образок, «Мадонну с младенцем», чтобы держать у кровати, с которой опасалась никогда уже не встать.

Отдавать картину я отправилась декабрьским вечером. Надела лучшее платье – по правде сказать, единственное приличное, что у меня было, малиновое. Отбеливание кружев стоило мне долга перед братом. Он же оценивал и мой наряд, мою прическу. Вот где не хватало мнения Альбины! «Может, тебе и в самом деле пойти в монашки, – самым серьезным тоном заключил Базилио. – Есть в тебе что-то пугающее. Кажешься кроткой, а внутри – будто Тибр: вырвавшись на свободу, может смести все вокруг. Слава Мадонне, что приберегла этот подарочек для себя. Проводить?» Я отказалась.

Синьора Буфалини, погребенная под стеганым одеялом пурпурного дамаста, была бледнее покойницы. Страдающая, изнуренная: я перепугалась, что она при смерти. Однако измучил ее вовсе не недуг. Я так и не узнала, понравился ли ей мой образок: даже не подняв головы, чтобы на него взглянуть, синьора вдруг ни с того ни с сего безучастно поинтересовалась, помолвлена ли я или, может, просватана.

«Добродетельная Плаутилла, – поспешил ответить Эльпидио, – дала обет целомудрия. Служители Господа и те, кто выбирает служение политике, не связывают себя семейными узами. Профессия живописца и преданность искусству также сродни религии, не совместимой с браком». Речь его была столь отточенной, что я решила, будто он вызубрил ее наизусть. И, разумеется, ошиблась: слишком уж невелик был мой опыт общения с сильными мира сего.

«Вы заблуждаетесь, дон Бенедетти, – замогильным голосом изрекла синьора Ортензия, вперив в него взгляд. – Впрочем, вы еще достаточно молоды, чтобы успеть это осознать. Я вижу, как сильно вы любите моего сына, но подражать ему не стоит. Джулио одержим собственной прозорливостью. Он стремится разбираться в людях, чтобы заполучить над ними власть. И достигнет успеха во всем, за что возьмется. Станет министром, кардиналом, даже королем, если только возможно взойти на трон благодаря собственным заслугам. Но не вы, бедный мой Эльпидио. Позвольте, я скажу откровенно. Вы не созданы для жизни церковника, поскольку не знаете, как вести себя при дворе, и слишком неуклюжи для епископской митры, тем более кардинальской шапки. В лучшем случае можете рассчитывать на монастырь, но лишь немногие из них могут похвастать приличным и стабильным доходом, и вам такого не выделят. Вы рискуете до конца жизни оставаться аббатом лишь по титулу. Откажитесь от бенефиция. Да, он ежемесячно приносит пару скудо, но богатым он вас не сделает. Подыщите надежное местечко в каком-нибудь провинциальном замке, возьмите жену помоложе. Положение примирит ее с вашим уродством. Продолжите род, сохраните фамилию».

В покоях синьоры, где был растоплен гигантский камин, стояла жуткая духота. Моя кожа пылала, словно раскаленные угли. Мне хотелось кричать, что уродство – не более чем банальность, хотелось загладить обиду, нанесенную бестактностью, столь привычной для властей предержащих. А еще – хотелось просто в кои-то веки сказать правду: что любовь не имеет ничего общего с красотой, изяществом, возрастом, деньгами. И что Эльпидио нет нужды искать эту любовь – он уже ее нашел.

Сам Эльпидио, тоже покрывшийся испариной, пытался осторожно промокнуть лоб платком – в надежде, что ни я, ни его покровительница не обратим на это внимания. Его неловкость была почти трогательной. Я избегала встречаться с ним взглядом, но чувствовала, как его глаза шарят по моему лицу. И вдруг поняла, сколь сильно ошибалась. Он и впрямь собирался жениться. Только не на мне.

«Что до вас, добродетельная Плаутилла, – добавила синьора Мазарини, – то, раз вы не собираетесь в монахини, вам следует начать подыскивать мужа. И не думайте, что художницы обречены хранить непорочность. Моя мать, Франческа Буфалини, была поэтессой, однако обзавелась и мужем, и детьми. И писать хуже не стала. Если у меня сохранился томик, я дам вам почитать, убедитесь сами. Но одинокая женщина слаба, а Рим не прощает слабости. Здесь считается чудом, если женщина умрет, не сотворив прежде какого-нибудь безумства. Среди управляющих Буфалини, в наших поместьях в Умбрии, есть достойные молодые люди благородного происхождения, которые с радостью женятся на римской художнице. Надлежащим приданым я бы вас обеспечила. Решайтесь, пока вы еще достаточно молоды и свежи, чтобы потом не пришлось побираться. Конечно, случаются браки несчастливые, мучительные, словно вечное заточение в темнице. Но когда мужья уходят, остаются дети. А только они и имеют значение».

«Повезло вам, – вздохнул Эльпидио, когда мы садились в карету, одолженную ему синьорой Мазарини, чтобы сопроводить меня домой. – Я поведал ей о нашей с вами дружбе, просил проявить к вам расположение, но на такое и надеяться не смел! Прошу вас, соглашайтесь!»

Из конюшен палаццо Манчини показалась телега, груженная свежим навозом. От нее веяло травой, полями – словно в насмешку над теми лошадьми, что всю свою жизнь проводят взаперти, а ходят лишь в упряжке и шорах, не позволяющих свернуть с предначертанного пути. Я восседала на подушках, расшитых чужими инициалами. И не хотела привыкать к подобному комфорту. А главное – не хотела однажды его возжелать. От мысли о том, что Эльпидио просил свою покровительницу подыскать мне мужа, защипало глаза. Неужели его чувства ко мне так мало значили? А если все же значили, как мог он всерьез предположить, будто я на всю оставшуюся жизнь скроюсь в тени другого мужчины? Мне едва исполнилось двадцать три. Мой брак мог продлиться не меньше. «За управляющего Буфалини я не пойду, – объявила я, когда он наконец уселся напротив. – Никогда».

Эльпидио вполголоса велел кучеру править в сторону огородов Термини, что за рыночной площадью. В противоположную сторону от моего дома. Но когда он запер дверцу кареты, я возмущаться не стала. Успела заметить лишь продрогшего торговца на пьяцца Сан-Марчелло, разложившего на своем лотке только что привезенную из Ариччи поркетту, запеченные головы и копытца. Потом Эльпидио задернул шторку.

Так мы впервые и поцеловались – в тесном ящике со стеклянными стенами, содрогающемся и подпрыгивающем, под перестук копыт и возгласы зевак, от конюха с навозной телеги до кортежа испанского кардинала, что возвращался из Священной коллегии в сопровождении пяти экипажей и полусотни ливрейных слуг, как нарочно выстроившихся на нашем пути. Словно весь Рим решил заключить нас в объятия.

Откуда мне было знать, что, трясясь в карете, Эльпидио тешил себя иллюзией, будто покачивается на морских волнах? Что обнимал меня, не открывая глаз, потому что пытался продлить этот свой сон наяву? Он раздевал меня без тени деликатности, вплоть до того, что неистово, почти яростно рвал лиф моего драгоценного малинового платья, как если бы хотел доказать самому себе, что имеет веские причины остаться в Риме. Поскольку на самом деле – даже тщась выпутаться из моих юбок и растрачивая силы в битве со шнурками, бантами, корсетом и пуговицами – предпочел бы оказаться совсем в другом месте.

Вот уже несколько месяцев Мазарини планировал перебраться во Францию. Папа, а тем более кардинал Антонио никогда бы его не отпустили. Но он устроил все сам. А в июне и вовсе принял французское подданство, намереваясь присоединиться к Ришелье в Париже, чтобы поступить на службу к первому министру Франции.

Эльпидио, которому он к тому времени начал доверять, был посвящен в эти планы и умолял взять его с собой. Опасаясь, что Мазарини этого не захочет, Эльпидио, пав на колени, целовал кончики сиятельных пальцев. Он готов был отказаться от отца, матери, сестры, родного города, языка и меня, не считая всего прочего.

Однако его покровитель решил иначе. В конечном счете восторги синьоры Ортензии только навредили аббату. Когда пришло время отъезда, Мазарини велел ему остаться и приглядывать за матерью и сестрами – иначе говоря, за всей своей семьей, – поскольку сам этого делать уже не мог. Понимая, что не вернется, он обрек Эльпидио на Рим – и меня.

Той ночью, 13 декабря 1639 года, Мазарини уехал. Эльпидио провожал его до Чивитавеккьи. Когда паруса наполнились ветром и корабль, отойдя от пристани, взял курс на Марсель, бедняга расплакался. Потом вернулся в Рим, спрятал на чердаке сундуки с драгоценностями и ларцы, набитые скудо, которые доверил ему Мазарини, разделся, принял горячую ванну, надел поверх сутаны беличью накидку и повел меня к матери монсеньора. Оба сделали вид, что не подозревают об объезде, поскольку новость еще не получила огласки. Знай я об этом, слова брошенной сыном синьоры показались бы мне не такими обидными и ранили бы не столь сильно. Эльпидио в отчаянии цеплялся за меня с эгоизмом потерпевшего кораблекрушение. Мне и в голову не приходило, что именно тогда он впервые меня предал.

Он так и не принес извинений ни за матримониальные планы, ни за этот лихорадочный и непристойный натиск, ни даже за собственное фиаско. Испугался, что я буду смеяться, – и возненавидел меня за это. «Как же плохо вы меня знаете», – хотела сказать я, но не стала: он заткнул мне рот, прошипев сквозь стиснутые зубы очередную натянутую колкость. «Женская любовь подобна вину в бутыли: утром доброе, к вечеру скисает. Предпочитаю оставаться трезвым. Прощайте». Потом распахнул дверцу, спрыгнул в густую траву и, заплатив кучеру за молчание, велел отвезти меня домой.

Мы переезжали в феврале, при свете дня. Ящики с библиотекой, безделушки и артефакты из мастерской Бриччо, мольберты, плошки, мои рабочие инструменты, мебель, картины и сундуки с нашим бельем занимали теперь сразу три телеги, запряженные крепкими лошадьми. Мы покидали Борго Веккьо, не оставив долгов. Страдающего от боли отца несли в носилках. «Последний раз, моя дорогая Кьяра», – сказал он матери, с трудом выдавив улыбку. «Сколько раз ты уже в этом клялся, Бриччо?» – беспечно отвечала она. «Теперь-то не совру, – не согласился отец. – Из следующего дома меня в гробу, хладным трупом вынесут». И закрыл глаза, потому что в глубине души не хотел уезжать из «Трех колонн».

Если бы он только мог, непременно отказался бы от предложения Космо и Рутилио Дандини. В таком-то возрасте, всю жизнь пытаясь завоевать положение в обществе, оказаться приживалой в чужом доме для него означало потерпеть поражение. Однако Дандини представили это как неплохую возможность. Наши семьи стали бы единым целым. Моя мать могла найти в синьоре Маргерите, своей ровеснице, вышедшей, как и она сама, за человека беспокойного, своеобразного и весьма непоследовательного, подругу, которой никогда не имела, Базилио – мастерскую для полноценной работы, да и мне соседство с художником пошло бы на пользу. Брат зятя готов был продавать мои картины, если, конечно, я сумела бы приноровиться к вкусам паломников, проявив те немногие качества, что имеют значение на этом рынке: быстроту письма и способность бесконечно воспроизводить самые востребованные сюжеты. Так что отец, желая оставить нас в надежных руках, смирился с предстоящим переездом.

Квартира Дандини, расположенная между виа Джулия и виа деи Банки, оказалась огромной, однако холодной и темной, словно пещера. Часть, отведенная нам, отделялась от остальных арочным проемом без двери, прикрытым только шторой. Спала я в комнатке в самом конце коридора, загроможденной статуями, сундуками, доспехами, нагрудниками и шлемами, поскольку мастерская Дандини, отчаянно боровшаяся за место на переполненном римском рынке искусства, пыталась создать себе имя в батальной живописи. Стена была смежной с комнатой сестры и ее мужа. По ночам я слышала, как они, несмотря на ее беременность и близящиеся роды, неистово любят друг друга.

Их первая дочь, Джустина, родилась месяц спустя: крошечная, розовая, хрупкая. Когда я взяла ее на руки, она показалась мне невероятно легкой, будто невесомой. Вспоминая младших сестер, я молилась, чтобы племяннице было суждено выжить. «Не так уж чудовищно все и прошло», – заметила Альбина, без сил распростершись на простынях. Начавшаяся горячка лишила ее великолепных волос, и я отводила взгляд, с трудом узнавая в этой облысевшей женщине свою красавицу-сестру. «Пообещай, что, если я умру, ты о ней позаботишься. Я хочу, чтобы Джустина выросла такой же Бриччи, как мы с тобой».

«Горячка скоро пройдет», – успокоила я Альбину (или, может, себя саму) и поспешно вернула ей захныкавшую новорожденную. В детстве мне хотелось стать матерью для младших сестер. Но беременность и роды Альбины вызвали у меня лишь неодолимое отвращение, да и потом от плача малышки, зрелища скотского кормления грудью, сестриных сорочек, промокших на сочащихся сосках, газиков, отрыжки и перепачканных льняных подгузников, копящихся в бадье, только что не тошнило.

Меня выдернули из моего одиночества, чтобы ввергнуть в хаос чужих отношений и переживаний – бытовых ссор и примирений, секса, задержек цикла, рвоты и беременностей, – от которых я пыталась укрыться на мужской половине, в галдеже художников или желающих ими стать. А поскольку я была свояченицей их учителя, главы мастерской, они вовсе не считали странным ни то, что мой мольберт стоял в той же зале, где писал он сам, ни то, что я присутствовала при всех обсуждениях, касающихся исполнения заказов, которые все-таки удавалось заполучить. Из этих споров, порой весьма ожесточенных, продолжавшиеся до поздней ночи, я многое узнала о разделении труда, о технике и пигментах, деньгах и навыках.

Меня Дандини ни к одной из своих работ не привлекал: ведь речь, как правило, шла о фресках, украшавших дворцы и виллы, – технике, которой я не владела и к которой женщин не допускали. Поэтому Рутилио редко работал дома. Он мог заночевать на стройке, по несколько дней не менять рубаху, не бриться – и возвращался весь пропахший потом. Как следует отмывался он в бане, но прежде, склонившись над бадьей, тер и скреб себя, словно лошадь. А после расхаживал голым по коридору, едва прикрыв чресла полотенцем. Случайные капли воды поблескивали на его косматой груди, а от тяжелых шагов сотрясался пол.

Не замечать его я не могла. Наши мольберты глядели в противоположные стороны, и его фигура оказывалась скрыта от моего взгляда. Однако, обмакивая кисть в плошку с краской, а затем проводя ею по холсту, он напевал – низким, гулким голосом, – задавая ритм. А вот человеком Рутилио оказался весьма легкомысленным, порывистым, ленивым как кот и ни на йоту не желающим напрягаться (что я обнаружила очень скоро). Живописи он предпочитал женщин, игру и вино, причем тратил вдвое больше, чем зарабатывал. Будучи фаталистом, уповал на Провидение, думая не столько о будущем, сколько о наслаждении настоящим. В общем, к руководству мастерской он был совершенно не пригоден. И бездумно транжирил профессиональное наследие отца, обрывая, один за другим, по невыплате или невозврату аванса, все те контакты и связи, которые Космо Дандини терпеливо сплетал, словно паутину, на протяжении тридцати лет.

Зато Рутилио отличался живым нравом: был забавен, остроумен и вечно отпускал непристойные шуточки, что вообще свойственно тосканцам. Ломбардское словцо «хер» то и дело слетало у него с губ, явно доставляя Рутилио удовольствие. Теперь оно меня не смущало: я знала, что этим выражением пользуется сам папа римский, чтобы придать своим словам весомости. Дандини не знал ни тревог, ни забот и всех вокруг заражал весельем. Мне он в первый же день заявил: «Что-то, сестренка, смеха от тебя не дождешься. А в этом доме только один запрет: грустить нельзя ни в коем разе. Все прочее разрешено».

И это было чистой правдой. Рутилио жил без вины и раскаяния. По сути, он вообще был лишен моральных принципов, чему я могла только завидовать. Он страстно любил жизнь, любил Альбину, любил всех женщин на свете, любил бы и меня. Проходя мимо по сумрачному коридору, он не мог удержаться и не шлепнуть меня ниже спины, после чего, насвистывая, преспокойно направлялся в свою комнату. «Попусту себя растрачиваешь, прелестница», – говорил он мне порой, когда я была занята работой, возникая из-за спины и бесстыдно лапая за скрытую под передником грудь. Я сбрасывала его ручищи, но он хватал меня за талию, кружил в воздухе и, снова поймав прежде, чем я успевала вырваться, прижимал к груди: «Ах, сестренка, нет зрелища более жалкого, чем несорванная роза!» «Тебе что, мало возделывать собственный сад?» – возмущалась я, уворачиваясь. «Мой сад – весь мир», – хохотал Рутилио и как ни в чем не бывало продолжал писать. Мне тяжело вспоминать те безмятежные годы нашей совместной жизни, еще не омраченные последующими событиями. Возненавидеть его я так и не смогла. Ведь Альбина была с ним счастлива. Пускай в конце концов он ее и убил.

Я оставалась единственной, кто так и не связал себя узами брака. Вскоре после Альбины за ремесленника родом из Марке вышла кузина Тереза, пятью годами меня младше. А последним, в 1640 году, стал Джо. На свадьбу он нас не пригласил – правда, она и состоялась в его родном Витербо.

Невеста звалась Беатриче Тиньозини: наследница влиятельного семейства, она принесла Джо весьма солидное приданое. Кардинал Франческо, покровитель жениха, выбрал ему невесту среди дочерей своих приближенных – в то время «семья» Барберини насчитывала добрую сотню человек. Мнения Романелли, как и в случае с аббатом Бенедетти, его высокопреосвященство не спрашивал. Джо был обязан кардиналу всем. Тот поспособствовал избранию подмастерья Пьетро да Кортоны, которому не исполнилось еще и тридцати, главой живописцев Академии Святого Луки. Поручил расписать базилику и Ватиканский дворец. Сделал патрицием. Франческо Барберини распоряжался всем – даже его жизнью.

Мы с Альбиной выслушали отчет об этой пышной свадьбе из уст его тетки на кухне дома Дандини, под плач Джустины и грохот пестиков из соседней комнаты, где ученики растирали пигменты. Джован Франческо стал всамделишным бароном – жаль, что мы этого не видели! Синьора Инкарнатини с придыханием описывала яства на этом пиру: устрицы; гребешки; конфитюры, усыпанные дождем конфетти; голуби, фаршированные потрошками, говяжьим жиром, костным мозгом, тертыми копченостями и телячьими мозгами; отварные куропатки, томленные с цветной капустой; шпигованные фазаны по-французски; перепела, рассаженные по серебряным блюдам словно живые, готовые вот-вот взлететь или убежать. А мы, поглядывая на котел, где варилась дикая спаржа, собранная по берегам озера Браччано, едва сдерживали смех.

Мы с сестрой силились представить, как выглядел наш Джо в день своего триумфа, да так и не смогли. В ту пору ни одной из нас еще не случалось гулять в садах аристократических вилл, бывать на пирах, своими глазами наблюдать фонтаны и шутихи, придуманные Бернини для устроенных Барберини празднеств и представлений. Несколько подобных аттракционов-однодневок он воздвиг и для Джо, которого давно поддерживал, намереваясь возвысить и тем самым настроить против его учителя, Пьетро да Кортоны, чтобы навредить единственному из придворных художников Урбана VIII, кого считал грозным соперником. Романелли, опьяненный непомерным честолюбием, пошел у него на поводу и рассорился с синьором Пьетро. Столь позорного предательства ему в нашем доме не простили.

Вскоре после свадьбы Эльпидио по просьбе Мазарини связался с ним, чтобы пригласить вместе с Кортоной в Париж. Джо ехать отказался – заявил, что не намерен никому подчиняться, явно имея в виду, что не пойдет под руку другого мастера. Однако сравниться с Пьетро он так и не сумел, всегда оставаясь на шаг позади. Его живопись снискала множество ценителей, ему выплачивали непомерные суммы, а отправившись наконец в Париж, чтобы писать картины для первого министра и королевы, он смог навязать свой изысканный стиль и этой чужой стране: во Франции ему подражают по сей день. Вот только полета в нем не было, и ныне имя Джо затерялось в сонме соперников. Пожалуй, я одна знаю, каким художником он мог бы стать, но не стал.

Жену Романелли я несколько раз видела, когда, оставив палаццо Канчеллерия, они на год поселились за церковью Святого Стефана, что у садка. С характером была женщина: это я знаю от Эльпидио, который был с ней довольно близок. Когда ее муж отправился в Париж, ко двору короля и королевы Франции, Мазарини принял его со всеми возможными почестями. Но через пару месяцев Джо так затосковал по жене, что едва не бредил возвращением. Ради нее он поспешно закончил работу и отказался от места придворного художника. Насколько я знаю, она подарила ему десятерых детей, одного из которых Джо назвал Урбано – в честь понтифика и его семьи, которым был всем обязан. Сын тоже рисует, но уровня отца ему не достичь, да и подражать не выходит. Ремеслу можно научить, но талант по наследству не передается.

Больше мы не встречались. Джо мало жил в Риме и, в любом случае, далековато от меня. Если же мне случалось заскучать по другу моей юности, я шла в базилику Святого Петра и преклоняла колени перед аркой, увенчанной его – и нашей – «Бесноватой»: даже меняясь, она всякий раз оставалась той же, а потрескавшаяся штукатурка и копоть, затемнявшая краски, лишь напоминали мне о бездне лет и нашей разлуке. Тень апостола и это страдающее тело, которого, впрочем, уже не могло коснуться никакое зло, вселяли в меня уверенность. И мне казалось, что так будет всегда, ведь мы создаем картины для того, чтобы они нас пережили.

Однако после смерти Александра VII в этой части базилики кое-что переделали, поскольку Бернини собирался возвести там гробницу папы Киджи. Капеллой со всеми ее росписями архитектор намеревался пожертвовать, но кардинал Франческо Барберини не желал ее разрушения. И вот в 1672 году, чтобы сохранить память о своем протеже, он уплатил каменщикам сотни скудо из собственного кармана за то, чтобы они сняли сопрапорту вместе со всей стеной. Похоже, те испробовали некую новую технику, и при разборке картина нисколько не пострадала. Ее поместили над дверью сакристии – впрочем, не знаю, там ли она теперь, когда Романелли уже не столь популярен, как во времена оны.

В 1655-м, после его второго возвращения из Парижа, мы встретились как-то вечером в доме Бенедетти. Джо выполнил для аббата парные сопрапорты, Европу и Галатею, двух восхитительных обнаженных женщин, не запросив при этом непомерной платы, какую требовал теперь с каждого заказчика. И это были не просто эскизы для росписей подмастерьями, а полноценные фрески, придуманные и исполненные им собственноручно. Он сделал это из благодарности, ведь, когда его мир рухнул, один только Эльпидио помог ему. А вскоре Джо скончался, дожив всего до пятидесяти, хотя я никак не могла себе этого представить.

В тот вечер Романелли приехал один. Его жена была крепко обижена на Эльпидио, которому Мазарини поручил убедить Джо вернуться в Париж. Но Тиньозини не желала отпускать супруга и всякий раз, как аббат появлялся у них в доме, набрасывалась на него с обвинениями: мол, он намерен сделать ее вдовой, а детей – сиротами, поскольку, будучи священником, не способен понять и принять неразрывность брачных уз. Когда Эльпидио поклялся, что Людовик XIV станет лелеять Романелли, как Франциск I – Леонардо, а саму Беатриче королева Анна включит в число фрейлин, поскольку суверены готовы были пригласить и ее, она лишь покачала головой. То ли не поверила, то ли это ничего не меняло. Тиньозини не желала сопровождать Джо и в конце концов разрешила ему уехать только после нескольких месяцев изнурительных переговоров, добившись от Мазарини тысячи скудо компенсации за отсутствие мужа.

Если бы нас не представили, я бы его не узнала: погрузневший, с огромным животом и дряблыми, обвисшими щеками, желтушного цвета лицом, в слишком темном парике, прикрывающем голый череп, на котором редкими пучками кустились пепельно-седые волосы… Я же, напротив, осталась такой же стройной, как Дафна кардинала Боргезе[74], без единой морщинки, и волосы мои еще не знали краски. «Выглядишь на те же восемнадцать, Плаутилла! – изумленно воскликнул он. – Вечно молодая!»

«А что в этом хорошего, Джо? – отвечала я. – Ведь так очевиднее, что я не жила».

Мы с Эльпидио избрали короткую ветку ипсилона. Независимо друг от друга, но в один и тот же миг. Хотя на самом-то деле выбора у нас не было. Похоже, мы просто не заметили развилки. И пойти иным путем уже не могли.

Кармелиты приходили ко мне с расспросами трижды. И всякий раз я повторяла то, что поведал брату Плавту отец: что я никогда не писала столь крупных картин, вот и ошиблась, слишком затенив часть лица Приснодевы, а поутру обнаружила, что картина чудесным образом завершена. Конечно, можно было изменить показания и разрешить возникшее недоразумение. Брат Плавт умер еще в 1637-м, он бы моих слов не опроверг. Или я могла признать, что страдаю обмороками, а внутри меня живет тень. Что временами я сама не своя. Но кто же тогда написал «Мадонну»? Чья рука водила кистью? И существует ли вообще этот художник?

Достойные монахи, опасаясь, как бы я не сочла их интерес допросом инквизиции, решили не пугать робкую деву и настояли на присутствии родителей. Поддержка Кьяры и Бриччо оказалась молчаливой, но их явная тревога меня сбивала. Он с непроницаемым видом уставился в одну точку, она беспокойно облизывала губы, обкусывала заусенцы, ерзала, будто на иголках, пересаживаясь туда-сюда на выкрашенной под орех скамье (местами краска уже успела облупиться, обнажив эту жалкую подделку). Годы шли, а родители все цеплялись за чудо, которое сами же выдумали: только для матери это был вопрос веры, а вот насчет отца сомневаюсь. В каком-то смысле он считал это чудо своим шедевром, ведь ложь, в которую веришь, становится правдой. Он сам мне это говорил.

И я всякий раз подтверждала ее, одними и теми же словами, поскольку не придумала, как сказать «нет». Мой долг, мое образование, моя судьба, мои желания, даже мои удовольствия: все это за меня выбирал кто-то другой, я лишь безропотно соглашалась. И только с возрастом познала сокрушительную силу отказа.

В начале 1640 года отец подарил «Мадонну с младенцем» отцам-кармелитам со Святой горы, которые давно мечтали ее заполучить и теперь поместили в алтаре своей скромной, лишенной убранства церковки на виа Бабуино, прежде посещаемой только монахами.

Но виа Паолина, начинавшаяся прямо у церковных врат, не зря была одной из самых оживленных во всем Трезубце[75]: в любое время дня по ней тянулись горожане, чужестранцы, паломники, и рано или поздно у каждого возникало желание взглянуть на алтарный образ, поскольку лик Девы Марии, завершенный божественной рукой, занял к тому времени свое место среди многочисленных историй о чудесах, бытующих в Риме. Истоков ее уже никто не помнил, однако, передаваясь из уст в уста, она не растаяла эфемерной легендой, а утвердилась как непреложный факт.

Окрестные жительницы стали испрашивать у нее милости, словно у старинной, давно чтимой иконы. Впрочем, не исключено, что они предпочитали мою Мадонну за доброжелательную улыбку или за то, что она была такой же простой и наивной, как они сами. Порой я жалею, что написала ее. Но иначе я не узнала бы сестры Евфразии Креста и вся моя жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Иисуса и Марию отец почитал не меньше живописи и литературы. Изучая священные тексты, Бриччо стал завзятым теологом, способным часами рассуждать о природе злой силы, терзавшей Магдалину (он намеревался доказать, что эта святая вовсе не была одержима бесами), или об этимологии слова «Назарянин». Однако наша семья никогда не отличалась фанатизмом, а мы с отцом к тому времени не были даже особенно набожными. Зима перестала восприниматься как время благочестия – мы пренебрегали Днем всех святых, октавой и бдением по всем усопшим верным, новеной Непорочного зачатия и новеной рождественской, сорокачасовым молением Святых Даров и покаянными молитвами в дни карнавала… Ограничивались лишь тем, что положено всем добрым католикам: Великим постом да мессой, к которой я ходила по воскресеньям и в праздники, причащаясь на Пасху. Теперь нас больше интересовали математика с ее числами, природа, астрономия и устройство Вселенной. Чтобы достигнуть истинного знания, мы должны были постичь саму загадку творения. Церковь же, напротив, стремилась преградить путь новой науке.

Лет десять назад, после смерти князя Чези, кардинал Барберини отказался поддержать Академию деи Линчеи, что привело ее к упадку. Бриччо, который коллекционировал членства в академиях помельче, никогда бы не приняли в эту избранную группу аскетов знания – по его словам, самых выдающихся умов современности; более того, он был женат, и одно это исключало возможность членства. Однако именно в Академии деи Линчеи отец видел идеальную республику литературы, о которой мечтал всю жизнь. Страну без границ, без территорий и догм, которые приходится защищать, населенную гениями и вооруженную лишь идеями. А Барберини, поначалу также поддержавший Академию, хотел эту республику уничтожить. Заставить замолчать голоса, поднятые против властей предержащих, остановить исследования, похоронить открытия ученых в гробовой тишине, под ворохами бумаг.

Но куда страшнее предательства кардинала оказалось предательство самого Урбана VIII, на которого отец возлагал столь «большие надежды». Папа посадил под замок Галилео Галилея, судил его, а после приговорил. В нашем доме сенсационную новость об отречении не обсуждали, но открытия ученого не были забыты. Когда тот подарил князю Чези небольшой монокуляр – позже Джованни Фабер окрестил его микроскопом, – чтобы видеть «вещи наимельчайшие», Бриччо упросил знакомых прислать ему чертежи и даже пытался соорудить такой же для себя. Не скажу, в самом ли деле линза, которую он столь изобретательно закрепил в жестяной трубке, могла называться микроскопом. Но точно знаю, что, когда мы поместили перед ней китовый зуб из Санта-Северы, нам открылся совершенно иной мир. Гладкая, твердая материя обернулась вдруг пористой тканью, похожей на соты, куда пчелы откладывают яйца и собирают мед. И эти формы кишели крошечными пульсирующими организмами, оживленными невидимой энергией. Нас как громом поразило: выходит, все, видимое глазу, есть лишь отражение, пускай и не вполне точное, того, из чего мы состоим на самом деле?

Но если столько тайн таят в себе вещи близкие, то сколько скрывают далекие: звезды, планеты, кометы? Что там, за краем неба, за горизонтом? Я видела, как отец изучал «Звездный вестник» и «Пробирных дел мастера»[76], как ломал голову над расчетами движения Солнца и Земли, как разглядывал звезды с крыши «Трех колонн» и даже смотрел на солнце, прикрыв глаза закопченным стеклом. Я тоже на него смотрела – на этот пылающий круг, огненный шар, совсем как в видениях пророков.

«Барберини сбросили маски, показав, как отвратительно лицо власти, – ворчал отец. – Растратили государственную казну на собственное возвышение. То, что они поддерживают, – уже не искусство, а всего лишь риторика. Урбан VIII дерзнул поручить Бернини изваять на балдахине в базилике Святого Петра свой герб, лавровое дерево, вместо библейской виноградной лозы: можно ли представить себе более пагубный образец мирского тщеславия в церкви первого апостола? И от кого? От самого понтифика! Вот уже и Пьетро да Кортона стал очередной рабочей пчелкой в улье Барберини, а его блудный ученик Романелли работает с ним бок о бок. И кажется, будто искусство должно воссиять во славе своей, – но именно в этот момент оно чахнет и умирает. Однако науку с ее исследованиями им не остановить. Она просто переместится куда-то еще, за Альпы, а Рим превратится в научную провинцию. На веки вечные».

Эти тирады – предназначенные исключительно для наших с Базилио ушей, поскольку, заявив подобное чужакам, отец живо предстал бы перед Священной канцелярией и кончил свои дни на коленях со свечой в руке, – обычно завершались апокалиптическим осуждением царящего в наши дни лицемерия, захватившего и духовенство, которое выродилось в сборище прожорливых, продажных и безбожных паразитов. Тем, кто, узнав, что моя «Мадонна» висит теперь в церкви, советовал мне принять постриг, отец отвечал, что римские монастыри – наименее подходящее место для служения Господу. В Риме грешат так, словно никакого Бога не существует, ведь папа римский дарует своей пастве индульгенции. Впрочем, отца никто особо не осуждал, поскольку тело его было совершенно истощено хирагрой. Тофусы красовались у бедного Бриччо – которому мы бесконечно сочувствовали – на ушах, суставах, кистях рук. И, видимо, даже в мозгу.

Тем временем кое-какие из женских молитв явно были услышаны. Под моей Девой начали копиться благодарственные приношения: медальоны, рисунки, серебряные бляшки, записочки, четки, младенческие пинетки и чепчики, восковые слепки крохотных ручонок, монеты. Но не может же благодать исходить от написанной на холсте фигуры, тем более от меня самой! Я уже не знала, чему верить, и все подвергала сомнению. Габриэль Ноде, парижский библиотекарь Мазарини, писал, что Италия полна безбожников, распутников и тех, кто вообще ни во что не верует, а бездуховнее Рима – столицы христианства – не сыщешь города во всем мире. Его слова возмутили всех. Хотя были – и остаются – правдой.

Однако в чудесах «Мадонны» сомневаться не приходилось – и она продолжала их творить. Ведь чудесами мы называем то, чего наука не объясняет, а разум не проясняет. Со временем они перестали меня беспокоить, я даже находила в них некоторое утешение. Почти тридцать лет назад, когда сестра Евфразия переступила порог райских врат, она по-прежнему верила, что я избрана Девой Марией. И теперь я сознаю, что если не стала разочаровывать ее и всех прочих, то вовсе не от недостатка смелости.

Как-то поутру – должно быть, в самом конце века, мне тогда уже перевалило за восемьдесят – в мою келью поднялась засвидетельствовать почтение одна прачка, тоже старуха, чьи волосы совсем побелели. Она бросилась к моим ногам и, как ни пыталась я ее поднять, принялась покрывать их поцелуями. Потом протянула пахнущий молоком сверток: дочь, всего нескольких недель от роду, что родилась лишь благодаря заступничеству Мадонны – моей «Мадонны» – после тридцати пяти лет бесплодного брака. «Просите, чего пожелаете, – умоляла она, – и я исполню». В то, что картина написана самой Девой Марией, она не верила. А чудотворные способности приписывала мне.

В тот миг я все поняла. И не стала прогонять прачку, а, напротив, отдала ее малышке оставшиеся у меня украшения. Каждый художник мечтает своими работами изменить мир, улучшить жизнь и души людей. И мне, по-своему, это удалось.

Итак, теперь моя картина висела в церкви. А значит, с 1640 года я официально стала художницей. В минуты счастья мы легко понимаем, кто нас и в самом деле любит. Радоваться за другого – как я тогда обнаружила – куда сложнее, чем утешать в го́ре. Ни мать, ни Альбина, ни Базилио меня не чествовали: он – из ревности, они – от равнодушия. Кавалер д’Арпино, которому оставалось жить всего несколько месяцев, возможно, и поздравил бы, не будь он настолько уязвлен гонораром, полученным за последний алтарный образ. «Мне дали в уплату ящик перчаток, вилки, ложки и ножи с серебряными ручками на шесть персон, отрез шелка, пару цветочных горшков да корзинку с марципаном и пончиками! И это мне, синьора Бриччи, некогда первому римскому художнику!» – с горечью повторял старик, думая лишь о превратностях славы. Я пошла прочь, оставив его сокрушаться в одиночестве. Синьор Пьетро да Кортона перебрался во Флоренцию, чтобы писать для Медичи, Романелли – в Ватиканский дворец, где с головой погрузился во фрески залы графини Матильды: никто из троих, впрочем, не счел бы значительным тот факт, что картина теперь выставлена в церкви. Для любого художника это было лишь первым шагом. Они бы просто не поняли, как много это для меня значило.

Мою радость разделила одна лишь сестра Евфразия, пришедшая в восторг от того, что художница, да к тому же молодая, удостоилась чести поместить одну из своих картин на алтарь римской церкви. Уж не впервые ли в истории?

«Нет-нет, – поспешно возразила я. – В церкви Святой Сабины алтарный образ, что меж двух алебастровых колонн, принадлежит кисти Лавинии Фонтаны. Она же расписывала и базилику Святого Павла. Все росписи в церкви Святой Люции на виа делле Боттеге Оскуре исполнены синьорой Катериной Джиннази по рисункам Ланфранко. А цветы в церкви Святого Андрея, обрамляющие алтарный образ святого Каэтана Тиенского кисти Андреа Камассея, – работа Лауры Бернаскони. Быть может, есть и другие, о которых я не знаю, но эти – наверняка. Их я видела собственными глазами. Когда я только начинала изучать живопись, отец показал их мне: хотел вселить уверенность, что я смогу подражать этим художницам».

«Не так уж и много, учитывая, сколько картин поганит римские церкви, – разочарованно заметила сестра Евфразия. – Всего три художницы из тысяч…» И все же она не сомневалась, что «Мадонне» недолго быть моей единственной публичной работой, что я еще удивлю современников. Что смогу постоять за свой пол, за осмеиваемую половину человечества. «Знайте, дорогая Плаутилла, – с жаром добавила она, – я всегда буду рядом и чем смогу поддержу ваши начинания. Ведь вы – это и я сама. Позвольте мне стать вашим ангелом-хранителем».

Эльпидио же прислал мне шкатулку. После того бурного свидания в карете мы больше не виделись. Не знаю, что им двигало: смущение, стыд, желание отплатить за унижение… Или просто жизнь, в которой все слишком уж изменилось. Но именно о нем были первые мои мысли после пробуждения – и последние перед отходом ко сну, да и сам он, похоже, не раз обо мне вспоминал. В шкатулке лежала та перчатка, что осталась у него в руках пять лет назад. А в сопроводительной записке я прочла всего две строчки: «Мне не нужна обертка без того, что в ней заключено».

Пока я раздумывала, следует ли воспринимать эти загадочные слова как прощание или как приглашение, перчатка оказалась на чужой руке. «Дочь моя, – с чувством сказала мать, – жизнь у нас одна, и, поверь, она весьма коротка. Не знаю и не хочу знать, как и когда ты ему ее вручила. И напрасно, ведь тем самым ты бросила вызов, который мужчина, кем бы он ни был, обязан принять. Но Бог тебе судья. Аббата Бенедетти мне разгадать пока не удалось. Кто он: незадачливый книжный червь или бойкий придворный? Впрочем, оба этих типа для тебя губительны. Не знаю, любишь ли ты его, любима ли, но участи такой я тебе не желаю. Любовь всегда влечет за собой несчастье и, подобно яблоку, разлетается на куски от первого же удара, тогда как интерес держит в сладком плену вечно. Аббат Бенедетти мог быть тебе полезен, вот я и закрывала глаза: сперва один, потом оба. Но теперь все иначе. Ты – непорочная дева, избранная Марией, как того пожелали твой отец и Мадонна. И я не позволю ни малейшему подозрению тебя коснуться. Покуда Бриччо жив, покуда он дышит, покуда ты – юная женщина, а он – обуреваемый страстями мужчина, ты не увидишь аббата Бенедетти».

Мать не слишком обо мне заботилась. Сперва она отдала предпочтение Альбине, после – Базилио, меня же не понимала и не принимала. Я была отцовским отродьем, Бриччи. Поначалу она высмеивала мои мечты, думая тем самым отбить желание сделаться художницей, потом сдалась и только с усмешкой критиковала мои работы, отмечая неудачи и преуменьшая успехи. Но я не держала на нее зла. Моя мать была самой приятной женщиной из всех, кого я когда-либо встречала. Напускная глупость позволяла ей оттачивать коварство; наигранная легкость защищала от боли и сожалений. Мне не хотелось быть на нее похожей, и все же я ею восхищалась. Она никогда ничего не просила и ничего не навязывала, предоставив мне свободу стать другой. Будь у меня дочь, подумала я, мне хотелось бы поступить так же. И не стала противиться.

Эльпидио поступил на службу к Мазарини. Теперь, когда этих двоих разделяли восемьсот восемьдесят четыре мили, их отношения, в прошлом не слишком гладкие, подорванные недоверием, превратились в узы столь неразрывные, что мне трудно подобрать нужные слова. «Хозяин», «покровитель» – нет, недостаточно, тем более «друг». Лучше всего подошел бы лексикон любви, но я как-то не решаюсь его использовать. Скажу лишь, что Эльпидио стал соучастником и невидимым спутником в путешествии, которого никто не предпринимал. Политика – не про науку, а про завоевание. В Париже Мазарини всего за несколько месяцев превратился в одного из самых влиятельных людей Европы – правую руку кардинала Ришелье, любимчика короля Людовика XIII и особенно королевы Анны.

Но для французов сей загадочный и неоднозначный персонаж по-прежнему оставался чужестранцем темного происхождения, итальянцем (которого называли даже «сицилийцем», полагая, бог знает почему, что это еще сильнее его унизит). Аристократия, ненавидевшая Ришелье, презирала Мазарини, и он отвечал ей тем же, ставя дворян не выше собственных слуг. Тогда аристократия, клевеща, обвиняя в воровстве и похоти, распространяя слухи, будто чужак – любовник обоих государей, восстановила против него народ. Однако Мазарини знал, что своим положением он обязан удаче и что сохранить его может только благодаря добродетели – главной своей ценности. Столкнувшись с противодействием французов, он вынужден был опереться на немногих верных союзников в Риме. В число которых, ко всеобщему изумлению и досаде, вошел и аббат Бенедетти.

И вот уже в июле 1640 года нескладному сыну содомита-вышивальщика, провинциалу из Волчьего края[77], доверяют встречать знатнейших синьоров Шантелу, французских послов и гостей Мазарини, примчавшихся в Рим за самым почитаемым тамошним художником – строптивым Пуссеном. Как и положено гостеприимному хозяину, аббат показывал им римские руины, сопровождал во дворец Фарнезе, чтобы полюбоваться картинами Карраччи, во дворец Барберини – за полотнами Пьетро да Кортоны; водил смотреть коллекции картин, скульптур и антиквариата на виллах Боргезе, Людовизи и во дворце Кассиано даль Поццо; демонстрировал доступные для покупки бюсты и статуи, хотя – по собственной инициативе – тщательно скрыл лучшие работы, которые хотел приберечь для самого Мазарини (эту уловку монсеньор оценил); пригласил к себе домой послушать молодого лютниста и гитариста, а после специально для почетных гостей устроил концерт певицы Леоноры Барони и сопрано Паскуалини, причем смог заполучить у кардинала Антонио обоих, для чего, должно быть, отыскал весьма убедительные аргументы (предположительно, баснословной красоты украшения или несколько сотен скудо), поскольку кардинал, редкостный собственник, находился в ту пору целиком и полностью под каблуком Маладжиджи.

Сперва такая привязанность юного Барберини к кастрату вызывала удивление (поскольку всем было известно, что он отдает предпочтение очаровательным дамам, разделяя, по слухам, это пристрастие с Мазарини), затем, после отъезда сводника, – все возрастающую тревогу, а затем и насмешки. Однако Антонио это нисколько не волновало: он даже поручил своему придворному художнику Андреа Сакки написать аллегорический портрет, на котором Маладжиджи короновал ни много ни мало сам Аполлон. Весь двор негодовал, видя, какое сильное влияние оказывает сопрано на племянника папы.

Увы, Эльпидио даже не смог предоставить в распоряжение синьоров Шантелу экипаж. Наверняка они предпочли бы спутника рангом повыше, о чем и донесли в Париж. И за аббатом Бенедетти потянулась дурная слава выскочки, окутав его фигуру завесой неблагонадежности – которую так и не удалось развеять – и здорово подмочив репутацию.

Мазарини избрал Эльпидио своим римским агентом, доверив ему не только драгоценности, семью и гостей, но и деловые интересы. Позволил распоряжаться деньгами, передавая суммы все более и более значительные, практически невероятные, зачастую превосходящие арифметические и бухгалтерские способности протеже. Мазарини прекрасно понимал: кто не рискует, тот не выигрывает. Настоящий игрок всегда делает вид, что карты у него на руках – лучше не бывает, и ставит по-крупному. Мазарини сделал ставку на неизбежность своего назначения кардиналом, полагая, что Урбану VIII в конце концов придется подчиниться воле короля Франции и вручить ему красную шапку. Именно поэтому он решил заранее приобрести дворец, достойный члена Священной коллегии, и позволил Эльпидио выступить в качестве посредника.

По правде говоря, воплощать эту безумную фантазию в надежде забрать себе все лавры наперегонки бросились многие римские друзья и агенты Мазарини, однако именно Эльпидио, самый ничтожный из всех, предложил ему дворец кардинала Бентивольо: расписанное божественным Рени великолепное здание на вершине Монте-Кавалло, по соседству с папским дворцом, как раз выставили на продажу.

Мазарини внес за него залог, потратив непомерные семьдесят пять тысяч скудо – которых не имел, – после чего поручил Эльпидио и другим агентам раздобыть нужную сумму в долг. Он занимал без меры у банкиров и кардиналов, хотя жить во дворце не собирался ни теперь, ни когда бы то ни было после: по завершении работ там, словно какой-нибудь барон, обосновался его отец. В Париже Мазарини заставлял себя проявлять сдержанность и терпение, римлянам же хотел продемонстрировать все свое новообретенное могущество, велев обставить покои с величайшей пышностью. Эльпидио совершил настоящее паломничество по книжным лавкам, чтобы собрать для него библиотеку (у Франческо Барберини 31 000 книг и 11 000 рукописей, у его хозяина будет не меньше), а заодно по мастерским скульпторов, краснодеревщиков, резчиков и позолотчиков. Мазарини остался доволен и поручил Эльпидио закупить картины и мебель для нового дома в Париже, а заодно подыскать художников и скульпторов, готовых продать свои работы Ришелье. Он как раз взялся обустраивать кардинальский замок в Пуату, но совсем уж неприличных сумм на произведения, которым суждено окончить свой век в глухой провинции, тратить не собирался, поэтому выбор и переговоры доверил Эльпидио. А уж тот, едва достигнув тридцати лет, без малейшего посреднического опыта в области искусства, присвоил себе право судить, какой цены заслуживают картины наиболее уважаемых мастеров – посчитав запрошенную Клодом Лорреном сумму в триста скудо за холст завышенной – или какого художника из числа молодых и подающих надежды следует продвигать. И, кстати, проявил определенную интуицию, поскольку остановил свой выбор на Гримальди и Романелли. Джо стал одним из первых, кого Эльпидио рекомендовал парижскому двору, особо отметив среди его талантов легкость и быстроту исполнения заказов.

Мазарини ценил способность Эльпидио экономить на излишках, однако понимал, что в самом необходимом до́лжно проявлять щедрость. Посланный к величайшему художнику, «хозяину Рима», Эльпидио явился в мастерскую в квартале Санта-Марта, что на задах базилики Святого Петра, и вручил Бернини портрет Ришелье с просьбой изваять его бюст из мрамора. Отказаться художник, на которого давил и Антонио Барберини, носивший титул кардинала-протектора Франции, никак не мог, хотя ненавидел работать с моделями, от которых получал лишь портрет, медальон или посмертную маску. Ему нужно было не сходство, а правда жизни, Ришелье же он видел только однажды, мельком, когда в 1638 году тот приезжал в Рим, чтобы получить от папы кардинальскую шапку.

Работа растянулась надолго: Бернини – под давлением Урбана VIII – взялся за строительство колоколен, венчающих фасад базилики. Впрочем, Эльпидио был даже рад задержке, поскольку мог время от времени навещать мастерскую, делая вид, будто проверяет, как идет работа над бюстом. С каждым визитом его поражали все новые детали: кардинальская эспаньолка, моццетта[78], большой крест ордена Святого Духа на широкой ленте, хрупкие черты изможденного лица, глаза навыкате, локоны тонких, редких, чуть встрепанных волос. Как же удивительно точно удалось художнику передать индивидуальность того, кто даже не был рядом! Мраморному Ришелье – хотя из-за молочного блеска он казался скорее высеченным из алебастра – не хватало лишь дара речи. В 1641 году, когда бюст был закончен, Эльпидио помог Бернини написать сопроводительное письмо – риторический шедевр кротости. Художник, прекрасно умевший сочинять язвительные сатиры и обожавший высмеивать придворных вроде самого аббата, не скрывал своего презрения. И, хотя французы, найдя бюст не слишком похожим, отказались признавать гений нового Микеланджело, Бернини получил за него весьма щедрую плату.

Другие римские художники тоже лелеяли надежду понадобиться аббату Бенедетти. Имя – и деньги – Мазарини сломили всякое сопротивление, и вскоре Эльпидио превратился в завсегдатая мастерских Бернини, Пьетро да Кортоны и Альгарди, куда простому аббату вход был заказан. Не стоит щепетильничать с тем, кто пользуется благосклонностью сильных мира сего. По крайней мере, пока он ею пользуется.

В декабре 1641 года его хозяин стал кардиналом, хотя в Рим, чтобы принять шапку, так и не вернулся, не пожелав унижаться перед Урбаном VIII. Но это было только начало. В следующем году Ришелье скончался, назначив Мазарини своим преемником. В апреле 1643 года умирающий король Франции совершил немыслимое, сделав его – итальянца, не имеющего ни капли королевской или даже дворянской крови, – крестным отцом наследника престола, родившегося после двадцати трех лет бесплодного брака. А уже в мае 1643 года, после смерти самого Людовика XIII, королева Анна назначила его – итальянца, не имеющего ни капли королевской или даже дворянской крови, – первым министром. И пошла еще дальше, доверив Мазарини опеку и воспитание младенца-короля: то есть отдала в его руки все королевство.

Чем головокружительнее становился взлет Мазарини в Париже, тем сильнее ему был нужен Эльпидио. Именно он заказывал в Риме пейзажи и полотна на мифологические сюжеты, обговаривал гонорары и, по сути, даже отбирал художников, которых, согласовав с кардиналом, направлял во Францию. Его бурная деятельность, имевшая целью бесстыдное похищение талантов, вызывала зависть и страх, о чем высказал свое мнение даже Пасквино[79]: «Уж эти, я скажу вам, чужестранцы: / дурным таким не рады мы гостям. / Спаси нас, Господи, от Франции посланцев / и отошли их по родным краям, / Италию оставив итальянцам».

Эльпидио скупал саркофаги и древние статуи из разрозненных коллекций, после чего отдавал их каменотесам и скульпторам, чтобы отреставрировать, восполнить, а то и подделать. Он занимался погрузкой, упаковкой и перевозкой, подкупал чиновников, предлагая им взятки или долю с продажи, обходил таможни, чтобы отправить из Папского государства археологические находки, к вывозу запрещенные. Мазарини мог потребовать чего угодно, поскольку из всех его многочисленных римских агентов один только аббат Бенедетти дерзал преступать грань законов и уложений; один только аббат Бенедетти, не обладая ни именем, ни имуществом, которое рисковал потерять, всегда готов был, как и сам кардинал, столкнуться с осуждением, неприятием, бесчестием. В сущности, Мазарини просил – или заставил – Эльпидио стать его тенью. Правда, взамен аббату пришлось отказаться от себя самого. И он это сделал.

Нам же, напротив, вдруг стало всего не хватать: хлеба и масла, вина и муки, которые только дорожали, денег на покупку бумаги, холстов и красок. Мне заказали миниатюру для коллекции под названием «Все склоняется перед пленительной силой богатства». Заказчик, молодой, образованный дворянин, племянник папского кравчего, пожелал устроить музей в форме предмета мебели – секретера, каждое отделение или ящичек которого были бы расписаны каким-нибудь художником. Он нанимал приезжих и римлян, знаменитых и безвестных, представителей самых разных стилей и направлений. И все мы соглашались, ведь синьор Антонио дельи Эффетти как раз и славился богатством, что давало ему не только право осуждать тех, кто склоняется перед роскошью, но и возможность платить – весьма прилично – художникам, которые должны были это пагубное влечение изобразить.

Мне Эффетти поручил «Пир Клеопатры». История его такова: царица поспорила с Марком Антонием, кто из них потратит больше денег на один обед. Мунаций Планк предложил ей выпить баснословно дорогую жемчужину, растворив ее в уксусе, и Клеопатра согласилась. Мне предстояло изобразить момент, когда Марк Антоний, пораженный расточительством царицы, перехватывает ее руку, не дав бросить в уксус целое состояние. Картина должна была получиться совсем крошечной – едва больше ладони.

Сюжет мог показаться невероятным, но я вдруг очень остро ощутила, насколько он правдоподобен. Если верить стольникам и кравчим, пиры Барберини не слишком отличались от пиров Клеопатры. Мотовство – символ власти. И все-таки было нечто парадоксальное в том, чтобы писать эту сцену безграничного презрения к богатству обмороженными руками, кутаясь в одеяло, поскольку дрова приходилось беречь. Или корпеть над золотыми браслетами царицы и белоснежной скатертью на пиршественном столе – и сидеть без ужина, потому что денег хватало либо на драгоценную испанскую лазурь и самый тонкий лак, либо на пополнение кладовой. Однако семья понимала, как важен этот заказ: мне нужны были самые лучшие краски, чтобы Антонио дельи Эффетти получил столь же безупречное произведение, как парный к моему «Пир Поликрата», недавно завершенный известным немецким миниатюристом Вильгельмом Бауром. Быть может, однажды нам все это зачтется.

Впрочем, бо́льшая часть горожан жила ничуть не лучше нас. В конце сентября 1642 года война – казалось, обреченная завершиться в считаные дни, – вплотную приблизилась к Риму. Началась паника. Виноградники к северу от города сровняли с землей на глазах владельцев. Дома за стеной, от ворот Ангелика до Монте-Марио, были разрушены. Кто располагал ценностями, зарывал их в погребе; кто держал деньги в банке или в облигациях, опустошали счета; кто мог бежать – бежал. Буревестники прочили Риму новое разграбление. Монашки и девицы попрятались, чтобы солдаты Фарнезе над ними не надругались.

Папа и представить себе не мог, что, вторгшись в малозначительное герцогство Кастро[80], вызовет конфликт национальных масштабов. Однако флорентийцы с венецианцами, которым успели поднадоесть его политика и амбиции, ждали только повода. Опасаясь, что следом за Кастро Урбан VIII захочет поглотить Парму и Пьяченцу, что повлечет за собой угрозу их собственным границам, они изъявили готовность защищать герцога Фарнезе и предложили ему союз. Папская армия под командованием племянника Урбана VIII, Таддео Барберини, растаяла при первых же выстрелах, как смола в огне. Когда войска Одоардо Фарнезе показались близ Аквапенденте, всего в двух днях пути от Аврелиановых стен, Урбан VIII, напуганный столь неожиданным развитием конфликта, поспешил заключить перемирие. Но с отказом от владений сына папы Фарнезе, вонзившихся, словно булавка, в тело Папского государства и, словно ересь, – в католическую мораль, так и не смирился. Чтобы поставить на колени Кастро, столицу и без того дышащего на ладан, опустошенного малярией и изоляцией герцогства, он едва не разрушил Рим. Ватиканский Аполлон и покровитель нового Возрождения на глазах превращался в безрассудного солдата удачи.

Он отрекся от себя и своей семьи, которой самым возмутительным образом раздал принадлежавшие не ему, но государству чины, власть, богатства. Дошел до того, что обозвал ничтожествами троих племянников: Таддео – генералом, не умеющим вести войну; Антонио – кардиналом, не верящим в Бога; а Франческо – святошей, неспособным творить чудеса. Но в своей слепоте папа отыгрался не только на них: он разорил всех нас, лишив достатка и уверенности в завтрашнем дне. Римляне, что так превозносили Урбана VIII, теперь желали ему только смерти.

Волна недовольства Барберини росла, захлестнув в итоге всех: и кардинала-хозяина Франческо, которого прежде уважали за святость; и кардинала Антонио, которому прежде прощали его легкомыслие; и их протеже: художников, певцов, секретарей, помощников и сторонников. А следовательно, и Эльпидио – поскольку Мазарини был именно креатурой Барберини и по-прежнему оставался их союзником при французском дворе.

Сестра Евфразия рассказала мне, что его высокопреосвященство кардинал Мазарини велел ее брату пригласить в Париж Пьетро да Кортону или другого художника столь же высокого уровня, и Эльпидио прилагал все усилия, чтобы тот согласился, а сам аббат мог его сопровождать. В Риме он не чувствовал себя в безопасности и просил кардинала помочь ему перейти во французское подданство.

Евфразия была потрясена этим известием. Стоит ее брату уехать, она навсегда его потеряет. Эльпидио поступит так же, как Мазарини, которого не смогли вернуть в Рим ни кардинальский долг принять из рук папы алую шапку, ни долг сыновний: умирающая синьора Буфалини хотела с ним проститься. И потом, будучи монахиней, она считала опасения брата чрезмерными: ненависть к понтифику была для нее преступна и даже кощунственна.

Я же давно поняла, что, если папа правит слишком долго, народ рано или поздно его возненавидит. Стабильность власти лишает всяких надежд того, кто к ней стремится, но заполучить может только через смену правителя, в то время как ее шаткость вызывает неожиданные повороты судьбы, которым практически каждый и обязан своим возвышением. Несколько лет назад уже были осуждены на публичное покаяние восемь человек, устроивших колдовской ритуал с целью свержения Урбана VIII. Они принесли в жертву двух похищенных младенцев, кровь которых смешали с воском, чтобы изготовить фигурку папы, после чего, призывая демонов, расплавили симулякр в огне. Один из них, кардинальский племянник, был затем обезглавлен на Кампо деи Фьори, монах и сам чернокнижник – повешены и сожжены, но только после того, как их провезли на телеге по городу, чтобы каждый знал, какая судьба ожидает преступников. Тело заказчика-аристократа на целый день выставили на всеобщее обозрение.

Свидетелями этой тройной казни стали двадцать тысяч человек: не считая детей, монахинь-затворниц да больных, на площади, у окон и на крышах домов собрался почти весь Рим. Я тоже была там, поскольку мой брат не пропускал ни одной казни, а уж расправа над теми, кто поднял руку на папу, обещала быть запоминающейся. Обезглавленный труп кардинальского племянника еще долго преследовал меня в кошмарах, но чего я и в самом деле не смогла забыть, так это зловония горящей плоти. Долгие годы меня выворачивало от одного запаха поджаренной на углях сосиски или хрустящей куриной кожицы. Однако даже столь зрелищное наказание не останавливало новых, столь же безуспешных покушений.

Избежать этой ненависти Урбан VIII не пытался. Теперь при каждом его появлении в консистории или по вторникам и пятницам на аудиенциях (в публичных церемониях он участвовал все реже) римляне холодно изучали облик понтифика. Гримасы боли указывали на недавно вышедший из почки камень или очередной колит, шаркающая хромота – на подагру, приступ кашля – на катар; наконец, неоспоримый паралич руки, сквернословие и оскорбления, каких никак не ждешь от столь утонченного понтифика, вселяли надежду, что его болезнь окажется смертельной. В каждом доме, не исключая и нашего, шептали: кабы сдох, кабы сдох.

В последний раз, когда он появился для благословения не на лоджии, а у окна своих покоев, не в силах произнести ни слова, чернь дошла до того, что объявила Урбана VIII мертвым: мол, новость эту скрыли его жадные племянники Барберини, а гениальный Бернини при помощи одного из своих впечатляющих театральных фокусов оживил труп, превратив его в механическую марионетку.

Но Урбан VIII не сдох. И очень хотел выиграть свою бессмысленную войну. Его понтификат выдался славным, бесконечно долгим и счастливым. Возвращением золотого века Рима, который благодаря папе и его приближенным изменил и сам свой облик, обогатившись церквями, дворцами, произведениями искусства. И поражением он закончиться не мог. Война возобновилась. Чтобы оплачивать армию и военные расходы, папа опустошил казну. Налоги, которые он ввел совсем недавно, удвоились, взлетев настолько, что римляне прозвали Урбана «папой-мытарем», но и этого оказалось мало – еще и потому, что их было невозможно собрать. Объявить юбилейный год или внеочередную индульгенцию, чтобы изобрести новую подать, папа тоже не мог. Своих денег у Датарии не осталось, и она пришла за нашими. В июне 1643 года, чтобы отчеканить новую монету, папа издал эдикт, предлагавший горожанам сдать фамильное серебро, которое надлежало отнести в замок Святого Ангела, где ювелиры нарежут его кусками и переплавят, заплатив по десять скудо за фунт.

Расклеив листовки с эдиктом на каждом углу, глашатаи вдобавок раструбили о нем по всем четырнадцати кварталам Рима, чтобы никто под предлогом неумения читать не мог пренебречь папской волей. «К черту эдикты, всех, кто их придумывает, издает, печатает, расклеивает и читает!» – возмутилась мать. Тем не менее она попросила меня все подсчитать, поняла, что на самом деле папское предложение – лишь потеря денег, и мы его отклонили. В сентябре Урбан VIII издал повторный эдикт – и вновь безрезультатно, поскольку римляне умели считать не хуже нас. Наконец 11-го был издан третий эдикт: серебро требовали сдать в течение восьми дней, в противном случае начиналось расследование, и его отбирали силой.

В нашем доме состоялся тайный совет глав семейств: синьор Космо ввиду того, что воздух Рима стал для флорентийцев вреден, благоразумно вернулся вместе с женой во Флоренцию, и моя мать обсудила этот вопрос с Рутилио Дандини.

Они немедленно сошлись во мнениях, что не сдадут даже серебряной вилки. Должно быть, из их совещания вышла бы неплохая комедия, хотя она и могла показаться драмой. По правде сказать, никакого серебра у нас не было. Дандини распродал свое, чтобы расплатиться с карточными долгами, а мать – наше, когда купила платья из тафты, не сносившиеся и по сей день. Однако обоим пришлось притворяться, будто они блюдут собственные интересы. И оправдывать отсутствие патриотизма причинами политическими или религиозными.

Квартальные сбиры явились рано утром. Дандини и Кьяра без труда сыграли свои роли: мол, нет у нас никакого серебра, мы разорены… Они говорили чистую правду, хотя и делали вид, что лгут. Сбиры не поверили, поскольку все римляне – нисколько не стесняясь выказать свое к ним неодолимое отвращение – повторяли одно и то же, а сами прятали подсвечники, подносы и столовое серебро под матрасами, на чердаках, в сараях и даже в конских яслях. Они пытались нас успокоить, объяснив, что приказа конфисковать серебро пока не было: достаточно просто на него взглянуть, чтобы оценить, какими ресурсами располагает город.

Но взглянуть тоже оказалось не на что. Альбина, ходившая за ними по пятам, опасаясь, как бы сбиры тайком не прикарманили немного денег, чтобы возместить скудное жалованье, которого им к тому же месяцами не платили, обнаружила, что шкафы и сундуки пусты. Муж продал все ее украшения: подвески, серьги, браслеты, не пожалел даже цепочку с крестиком. Сестра была беременна в третий раз за четыре года брака и уже начинала полнеть, поскольку пошел пятый месяц. И тем не менее, подскочив не хуже заправской акробатки, вцепилась мужу в лицо, расцарапав до крови и сбив его с ног. Рутилио в ответ швырнул в нее бронзовый колокольчик, который угодил в висок и разбил ей бровь. Когда обыск переместился в мою камору, они еще дрались.

Зубочистки и серебряные шпильки для волос я спрятала в матрас: разумеется, каждая из них была слишком мала, чтобы пробудить в сбирах алчность, но вместе они могли представлять собой неплохую добычу. Однако с прочими безделушками возиться не стала, и теперь на столе, обвившись вокруг колонки, блестела цепочка с медальоном.

Один из сбиров взял ее, скорее из любопытства, чем из жадности. Я возмутилась, ведь они только что обещали, что не станут ничего забирать из частных домов. Тем более личные вещи. Тот в ответ щелкнул крохотным замочком. Внутри медальона обнаружился миниатюрный портрет.

Не больше ногтя на мизинце, он был, однако, так точен, словно я не изобразила аббата, а уменьшила его в размерах при помощи какого-то загадочного заклинания: одна из самых совершенных моих миниатюр. Сбир непристойно усмехнулся, заставив меня покраснеть. И уже собирался вернуть мне медальон, но мать, качавшая на руках новорожденного Андреа, оказалась проворнее. Я думала, она бросится защищать Альбину – чья ссора с Дандини сопровождалась криками и звоном бьющейся посуды – или успокаивать отца, который, не в силах подняться с постели, вопил: «Что происходит? Что там происходит?» Мне и в голову не могло прийти, что на самом деле она останется следить за мной. И обнаружит, что я по-прежнему ношу на груди, возле самого сердца, миниатюрный портрет аббата Бенедетти.

«Неплохо получился», – бросила она, единственный раз похвалив мою работу. И швырнула медальон в огонь.

Почти два года я не прикасалась к кисти. Лишившись единственного человека, который видел во мне ту, кем я могла стать, я отреклась и от своей истинной страсти – живописи. Конечно, я могла ослушаться матери, как это испокон веков делали все дочери – но не Бриччо. Его я не могла обмануть и не хотела предавать. Пока жив отец, я не могла быть собой.

Мысль эта была горькой, болезненной, а порой и мучительной, поскольку предполагала осознание того, что я скорее предпочла бы его потерять. Что хотела бы ускорить его смерть – и что лишь бесконечная любовь, которую я к нему испытывала, смогла меня удержать. Каждый прожитый им день был украден у меня, каждое улучшение его состояния продлевало мою неволю.

Однажды он рассказал мне, что максима Аполлона Дельфийского, «Познай самого себя», научила святого Августина отыскать путь к Господу. Нам должно без страха читать в потемках собственной души. И я это сделала. Потому и посвятила отцу эти тощие, скорбные годы. Вечерами, уже слишком устав, чтобы работать, мы молча глядели друг на друга, пока не заканчивалось масло в лампе. Нетерпение, боль, нежность – разве хватит слов, чтобы передать всю их глубину?

Я совершенно растворилась в нем, долгие месяцы записывая под диктовку его последние произведения: религиозно-каббалистический трактат о страстях Христовых и мрачный роман об убийстве ребенка. Наскоро набрасывала в общих чертах, потом зачеркивала, исправляла, пока текст не обретал совершенства, а после переписывала самым старательным почерком. Это было мое духовное послушание, поскольку плута и мошенника Бриччо, которого я любила, больше не существовало. Я возложила на алтарь умирающего отца последние годы молодости, вот только беззаботный художник, свободный словно жаворонок, живший в гармонии со всеми живыми существами на белом свете, превратился в омерзительного проповедника, такого же деспотичного в своей непримиримости, как и те сонмы моралистов, которым он научил меня не доверять. Последними альтер эго Бриччо стали отшельник-богослов и фанатичный инквизитор, вступившие в спор за его бренные останки.

Трактат так и остался рукописью, хаотичным, несъедобным плодом жадно проглоченных знаний, и самая точная его экзегеза затерялась в самом бредовом нумерологическом отступлении. Долгие годы отца преследовали мысли о смерти: он стал буквально одержим мыслью о гибели человечества – Судном дне. Пока, наконец, не убедил себя, что разгадал тайную дату грядущего Апокалипсиса. Иначе зачем любимый апостол Учителя, Иоанн, единственный из всех записал, что в сети святого Петра попалось 153 рыбы? Вселенная есть математика, а число – слово Божие. 153 рыбы – это 153 поколения, которым Господь позволил жить на Земле, от Адама и до конца света. Нетрудно подсчитать, что срок их составляет 7000 лет. Прошло уже 6843, осталось 157. В год 1801 от Рождества Христова человечество, каким мы его знаем, перестанет существовать. В каком-то смысле эта работа стала символом его заката.

Другое произведение, «Мученичество святого Симона, младенца Трентского», напротив, заслуживало внимания. Отец был прирожденным рассказчиком. Сцены плавно перетекали одна в другую, персонажи казались тщательно проработанными, а мешанина итальянских и еврейских слов – приемом новым и весьма смелым. Однако история о Кровавой Пасхе вышла настолько злопыхательной, что даже после его смерти я не пыталась ее опубликовать. И настолько жестокой, что я невольно задалась вопросом, с какой это стати Бриччо – изучавший каббалу, считая ее вершиной магического искусства, и водивший дружбу с Долдоном, всякий раз запрещая Базилио смотреть, как гоняют по Корсо голых евреев[81] во время карнавала, поскольку считал это зрелище средневековым варварством, – предоставил слово этому другому «я», последовательно отрекшись от всех убеждений, какие только исповедовал на протяжении своей жизни. Слишком поздно я поняла, что литература может стать проклятием: потому-то отец до самого конца одновременно и заигрывал с ней, и ее избегал. Ведь все, что мы пишем, оборачивается в конечном итоге злым пророчеством – и сбывается.

Это случилось 19 марта 1644 года. В белой крестильной рубашке лежал на родительской кровати, за частоколом свечей, Андреа, первый Альбинин сын. Соседка обмыла и причесала его, нарядила в белое, но рану на лбу зашить не могла. Мы так и не узнали, что случилось с младшим Дандини.

Однажды вечером он просто исчез из нашего суетного дома, где вечно сновали туда-сюда самые разные люди: совсем как я в тот далекий вечер, что закончился в остерии «У фонтана». Альбина баюкала малыша Космо, всего нескольких месяцев от роду, Рутилио обосновался на строительстве очередного дворца, где расписывал фризы в гостиной, мать ушла за покупками, а четырехлетняя Джустина была еще слишком мала, чтобы позаботиться о младшем брате. Андреа всегда казался таким благоразумным, таким спокойным; ему нравилось, пробравшись тайком в кабинет, играть с гусиными перьями, чернильницей и китовым зубом. Не исключаю, что Альбина нарочно оставляла Андреа именно там, чтобы мы с отцом за ним присмотрели.

Мы искали его повсюду: на виа деи Банки и виа Джулия, в открытой допоздна церкви Святого Стефана, на лестницах и в передних, в конюшнях и каретных сараях. А нашли только на следующее утро, в четырех улицах от дома, на дровяном складе у реки, под поленницей, сжавшегося в комочек, словно птенчик.

И вот теперь он лежал на кровати, в окружении множества свечей, а три страницы со сценами пыток, которым похитители подвергли маленького Симона, набросанные под отцовскую диктовку, ждали у меня на столе, пока их перепишут начисто. По сюжету палачи, описанные как монстры с карикатурными чертами, клещами сдирают с ног мученика кожу, вонзают в него булавки и разрывают на куски. Такова же была и участь Андреа. Возчик нашел его в луже крови. Только поэтому я простила отцу те позорные страницы. И не уничтожила их.

Когда убийц Симона поймали, их пытали калеными щипцами, колесовали, сожгли и бросили на съедение собакам. А вот расследование смерти Андреа ни к чему не привело: никто не видел, как он сбегал по лестнице нашего дома, или как его уводили за руку, или как он разговаривал с незнакомцем, или шел прочь по улице. А ведь такого ребенка, больше похожего на серафима – рыжеволосого, как Альбина, с глазами цвета ляпис-лазури и кожей, бледной, словно слоновая кость, – просто невозможно не заметить.

Сперва мы подозревали, что его увел и убил кто-то из соседей: портной Чанчи из дома напротив или один из его сыновей; кто-то из многочисленных подручных плотника Пальмерины, жившего этажом ниже, или, скажем, приказчиков Оттини, державшего на первом этаже винный склад. Потом подумали о солдатах, с февраля буквально заполонивших улицы Рима. Они месяцами не получали жалованья и, умирая от голода, крали что плохо лежит, а уж выходить затемно и вовсе стало как никогда рискованно.

В итоге мы начали опасаться, как бы это не оказался кто-то из своих: поденщик Рутилио; задира-пачкун, готовый на все ради денег; управляющий Джузеппе Вентура, кроткий пятидесятилетний гигант, не имевший на белом свете ни жены, ни кого-либо еще, кроме Дандини, на которых он пахал как вол; или даже один из священников церкви Святого Стефана, что обходили в тот день дома, подсчитывая число душ для пасхальной переписи.

В другое время мы бы переехали уже на следующий день после похорон. Однако теперь у нас не было возможности сбежать даже с наступлением темноты, погрузив свои пожитки на единственного мула. Мы остались в этом проклятом доме, но радость совместной жизни исчезла. Подозрения не оставляли нас. Рутилио, который не мог простить себе смерть первенца, начал топить горе в вине. А сестра так нас и не простила.

Всю весну Альбина провела в постели, оплакивая погибшего сына и пренебрегая живым. Она не встала даже ради похорон маленького Космо. Пару дней спустя, 28 июля, умер папа Урбан VIII: в немощи и скорби, как и предсказывало много лет назад пророчество. И пускай в тот день ввели три новых налога, на говядину, телятину и соль, Рим встретил его кончину грандиозным празднеством. «Мое время истекло, Плаутилла, – сказал отец вместо эпитафии. – Да начнется твое».

Конклав продлился тридцать восемь дней, поскольку голоса пятидесяти шести кардиналов Священной коллегии разделились: ни происпанская, ни профранцузская партии не сумели добиться большинства или заключить соглашение ради избрания нового папы. Последующие голосования тоже не приводили. Кардинал Барберини заявил, что готов сидеть в конклаве хоть целый год: мол, ему здесь ни жарко ни холодно, а в день он съедает лишь пару яиц, запив их бокалом вина. Кардинал Монтальто, чтобы развеять скуку, велел доставить ему клавесин.

Эльпидио переживал трудные времена. Пошли слухи, будто он пытался подкупить кардиналов, предлагая от имени Мазарини двадцать тысяч лир любому, кто проголосует за французов. Возможно, это были наветы, распространяемые испанцами, но я опасаюсь, что правда. В Риме голоса кардиналов покупались точно так же, как все остальное.

Возвращаясь домой, он был узнан ватагой каменщиков, изнывавших без дела на лесах замерших строек. Те принялись шумно бранить аббата как мошенника из той огромной шайки, что их обобрала. Сопровождавший его слуга, сразу сообразив, что имя хозяина обидчикам известно и что озлоблены они не на кого-то, а именно на аббата Бенедетти, успел скрыться. Эльпидио бросился было за ним, но тут из-за угла показались другие и преградили ему путь.

Первой бросила в него медную монетку женщина, с унылым видом возвращавшаяся из пекарни, где не смогла купить даже буханки хлеба: тут же посыпался настоящий град, от которого Эльпидио, как ни старался, укрыться не мог. Байокко отскакивали от его носа, путались в кисточках шляпы. Аббат пытался бежать, но они набросились на него, повалили на мостовую. Молодчик в пурпурных чулках плюнул ему в лицо. Другой с размаху пинал в зад, словно тряпичный мяч. Эльпидио отползал, стеная, что они ошиблись, что он вовсе не принадлежит к избранной касте, что он – последнее колесо в карете Барберини: простой выпускник университета, честно отрабатывающий нищенское жалованье. На что ему отвечали, что худшее колесо – то, что громче скрипит. С каждым новым пинком Эльпидио спрашивал себя, как далеко они намерены зайти в своей расправе, пока, наконец, третий, возникший прямо перед ним, взявшись за завязки штанов, не прошипел: «Вот ща как насру в руку да как размажу по твоей морде!»

Однако прежде чем он успел привести свою омерзительную угрозу в исполнение, из соседних ворот на помощь Эльпидио выскочили слуги епископа. Униженный аббат заперся у себя в комнате в полной уверенности, что наконец-то познал величайшую тайну политики. Власти предержащие никогда не действуют напрямую: они используют подставное лицо, на которое и выплеснется ненависть пострадавших. Ему совершенно не хотелось играть роль жертвы, позволяющей хозяину сохранить иллюзию невинности. Однако в этом и заключалось его ремесло. Теперь от одной только мысли выглянуть в окно его пробирала дрожь, охватывая все тело.

Тем летом мы тоже оказались заперты в четырех стенах – как, впрочем, и большинство римлян всякий раз, когда освобождался папский престол. Ибо нет времени более опасного, чем промежуток между концом старой власти и началом новой. По правде сказать, не считая нескольких погибших в толчее у базилики Святого Петра, где выставили для прощания тело папы – уже с первого дня смердевшее так, что напирающая толпа заметно смутилась, – никаких особых беспорядков не произошло. Невыносимая августовская жара умерила и пыл преступников. Солдаты Колонны, с оружием в руках оцепившие дворец, предотвратили разрушение статуи Урбана VIII, установленной – довольно-таки самонадеянно – на Капитолийском холме, а ненависть к Барберини нашла выход в потоке уничижительных песенок, серенад, памфлетов и сатир.

Некоторые из них донеслись и до нашего дома: их авторами были наши знакомые, получавшие от Урбана VIII жалованье и бенефиции, а ныне внезапно провозгласившие себя свободными. Одна из самых удачных эпиграмм гласила: «Пусть славит в камне имя Урбана резец: во благо пчел он свежевал овец». Отца тоже просили сочинить пару строк, но он так и не влился в общий хор.

15 сентября оба Барберини и их сторонники, надеясь заслужить освобождение от преследований и помилование, присоединили свои голоса к партии кандидата от оппозиции. Выбор пал на кардинала, назначенного Урбаном VIII – которому повальная смертность кардиналов сразу после избрания позволила обновить поредевшую Священную коллегию, усадив на освободившиеся места своих ставленников, – но не из ближнего круга сателлитов покойного. Главной заслугой Джованни Баттисты Памфили стало отсутствие заслуг: он был всего лишь адвокатом консистории, без отличительных черт и без прошлого. Зато настоящий римлянин из квартала Парионе, даже родился на пьяцца Навона.

Новый папа принял имя Иннокентий X. На гербе его семьи была изображена голубка: птица мира, символ добра. После жалящих пчел Барберини – в сущности, не самое худшее предзнаменование.

Добрую весть, как водится, отметили фейерверком, огненным колесом в замке Святого Ангела, петардами и пушечной пальбой, а самые усердные из римлян выставили в окна горящие свечи; однако, по правде сказать, избрание было встречено без особой радости: народ лишь просил Иннокентия X незамедлительно отменить шестьдесят три налога, введенных папой Барберини. Писатели и художники также не изъявили восторга. Новый папа – который, несмотря на почти семьдесят один год, был здоров как бык, крепок и силен, седовлас и суров, – славился скупостью и отвращением к искусству и изящной словесности. Поэты, ораторы и историки его только раздражали. Совершенно равнодушный к живописи, он проявил себя гонителем современной архитектуры и скульптуры, поскольку ассоциировал их с Бернини, художественным диктатором Рима и протеже его предшественника. «Этот и стульчака не закажет», – бросил Рутилио.

Засуетился только мой отец: почуяв возможность извлечь из выборов хоть что-то, он решил опубликовать традиционный отчет с биографией нового папы – пускай в жизни Джованни Баттисты не случалось ничего примечательного – и поспешил продиктовать его мне, включая даже словесный портрет, хотя Панфилио-Памфили в глаза не видел. Впрочем, особых успехов отец не достиг, придумав лишь, как обыграть фамилию: panem filio, папа, что принесет хлеб…

Два месяца и восемь дней спустя, когда Памфили наконец смирился с необходимостью вступить во владение папской базиликой Святого Иоанна, отец пообещал типографу отчет о церемонии. Для римского народа шествие из Ватикана в Латеран всегда было единственным истинным торжеством в честь нового понтифика. По тому, с какой пышностью заявлял о себе избранный папа, по числу монет, дождем льющихся на протяжении всего пути и после, из лоджии во время благословения, можно было понять очень многое. Одним из первых указов Иннокентия X стало требование метить экипажи куртизанок, чтобы их нельзя было спутать с уважаемыми женщинами. Что до самого понтификата, он обещал быть просто унизительным: Памфили намеревался потратить на церемонию не больше двадцати пяти тысяч скудо.

Отец уже много лет не вставал с постели, поэтому об участии в шествии попросил нас с Базилио. Разумеется, даже если никто из писак не покажет там и носа, другие отчеты все равно появятся: разве может что-то сравниться с беспринципностью газетчиков? Однако правдивыми будут лишь его слова.

«Но я не смогу! – воскликнула я. – Знатные дамы станут глядеть из окон, простолюдинки – с площади, но в саму церковь ни одну из них не пустят!» «А ты пройдешь, – ответил он. – И это последнее, что ты для меня сделаешь, Плаутилла».

Тогда я впервые надела сутану аббата. То самое облачение – черное, строгое, проеденное молью, облезлое и прозрачное, словно паутина, – что надевал отец, когда дирижировал хором. Мы с ним были одного роста, мне даже не пришлось ничего укорачивать. Отец с нескрываемым удовольствием глядел вслед моей переодетой фигуре. Его мечта наконец сбылась: я стала Бриччо.

Смешавшись с толпой секретарей и придворных, нам с братом удалось проникнуть в базилику. Из сорока пяти кардиналов Священной коллегии, оставшихся в Риме, явились тридцать три: отсутствовали лишь те, кому помешала дряхлость или болезнь, ибо тот, кто в день вступления папы во владение Латераном не поцелует его туфлю, неизбежно обречет себя на позор и немилость. Здесь была и происпанская партия, голосовавшая за него с самого начала, и преданные сторонники Барберини, боровшиеся за избрание кардинала Саккетти, чтобы продолжить понтификат Урбана VIII: эти отдали Иннокентию X свои голоса исключительно в попытке спасти привилегии. Были и нерешительные, вероломные, продажные. Я впервые воочию наблюдала придворные игры. Все эти расшаркивания, поклоны, улыбки и дерзости завораживали меня, словно пьеса на сцене театра.

Папа принял священные облачения, украшенную драгоценными камнями тиару и ключи из рук архипресвитера базилики, кардинала Джироламо Колонны. В юности тот был другом Джулио Мазарини, его товарищем в учебе, играх, любви и приключениях, однако теперь первым преклонил колени, чтобы поцеловать папскую туфлю. Время меняет людей до такой степени, что они сами перестают себя узнавать. Кто знает, может, однажды это случится и со мной. А еще где-то там был аббат Бенедетти.

Пока кардиналы один за другим преклоняли колени, чтобы поцеловать папе ноги, пока тот благословлял и укладывал ладан в кадильницу, пока одетые в красное стремянные носили его в тронном кресле меж нефами, алтарями и часовнями согласно загадочному церемониальному маршруту, подбрасывая на каждом шагу – отчего лицо папы становилось все тоскливее и напряженнее, – я силилась отыскать среди риз, сутан, ряс и шелестящих белыми павлиньими перьями опахал, среди аббатов и церковных бенефициариев долговязую фигуру Эльпидио. Мы не виделись почти пять лет. Я гадала, каким он стал, как жил, как перенес этот поворот истории. Избрание Иннокентия X не сулило профранцузской партии, малозначительным членом которой он числился, ничего хорошего.

Благословение из лоджии вышло поспешным: не будучи великим оратором, Памфили не умел, а может, и не намеревался искать расположения черни. Кое-кто пишет, что он, как и его предшественники, бросал в толпу на площади золотые монеты, но лично я ничего такого не видела и знаю, что ничего подобного случиться не могло. Памфили был слишком скуп, чтобы транжирить собственные богатства, а в государственной казне он не нашел ни кваттрино: Барберини вымели ее подчистую.

Мы с Базилио вернулись домой разочарованными, хотя и не могу сказать, чем именно. От этого папы нам нечего было ждать. Мы не знали ни сторонников Памфили, ни его протеже. Хуже того: один из папских родственников, фра Майдалькини, племянник его властной невестки, донны Олимпии, не только украл отцовские пьесы, но и оклеветал его доброе имя.

Я написала отчет, Бриччо его поправил, Базилио отнес в типографию, а Дандини смог на вырученные средства расплатиться с долгами. «Прошу, – взывал к нам Бриччо, воодушевленный скромным успехом этого общего начинания, – держитесь вместе. Будьте едины, будьте семьей. Порознь ни ты, Плаутилла, ни ты, Базилио, ни ты, Рутилио, ничего не добьетесь. Зато вместе вы можете стать силой».

«Церемония, торжественно свершенная в церкви, иначе базилике Латеранской в день вступления его святейшества великого понтифика Иннокентия Десятого во владение сей церковью, а именно 23 ноября 1644 года, описанная во всех подробностях Дж. Бриччи, римлянином» – брошюрка в один перегиб, в общей сложности четыре листа, отпечатанная в Риме силами Франческо Кавалли, – стала последним произведением, опубликованным под его именем. И нашим последним приключением.

8 июня 1645 года отец скончался – не столько от подагры, сколько от невыносимой жары, обрушившейся на Рим. Он судорожно глотал спертый воздух, до последнего мгновения сохранив ясность сознания. Я сидела на кровати с веером в руке, отгоняя комаров, и он попросил меня помолиться, поскольку сам едва мог дышать. А когда я выбрала его собственные слова, повторял за мной, беззвучно шевеля губами. «О Иисус Христос Назарянин! – взывала я. – О Господь наш, святая плоть, истинное воинство, светоч мира! О глагол Отца небесного, мудрость извечная, благость безграничная! Ты – скала, ты – святейший ковчег! Склоняюсь перед тобой, о Господь мой, верую в тебя, покоряюсь и люблю. Прошу, прости мне грехи мои, ибо ныне вручаю я тебе сердце свое и, отправляясь в последний путь, молю привести меня в лоно Авраамово».

Он не боялся – напротив, горячо желал положить конец страданиям и был только рад вернуться к Богу. Ни наука, ни болезни ни на миг не заставили Бриччо усомниться в его существовании. «Знаешь, Плаутилла, я ведь не с пустыми руками иду, – пробормотал он, когда я умолкла, не сводя глаз с распятия слоновой кости, лежащего на груди. – Я несу тебе, о единственный Господь мира сего, то немногое, чего у тебя во всей безмерности твоей еще нет: невежество, сожаления, недостатки, вину, злобу. А еще – самое прекрасное, чего ты тоже никак не можешь знать, поскольку владеешь всем на свете: надежду». Потом вложил мне в руку китовый зуб и отошел.

Барберини бежали из Рима, словно последние воры, каковыми теперь повсеместно и считались. Первым, в конце сентября, исчез кардинал Антонио. Очевидно, куда сильнее расследования о казнокрадстве, которое Иннокентий X велел провести в отношении кардиналов-племянников Урбана VIII, сильнее объявленной конфискации он боялся наказания за злодеяния приближенных и свои собственные, ведь отпущения за них получить уже не мог. Антонио уехал без папского дозволения: вопиющее для кардинала нарушение церковных канонов.

При дворе этот побег осудили, Антонио заклеймили несмываемым позором. Впрочем, мы не слишком удивились. Кардинальская мантия с самого начала была ему не по плечу от рождения, а чтобы спастись, Антонио всего лишь повторил трюк из арсенала обожаемого им театра: велел заложить кареты и пустил слух, будто намерен удалиться в свои владения в Монте-Ротондо. А сам в сопровождении доверенного слуги отправился в порт и, переодевшись матросом, добрался на крохотной лодочке до французских фелук, ожидавших во Фьюмичино, чтобы вывезти его за пределы церковного государства. Значительно позже выяснилось, что Мазарини благополучно встретил его в Париже.

Кардинал Франческо принес папе извинения, которых тот, впрочем, не принял, отказавшись передать Барберини должность камерария, прежде занятую его братом: она приносила четырнадцать тысяч скудо в год. Тогда Франческо заперся в палаццо Канчеллерия и вывесил на фасаде гербовые лилии, мигом очутившись под защитой французской короны. Таддео проделал то же самое с фасадом палаццо Барберини. Мы, римляне, не понимали, стоит ли расценивать подобный афронт как проявление гордыни или же слабости. Конечно, Барберини тем самым смогли спасти родовое гнездо, уберечь его от конфискации, однако предательство лишь обострило ненависть к французским «клевретам», как стали называть всех друзей и сторонников семейства Барберини. В ходе частной аудиенции кардинал Франческо уяснил, что останавливаться Иннокентий X не собирается. Этот искусный мастер притворства и лицемерия и не думал скрывать недовольство – даже перед придворными, ожидающими во второй приемной.

В сущности, папа велел отдать Барберини под суд, предъявив каждому целый ворох обвинений – однако все они касались незаконного присвоения государственных средств. Он призвал братьев вернуть Апостольской палате двенадцать миллионов скудо, растраченных всего за восемнадцать месяцев войны за Кастро. Поговаривали, будто Барберини смогли отчитаться максимум за пять – на содержание тридцати тысяч солдат, обоза и припасов, – а остальное попросту присвоили. Исходя из этих расчетов, Апостольская палата конфисковала все: вклады, недвижимость, земли. К началу января у Таддео не осталось ни единого скудо. Пришлось уволить даже слуг, которым он не мог выплатить жалованье.

Кардинал Франческо бежал несколько дней спустя. Дешевую комедию этот святоша разыграл с не меньшим удовольствием. Братья Барберини вместе с тремя сыновьями Таддео (дочери и их мать, Анна Колонна, остались в Риме), переодевшись охотниками, пешком, под покровом ночи, покинули палаццо Канчеллерия и сели на корабль в порту Рипа. На следующее утро кардинала навестил аптекарь, однако камердинеры не пустили его в покои, заявив, что Франческо еще в постели. Так они выиграли два дня. Слух о побеге разнесся только в четверг, когда кардинал не явился на освящение кафедры в базилике Святого Петра, где числился архипресвитером: к тому времени корабль был уже в открытом море и направлялся к берегам Франции. Никто не знает, что сталось бы с Барберини без поддержки Парижа и Мазарини.

В тяжкую пору римляне издавна имели привычку отрекаться от былых хозяев. Несколько недель спустя, на карнавал, Бернини подготовил очередную пьесу, написанную им самим и исполненную вместе с братом, помощниками и подмастерьями. Однако на сей раз сатирическую комедию поставили не во дворе его дома и не в ватиканской литейной мастерской, а во дворце донны Олимпии Памфили: Бернини, которого Урбан VIII некогда посвятил в рыцари и сделал хозяином Рима, вдоволь поиздевался над его племянниками, чем вызвал отвращение публики, среди которой попадались как кардиналы, так и придворные. Однако им пришлось смеяться, поскольку смеялась новая владычица Рима. До чего же мы все-таки неблагодарный народ!

Впрочем, попадались и те, кто не считал преданность пустым звуком. После падения Барберини Романелли отказался от новых заказов. Узнав от Эльпидио о прибытии кардинала Франческо в Париж, Джо умолял о возможности присоединиться к хозяину. «Не представляется возможным, о высокопреосвященнейший господин мой, – писал он, – чтобы кто-либо, живший до сих пор под достойным покровительством его святейшества и осыпанный столькими милостями, сколько их выпало мне, мог влачить свои дни вдали от вашего высокопреосвященства». Аббат Бенедетти нашел способ удовлетворить его просьбу и обеспечил отъезд. Он снова просил у Мазарини разрешения сопровождать художника в Париж. Но Мазарини снова отказал.

О периоде, последовавшем за смертью папы Барберини, Эльпидио говорить избегал. Anni horribiles[82]. Угрозы, оскорбления, позор и беспрерывное давление довели его до язвы и нескольких обмороков. Я так и не узнала, сыграл ли он какую-то роль в побеге кардинала Франческо: быть может, проводил своего первого покровителя до Чивитавеккьи, того же порта, куда провожал Мазарини? Убедился, что Барберини со свитой взошли на борт корабля, который доставит их во Францию, и следил с берега, пока тот не скрылся за горизонтом? Эльпидио даже не упомянул, что и сам хотел бежать. Он до конца скрывал это от меня – как скрывал вообще все, что имело значение.

Тем не менее, оставшись в Риме совершенно один и без будущего, он, как и шесть лет назад, попытался меня найти. Внезапно возник на пороге дома у церкви Святого Стефана (последнего моего адреса, который был ему известен), но никого не застал, поскольку после смерти отца мы не сдержали обещания и разбежались. Дандини с Альбиной и их дочерью Джустиной перебрались в домик поменьше на виа деи Банки; мы с матерью и Базилио – в другой, по соседству с палаццо Веккьярелли, в самом начале виа Джулия.

Все заботы о доме взяла на себя Кьяра: с тех пор как заболел отец, именно она, легкомысленная транжира, из чьих рук кваттрино разбегались, словно мыши от кота, принялась заправлять семейными финансами. И мало-помалу превратилась в практичную, осмотрительную женщину. Она убедила пару банкиров, старых знакомых Бриччо, вложить скудные отцовские сбережения – которые тот, как последний бедняк, хранил зашитыми в матрас – в пятипроцентные облигации. Под это наследство мать выбрала большую квартиру, поручила Базилио оштукатурить стены и сразу сдала три комнаты: вдове и портному с женой и тремя детьми. Сказала, пока жильцы платят, по миру мы не пойдем. А вот с Дандини уже бы милостыню просили, причем обеими руками: одной – спереди, другой – сзади.

Рутилио работал все меньше, а пил все больше, и вскоре сестра начала сбывать свои вышивки одному торговцу, в чьей лавке пополняли гардероб многие патрицианские семьи. И если семь папских семейств, восемь аристократических, ведущих свой род с глубокой древности, и девяносто – способных проследить корни на два-три века, закупались в других местах, то сотня новоиспеченных дворян стала ее постоянными клиентами, и заказы у Альбины не переводились. Однако мать не собиралась позволить нам с Базилио опуститься до иждивений лавочника.

Больше чем на двенадцать месяцев она договоров не предлагала: никогда ведь не знаешь, кого пускаешь в дом. В итоге каждый год к нам заселялись новые жильцы: эти комнаты видели ювелиров, адвокатов, судей, священников – и все со сварливыми женами, невоздержанными тещами, а порой и со слугами. Встречались среди жильцов и осколки семей: одинокие женщины, благопристойные или бесцеремонные, честные или сводницы; старые девы и дети; мужчины, целомудренные, блюдущие обет безбрачия, и женатые волокиты. Я старалась их не замечать, ведь одним своим присутствием они ежедневно напоминали мне, что профессией – «достоинством», как это в те времена называли – я не могу прокормить ни мать, ни себя.

Аббат Бенедетти расспросил соседей, но, поскольку порядочную женщину не должны видеть вне дома, никто не знал, куда подевалась Бриччи. Даже сестра Евфразия. Я считала ее подругой, любила так же, как она любила меня: как есть. Но при всем при этом только и делала, что злоупотребляла ее чувствами, лишь бы вызвать на разговор о брате, разузнать о его жизни. Осознав это, я посчитала свое поведение недостойным и перестала ее навещать.

Как-то раз, укрывшись под своей аббатской сутаной, я в сопровождении Базилио дошла до площади Святого Петра. Наверное, это был конец мая. Вот уже не одну неделю мы наблюдали, как в направлении базилики спешат телеги: пустые поутру, они возвращались до краев заполненными строительным мусором. «Папа способен сдвинуть горы, всколыхнуть море алых шапок, но отречься от собственных слов и остановить машину разрушения ему не под силу, – объяснил нам Дандини. – Колокольню и впрямь сносят. Считаные дни – и закончат разбирать второй ярус». Наш зять знал человека, который мог бы провести нас по внутренней лестнице на крышу и показать устроенное там безумное хранилище. Оно того стоило. Неизвестно, как долго еще просуществует этот музей под открытым небом.

Я не могла поверить, что это не сон. Колокольня с самого начала вызывала недовольный ропот, а споры о проблемах – как эстетических, так и конструктивных, – которые она создавала в плане устойчивости фасада, тянулись годами. Ее обсуждали во всех римских мастерских: даже Рутилио сцепился однажды по этому поводу с моим братом. Дандини считал видимую теперь невооруженным глазом трещину, которая расколола архитрав и вилась по фасаду самой базилики, угрожая обратить его в руины, неопровержимым доказательством того, что случается, когда художник, не имеющий ни малейшего представления о строительстве, но ослепленный амбициями, убеждает себя, что может быть архитектором: стоило ему установить колонны балдахина главного алтаря, как пол пошел трещинами, что едва не привело к обрушению купола. Базилио, напротив, утверждал, что критика порождена лишь завистью коллег и что трещина вызвана вовсе не дефектом конструкции, а плохим качеством грунта, на котором покоится фундамент, поскольку изначальный суглинок с примесями ила и вулканического песка к южному углу фасада заканчивался, сменяясь торфяником, настолько пропитанным водой, что в прошлом обрушились и выстроенный здесь цирк Нерона, и старая Константинова базилика. Даже Мадерна, возводя фасад, вынужден был копать значительно глубже, потом вбивать сваи, добавлять камень и усиливать фундамент травертиновой крепидой.

Я ничего не понимала в архитектуре, но, заинтересовавшись судьбой колокольни, решила проследить за тем неспешным процессом, что привел к ее сносу. Эстетика и политика, насколько мне было известно, всегда ходили рука об руку, хотя порой и соперничали. Каждая из них слишком зависела от другой, чтобы выжить поодиночке. На неоднократных заседаниях Конгрегации фабрики Святого Петра высказывались самые компетентные кардиналы, прочие выслушивали мнения лучших римских архитекторов. Папа, который тоже пожелал участвовать в дискуссии, даже вызвал их в Квиринал. Однако экспертные заключения вышли крайне противоречивыми. Кто-то из архитекторов посчитал, что можно внести в проект незначительные изменения и тем самым ограничить нанесенный ущерб, другие настаивали, что нужно действовать немедленно и перестраивать колокольню с нуля, проведя новый конкурс. Разумеется, в надежде на победу они заранее представили чертежи.

Самую резкую оценку дал бывший соратник архитектора, Франческо Борромини: непропорционально высокая колокольня – втрое превышающая первоначальный проект его учителя Мадерны – весила в шесть раз больше, чем мог выдержать расположенный прямо под ней фасад. Ошибка очевидна, и ее необходимо устранять. Папа взял время на размышление, но в итоге принял решение отомстить разом и своему предшественнику, заказавшему колокольню, и художнику, которому тот благоволил. 23 февраля он подписал указ о сносе.

Колокольня на южном углу фасада – несоразмерная башня высотой двести девяносто пядей, которую с северной стороны симметрично должна была фланкировать другая такая же, – стала мне почти родной. Живя в Борго, я год за годом наблюдала, как она растет и как медленно тянутся к ней от берега реки тяжелые, запряженные буйволами телеги, груженные балками для свода, а после – с травертином для колонн и шпиля. Я привыкла к ней. Без колокольни, усеченной в основании балюстрадой Апостолов, низкий, протяженный фасад базилики Святого Петра осиротеет.

Ни мессы, ни торжественной церемонии, ни папского благословения в тот день не ждали, однако разношерстная толпа теснилась на площади – тогда еще кособокой, дисгармоничной и лишенной колоннады, которая, как кажется ныне, была там всегда. Площадь просто вдруг возникала среди убогих домишек Борго. От обелиска нам пришлось протискиваться сквозь толпу зевак, священников и подмастерьев, собравшихся со всего города и завороженно, раскрыв рты, глядевших на окруженную лесами культю колокольни: ведь это и есть настоящее зрелище.

Римляне обожают ворчать и насмехаться, но только исподтишка: они дожидаются, пока кто-то другой сшибет рыцаря с седла, а потом вымещают злобу на павшем. В конечном итоге этот обычай – чьи проявления мы наблюдаем постоянно, изо дня в день, из месяца в месяц, – и есть смертная казнь: публичное обезглавливание того, кто был могуч, словно бог, и кого, словно башню – мраморной облицовки, лишили привилегий, чести и славы.

А заодно и денег. Рутилио рассказал, что средства архитектора были конфискованы – в качестве гарантии возмещения убытков, понесенных Апостольской палатой. С учетом каррарского мрамора, транспортировки и выплат за уже отработанные дни затраты на колокольню составили семьдесят тысяч скудо. Если с него потребуют хотя бы половину, ему конец. Финансовый крах задел нашего зятя куда сильнее, чем крах творческий: в то время Дандини и сам носил за поясом нож, поскольку за ним охотились кредиторы.

Тем, чьи похороны, пускай и без тела, справляли сейчас на площади, был художник, которым мы с Базилио восхищались как недостижимым образцом технического мастерства, изобретательности, универсальности во всех областях искусства – живописи, скульптуре, сценографии, театре, архитектуре: Бернини. Я могла считать Пьетро да Кортону учителем, а Сальватора Розу – кем-то вроде родственной души, но гений Бернини виделся мне всеобъемлющим.

И вот теперь былого хозяина Рима – ибо Рим создан для него, а он для Рима, как заявил Мазарини Урбан VIII, отказав художнику в разрешении на поездку во Францию, о чем кардинал просил через Эльпидио, – безнаказанно высмеивала чернь. Никто из собравшихся поглазеть на зрелище не знал, не имел ни малейшего представления, сколько весят сорок восемь травертиновых пилястр или двадцать четыре коринфские колонны, не говоря уже о том, на какую площадь должна распределяться нагрузка при возведении здания и как правильно вырыть котлован под его фундамент; однако все они слетелись на площадь, как вороны на падаль, и обсуждали недостатки конструкции колокольни, словно сами были архитекторами и инженерами-строителями. Высокомерие невежд способно подорвать репутацию художника куда сильнее, чем зависть коллег или осуждение людей компетентных.

Впрочем, колокольня базилики Святого Петра – которую тут же, всем хором, принялись ругать, обзывая уродливой, никудышной и даже вредной, – была лишь предлогом. Чернь попрекала Бернини его успехом, дружбой с покойным папой, титулами, которыми тот щедро одарил художника (сделав рыцарем в двадцать три, а к тридцати, несмотря на полнейшую непричастность к зодчеству, – архитектором Фабрики Святого Петра), но прежде всего – за несметное жалованье и то, во сколько обошлись его постройки Риму: сперва их возведение, а теперь и снос. А ведь эти денежные потоки можно было перенаправить на мосты, дороги, сточные канавы и школы!

Леса кишели рабочими – мы насчитали по меньшей мере человек девяносто, – беспрестанно скрипели лебедки. От пирамидального шпиля, венчавшего третий ярус, уже ничего не осталось. Мрамор и статуи, обвязав веревками, спустили на крышу. Из остова того, что раньше было вторым ярусом, в ясное небо вздымалась белоснежная колонна. Снизу она казалась перышком – прозрачная, почти невесомая. В воздухе висела мелкая пыль, время от времени на землю сыпались осколки размером с кирпич. Интересно, приезжал ли Бернини взглянуть на эту бойню? Я силилась представить, что он чувствовал: создать нечто прекрасное – и быть бессильным остановить его разрушение.

Дандини проложил нам путь сквозь толпу художников, скульпторов, архитекторов, поклонников и хулителей Бернини, каменотесов, гранитчиков и просто недовольных всех мастей, столпившихся у оцепления, обозначавшего границы строительной площадки. Мы огибали телеги, ожидающие, пока их нагрузят обломками, протискивались между лошадиными крупами и кучками возниц, пока не добрались до входа в базилику, где Рутилио остановился перекинуться парой слов с синьором, чьи волосы больше напоминали охапку соломы.

«Архитектор Сориа, – шепнул мне Базилио. – Это его Бернини попросил помочь с проектом колокольни. Именно Сориа изготовил модель из дерева, а синьор кавалер, обнаружив, что пирамида вышла слишком большой, заплатил опытным рабочим вдвое, лишь бы ее достроили, вместо того чтобы признаться папе, что в одиночку справиться не может».

На винтовой лестнице, проложенной в стенах базилики, царила влажная, удушливая тьма. С трудом поспевая за Базилио – порой, чтобы разминуться со строителями, непрерывно сновавшими вверх-вниз, приходилось буквально вжиматься в стену, – я задыхалась от жары, духоты и усталости. Но только когда мы вышли на крышу, у меня в самом деле перехватило дух. По всему периметру террасы располагались десятки колонн, постаментов, статуй, архитравов и мраморных блоков. Я бродила среди обломков несбывшейся мечты, словно по кладбищу.

Глаза разбегались: вот дельфины, ключи, крест, раковина, пчелы и закрученные гирлянды, коринфские капители, столбики балюстрады, гипсовые статуи…

Дандини из профессиональных соображений больше интересовался декором пирамиды. Он хотел показать Базилио, что некоторые элементы окрашены (углы и ребра должны были выглядеть как травертин), а другие – вызолочены, поскольку имитировали свинцовые листы, как, например, небольшой постамент, на котором стоял золотой глобус. Но техника золочения меня не увлекала: меня манила к себе пирамида.

Увидеть, как она венчает колокольню, я не успела: Урбан VIII велел разобрать ее сразу после интронизации, и над Римом она возвышалась всего несколько дней. Я в одиночестве двинулась по краю террасы. Пройтись по крыше базилики Святого Петра! Невероятно, просто ошеломляюще! От запруженной людьми площади внизу не доносилось ни звука. Улицы и переулки казались нарисованными, река – полоской гуаши, и даже сам Рим выглядел не более чем собственным макетом.

Чтобы добраться до пирамиды, пришлось влезть на колонну, что лежала опрокинувшись, словно поваленная бурей. С трудом удерживая равновесие, я протянула руку, чтобы потрогать фасад – деревянный, покрытый слоем гипса, – в попытке понять, как он собран, и вдруг мне на плечи обрушился град мелких камешков. Донесся неразборчивый крик. Следом с верхней площадки лесов рухнула глыба мрамора и с жутким грохотом, от которого я подскочила, разбилась прямо у моих ног, рассыпавшись облаком пыли, которое окутало, поглотило меня, и я исчезла, словно исполнив какой-то театральный трюк.

Ослепнув, раскашлявшись, я долго терла глаза. А потом увидела его. Он стоял всего в паре шагов, весь, от шляпы до носков туфель, в белой пыли, будто статуя. Меня он узнал не сразу: должно быть, я тоже показалась ему отлитой из гипса.

И вот мы глядим друг на друга, не веря своим глазам. «Это и впрямь ты?» – спрашивает Эльпидио, а я, протянув руку, касаюсь его лица. «Как похудел! – думаю я. – Ты здоров?» Он машинально оборачивается. Но тут облако рассеивается – и мы вновь становимся видимыми, словно актеры на сцене.

Он помог мне сойти с пьедестала, и мы, перебравшись через колонну, укрылись за толпой парящих херувимов. Не знаю, что они украшали, но изготовили их лучшие мастера Рима. Лишь много позже я узнала, что Эльпидио заглянул на крышу полюбопытствовать, нельзя ли предложить что-нибудь из этих останков Мазарини. Гипсовые статуи были весьма неплохи: кто знает, вдруг Иннокентий X, отчаянно нуждавшийся в деньгах, собрался бы выставить их на продажу.

Впрочем, теперь это не имело значения. Мы были вдвоем и, прижавшись друг к другу, укрывшись за окаменевшим вихрем перьев и крыльев, шептали наши тайные имена: Аристотель, Ипсилон, Аристотель, Ипсилон, – словно волшебные слова, способные преодолеть то, что нас разделяло. «Все эти годы, – пробормотал Эльпидио, отряхивая пыль с моих щек, – всякий раз, заходя в лавку возле твоего дома, чтобы купить ему перчатки, часы или средство от кариеса, я думал, где ты, чем занимаешься – и никак не мог отыскать. Как мне жить вдали от тебя, друг мой?» «Но как мне быть с тобой?» – ответила я.

Ответ был очевиден: увы, никак.

Наши дома разделяли лишь несколько переулков да громада палаццо Риччи, однако при свете дня это расстояние казалось ничуть не меньше, чем от Луны до Солнца. До заката Эльпидио устраивал дела Мазарини. Слишком бедный, чтобы позволить себе карету, пускай и подержанную, он носился, исполняя поручения хозяина, по нотариусам, купцам, банкирам, художникам, кардиналам, а себе не мог уделить даже минуты. И домой возвращался лишь для того, чтобы поужинать со своими стариками: да-да, он по-прежнему жил с родителями.

Наспех допив последний бокал, аббат удалялся к себе и садился разбираться с корреспонденцией. Мазарини он писал по меньшей мере раз в неделю, накануне отбытия в Париж очередного курьера, или даже чаще, если кардинальские дела того требовали. Однако порой неделя выдавалась спокойной, и тогда Эльпидио, отпустив слугу и любопытную служанку, посылал секретаря повесить на ворота винного склада, занимавшего весь первый этаж палаццо Веккьярелли, коротенькую записку.

Невио, уроженцу Гуальдо ди Норча, что в Сибиллинах, не исполнилось еще и двадцати. Это был замкнутый юноша, суровый, как горы, окружающие его деревушку. Повесив записку на ворота склада, он возвращался домой и сразу ложился в постель. В отличие от камердинеров и конюхов, секретари римских аббатов не спешили поверять друг другу тайны нанимателей, что напрямую влияло на продолжительность их службы. Записка содержала всего два слова: «Бочки готовы». Это был сигнал. Мне следовало трижды перевернуть песочные часы и выходить.

Ключи от склада Эльпидио добыл, скупив у торговца и бочки, и вино: из Альбано – по три скудо за бочку, из Дженцано – по восемнадцать, из Кастель-Гандольфо – по двадцать. Делал вид, будто хранит все это для отправки в Париж кардиналу Мазарини. А на самом деле мы с ним вскрывали бочки, сливали вино и вдыхали аромат, пьянящий до головокружения.

Я выходила во двор, поскольку жила там же, только на третьем этаже: из кухонного окна мне видна была правая часть складских ворот, и белеющий листок я предвкушала задолго до того, как его видела. Простецкий трюк из репертуара площадного театра, почерпнутый из отцовских комедий, – но ничего иного мне в голову не пришло. И всякий раз, когда Эльпидио, жалуясь на шум и мусор – который неотесанные соседи, наплевав на указы и штрафы, выбрасывали из окон и сваливали по углам, – мечтал перебраться в район попристойнее, более подходящий для агента Мазарини, я молилась, чтобы Андреа Бенедетти, совершенно разбитый апоплексическим ударом и лишившийся дара речи, как можно дольше цеплялся за жизнь и имущество, тем самым не давая сыну заполучить наследство. Проведя долгие годы в плену болезни собственного отца, теперь я просила Господа продлить болезнь отца Эльпидио.

Зажечь огонь, даже свечу, мы не осмеливались: искали друг друга в темноте, ощупью. Считаные часы, обычно – минуты, выкроенные из жизней, что не имели права пересекаться. Прелюдия к наслаждению, вкусить которое нам было не суждено, поскольку порога мы не переступили: раз не сложилось давным-давно, пока оба были свободны, то уж теперь начинать поздно. Об этом мы не говорили – все было понятно без слов. И, заходя все дальше, цели – увы – так и не достигли.

Неловкие объятия под присмотром мышей, изумленных нашим вторжением. В промерзшей зале, лишенной даже тени уюта, на грубых, прохудившихся соломенных стульях, на сундуках, слишком коротких, чтобы сойти за кровать, на голом полу, усеянном гвоздями и битыми бутылками. В первый раз я даже поранила спину, с такой силой Эльпидио прижал меня прямо к осколку стекла. Было больно, но я смирилась: в конце концов, мы ведь вдвоем, а в первый раз всегда больно. Когда я встала, по спине потекла темная струйка. «Другой твоей крови я не пролью, – грустно улыбнулся он. – Обладание нужно только тому, кто боится утраты. Не нам». А после зубами и ногтями, один за другим, вытаскивал из меня осколки, нащупывая их кончиками пальцев.

От нашей одежды по складу тянуло кедром и мускусом. В волосах застревали клочья пыли. Оторвавшись друг от друга, мы принимались шарить по полу, боясь что-нибудь обронить – пуговицу, сережку, платок, шпильку. Говорили мало: кроме наших имен, невнятного шушуканья и – за неимением внешнего мира – названий предметов, на которые натыкались, других звуков мы не издавали, да и эти чуть слышно, из опасения, что кто-нибудь услышит. Шум, проявления удовольствия, радости строжайше запрещались. Говорить было позволено только нашим телам.

Эти мгновения, сегодня будто нанизанные на единую нить воспоминаний, в действительности не имели между собой связи. Они повторялись нерегулярно, всегда одинаково и всегда по-разному, не сливаясь, а скорее взаимно отталкиваясь. Их ожидали с тревогой и даже смятением, но переживали так ярко, что совершенно выматывались. Мы оба рисковали в одночасье потерять все, а никакой выгоды не извлекали, поскольку тогда ничем не могли быть полезны друг другу.

Эльпидио тешил себя иллюзией, что могущественный хозяин обеспечит ему светлое будущее – пока непредсказуемое, – которого хватит и на мою долю. Но мир богатства и привилегий рухнул, как колокольня базилики Святого Петра, и аббат, оставшись с грудой камней, никак не мог понять, что с ними делать дальше. Будучи агентом кардинала, считавшегося при дворе злейшим врагом папы, он столкнулся с необходимостью выживать в среде, которая в одночасье стала ему враждебной, я же – в той, что была враждебной всегда.

Его слепая преданность Мазарини и моя репутация добродетельной непорочности – вот и все, в чем крылась наша надежда на светлое будущее, если оно вообще нас ожидало. Мы рисковали всем, лишь бы немного побыть рядом. Вот почему наши встречи всегда были будто в первый и последний раз. И расставались мы с болью в сердце, перерастающей в физическую, невыносимую.

Как-то он рассказал мне о своем брате, Гауденцио. Много лет назад сестра Евфразия упоминала о нем: я знала, что Гауденцио, мой ровесник, принял постриг в монастыре Святого Онуфрия на Яникуле, принеся себя в жертву Эльпидио, как это сделала и она сама. Однако впоследствии ни брат, ни сестра о нем не упоминали: у тех, кто посвятил себя Богу, кто затворился в монастыре, истории не бывает.

Особой привязанности к младшему брату Евфразия не проявляла: когда она вступила в общину Святого Иосифа, тот был еще ребенком. «Гауденцио меня шантажирует, – признался Эльпидио, словно я все это время была в курсе дела. – Что за презренное существо! Всегда меня ненавидел. Однажды ударил кулаком в лицо, сломал нос, а ведь ему было всего десять! Хотел изуродовать, чтобы никто и никогда не сказал, что мои черты правильнее, чем у него. Отцу следовало не Господу его вверять, а в каталажку упрятать!»

Так я узнала, что Гауденцио Бенедетти еще в 1640 году бежал из монастыря во Францию, желая поступить на службу к Мазарини, которого затем ограбил или обманул – в общем, совершил целый ряд непотребств. И теперь поклялся вернуться из Венеции, где нашел убежище, обратно в Рим, чтобы вступить во владение тем, что почитал своим: долей отцовского наследства. «Имел наглость написать мне, что подаст в суд! – продолжал Эльпидио. – Уж не знаю, под каким предлогом. Может, шпионит за мной – он на такое способен. Надо бы, конечно, нанять убийцу. Но тем самым я лишь уничтожу собственную жизнь – к его несказанному удовольствию».

«Но что он может сделать?» – удивленно спросила я. «Отобрать все, что у меня есть, – вздохнул Эльпидио. – А ничего другого ему и не нужно». Он был настолько встревожен, что я даже не пыталась взывать к разуму. На мой взгляд, ничего странного в этом не было: ведь до сих пор именно Эльпидио отбирал у брата все, что тот имел. Вполне можно было попытаться договориться.

Невзирая на расстояния, Гауденцио Бенедетти стал поистине дамокловым мечом, нависшим над головой Эльпидио. Но не только: я видела в нем пример и – как это ни парадоксально – путеводную звезду, живое доказательство того, что, последовав примеру брата, Эльпидио может отринуть черную сутану. Тем более что Иннокентий X в миротворческом порыве скоропостижно и весьма неожиданно закрыл дело Барберини: уже в сентябре 1646 года они вернули себе все былые привилегии.

Впрочем, положение самого Эльпидио нисколько не улучшилось. Мазарини, слишком активно засветивший его в антииспанской партии, теперь пытался примириться с папой и потому запретил своему агенту вмешиваться в политику, оттеснив его на задний план. Умение жить при римском дворе – искусство весьма тонкое, и Эльпидио ему пока не выучился. Его ненавидели и поносили пуще прежнего. Никто не давал аббату аудиенций, и он, словно последний попрошайка, часами просиживал в приемной. А Великий пост 1647 года и вовсе встретил в таком унынии, что я поначалу обрадовалась, решив, будто он готов отказаться от этой бесперспективности. И начать другую жизнь. Со мной.

Но что бы тогда с ним стало? Чем мог он заниматься без протекции Мазарини и бенефиция святого Петра, гарантировавшего постоянный и регулярный доход? Разумеется, не писать, как хотелось бы самому Эльпидио, не преподавать, не служить адвокатом и не жить на доходы с ренты – поскольку отец, который, обойдя Евфразию и Гауденцио, оставил бедняге все, что имел, на самом деле скопил не так уж много. Мазарини требовал от него полного подчинения – и той жертвы, какую принес сам. Он бы никогда не позволил Эльпидио обзавестись семьей.

Впервые аббат попрощался со мной всего пару месяцев спустя. «Я уезжаю на рассвете, друг мой. Сундуки уложены. Прости. Франция ждет». Я набросилась на него с упреками: мол, мог бы сказать и раньше. «К чему лишний раз скорбеть? – едва не изумился Эльпидио, расшнуровывая мой лиф. – Это испортило бы нам несколько встреч, а ведь они столь драгоценны. Давай представим, что впереди лишь еще одна наша ночь. Побудем вместе, а после расстанемся, словно назавтра увидимся вновь».

Я пыталась сделать вид, будто ни о чем не подозреваю. Вообразить, что это не последняя наша ночь, а первая. Но когда – небо за окном уже начинало светлеть – он накинул плащ, пьеса вдруг оборвалась, и на меня во всей своей кромешной злобе обрушилась реальность. Брошенные женщины рыдают, заламывают в отчаянии руки, сыплют проклятиями. Порой они унижаются, предлагают компромиссы, готовы почти от всего отказаться – и почти ничего не выгадать. Я поступала так же.

«Возьми меня с собой, Ипсилон, – к собственному изумлению, взмолилась я. – Запиши служанкой: художницей, экономкой, камеристкой, кем угодно. Увези, увези меня отсюда! Я хочу узнать, что кроется за Аврелиановыми стенами! Хочу посмотреть Париж! Я и море-то видела лишь однажды! Да что там: ни единой реки шире Тибра! Холмы – только римские, поля – виноградники, что сразу за городскими воротами, горы – и вовсе на картинах! Я даже в Неаполе не была и ничего не знаю о мире…»

«Поверь, для меня не было бы ничего чудеснее возможности насладиться очарованием Франции вместе с тобой, – еле слышно пробормотал он. – Но я не могу. Это не увеселительная поездка, иначе я выбрал бы более подходящую компанию. Нет, я еду, дабы заверить кардинала в том, что по-прежнему неукоснительно и усердно ему служу. Сопровождаю племянников, Мартиноцци и троих Манчини: Анну Марию, Витторию и Олимпию, в возрасте от девяти до одиннадцати лет, и десятилетнего Паолуччо. Девочки избалованы и капризны до невыносимости, мальчик тих и учтив: как раз такого сына желал бы кардинал – да и любой мужчина». Трех девочек и любимого племянника Мазарини не доверил бы никому другому. Что до Паолуччо Манчини, то заботы о нем Эльпидио уже давно взвалил на свои плечи: именно он нашел мальчику гувернера.

Дорога предстояла долгая. Вероятно, они задержатся в Авиньоне, чтобы дать детям привыкнуть к этому новому миру, а в Париж прибудут лишь бог знает сколько месяцев спустя. Девочки уезжали навсегда: Мазарини хотел представить их ко французскому двору. Вызывая к себе племянников, он окончательно рвал связи с Римом. Как только прочие отпрыски его любимой сестры, Джероламы Манчини, подрастут, он заберет к себе и их. Новое поколение Мазарини должно стать французами.

Я спросила, вернется ли он сам. «Если получится, не вернусь, – ответил Эльпидио с поразившей меня прямотой. – Но я подчиняюсь приказам. Своей жизни я не хозяин». «Неужели никак нельзя найти для меня местечко в кортеже?» – не унималась я. Я бы с радостью учила девочек рисовать. Олимпии и Виттории Манчини, да и их кузине, предстояло не только знать французский, танцевать и делать реверансы, но и во всем соответствовать ровесницам-аристократкам, а в Париже девочкам дают образование: об этом с недоверием и некоторой иронией рассказывал мне он сам. Не помню, правда, каким предлогом Эльпидио оправдывал невозможность испросить дозволения у хозяина.

Он написал Мазарини тысячи писем. Их переписка с кардиналом составила бы десятки архивных томов. Эльпидио писал ему обо всем: о политике, об искусстве, о деньгах. Об услугах просил редко, но случалось и такое: скажем, в кои-то веки отказавшись от присущего ему вычурного, путаного стиля, умолял поскорее отослать Гауденцио Бенедетти, отправив брата на войну во Фландрию и вверив его судьбу удаче. Надо сказать, Мазарини тотчас же удовлетворил эту просьбу, записав Гауденцио во французскую армию, ведущую кровопролитную войну с Испанией, и исполнив тем самым неприкрытое желание Эльпидио, чтобы его недостойный брат погиб. (Впрочем, Гауденцио немедленно дезертировал, что и спасло ему жизнь.)

Он писал о государственных делах и лошадях, о назначениях и займах, о веерах и сплетнях. Даже о плотских утехах, причем куда чаще, чем это можно себе представить, учитывая, что отправителем писем был аббат, а получателем – кардинал. Чужие совокупления влекли Эльпидио столь неодолимо, что он без особых церемоний вмешивался даже в эрекции и эякуляции синьора Пьетро: вскоре после долгожданной смерти синьоры Ортензии Буфалини отец Мазарини снова женился и тщетно пытался произвести на свет наследника, чтобы продолжить род, а Эльпидио скрупулезно учитывал эти почти отчаянные соития. Но ни разу – ни разу – не упомянул в письмах моего имени.

Впрочем, его пребывание во Франции оказалось куда короче, чем он мечтал. Эльпидио много лет ждал этого путешествия, и когда наконец получил разрешение, было уже слишком поздно. Племянники и племянницы поселились у дяди. Красотой девушек – в особенности Олимпии – Мазарини остался доволен. Они были его капиталом – козырями, способными принести выигрыш. Выставив их на рынок невест, кардинал получил бы возможность породниться с высшей знатью Франции и всей Европы. А потому поблагодарил аббата Бенедетти за то, с каким усердием тот исполнил поставленную задачу.

Эльпидио пытался убедить кардинала позволить ему остаться с Паолуччо. Юный Манчини привык к нему, и аббату было бы неплохо держаться рядом, пока мальчик не освоится в новом для себя городе. Они много времени проводили вместе. Каждый год Эльпидио сопровождал Паолуччо на берег Тибра, чтобы взглянуть на лодочное палио, а во время карнавала – на берберийские скачки: именно он собственным телом прикрывал мальчика, чтобы того не затоптали лошади, и бежал впереди него по Корсо, пока не заходилось сердце. Он был для Паолуччо защитником – камердинером, крестным, дядей, отцом, – и малыш его любил.

О собственных чувствах он не упоминал. Их наличие не предполагалось. Да и не считалось важным. Однако Эльпидио тоже его любил. Я видела, как он бывал тронут, когда Паолуччо получал хорошую оценку, когда его выбрали старостой класса – или даже когда слышал в свой адрес какие-то наивные, детские, но очень ласковые слова. Эльпидио любил его так, как любил бы собственного сына.

Но кардинал заявил, что теперь Паолуччо займутся лучшие наставники Парижа, ведь он должен как можно скорее стать французом, – а значит, аббат ему больше не понадобится. И Эльпидио с грустью направился обратно в Рим.

Во всех своих горестях он винил несчастливую звезду, из-за которой ему, мол, и везло как утопленнику. Однако на самом деле, отсылая Эльпидио, Мазарини пытался его защитить: собственное положение кардинала было весьма шатким. Аристократия, привилегии которой он подтачивал ради укрепления абсолютной власти короля, объявила ему войну не на жизнь, а на смерть. Париж наводнили клеветнические пасквили, называвшие министра-итальянца клоуном, способным лишь, подобно соотечественникам-комедиантам, вызывать гомерический смех. Несмотря на восхищение нашими художниками, итальянец в глазах французов и по сей день остается нелепой фигурой, которую они не могут воспринимать всерьез и которой отказываются подчиняться. Мазарини прозвали Тривеллино: весьма оскорбительная кличка для любого, кто знаком с масками комедии дель арте, поскольку Тривеллино – всего лишь один из дзанни: слуга, интриган и мошенник.

События понеслись с невероятной быстротой, и вскоре после возвращения Эльпидио в Рим Парижский парламент призвал народ к мятежу, пообещав награду в пятьдесят тысяч скудо тому, кто убьет Тривеллино. В январе 1649 года, когда войска повстанцев осадили Париж, Мазарини мобилизовал верную ему армию и сумел оказать сопротивление, но уже в следующем году вынужден был бежать за границу, а королева Анна с королем Людовиком – на другой конец страны. Хотя термин «фронда», которым французы обозначают ту эпоху, звучит довольно легкомысленно[83], эти события вылились уже не просто в бунт, а в самую настоящую гражданскую войну. В Париже стреляли, убивали, лилась всамделишная кровь. В бою у въезда в Сент-Антуанское предместье погиб Паолуччо Манчини. Ему было всего шестнадцать.

На записку Эльпидио, извещавшую о его приезде, я ответила, приложив ключи от склада. Если ему нужна женщина, пусть найдет шлюху, я туда возвращаться не собиралась. Через пару недель мне прислали шкатулку, и в ней замо́к – блестящий, только что сработанный кузнецом. Слов в записке оказалось немного: «Только тебе, душа моя, владеть ключом от моего сердца».

В каретном сарае палаццо Веккьярелли, в дальнем углу, укрывшись за снятыми с петель воротами, стоял предназначенный к разборке экипаж: с него сняли гербы, оторвали статуэтки и украшения, но за то, чтобы закончить работу, никому из слуг монсеньора не заплатили. Больше он уже никогда и никуда не поедет. Я заметила его, когда исследовала палаццо, поскольку всегда питала страсть к сломанной, старой, бесполезной рухляди. Однажды утром мне удалось открыть дверцу и забраться внутрь. Было морозно, и от моего дыхания окошки, успевшие покрыться серой коркой пыли, немедленно запотели. Все исчезло: каретный сарай, палаццо, город. Я могла быть где угодно – даже посреди моря.

Этот экипаж стал нашим домом – нашим альковом, нашим кораблем. Не трогаясь с места, мы отправились во Францию, в совместное путешествие, для которого не нужно было никуда ехать. И снова начали встречаться.

О наших свиданиях никто не знал. Да, это было рискованно, но Провидение нас хранило. Как-то декабрьской ночью мы угодили в паводок на Тибре. Дождь лил уже не первый день, пьяцца Навона, пьяцца Сант-Андреа-делла-Валле и виа делле Боттеге Оскуре превратились в озера, ушли под воду виа дель Орсо, ди Рипетта и ди Тординона, но мы и представить себе не могли, что волны доберутся до нашего островка: эта часть квартала считалась «сухой». Однако потом стена сада, отделявшая нас от реки, с грохотом рухнула, мы вздрогнули от резкого толчка – и тут же вода, обломав дышло, сорвала экипаж с колес, перевернула, опрокинула и ударила о стену палаццо.

Кругом стояла кромешная темнота, мы ничего не видели, а слышали только этот жуткий плеск – и глухой рокот, мешавшийся с треском, скрипами и воплями. Вода, просочившись под дверцы, неуклонно поднималась: она уже добралась до окон. «Нас затапливает, так и утонуть недолго, – шепнул Эльпидио, выбив одно из них кулаком. – Надо выбираться».

Мы немедленно оказались в мутном потоке, где все вокруг – обломки дерева, мебели и инструментов, унесенных с мельниц, из домов и лавок, – осыпало нас градом ударов, от которых было не уберечься. Влекомые течением к сорванным с петель воротам, мы отчаянно цеплялись друг за друга. Вода, несомненно, разделила бы нас, не свяжи Эльпидио заранее наши запястья шнурком с кисточкой, оторванным от аббатской шляпы, тонким, но прочным, словно стальная цепь. Пока он затягивал узел, я подумала о заключенных: из тюрьмы на каторгу их ведут в кандалах, сковав попарно. Если суждено умереть, то пускай лучше так.

Сами того не сознавая, мы очутились далеко от палаццо. Поток вытолкнул, вышвырнул нас в переулок и тащил без остановки, пока на небольшой площади у ораторианской церкви в Валличелле волна наконец не схлынула. Течение сорвало с нас меха и платье, а с меня – даже нижнюю юбку; промокшее белье липло к коже. Мы были полуголыми.

Но не успели мы утешиться тем, что остались живы, пускай и с изрядно подмоченной репутацией, как осознали, что весь квартал запружен людьми примерно в том же положении. Тибр вторгся на первые этажи домов почти до самого палаццо Фарнезе, кое-где добрался и до вторых. Чтобы не утонуть, как крысы, жители виа Джулия прыгали из окон, едва встав с постели, такие же раздетые, как мы сами. Несколько домов обрушились. Мужчины и женщины отчаянно искали друг друга во мраке, выкрикивая имена близких.

В декабрьском наводнении 1647 года погибло множество людей, еще больше пропало без вести, и никто не обратил внимания на аббата и синьору в одной сорочке, чьи запястья были связаны: вода намертво затянула узел. По пояс в воде они брели в сторону холма Монте-Джордано, дрожа от страха и холода, но согреваясь мыслью о том, что когда-то именно тибрская вода бросила их друг другу в объятия. И теперь они втайне благодарили эту сварливую, капризную, неукротимую реку, что, вырываясь время от времени на свободу, вносила хаос в упорядоченный облик Рима.

Эльпидио не бросил своего господина, хотя изгнание кардинала оставило его без работы и дохода в тот самый момент, когда в Риме свирепствовал голод, а цены взлетели настолько, что все мы питались отбросами, некогда предназначавшимися для кошек. Вонял даже хлеб. Впрочем, финансовые дела самого Мазарини настолько расстроились, что ему в любом случае было не до забот об агенте. Однако именно в те месяцы, когда он скрывался в немецком городке, опасаясь, что местный архиепископ вышлет его во Францию, в руки врагов, когда размышлял в одиночестве и тоске о глубине той пропасти, в которую падал, Мазарини, успевший достигнуть высочайших вершин власти, понял, что может рассчитывать на преданность аббата Бенедетти. И, уверившись в способностях Эльпидио, впервые возложил на него крайне важную миссию: разузнать при дворе, а также непосредственно у Иннокентия X, какие права он обретет, приняв священный сан[84]. Мазарини беспокоило, не останется ли он без голоса на конклаве или у него все же будет право избирать нового папу.

Об этом мне в итоге рассказал сам Эльпидио, поскольку часы пустого ожидания в приемных и бесчисленные встречи в надежде покончить с этим делом – которые, учитывая скромность и назойливость аббата, было трудно устроить и еще труднее провести, – надолго нас разлучили. «Он что же, думает принять сан?» – спросила я. Мне и в самом деле было интересно, чем все закончится. Последует ли его примеру Эльпидио? Много лет назад он заявлял, что не желает этого, чтобы, если захочется, иметь возможность жениться. И не собирался жениться, чтобы, если захочется, иметь возможность принять сан. Эта неопределенность – присущая, как я теперь поняла, и его хозяину, и ему самому, – лежала в основе всей нашей жизни.

Потом кардинал вернулся в Париж, вновь обретя свои посты и имущество (правда, великолепный дворец успел лишиться всех произведений искусства). Священного сана он не принял. Как, впрочем, и аббат Бенедетти.

Рутилио пристроился к Борромини – архитектору, что перестраивал палаццо Памфили на пьяцца Навона. Иннокентий X опроверг пророчество моего зятя и сразу после избрания папой – возможно, под влиянием, а то и принуждением властной невестки, донны Олимпии, понукавшей понтифика, словно коня под седлом, – решил расширить фамильный дворец, присоединив к нему палаццо Теофили, как раз там, где прежде располагалась мастерская Матрасника. Однако Борромини также заканчивал строительство капеллы при «Сапиенце», и Дандини удалось устроиться в бригаду декораторов, занятых сводом этого небольшого храма. Несколько недель он провел на лесах, почти у самых звезд: золотил изображение Святого Духа во славе, а все остальное покрывал синей эмалью.

Франческо Борромини жил по соседству с нами: скромно, с одной служанкой, в доме без мебели, в окружении лишь картин и книг. Ворчливый, мнительный мизантроп, он был полной противоположностью кавалеру Бернини, который, впрочем, тоже его ненавидел, хотя и завидовал. Так, воспользовавшись техническими навыками Борромини при возведении балдахина Святого Петра, Бернини заплатил сопернику сущие гроши и назначил на строительство университетской капеллы, чтобы держать подальше от дворцов Барберини, да и потом всеми силами старался ему навредить, подписывая заключения – порицающие архитектуру Борромини как заблуждение, ересь и дурновкусие, – которые сам же и выдумывал. Однако смерть Урбана VIII, поддерживавшего Бернини так же, как Юлий II поддерживал Микеланджело, внезапно предоставила скромному Борромини шанс заняться крупными проектами, а не крошечными, уединенными церквушками нищенствующих монашеских орденов, которые он возводил бесплатно. К юбилейному 1650 году Иннокентий X даже поручил ему перестроить базилику Святого Иоанна на Латеране.

Работодателем тичинец был требовательным и скрупулезным, возмущался неточностями, задержками и ошибками, придирался к Дандини и прочим мастерам. Будучи одним из тех архитекторов, кто учит каменщика пользоваться мастерком, штукатура – шпателем, плотника – пилой, каменотеса – долотом, печника – печью, слесаря – напильником, а художника – кистью, он, словно последний сбир, приглядывал даже за самыми простецкими задачами. Совершенно не интересуясь деньгами, пресекал воровство поставщиков и комиссионеров, приписывавшими лишние часы, а то и дни за невыполненную работу – весьма распространенный обычай на римских стройках, – на что другие архитекторы склонны были закрывать глаза, поскольку и сами такое практиковали. Борромини же, напротив, подавал жалобы и увольнял виновников.

Взрывной, как пороховая бочка, Дандини, привыкший защищать собственную честь шпагой, кулаками, а когда и кислотой, кротко сносил упреки, нападки и даже оскорбления архитектора. Он и представить не мог, что станет восхищаться столь честным и педантичным человеком, на которого сам походил не больше, чем день на ночь.

Чертежи университетской церкви Святого Иво он нам в конце концов принес. Чтобы скопировать эти несколько листов, пришлось их выкрасть, поскольку Борромини свои задумки никому не показывал: мол, чертежи – это его дети, а детей не гонят побираться по всему свету. План церкви строился на простых геометрических элементах: двух равносторонних треугольниках, складывающихся в шестиконечную звезду, символ мудрости. Фасад был вогнутым, а интерьер представлял собой игру ломаных линий, выступов и углублений, выпуклостей и впадин. Невероятно высокая, увенчанная куполом лантерна со спиральным пандусом (которую чернь с презрением считала отсылкой к шпилям готических соборов, а люди образованные – к Вавилонской башне) казалась Александрийским маяком, что высится над крышами Рима, распространяя свет истины. Она и в самом деле заканчивалась языками пламени, а уже над ними парил крест. Необычайно сложный проект, начерченный при помощи обычного циркуля – и настолько оригинальный, что у нас перехватило дыхание.

«Безумец», – воскликнул Дандини. Да, только безумец мог поместить нечто подобное внутри палаццо, возведенного Делла Порта, бросая тем самым вызов классицизму. Именно тогда, изучая эти до сумасбродности смелые чертежи, Базилио и решил стать архитектором.

Мой брат ни с кем не ладил. Обидчивый, склочный, он всех презирал и к своим тридцати двум годам повсеместно считался занудой, а не художником. Зарабатывать ремеслом мазилы-поденщика он считал унизительным и милые картинки для услаждения торговцев писать не соглашался. Он так и не смог смириться с тем, что встал в строй безнадежных посредственностей и ничтожеств. Искусство – не торговля, картина – не колбаса. Без внутренней искры художник подобен каменщику, которому платят за каждую пядь. Разум нельзя продать, красоту – купить, они даруют себя миру – или Богу. Базилио мечтал о покровителе, но понятия не имел, как его найти. Чертежи церкви Святого Иво сорвали шоры с его глаз.

«С картинами пора заканчивать, – убеждал он меня. – Зрители стали тупее баранов, сегодня писать может каждый. Картины больше ничего не значат. Все они одинаковы: пусты, назидательны – и бесполезны. Построив дворец, церковь, ораторий, ты, напротив, меняешь облик города, становишься его частью. Навсегда. Наша порода исчезает, Плаутилла».

В конце мая 1654 года посыльный из Академии Святого Луки сообщил, что мое заявление о приеме преодолело второй тур голосования. Теперь глава Академии, секретарь и комиссия намеревались подвергнуть строгой проверке мои заслуги как художницы и оценить личные качества. Испытание было назначено на 1 июня.

«А для моего брата Базилио сообщений нет?» – с сомнением уточнила я. Посыльный порылся в пачке писем, которые доставлял по всему городу, и покачал головой: нет, для квартала Понте синьоры академики вручили ему только одно письмо – синьоре Плаутилле Бриччи.

Известием я делиться не стала, словно это был какой-то постыдный секрет, а не цель, к которой я шла годами. Но почему отвергли Базилио? Мы вместе собирали документы, вместе подавали заявления. За обедом, сидя напротив брата, я пыталась укрыться за исходящей па́ром чечевицей, чтобы только не смотреть ему в глаза. Джустина заметила, что я вся дрожу. Именно племянница отвечала теперь в нашей семье за баланс интересов. Она наблюдала за нами, вмешивалась в наши споры и, несмотря на свои четырнадцать, всегда ухитрялась подобрать нужные слова. Но когда она спросила, что меня беспокоит, я вынуждена была смолчать.

Первым, кому я доверилась, стал Рутилио. Я застала его в кабинете: сидя за столом, он рисовал в альбоме головки херувимов. Считаные дни оставались до рождения их с Альбиной седьмого ребенка. Он надеялся на быстрые роды без осложнений, на рождение здорового мальчика. Последний, Массимо, прожил всего два месяца. Рутилио громогласно поздравил меня, поскольку знал, как важен был этот шаг. Ему самому удалось добиться членства лишь в 1650 году, после многих лет упорных, но бесплодных попыток. Академию Святого Луки возглавлял тогда архитектор Джованни Баттиста Сориа: именно его мы повстречали в мае, в день сноса колокольни Святого Петра. Только поэтому Дандини и включили в бригаду, занимавшуюся отделкой лантерны в «Сапиенце». Новое звание гарантировало поддержку и работу, ведь благодаря булле Урбана VIII Академия имела право получать государственные подряды, распределяя их среди своих членов. Для меня же членство значило еще больше. Оно стало признанием моей значимости и самого моего существования, ведь женщины проходили отбор крайне редко.

«Могу я попросить тебя об одолжении, Рутилио? – спросила я, разглядывая нарисованную им ангельскую головку. Будь у него терпение и практика, Дандини, как и все флорентийские художники, стал бы замечательным рисовальщиком. – Сходи со мной в Академию. Женщинам не позволено самим себя представлять, а просить кого-то еще я не могу».

«Почему бы тебе не пойти с братом?» – удивился Дандини, оторвав уголь от бумаги. «Похоже, Базилио отвергли, и я не знаю, как ему об этом сказать», – пробормотала я. «О, я с радостью сыграю роль твоего мужа, – расхохотался Дандини, – только напомни заранее: придется накрахмалить воротник». «Постриги заодно и бороду, – усмехнулась я. – А то уже на троглодита похож».

Утром 1 июня Дандини не появился, поэтому я – встревоженная предстоящим испытанием и сердитая на его непунктуальность: так и опоздать недолго! – сама отправилась к ним домой. «Иду, иду! – послышалось из коридора. – У нас тут нечаянная радость. Забеги, поздравь сестру: она только что разрешилась».

Альбине исполнилось сорок три, но выглядела она ровесницей матери. От дерзкой красоты не осталось и следа. Бремя ответственности, горе и беременности иссушили ее. Изможденное лицо, потрескавшаяся кожа, тонкие, как прутики, руки: один лишь живот под влажной, сбившейся кроваво-красной простыней высился холмом. Растянувшись на смятой постели, она походила на утопленницу, готовую к вскрытию на анатомическом столе. На мою улыбку сестра не ответила.

Роды для нее уже давно перестали быть праздником. За десять лет Альбина одного за другим потеряла четверых детей. Андреа, Космо, Массимо и Теодора: все они умерли в возрасте нескольких недель, пары месяцев, в лучшем случае доживали до первого дня рождения. «Должно быть, это со мной что-то не так, – сказала она мне в ноябре, в день похорон Теодоры, своей третьей дочери, прожившей всего восемь месяцев. Альбина похоронила малышку, не проронив и слезинки. – То ли сердце у меня каменное, то ли душа проклята: я приношу их в этот мир только для того, чтобы они умирали».

Осознав новую беременность, она призналась мне, что хочет вытравить ребенка из своего чрева и бросить в Тибр. «Я объедаюсь ядовитыми грибами и травами, чтобы вызвать спазмы, выдавливаю его из живота скалкой, ковыряюсь внутри спицами… А толку? Он пустил во мне корни, сосет мою кровь, пожирает меня… И все напрасно: этот ребенок тоже умрет».

«Прошу, не богохульствуй, ты ни в чем не виновата, – прошептала я, пытаясь скрыть за объятиями дрожь, которую вызвали во мне эти слова, но Альбина отстранилась, не в силах выносить чужих прикосновений. – Всякий раз врачи говорили, что на то есть клиническая причина, укус, бронхит, оспа, – пыталась я вспомнить все, что знала из медицины. – Дети не так защищены от болезней, они более хрупкие, чем мы. И потом, ведь это неправда: Джустина выросла крепкой, да и Маргерита еще ни разу не простыла». Ее второй дочери через месяц должно было исполниться пять: по статистике, она была уже практически вне опасности.

«Повезло тебе, Плаутилла, – перебила она дрогнувшим от ехидства голосом. – Подумать только, как же я тебя жалела, как обвиняла нашего покойного отца в жестокости за то, что он не желал искать тебе мужа! “Ты приносишь ее в жертву собственному эгоизму”, – изводила я его едва ли не до самых последних дней. А в итоге все лучшее досталось именно тебе. Тот, у кого нет детей, не знает настоящей боли».

Я хотела объяснить ей, что хочу ребенка. Что порой чувствую, как он заполняет полости моего тела, как держу его на руках, вдыхаю его запах, утешаю, кормлю, разговариваю с ним, ращу, пересказываю все, что знаю, отдаю все, что имею… Что я не могла себе этого позволить. И уже никогда не смогу. Что с каждой новой луной я рыдала от того, что жизнь проходит впустую, растворяясь в этих регулярных, неумолимых потоках крови. Но Альбина ничего обо мне не знала, а я не могла больше выносить несчастную завистницу, в которую превратилась моя сестра. Она стала совсем чужой.

И вот теперь она лежала в постели: седые волосы разбросаны по подушке, босые ноги торчат из-под простыни, будто у покойницы. Повитуха, вдова Марта Фантес, видя, что роженицу беспокоят крики младенца, обмыла его теплой водой в тазу и велела Джустине держать покрепче, прижав к столешнице, а сама ловкими, умелыми пальцами обработала пуповину. Сестра даже не обернулась, а когда Джустина восхищенно повторила, что пипирка у малыша совсем как у писающего мальчика, не выказала ни малейшей радости. Дандини выбрал для сына имя Филиппо; Альбина сказала, что ей все равно, пускай хоть в честь демона-искусителя называет, итог один.

«Я иду держать испытание в Академию Святого Луки, – сказала я ей. – Сами звезды сошлись ради нас. “Давай вместе воплотим в жизнь то, для чего рождены” – помнишь? Как мы хотели, так и получилось».

«Не стоит воплощать свои мечты, – бросила она, смерив меня недобрым взглядом. – Когда понимаешь, что ошиблась с желанием, уже слишком поздно». «Если меня примут, мое имя внесут в реестр, – продолжала я, сделав вид, будто не расслышала. – Плаутилла Бриччи, дочь Джано-матрасника: можешь поверить? Жаль, отец не увидит…»

«Главное, что увидишь ты, – хмыкнула Альбина. – Ты – не он, ты куда лучше. Бриччо в Академию так и не приняли, даже когда главой был его учитель. Ты попала туда не за его заслуги, а за свои собственные. И никому не обязана тем, что имеешь: ни влиянию семьи, ни отцу, ни Рутилио, ни Кортоне, ни Романелли. Если ты и заслужила покровительство мужчин, то уж никак не распластавшись под ними на матрасе. А это большая редкость, которой вполне можно гордиться. Тебе выпали слабые карты, но ты удачно их разыграла – и наконец выиграла. Для тебя это важный день».

«И для тебя, Альбина, – ответила я и, присев на край кровати, утерла ее взмокший лоб. До лета оставалось еще три недели, но жара уже стояла невыносимая, кожа сестры едва не горела, и я решила ее приободрить: – Филиппо – пухлый маленький ангелочек, настоящий бутуз, и лягается, как бычок. С ним все будет в порядке». Альбина, не взглянув больше ни на меня, ни на новорожденного, отвернулась к стене.

«Уходи, Плаутилла, – пробормотала она. – Вдове Фантес нужно меня зашить: этот маленький ангелочек изодрал мое чрево как тряпку. Потом приложить его к груди, учить сосать… Это все женские штучки, ты в них не разбираешься. Ступай к своим художникам, пускай они тебя хвалят. Подыщи для себя уголок в истории. Здесь тебе не место».

В крипте Святых Луки и Мартины – где с тех пор, как Пьетро да Кортона закончил строительство церкви, размещалась Академия, – я оказалась единственной женщиной в окружении мужчин среднего возраста, одетых в черное: все с пышными бородами и двойными подбородками, в кудрявых париках и тугих белоснежных воротниках. Даже представив исключительно те работы, что одобрил и лично отобрал для показа Пьетро да Кортона, я чувствовала себя хрупкой как стеклышко. Немного успокаивала лишь массивная туша зятя, запах его взмокшей кожи, резкий, почти животный, хотя Рутилио щедро оросил себя розовой водой.

Фламандский художник Луи Кузен, покидающий пост главы Академии, вручил папку с моими рисунками и набросками главе новому, Пьетро Мартире Нери. Последний, ученик великого мантуанца Доменико Фетти, сразу показал себя человеком разборчивым – даже чрезмерно для столь скромного дарования – и объявил, что Академию ждут большие перемены: строгость, строгость и еще раз строгость. Отныне к членству будут допускаться лишь те художники, скульпторы и архитекторы, чья ценность для искусства не вызывает сомнений. Услышав это, мы с Рутилио прыснули от смеха: по таким критериям следовало бы исключить и самого Нери.

Кузен, напротив, все три года правления проявлял исключительное благодушие. Порой я гадала, не ему ли обязана успешным прохождением первого тура, не он ли приберег женщину для последнего заседания Академии, которую возглавлял. Прежде мы не встречались, и теперь его водянистые небесно-голубые глаза с интересом вглядывались в мое лицо. Судя по документам, испытание должна была держать тридцативосьмилетняя женщина. Я же выглядела лет на пятнадцать моложе. Высокая, хрупкая, в шелковом платье сине-зеленого оттенка, обтягивающем, словно перчатка, волосы разделены надвое безупречным пробором и собраны на затылке: не матрона, но и не монашка. Рутилио шепнул мне, что фламандец увивается за каждой юбкой, собственную мать готов в постель затащить: через это и состояние промотал, и карьеру почти загубил. А мой зять ему потворствовал. На фоне чужого распутства его собственное казалось не столь заметным.

Корзина с фруктами, Мадонна с младенцем, два святых лика, портрет Кьяры и пейзаж. Картины на меди, бумаге и холсте, одна лишь Мадонна вышита на шелке. У стены, облицованной драгоценным мрамором самых разных цветов, мне устроили небольшую выставку – наглядный пример того, как виртуозно можно жонглировать жанрами. Ню и зарисовок с натуры я не представила: анатомия всегда была моим слабым местом. Я принимала это как данность, врожденное ограничение, клеймо женской природы. Нам, женщинам, запрещалось изучать обнаженные тела. Только у Джентилески была такая возможность. Но она дорого за это заплатила.

Оценка предполагала литургическую торжественность обстановки. Секретарь особо отметил это в высокопарной речи о высокой миссии живописи – благороднейшего из механических искусств, несомненно достойного встать в один ряд со свободными искусствами, – и о нравственных принципах художника. Отзывы о моем образе жизни были превосходными, в них особенно отмечалась божественная милость, оказанная мне Пресвятой Девой. Слава о моей добродетели, подытожил Нери, в сочетании с заслугами как художницы делают меня достойной членства в Академии Святого Луки. Комиссия единогласно приняла положительное решение. Добро пожаловать в сей благородный круг, синьора Бриччи.

Я поблагодарила комиссию, пообещав, что непременно докажу свою состоятельность. По правде сказать, нависавшие над нами работы предшественников – стены крипты были превращены в галерею – меня пугали. Тициан, Рубенс, «Мадонна святого Луки» Рафаэля: невозможно и представить, что отныне мы с этими гигантами принадлежим к одной семье. Теперь мне предстояло написать автопортрет и преподнести его в дар Академии: таков был долг каждого члена. Я чувствовала, что мне это не под силу, да и разглядывать себя не любила. Впрочем, Дандини, с сосредоточенным видом сидевший на лавке в первом ряду, свой автопортрет тоже еще не сдал.

Посредственность таланта Рутилио чуть поуменьшила мою радость. «Кого только теперь в Академию не принимают: даже самых паршивых овец», – с досадой посетовал Базилио, узнав, что ему отказали. Тем не менее мой брат собирался обратиться к нотариусу, утверждая, что полностью соответствует требованиям, а отказ – всего лишь следствие грязных интриг (за последние годы он успел поругаться с несколькими членами комиссии). Он, мол, подобного обращения не потерпит – правда, сказано это было исключительно из упрямства, поскольку Базилио всегда считал академиков сборищем торгашей, готовых предоставить членство первому попавшемуся спекулянту, лишь бы им заплатили: невеждами, которые столь мало смыслят в искусстве, что хера от молитвы не отличают.

«Точно лакеи на запятках кареты очередного главы! За самые затхлые идеи, самый рвотный конформизм грудью встанут! – вещал он. – Теперь еще это ничтожество Нери повсюду раструбил, что ограничит прием, ужесточит критерии отбора… Да только после драки кулаками не машут! Сборище алчных ретроградов – вот во что превратилось братство художников, которым грезил Федерико Дзуккари!»

При всей своей искренности Базилио явно кривил душой. Как святой Павел, который, упав с лошади, заявил, что просто слезал с седла, мой брат презирал всех этих ретроградов в пышных париках – и одновременно хотел стать одним из них. «Ну да, теперь ты можешь подписываться “художница Академии Святого Луки”. Так и что с того? Это никакое не достижение, тебе просто дали право участвовать в забеге. А уж куда бежать – решай сама».

И мой спорщик-брат был прав. Цех, в который я вступила, в самом деле являл собой сборище спесивых интриганов, добившихся успеха лишь милостью властей предержащих. И все же в тот день я была счастлива – за себя и за грузного, совершенно вымотавшегося мужчину рядом. Альбина была не единственной, кто потерял уже четверых детей, но Дандини так и не позволил себе их оплакать. Он всегда демонстрировал уверенность в силе божественного Провидения и в том, что в итоге его семя будет процветать.

И все-таки однажды я видела, как он рыдает у себя в кабинете, прижимая к губам чепчик Массимо. На полу валялся пустой винный бочонок, а сам Дандини был настолько пьян, что даже не заметил моего присутствия. Я подняла выпавшие из альбома листы, но к тому времени багровые пятна уже непоправимо испортили рисунки. Впрочем, Рутилио было все равно. Работа никогда не приносила моему зятю удовлетворения. Тем более что всего год назад за росписи университетской церкви ему заплатили меньше, чем простому каменщику.

От резиденции Академии у подножия Капитолийского холма до нашего дома было больше мили. И все же в тот теплый июньский вечер мы решили пройтись. Солнце уже закатилось за Яникул, но жаркие розоватые лучи по-прежнему освещали античные колонны, стены, руины и купола римских церквей. Красота нашего тысячелетнего города тронула меня, будто и я сама была к ней как-то причастна. Теперь я чувствовала, что и впрямь на многое способна, что могу придать ему новое очарование.

«Тебе следует быть немного заботливее, – начала я. – После каждых родов Альбине становится все труднее прийти в себя. В прошлом году она забеременела через месяц!» Резко остановившись, Рутилио прижал меня к садовой ограде. Кончиками пальцев он ласково погладил мои губы, потом зарылся лицом в розы, подаренные мне в Академии: монументальный букет, достойный того, чтобы быть увековеченным. Что, собственно, Нери и посоветовал, вручив его мне. Он считал, что именно для такой живописи я и создана. Цветы и дети – только в этом женщины могут не только потягаться с мужчинами, но и превзойти их. Я же с самого начала возненавидела мягкость этих лепестков. Я мечтала о камне, а букет хотела швырнуть в сточную канаву. «Эх, Плаутилла, Плаутилла, – вздохнул Дандини, – не учи меня любить жену».

На углу с палаццо Саккетти я заметила Муцио, племянника Рутилио, который служил у него подмастерьем. Вне себя от волнения, тот сообщил, что искал нас с дядей у Капитолия, но мы, очевидно, решили прогуляться. «Пойдемте скорей, синьора Плаутилла, и велите вашей матери подготовить Джустину и Маргериту. У синьоры Альбины жар, она то и дело теряет сознание. Дочерям следует с ней проститься».

Со свитком пергамента в одной руке и цветами в другой я бросилась через пьяцца Сфорца, взлетела по лестнице и без стука ворвалась в комнату – но Альбина уже снова впала в беспамятство, едва слышно бормоча нечто невнятное. Рутилио упал перед ней на колени, уткнувшись лицом в матрас. «Альбина, – выкрикнула я, – Альбина, Альбина!» Не могли же мы расстаться с нею вот так, без примирения, не избавившись от горечи, что повисла между нами!

И все-таки те обидные слова стали последними, что сказала мне любимая сестра. Три дня спустя, 4 июня, Альбина умерла от родильной горячки, так и не приходя в сознание.

Мать подыскала женщину, недавно потерявшую ребенка, и попросила меня отнести ей Филиппо. Джустина завязала ему подгузник, надела распашонку, Маргерита приготовила пеленки. По страдальческим личикам племянниц я поняла, что они уже успели свести пугающее знакомство со смертью. «Возвращайся скорее, Пиппо, – пропела Маргерита, кладя в колыбельку тряпичную куклу. – Мы ждем тебя!» А Джустина шепотом спросила, не позволю ли я ей навещать младшего брата, отнявшего у них мать.

Кормилица жила в переулке близ церкви Святых Викентия и Анастасия, у самой апсиды, и, постучавшись к ней, я не могла не вспомнить о Томмазо, первенце моего кузена. Прошло шестнадцать лет, а история словно повторялась, демонстрируя прискорбное отсутствие воображения. Альбина, как и Томмаза, скончалась родами. Но Филиппо не должен был умереть, как прежде Томмазо. Это сделало бы жертву сестры бессмысленной.

«Выходи за меня», – сказал мне Дандини в день похорон сестры. Церковь Святых Келсия и Юлиана мы занавесили черным и фиолетовым, укрыв все колонны и стены; потратили два увесистых кошелька на свечи вокруг катафалка. Нам хотелось, чтобы Альбину хоронили как знатную даму, пускай знатной дамой ей не довелось прожить и дня. Свечи белого воска, самые дорогие, размером с детскую ручку, озаряли изможденное лицо Рутилио ясным, как день, светом.

«Я прошу тебя об этом перед распятием, самым драгоценным украшением здесь, ведь ты и сама – драгоценность. Я не умею жить без женщины. А моим девочкам нужна мать. И лучше тебя мне не найти. Альбина тоже была бы рада».

Что ж, так и есть, но вовсе не потому, о чем подумал Дандини. К концу жизни сестра меня возненавидела. Уступив свое место, она бы мне отомстила. Я протянула руку, позволив пламени свечи обжечь мне пальцы. И отказала.

На первое общее собрание Академии меня провожал Базилио. Мое участие нигде не зафиксировали: ведь женщины права голоса не имеют, что их считать. Не помню даже, о чем шла речь. Совсем скоро я бросила слушать и только глазела по сторонам. Бранди, Гальярди, Гримальди, Чези, Кьяри, Коцци, Галеструцци, Виотти: теперь художники, которым доставались лучшие в Риме заказы, были моими коллегами. Базилио через нотариуса добился включения в списки академиков и держался так, будто именно он в июне успешно прошел испытание. Подмены никто не заметил. Если чье-то присутствие 23 сентября в церкви Святой Мартины и можно было счесть неуместным, оскорбительным и неподобающим, то не его, а мое.

Следующие заседания брат посещал один. Пройдя в Академию по списку художников, он строил из себя архитектора: продвигал идею строительства нового города, показывал чертежи церквей и дворцов, ораториев и фонтанов, предлагал ученым собратьям убедить папу строить новую Пьенцу, новый Кастро не в безлюдной глуши, а на обширных пустошах за стенами Аврелиана – иначе говоря, превратить Рим в идеальный город XVII века. Базилио вмешивался в каждый вопрос, спорил, всячески демонстрируя готовность посвятить себя восстановлению престижа учреждения. Домой он вернулся, задрав нос. И долго рассказывал, что произвел на собравшихся поистине убийственное впечатление.

Филиппо умер 4 октября. Его, милостью архипресвитера, похоронили при церкви Святых Викентия и Анастасия, даже после смерти не дав воссоединиться с матерью. В начале года Рутилио женился снова – на соседке, Вирджинии Полицци, такой же очаровательной и жизнерадостной, как моя сестра, к тому же почти на тридцать лет моложе. Я пожелала ему удачи, поздравила с выбором невесты, но на свадьбу не пошла. Как и Базилио. Он в те дни был слишком занят: при поддержке Нери, воспылавшего к нему симпатией, мой брат сумел добиться избрания секретарем Академии Святого Луки. Дома он хвастал этим, как заслуженным триумфом. Я же напомнила, что членство ему досталось не самым обычным путем. «Мы, Бриччи, все самозванцы, – язвительно осадил меня Базилио. – По природе и по необходимости. Обычным путем мы ничего не добьемся».

Вирджиния одного за другим произвела на свет восемь детей: вторая – девочка, остальные – мальчики. Рутилио по-прежнему плодил их с радостью, а хоронил с грустью. Вот только и выжившим он уже мало что мог предложить. Осталась только фамилия, но эта валюта успела выйти из обращения. Дандини-старший давным-давно вернулся во Флоренцию, а его друзья-художники, вроде Лоренцо Гонсалеса и Анджело Бронкони, имевшие в Академии Святого Луки некоторый вес, либо состарились и наслаждались заслуженным отдыхом, либо обратились прахом и пеплом. Брат Джулиано, торговавший картинами, слег и почти не работал; лавку он передал зятю Джойе. Сам Рутилио придумал фронтоны для нескольких благотворительных учреждений, но Борромини все их отверг и ни на одну из своих последних строек Дандини не позвал.

Его самый титулованный покровитель, монсеньор Джованни Баттиста Спада, бывший римский губернатор, а после – епископ и патриарх Константинопольский, впал в немилость вместе с Барберини, и папа Памфили отправил его в провинцию, подальше от курии. По возвращении в 1649 году он согласился стать крестным отцом дочери Рутилио, Маргериты, но должностей при дворе уже не занимал и помочь куму ничем не мог. Даже добившись восстановления в правах и заполучив алую шапку, Спада – будучи однофамильцем, а вовсе не родственником щедрых покровителей Борромини, – оставался лишь бедным кардиналом и пекся больше о сохранении своего скромного состояния, нежели о субсидиях художнику или крестнице. По той же причине он не спешил представить Рутилио ко двору королевы Кристины, которую регулярно навещал, а лишь звал поиграть в шары в дворцовом саду. Кардинал был настоящим бойцом и не допускал мысли о проигрыше равному. Однако унижение – и намеренно упущенные за пределы поля шары, что вызывало язвительные насмешки его высокопреосвященства, – так и не принесли Дандини работы, а Маргерите – приданого.

Заботу об Альбининых дочерях мы с матерью и братом взяли на себя. Рутилио ни разу не выплатил нам их содержания, не поучаствовал в образовании. В свете его не осуждали. В сущности, так поступали все отцы: сыновьям доставалось хоть что-то, пускай и крайне мало, дочерям же – ничего. Бриччо был исключением, но я поняла это слишком поздно. В конце концов Джустина начала считать Дандини докучливым чужаком и возмущалась, если мы ссужали ему деньги, которых он не возвращал, зато растрачивал так же легко, как приданое Альбины. Каждые двенадцать месяцев Рутилио перебирался на новое место, волоча за собой вечно беременную жену, хнычущих малышей и все более потрепанный скарб. Год от года он становился лишь беднее, в то время как наша жизнь, напротив, шла в гору.

Порой меня мучает совесть, что я не поручала ему работы, даже когда могла. Что, как прежде Борромини, прятала от него рисунки: Дандини запросто мог их продать или выдать за свои, чтобы потом тянуть деньги с потенциальных клиентов, а разбрасываться заказами я не собиралась. В 1470-х, когда я была на вершине славы, а он – на грани краха, мне и вовсе стало неловко упоминать новым покровителям о нашем родстве, и я старалась его избегать.

Он всегда жил по соседству, год или два и вовсе в одном доме с нами, и я частенько видела его близ остерии «У мертвой головы» горланящим песни в компании каменщиков с близлежащих строек. Опустившийся, небритый, с мутным взглядом, некогда привлекательное тело раздалось, погрузнело: развалина, а не человек.

Выйди я за него, кончила бы так же, как он сам. Внезапно скончавшись в 1679 году, Рутилио оставил Вирджинии лишь долги, детей и ни единого скудо на заупокойную мессу: хоронили его – бесплатно, из милости – во флорентийской церкви, без молитв и песнопений. И все же я едва ли не с грустью вспоминаю день похорон Альбины, мощное тело Дандини, способное любить лишь необузданно, бездумно, зато преданно, и его собачьи глаза, когда он просил меня выйти за него замуж. Конечно, я предпочла бы кого-нибудь получше. Но иногда мне просто хотелось быть чьей-то женой.

20 декабря 1655 года Эльпидио объявил, что намерен позволить себе удовольствие приобрести небольшой дворец, достойный аббата: ведь рано или поздно аббатство ему даруют. Разве не купил Мазарини кардинальский дворец еще до того, как получил вожделенную шапку? Он поступит так же.

Правда, приобрести дворец Эльпидио не удалось. Вернувшись из Парижа, он и впрямь перебрался в район побогаче, поселившись в очаровательном домике, втиснутом между церковью Святого Иоанна Эгинского и палаццо Роччи, что в самом конце виа ди Монсеррато, как раз перед тем, как она сливается с виа Джулия, – престижной части квартала Регола, где обитали одни только кардиналы, банкиры да обладатели самых доходных должностей в курии. Однако жилье Бенедетти пришлось арендовать: здание принадлежало монахам-госпитальерам, и даже после смерти синьора Андреа – наступившей четырьмя годами ранее – и получения долгожданного наследства аббат так и не смог его заполучить.

Домик, на вид такой симпатичный, оказался довольно запущенным. Сквозь расшатавшуюся черепицу в комнаты третьего этажа проникал дождь, раскисшая штукатурка отслаивалась, двери и оконные рамы прогнили, сад зарос, а в дымоходе не было тяги. В конце октября Эльпидио начал ремонт, но рабочие сразу предупредили, что закончат только через год. Впрочем, предполагаемые расходы, и весьма значительные, его, похоже, не беспокоили. Когда я спросила, откуда он возьмет деньги, Эльпидио, усмехнувшись, повторил любимую фразу Мазарини, который, не отдав прежних долгов, уже посылал его набрать новых: «Щедрому само небо – казначей»[85]. «Там, где знать не чтит своих долгов, простолюдин мигом оказывается в тюрьме, – заметила я. – Что ж, обещаю носить тебе апельсины».

Я запомнила дату, поскольку она совпала с сенсационным событием – прибытием королевы Швеции Кристины, после отречения от престола, от веры и обращения в католичество явившейся в Рим, словно заблудшая овца, отыскавшая пастыря. По крайней мере, так это подали нам. Папа Памфили скончался при полном безразличии народа, который никогда его не любил, и приспешников, которые мигом от него отвернулись. Несмотря на несметные богатства папы, никто из родственников не пожелал присутствовать на похоронах, и стремительно разлагавшееся тело десять дней пролежало в темном чулане, в закутке кишащей крысами семейной церкви на пьяцца Навона. Возможно, именно поэтому преемник Иннокентия X, Фабио Киджи, несмотря на молодость и крепкое здоровье, сразу после избрания велел соорудить себе гроб и пристроил его под матрасом.

Люди искусства сразу оценили выбор кардиналов Священной коллегии: новый папа ничего не смыслил в политике и дипломатии, зато, как поговаривали, был архитектором-любителем, мечтавшим перестроить Рим, сделав его столь же прекрасным, как во времена императоров, с просторными улицами и площадями, с великолепными видами – иначе говоря, превратить в современную столицу. Ему хотелось разрушать, ниспровергать – и возводить новое. И мы были уверены, что слово не разойдется с делом. Папа взял себе имя Александр VII. Именно он стоял за обращением королевы Кристины, а после, спустя всего шесть месяцев после избрания, с невиданной пышностью принимал ее в Риме. Весть о том, что ради католической веры королева отреклась от престола, взбудоражила придворных и пробудила воображение черни. Папа желал сделать ее приезд как можно более запоминающимся, ведь триумф королевы должен был приумножить славу Вечного города.

Он поручил Бернини перестроить ворота Порта дель Пополо, под которыми должен был проехать кортеж, и выбить на них надпись, которая навсегда засвидетельствует это событие. Велел всем, кто проживал вдоль пути следования королевы в Ватикан, а после банкета в ее честь – из Ватикана в резиденцию, прекратить всякую деятельность, закрыть конторы, суды и лавки, убрать с дороги кареты и повозки, расчистить улицы, украсить стены домов гобеленами, а окна – портьерами или дорогими тканями. В среду на заходе солнца жители улиц от Борго Ново до палаццо Фарнезе должны были выставить в каждом окне по фонарю: нам даже пришлось послать слугу, Джузеппе, их купить.

Заразившись общим воодушевлением, моя племянница Джустина вышила имя последней королевы династии Васа на синем бархатном покрывале и трижды бегала на улицу, чтобы проверить, читается ли оно. За общей суетой одна я хранила напускное безразличие, поскольку тогда еще не знала королевы, лишившейся трона, и не понимала, чего она ищет в Риме. Будь моя воля, я бы вообще сбежала из города. Однако любопытство взяло верх: заслышав все приближающийся грохот колес, ржание лошадей и приветственные крики, я выглянула в окно и увидела, как кортеж тянется обратно в палаццо Фарнезе, где разместилась Кристина Шведская. По такому случаю прямо поверх фасадов, покрыв их от мостовой до самых карнизов, были развернуты картины, гербы и картуши. Улицу запрудили кареты, верховые, пажи, трубачи и ликующая толпа. Сама Кристина, одетая довольно просто, в высокой шляпе на мужской манер, восседала в синем паланкине, который несли папские слуги. Белые свечи, поднятые слугами едва ли не к небу, освещали ее фигурку – крохотную, но величественную. Глаз она так и не подняла.

«Но разве Рим не более значим, чем ее северное королевство?» – наивно поинтересовалась Джустина. Для нее Швеция была страной лесов и снега, еретиков и уединения. Я сама ее этому научила, читая вслух пожелтевшие – и весьма противоречивые – отцовские отчеты: Бриччо этот суровый край некогда прельщал, как и всё, лежащее за горизонтом его познаний. Однако теперь я знала, что речь идет о государстве с могучей армией, способной, пока Франция с Испанией истекают кровью в нескончаемой войне, разграбить Пражский Град и силой оружия навязать Габсбургам мир. Именно Кристина подписала Вестфальский договор, который закрепил ее победу над Священной Римской империей и католицизмом, а сам Рим обрек на политическую ничтожность.

«Свободу находят там, где ищут», – бросила моя мать, помахав процессии. Свобода. Вот уж не думала, что хоть одна женщина станет искать ее в Риме.

Эльпидио приостановил ремонт до окончания карнавала. Александр VII объявил трехмесячные торжества, двор гудел, кардиналы спорили за право развлекать Кристину, а семейство Барберини уже готовилось устроить во дворе своего палаццо театральное представление и конную карусель. При новом папе, протеже Урбана VIII, оба Барберини (Антонио тоже вернулся из Франции) обрели если не прежнюю власть, то хотя бы богатства. Добиваясь приглашения, Эльпидио едва ли не окопался в приемной кардинала Франческо: сколько бы ни было пиров и приемов в честь королевы Шведской, празднества Барберини он пропустить не мог.

Тем временем бригадир, плотник, стекольщик и кузнец доставили материалы – доски, черепицу, кирпичи. Меня удивило, что Эльпидио не стал нанимать архитектора. Благодаря Мазарини он был теперь на короткой ноге не только с Бернини или Борромини, но и практически с каждым сколько-нибудь известным мастером, работавшим в Риме. «Нет, эти синьоры слишком алчны, – фыркнул он. – И потом, зачем они мне? Мои таланты многогранны, я сам буду архитектором своего дома».

«Решил присоединиться к тщеславному и напыщенному стаду любителей?» – не удержалась я. Но Эльпидио ответил, что это слово ему нравится: «Блажен, кто любит. Любовь должна быть смыслом всякого существования». Что касается идей, их у него хватало с лихвой: он заимствовал их во дворцах кардиналов и посланников, где не раз бывал, подмечал в мастерских художников, где торговался о ценах или предлагал поехать во Францию. Недоставало лишь того, кто сумел бы их воплотить. Эльпидио был совершенно убежден, что справится сам, он даже показал мне несколько эскизов – капители, пилястры, карнизы, – набросанных гусиным пером на полях записной книжки с перечислением расходов на ремонт, даже самых незначительных.

«Рисунки неплохи, но где размеры? – недоуменно заметила я. – Какой высоты должны быть пилястры? Как далеко выступает карниз? Наброски слишком неточные: покажи их любому мастеру, и он скажет, что это всего лишь отвлеченные, едва ли не метафизические бредни церковника…» «Вот ты, дорогой Аристотель, и поможешь мне спуститься с небес на землю, – усмехнулся он. – Архитекторами моего дома впервые в истории станут аббат и женщина».

Могу поклясться, он говорил не всерьез. И все же эхо слов, шутливым тоном оброненных в момент нашей близости, по-прежнему отдается во мне. Даже самая пылкая страсть тускнеет и в конце концов гаснет, если не подкрепить ее новой искрой. Вместе мы успели пережить всё. И ничего нового будущее нам не сулило.

«А почему бы, собственно, и нет?» – размышляла я, портя себе глаза над очередной «Мадонной с младенцем». Эту изящную картину на шелке – хоть и довольно внушительных размеров – мне заказал кавалер Кассиано даль Поццо. Числясь всего лишь кравчим кардинала Франческо Барберини, он был величайшим знатоком искусства во всем Риме, к тому же самым влиятельным. Взяв под крыло таких талантов, как Пуссен и Сакки, чьему стремительному взлету именно он и поспособствовал, даль Поццо сформировал вкусы целого поколения поклонников и творцов живописи, повлияв на выбор первых и стиль вторых. Он собрал исключительную коллекцию картин и рисунков, которой завидовал даже Мазарини. Не отличаясь особым богатством, кавалер стал первым частным лицом, способным тягаться с папами и кардиналами. После падения Барберини он растерял ресурсы и власть, но не утратил ни капли влияния. Жил даль Поццо уединенно в своем дворце-музее на виа деи Кьявари, коллекцию пополнять практически перестал, и само то, что он заинтересовался моей картиной, пускай и на шелке, было явлением едва ли не исключительным. Я с таким тщанием отнеслась к вышивке, что целый год доводила ее до совершенства. Впрочем, заказчик так ее и не увидел: к тому времени, как работа была готова, чума унесла кавалера в лучший мир. А его брат, командор, не счел нужным мне заплатить. Выходит, «Мадонну» я ему подарила, так и не узнав, оставил он ее для коллекции или продал вместе со всем остальным.

Но что принесет мне эта картина? В лучшем случае – другие подобные заказы. Будь она даже самой красивой из всех, над которыми я когда-либо работала, это всего лишь очередная вариация на тему, не допускающую выдумки или эксперимента. Стать архитектором – дело совершенно иное. Воплотить чертеж в камне, обратить мысль в нечто прочное, незыблемое. Возвести здание. Выбрать черепицу и плитку на полу. Продумать фасады, карнизы, архитравы, лоджии, лестницы, фронтоны, вид из окна, сад… Насколько мне было известно, до сих пор ни одна женщина этим не занималась. Не существовало даже слова, чтобы ее назвать.

Вечером я попросила Базилио одолжить мне книгу математика Оттавио Фабри, руководство по использованию придуманного им хитроумного инструмента – складного квадранта. Несмотря на то что за последние тридцать лет Бернини, Кортона и Борромини в значительной мере изменили сам подход к строительству, теоретические трактаты по-прежнему оставались на уровне XVI века. Отцовская библиотека могла похвастать трудами Витрувия, Палладио, Серлио и Скамоцци, но я надеялась отыскать нечто более практичное. А к этому томику, пускай и сорокалетней давности, по-прежнему обращался каждый архитектор.

«Чем это вы заняты, Плаутилла?» – поинтересовалась Джустина, удивленная появлением на моем столе новых предметов – пары латунных циркулей, рейсфедера и шила, – а теперь с изумлением заметившая столбик уравнений. «Учусь вычислять, сколько пальцев укладывается в ладони и сколько ладоней – в ступне, чтобы измерять высоту, расстояние и глубину», – ответила я, не отвлекаясь от расчетов. Но зачем? Это было выше ее понимания. Ученицей она была прилежной, но запомнить ничего не могла: уроки живописи, поэзии и математики, которые терпеливо преподавал ей Базилио с тех пор, как Джустина перебралась к нам, утекали из памяти, как вода сквозь песок. Поднявшись на цыпочки, племянница оглядела томик Фабри на конторке: на картинках были изображены человечки, сосредоточенно натягивающие в чистом поле какие-то нити. «Вы ведь и так много знаете. А начнете учиться новому – тотчас поймете, что не знаете ничего», – заметила она. «Так в этом и суть! Изучая то, чего не знаю, я возвращаю себе молодость. Хочу наполнить свои дни жизнью, а не жизнь днями».

Весной 1656 года все только и говорили о Кристине Шведской. Она была главной темой пересудов придворных и лакеев, кардиналов и художников – в курии, на конюшне и в остериях. Одно упоминание ее имени вызывало волнение и трепет. Каждая деталь, от одежды до вкусов в еде, музыке и искусстве, от разговоров до манеры ездить верхом – в мужском седле! – казалась свежей, обескураживающей, неслыханной. Принцесса, отвергнувшая брак, судьбу и роль, отведенную ей по рождению, единолично решившая участь своего королевства – и собственную. Женщина, которая рассуждала по-мужски и сорила деньгами не хуже самого папы, вызывала уважение даже у тех мужчин, кто не склонялся ни перед одной женщиной, кроме разве что собственной матери (и то не всегда). Ничего подобного Рим и представить себе не мог.

«Вот бы познакомиться с королевой Кристиной!» – вздохнула я. Забравшись в нашу карету, мы растратили то немногое время, которым располагали, на вычерчивание пилястр, подпиравших лоджию. Эльпидио не желал видеть их ни современными, ни старинными, ни легкими, ни строгими. Я же пыталась убедить его, что нарисованные им пилястры вообще никуда не годятся. Как говорится, схлестнулись. Пальцем на запыленном стекле я исправила размеры основания, набросала расчет веса черепицы. При виде цифр он сразу сник: даже волос моих не распустил.

«Может, подыщешь способ меня представить?» Сам Эльпидио уже видел королеву, хотя за светской кутерьмой, царившей в палаццо Барберини, так и не смог к ней подойти. «Она молода, но менее привлекательной женщины во всем городе не сыщешь. Если, конечно, ее вообще можно считать женщиной, поскольку она больше смахивает на гермафродита, хотя и утверждает обратное, – скривился он. – Слишком крупный нос, рыбьи глаза, вечно поджатые губы: даже самый льстивый придворный – и тот не обнаружит в ней ни капли очарования». Впрочем, хваленого ума Эльпидио тоже не заметил.

«И потом, зачем тебе вообще с ней встречаться?» – подозрительно спросил он, переводя разговор с нее на меня. Для аббата Бенедетти существовала только одна королева – Анна Австрийская, мать Людовика XIV. Эта, другая, стала уколом его тщеславию. Шведка была крайне разборчива. Имени Мазарини этой испанофилке оказалось недостаточно, чтобы аббат вызвал у нее хоть какой-то интерес. «Не забивай себе голову несбыточными химерами, – советовал Эльпидио. – Уж конечно королева Кристина не станет покупать у тебя картины. Из Пражского Града, замка императора Рудольфа, она вывезла Тициана и Рафаэля, а Бернини заказала спроектировать носилки, в которых отправилась в Рим. Тем более не стоит предлагать королеве писать ее портрет: она настолько уродлива, что тебе в жизни ей не угодить. И к тому же злейший враг женственности. Женщины ей скучны. Она даже принцесс не принимает, а если все-таки приходится, старается унизить их, сажая на одну, две или три подушки, в зависимости от положения. Однако общество предпочитает мужское. Забудь о ней». Произнося эту тираду, Эльпидио улыбался. Мысль о том, что мне никогда не приблизиться к этой эксцентричной женщине, его успокаивала.

Строители успели лишь вскрыть водостоки и снять старую крышу, чтобы отделить битую черепицу от годной к повторному использованию, когда, заглядевшись на один любопытный домик по виа ди Монсеррато, я вдруг заметила необычайно крупные буквы указа на стене соседней церкви. Возле него уже собралась толпа, до странности безмолвная. Я подошла ближе. Губернатор Рима под страхом смертной казни приказывал отыскать и задержать нескольких человек, замеченных парой дней ранее в остерии в квартале Монте-Фьоре. Это было 24 июня.

«Умеете читать, синьора? Что все это значит?» – спросил кучер из палаццо Роччи, нервно почесывая бороду. «Значит, что чума, в апреле опустошившая Мальту, а в мае – Неаполь, добралась и до Рима», – ответила я. «А где это Монте-Фьоре?» – встревожилась торговка клубникой, крестьянка из Неми, едва пришедшая в город. С тех пор, как в Неаполитанском королевстве объявили эпидемию и граница между двумя государствами закрылась, все ворота в Аврелианской стене были заперты. Осталось всего пять, но желающим их миновать предстояло подвергнуться тщательному досмотру. Рим был практически в осаде, и торговке пришлось сделать длиннейший крюк до самых ворот Святого Павла. «Монте-Фьоре – неподалеку от порта Рипа, у церкви Святого Хрисогона. На том берегу реки, в Трастевере», – объяснила я, вздохнув с облегчением. Трастевере казался мне тогда бесконечно далеким.

«Никакая это не чума, – успокоил меня Эльпидио, услышав новости. – Я уже в курсе. В начале месяца в этой остерии заболел некий Антонио Чоти, торговец рыбой, приехавший из Неаполя, – кажется, он там кого-то убил. Эти четверо высадились в Неттуно с несколькими коробами товара, подкупили солдат из башни Святого Иоанна. Похоже, женщина и один из мужчин умерли еще по дороге, не добравшись до Рима. Третий, матрос, скончался от подозрительной хвори, поэтому торговца рыбой немедленно доставили в больницу Святого Иоанна, но излечить не смогли. Однако врачи, осмотревшие труп, тревожных знаков не обнаружили».

«Но как же трактирщица из Монте-Фьоре? – спросила я. – Кухарка банкира Вивальди слышала, будто она тоже заболела, и на правом бедре у нее вспух карбункул, а после слегла мать, что за ней ухаживала, и обе скончались. К ним еще ходила родственница, живущая по эту сторону реки, но где – неизвестно: может, как раз в нашем квартале Понте. Так вот, с тех пор она словно в воду канула. Может, ее и искали сбиры?» Эльпидио лишь невозмутимо пожал плечами: его источником информации был приятель-священник, такой же бенефициар святого Петра, как и он сам, служивший у Барберини секретарем по прошениям. Тем более что кардинал Франческо числился титулярным пресвитером церкви Святого Хрисогона и духовным пастырем Трастевере, а значит, сильнее прочих был заинтересован в том, чтобы узнать правду. Это не чума, заверил аббата приятель.

«А шелковый бант? – не унималась я. – Кружевница с пьяцца Сфорца шепнула моей матери, что жена торговца рыбой – который потом умер в больнице – перед отъездом из Неаполя подарила ему кольцо и шелковый бант: мол, через этот шелк он и подхватил чуму». «Удивляюсь я тебе, Аристотель! – упрекнул меня Эльпидио. – С каких это пор ты слушаешь болтовню прислуги?»

«И вовсе это не болтовня, – с досадой возразила я. – В шелке-то все и дело. У нашего жильца, поверенного Северини, был знакомый веерщик с виа делла Скрофа. Так тот держал в лавке, что за португальским подворьем, два ящика шелковых вееров, прямиком из Неаполя. И умер». «Что за нелепость! – выпалил Эльпидио. – Чума – это кара Божья, как она может передаваться через веер или шелковый бант?»

«Даже каре Божьей нужны средства, чтобы распространить эпидемию, – возразила я. – В наказание евреям Господь послал змей, в наказание человечеству – потоп. Профессора медицины упорно цепляются за теорию миазмов, а вот практикующие врачи уже дали ей отставку, поскольку опыт подтверждает существование инфекции. Куда больше доверия им теперь внушает теория Фракасторо[86]. Поговаривают о семенах заразы, частицах, даже живых организмах – точно никто не знает, но самыми смертоносными возбудителями оказываются матрасы, льняные простыни, шерстяные одеяла, кошачья шерсть и шелковое платье. Так что вопрос о банте – вовсе не досужие сплетни или суеверные страхи. Он возник из опыта, из наблюдений: именно так и движется вперед наука».

«Ради всего святого! Вечно ты носишься с безумными теориями каких-то горе-лекарей! – проворчал Эльпидио. – Они еще хуже шарлатанов! Даже подагру не научились лечить! Кроме того, тела трактирщицы и ее матери осмотрела комиссия. Там было множество известных врачей. И все они, кроме одного, категорически исключили чуму».

Тем не менее это оказалась именно чума. И кардиналы Конгрегации здравоохранения поняли это раньше врачей. Они живо выселили монахов из Сан-Бартоломео и устроили на острове Тиберина лазарет, велев сплавлять умерших на лодках по реке, чтобы не разносить заразу по улицам, а трупы хоронить за городскими стенами, в полях перед базиликой Святого Павла. Той же ночью архитектор Доменико Кастелли всего за несколько часов обнес Трастевере деревянной оградой: Конгрегация потребовала от титулярных кардиналов всех окрестных церквей, чтобы те отрядили пешие и конные дозоры, а у ворот выставили вооруженную стражу с приказом пристрелить любого, кто попытается войти или выйти. Шесть тысяч жителей остались запертыми внутри.

Наутро власти позакрывали все колледжи, а студентов распустили на каникулы. Монастырям было велено запастись продовольствием на двадцать дней, сиротам запретили провожать в последний путь умерших. В воскресенье была приостановлена деятельность судов, запрещены собрания и уличные сборища. В понедельник папа объявил, что готов умереть в Риме – и стать мучеником чумы, если на то будет воля Господа.

Руководство санитарами, что собирали зараженных чумой, поручили английскому врачу Джеймсу Гиббсу, известному в Риме как Гиббезио. Я как раз выполняла для него заказ – пару картин на коже в форме полукруга. По завершении им предстояло украсить люнеты над дверями его апартаментов в колледже Святого Иво Бретонского.

Выдумывать ничего не пришлось: рисунки он поручил Пьетро да Кортоне. Портрет работы любимого художника у него уже имелся – этот карандашный рисунок, висевший над дипломом Оксфордского университета, которым Гиббс безмерно гордился, он демонстрировал каждому посетителю. Но Пьетро да Кортона оказался слишком занят, надзирая за строительством галереи для Александра VII в его резиденции на Монте-Кавалло и проектируя фасад церкви Девы Марии Миротворицы. На прикладные росписи он времени не нашел, так что Гиббсу пришлось заказать их у другого художника.

Однако всех своих учеников и соратников мастер уже привлек к росписям на Квиринале, и принять заказ никто из них не мог. Впрочем, Гиббс не желал признавать, что обратился ко мне за неимением никого другого: напротив, утверждал, будто выбрал меня среди множества претендентов, предложенных самим Кортоной, поскольку его дому – дому закоренелого холостяка, посвятившего себя науке, – явно не хватало женской руки. Единственным его сожителем был брат старого слуги, Бенедетто, юноша бедный, но проявивший значительные таланты, образование которого Гиббс оплачивал, чтобы однажды тот стал врачом, как и он сам. Женщинам-художницам, утверждал он, под силу писать те же сюжеты, что и мужчинам, причем ничуть не хуже. Что он просил, то я и делала. А просил он Пьетро да Кортону.

Чудаковатый доктор был человеком высокообразованным; сочинял стихи на греческом и латыни, писал эпиграммы, проповеди и эпические поэмы, всё обо всем знал. Работа для такого заказчика подарила мне робкий проблеск надежды, что я наконец-то сумела заявить о себе в кругах знатоков.

С нетерпением ожидая люнеты, доктор Гиббезио решил позаботиться о моем самочувствии. Он даже послал Бенедетто убедить меня не отмахиваться от предписаний службы здравоохранения, поскольку та же болезнь свирепствовала в Средиземноморье аж с 1652 года, а на Сардинии и вовсе объявлялась с десяток лет назад: коварная, трудноизлечимая, она сопровождалась крайне высокой смертностью. И, хотя в силу своей новой роли общаться со мной напрямую он больше не мог, советы его оставались дельными.

Я была ему искренне благодарна: наш семейный врач успел сбежать, став одним из последних, кому это удалось, поскольку остальным Конгрегация предписала под страхом смертной казни явиться в распоряжение службы здравоохранения.

День святых покровителей города, Петра и Павла, 29 июня, в тот год не праздновали: не было ни конной процессии, ни фейерверков, ни пушечной пальбы в замке Святого Ангела, ни папского хора. Под окном моей мастерской, палками разгоняя прохожих, шагали теперь только сбиры: укрывшись вощеной холстиной, они вели вниз, к берегу, телеги с гробами. Всю неделю по Тибру бесконечным потоком тянулись лодки, перевозившие трупы: мы прозвали их «безобразными». В тишине, на речной глади, исполняли они свой жуткий потусторонний танец – поистине Триумф безобразности. «Безобразным» становилось все, чего касалась чума: безобразные лодки, безобразные врачи, безобразные тела.

Нас могло поразить – и поражало – великое множество болезней, наши близкие умирали от лихорадки, тифа, рака, подагры и апоплексического удара. Но чума была совершенно иной – она внушала первобытный ужас. Лекарства от нее, по сути, не существовало. Чума подкрадывалась незаметно, а когда все-таки проявляла себя, оказывалось уже слишком поздно.

Мать старалась вселить в меня оптимизм: мы с Базилио были слишком малы, чтобы помнить, а вот она не забыла, как в 1630 году чума опустошила всю Италию и только благодаря санитарному кордону, заранее выставленному папой Барберини, остановилась прямо на границе церковного государства. Да, на сей раз она добралась до Трастевере – но там ведь и останется (Трастевере мать настоящим Римом не считала). Никогда прежде надзор не был настолько строг. На ключевые посты папа Киджи назначил людей сведущих, все возможные меры приняты. Спасемся, с Божьей помощью.

Тем не менее сосредоточиться на заказе доктора Гиббезио я не могла. Живопись казалась занятием донельзя бессмысленным. Я вздрагивала от криков невольников – каторжников, отряженных править повозками, перевозившими в лазарет на острове Тиберина предполагаемых больных: «Не подходи, умрешь!» – что проникали сквозь хлипкую преграду окон, перекрывая щелканье кнутов, колокольный звон и привычную кантилену разносчиков, предлагающих черешню, редиску, чеснок или копченые свиные ребрышки. Краски сохли на палитре. Мне было страшно. Я повозила кистью в густой лазури, но рука дрожала, и меня вдруг охватило чувство собственного бессилия, заставлявшее поминутно спрашивать: вот умри ты завтра, Плаутилла, что после тебя останется?

Чума изменила всё: звуки, привычки, запахи, виды. Ставни герцогских и баронских палаццо были теперь закрыты. Рим день ото дня пустел. Те, кто владел домами или поместьями в провинции, без лишнего шума получили разрешение на выезд и исчезли. Поговаривали, будто к началу июля бежало уже десять тысяч человек: для города с населением чуть больше ста десяти тысяч число огромное. Нам тоже стоило уехать, прежде чем закрыли ворота. Но куда? Мы, Бриччи, всегда были горожанами, даже на виноградники выбирались только по воскресеньям, чтобы погреться на солнышке.

19 июля Кристина Шведская причастилась у кардинала Франческо Барберини и отбыла восвояси, направившись через Марсель в Померанию. Официально – чтобы уладить дела и получить от Швеции ренту, позволяющую ей вести жизнь, достойную королевы. Но в неменьшей степени и для того, чтобы убраться подальше из города, где повсюду вспыхивали новые очаги болезни. Я надеялась, что однажды она вернется, даже если встретиться нам не суждено: Рим в ней очень нуждался.

Следом, практически сразу, уехал и Эльпидио. Он хотел увезти синьору Лючию в безопасное место – поместье Бенедетти в Поджо-Миртето. Обещал, что задержится в Сабине не дольше, чем потребуется, чтобы обустроить мать. А поскольку остановить ремонт дома по виа ди Монсеррато было невозможно, он вдруг без лишних слов назначил меня своей преемницей.

«Но почему я?» – спросила я. «Да потому что добродетельная художница из Академии Святого Луки, работавшая по заказу Антонио дельи Эффетти, кавалера даль Поццо и доктора Гиббезио, теперь вполне может быть нанята аббатом Бенедетти. И еще потому, что никто другой сейчас попросту не согласится». «Не говори, не сосчитав прежде до десяти, – буркнула я. – А то как сболтнешь…» «Я всегда говорю чистую правду, Плаутилла Бриччи, – усмехнулся он, – по крайней мере, тебе».

Не знаю, что удивило меня больше – это предложение или сама весть об отъезде. Я была уверена, что аббат последует примеру своего первого хозяина, кардинала Франческо Барберини: тот, несмотря на смерть секретаря по прошениям, неосмотрительного приятеля Эльпидио, выказал недюжинную храбрость и вернулся в Трастевере, чтобы остаться с паствой. Впоследствии служба здравоохранения трижды помещала его в карантин, однако кардинал ни разу не обратился к папе и не пожаловался на бесчестие, как делали в его положении многие другие, умолявшие избавить их дворцы от позорной печати и считавшие необходимость подчиняться закону немыслимым оскорблением своего сана.

Поведение Барберини вызывало уважение даже у тех, кто некогда приветствовал его падение и так и не смирился с возвращением. Побег Эльпидио, напротив, можно было расценить как дезертирство. Придворный никогда не покидает свой пост. В день его отъезда я поняла, что чума увлекает нас на зыбкую почву: мы словно пересекли границу чужой страны, где уже не действуют привычные нам законы. Прежде чем поразить нас, обезобразить и уничтожить, чума лишала уверенности, идентичности, долга. В некотором смысле, она избавила нас от самих себя. Чума освободила аббата Бенедетти. И освободит меня.

«Синьора Бриччи, художница», – ворчливо доложила матери Эльпидио служанка аббата, с подозрением меня рассматривая. Я сразу ей не показалась, как и она мне. Было ей около пятидесяти, в доме Бенедетти она жила с детства, видела, как Эльпидио родился, как он рос, и потому считала «юного» хозяина-сверстника своей собственностью. Я в ответ пронзила ее равнодушным взглядом. Время, когда любая служанка могла меня запугать, давно прошло.

Синьора Лючия Палтриньери оказалась хрупкой горсткой костей, затянутой в черное, с совиными глазами и кукольными ручками. К лицу она прижимала пропитанный уксусом платок и отпрянула, как разжавшаяся пружина, едва я протянула руку. «Она до меня дотронулась?» – в ужасе взвизгнула синьора Лючия, и служанка угодливо закивала, хотя я ее даже не коснулась. Мать Эльпидио даже руками всплескивала, стараясь не задеть платья. Для нее я тоже мигом стала источником тревог.

Она и не подумала загладить свою неучтивость – напротив, обвинила меня в том, что я напрасно не прислушиваюсь к совету, который давали теперь даже священники: всячески избегать разговоров и даже случайных встреч с чужими людьми. Мне хотелось ответить, что для ее сына в Риме никого менее чужого, чем я, попросту нет. Вытирая оскверненную руку влажным платочком, она заверила, что помолится за меня. Я не стала говорить, что уже могу рассчитывать на молитвы ее дочери, поскольку не знала, упоминала ли сестра Евфразия о нашей дружбе.

В присутствии камердинера и секретарей аббат, игравший роль хозяина, пославшего за наемным работником, встретил меня с нарочитой любезностью. Я спросила себя, не был ли один из пары юношей тем призраком, что вешал на ворота винного склада записки, однако ничто в поведении их не выдавало. Оба носили очки и молча следовали за нами, пока Эльпидио объяснял мне планировку здания. Оно оказалось трехэтажным. Второй, господский этаж представлял собой анфиладу: я насчитала десять одинаковых комнат. Интересно, для чего они служили? Бенедетти было всего двое, а с учетом того, что секретари, служанка и камердинер обитали наверху, здесь хватило бы места по меньшей мере еще для одной семьи. Например, для всех нас.

Аббат провел меня в гостиную, где громоздились картины. Агент Мазарини показался бы неотесанным плебеем, не выстави он в галерее по меньшей мере полсотни произведений, причем добротной кисти. Художники, у которых он покупал картины для кардинала и французской придворной знати, дарили ему наброски, эскизы и копии: по хозяину и собаке честь. Часть собрания Эльпидио унаследовал от синьора Бенедетти и намеревался прикупить еще. Мне предстояло изучить их, разделить, выбрать подходящие стены и сгруппировать самым гармоничным и эффектным образом.

Я не могла оторвать взгляд от марин, портретов, грозовых пейзажей. Пенящиеся волны, кардиналы в алых мантиях, мрачные тучи, пронзенные солнечными лучами, пастухи средь античных руин, прославленные мужи с хмурыми лицами… Эти пейзажи, эти лица Эльпидио видел каждый день, когда открывал глаза, завтракал, читал. Я знала его двадцать один год, знала каждый дюйм его костистого тела, знала запах его дыхания, волос, пота, вкус его слюны – но ничего не знала о его жизни.

На кухне мне представили бригадира, плотника, стекольщика, кузнеца и позолотчика, который станет расписывать фризы в комнатах. «Синьора Плаутилла Бриччи, художница Академии Святого Луки», – объявил Эльпидио, и они, кивнув, опустили глаза. Я сразу поняла ход их мыслей: «Эти хреновы академики – настоящий бич строительства».

Так, знойным июльским утром, на обычной кухне, загроможденной оловянными тарелками и глиняными мисками, где приплясывали на дырчатой сковороде для жарки каштанов солнечные лучи, закончились наши тайные встречи. Мы стояли рядом, в одной комнате, при свете дня. Мне было почти сорок.

Баттиста Феррари, Франческо Умильта, Виново делла Валле, Якопо Витанджело, Джузеппе Ферро: имена степенно глядевших на меня мастеров я узнала позже. Эльпидио велел им следовать всем моим указаниям – ведь отныне синьора Бриччи говорила от его имени. Затем секретарь по имени Карло напомнил, что надо спешить: карета подана, синьора мать уже внутри, а лошади нервничают. Я проводила аббата до дверей, словно была у себя дома, а он лишь заскочил мимоходом.

«Будь благоразумна», – попросил он, протянув мне пахучий шарик териака[87] – средства столь дорогого, что я никогда не смогла бы себе его позволить. «Какой смысл взывать к благоразумию, когда просишь о безрассудстве?» – ответила я.

Он хотел добавить что-то еще, но рядом возник камердинер, и Эльпидио лишь надвинул шляпу. Он был бледен от страха, что никогда не увидит завершенным дворец, который должен сделать его тем, кем он себя представляет. Что я не сумею заслужить уважения мастеров, и те станут творить что вздумается (недаром по римским стройкам гуляла острота «Чуть хозяин отвернется, на работу хер кладется», дающая вполне отчетливое представление о том, насколько дурно велось строительство, стоило только архитектору и заказчику отвлечься). Что синьора Лючия недаром интересовалась, с чего бы это среди множества знакомых ему римских мастеров сын доверил руководство работами именно женщине. А еще – постыдный страх совершить ошибку куда большую: расстаться, потерять меня. «Береги себя, Аристотель, – с улыбкой шепнул он, вложив мне в руки ключи от дома. – Помнишь, я как-то писал: ключами от моего сердца владеть только тебе».

Изо дня в день я играла роль хозяйки дворца на виа ди Монсеррато. Секретари и служанка уехали вместе с Бенедетти, на хозяйстве остался только камердинер Марио. Но и он будто растворился, поскольку – опасаясь заразы – забился в свой угол, всего один раз выйдя из комнаты. В тот день я с изумлением глядела, как этот франт в шелковой ливрее и белых перчатках взвешивает железные прутки, из которых будут выкованы гвозди, засовы и петли. Кузнец без лишних церемоний объявил, что запрашивает по шесть байокко за фунт, и скрупулезно записал названную Марио сумму: шестьдесят семь фунтов.

«Все так поступают. Случается, и сами хозяева, – безропотно сказал он мне, когда камердинер, проворный как хорек, скрылся из виду. – Боятся, мы материалы разворуем». «А есть основания?» – полюбопытствовала я. «То-то и видно, синьора, что вы никогда не делали в доме ремонта и не тратили собственных денег», – усмехнулся мастер Витанджело. Ключи, которые ему предстояло изготовить, были вовсе не от дверей, а от буфета. В хозяйских домах еду – и ту держали под замком. Сколькому же мне еще предстояло научиться! Мы, Бриччи, даже входную дверь не запирали.

Тем летом многие мои коллеги-художники из Академии Святого Луки – Пьетро да Кортона с учеником Чиро Ферри, Гримальди и Миль, Сальватор Роза и Куртуа, Ладзаро Бальди и Карло Чези, Маратта и Лаури, Коломбо, Мурджа, Шор, Гаспар Дюге, Мола, Канини и Кьяри – укрылись в папском дворце на Квиринале. Все они работали над фресками галереи Александра VII, и Киджи предоставил им убежище. Там же был и Бернини: снова став любимцем правящего понтифика, он долгими вечерами обсуждал с папой новые проекты. Именно Александр VII, а вовсе не Урбан VIII, дал ему возможность перестроить Рим по своему усмотрению. Именно он поручил Бернини возвести колоннаду на площади Святого Петра, кафедру в самой базилике и свою будущую гробницу. Его усилиями архитектор достроил дворец и церковь в Кастель-Гандольфо. При этом Бернини, в отличие от Барберини, папа всегда защищал.

Формально оставшись в Риме, мои коллеги были выше него: выше крыш, куполов и клубов дыма, тянущихся от санитарных костров, вне досягаемости миазмов, характерных для этих знойных месяцев, полчищ комаров и писка крыс у реки. В Риме, но в безопасности, за кордоном вооруженной стражи, что охраняла вход в папский дворец, отсеивая грузы и посетителей. Даже их пища – и та подвергалась проверке. Моим же убежищем стал дворец Эльпидио.

Я проводила там целые дни, избегая разговоров с матерью, что вращались вокруг одной-единственной темы. Какой дом опечатали сегодня, как далеко он от нашего и знаем ли мы его обитателей – а мы, разумеется, знали, ведь если жителей в квартале чуть больше одиннадцати тысяч, рано или поздно повстречаешь каждого. Случалось ли нам с ними говорить и когда, заходили ли мы в их лавки, касались ли рук, расплачиваясь за бумагу, кисти или краски. Сколько покойников насчитали поутру в лазарете, сколько людей с подозрительными симптомами доставили туда накануне, в самом ли деле порошок, испытанный на себе неаполитанским алхимиком, служившим герцогу Браччано, предохраняет от заражения. С другой стороны, делать матери все равно было нечего; она даже к мессе сходить не могла, поскольку из церквей унесли все скамьи, убрали святую воду, праздники больше не отмечались, а священник нашего прихода Святого Власия, напуганный смертностью среди коллег, умолял верующих возносить молитвы дома и не ходить к исповеди.

Что касается Базилио, отец мог бы им гордиться. Научные исследования и публичные оглашения указов: он подхватывал каждую новость, повсюду совал свой нос. Делал вылазки за ворота Порта дель Пополо, чтобы взглянуть, как вешают воров, пойманных на краже из опечатанных домов или перепродаже зараженных товаров, собранных для сожжения, и к Мосту четырех голов – посмотреть, как порют и бичуют лазаретских служителей, не подчинившихся приказам начальства. Подглядывал сквозь решетку за происходящим в Трастевере и в изборожденных рвами полях вокруг базилики Святого Павла, где непрерывно шли похороны. Особенно его потрясли братские могилы, вырытые каторжниками, – глубокие, мрачные. Свинцовые гробы полагались только знати, всех прочих бросали в неосвященную землю голыми, вповалку, не разделяя мужчин и женщин, без обрядов и молитвы, без малейшего знака, напоминающего о том, кем они были, – по большей части, конечно, нищими и убогими, поскольку чаще всего умирали представители низших слоев, но не они одни. «Жуткая это смерть, Плаутилла».

Мой брат старательно зарисовывал лодки, повозки, трупы и врачей с белыми тростями в руках. Он намеревался опубликовать хронику чумы. Базилио был не единственным – но желал опередить всех. Ремесленные мастерские постепенно закрывались из-за нехватки сырья и покупателей, торговля замерла, запасы продовольствия – не считая вина, которое власти, чтобы предотвратить обрушение экономики, разрешили ввозить из ближайшей округи, отказавшись объявлять карантин до окончания сбора винограда, – тоже подходили к концу. Однако типографы и печатники работали денно и нощно. Они издавали брошюры и листовки, проповеди и молитвы, даже повторные тиражи старых трактатов, предлагавших средства от других недугов. Базилио задумал печатать иллюстрированные листовки, на каждой гравюра с пояснением: по странице в неделю, правдивые изображения, точные описания, печать – среднего качества, бумага – низкого, цены по карману каждому. Хотел привлечь Бартоломео Лупарди, книготорговца с виколо делла Паче близ пьяцца Навона. «Если уж мне суждено отдать Богу душу в свои тридцать пять, не покрыв себя славой и ничем не запомнившись, – рассуждал он, – я хотя бы кое-что заработаю и оставлю вам немного денег».

Задумка была неплохой, но из нее ничего не вышло, поскольку они с приятелем так и не смогли добыть издательскую лицензию. Власти, желая контролировать распространение информации, с подозрением относились к независимым начинаниям, хотя цензура в ту пору была еще не слишком назойливой. Выходит, Базилио и в этом оказался достойным наследником отца: мечтатель, фонтанирующий идеями, но неспособный их воплотить.

Я же, напротив, несмотря на ухудшение положения, наслаждалась настоящим, материальным, почти осязаемым счастьем. Пока каменщики сносили перегородки, укладывали балки, сверлили дыры в старых стенах и возводили новые, я обходила свои мнимые владения. На стройке мне нравилось все: глухие удары кайла по стене и взвизгивания дерева под пилой, поскрипывания рам, когда их крепят к оконным проемам, стук молотка, вколачивающего дверные петли, запах стружки и сырой извести, даже движения рабочих, отточенные, словно в танце, напряжение их мускулистых рук, непристойные песенки, которые они принимались насвистывать себе под нос, едва шуршание платья возвещало о моем прибытии. Однако вступать в разговоры со строителями благородной синьоре не следовало, особенно в августе 1656 года. Подобные им сеяли смерть в хозяйских покоях. Те, кому мы платили, стали нашей карой.

Обитатели Трастевере и живущие в гетто евреи по-прежнему были заперты в своих загонах, однако карантинные декреты службы здравоохранения возникали теперь и на зданиях нашего квартала. Они опровергали первоначальную убежденность, что кордоны ограничат распространение инфекции вонючими, перенаселенными трущобами бедноты, лохмотьями нищих да постелями в гостиницах-клоповниках. Когда после смерти сына трактирщика закрыли «Райскую остерию» на кампо деи Фиори, мы успокаивали себя, что все равно не посещаем остерий, а Базилио – единственный среди нас мужчина, которому это было позволено, – сторонится пьяниц, игроков и продажных женщин. Когда заболели кузнецы и конюхи окрестных дворцов – что лошадей мы не держим. Однако вскоре оградой обнесли палаццо Орсини на виа ди Монтеджордано. На виа Бабуино умерла мать одного из лакеев, а сам он слег.

Болезнь вползала в покои знати, проникая через конюшни и кухни, через горничных и кучеров. Богачи вдруг начали опасаться собственных слуг, испытывать непреодолимое отвращение к тем, кто стирает им одежду, растапливает камины, открывает дверцы карет, расчесывает волосы, надушивает одежду, прислуживает за столом, зажигает свечи или просто сопровождает на улице. Не представляя себе жизни без тех, кто облегчает каждый их шаг, вельможи и кардиналы, оставшиеся в городе, распустили всю семейную прислугу, всех, кто уходил ночевать к себе домой и общался с посторонними. Остались только те, кто жил здесь же, во дворце. Однажды вечером мать велела нам поступить так же.

В то время у нас был только один жилец, работавший в адвокатской конторе на виа деи Банки. Несмотря на то что контора закрылась, а сам служитель закона выходил из дома, только чтобы помолиться перед образом Богоматери в церкви Святого Келсия, которой был истово предан, мать решила его выселить. Однако повода не находила, да и остаться без арендной платы никак не могла. Жил, впрочем, при нас еще слуга, Джузеппе. Он исполнял наши поручения, ходил по лавкам за покупками, таскал дрова, выносил мусор и вообще стал совершенно незаменимым. Мы только диву давались, как могли так долго обходиться без этого гиганта с добрым сердцем, преданного семье, как собака.

«Вверяю тебя Провидению Господню, ступай с Богом», – сказала ему мать, расплатившись за неделю вперед. Джузеппе умолял ее проявить милосердие. Он много лет прожил у Дандини, пока Рутилио, который больше не мог позволить себе слугу, не уступил его нам. Ни родни в городе, ни места, где приклонить голову: его семьей всегда были мы. Но мать сказала, что узы крови велят ей защищать детей и внучку. Если удастся выжить, она снова возьмет его к нам на службу.

Джузеппе сложил запасную куртку, воскресные штаны и зимний плащ, связал в узелок и, все еще не веря в такой поворот, оставил наш дом. В последний раз я видела его растерянно бредущим с мешком на плече по пьяцца Сфорца, где по ночам собирались нищие, ускользнувшие из папского карантина. Он и по сей день мне снится. Мы все повинны в его смерти.

Вскоре мать добровольно подвергла себя заточению. Джустине она выходить запретила, а хлеб, фрукты и сыр покупала, спуская из окна корзинку. Однако ни Базилио, ни меня запереть не могла. Чума не сделала людей равными, скорее подчеркнула различия между классами и полами. Но в то же время предоставила безграничную свободу тем, кто был готов рискнуть. И одним из таких людей стала я. Смерть меня не страшила – я боялась не жить.

Рано утром, выйдя на улицу и направившись – в гордом одиночестве – в сторону виа ди Монсеррато, я в каждой блестящей поверхности пыталась разглядеть свое отражение. Лужа воды после умывания, выплеснутая из окон второго этажа, золотистое пятно лошадиной мочи, лист латуни, стопка оконных стекол в закрытой лавке стеклодува… Я смотрела на себя – и всякий раз вспоминала случай, пересказанный мне сестрой Евфразией.

Рождественским утром она отправляла послушание на кухне. Пока на сковороде шипел каплун, она нарезала кружочками цукини, бросая их в большой медный котел. И вдруг заметила в начищенном металле отражение другой монахини: та тоже нарезала цукини. Черты ее были незнакомыми, и сестра Евфразия, поблагодарив за помощь, спросила, кто она: быть может, только недавно присоединилась к общине Святого Иосифа, перебравшись из другого монастыря? Однако другая монахиня не отвечала. «С кем это вы говорите, сестра?» – недоуменно поинтересовалась терциария[88]. Сестра Евфразия указала на молчаливую монахиню, которая, на удивление, в тот же миг ткнула в нее пальцем. «Так ведь это же вы!» – воскликнула изумленная мирянка. «И представляете, Плаутилла, это в самом деле была я, – рассмеялась Евфразия. – Только я себя не узнала. У меня ведь в монастыре нет зеркала. Я почти тридцать лет себя не видела».

Однако и в грязной луже, и в оконном стекле я каждое утро видела одну и ту же Плаутиллу. Волосы, одежда, цвет лица – ничто не менялось. И все-таки я перестала себя узнавать.

За целый день, проведенный на стройке, я, присев на ступеньку у колодца, съедала только ломоть хлеба, а домой возвращалась поздно, порой – когда уже отзвонят скорбные вечерние колокола, по пустынным улицам, в сопровождении лишь эха собственных шагов. И сразу, едва войдя в комнату Базилио, запирала дверь. К тому времени – спасибо мастеру Витанджело – я знала о замка́х всё: оказывается, они, как и мы, делятся на мужчин и женщин…

Первым делом я прижималась щекой к его лбу, а он – к моему. Доктор Гиббезио рассказывал, что болезнь проявляет себя высокой температурой, жгучей жаждой и пересохшим языком. В особо тяжких случаях наблюдались головокружение, головные боли, обмороки и, наконец, бред, а у тех, кто не шел на поправку, – геморрагия и кровохарканье. Женщины умирали чаще мужчин, молодые и взрослые – чаще стариков и маленьких детей. Мы оба были в группе наибольшего риска. Поэтому немедленно снимали одежду и, замочив ее в бадье, внимательно осматривали друг друга.

Сыпь выступает по всему телу, однако бубоны проявляются в паху, под коленями и подмышками. Поначалу виден лишь розоватый ореол. Его можно попытаться смягчить притираниями и пластырями, но по большей части это бесполезно. Вскоре пораженное место вздувается, в центре образуется темно-вишневый бутон, напоминающий сосок. Это значит, что времени больше нет. Бубон быстро вырастает до размеров горошины, боба или даже ореха. Те, что на поверхности, можно срезать ножницами. В противном случае придется прижигать их открытым огнем, после чего иссекать и пытаться заживить при помощи средств, предотвращающих гниение.

Когда Базилио впервые распустил подвязки чулок и попросил меня заглянуть ему под колени, где чувствовал легкий зуд, я ощутила скорее смущение, чем стыд. Мне пришлось изобразить робость, словно я никогда в жизни не видела мужского тела так близко. Опустившись на колени, я едва не ткнулась носом в эти стройные ноги, покрытые темными волосками, но под коленями – безволосые, словно попка младенца: «Ничего нет, Базилио».

Затем настал мой черед. Брат развязал шнурки, и юбка упала на пол. Он ощупал мою кожу, провел кончиками пальцев по змеящейся синеве вен. Движения были неловкими, ладони взмокли от пота. И мне вдруг стало мучительно ясно, по какой причине Базилио так и не решился жениться. Не из-за нехватки средств, как сам он не раз повторял матери. И не потому, что не хотел принуждать нас с Джустиной терпеть капризы новой хозяйки дома. Увидев, как упорно его потные руки избегают касаться моего тела, я поняла, с какой целью Базилио так часто посещал печально известный пляж Чезарина, где молодые парни купались в реке нагишом. И почему Дандини велел ему держаться подальше от рассадников порока, вроде катакомб Монте-Альто и крытых прилавков Кампо деи Фьори, где, как по секрету шепнул Рутилио сбир губернатора Спады, на которого наш зять в то время работал, не раз видели Базилио. И почему мой несгибаемый брат проявил такое сочувствие к судье, что в прошлом году снимал у нас комнату, но в один прекрасный день перестал вносить арендную плату. Соседи утверждали, будто его соблазнил какой-то уличный мальчишка, вымогавший у служителя закона деньги и в итоге обчистивший до нитки, так что бедолага вынужден был бежать из Рима. Мы и сами отчаянно нуждались, однако Базилио не стал на него доносить и даже подумывал предоставить отсрочку.

«Не там, поднимись выше», – пришлось напомнить мне. «Прости, – нервно усмехнулся он, – я в таких делах не слишком опытен». «Ну что? Заметил что-нибудь?» – бросила я. «Ничего, Плаутилла, у тебя тоже все чисто. Но какая же все-таки жалость… – протянул он, пока я одевалась. – Круп у тебя, как у юного стригунка. Ты просто создана для любви».

Мои простыни, волосы, руки, кожа пропахли уксусом. Им же пользовались в местах, куда свозили для дезинфекции вещи заболевших. Эта предосторожность была мне понятна: при помощи уксуса я сама не раз выводила вшей у племянницы Маргериты. По неизвестной мне причине он легко уничтожал этих надоедливых насекомых. А насекомые, похоже, были как-то связаны с семенами заразы. Многие, включая и моего Гиббезио, поддерживали эту теорию, даже не имея доказательств. А врачу-англичанину я доверяла.

Плотник Умильта – самый язвительный из всех мастеров, работавших в доме по виа ди Монсеррато, – как-то заметил, что в Риме теперь все пошло прахом: шлюхи мрут как мухи, монашки сбегают в мир, кардинальские секретари собственными руками готовят себе жаркое, а от синьоры вроде меня разит маринованными цукини. В жизни я так не смеялась.

Я не только не избегала рабочих, но и буквально ходила за ними по пятам. Пока они сносили и заново возводили стены, я засыпала их вопросами – и внимательно выслушивала ответы. Почему перила лестницы, ведущей в бельэтаж, сделаны из каштана, а ступени – из вяза? В чем разница между этими видами древесины? Какой из них дороже? Почему у винтовой лестницы именно двадцать восемь ступеней? Как в общем случае рассчитать высоту подступенка? Всегда ли ширина проступи должна быть постоянной? Их опыт был куда ценнее теорий, что я изучала по отцовским книгам. Эти коренастые, обгоревшие на солнце рабочие с мозолистыми руками, с ногтями, побелевшими от извести или почерневшими от железных опилок, стали моими профессорами.

Только бригадир, Баттиста Феррари, не был расположен раскрывать профессиональные секреты. И очень удивился, когда я спросила, почему он заделывает трещины в стене спальни Эльпидио, вместо того чтобы ее сломать. «Она несущая», – объяснил он мне, будто неразумному ребенку. «А известь – почему она отдает в серый? Не лучше ли было взять чисто белую? А туф, которым облицованы двери и очаг, – в какой каменоломне его добывают?»

«До вас женщины кладкой не интересовались», – заметил он. Феррари был родом из Комо, тичинец, как почти все каменщики и бригадиры в Риме, чего я никогда не понимала. Говорил он с резким акцентом, выглядел диковато, словно бродяга. «Привыкнете, все когда-то бывает впервые, – бросила я. – Слыхали о первой из римских вдов, что осмелилась снова выйти замуж?»

Он, конечно, не слышал; это была местная легенда. Отец рассказал ее мне, чтобы убедить заняться математикой. Одна римская вдова влюбилась в человека знатного, однако новых отношений в свете не приняли. И вот что она придумала: велела слугам содрать с живой лошади шкуру, а после водить по округе. Вид освежеванного животного с торчащими костями и пучками мышц, обвивающими внутренние органы, словно виноградные лозы, вселял в людей ужас и негодование. Крестьяне, побросав свои занятия, только об этом и говорили. Вдова приказала слугам сохранить лошади жизнь, а на следующий день повторить выгул. Крестьяне, узнав лошадь, бросили работу, однако, стоило ей пройти мимо, снова взялись за мотыги. На третий день они даже головы не подняли: в конце концов, это была все та же лошадь. После четвертого дня об освежеванной лошади не вспоминали. А вдова вышла замуж за любимого.

«Так бывает со всем, что ново, – подытожил отец. – Сперва скандал, потом глухое раздражение, а в конце концов – безразличие. Что казалось невозможным, становится нормой. Обычаи основаны на мнении большинства. А следом за ним меняются законы и традиции. Нужно лишь разок проявить смелость».

«По правде говоря, – заметил мастер Баттиста, – вдовы, что снова выходят замуж, по-прежнему вызывают у меня отвращение. Но мир теперь окончательно встал с ног на голову, – добавил он скорее с тревогой, чем с иронией. – Куда мы катимся? Такое творится – помыслить страшно, а расскажешь кому – не поверят. Кардиналы разъезжают в закрытых каретах, без свиты, будто простые смертные. Папа римский заявляет, что хотел бы стать санитаром в лазарете. Мы принимаем у себя королеву, о чем в церковном государстве и помыслить невозможно: женщину, которая спит по пять часов в сутки, ест как птичка, пьет только ключевую воду, читает книги обо всем на свете, а в живописи, скульптуре и чеканке медалей разбирается получше мужчин…»

«Капля камень точит, – возразила я. – Даже в Риме. Давайте надеяться на будущее». «Какое мне дело до будущего, синьора? – вздохнул бригадир. – Позавчера семьдесят человек отдали Богу души, вчера – сто, сегодня в лазарет увезли двести. Зеленщик, у которого моя жена покупала тыквы, уже в могиле, а к вечеру, глядишь, наступит и наш черед. Дальше завтрашнего утра я в будущее не заглядываю».

«Как и я, – хотелось ответить мне. – Но именно это наполняет наши, возможно, последние дни таким неудержимым восторгом. Я никогда еще не чувствовала себя такой живой».

Но однажды, ранним сентябрьским утром, я не смогла вернуться домой. На углу виа Джулия мне повстречался лазаретский служитель с факелом в руке. За ним шел сбир, а за тем – повозка, где распластался на матрасе завернутый в одеяло покойник: гробов уже не хватало. Вход в палаццо Саккетти был опечатан: тамошний кучер слег, пришлось перекрыть весь район. На дверях обнаружился зловещий карантинный декрет.

Сперва я решила, что это просто розыгрыш. Циничные, строптивые римляне не изменяют себе даже перед лицом смерти. По ночам молодые парни развлекались тем, что срывали декреты с опечатанных домов, а после сжигали или перевешивали на те, что не были опечатаны. Такое уже случалось на виа ди Панико и виа деи Леутари – нас с Базилио здорово насмешила столь язвительная дерзость. За подобную выходку могли и повесить, но даже страх смерти не удержал охальников. Однако теперь декреты висели на каждой двери, и скреплявшие их печати выглядели совершенно настоящими.

Я в нерешительности замерла на площади. Если сказать, что я здесь живу, заставят ли меня подняться? Или сразу увезут? Но куда? Дворяне, вовремя подавшие прошение, имели право – точнее сказать, привилегию – пересидеть карантин дома и даже, в случае заболевания, лечиться в собственных постелях: в противном случае власти, с согласия изолированных, направляли их в монастырь Святого Евсевия на Эсквилине. Но как поступят с нами? Некоторое время назад приходской священник по распоряжению Конгрегации здравоохранения заходил переписать паству: каждый квартал должен был отчитаться, сколько в нем живет богачей, зажиточных, бедняков и нуждающихся, чтобы казна могла подсчитать расходы. Работы больше не было, цены взлетели до небес, и, чтобы выжить, каждому требовалось пособие. Попавшим в карантин выдавали по пять байокко в день. В нашем квартале нуждающихся, как и богачей, оказалось крайне мало, зато более шестидесяти семей из ста считались бедняками, и только двадцать две – зажиточными. Отнес ли нас падре к зажиточным? И есть ли у зажиточных право остаться дома? Или, поскольку никто из Бриччи официально никаким ремеслом не занимался, а доходов от аренды мы не декларировали, нас записали в бедняки?

В тот час дома наверняка были мать, Джустина и поверенный Джованни Северини, который всегда ужинал с семьей. А Базилио? И где они теперь – там, наверху, за закрытыми ставнями четвертого этажа? Или увезены в карантин?

Не хотелось бы уподобляться тем несчастным, кого я винила во всех смертных грехах. Кого все мы винили. Той родственнице трактирщицы из Монте-Фьоре, что не сдалась властям даже после губернаторского указа. Последовав народной мудрости – в первый день указ прибивают, на второй читают, на третий срывают, – она умерла у себя дома, совсем рядом с нашим, вместе с дочерьми. Студенту коллегии Капраника, что прятал бубон, приписывая боль в паху колотой ране. Дворецкому, который тайком прижигал себя раскаленной сталью, а службу здравоохранения согласился вызвать, только когда рухнул за завтраком лицом в тарелку. Мы проклинали их безрассудство, хотя вполне могли его понять. Те из заболевших, кто угодил в лазарет и корчился теперь от боли на матрасе в переполненной палате, едва ли надеялись выбраться оттуда живыми. Но моя мать, Джустина, жилец – они были здоровы. Я была здорова. Базилио осматривал меня только накануне вечером: никакой красноты под мышками, лимфатические узлы на шее не увеличены, кожа чистая. Я развернулась, пока не заметили сбиры. И, задыхаясь, двинулась обратно, к дому на виа ди Монсеррато.

Ключи у меня были, но Марио заперся изнутри и наотрез отказался отпирать. Если в моем доме чума, я могла принести ее с собой, на себе. Не желая привлекать внимания, я присела перед дверцей для кошек и, просунув в нее голову, позвала – один раз, два, двадцать, пока Марио, чтобы не перебудить соседей, не сошел вниз и я именем аббата Бенедетти не приказала меня впустить.

Он едва приоткрыл дверь и, размахивая белой тростью Эльпидио, словно заправский врач, велел мне снимать одежду. Какой-то камердинер, а смеет так со мной разговаривать! Влепить бы ему пощечину… Меня удержала только трость. Я пыталась объяснить, что продезинфицирую одежду уксусом, но этот невежда, ничего не смыслящий в санитарии, заявил, что должен все сжечь. Именно такие инструкции он получил от аббата на случай, если заболеет кто-нибудь из строителей.

Пришлось подчиниться. Я лишь попросила принести что-нибудь из хозяйского платья, ведь переодеться мне было не во что. Марио поставил на ступеньку лампу и растворился во тьме.

Раздевалась я в комнате с альковом. Художник, расписавший фриз, оставил у стены подмости, которые я использовала как стремянку, после чего бросила одежду в камин. До чего же жаль панталон, нижней юбки, красного платья, чулок, рукавов, плаща-зимарры! Все из чистого шелка, сшито меньше месяца назад портным на Кампо деи Фьори, когда я еще строила иллюзии, что изысканный наряд обозначит мое классовое превосходство, придаст мне авторитета в глазах строителей. Какая наивность – и какое высокомерие! Нет, рабочие станут уважать меня лишь в тот день, когда я буду знать больше, чем знают они. Незабываемый урок. Я разожгла огонь: оказывается, горящий шелк пахнет прелой листвой.

Пройдя нагишом по пустынному этажу, я спустилась в сад. Умылась водой из колодца: кузнец уже доставил цепь и ободок ведра – мне выпало лично проверить их установку. Вот только вытереться было нечем, и я, решив обсохнуть под легким западным ветерком, так и осталась дрожать в темноте. Средь ясного неба сиял полный диск луны, настолько яркий, что на траву легли тени. Моей коже и стенам дома он придавал холодный серебристый отблеск. Я была совершенно уверена, что луна все видит и над всем властвует: ведь ее рост или убывание влияет на живые существа и бездушные вещи, сгущает гуморы, велит созреть семенам и распуститься цветам, движет приливами, а у женщин вызывает кровь. Эта ликующая луна наполняла меня космической силой. Теперь я, как и она сама, была полна. Я достигла вершины своего пути. И просто не могла сейчас заболеть.

Марио, который – ошеломленно, растерянно – подглядывал за мной из окон верхнего этажа, я, должно быть, казалась безумной весталкой или Дианой, растерявшей свиту и последний стыд. А может, он попросту счел меня недостаточно порядочной, чтобы хоть чего-то стыдиться.

Он оставил мне пару мягких домашних туфель, а на скамейке – сорочку, песочного цвета шелковые штаны, льняное мужское исподнее и суконный плащ: все оказалось длинно, широко, зато пахло мылом и флердоранжем, а это был запах Эльпидио. Я словно очутилась внутри него самого.

Откинув полог, прикрывавший альков аббата от строительной пыли, я улеглась, завернувшись в его плащ, и прошептала: «Я сплю в твоей постели. Только тебя здесь нет». Будто он мог услышать…

Когда пришли каменщики, я уже замешивала известь в ведре: хотела понять, сколько воды нужно для правильного приготовления раствора. Быть может, в тот же миг моя мать мешала в котле купорос, соль, перец, просеянную через сито муку, корень белой лилии, жабью желчь и яд гадюки – компоненты профилактического отвара. «Дожили, мама, – подумала я. – Теперь каждая из нас готовит на той кухне, какую заслуживает».

Каждую ночь, проведенную в алькове, мне снилось, будто я в каюте корабля, посреди Тирренского моря, – вместе с ним. Но, открыв на рассвете глаза, я всякий раз понимала, что кровать пуста, а в доме царит гнетущая тишина. Я была одна. Быть может, я и стремилась к одиночеству, даже сама его добивалась. Но теперь оно отрезало меня от мира: так обносят оградой опечатанные дома. Ни слова утешения, ни объятий, ни нежности. И на что мне растратить новообретенную силу, раз уж нельзя подарить ее Эльпидио? Я старалась ради нас двоих. Вот только никаких нас не было – лишь иллюзия. Все эти годы я себя обманывала. И не было никакого Эльпидио – никого, кроме меня самой. Женщины, которую я готова была возненавидеть.

Время от времени мне случалось всплакнуть. От горечи, от тоски. По всему, что могло бы быть и чего – из-за пассивной покорности (или верности?) нашей природе, долгу, морали, другим людям – уже никогда не будет. Теперь, когда все вокруг на глазах теряло смысл, выбор, так и не сделанный нами по недостатку смелости, терзал мою плоть. «Мы растратили жизни впустую, Эльпидио, – думала я. – И смириться с этим у меня не выходит».

Однажды ночью мне приснилось, будто его худая рука гладит меня по затылку, распускает волосы, а губы – потрескавшиеся, обветренные – касаются моей шеи. Я натянула стеганое одеяло, стараясь укрыться получше; грелка под простыней совсем остыла. Стоило встать, разжечь огонь в камине, но уже кончался октябрь, в комнате воцарилась сырость, и мне ужасно не хотелось ступать босыми ногами на ледяной пол – я бы непременно проснулась, а выпадать из такого сна было жаль. До чего же приятны эти нежные поглаживания! В ставни тихонько стучался дождь, на подоконник мерно, как тиканье часов, падали редкие капли. Ни с улицы, ни из дома не доносилось ни звука – только едва слышное дуновение, словно кто-то дышит. Я снова сомкнула веки, но тут в багряном отблеске углей по стене пробежала бледная тень – он! Впрочем, я нисколько не испугалась: решила, что это мне снится.

И все-таки это был Эльпидио, присевший, даже не сняв шляпы, на край кровати. «Ты что здесь делаешь?» – спросил он, не переставая гладить меня по спине, касаться затылка, словно не мог поверить, что я жива. «А ты? Ты что здесь делаешь? – буркнула я, обернувшись. – Только полный безумец стал бы сейчас возвращаться». «Я и есть полный безумец», – усмехнулся он.

«Ты мне и не писала, – проворчал Эльпидио. – Я думал, почта не ходит, а потом получил пару писем из Рима: продезинфицированные, пахнущие уксусом. Но от тебя так ничего и не было». «Я не знала, что тебе сказать, – вздохнула я. – Ты ведь не научил меня общаться при помощи шифра. Но у Порта дель Пополо всех посыльных перехватывают, письма вскрывают, а мои слова предназначались только для тебя».

«До конца августа вести из Рима обнадеживали. Казалось, эпидемия вот-вот пойдет на спад, и я успокоился. Но в начале октября, с первыми холодами, она вдруг вспыхнула с новой силой. Адвокат Картари написал, что каждый день умирают по девяносто, а то и сто человек. Скончалась наставница его дочери. Его врач. На площади перед его домом умерли трое, в трех разных домах. А эта площадь – она ведь и перед твоим домом, Плаутилла… И вот, воззвав к Господнему милосердию, я пустился в путь. Думал, что не доберусь. Что мне не дадут пропуска на въезд, что я слишком долго ждал. Я миновал края, охваченные безнадежным отчаянием. Чума царит на всех консульских дорогах Папского государства: запершись в карете, я ехал мимо деревень-призраков, заброшенных или окруженных армейскими кордонами. На каждом мосту заставы. Выходить за городские стены запрещено, пойманных вешают. Я своими глазами видел, как покачивается в петле тело четырнадцатилетнего мальчишки-поденщика: по словам солдат, дозорный поймал его в соседней долине, он просто пытался добраться к матери. Кардинал выдал мне все нужные разрешения, но печати теперь рассматривают едва ли не с лупой, будто их можно подделать.

В Поджо-Миртето я прочел последнюю сводку: Неаполь и Генуя наполовину обезлюдели, в Риме дела вроде бы получше. Может, так оно и есть, но свой город я не узнал. Он будто захвачен невидимым врагом. Ворота монастырей заперты, на улицах одни только сбиры, солдаты да повозки с больными или подозрительными. Что, если я ее не найду? Что, если ее уже увезли? Что, если она мертва? Ни о чем другом я не думал. Всю свою душевную стойкость я принес на алтарь великого человека, который непременно войдет в историю: возможно, единственного в своем роде. Но ведь и она – тоже единственная в своем роде, а я ей этого так и не сказал…»

«Но зачем возвращаться именно сейчас? – прошептала я. – Ты был в безопасности. Верхней Сабины чума не коснулась. Здесь же мы словно в тюрьме, в ожидании суда, где нельзя даже выступить в свою защиту, а смертный приговор оставлен на произвол судьи…» Я вся дрожала – и не только от холода. Подобных вещей мы друг другу еще не говорили. «Затем, что я бросил тебя одну, Аристотель, – ответил Эльпидио, снимая сапоги. – И не мог этого вынести. Я эгоист, трус, порой даже негодяй. Но я мужчина, Плаутилла».

Потом он бросил шляпу на пол, приподнял одеяло и нырнул ко мне в альков. Я одну за другой расстегнула пуговицы его сутаны. Капли дождя, срываясь с водосточного желоба, мерно стучали по подоконнику: вот и вся наша музыка. Его волосы заиндевели, губы были холодны. В камине, взметнув пепел, упала головня, вспыхнул язычок пламени.

Когда взошло солнце, Эльпидио осмотрел каждую комнату. Работы были завершены. Он нашел фриз весьма удачно покрашенным, деревянную лестницу, слуховые окна, двери, оконные рамы, встроенные кухонные шкафы – добротными, кирпичный пол – ровным, крышу – прочной, а потолочные балки – тщательно отшлифованными. Над дверями сияли французские лилии и звезды. Но превыше всего он оценил герб семейства Бенедетти, украшавший камины бельэтажа. Я осмелилась внести кое-какие изменения: если бы ему не понравилось, переписала бы за свой счет. Зубы у Эльпидио были острые, как у кошки: однажды, в нашей карете, он прокусил мне губу. Но теперь взлохмаченная грива поредела на висках, а клыки сточились. Вот я и придумала льва с оливковой ветвью в пасти. «Да-да, – с печальной улыбкой заметил он, – идеально».

В общем, с задачей я справилась. Эльпидио рассчитался со стекольщиком, кузнецом, плотником и бригадиром. Общая сумма расходов превысила восемь тысяч скудо. «Все, что у меня было, – заметил он: ради выплаты мастерам пришлось даже подписать распоряжение управляющим монте ди пьета[89] на продажу залога. – Ни гроша не осталось».

Он написал в Париж, Мазарини. Это письмо я прочла, поскольку Эльпидио положил лист бумаги мне на спину и дул на него, пока не просохли чернила. До конца осени я жила на виа ди Монсеррато, в комнатах, подготовленных для его матери, – но едва камердинер удалялся к себе, приходила в хозяйскую спальню. От рассвета до заката мы просиживали за книгами в его библиотеке. Меня поразила их разнородность, свидетельствующая о многообразии интересов Эльпидио – и особенно обнаруженный мной экземпляр «Таликлеи» Ферранте Паллавичино, автора, бичевавшего пороки семейства Барберини, которого Урбан VIII преследовал и казнил. Мы прочли «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» Бартоломе де лас Касаса, «Метаморфозы» Овидия, «Юдифь Победоносную», «Сатиры» Ариосто и «Трактат о сновидениях». Но больше всего мне понравился «Золотой осел» Апулея со сказанием об Амуре и Психее.

А насытившись стихами, романами, мифами и биографиями, мы принимались за «Thaumaturgus opticus»[90] Жана-Франсуа Нисерона, трактат о перспективе, опубликованный в 1646 году и посвященный кардиналу Мазарини – сотни и сотни страниц аксиом, лемм и теорем, – в котором французский монах рассуждал об октаэдрах, кубах, тетраэдрах, параллелепипедах, абаках капителей и прочих объемных фигурах. Эльпидио, переводивший для меня с латыни, хотел, чтобы я, в свою очередь, перевела язык математики в понятные концепции. Тот факт, что, лишь объединив наши знания, мы могли сделать этот безумно сложный текст читабельным и даже полезным (помимо всего прочего, он научил меня проецировать изображение на плоскость), дарил нам счастье, какого другим, наверное, и не объяснишь. Один из разделов трактата назывался «De lumine et umbris»[91]: именно эти два слова – «свет» и «тень» – определяли теперь наше существование. Когда падали вечерние тени, мы закрывали книги и принимались наверстывать два десятка потерянных лет.

Чем плотнее брала нас в осаду жуткая смерть, тем сильнее нам хотелось обратить ее в нечто прекрасное. Эльпидио называл фигуры и формы, а я кончиком пера вычерчивала линии на его бледной коже. Потом брала губку и все стирала – чтобы наши мечты исчезли, не оставив следа. На следующий день уже я была бумагой, а он – пером. И так раз за разом, по мере того как дни становились короче, а зима – все суровее. Это был наш дом. Но не только что перестроенный дом аббата (почти кардинала) – нет, дом Эльпидио Бенедетти, не безвестного писателя и поэта, не придворного, накрепко прикованного к собственному господину, а того, кто наконец-то должен стать самим собой. Дом слов и символов, которому не нужны ни фундамент, ни стены, ни крыша. Загородная вилла, зачарованный дворец: фонтаны, увитые розами шпалеры, перголы, живые изгороди, пруд и сад, где можно бродить, пока не заблудишься. Место для двоих, где никому не под силу нас найти, которое никому не под силу отнять. Даже Мазарини. О нем я теперь не думала. Как будто он умер. Как будто было еще не слишком поздно.

В сотнях написанных ему донесений Эльпидио бывал вкрадчивым, болтливым, подобострастным, изможденным, опасливым, презрительным, злобным, даже нежным. Но никогда еще аббат не употреблял слов столь горьких, столь резких. Теперь же он говорил примерно так: «Я работал на вас двадцать один год, я всю свою жизнь посвятил служению вам, как монах – Господу Богу, и ничего не получил взамен. Ни вашей любви, ни ваших денег. Все, кто вам служит, разбогатели, порой непомерно. Но не я. И за это меня презирают. Считают, я ничего для вас не значу. Мне почти пятьдесят. Я не могу больше ждать. Покажите, что вы мной довольны». По сути, Эльпидио пригрозил его бросить. Неслыханный и нежданный поступок, поскольку сама мысль о бунте – уже бунт.

Обо мне он не упомянул. Для кардинала Мазарини меня не существовало. И все же это письмо, написанное Эльпидио рядом со мной и для меня, стало единственным признанием в любви, какое он только мог мне адресовать.

Я надеялась, что кардинал ответит ему так же, как ответила моя мать слуге Джузеппе: «Вверяю вас Провидению, ступайте с Богом, и да благословит вас Господь».

Однако Мазарини ответил с обычной мягкостью. Он всегда был невероятно искусен в том, чтобы создать иллюзию равенства, хотя на деле стоял куда выше собеседника. Эта естественная, лишенная какого-либо притворства сердечность скрывала непреклонную твердость. Мазарини действовал лишь в интересах короля, от его имени. В конце концов, у него тоже был хозяин. Просьбу он проигнорировал, даже о ней не упомянув. Но, разумеется, не забыл. И этим своим молчанием элегантно указал Эльпидио его место. А мне – мое.

К концу марта чума снова пошла на убыль, и лазареты пустели: дома выздоровевших и вернувшихся из карантина, напротив, оживали. Санитары и врачи принимались за прежние занятия. В знак признания его заслуг доктору Гиббезио было предложено возглавить кафедру риторики в «Сапиенце», что принесло ему звание профессора. Первым делом по возвращении домой он послал младшего коллегу справиться, как продвигается работа над люнетами: к открытию колледжа апартаменты должны быть готовы. Я же совершенно забыла о заказе. Гиббезио предупредил, что заскочит проверить, как идут дела, и мне пришлось поспешить в мастерскую, чтобы стереть с кожи пыль и завершить гербы.

Профессор, едва не уткнувшись носом в картину и вдыхая терпкий запах краски, внимательно изучил каждую деталь. «Что ж, очень хорошо, просто замечательно, несравненная синьора Плаутилла, – заключил он. – Впрочем, я видел ваше “Рождество Иисуса” по Пьетро да Кортоне и был уверен, что вы меня не разочаруете. Они ничуть не хуже оригиналов, так что неискушенный зритель вполне мог бы принять их за работы самого мастера. Однако в мазке, проработке тканей, желтых и розовых тонах я вижу женский взгляд на мир, его нежность, безмолвную силу».

Я никогда не думала, что живопись, как все твари земные, животные и растения, может быть мужского или женского рода, и честно призналась, что не разделяю его теории: ведь у искусства, как у музыки, нет пола. «А как же поэзия? – возразил Гиббезио. – Виттория Колонна пишет совсем не так, как Петрарка. Или мистицизм: работы святой Терезы Авильской не похожи на работы святого Игнатия. В конце концов, живопись, как учат нас древние, и есть безмолвная поэзия». «А что вы скажете об архитектуре?» – поинтересовалась я. «Об этом, дражайшая синьора Бриччи, философия умалчивает, поскольку женщин-архитекторов не существует».

Наконец эпидемию признали побежденной. Папа устроил молебен в честь избавления города от чумы, велев петь «Te Deum»[92]. Кордоны сняли, снова открылись колледжи и суды. Однако на деле, благодаря тому добру, что было спрятано в погребах, зарыто в садах или украдено из зачумленных домов, зараза продолжала распространяться и еще не раз давала о себе знать. До самого августа мы не могли чувствовать себя в безопасности. Должна признаться, укрывшись в нашем импровизированном замке, мы с некоторым облегчением встретили вести об этих смертях и новых симптомах, поскольку затянувшаяся опасность оправдывала мое пребывание в палаццо Бенедетти. По крайней мере, до тех пор, пока не пришло письмо из Парижа.

Мазарини все-таки соизволил вознаградить Эльпидио за службу и объявил, что выхлопотал у короля Людовика XIV назначение его аббатом-коммендатором Омаля – отдаленного нормандского монастыря. Личное присутствие не предполагалось, однако ежемесячный доход в сто скудо мог наконец наглядно продемонстрировать, сколь высоко ценится усердная служба. Сумма выглядела значительной и мне показалась вполне адекватной. Дворецкий в то время получал чуть больше сотни в год, Эльпидио же до сих пор довольствовался куда меньшим.

Однако сам он заподозрил подвох. Он добивался другого аббатства, в Италии, для чего с самого приезда в Рим терпеливо обхаживал сестру кардинала, монашку из квартала Кампо Марцио. Чтобы заручиться ее поддержкой, Эльпидио виделся с ней в приемной монастыря даже чаще, чем с родной сестрой. Рекомендация монахини, которая, вероятнее всего, через пару лет станет аббатисой, ценилась выше рекомендации мирянина. Тем более что получить доход от Омаля было бы непросто. Папа явно не одобрил бы назначение, навязанное Мазарини и королем Франции: для вступления в права ему пришлось бы подписать буллу, чего он делать не собирался. По отношению к Франции, королю и кардиналу – которому не мог простить сговора с целью помешать избранию его папой – Александр VII был настроен враждебно, а значит, не мог питать к Эльпидио ничего, кроме неприязни. Долгожданный титул оказался всего лишь миражом.

Как бы то ни было, большего кардинал Мазарини, чьи отношения с французским духовенством были ничуть не лучше, чем с Александром VII, сделать не мог. Однако, приняв назначение, аббат номинальный – лишь по чину – становился аббатом всамделишным. А мое присутствие в его жизни – всамделишным скандалом.

«На сей раз нам и правда придется расстаться», – пробормотал он, когда мы, задыхаясь от летней жары, укрылись в алькове. Сквозь распахнутые окна до нас доносилась уличная разноголосица: несмотря на то, что наступил час отдыха, люди, спасаясь от духоты, предпочитали побыть на воздухе. Двое юнцов наигрывали на гитарах серенаду для своей возлюбленной. В их песне говорилось о любви. В тот день мне исполнился сорок один год, но Эльпидио я об этом не сказала. Не та веха, которую женщине стоит праздновать. Напротив, я пересекла границу враждебной страны, где женщина перестает быть женщиной.

«Мы все-таки достигли цели, мы были счастливы. Но теперь этому конец. Ты должна следовать своему женскому предназначению, – бросил он. – Найти мужа, родить от него ребенка. Еще не поздно. Я навсегда останусь твоим другом. Буду тебя защищать, а как только добьюсь доходов с аббатства, сделаю то, чего ты и представить не можешь! Ты станешь моей протеже, моей художницей! Но продолжать так дальше я не могу».

Двадцать два года, думала я. Двадцать два года уловок, тайн, лжи – но и страсти – растаяли как дым, словно мы и не жили. Мы ничего по себе не оставили: ни жизни, ни работы – ничего. Нет и следа той связи, что создала, возвысила, а после разрушила нас. Я никогда больше не почувствую, как сбивается его дыхание, как стучат его зубы, как его ледяные руки касаются моих ключиц, как он прикусывает мою губу… Эльпидио тоже смотрел на меня так, будто считал, что никогда больше не увидит. Он провел пальцем по моей щеке, по линии роста волос, по изгибу шеи, потом его раскрытая ладонь обхватила мою грудь. То, чему не суждено было начаться, лопнуло, словно мыльный пузырь.

И вдруг мне на плечо капнула слеза. Я и подумать не могла, что аббат позволит себе столь глубокое чувство. Да и чувствовал ли он вообще? В любви он так ни разу и не признался. Мне хватало его молчания.

Обернувшись, я набросилась на него с кулаками, принялась осыпать пощечинами. За что, почему? Наших отношений, неподобающих, незаконных, не внесли на скрижали. Мы видели в них лишь средство восполнить то, чего нам не дано, не позволено. В них была вся наша жизнь. С другой стороны, не получая ренты, Эльпидио вроде как и не считался омальским аббатом. Ничто не изменилось. И пока не придет тот день, он останется моим Ипсилоном. Мы просто будем существовать – друг для друга, – и ничего больше. Это нас утешило. «Пока не придет тот день», – так он сказал.

Домой я вернулась только в конце года, когда из Поджо-Миртето сообщили о скором приезде в Рим синьоры Палтриньери. Письмо было отправлено тремя днями ранее, так что, возможно, ее карета уже стояла у городских ворот. Сердце мое было переполнено, руки – пусты. Эльпидио хотел заплатить мне за консультацию, но я не позволила.

Распахнув окно своей комнаты – где отчетливо пахло плесенью, – я вдруг осознала, что пора взглянуть правде в глаза: мне нужно начать зарабатывать, и как можно скорее. Семейство Бриччи, не имевшее официального дохода и потому причисленное к беднякам, на двадцать дней поместили в «чистый» лазарет Святого Панкратия, а затем – в тюрьму Тор ди Нона, недавно построенную и еще не открытую: на время эпидемии ее заняли совсем другие заключенные. Только поверенного Северини пришлось перевести в лазарет на острове Тиберина, откуда он так и не вернулся. Однако никто из Бриччи не заболел: по словам матери, несколько недель они приятно отдыхали на полном обеспечении и в компании благовоспитанных людей. В тюрьме им предписали диету, специально разработанную для выздоравливающих, так что все даже набрали по несколько фунтов, а по окончании карантина благополучно вернулись домой.

Об их возвращении мать сообщила мне запиской, которую направила в палаццо Бенедетти, однако настоятельно просила меня побыть там еще немного – ради Джустины, поскольку теперь обе они, безусловно, были здоровы, в то время как я, каждый день общаясь с каменщиками и возчиками, сгружавшими материалы для строительства, могла подхватить заразу.

«Причислены к беднякам». До чего же несправедливо! Ведь нам всегда хватало на жизнь, а после смерти отца – даже с избытком: может, потому что мы слишком многое считали ненужной роскошью или потому что всегда были хитры на выдумку и тем довольствовались. Подобная дискриминация попирала мою гордость и честь. Мне нужно было начать зарабатывать. Но стать моим покровителем и одновременно любовником Эльпидио никак не мог.

Я разместила в нишах мраморные статуэтки Альгарди и Гвиди, на постаменте – «Андромеду» Бернини, над дверями – люнеты Романелли, а на стенах – полотна Пьетро да Кортоны и рисунки Бернини, «Святого Франциска» Прокаччини, «Мадонну с младенцем и юным Иоанном Крестителем» кого-то из учеников Рафаэля, пейзажи Монсу Дезидерио, марины Спаньолетто и цветы Черквоцци. Ни одной моей картины в галерее не было. Любовь обрекла меня на небытие.

Свой выбор я сделала в феврале 1658 года, все в тех же стенах, еще пахнувших свежестью. Эльпидио собирался дать прием в честь новоселья. Рим, потеряв четырнадцать с половиной тысяч жителей, к тому времени уже вернулся к нормальной жизни, а каждый из нас – к своей привычной рутине. Снова пошли приглашения, пиры, светские церемонии. Сообщали сенсационные новости: в Рим возвращалась королева Кристина, причем на сей раз не как сторонница Испании, а как друг Франции. Мазарини настоял на том, чтобы она выбрала в качестве резиденции его квиринальский дворец, а Эльпидио отрядил ей в помощь. «Если папа позволит ей остаться гостьей кардинала, – сказал он мне с хитрой улыбкой, – она станет практически моей гостьей. И тогда не только примет тебя, моя дорогая, но и усадит на все три подушки».

Я знала, что Александр VII никогда не удостоит Мазарини подобной привилегии, а напротив, сделает все возможное, чтобы разместить королеву Швеции где-то еще, но пару дней с удовольствием представляла себе нашу встречу. По словам Эльпидио, Кристина утверждала, будто с женщинами ей говорить не о чем: едва обсудишь, чем кормить кур и как наносить румяна – которых она, кстати, избегала, – беседа-то и закончится. Мне было интересно, смогу ли я однажды заставить ее признать свою неправоту. Смогу ли убедить, что в Риме есть по крайней мере одна женщина, достойная знакомства.

Но вот накрыты столы, установлены подмостки для музыкантов, почти все готово. Эльпидио, нацепив очки, изучал золочение рамы своего Рени. Шляпу он не снимал даже дома: не хотел, чтобы я видела тонзуру. Стыдился – быть может, потому что никогда не причислял себя к священникам, как я не причисляла себя к беднякам. Наши представления о себе не соответствовали нашей роли в мире, где жили и двигались лишь наши тени.

Черная сутана скрывала его мосластое тело, отказывая в самом праве его иметь: мужчине не пристало быть уязвимым, по сути – беззащитным. Но я дорожила Эльпидио как частью собственной молодости. Я была его женщиной и, если бы не наша связь, никогда бы не стала собой. Я любила его непоследовательную натуру, его верность – ту самую верность другому, что заставляла предавать меня, – неспособность выражать чувства, язвительный юмор, дисгармоничность черт, амбиции, которые день ото дня его подтачивали, несчастье, делавшее его таким хрупким, отчаянную, суетливую неловкость, с которой он мной овладевал. Страсть, дружбу, сообщничество. Он был моей второй половинкой, лучшей моей частью. Таким близким, каким уже никому не быть. И я отторгла частичку собственной плоти, едва обретенной и столь бережно хранимой. Я его отпустила.

Свет погожего октябрьского утра плясал на трепещущей листве. Запах винограда и ладана мешался с вонью сырой земли, скрывшей свинцовую пластинку и кулон, не стоивший ни гроша – или, может, стоивший всех богатств мира. Осколок обсидиана, много лет назад надетый мне на шею цыганкой в остерии «У фонтана». Сняв его, я погляделась в черный камень, как в зеркало, и, увидев свое лицо, спросила: «Кто ты, Плаутилла?» Скоро я это узнаю.

Пришлось задержаться и кое-что обсудить с каменщиками мастера Бераджолы. Я настаивала на котловане глубиной в пятнадцать пядей. Как учили все теоретические трактаты, что мне удалось прочесть, фундамент должен составлять шестую часть от высоты будущего здания. Бераджола возражал: мол, это зависит от того, как быстро мы доберемся до породы. «Гора Януса» представляла собой суглинистый холм с редкими выходами туфа. Природы этой почвы я изменить не могла.

Держаться властно, но без деспотизма, проявлять учтивость, но не слабость оказалось непросто. Я успела усвоить, что внешность женщины вредит ее сущности. Платье, туфли, прическа, походка – все можно поставить ей в вину, все имеет значение. Быть может, перо на шляпе под вуалью кажется слишком легкомысленным, щеки – слишком румяными, духи – слишком резкими? Стоило взять пример с королевы Кристины: надеть мужское платье, сапоги, остричь волосы под горшок, выставив напоказ седые пряди – отказаться от самой себя. Но даже так я все равно казалась бы аномалией.

Комаск[93] глядел в бурую пропасть, даже не пытаясь скрывать скептицизм. Он не верил, что у меня получится. Вилла так и останется грудой бесполезных чертежей. Даже если он возведет стены, те рухнут, словно песчаный замок. Женщины производят на свет не дома, а детей. Хотя я, добродетельная дева, даже и на это не способна.

Всю церемонию я беспрестанно улыбалась, стараясь выглядеть уверенной, даже сияющей, чтобы не рассыпаться в прах, как ком яникульской земли под заступом. Больше всего меня страшила я сама – и моя сонливость. Всю свою жизнь я в самый ответственный момент теряла сознание. И только с тех пор, как во мне признали художницу, научилась владеть собой. Больше такого не повторялось. Но я не была уверена, что закрепила успех. Закладка первого камня стала моим боевым крещением, как для солдата – первый день войны. Гауденцио Бенедетти говорил: мол, никогда не знаешь, как человек поведет себя под обстрелом, в рукопашной или получив приказ наступать. На фронте он видел, как бежали, словно зайцы, даже самые именитые вояки, а зеленые новобранцы, что еще вчера жали пшеницу, смело шли навстречу опасности.

Мой брат, склонившись к шестерням лебедки, крутанул колесо, проверяя, хорошо ли смазан механизм. Базилио я пригласила сама – и даже представить не могла, что пожалею об этом. Прелаты, окружавшие аббата Бенедетти, посчитали человека по фамилии Бриччи моим мужем. Правду сказать, так думали все. Он был моим мужем даже для жителей квартала Понте: человеком, который ежедневно меня провожал, с которым мы посещали церковные концерты, а в карнавальную неделю – представления в мастерских художников и дворцах придворных врачей. Его считали художником-интеллектуалом, по большей части праздным, ревнивым, властным и таким же эксцентричным, как его отец. Парой мы были для всех, включая священника прихода Святого Власия, нечасто нас видевшего. А появление – уже много лет назад – в нашей семье Джустины только закрепило это недоразумение. Ходившие к мессе по воскресеньям считали нас счастливыми родителями образцовой дочери: сдержанной, вдумчивой, всегда улыбчивой. «Какая гармония, – с восторгом восклицали они, – вы лучший пример для тех семей, что соединены одной лишь выгодой, если не злобой».

Базилио и сам считал себя настоящим отцом племянницы с тех пор, как Рутилио сбыл семилетнюю старшую дочь с рук, а после, два года спустя, когда Альбина родила еще и решительно настроенную выжить Маргериту, не стал возвращать Джустину, чтобы та помогала матери заботиться о доме, новорожденной и о нем самом, но взял из приюта Святого Духа девятнадцатилетнюю сироту Антонию. Причины такой подмены были очевидны всем, кроме самой Джустины, которая с готовностью переехала к нам. Она любила бабушку и обожала дядю Базилио, а тот, в свою очередь, обожал ее – невзрачную, веснушчатую, со спутанными как пакля волосами, с детства понимавшую, что она – всего лишь обуза. В отличие от родного отца, мой брат никогда не поднимал на нее руку: раздражительный, вспыльчивый со всеми прочими, с ней он был терпелив и ласков. Именно Базилио, а не Дандини, воспитал Джустину и дал ей образование: она не видела причин ему отказать.

Во время церемонии мой брат стоял в стороне, но теперь мастер и каменщики обращались именно к нему, как будто отвечали перед ним, а не передо мной. Архитекторша – подобного слова они даже произнести не могли.

Я сама придумала его в тот день, когда мастер Бераджола зашел ко мне домой вместе с нотариусом, чтобы получить пятьсот скудо аванса и подписать спецификацию. Составленная Эльпидио под мою диктовку, она включала шесть страниц инструкций. Но как обозначить себя в контракте? «Синьора Плаутилла Бриччи» – слишком скромно. «Художница Академии Святого Луки» – опасно, поскольку со всей очевидностью дает понять, что я специализируюсь совсем в другом искусстве. Архитектор – точно нет, слишком уж нелепо звучит. Женщина-скульптор – скульпторша, женщина-гравер – граверша. Следовательно, я – архитекторша.

О том, что этот проект – мой, не знал практически никто. Своим гостям аббат представил меня просто как синьору Бриччи, свою придворную художницу. Не знаю, сохранилась ли эта традиция и по сей день или угасла, когда прошел звездный час меценатства. В том веке, что мне довелось увидеть, каждый кардинал, епископ или аристократ, называвший себя любителем искусства, непременно имел на службе художника. Тот считался самым высокопоставленным среди работников физического труда (конюхов, судомоек, лакеев) и самым незначительным среди слуг квалифицированных (гардеробщиков, камердинеров, секретарей, счетоводов). Ему поручали любые необходимые для дворцов работы: гербы, портреты, картины, реставрацию, украшения для карет и носилок, внутреннюю отделку и даже благоустройство сада. Как правило, хозяева принимали художника в дом и потому делали ставку на молодого человека в начале карьеры, с которым заключали контракт на исключительной основе, а кому-то другому предоставляли его лишь в том случае, когда это способствовало повышению престижа художника – и его покровителя. Я была далеко не в начале карьеры, немолода и никак не могла жить в доме Бенедетти. Я лишь перенесла туда мастерскую – однако предоставила аббату исключительные права и обязалась хранить верность. Для всего мира это стало нашим брачным контрактом.

Впервые затворив за собой дверь мастерской, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. У меня никогда не было собственного места для работы: стол, альбомы, инструменты и мольберт я делила с отцом, братом или зятем. Пытаясь разместить бумагу, кисти, перья, ступку и зуб кита из Санта-Северы, я с тоской и сожалением думала об отце. Он не одобрил бы моего решения. «Придворная художница»… Бриччо не преминул бы заметить, что я сама нацепила на себя ошейник, в то время как он предпочел бы остаться бродячим псом, ведь птице куда лучше в лесу, чем в клетке. Но отец был мужчиной. И я долго мирилась с тем, что он для меня выбирал. А потом пошла своим путем. Он даже приданым меня не обеспечил: я все создала сама – своими знаниями, своими мыслями. И мужа себе выбрала сама. Он, правда, не предлагал мне руку и сердце, не дал своей фамилии, но был «вожатым» в нашем совместном путешествии. Я же была его щитом, его волнорезом – той, что помогала ему решиться на невозможное. Он вел меня в глубины морей. Что это, как не любовь?

Наш «брак» – точнее, наем – был делом недавним. При жизни Мазарини Эльпидио ни за что не связал бы свое имя с моим – даже посредством контракта. Здоровье кардинала ухудшалось уже несколько лет: его поддерживала только мечта стать папой. Когда Александр VII заболел, Мазарини решил было, что уж теперь-то тиара от него не уйдет. Однако Киджи поправился, и кардинала это подкосило. Он понимал, что Людовик XIV, теперь уже взрослый, больше не нуждается в опеке, и, вероятно, чувствовал, что время его так или иначе истекло. Последние письма Мазарини были проникнуты горькой меланхолией и внезапной усталостью. Он размышлял о том, чего достиг, о тех усилиях, которых это ему стоило, и признавал, что все его успехи – лишь пыль и прах. В марте 1661 года Эльпидио был, пожалуй, единственным человеком в мире, не считая Анны Австрийской и французского короля, кто оплакивал кардинала: даже его слуги – и те шумно и бесстыдно праздновали эту смерть.

Младшие племянницы Мазарини, после победы над фрондой и возвращения в Париж вызванные им во Францию, где они в 1653 году воссоединились с сестрами Олимпией, Витторией и кузиной Анной-Марией – теми самыми, кого много лет назад сопровождал Эльпидио, – а также единственный оставшийся в живых племянник, Филиппо, не скрывали облегчения. Тягостная агония дяди так им наскучила, что в ожидании его кончины они швыряли из окон дворца пригоршни монет – просто из удовольствия взглянуть, как дерутся во дворе слуги. А едва узнав о смерти кардинала, Мария, Филиппо и Гортензия Манчини, племянницы и племянник, которым было предначертано увековечить имя кардинала и унаследовать его богатства, расхохотались: «Наконец-то сдох!»

«Примечательно, – напишет в своих мемуарах Гортензия, – что человек столь великих достоинств, всю жизнь трудившийся ради возвышения и обогащения своей семьи, даже после смерти не заслужил ничего, кроме омерзения». То есть вместо раскаяния – поскольку дальнейшая жизнь этой женщины, почитавшейся первой красавицей мира, стала беспрерывной чередой несчастий, – племянница кардинала возьмется оправдывать подобное поведение «тем невероятным страхом, в котором он нас держал, своей крайней молодостью и бесчувствием, какое столь грандиозное изобилие и процветание порождают в людях этого возраста». Слова Гортензии вызывают отвращение, но я могу их понять. В обмен на миллионы Мазарини отнял у нее жизнь. Моя реакция была не столь вульгарной, а вот радость и неблагодарность – ничуть не меньшими.

Эльпидио, напротив, с искренним беспокойством наблюдал закат кардинала, а после – и его мучительную агонию. Должно быть, понимая это, Мазарини адресовал ему одно из последних своих писем. Аббат несколько дней оплакивал хозяина, безутешный, словно сирота или невеста, потерявшая суженого. Он любил этого человека, повторяя: «Не стоит с ним встречаться, если хочешь однажды возненавидеть», – даже когда пытался перевернуть всю жизнь, избавившись от этих уз. Однако в ответ не получал ничего, кроме новых распоряжений и обещаний «посмотреть по обстоятельствам». Только из завещания Эльпидио узнал, что его любовь была взаимной.

Мазарини вверил судьбу своего доверенного римского агента королю Франции, попросив не забывать аббата Бенедетти. И Людовик XIV, к великому неудовольствию папы и всего римского двора, не только подтвердил его прерогативы, но и принял на службу, присвоив титул агента короля Франции. Министр Кольбер открыл ему доступ к прежде эфемерным доходам от нормандского аббатства Омаль, которое впоследствии, для пущей надежности, заменил на монастырь Пресвятой Богородицы в Лонге, в епархии Байе. Узнав об этом, Эльпидио позвал меня в лоджию и, указав на холм на том берегу Тибра, заявил, что есть время мечтать и время действовать. И оно настало.

Вот уже несколько лет он владел десятью участками с виноградником на вершине Яникульского холма, неподалеку от ворот Святого Панкратия, – как раз по соседству с тем местом, где племянник Иннокентия X, Камилло Памфили, отвергнув смелый проект Борромини, заказал Альгарди виллу, отделанную Гримальди в классическом стиле. С другой стороны владения Эльпидио выходили к виа Аурелия, что сразу за ними, от развилки, сворачивала к морю. А буквально через дорогу располагалась одна из лучших римских остерий, где столы сервировали под перголами в саду. По виа Аурелия в направлении города тянулись повозки с рыбой, и кухня не простаивала. За этими столами можно было встретить не только местных крестьян и виноделов, но и благородных синьоров, приезжавших в каретах. И вот однажды, запив жареного сибаса освежающим «Лакрима Кристи»[94], вкус которого он нашел весьма тонким, аббат поинтересовался, где производят это вино, и трактирщик указал на рубиновые гроздья из виноградника напротив. Так Эльпидио узнал, что поместье выставлено на продажу.

Располагалось оно в потрясающем месте, что высилось над городом и могло похвастать видом на все четыре стороны, от горы Велино до Кастель-Гандольфо и дальше, до самого Тирренского моря. На этом холме, где пока росли лишь ряды виноградных лоз, мы с ним и выстроим наш дом. Не для того, чтобы поселиться там вместе – в этом нам будет отказано до конца наших дней, – а чтобы произвести на свет ее. Виллу, что будет носить женское имя: Бенедетта. Вилла Бенедетта станет нашей дочерью.

Мастерскую мне выделили на первом этаже: на втором, господском, жил теперь – вместе с Эльпидио и синьорой Лючией – Гауденцио Бенедетти. Младший брат привез в Рим молодую женщину, которую представил как свою жену, хотя на это звание она никак не тянула. Пышногрудая блондинка с изумрудными глазами, достаточно разумная, чтобы не выглядеть полной дурой, с вечной скучающей улыбкой на губах, алых, как цветок граната. Общались мы нечасто, поскольку не слишком-то доверяли друг к другу. Впрочем, она была не из тех женщин, что нахваливают вас в лицо, но бранят за спиной. И сразу откровенно сказала, что жизни вроде моей не представляет. Женщина без мужа и без детей! Нет, неплодной смоковнице должно быть срубленной[95].

Сам Эльпидио был бы рад избавиться от непутевого брата – всучить пару монет да найти какое-нибудь занятие подальше от Рима, как он всегда и делал. Однако Гауденцио заявил, что оставил военное ремесло: он с честью сражался за Францию под Авиньоном, искупив ошибки молодости, пора наконец пожить в свое удовольствие. Отвергнув иные предложения, он, как последний паразит, готовился жировать за счет брата. Чего и следовало ожидать. Бывший монах, бывший придворный, бывший солдат, тучный, с козлиной бородкой, черными как смоль глазами и желтушным лицом, Гауденцио прекрасно знал мир. Дыма без огня не бывает. Нас он раскусил с первой же встречи.

Однако и я его раскусила. Несмотря ни на что, мы не стали врагами. Гауденцио Бенедетти поступал так, как не осмеливался поступить Эльпидио. Он ослушался отца, желавшего сделать из него монаха, Мазарини, желавшего, чтобы он стал придворным, и брата, желавшего ему смерти. Гауденцио вел бурную, беспорядочную жизнь, заработал немало отметин на своем нездоровом теле и неустойчивом разуме, был подвержен навязчивым мыслям и приступам неистовой ярости, но никому не позволял навязывать ему судьбу. Его прошлое, так смущавшее Эльпидио, мне, напротив, казалось достойным уважения. А ему – мое. Он ни разу не допустил ни малейшего намека в мой адрес и всегда вел себя как человек благородный.

Порой мы непринужденно беседовали о необычных лабиринтах, которые нам случалось исследовать: он рассказывал о закоулках Венеции, я – о римских катакомбах. А как-то летним вечером, прихлебывая на лоджии горячий шоколад с померанцем и корицей, он заявил, что надеется унаследовать виллу, которую мы с его братом проектировали. Вещи принадлежат не тем, кто их создает, а тем, кто применяет их по назначению. А уж Гауденцио нашел бы ей применение.

Теперь время принадлежало нам. Мы больше не крали его у других, не растрачивали впустую. Несколько месяцев, пока мы с Эльпидио придумывали виллу, выдались просто восхитительными. С наших губ то и дело слетали слова «туф», «пемза», «пуццолан», «известь», «кирпич». Недвижная материя обретала жизнь. Мы вдвоем – наконец-то – приносили в этот мир что-то новое.

Но отныне наши задумки не ограничивались чертежами. В прошлом Эльпидио не раз пытался предлагать хозяину какие-то проекты. Будучи в курсе всех дел, он потакал кардинальским амбициям, а порой и предвосхищал их. Когда в сентябре 1660 года гороскоп напророчил, что Мазарини осталось не более пяти месяцев (астролог оказался весьма точен, ошибившись всего на тридцать дней), тот смирился с мыслью о смерти и, справедливо полагая необходимым защитить память о себе от нападок бесчисленных врагов, задумался о мраморной гробнице, достойной кардинала и первого министра: ведь в противном случае гнусности памфлетистов и клевета побежденных сотрут его со страниц истории. Мазарини не знал, где именно намерен ее возвести, но желал получить произведение, достойное вечности, и притом весьма недешевое.

Он велел Эльпидио обратиться к Бернини, однако тот, обескураженный неопределенностью запросов кардинала, ответил, что слишком занят, чтобы впустую сотрясать воздух, запросив, впрочем, за проект две сотни скудо аванса. Аббат пожаловался Мазарини, что в Риме теперь недостает архитекторов, а те, кто есть, получают слишком много и отказываются даже думать о работе за границей. Эльпидио все же попытался прибегнуть к услугам Камилло Аркуччи, былого соратника Борромини, но и тот не пожелал делиться своими мыслями или набросками, да и вообще браться за работу без щедрого задатка.

Вот почему аббат попросил об этом меня. Хотя и то, что первым памятником, который я для него спроектировала, стала именно гробница, вовсе не случайно: ведь мы с Эльпидио с самой первой встречи любили друг друга под сенью смерти.

Он ни разу не сказал Мазарини, что присланные чертежи – мои: приписывал их каким-нибудь достойным людям или даже самому себе. Это может показаться предосудительным, и в некотором смысле так оно и есть. Но так вели себя все римские заказчики. Папы Урбан VIII и Александр VII, сторонники Бернини, или падре Вирджилио Спада, покровитель Борромини и – совсем как Эльпидио – большой любитель искусства, запрашивали у архитекторов чертежи, а после, вымарав имена, предлагали их тем, кому в итоге и доставалась слава. Борромини это сперва вгоняло в тоску, потом – в яростное безумие. Я же к такому привыкла. Я ведь годами рисовала за отца.

Вот почему именитые мастера столь неохотно раздавали свои чертежи без аванса – и без подписи. Эльпидио, к примеру, снимал с них копии. Эти проекты, отвергнутые, провалившиеся или все-таки реализованные – вроде крепости-виллы, задуманной Борромини для Памфили, и скального основания фонтана Бернини на площади Навона – представляли собой настоящий кладезь идей и наработок. Я заимствовала у других, другие – у меня. В конце концов, заимствование – краеугольный камень любого искусства.

Эльпидио также направил Мазарини проект лестницы, ведущей от пьяцца ди Спанья к вершине холма Монте-Пинчо. Именно Людовик XIV объявил о желании соединить площадь с церковью и монастырем Святой Троицы: дабы украсить Рим, но прежде всего – в ознаменование Пиренейского мира, завершившего в ноябре 1659 года давний конфликт с Испанией. Договор, разработанный Мазарини, закрепил победу Короля-Солнца.

Этот косогор издавна будоражил воображение архитекторов: пустующее, оставленное на волю природы пространство прямо над самым густонаселенным районом Рима нарушало гармонию панорамы и создавало ощущение незавершенности. Технически строительство лестницы представляло собой колоссальные трудности из-за разницы высот, почти отвесного уклона и особенностей самого рельефа. Строительство здесь лестницы казалось непреодолимым испытанием. Тот, кому это удастся, должен был обрести вечную славу.

Я задумала ступени и два пандуса, чтобы по ним можно было проехать даже в карете: они спускались с холма двумя дугами, словно распахнутые объятия. Эльпидио настоял на том, чтобы разместить на центральной террасе постамент с конной статуей Людовика XIV. Я заметила, что папа ни при каких обстоятельствах не одобрит столь яркого, пожалуй, даже триумфального присутствия на самом видном месте Рима суверена другого государства, к тому же враждебного. Эльпидио возразил, что король не станет финансировать такой дорогостоящий проект, если это не возвеличит его персону. «Архитектура – та же политика, друг мой», – вздохнул он и, чтобы меня приободрить, пообещал, что сам разберется с папой.

Понемногу сроднившись с образом короля Франции, я даже нарисовала саму статую. Эльпидио велел мне скопировать его портрет с гравюры, и я целыми днями изучала этот волевой рот, каштановые локоны. «Самый могущественный монарх во всем мире! – восторгался Эльпидио. – Подумать только: рано остался сиротой, не раз стоял на краю гибели, пока Мазарини не вручил ему королевство. Кардинала можно во многом обвинить. Но нельзя отрицать, что он выстроил для короля саму Францию».

Прислав Мазарини чертежи лестницы, разработанные такими уважаемыми архитекторами и художниками, как д’Орбе, Райнальди и Гримальди, Эльпидио тем не менее рекомендовал выбрать как «самый изящный, самый простой, самый удобный и наименее затратный» проект собственный – то есть мой. Кардинал был не против, однако условием начала переговоров поставил одобрение папы, которого не хотел сердить. Но папа так и не ответил, и в итоге Мазарини велел ничего не делать. А Эльпидио, тешивший себя иллюзией, что сможет считать своей заслугой создание самого впечатляющего монумента во всем огромном театре Рима, проглотил очередное горькое разочарование.

На сей раз нам не пришлось ждать хозяйского одобрения. Мы задумывали и проектировали виллу для самих себя. Вместе. Виллу, которая принесет нам удовольствие, подарит радость разуму и чувствам. «Давай соединим природные элементы и силу искусства. Используем не мрамор, а кирпич и гипс, – предложила я. – Создадим нечто прекрасное из самых простых материалов – и вовсе не из экономии, а чтобы восславить качества того, чем обычно пренебрегают». Арку северного фасада я нарисовала углем прямо на кирпичной стене во дворе его дома. Купола на фасаде, выходящем к виа Аурелия, смоделировала, расставив по столешнице бутыли, в которых оставляла стекать кисти. Другие архитекторы строили макеты из дерева или обожженной глины, я же возвела свою виллу из хлебного мякиша, сделав ступени из корок, а окна – из пшеничной муки. Обитателей виллы – всего двоих, его и меня, вышедших на балкон, – изображали спички-серянки. Эльпидио хохотал над моими гениальными идеями, как ребенок. Все это было игрой – и в то же время самым серьезным приключением из всех, что мы когда-либо переживали.

Агент французского короля вполне мог позволить себе карету, обшитую пурпурным бархатом, и шестерку лошадей: вороных, на недоуздках – такие же пурпурные плюмажи, реющие, как флаги, когда упряжка шла в галоп. Эльпидио мечтал об этом всю свою жизнь. «В детстве я, бывало, заходил в каретный сарай потрогать колеса, дверцы, украшения, – рассказывал он. – И страшно завидовал тем, кто чинил кареты, поскольку считал, что более прибыльного ремесла на свете не бывает». Когда конюхи впервые привели лошадей в палаццо Бенедетти, аббат входил к ним в стойла, долго гладил морды этих гордых животных и ужасно растрогался. Но вовсе не потому, что теперь они были его собственностью. А потому, что маленького Эльпидио, который хотел заполучить их сильнее всего на свете, больше не было и порадоваться он уже не мог.

В этой нескромной карете мы не раз поднимались на Яникул, но лишь для того, чтобы лично осмотреть участок и выполнить все те чисто практические задачи, которые архитектор, как правило, поручает помощникам. Целыми днями бродя туда-сюда под палящим солнцем и неистовыми потоками дождя, против которых был бесполезен любой зонтик, мы обмеряли участок. Я выписывала на листок бумаги столбики цифр, а он, казалось, забавлялся – и восхищался – моей способностью считать в уме. «Хоть какой-то плюс в том, чтобы родиться дочерью математика», – смеялась я.

Наша вилла представлялась мне стройной и вертикальной, немного похожей на нас самих, но Эльпидио колебался, опасаясь, что фундамент не выдержит такого количества этажей. Говорил даже: дескать, кто роет яму, тот упадет в нее[96]. «Помню, однажды я где-то прочла, что если бык и олень идут одной тропой, след оленя в грязи будет глубже, чем у быка, даже если бык вшестеро тяжелее, поскольку каждый из них всем своим весом давит на копыта, площадь поверхности которых у оленя намного меньше, – ответила я. – Все дело лишь в том, как распределить этот вес». Эльпидио с интересом оглядел отпечатки моих ног на мокрой земле: они были меньше, но отчетливее его следов. «Что ж, милая лань, я тебе поверю, – усмехнулся он. – А уж ты позаботься о том, чтобы на Бенедетту с ее ростом никто не посмотрел сверху вниз».

Прежде чем вызвать рабочих с отвесами и уровнями, я сама очертила фундамент, взрезав острым концом зонтика иссохший дерн на вершине холма. А когда свела воедино последние линии и мы с Эльпидио очутились внутри неровного прямоугольника, за этими линиями, пробороздившими склон, уже угадывался призрак будущей виллы: я словно отпечатала на земле ее нерушимый контур.

Мы выбрали продольную ориентацию, поскольку съезд с дороги располагался в торце участка, но также и потому, что вилла должна была смотреть на запад. Закат был нам теперь ближе рассвета.

За нами наблюдали с любопытством, но без неприязни. Мы оба прошли слишком долгий путь, чтобы кто-то помнил, кем мы были в молодости. Никто – кроме ближайших родственников – не знал и не подозревал, что мы знакомы всю жизнь. Возраст был теперь нашей защитой, нашим алиби. Да и титул аббата монастыря Пресвятой Богородицы в Лонге, поредевшие волосы Эльпидио, его неизменная безобразность и мои сорок шесть лет не способствовали тому, чтобы нас считали парой. Бенедетти был хозяином, Бриччи – его придворной художницей, причудой аббата, безусловно, навеянной французской модой на рафинированных интеллектуалок, поскольку в Риме никто и не подумал бы взять на эту роль женщину. Однако причудой вполне невинной, ведь в сорок шесть женщина – вроде как и не женщина, и уж точно не искушение, не риск и не грех. Она становится невидимкой, а ее плоть – прозрачной, словно крылышки цикады.

С позиций дня сегодняшнего я понимаю, что и в этом Эльпидио проявил себя тенью Мазарини. По всеобщему убеждению, кардинал с самой первой встречи с королевой Анной был ее любовником, а затем, на протяжении тридцати лет, то есть до самой смерти, – спутником и тайным мужем: однако никто и никогда не сможет этого доказать. Мазарини позволял миру верить, будто он привержен гнусному итальянскому пороку – склонности к мужчинам. Королева позволяла считать себя «лярвой», жаждущей оседлать первого попавшегося юного красавчика, дабы примириться с импотенцией мужа. Оба снесли немало насмешек, оскорблений и даже покушений; в годы фронды им пришлось расстаться: оба удалились в изгнание, но не предали друг друга, даже когда не могли иначе. Она рисковала короной, он – головой. Они оставляли множество улик: смежные покои, тайные ходы, страстные любовные письма. И бриллиант стоимостью в несколько миллионов, который королева вручила кардиналу сразу после смерти мужа: а ведь это был свадебный подарок Людовика XIII. Но даже злейшие враги не смогли найти ни единого доказательства, чтобы их обвинить. То, что эти двое сумели скрыть от всего мира, читается только в их поступках.

Вот почему в 1666 году, когда королева Анна скончалась, я предложила Эльпидио спроектировать декорации для погребальной церемонии, которую он как агент короля Франции должен был провести. Возможно, впрочем, что аббат – по той же причине – пожелал подготовить все сам, уговорив Гримальди подписать проект, поскольку в Париже, где болонец провел немало времени и где ценили картины, написанные для дворца Мазарини, его имя было известно гораздо лучше. Сказать по правде, они не придумали практически ничего нового, а лишь воспользовались моими чертежами. Тем не менее я осталась довольна. Я спроектировала катафалк и арки, с безграничным тщанием продумала все до мельчайших деталей, какими бы недолговечными они ни были: ведь уже наутро вся эта пышность будет разобрана и от нее ничего не останется. Анна Австрийская пережила своего «вожатого». Отдавая дань памяти королеве Франции, я чествовала себя саму – и наши с ней невысказанные любови.

С самого начала строительства я каждую неделю поднималась на холм. Эльпидио велел мастеру Бераджоле нанять некоего Батту Мембаути, чтобы тот приглядывал за ходом работ и в какой-то мере представлял его персону на стройке. Однако комаск никогда бы не стал подчиняться указаниям какого-то каменщика, да и я не собиралась уступать кому бы то ни было свое место. Урок, который Борромини преподал Рутилио, не прошел для меня даром. Я хотела лично убедиться, что Бераджола берет в работу не битый, а качественный, тщательно измельченный туф, что известь к моменту ее нанесения была погашена и успела настояться, что пуццолан взят не серый, капеллаччо, а бурый, лучше впитывающий известь. Вилла должна была стать самим совершенством, чтобы даже землетрясение не смогло ее разрушить.

С течением времени мне приходилось все чаще спорить с мастером. Конечно, я бывала требовательной, даже резкой. Но и его поведение становилось откровенно демонстративным. Во мне росла уверенность, что он бросает мне вызов. Или, того хуже, саботирует, чтобы меня сместить. Ни разу в моем присутствии он ни словом, ни жестом не намекнул, что по неопытности я не слишком хороша в своем деле. Однако, не желая подчиняться женщине, регулярно срывал гнев, разочарование и негодование на Мембаути, рабочих и поставщиках: критиковал мою работу, вычурную форму здания, его необычную высоту (чего я добивалась, вздумала пощекотать облака?), чрезмерное количество окон, выбор материалов.

При мне же ограничивался тем, что заявлял, скребя ногтем по бумаге: «Чертеж – хорошо, но на практике все иначе. Это невозможно, синьора». Или: «Так не делают». Или еще: «Художники горазды возводить фронтоны, рушить фасады да выпячивать карнизы, да только строить – это дело другое. Я тут не из бумаги дома складываю!»

Поскольку я не обращала внимания на его возмущения и советы, он, чуть что не по-его, а по-моему, под любым предлогом тормозил работу. Я его ненавидела и порой, униженная и разъяренная, с трудом смиряла желание велеть слуге в отместку отдубасить его, переломав все кости, как поступил бы на моем месте любой другой архитектор. Даже кроткий, одухотворенный Борромини однажды приказал убить – причем в церкви! – человека, мешавшего ему перестраивать Латеранскую базилику. И все же мастера Бераджолу можно было понять: никто и никогда еще не оказывался в таком положении.

В его обязанности входило вносить по ходу дела все необходимые изменения и поправки. А также оценивать смету, по потребности уменьшая перерасход. Но он только возмущался, прячась за неизменным: мол, так велела я, синьора Бриччи. А если я просила пересчитать стоимость изменений (стены из туфа в две пяди толщиной выходят в двадцать шесть джулио за квадратную канну[97], стены из битого кирпича в пядь толщиной – в те же двадцать шесть за канну, что-то не сходится) – он настаивал, что ошибка у меня. Если приглядывалась к кладке – предполагалась тычковая, в один кирпич, с чередованием красного и желтого, – предлагал не мешать, совершенно убежденный, что я не отличу одно от другого. Если указывала, что стена слишком сухая, мотал головой, вынуждая меня ее потрогать. А когда я снимала перчатки, лишь саркастически кривил губы: рядом с его руками – крупными, мозолистыми, в заусенцах, перепачканными известью и клеем – мои собственные, бледные, тонкие, с накрашенными ногтями, казалось, свидетельствовали о некомпетентности. Но не тут-то было. Я прекрасно понимаю, когда стена пересохла. И мне не нужно касаться чего-либо, чтобы проверить температуру. Металл, камень или человеческое тело – я вижу, когда от больного места веет теплом или холодом.

Я тут же приказывала все снести и начать заново. Вот почему Бераджола тоже меня ненавидел. Он подписался сдать виллу к маю 1664 года, и любая задержка грозила рисками: в контракте было оговорено, что аббат может поручить проведение работ кому-то другому, а с него потребовать возмещения расходов и ущерба.

Впрочем, эти перепалки изматывали меня ничуть не меньше. Я возвращалась домой с мигренью, обессиленная, сердитая и в дурном настроении. Меня раздражало абсолютно все: колючки на артишоках, недоваренный горох, подкисшее вино, бесконечная болтовня матери и вечное молчание Джустины. А больше всего прочего меня раздражала Маргерита.

Два года назад младшая дочь Альбины и Дандини тоже перебралась к нам, хотя раньше не задерживалась дольше нескольких месяцев. Всякий раз, когда у Рутилио рождался очередной ребенок, он забирал Маргериту домой, чтобы она помогала жене, а когда Вирджиния отнимала младенца от груди и могла заботиться об остальных детях, отправлял обратно. Возвращалась она неохотно. Ее нисколько не интересовали удобства, которые мы могли ей предложить, открывающиеся возможности, будущее. «Будь моя воля, – повторяла она, – я предпочла бы остаться в отцовском доме, делить один матрас с малышами, драить полы, как последняя служанка, и есть пресную похлебку из репы, чем жить здесь с тобой и бабушкой. Ваш дом печален и пуст, ведь в нем нет детей».

Но на сей раз она осталась – поскольку в свои двенадцать уже не была ребенком, и моя мать хотела уберечь ее от пьяного угара дома Дандини. Рутилио был только рад: конечно, на один рот меньше. Девчонка же, затащив в угол Джустининой комнаты сундук, за следующие полгода его даже не открыла. «Все будет как раньше, надолго я не задержусь, – клялась она, – скоро вернусь к отцу и моим малышам». Порой она вдруг исчезала: ходила к Дандини, умоляла принять ее обратно. И возвращалась с этих коротких свиданий в ярости, с потемневшим лицом, потом несколько дней ничего не ела, а с нами отказывалась даже слово сказать.

От Альбины Маргерите достались золотистые волосы, от меня – упрямство, а бунтарскую дерзость взрастили в ней горе, разбитое сердце и превратности детства, прошедшего в нищете и одиночестве. С ее приходом мы перестали брать жильцов. Маргерита целыми днями спорила со священником из дальней комнаты, обвиняя его в набегах на кладовую – чистейшая правда! – которые мы терпели, поскольку прожорливый коротышка был крайне пунктуален в вопросах оплаты; задиралась с судейскими детьми, проживавшими в угловых комнатах – надоедливыми сопляками, которых я тоже терпеть не могла, но с чьим присутствием уже смирилась; а Маненионов, шумную парочку лет тридцати, галдевшую до глубокой ночи, попрекала за неряшливость: за ними по всему дому оставались крошки, а благодаря их коту наша одежда кишела блохами. Жильцы не раз жаловались на эту крикливую, невоспитанную девицу моей матери, и та пыталась – впрочем, безуспешно – убедить Маргериту быть чуточку сговорчивее.

В конце концов я сама уговорила мать избавиться от квартирантов. А чтобы обеспечить себя доходом, выкупила у одной вдовы, нуждавшейся в наличных, ренту с домика на острове Тиберина: всего четыре скудо в год – сущие гроши, но все же какая-никакая страховка на случай, если я больше не смогу зарабатывать. Сам этот дом, расположенный между красильной мельницей и печью для обжига извести, выбирал Базилио: я его и в глаза не видела. Когда речь шла о делах, мой брат проявлял себя таким же никчемным, как и отец. Однако даже я не могла представить, что тамошний жилец, некий Висконти, немедленно перестанет платить, ссылаясь на нарушения при выкупе и отсутствие прав собственности. Процесс выселения затянулся, а правосудие не спешило с исполнением приговора, пока Базилио, ворвавшись при поддержке сбиров в дом, не вышвырнул захватчика и не стребовал с него задолженность. Правда, мое жалованье в любом случае позволяло нам жить вместе, как настоящей семье.

Однако Маргерита не выказала ни капли благодарности. Скоро она заскучала по мальчишкам, которых задирала, по прожорливому священнику, по двум галдящим супругам. «Не дом, а богадельня, – заявила она. – Одно старичье кругом».

Младшая дочь Альбины стала докучливой, строптивой и язвительной, словно крапива. Она отказывалась помогать матери по хозяйству, не вышивала с сестрой, а лишь часами валялась на кровати или шаталась по комнатам, всем своим видом выражая неодобрение. Насмехалась над Базилио, которого нисколько не уважала, обзывая высокомерным и педантичным пустобрехом, только и умеющим, что превозносить собственные достоинства и принижать чужие усилия: а самого хоть сено в ясли носить поставь – и то не справится. Его незаконченные работы и амбициозные прожекты она сравнивала с самыми бесполезными занятиями, вроде причесывания собак, которым посвящают себя те, кому совсем нечего делать; дразнила сестру – по ее словам, смешную что твой канделябр; ругала меня за то, что возомнила себя главой семьи, нарушив – весьма нелепым и опасным способом – основополагающий закон природы.

Поначалу я предлагала ей уроки рисования, поскольку становилась все более востребованной наставницей: по вторникам навещала у базилики Святых Апостолов Аурелию, племянницу синьора Дельи Эффетти, по четвергам – Вирджинию, дочь адвоката консистории Картари. Девушки были старательные, из хороших семей, но таких учить – все равно что швырять жемчуг в море. Изобразить букет цветов или увековечить собачку было для них просто очередным времяпровождением, едва ли не светской обязанностью – как научиться танцевать менуэт или играть на клавесине. Маргерита же вполне могла бы полюбить живопись и зарабатывать этим на жизнь. Я с радостью сделала бы ее своей наследницей, поскольку наивно считала себя в некотором смысле примером, женщиной, проложившей путь всему ее поколению. Быть может, теперь она могла бы идти по нему, не встречая препятствий, с которыми я так долго боролась.

Но Маргерита превращала эти уроки в тяжкий крест. Она измарывала каракулями лист за листом, яростно перечеркивала едва намеченные контуры, грызла уголь, ломала перья. Рвала бумагу, благо не слишком дорогую: она ведь почти ничего не стоит. Хотела доказать, что я ни на что не способна, вынудить сдаться. «Зачем тратить время на такую тупицу? – подначивала она меня. – У тебя есть дела поважнее. Иди вон, на вилле своей работай». «Синьорой тетей» она меня никогда не звала: обращалась неучтиво, на «ты», как к сестре.

Даже грамоте – и той ее оказалось невозможно научить. «Ты читать умеешь, а мне-то для какой надобности? Книги твои меня не интересуют, писать тоже не о чем». «Так ведь неграмотных даже в монастырь не принимают», – заметила я. «А ты меня в монастырь и не отошлешь, я тебя знаю, – хохотала она. – Будь у тебя пятьдесят скудо в год на мое содержание, ты бы спустила их на трактат по архитектуре». И я, понимая, что она права, заводилась еще сильнее.

Мать однажды сказала, что каждый ребенок – судья. Вот только, в отличие от тех, настоящих судей, он не выносит оправдательных приговоров. Родитель не может быть невиновен. Маргерита стала моим судьей. И ничего мне не прощала. В этом смысле она поистине была моей дочерью.

Однажды мне случилось застать ее роющейся в ящиках комода. А после обнаружилось, что Маргерита стащила листок с расчетами лестницы серого туфа на вилле Бенедетта. Ступени должны были быть высотой в три четверти пяди и шириной: с изгибом – в пядь с четвертью, без изгиба – в пядь; высота от земли до площадки главной лестницы – шесть пядей с четвертью, но на винтовой – всего три пяди. Цифры и измерения, которые ничего ей не говорили, хотя я ломала над ними голову не один день: ведь четыре этажа виллы, стоящей на склоне, вытягивались в вертикаль, и малейшая ошибка в пропорциях нарушила бы гармонию. Листок Маргерита так и не вернула, вынудив меня пересчитывать все заново.

В другой раз после ее посещения исчез план двора, включая парапеты и водоотводные уклоны, – по счастью, Джустина обнаружила его свернутым в трубочку под матрасом. Порой Маргерита являлась в кабинет, объясняя, что мать велела отнести мне сахарного печенья, мостачоли[98] или свежего миндального молока. В такие мгновения я будто бы чувствовала, что ей хочется остаться, побыть здесь, пока я исправляю расчеты, или даже поехать со мной на стройку. Возможно, ей и в самом деле хотелось рисовать углем, писать красками, даже читать, но теперь она никак не могла в этом признаться. А когда я предлагала, Маргерита отказывалась. «Ни за что! – клялась она. – А то еще стану такой, как ты».

Строители уже возвели бельэтаж с обеими лоджиями, закончили экседру[99], вымостили террасу, установили колонны балюстрады и теперь собирали леса для третьего этажа. Побеги виллы Бенедетта сравнялись с макушками сосен, маячащих за стеной, на соседних участках. И она все росла. Ей предстояло выситься на вершине холма, подобно крепости – или скорее кораблю. Ведь по замыслу Эльпидио наш дом, словно Ноев ковчег, должен был всплыть над этим проклятым городом и унести нас к спасению.

Когда Бернини дерзнул водрузить на скальную арку фонтана Четырех рек, что на пьяцца Навона, египетский обелиск, меня поразил образ этого каменного клинка, бросающего вызов всему сущему. Не один месяц римляне поглядывали на него с усмешкой и опаской, уверяя, что он накренился и вот-вот рухнет наземь. Но этого так и не случилось. Теперь же я предложила Эльпидио использовать в качестве фундамента для нашего корабля естественную скалу внутри холма. Не нужно скалывать ее кирками или взрывать при помощи пороха: мы должны строиться прямо на ней. Эльпидио согласился.

Эта скала – изломанная, угловатая, резко выдающаяся вперед – создавала иллюзию, будто вилла-корабль стоит на якоре у берега, развернувшись носом к морю. В гаснущих сумерках казалось, будто она, рассекая воздух форштевнем, стремительно летит в сторону Ватикана.

Уже зарядили мартовские дожди, а вилла по-прежнему представляла собой лишь остов. Наши перепалки с мастером стали ежедневной рутиной. В итоге я пустила все на самотек, понадеявшись, что он все-таки сумеет сдать работу – если не в мае, то хотя бы летом. Однако Бераджола отказался покрывать причитающиеся расходы на лебедку, ведра и пеньку, а аббат не желал давать ему денег сверх сметы, заявив, что выложит оговоренные две с половиной тысячи и ни единым скудо больше. Комаск уперся, поувольнял рабочих, разобрал леса, а ночью пригнал телегу и вывез все материалы – пуццолан, древесину, известь. Стройка замерла.

Именно в эти дни Эльпидио должен был ехать во Францию, и я боялась, что вилла Бенедетта так и останется недостроенной, со временем став неотличимой от руин прошлого, то и дело попадающихся в окрестностях Рима. «Ты бросаешь меня в самый трудный момент», – упрекнула я его. «Как и всегда, – отвечал он. – Но ты ведь из тех, кто танцует лишь на краю пропасти. Ты найдешь способ договориться с Бераджолой и исправить все, что пошло не так».

В дни Великого поста 1664 года, пока Эльпидио представлялся ко двору, аккредитовался у министра Кольбера, благодарил того за удвоение жалованья, которое возросло теперь до шести тысяч ливров, и клялся служить французской короне с тем же усердием, с каким служил Мазарини; пока он прогуливался с архитектором Лево по аллеям Фонтенбло и Во-ле-Виконта среди прудов, облицованных гранитом каналов, рощ и фонтанов, выпытывая секреты уклонов, симметрии и искаженного анаморфоза, дабы освоить новый способ обустройства садов при вилле и наилучшего использования перспективы, я уныло сидела в четырех стенах, силясь понять, где допустила ошибку.

Чтобы хоть немного отвлечься от тягостных раздумий, я снова взялась за алтарный покров, который Эльпидио обещал кардиналу Барберини. Вышила крылья ангела, явившегося святому Франциску, и сказала себе: нет, я не стану возвращаться к картинам по шелку, которые изнашиваются и рвутся, словно какие-нибудь салфетки.

Наконец курьер из Парижа привез мне письмо с рисунком одного из фасадов виллы. К нему прилагалось несколько безликих строк. Эльпидио сухо оповещал, что именно эти изменения и надлежит внести. Мне стало страшно: а вдруг он хочет забрать у меня проект? Этого я позволить не могла. И решила, что, выкупив у Бераджолы пуццолан, известь и древесину, сама дострою виллу Бенедетта.

Однако жалованье пришлось потратить иначе. Слегла Джустина. Милая веснушчатая девочка превратилась в молодую женщину, полностью посвятившую себя другим. Главным ее достоинством было христианское смирение, которого так недоставало семейству Бриччи. Правда, Базилио больше тревожила ее дальнейшая судьба. Он хотел дать за племянницей триста скудо приданого и подыскать хорошего мужа, но Дандини гордо отказался от «милостыни». «Она моя дочь, и я, черт возьми, сам соберу ей приданое!» – взорвался он. «Тоже мне отец, – огрызался Базилио, – если уж раньше ею не занимался, то и впредь не станет». А годы меж тем летели, Джустине исполнилось двадцать четыре. «Я не против остаться старой девой, – с нежностью заверяла она, – и с радостью буду встречать каждый следующий год с синьорой бабушкой и с вами, дорогой дядя, ведь вы меня любите. Мне очень повезло, и ничего другого я не хочу».

Не желая быть нам обузой, она уже не раз предлагала – за вознаграждение, конечно – по примеру матери начать плести кружева для какого-нибудь лавочника. Но мы все запрещали: особой нужды в этом не было. Однако в тот раз я все-таки попросила племянницу помочь мне с покровом для Барберини, ведь с ремеслом златошвейки она – как и Альбина – управлялась куда лучше меня.

Джустина не жаловалась. Просто становилась все бледнее, дышала с трудом. А если уже не первый день чувствовала боль в груди, то от нас это скрывала. И только когда она рухнула в обморок прямо за иглой, тщетно пытаясь сделать стежок, мы послали за доктором.

Тот пощупал пульс, проверил, прозрачна ли моча, нет ли сгустков в мокроте. «С южным ветром, несущим влажный, теплый воздух, в город проникает коварная хворь, которая поражает легкие, – объяснил он. – Она крайне заразна. Немедленно увезите девушку и синьору Кьяру. Для молодых и стариков эта болезнь смертельна». А вот лечение оказалось самым обычным – эффективным от всех болезней: обмывать тело, как сверху, так и снизу, вызывать рвоту, очищать кишечник при помощи клизмы. И молиться Мадонне. Ничто другое помочь не могло.

Однако моя мать отказалась оставить внучку. Мы по очереди ухаживали за Джустиной, но ей становилось только хуже: температура продолжала подниматься, бедняжка слабела. Мы старались не показывать, насколько все серьезно, но она видела это по нашим растерянным взглядам, по слезам, что застили глаза. Базилио, едва выйдя из ее комнаты, немедленно разражался рыданиями.

Я слышала, как он, едва не рыча от боли, врывается в кабинет, затем следовал глухой стук – он бился головой о стену. От этих ударов содрогался весь дом: однажды мне даже пришлось умолять его успокоиться, ведь Джустина все слышала. Брат замер посреди комнаты, сжимая в руке фехтовальную рапиру и угрожающе поглядывая на развешанные по стенам эскизы: панорамы, теламоны[100], монстры, фигуры, для которых он не смог подобрать сюжета. Потом приставил кончик рапиры к тому, что смахивало на автопортрет. «Базилио, нет!» – умоляла я. «Назад! – выкрикнул он, стиснув пальцы на рукояти. – Я за себя не отвечаю! Ненавижу вас, женщин, всех до единой: ваше бессмысленное квохтанье, ваш чахлый разум, вашу суеверную религиозность, ваши жирные туши… Нет, чтобы оставить потомство, я бы, наверное, еще мог пожертвовать собой и совершить соитие. Но Господь и без этой жертвы подарил мне ребенка. Джустина – радость моей души, она – все, что у меня есть. Ради нее я отказался от брака. Джустина так же невинна, как и я сам. Господь всемогущий, ты не можешь ее у меня отнять! Я откажусь от всего, что имею, – провозгласил Базилио, воткнув в лист бумаги рапиру и вспоров собственное лицо. – Забирай что хочешь, но ее оставь!» И он вступил в поединок с беззащитными листами: пронзал, колол, рвал. Я так и не смогла его остановить.

Последние часы мой брат пожелал провести с Джустиной наедине, и мы ему это позволили. Он до конца оставался возле ее постели. Выжимал ей на лоб влажную салфетку, смачивал губы, держал за руку. Рассказывал о том дне, когда Альбина вверила ему дочь: она была тогда совсем тростиночкой, он – юнцом, который совершенно не умел обращаться с детьми и боялся ее не меньше, чем она боялась его. Настаивал, чтобы она вспомнила, сколько он ради нее сделал. «Росточку в тебе было всего ничего, ты мне и до груди не доставала, – стенал он. – А я ночей не спал и никогда бы не позволил злу тебя коснуться». «Простите, синьор дядя, – в отчаянии бормотала Джустина, – я так не хочу вас покидать…»

Но чему быть, того не миновать. Тело еще не вынесли – мы ждали, пока соседки обмоют его и переоденут для похорон, – когда без чувств рухнула моя мать. Кьяра, как всегда шустрая и практичная, скончалась через два дня. «Я покидаю вас, дети мои, – сказала она. – А значит, вам обоим пора повзрослеть, раз уж, пока я была рядом, этого не случилось. Ты, Базилио, совсем облысел, а ты, Плаутилла, кончай красить волосы, черными им все равно не быть. Вы не можете навечно остаться детьми. Имущества у меня нет, передавать нечего, – добавила она, – но вот вам мое шутовское завещание. Тебе, Базилио, я оставляю свой смех, тебе, Плаутилла, – свои куриные мозги. Воспользуетесь ими с умом. А одежду мою раздайте сиротам».

Даже задыхаясь, мать продолжала улыбаться, в свои семьдесят не оставив привычку обращать самые важные слова в реплики из нелепого фарса. Жизнь была для нее, по сути, всего лишь комедией с бесчисленными обманами и побоями, но зато со счастливым концом, ведь умереть – значит перейти в лучший мир. Она всегда это знала, оттого и дряхлости боялась куда сильнее смерти. И Господь ответил на ее молитвы: лежа в гробу, с безупречно чистой кожей, без единой бородавки на лбу, она выглядела юной девушкой. Мы похоронили их вместе, бабушку и внучку.

По возвращении дом показался нам троим слишком просторным. В гостиной больше не было Джустины, вышивающей при свете лампы, у очага – Кьяры со сковородкой потрохов. Готовить никто из нас не умел. Я на скорую руку состряпала скромный ужин из яиц и салата, но ни Базилио, ни мы с Маргеритой не смогли проглотить и кусочка. «Не ту племянницу Господь прибрал, – ворчала Маргерита. – Лихорадка должна была прикончить меня. Но я – дурная трава, таких даже смерть не берет».

«А ну брось!» – шикнула я. Нужно было сказать, что мы любим ее не меньше сестры, что научимся принимать такой, какая она есть. Но мы не смогли. Я молча ковыряла вилкой салат. Базилио удалился к себе.

Он отменил все договоренности и целыми днями валялся на кровати, уставившись в непрозрачный овал окна. Не брал в руки карандаш, не вставал, чтобы поесть. Не спал. Ничего не ел, хотя я велела носить из остерии, с пылу с жару, его любимые блюда: артишоки, потроха, даже икру. Похудел на сорок фунтов, а однажды вечером умолял отобрать у него рапиру, ведь если та попадется ему на глаза, он в порыве отчаяния может покончить с собой. Заявил, что у него не осталось ни единой причины и дальше топтать эту землю. «А я? – сорвалось с моих губ. – Оставишь меня одну?» «Ты? – пробормотал он. – Тебе я больше не нужен».

Вернувшись в конце апреля, Эльпидио не успел даже перевести дух после изнурительного путешествия. Министр Кольбер поручил ему убедить кавалера Бернини как можно скорее прислать чертежи нового проекта Лувра и от имени короля Франции пригласить художника в Париж.

Миссия была весьма деликатной, поскольку проект нового королевского дворца и сама поездка считались делом государственным – точнее, затрагивали интересы сразу нескольких государств, причем даже не дружественных, поскольку Александр VII, ставленник Барберини, оставался папой происпанским и к растущему французскому влиянию относился враждебно. Эльпидио приходилось лавировать между требованиями самого художника, папской хандрой и давлением корреспондентов, льстя самолюбию каждого и пытаясь всем угодить.

Хуже того, он оказался втянут в крайне рискованную тройную игру, поскольку за время прогулок по садам Во-ле-Виконта архитектор Лево успел пообещать ему четыре тысячи пистолей за одобрение собственного проекта Лувра, и к моменту отъезда из Парижа Эльпидио заверил его в победе. Но, чтобы взять верх над Бернини, утвердившимся в качестве главного римского архитектора, требовалась поддержка мастера столь же именитого, которому аббат должен был показать проект француза, не раскрывая, впрочем, имени автора, и получить его одобрение. Эльпидио обратился к Борромини, поскольку был наслышан о его затруднениях. Архитектор давно не получал крупных заказов, а после смерти Иннокентия X претерпел новые унижения: его отстранили от строительства церкви Памфили на пьяцца Навона. К тому же он лишился покровителя, падре Вирджилио, и рассорился с прочими Спада, которые непрерывно меняли планы семейной капеллы, а с ним самим обращались как с простым рабочим. В свете последних неудач Борромини совсем замкнулся в себе. Теперь он проектировал только ради собственного удовольствия, а чертежи так и не построенных зданий поклялся бросить в огонь. Надежд у него не осталось, и даже деньги не были ему нужны, поэтому в ловушку Эльпидио архитектор не попался. «Взгляну, – сухо бросил он, вернув папку нераскрытой, – когда принесете мне письмо от короля».

За этими лихорадочными маневрами, почти ежедневными письмами, бесконечными часами в приемной дворца кардинала-племянника Флавио Киджи – жаждавшего лишь охотничьих вылазок, в которых он изматывал себя, пытаясь отвлечься от другой своей страсти, одержимости женщинами, и ненавидевшего терять время с аббатом, – визитами в мастерскую Борромини и на стройки Бернини сил заняться виллой Бенедетта у Эльпидио не оставалось: «Ubi maior[101], дорогая…»

Он утверждал, что хочет, по обыкновению, явить строптивому Бераджоле лишь мягкость и великодушие, однако на самом деле – с истечением мая, когда тот превратился в злостного нарушителя контракта, – решил подать на мастера в суд и нанять специалиста для оценки задолженности.

Я умоляла его привлечь к строительству виллы Базилио. «По-моему, впутывать в это дело твоего брата – далеко не лучшая идея, – отмахнулся Эльпидио. – Ему все будет не так, он влезет с исправлениями и только создаст нам проблемы – как, впрочем, и всегда. Насколько мне известно, он стал единственным в истории художником, исключенным из Академии Святого Луки. Коллеги объявили его склочником, клеветником и мошенником, настолько наглым, чтобы добиться избрания секретарем, даже не получив членства! Вспомни, какой ущерб нанесла тебе эта история! Все вокруг воротили нос от одного упоминания имени Базилио Бриччи! И это не считая расходов. Адвокат, которого твой брат привлек к процессу, так и не смог добиться его восстановления. Бога ради! Я знаю, как вы близки, и уважаю ваши семейные узы, но вынужден признать, он просто невыносим!» «Я никогда не просила тебя об услуге, – не уступала я. – Это первый и последний раз. Высокомерие Базилио – всего лишь маска. Тоска сживет его со свету. У него нет ни работы, ни любви, ни денег, только разочарование. Прошу, дай ему шанс».

Однако сама я тоже была на последнем издыхании. Мне и в голову не приходило, что смерть матери настолько выбьет меня из колеи. И это в моем-то возрасте! Я переосмыслила всю нашу жизнь, и те недоразумения, разногласия, попытки давления, что нас разделяли, вдруг стали выглядеть совсем незначительными. Мне хотелось сказать ей, что ее присутствие всегда было для меня опорой, ее нескончаемая болтовня – целебным бальзамом, что жить с ней было весело – и как тосклива и тягостна теперь тишина за ужином, которую больше не прерывают ее монологи.

Эльпидио меня попрекал: мол, я стала неважной собеседницей. Он был разочарован тем, что я ни разу не спросила его о жизни в Париже. «Как будто я побывал в остерии в Веллетри, а не при дворе Короля-Солнца! В былые времена, – ворчал он, – ты жаловалась на лакуны в моих рассказах и хотела знать все о путешествии по морю, об Авиньоне, о французских пейзажах, о дворце Мазарини, о королеве Анне и короле Людовике. А ведь я был тогда всего лишь камер-лакеем и секретарем. Но теперь… видела бы ты, как я шествовал по коридорам Лувра меж выстроившихся шпалерами пажей. “Le sieur Benedettí!”[102] – объявляли алебардьеры, распахивая передо мной двери.

А опера? А театр? У короля в фаворе не только героические трагедии: веришь ли, он благоволит актеру, пишущему комедии! Бедняга Бриччо, наверное, решил бы, что грезит наяву. Труппа Мольера репетирует политическую сатиру, способную не просто задеть всех этих благочестивых лицемеров, а содрать с них заживо шкуры! Но не так, как это делали Бернини и Роза, с шутовской развязностью, допустимой только на карнавале, – нет, в стихах, в рифмах, с остроумием и глубиной настоящей философской мысли…

Я в очередной раз выбрал для поездки неудачное время. Надо было ехать сейчас. Через несколько дней состоится открытие нового королевского дворца в Версале. Торжества будут неслыханные и продлятся не одну неделю. А я буду вынужден читать о них лишь в отчетах… Но мне хватило и нескольких дней, чтобы оценить изящество и живость ума французов при дворе Короля-Солнца. Дерзости министерских жен, их остроты – язык парижанок порой режет не хуже бритвы. А распущенность знатных дам… Одни при всех называют своих мужей рогоносцами и считают неуместным, если те по-прежнему тянут их в постель, другие меняют любовников как нижнее белье: один раз попользуются – и наутро выбрасывают…»

«Меня это больше не занимает, – возразила я. – Мне никогда не стать такой, как они. Но я не завидую; свободу находят там, где ищут, а моя свобода – здесь и сейчас. И никакая Франция мне не нужна».

Однако, невзирая на мое явное безразличие, Эльпидио едва ли не слово в слово передал мне то, о чем говорил, описал все увиденное, припомнил и фразы, которые хотел бы сказать, да не осмелился. Как бы это ни было странно, он будто искал моего одобрения, поскольку вовсе не был уверен, что путешествие можно считать успешным – напротив, опасался, что оно станет самым сокрушительным фиаско в его жизни. Эльпидио упустил свой шанс. «Похоже, такая уж у меня судьба, – заметил он. – Я вечно оказываюсь в компании тех самых актеров, что творят историю, но, когда приходит время спектакля, мне достается лишь роль статиста, и я схожу со сцены, произнеся единственную реплику».

В обществе Эльпидио никогда не проявлял тех качеств, которыми мог похвастать со мной. Мне была знакома его ирония, его ум, даже эксцентричность характера, какую обычно приписывают нам, художникам. Мир же знал лишь неосторожную болтливость, неуклюжесть, двуличие да недоразвитый французский, мешавший ему блистать в светских беседах. Даже привычка размахивать руками – и та была слишком театральной для двора Короля-Солнца. Или, может, все эти мелкие недостатки кому другому простили бы и даже сочли экстравагантными, а Эльпидио попросту собрал на себя всю ту ненависть, что годами обрушивалась на Мазарини. Но в его тени больше спрятаться не мог.

Много лет спустя, работая в церкви Святого Людовика, я узнала от секретаря французского посла, что королевские министры считали аббата Бенедетти чересчур римлянином – то есть человеком, обладающим всеми недостатками итальянца, но не его достоинствами. Об Эльпидио даже ходила пренебрежительная шуточка, придуманная Клараком де Верне: «У этого человека поистине дар никому не нравиться. То есть недостаток куда худший, чем просто быть сыном вышивальщика».

Как бы то ни было, как бы его ни ненавидели, король и Кольбер отчаянно нуждались в агенте. Никто другой не смог бы отыскать аргументов, чтобы соблазнить кавалера Бернини спроектировать Лувр – а Эльпидио пообещал ему в Париже перспективу триумфа, ничуть не уступающего римскому. Никто другой не рискнул бы за спиной того же Бернини обращаться к другим архитекторам, чтобы заручиться их проектами. Эльпидио направляли к Райнальди, Гримальди, даже к Пьетро да Кортоне. Я указала ему на безрассудство подобной просьбы, ведь так он рисковал оттолкнуть не только кавалера, но и Кортону: они, как и тридцать лет назад, смертельно ревновали к чужой славе. Однако Эльпидио не слишком обеспокоился: он утверждал, что уверен в своей способности справиться с ними обоими, поскольку лишь ему одному известно, насколько нежны и самобытны души непревзойденных мастеров. Нежны и самобытны… Интересно, а меня он тоже такой считает?

Благодаря посредничеству Базилио, который согласился сделать независимую оценку, Эльпидио наконец уладил разногласия с Бераджолой, что позволило внести в фасад виллы ряд амбициозных изменений, сделавших его еще более причудливым и роскошным, чем в нашем изначальном проекте, не вложив при этом ни единого скудо. Обе стороны подтвердили, что не имеют друг к другу претензий: Бераджола подрядился к апрелю 1665 года завершить гипсовые украшения в галерее (путти, гирлянды из роз и листьев, картуши), а к июню – внешнюю отделку: карнизы, балюстрады, обломы, цоколи, лепнину, консоли и розетки, окружающие двери, окна, окулюс, ниши и архитравы, а также маскароны, капители и пилястры. Теперь мы могли поторопить художников с отделкой.

Каждую комнату виллы Бенедетта должны были украшать картины. Однако перевозить полотна из галереи своего дворца аббат не хотел, поэтому заказал другие. Написать их должна была я. Самую прохладную залу на первом этаже, что, соединяясь с кладовой, кухней и ледником с чанами для собранного винограда, предназначалась для летних обедов и ужинов, Эльпидио назвал «Женской залой»: она была увешана медальонами с портретами Корнелии, Кальпурнии, Помпеи, Скрибонии, Ливии и других древнеримских матрон, а также современниц, вроде Кристины Шведской или представительниц итальянской и французской знати. Прославленные подвигами или любовью, все они отличались решительным нравом и обаянием, но вовсе не обязательно скромностью.

Он выбрал фавориток Людовика XIV и мазаринеток, племянниц Мазарини: красавиц, с приездом во Францию научившихся отвергать подчиненную роль. Олимпию Манчини, которую сам же сопровождал в Париж, – давнюю неофициальную любовницу короля, а ныне неисправимую графиню де Суассон. Гортензию Манчини, которой Мазарини за ее поразительную красоту передал фамилию – самую драгоценную часть своего состояния – и которую впоследствии заключил в монастырь муж, властный, ревнивый и до того безумный, что некоторое время спустя он пытался спилить дочерям передние зубы, чтобы те не дай бог не стали кокетками, разбить все статуи в парке и замазать черной краской роскошные, бесценные работы Тициана и Корреджо, унаследованные от кардинала. И Марию Манчини, первую большую любовь Людовика XIV, которому она по государственным соображениям и под нажимом дяди была вынуждена отказать, чтобы против собственной воли стать женой коннетабля Колонны. Поселившись в Риме, Мария возмущала народ и двор «французскими» манерами: купалась в Тибре вместе с темнокожей служанкой, ездила на охоту в мужском платье, являлась на карнавальных повозках под личиной сарацинской воительницы Клоринды[103], но главное – сторицей отплатила за рога, что наставил ей муж, самый отъявленный из римских блудодеев: ей приписывали связь и с кардиналом Киджи, и даже с собственным братом Филиппо, герцогом Неверским, вызванным в Рим, чтобы хоть немного развлечь Марию в скучной папской столице. Подобная бесцеремонность вызывала у Эльпидио лишь улыбку: он считал, что красавицам прощается все.

Не знаю, был ли он первым, кому пришла в голову подобная мысль, но на вилле, принадлежащей аббату, прославление ловкости, обольстительности и влияния женщин казалось на редкость дерзким. Я же сочла это данью уважения – и жестом раскаяния.

Также аббат поручил мне «Успение Богородицы» в капелле и своды галереи: мои росписи должны были встречать тех, кто входит в дом и поднимается по лестнице. А значит, я стала посланницей, своего рода проводником. Мне предстояло воплотить саму суть виллы Бенедетта, ее смысл, ее душу. Тему будущих росписей мы с Эльпидио выбрали вместе: человеческое счастье, к которому мы стремились, но так и не познали. Иной она быть попросту не могла.

Только как его изобразить? Со времен Чезаре Рипы иконография требовала представлять Счастье – равно как Истину и Жизнь – в образе женщины, окруженной атрибутами плодородия: рогом изобилия с цветами и фруктами. «Помести рядом все, что нам нравится», – настаивал Эльпидио, будто счастье заключалось в материальных, земных благах. Я же видела в нем олицетворение радости, гармонии и легкости. Кроме того, нужно было еще придумать ему лицо – и придать этому лицу выражение. Наше Счастье виделось мне молодой женщиной, восседающей на границе земли и неба. Эфемерной, неощутимой, словно бабочка.

А вот росписи галереи и лоджий Эльпидио предложил лучшим римским художникам. Свод получил Пьетро да Кортона, южную сторону – Аллегрини, северную – Гримальди, гризайли – Карлони, пейзажи и марины – Лауренти. В целом сюжеты должны были отражать течение времени, последовательно воспроизводя этапы дневного цикла: рассвет, полдень, закат, ночь.

Гримальди был очень занят, а его картины невероятно выросли в цене. Что касается Пьетро да Кортоны, то к старости он снова, как в юные годы, начал получать удовольствие от работы и, несмотря на подагру и хромоту, писал без устали, наслаждаясь обретенной свободой. Однако Эльпидио не сомневался, что оба примут предложение: взглянуть на виллу Бенедетта захочет весь город, и упускать подобный шанс никто не станет. В последние месяцы он был неизменно охвачен воодушевлением, словно перепил кофе, перекурил табака или принял что-нибудь бодрящее, хотя на самом деле не пил, не курил и давно не был настолько трезв. Правда же заключалась в том, что, протянув долгие годы в тени и самоотречении, теперь он мог получить всё. Впервые в жизни в его руках сосредоточилась власть. Статист стал главным героем.

И он оказался прав. Согласились все, без исключения. Даже маэстро да Кортона, который должен был сперва закончить образ для главного алтаря церкви Святого Иво при «Сапиенце», начатый еще пять лет назад, не только мгновенно пообещал Эльпидио плафон с «Авророй», но даже попросил предоставить ему план галереи и точные размеры, чтобы наилучшим образом разместить фигуру, небо и облака.

Я сама доставила чертежи в монументальный дворец на виа делла Педаккья, у подножия Капитолийского холма. Почти двадцать лет назад Берреттини приобрел здесь квартиру, а затем постепенно прибрал к рукам все здание, присоединив к нему и соседние постройки. Он переделал фасад, перестроил интерьеры, соорудил лоджию, висячий сад и нимфей. Поскольку я пришла как посланница аббата Бенедетти, помощники маэстро впустили меня не через дверь для слуг, которой пользовались сами, а провели по парадной лестнице и коридорам бельэтажа, путем, предназначенным для дорогих гостей: мимо драгоценных мраморов, античных статуй и копий самых известных картин хозяина. Тосканский юноша, некогда добравшийся до Рима пешком, выстроил себе обиталище, достойное былых покровителей, Барберини и Медичи. В залах этого дворца ничто не напоминало о его профессии. Синьор Пьетро не желал, чтобы, явившись с визитом, королева Кристина, папа и другие аристократы, по чьим заказам он работал, увидели мольберты, кисти, пятна масла и краски или почувствовали их запах. Залу для занятий живописью он – практически незаметно для посторонних глаз – обустроил в мансарде.

Кортонец попросил прощения за то, что принимает меня в спальне. Разбитый подагрой, он возлежал в постели, забросив ноги на кучу подушек, – совсем как мой отец, который вынужденно провел в этой позе долгие годы. Я испугалась, что он не в состоянии будет взобраться по лестнице, чтобы расписать свод подобного размера, однако мастер заверил меня, что кровопускание и компрессы из листьев коровяка быстро поставят его на ноги, ведь он ни за что не упустит случая внести свой вклад в дом аббата Бенедетти – будущего арбитра в конкурсе проектов Лувра.

Зная, что я и сама работаю на Эльпидио, он тем не менее раздраженным тоном заявил, что аббат плетет интриги, дабы выжать из этой истории с новым королевским дворцом в Париже как можно больше. Разорить художника он теперь может одним движением пальца. Отказавшись расписать свод, Пьетро выбыл бы из конкурса, в котором так хотел победить. Его заслуги как архитектора никогда не ценили по достоинству. А ведь он был предтечей: впервые применил для церкви вогнутый фасад, однако вся слава досталась другим. Никогда бы не подумала, что столь прославленный мастер, как Пьетро да Кортона – мудрый, богатый, счастливый человек, в самом деле достигший вершины, – может затаить подобную обиду. Успех – это дурман: попробуешь раз – и потом всегда мало.

Но теперь у него был шанс отомстить. Он хотел, чтобы аббат Бенедетти поддержал перед Людовиком XIV именно его проект, и потому служил Эльпидио, как самому папе или великому герцогу Тосканскому. Он напишет «Аврору», рядом с которой померкнет «Аврора» Гвидо Рени во дворце Мазарини!

Признаюсь, до этого момента я не сознавала, что картины могут писаться по самым разным причинам, из которых интерес художника к сюжету – едва ли не последняя. Когда Берреттини, как всегда скрупулезный, попросил меня описать качество и характер освещения в галерее виллы Бенедетта, я поняла, что мне еще ни разу не приходилось ставить заказчика выше картины, собственные интересы, экономические и социальные, – выше акта творения или придумывать что-то, чтобы заполучить совершенно другое. Похоже, я, как и Эльпидио, так и осталась дилетанткой.

«Только не думайте, что меня волнуют деньги, которые может дать мне король Франции, – объяснил мастер. – Я хочу победить, чтобы восстановить справедливость. Бесспорно, богатство должно быть целью художника, ведь для хорошей живописи нужен комфорт: качество работы напрямую зависит от времени, какое вы ей посвящаете, в то время как нужда принуждает отдать предпочтение не качеству, а количеству работ и, следовательно, открывает дорогу посредственности. Но богатство не может быть самоцелью. Я не так богат, как хотелось бы, но сотню тысяч скудо, а может, и больше, все-таки скопил. Однако после некоторого предела деньги уже нельзя ни растратить, ни сосчитать, и для тех, кто ими владеет, они словно бы перестают существовать. Я же намерен передать свое состояние церкви Святой Мартины и бедным девушкам».

Должно быть, мое искреннее изумление его разочаровало, поскольку он вскинул тощий указательный палец и указал мне на окно. Сперва я увидела колонну Траяна, подножие которой словно омывали белые волны. И лишь через несколько мгновений поняла, что это куры из курятника, устроенного кем-то прямо у подножия римского монумента. «Соседнее здание, – сказал Кортона, – интернат Святой Евфимии. Я решил удочерить девочку из больницы Святого Духа. Ей почти семь. Отдам ее учиться при монастыре. Мы должны вернуть сторицей все, что имеем, до последнего байокко. Так и передайте аббату Бенедетти». «А как зовут девочку?» – спросила я, в самом деле изумленная его уверенностью. «Гельтруда, – с нежностью ответил он. – Правда, я ее еще не видел».

«Дражайшая синьора, – наконец произнес мастер скрипучим от боли голосом, возвращая мне чертежи фасадов виллы, – этот ваш каприз возвращает меня в годы юности. Вы не можете этого помнить, вы ведь тогда были совсем ребенком, однако первым моим архитектурным проектом стал загородный дом маркизов Саккетти в Пиньето. Он принес мне удачу, и очень надеюсь, что вам она тоже улыбнется. Но позвольте дать совет. В строительстве вилл для частных лиц есть нечто удручающее. Стоит возвести стены и ворота, стоит вырасти деревьям в парке, как эти здания словно исчезают. А после наследники, не разделяя вкусов своих отцов и дедов, забрасывают их, продают, сносят. Я пожелал бы вам возвести церковь. Не считая капелл и отдельных куполов, сам я выстроил три и жалею, что не успел больше, но если Господь даст мне время, то непременно успею. Церкви – они для всех. И навсегда. Семьи угасают, Бог же вечен».

«Я бы хотела построить капеллу в церкви Святого Людовика Французского, – сказала я Эльпидио тем же вечером, когда мы прогуливались в бельэтаже виллы. Стены галереи, еще сырые и пахнущие штукатуркой, прерывались переходами к крытым лоджиям по обе длинные стороны здания и дверям, ведущим в четыре небольшие залы. Из той, что справа, мы прошли в гостиную с собственной лоджией и висячим садом. То были апартаменты Эльпидио. – Мне не нужны деньги: ни за чертежи, ни за время, которое я потрачу на ее создание, даже если на это уйдут годы. Тебе это не будет стоить ни единого скудо. Ты сможешь все вложить в лучший мрамор, лепнину и картины других художников. Я просто хочу ее построить».

Я застала его врасплох. Совсем недавно Эльпидио заказал мне алтарный образ – как раз для капеллы Святого Людовика Французского. Сюжет обсуждению не подлежал: Людовик, святой король и основатель французской нации, держит в одной руке крест, в другой – скипетр, и на его васильковой мантии торжествующе сияют золотые геральдические лилии. Картину я почти закончила, однако сомневалась в фигуре короля – слишком женоподобной, если верить моему брату, – и в парящих в небе ангелочках – слишком явно написанных бездетной синьорой, идеализирующей детей. Впрочем, солдатами за спиной короля я осталась вполне довольна. А особенно – двумя юными девушками у его ног: облаченной в черное Верой, очаровательной и смиренной, как наша Джустина, и кудрявой, андрогинной Историей, указывающей пальцем на книгу.

Но Эльпидио задумал алтарь лишь как captatio benevolentiae[104]. На самом же деле он мечтал обновить всю капеллу, перестроить ее во славу Франции – и собственную. Причем исключительно за свой счет. Чтобы заполучить это право, он уже давно обихаживал французского посла, герцога Креки, и титулярных священников храма. Раз уж ему не удалось возвести лестницу к церкви Троицы, он, в память о себе, оставит Риму другое выдающееся произведение.

Однако с архитектором аббат Бенедетти еще не определился. Он не мог предложить этот проект Бернини, чью поездку во Францию для встречи с Людовиком XIV наконец-то устроил, поскольку не хотел создавать впечатление, будто вздумал посоперничать с монархом. Борромини, все более несговорчивый, а теперь, как повсеместно считалось, одержимый бесом, трудился над капеллой Спада, к тому же, попытавшись его обмануть, Эльпидио сам себя перехитрил. К другим же архитекторам он должного уважения не испытывал, а подписать проект собственным именем не осмеливался.

«Друг мой, не добавляй к множеству своих грехов еще и гордыню, – рассмеялся он. – Женщина не может построить церковь. Это неуместно, неприемлемо. Слишком много внимания. Нам непременно помешают, под тем или иным предлогом». «Государи не следуют традициям, они их устанавливают, – возразила я. – И капеллы, посвященной государю, эти правила тоже касаются. А значит, мы попросту будем первыми. Нас станут критиковать. Станут смеяться над тобой, надо мной. Но кто смотрит на облака, тому не жать[105]. Великое кажется невозможным лишь тем, кто на великое не способен. И когда насмешки стихнут, капелла останется».

Эльпидио размышлял об этом все лето. Вилла Бенедетта еще не была достроена, и он не хотел предпринимать следующий шаг, не будучи уверенным, что и в самом деле обрел столь желанное сокровище. Но в итоге согласился. Такова уж была его натура: до последнего противиться новому, а после восторженно принять новую затею и окунуться в нее с головой в полной уверенности, что сам все придумал.

Я поставила только одно условие, никогда больше не работать с Бераджолой, а настояла на привлечении Феррари, бригадира, что руководил перестройкой палаццо Бенедетти: именно его я в прошлый раз учила жизни.

Не видевшись восемь лет, мы встретились однажды утром в конце октября у церкви Святого Людовика, чтобы осмотреть упомянутую капеллу. Третья слева, на достаточном расстоянии от другой, напротив, с фресками Доменикино. И по той же стороне, что капелла Контарелли. Знатоки и критики знали ее по трем полотнам Караваджо. Но для меня это была капелла, над сводом которой работал кавалер д’Арпино, когда мой отец поступил в его мастерскую: именно там подмастерья сбросили Бриччо с лесов. В этой капелле он упустил свой шанс стать художником.

Капелла, выбранная Эльпидио, могла похвастать выгодным расположением, но крайне неудачным проектом: в ней было довольно темно. «Придется сломать стену и расширить окно, – предупредила я мастера Феррари. – Мне нужна ясность: много света, все в лазури и золоте. И расписанного свода здесь будет маловато. Нужен купол. Что-то вроде сцены в театре: вход перекроем балюстрадой, и ангелы поднимут за ней лепной занавес, чтобы мы могли увидеть алтарь». «Хотите узнать прелюбопытный факт, синьора архитекторша? – с улыбкой перебил Феррари. – Я женат на вдове».

Однако предчувствия не обманули Эльпидио. Ему удалось заполучить у титулярных священников капеллу, но не разрешение на изменение планировки самой церкви. Проблемы начались сразу, так что к строительству мы приступили только девять лет спустя. Расходы многократно преумножались, пока не достигли двенадцати тысяч скудо, полностью исчерпав его кошелек. «В конце концов, – повторял Эльпидио, – всю жизнь прожить бедным, чтобы умереть богачом, – колоссальный идиотизм». С чем я неизменно соглашалась.

Задуманное мною грандиозное пространство предполагало снос внешней стены церкви, что потребовало дальнейших запросов – которые, кочуя из одного ведомства в другое, то и дело стопорились на полпути, – и новых разрешений. Блуждая по каменоломням и складам порта Рипетта в компании грубых каменотесов и вороватых перекупщиков, я перебирала одну колонну за другой – квадратные из красного мрамора и розового алебастра, цилиндрические коринфские из мрамора желтого. Мне приходилось спорить с плотниками, с кузнецом, которому предстояло обрамить витраж и выковать для алтаря гигантскую корону, донимать скульптора, который задерживался с формовкой лепнины, а после ошибся в драпировке занавеса. Работа затянулась настолько, что к воскресенью, 25 августа 1680 года, когда капеллу наконец освятили, у Эльпидио не осталось ни единого зуба, а я ковыляла с тростью.

И все же мы, аббат и я, своего добились. По сей день никакой другой римской архитекторше не удалось возвести капеллы в самой настоящей церкви.

Но Эльпидио хотел осуществить и собственную мечту. Ту, что много лет назад доверил мне одной, чтобы потом похоронить среди прочих своих тайн: мечту стать писателем. Стояло лето, и мы, укрывшись под тенью зонтика, прогуливались по тому, что уже понемногу начинало напоминать сад. Мелом на голой земле мы намечали, где будут пересекаться дорожки, где лучше разместить шпалеры, цитрусовые деревья, фонтаны-шутихи и пирамиды: одна будет посвящена дружбе, другая – творческому гению. В Риме, еще со времен Гая Цестия, оставившего свое беломраморное чудо у ворот Святого Павла, строительство пирамиды считалось знаком отличия, и в имперскую эпоху многие семьи следовали этой моде. В моем детстве остатки двух других пирамид еще виднелись у ворот Порта дель Пополо, но потом их разграбили охотники за мрамором, а жалкие руины порастали травой, покуда на их месте не выстроили церкви-близнецы и они не исчезли окончательно. Свои пирамиды аббат ценил едва ли не выше статуй.

Мысль поместить в саду сразу две пирамиды пришла ему в голову, когда французская нация поручила ему возвести всего одну – недолговечную, как театральная декорация, – перед паломнической церковью Пресвятой Троицы, на границе французского квартала: своего рода вечное проклятие церковному государству. Кровавая стычка между солдатами из посольства и папскими корсиканскими гвардейцами послужила поводом для настоящего дипломатического кризиса: Людовик XIV отозвал посла, выслал апостольского нунция и пригрозил захватить Рим, если папа не повесит виновных корсиканцев, не выгонит губернатора и не принесет официальных извинений, смирившись и признав превосходство французской нации. Автором пирамиды считался Эльпидио, но построила ее, разумеется, я. На площади она простояла четыре года, после чего Людовик XIV отправил в Рим герцога де Шона с повелением снести ее, поскольку Александр VII в конце концов все-таки капитулировал, и королю Франции больше не было нужды глумиться над побежденным. «Слава богу, этого отвратительного позорного столба больше нет, – заметил Базилио. – Не стоило тебе его проектировать. Ты ведь римлянка. Ты можешь сменить имя, личность, место жительства, подданство. Но не родину».

Тем не менее опыт нам пригодился: пирамиды виллы Бенедетта – как утверждал отец Кирхер, приглашенный в Рим для расшифровки иероглифов и считавшийся ведущим специалистом в египтологии, – были не шпилями пирамидальной формы, а именно пирамидами, не менее прекрасными, чем те, что можно видеть в Гизе. Надо сказать, несмотря на всю простоту конструкции, возвести такую пирамиду отнюдь не просто. Меня и по сей день переполняет совершенно детская радость от того, что я могу считаться архитекторшей пирамид.

Точкой схода садовых аллей, упиравшихся в виллу, должен был стать Ватикан. Наше судно отважно держало курс прямиком на базилику и папский дворец. Однако театр был обращен к западу, и мне оставалось только гадать, не ошиблась ли я: западный ветер в Риме довольно свеж. Впрочем, в своем театре Эльпидио не собирался ставить комедии. Ни Мольера, ни моего отца. Хотя я, конечно, была бы рада, если бы он вспомнил о комедиях Бриччо. Их уже много лет никто не играл, по крайней мере в Риме. Само имя автора кануло в Лету. Но этот театр представлял собой всего лишь лестницу, архитектурный каприз, ментальную сцену, которой суждено навсегда остаться пустой.

Фонтан на террасе венчала статуя Венеры. Я как раз объясняла, что Флора и Помона, предназначенные для украшения лестницы, тоже готовы, а значит, нужно обеспечить их перевозку из мастерской скульптора, когда Эльпидио вдруг объявил, что наша вилла станет первой в истории литературной виллой: «Это будет обитель наслаждений, мое пристанище, художественная галерея, игорный дом, волшебный замок, но главное – книга».

Я испугалась, что у него возникла очередная прихоть и нам придется что-нибудь сносить – именно сейчас, когда стройка завершена, а белый мрамор и гипс сияют на солнце.

«Будем писать на стенах, на колоннах, повсюду, – огорошил он меня. – Распишем здание буквами: получится черно-белая партитура, настоящий нотный стан. Кто-то размещает на фасадах и стенах своих вилл эпиграммы и глубокомысленные надписи, но вилла Бенедетта расскажет совсем другую историю. Когда она будет готова, я удалюсь от мира в свой Ноев ковчег и заживу среди слов. Слов любимых писателей – и своих собственных. Чтобы опубликовать книгу, нужно сперва испросить разрешения, договориться с типографией, а после умудриться продать хотя бы пару экземпляров. Я же стану публиковаться прямо на штукатурке».

«Но о чем же она будет, эта твоя книга?» – изумленно поинтересовалась я. «Обо всем: о жизни, о течении времени, о дружбе, о любви, о нас самих».

Он лично отбирал изречения на латыни, французском и испанском (я даже не до конца разобралась, что они все означают); листая книги из своей библиотеки и вспоминая, что читал в юности, выуживал цитаты из Ариосто и Марино, Овидия и Тассо. Аннотации к медальонам с изображением прославленных женщин прошлого написал для него профессор «Сапиенцы», аннотации к трофеям – прелат, знаток старинного оружия. Однако большую часть надписей составили пословицы – из того репертуара, которым Эльпидио столько лет меня развлекал. Удовольствия мимолетны, печали вечны. В мире царит не знание, а мнение. Удача – награда смелому. Остерегайся женской злобы, слез шлюхи и клятв беглой рабыни. Не оскверняй свой дом женщиной, курицей и псом. Три вещи, за которые и жизни не жалко: в постели остаться, весь день проваляться и перед хозяином не пресмыкаться. Женщина, поступающая по-мужски, разом теряет и мудрость, и честь. Парень с девкой наедине – что солома в огне. Эти пословицы позволяли ему не впадать в крайности. От них веяло вековым женоненавистничеством и горькой, разочарованной мудростью. Большая часть была посвящена козням папского двора. Эльпидио мечтал о том времени, когда сможет отойти от дел и наслаждаться отдыхом избранных: ничего не делать для других, только для себя.

Фразы следовали одна за другой, расползались по колоннам портика, по дверям, по оконным рамам, по голым стенам. Но я подарила ему лишь одну:

Вилла Бенедетта вошла во все путеводители по Риму. Ее описывали как «причудливую и своеобычную». Те, кому довелось побывать на вилле Мадама, загородной резиденции Юлия II, виллах Маттеи, Перетти, Медичи, Боргезе, Саккетти, Памфили, Фарнезе и Лодовизи, едва ли не умоляли аббата принять их в своей обители: достаточно было взглянуть на список именитых владельцев – сплошь представители кардинальских и папских династий – и перечень зодчих – Рафаэль, Пьетро да Кортона, Доменикино, Карло Фонтана, – чтобы оценить масштаб подвига, совершенного сыном вышивальщика Андреа и дочерью комедиографа Бриччо.

Я ни разу не сопровождала Эльпидио в этих экскурсиях и потому не знаю, что он говорил об архитекторе, который все это спроектировал: может, рассказывал, что управился сам – почему нет? Мы этой темы не поднимали, да и времени не было. Виллу Бенедетта я после открытия посетила лишь однажды. Рабочие как раз закончили устанавливать зеркала в зале, примыкающей к верхней лоджии, и Эльпидио попросил меня проверить, все ли сделано правильно. Ту прогулку я помню, словно во сне: мы вдвоем в золотистом полуденном свете, среди наших отражений – плодимся, множимся; имя нам – легион. Десятки Плаутилл и Эльпидио шагают рядом с нами. С каждой нашей улыбкой улыбаются и они, с каждым нашим словом шевелятся и их губы. Но все-таки это не мы. Ведь, отражая, зеркала одновременно нас дробят на мелкие осколки: уменьшают, вытягивают, искажают. И это внушает мне необъяснимое беспокойство.

После завершения работ мы виделись крайне редко. Эльпидио теперь постоянно жил на вилле, а я же чаще встречалась с его братом на виа ди Монсеррато. Блондинка, спутница Гауденцио, к тому времени уже несколько месяцев как исчезла: от болтливой служанки я узнала, что, едва стал виден живот, она уехала разрешаться от бремени за город. Девочка родилась в те же дни, когда аббат устроил праздник в честь открытия виллы Бенедетта. Особенно его тревожили водные шутихи. Струи фонтана на главной террасе должны были взлетать высоко вверх, и он опасался, что нижний отвод акведука Сан-Пьетро-ин-Монторио не даст нужного напора. Мои заверения в обратном – недаром я целый год изучала гидравлику – его нисколько не успокоили, и он до самого вечера пребывал в мрачном расположении духа. Вместо того чтобы радоваться – ведь его род не пресекся, – Эльпидио, узнав о появлении на свет Вирджинии, казалось, преисполнился обиды и возмущения. Впрочем, я сочла их скорее проявлением зависти, а то и сожаления. И не стала сообщать о том, что узнала. А лишь – запоздало – поздравила Гауденцио с радостным событием, в ответ на что он цинично усмехнулся: «В один день родились девчонки, синьора. И обе незаконнорожденные».

В общем, к пятидесяти годам я наконец стала что-то из себя представлять (если это выражение вообще имеет смысл), а не числиться безымянным автором единственной картины. В 1662 году был заложен первый камень новой церкви Девы Марии на Святой горе. Александр VII решил завершить ансамбль пьяцца дель Пополо, сделав ее достойными воротами Рима, и поручил Карло Райнальди спроектировать в основании Трезубца церкви-близнецы. Одна из них должна была располагаться между виа Бабуино и Корсо, как раз там, где стояла крохотная церквушка сицилийцев. Со смертью папы работы приостановились, однако в 1663 году мою «Мадонну», как говорится, «при огромном стечении народа», перенесли в новый монастырь кармелитов. А поскольку очередное расследование показало, что с картиной и впрямь связаны необычайные явления (слова «чудо» предпочли не упоминать), граф Сфорца Паллавичино велел увенчать ее короной. Однако моя подпись по-прежнему скрывалась на обороте холста, и вскоре «Мадонна» стала куда известнее меня. Зато благодаря «Счастью» с виллы Бенедетта, гордо красующемуся в галерее в окружении работ Пьетро да Кортоны и Гримальди, мое имя прозвучало во весь голос. И это перевернуло всю мою жизнь.

Меня звали расписывать братства мирян, каноники, аббатисы и аристократки наперебой заказывали картины для ораториев и монастырей. Я позволила себе нанять четырнадцатилетнего мальчишку, который помогал мне во всем. Онофрио, сын погибшего каменотеса, лопоухий, невероятно застенчивый, с опаской во взоре, был весь усердие и покорность – как моя племянница Маргерита вся была язвительность и строптивость. Впрочем, иногда мне приходилось посылать с поручениями обоих, и Маргерита не раз высмеивала мальчишескую преданность сверстника. Онофрио, опустив глаза, терпеливо сносил ее шпильки. Он едва мог поверить подобному счастью: еще бы, иметь собственную комнату, кровать и ежедневную кормежку!

Случались и частные заказы. Я написала посмертный портрет маркизы Феличе Рондинини, женщины образованной, коллекционера и ценительницы искусства, с которой мне хотелось бы познакомиться ближе и раньше – и которую я, совсем как королеву Кристину, едва не упустила. В гробу, со сложенными на груди руками и в чепце, это крохотное созданьице казалось чем-то неорганическим, вроде окаменевшего человека на вилле Людовизи, диковиной из тех, что собирал кардинал – племянник Григория XV, вызывавший у моего отца наибольшее восхищение. Тайну этого окаменения никто так и не разгадал. Будучи выдающейся поэтессой, маркиза тем не менее считала свои стихи полнейшей бессмыслицей, а образованность преуменьшала.

Войдя в залу, где на катафалке ожидало ее тело, и разложив весь свой арсенал бумаг, перьев и угля, я узнала от горничной, что маркиза не раз упоминала мое имя: она много слышала о вилле Бенедетта. «Жаль, что, прожив столько лет в одном городе с этой художницей, я так и не смогла придумать нам совместного проекта, – говорила она. – После моей смерти закажите синьоре Бриччи посмертный портрет – и, когда она присоединится ко мне в чистилище, я дам ей знать, понравился ли он мне».

Едва служанка оставила меня одну, я, коснувшись рук маркизы, шепнула: «Ваше сиятельство, это всего лишь набросок. Однако и он выйдет куда лучше, чем портрет избранного вами художника, на котором вас невозможно узнать. Ему не удалось разглядеть вашу душу. Острый ум имеет куда большее значение, нежели крючковатый нос и морщины». И все то время, что я рисовала, мне казалось, будто маркиза наблюдает за мной.

Долгие годы я работала денно и нощно, без передышки: портреты знаменитых дам в «Женской зале», полотно для монахинь квартала Кампо Марцио, где стала аббатисой сестра кардинала Мазарини, люнет в церкви Святого Иоанна, чертежи капеллы Святого Людовика… И все же чем активнее я творила, тем меньше была собой довольна. Хотя без помощи Маргериты вряд ли смогла бы определиться, чего именно мне не хватало.

Племяннице сравнялось двадцать. Такая же высокая, как я сама, она славилась вечно затравленным взглядом и острым языком. Ни одна из моих картин ее не пленила – даже холст, которым я гордилась больше всего, люнет «Святейшее сердце Иисуса». Он предназначался для ризницы базилики Святого Иоанна Латеранского, входившей в число семи главных святынь, обязательных к посещению для каждого прибывающего в Рим паломника. Это была моя самая заметная работа: образ ангела, подносящего Богу-Отцу, сущему на небесах, алое сердце Господа Иисуса. Форма холста диктовала пирамидальную композицию. Я впервые смогла проработать картину с самого начала, а не просто написать ее по чужому эскизу. Четыре буквы, что превращают PINXIT обычных художников в INVENIT подлинных мастеров, на самом деле являют собой целый алфавит. И я выписала их – черным пигментом, крупно, отчетливо. В них нашел воплощение весь пройденный мною путь.

Я добавила еще несколько фигур, но не слишком много, чтобы не загромождать композицию: четыре младенца-херувима и два ангела-подростка по краям – один с мечом, другой с земным шаром. Вся сцена разворачивается средь облаков, и солнце за спиной Вечного Отца струит свои неземные лучи. Я написала люнет всего за несколько месяцев, испытывая абсолютное счастье, какого еще не знала. Он получился удивительно ясным и гармоничным, а эти два ангела – лучшими из всех, что я когда-либо писала. Левому, коленопреклоненному, с темными, собранными на затылке волосами и мечом в руке, я придала черты Маргериты.

Однако самой Маргерите картина не понравилась. Склонившись над еще влажным холстом, она лишь покачала головой: «Я вовсе не такая! Ты сделала меня лучше, потому что рисуешь только ангелов да святых. А ведь настоящие люди куда интереснее». «Ангелы и святые – тоже настоящие», – возразила я. «Так говорят, – усмехнулась она, – только я никогда их не видела. Как, впрочем, и ты». «Тем не менее одну практически святую я знаю», – напомнила я. «Святую? Это ты про свою подружку, сестру Евфразию Креста? Так она всего лишь бедная монахиня-кармелитка…» – пожала плечами Маргерита.

Она находила неестественным, что женщина вроде меня, хрупкая как стеклышко, но на деле куда прочнее кварца, могла выбрать столь сентиментальную манеру. Чтобы и впрямь принадлежать художнику, картины должны на него походить. Мои же работы она называла безликими, похожими на те, что написаны другими мастерами. Великими, да. Лучшими детьми века. То, что составляло главное их достоинство – поскольку именно этого сходства от меня и требовали, – ей казалось ограничением. Из комментариев знатоков, бывавших у моего брата, она уяснила, что мои архитектурные работы куда оригинальнее. Но знать наверняка не могла. Капелла Святого Людовика Французского существовала пока лишь на бумаге, а на вилле Бенедетта Маргерите побывать так и не удалось: как и большинство римлян, она наблюдала ее из-под перголы остерии у ворот Святого Панкратия, из-за высокой стены. Как и предсказывал Пьетро да Кортона.

«Все дело в том, что люди, для которых ты пишешь, на тебя не похожи. Маркизы, аббатисы, титулярные каноники… Ты можешь им нравиться, но по жизни совсем другая. И сколько ни езди в карете на приемы к аббату или на торжества, что устраивают французы, ты все равно останешься Бриччи. Тебе стоит написать что-нибудь для простых людей – как тогда, в юности, с “Мадонной”. Вот тогда ты и обретешь себя».

В ее словах я уловила проблеск надежды. «А ты, ты мне поможешь?» «Не знаю», – ответила Маргерита. Но, по крайней мере, не отказала сразу.

Я отвезла ее в Рипа-Гранде. Утлая лодочка причалила прямо в порту. Нас никто не ждал. Мы поднялись по лестнице и возле нынешней таможни свернули в проулок. За перекрестком с виа деи Вашеллари портовые конструкции поредели, кипарисы и монастырские стены почти не давали тени. У церкви Святого Франциска – единственного завершенного здания в этой пока еще зеленой части Трастевере – нас встретил радостный звон колоколов. Буквально в двух шагах располагался клуатр генуэзского братства Святого Иоанна с его ораторием – первый и последний след, оставленный художником Бриччо в Риме. Теперь я увидела в этой близости некий знак. И почувствовала угрызения совести от того, что так и не смогла защитить память об отце. Но раз уж судьба сама вернула меня сюда, быть может, еще не поздно?

«Что мы забыли в этой дыре? Здесь полно крыс и свиней, щеки нам обгложут хуже оспы», – возмутилась Маргерита. На выжженной траве паслось стадо овец, жалась к стене курятника паршивая коза, пытаясь укрыться от солнца. На стволах сосен сердито стрекотали цикады, в воздухе висела вонь рыбьих потрохов. «Эта земля принадлежит аббату Бенедетти», – объяснила я.

«Да откуда ж он взял столько денег? – выпалила племянница. – Кто не зарабатывает или не получает наследства – либо мошенник, либо вор. Меня тревожит, что мы зависим от подобного человека». Я старалась избегать этой темы, никогда всерьез не задаваясь вопросом, с каких небес свалилось столь внезапное богатство, значительное даже в сравнении с доходами – весьма щедрыми, – которые Эльпидио к тому времени получал от французской короны. Оно казалось таким же подозрительно чрезмерным, как и у человека, чьей тенью был аббат, – у Мазарини. «На что спорим, он провернет здесь какую-нибудь градостроительную спекуляцию? – спросила Маргерита. – Возведет капеллу, чтобы спасти свою душу, и десяток домов, чтобы набить кошелек».

Что ж, вполне возможно. После чумы Трастевере обезлюдел – несколько зданий, хаотично разбросанных по пустоши, совсем обветшали, – но его население быстро росло, поскольку порт Рипа-Гранде давал приезжим работу круглый год, а селиться те предпочитали неподалеку. Впрочем, Эльпидио никогда со мной об этом не говорил. Ввязываться в новое строительство он явно не желал, а землю под застройку считал чем-то вроде страховки на старость.

У реки стеной высились камыши, их метелки трепетали на ветру. Вдруг раздалось хлопанье крыльев – это из зарослей взлетели цапли. Маргерита рассеянно проводила их взглядом: они удалялись косяком, белым клином на фоне лазурного неба. «А мне здесь нравится, – заявила она. – Трастевере – пристанище перелетных птиц, бунтарей и разбойников. Я бы предпочла жить на этом пустынном берегу, чем в тени дворцов, чьи хозяева в нас нуждаются, но никогда не признают равными».

«Что ж, будь по-твоему, – ответила я. – Мы выстроим новый квартал. Вот прямо здесь. Дома современные, но удобные. Убедим аббата отдать их беднякам, а людям вроде нас сдавать в аренду. И эти дома будут красивыми, ведь красота не может быть чьей-то привилегией. Ты мне поможешь?» «Я? – удивилась Маргерита. – Но как?»

«Мне уже пятьдесят три, – пожала плечами я. – Я должна представлять, что делаю все это для той, кто будет жить после меня».

Маргерита молчала. Она еще не научилась говорить «да». Мне казалось, что эта девушка – полная моя противоположность: я-то всегда и на все соглашалась, и потребовалась целая жизнь, чтобы понять, насколько бывает приятно отказывать. Мы бродили по пустоши, огибая чахлую поросль, спотыкаясь о кочки и кротовые норы. Под ногами хрустели черепки, осколки стеклянных бутылей, бочарные обручи. Не считая возчика, который, не обращая на нас внимания, погонял вдалеке своего осла, кругом не было ни единой живой души. «Какими ты их видишь, эти дома?» – спросила Маргерита. «Простыми, – ответила я. – Обойдемся без чрезмерной лепнины, украшений на фасаде, даже без ракушек в тимпанах. Сделаем много окон, выходящих на юг, чтобы было побольше света». Однако, объяснила я ей, прежде чем засесть за чертежи, нужно провести обследование, понять природу здешней почвы, узнать глубину залегания грунтовых вод: Тибр ведь совсем близко.

Взяв сосновую ветку, Маргерита провела по земле, еще не просохшей после летнего ливня, длинную борозду – от ограды церкви Святого Франциска до какого-то гумна, где копошились тощие куры. Наши лица покраснели от солнца, одежда стала липкой от пота, обувь отяжелела от грязи. И все же в этот момент на нас снизошла благодать, и я счастлива, что пережила это.

А Маргерита вдруг схватила меня за руку и сжала так сильно, что ногти вонзились в кожу. «Постой, постой! Ты только взгляни, Плаутилла! – с жаром воскликнула она. – До чего же здесь красиво! А с третьего этажа будет видна река и белые паруса лодок, идущих со стороны моря!»

Путеводитель по вилле Бенедетта был напечатан всего в нескольких экземплярах – и уж точно не ради прибыли. Владелец предоставлял его иностранным гостям, чтобы те могли по достоинству оценить все любопытные особенности здания. Подробно и весьма живо описывались архитектура, картины, литература и сад. Сама вилла была названа «скорее замком, нежели дворцом», а ее интерьеры – «снабженными всеми возможными удобствами». Автором на титульном листе значился некий Маттео Майер.

Я о путеводителе ничего не знала. Если бы сестра Евфразия однажды не поинтересовалась моим мнением, я и не обратила бы внимания на сам факт его существования. Наши встречи в приемной общины Святого Иосифа стали редки – из-за расстояния, что нас теперь разделяло, и ее пошатнувшегося здоровья. В тот день я последний раз сидела у решетки, за которой виднелась ее тень. Думаю, она это понимала и, по-прежнему считая себя моим ангелом-хранителем, хотела, чтобы между нами не осталось недомолвок. В конце концов, она выбрала меня, а не собственного брата – и знала, что я поступила наоборот. Я не заслуживала той чистой и беззаветной любви, которую Евфразия ко мне испытывала. «Если Эльпидио хотел таким образом защитить вас, это весьма благородно, – заметила она. – Если же самого себя, это трусость».

Я не поняла, пришлось переспросить, что она имеет в виду. Несколько мгновений сестра Евфразия молчала. В сумраке, царившем за железной вязью решетки, лишь край белого плата под капюшоном позволял различить контуры ее фигуры, закутанной в угольно-серое одеяние. Подруга так и осталась для меня бестелесным голосом. А в то утро – непреложным гласом пророчицы, нашей общей совестью: «Он стер вас из памяти».

Под именем Маттео Майера скрывался сам Эльпидио. Человек, никогда не бывший собой. Ни одна из его работ не была подписана именем Бенедетти. А ничего из подписанного он не написал – не придумал, не создал. Мой отец растворился в череде гетеронимов; мой друг, чтобы запутать следы, спрятался за анонимом-чужестранцем.

Я не верила, что он на такое способен, и все спрашивала себя, как могла это упустить. Возможно, он составлял путеводитель, когда я еще жила на виа ди Монсеррато. В 1670 году мне захотелось оставить дом на пьяцца Сфорца, тем более что мать Эльпидио умерла, и больше не осталось препятствий, способных помешать аббату принять свою придворную художницу в одной из многочисленных комнат этого дома, ныне пустующих. Много лет назад я страстно хотела жить с ним под одной крышей, хотя добилась этого, увы, слишком поздно. Но слышать его шаркающие шаги, тяжкое дыхание, когда он взбирался по лестнице, видеть по ночам свет, пробивающийся из-под двери, было очень трогательно. Мы даже не ужинали вместе, каждый жил своей жизнью, но виделись каждый день.

В 1670-х Эльпидио стал скорее устроителем торжеств для французской короны, давая волю своей фантазии при организации церемоний и похорон. Но оставался и моим агентом, по-прежнему обеспечивая меня работой, и даже смог добиться весьма приличных гонораров. За гонфалон, расписанный для крестного хода к юбилейному 1675 году, мне заплатили целых сто скудо – столько же, сколько крайне переоцененному Гаулли за алтарный образ в церкви Святого Франциска Ассизского у порта Рипа.

«Справедливый гонорар непревзойденному мастеру, – с довольной улыбкой ответил Эльпидио, когда я поблагодарила его за посредничество. – Твой гонфалон великолепен, все его хвалили. Жаль только, что ты написала его для Братства милосердия, а не для меня лично. Так ты всегда была бы рядом. Я ведь узнал тебя. Повитуха святого Иоанна Крестителя – это ты, ее седые волосы – твои. И эта улыбка… Но до чего же неисповедимы твои помыслы, Плаутилла! В юности ты так и не написала автопортрет – ждала почти до семидесяти! Другая бы так не поступила».

Но к тому времени я уже перебралась за Тибр, и река, текущая между ним и мной, стала нашей Летой. Вода унесла с собой тоску и воспоминания. Я даже не стала устраивать у него в доме мастерскую: слишком уж далеко он был от моего. Наша близость не успела превратиться в привычку, скуку, а после и во взаимное раздражение: она почти незаметно сменилась вежливой отстраненностью.

Большую часть года аббат проводил на благодатной вилле Бенедетта: весной прогуливался в саду, вдыхая ароматы померанцев, лимонов и вишен, летом посвящал себя писательству. Однако давать волю угнетенному воображению оказалось слишком поздно. Из-под его пера выходили работы, типичные для аббата, действующего в качестве агента короля Франции: компендиум по истории папства, хронология мира со времен пришествия Иисуса Христа, доклады о ересях, сборники хвалебных гимнов Королю-Солнцу, панегирики нации, которую он представлял, макиавеллиевские трактаты о воспитании государя, но прежде всего – биография Джулио Мазарини. К тексту Эльпидио подходил с непреклонностью историка – которым стремился стать, чтобы воспроизвести правдивый портрет личности, чья скверная репутация к тому времени уже окутала его самого зловещим, почти демоническим ореолом, – и с посмертной верностью влюбленного. Хотя, возможно, были и другие причины: ведь на этих страницах он мог заново пережить молодость, невероятный взлет своего господина – и свой собственный.

Печататься он даже не пытался, но однажды дал прочесть рукопись другим самопровозглашенным историкам, готовившим биографию кардинала, – и ее украли. Работу опубликовали под другим именем. Если бы Эльпидио верил в Божью кару, наверное, счел бы это возмездием за то, что сам он украл у меня. Однако аббат Бенедетти ни во что не верил. Я своими ушами слышала, как он с удовольствием повторяет остроту королевы Кристины: мол, святоши разграбили Рим куда основательнее ландскнехтов. Родительское ханжество сделало его бесчувственным: мне случалось видеть, как он, уважая внешние проявления религии, публично молился и занимался благотворительностью, но Бога в его жизни не было, и я никогда не слышала от него ни слова веры: ни во времена чумы, ни у смертного одра матери, синьоры Лючии, ни даже когда слег он сам. «Свою мужественность, – признался он мне однажды ночью, – я пожертвовал человеку, Мазарини, но никак не Богу».

А кража его заключалась всего в одном абзаце. В девяти строчках, разбивших мне сердце. «Здешняя архитектура совершенно не похожа на другие и идеально подходит для загородной резиденции, где, как правило, ценятся красота и разнообразие. Здание было полностью выстроено синьором Базилио Бриччи, архитектором и художником исключительного ума, которому точными и обоснованными суждениями помогала сестра, синьора Плаутилла, известная художница, также внесшая свой вклад в украшение сего дома кистью, о чем будет сказано в свое время».

«Неприятная история, – бросил Базилио. Он уже успел пролистать путеводитель в доме адвоката Картари, однако мне ничего не сказал. – Но не придавай ей слишком большого значения: подумаешь, путеводитель по вилле аббата, кто там его прочтет? А вот на путеводители по достопримечательностям Рима для путешественников обратить внимание стоит. После античных руин, базилик и дворцов все они посвящают отдельный том виллам. Этот жанр набирает популярность и очень хорошо продается, так что напечатано их будет еще великое множество, и правда так или иначе откроется. Не позволяй горечи от упущенных возможностей омрачить твое прошлое. Сколько всего ты сделала для аббата Бенедетти – того, о чем знают все? Наверное, у него были причины. Может, это он так меня пытался продвинуть?»

Но мне подобное объяснение показалось сомнительным. Эльпидио в самом деле помог Базилио, назначив его техническим экспертом, бригадиром, и тем самым позволив присутствовать на строительстве виллы Бенедетта не только в качестве бездельника, дилетанта или обузы. Приписав ему навыки, которыми Базилио не обладал, аббат даровал моему брату профессию. И престиж. Когда об этом стало известно, его избрали церемониймейстером академии Святого Луки, а спустя некоторое время вернули и членство. Иначе говоря, римские художники, скульпторы и архитекторы снова приняли его в свои ряды не потому, что вынуждены были подчиниться благоприятному для Базилио вердикту суда: они сделали это по собственной доброй воле. Замечу, однако, что на это ушло целых тринадцать лет, а к тому времени у Базилио появились другие покровители.

Когда князь Анджело Массимо поручил ему расписать фризы каминов в семейном дворце у подножия Капитолийского холма, Базилио сумел сразу расположить к себе его брата Франческо и, в надежде получить заказ еще и на роспись верхнего этажа, засел за римскую историю, пытаясь отыскать подходящие сюжеты для прославления подвигов благородных предков семейства Массимо. Епископ Капобьянко назначил его придворным художником, позволив устроить в своем дворце в квартале Парионе мастерскую. Шестидесятилетний епископ Лакедонии и датарий Тайной апостольской пенитенциарии, страдающий катаром патриций родом из Беневенто, он страстно увлекался театром, но всячески уклонялся от пастырской заботы о своей епархии, которую так ни разу и не посетил, а в итоге и вовсе передал другому князю церкви, оставив за собой лишь титул епископа-эмерита и причитающуюся пенсию. Юный же племянник хозяина, тоже священник, патологически увлеченный археологией и древней историей, был начитан, чудаковат и дотошен не меньше самого Базилио. В общем, жизнь в столь тесном соседстве с двумя родственными душами пришлась моему брату по душе.

Став членом Академии Инфеконди, объединявшей писателей, драматургов и поэтов, он при поддержке новых знакомых наконец смог начать переиздание произведений нашего отца, включая и его неопубликованные работы: несколько сравнительно известных авторов даже посвятили Бриччо хвалебные сонеты, в которых отца сравнивали с Плавтом, Софоклом и Аполлоном. Более того, когда мы с Базилио вместе расписали капеллу братства Святейшего Причастия, что близ Святой лестницы, каноники Латерана заказали ему лестницу для базилики Святого Иоанна, тем самым публично признав, наконец, за ним роль архитектора, которую Базилио долгие годы приписывал себе незаслуженно. В общем, теперь он был уже не просто моим братом. Но это не делало его архитектором виллы Бенедетта.

Безграничная печаль терзала мое сердце. Сидевший напротив Базилио не поднимал глаз от тарелки. За столом орехового дерева – в большой зале квартиры на третьем этаже дома по Страда Нова ди Сан-Франческо-а-Рипа, куда вся семья перебралась несколько месяцев назад, – мы были одни. Маргерита оказалась права: вид из окон был чудесный – аж до самой реки. Правда, насладиться им ей так и не удалось.

Она скончалась в возрасте двадцати лет, всего пару недель спустя после нашей прогулки. Во сне. Мы допоздна засиделись за рисованием в моей мастерской и, лишь когда глаза утомились от тусклого света, отправились спать. «Спокойной ночи, Плаутилла», – сказала она, закрывая дверь. Я обнаружила ее только утром. Постучала – она не ответила. Я постучала громче, пожурила ласково: «Уже поздно, соня! Ты ведь обещала сегодня пойти со мной в мастерскую! Я уже готова, даже принесла тебе два пончика, они еще теплые!» Маргерита все не отвечала. Я открыла дверь и вошла. В комнате пахло пудрой и крепким сном. Щека на подушке, рука поверх простыни, волосы распущены – казалось, племянница еще спит. Но больше она не проснулась.

Эти дома, соединенные вместе, подобно рыбьему хребту, я построила во имя нее – и того обещания стать ближе, которое мы так поздно друг другу дали. И сама перебралась в эту квартиру – пускай жить так далеко от центра Рима для нас, никогда не державших кареты, было неудобно – чтобы привезти сюда частицу той девушки, которую я непременно бы полюбила и которая полюбила бы меня. Той, что будет рядом, когда я стану слишком стара, чтобы работать, той, кого я оставлю среди живых, когда придет мой срок. Той, что будет помнить обо мне, о нас.

Присев на кровать рядом с недвижным телом Маргериты, чтобы еще хоть миг побыть с ней наедине, прежде чем сообщить Онофрио, позвать Базилио и проститься навеки, я вспоминала отчаяние Альбины, потерявшей Теодору, и эти чудовищные слова: «Я приношу их в этот мир только для того, чтобы они умирали». Тогда я ее осуждала – но что я знала? Никто из детей моей сестры не выжил.

В наступающем веке не будет ни Бриччо, ни Бриччи. Мы с Базилио уйдем, не оставив наследников. Мы держались вместе, тесно переплетясь, как обвивает вяз виноградная лоза. Каждое утро монахи из церкви Святого Франциска заставали нас в капелле Альбертони. Нам нравилось начинать день с приветствия блаженной Людовике, одной из последних скульптур Бернини: спустя много лет он вновь обратился к женской фигуре. И, хотя мастер создал ее по заказу папы Альтьери всего за несколько месяцев, согласившись к тому же на постыдный гонорар (а за вычетом стоимости мрамора – и вовсе бесплатно, лишь бы его брат, пойманный на изнасиловании шестнадцатилетнего юноши, которому к тому же нанес непоправимые увечья, был отозван из ссылки), эта статуя вышла достойной его «Дафны» и «Святой Терезы». Знатоки хвалили выдающуюся работу рашпилем, передающим грубость рясы, и буравом для имитации кружева на подушке. Но мы особенно высоко оценили деталь, другими даже не замеченную: матрас, на котором возлежала Людовика. Любовно обточенный шпунтом, скарпелем и троянкой, мрамор в самом деле напоминал шерсть, мягкую стеганую поверхность, настолько реальную, что на ней так и хотелось преклонить голову. Бернини облагородил предмет повседневного обихода, ведь искусством может стать все вокруг. Этот матрас примирил нас с нашей историей и с нами самими. Потом Базилио брал меня под руку, и мы неспешно возвращались домой.

Два умиротворенных пожилых художника. Мы жили так, как хотели. Будучи, несмотря на возраст, вполне еще в добром здравии, оба занимались проектами, которыми были страстно увлечены. Оба могли себе позволить работать не ради денег. В 1674 году я продала право пользования домом на острове Тиберина, и на вырученные пятьдесят скудо мы купили пару лет свободы. Нужно было только проявить благоразумие и не слишком заживаться на этом свете. Чуть позже Базилио согласился на «низшую ставку», то есть на ничтожный гонорар в сотню скудо, за росписи в палаццо Массимо, подарив себе возможность вывести в свет молодого партнера и на протяжении пятисот десяти дней, практически исключительно ради собственного удовольствия, изображать лошадей, верблюдов и крокодилов.

Мы неплохо ладили, одевались с изысканной строгостью и раз в месяц могли позволить себе телятину, доброе вино, а иногда, под настроение, жареных перепелок или куропаток. В беззаботные годы папства Климента IX – обаятельного старика Джулио Роспильози, еще во времена Барберини проявившего себя на ниве стихотворной драмы, который всех желал видеть такими же веселыми, как он сам, и разрешал праздники, танцы и комедии, – всю карнавальную неделю мы работали только по утрам, а вечерами ходили в театр. Потом, когда на виа ди Тординона открылся первый государственный театр, мы купили билеты в ложу и вместе радовались новшеству – женщинам на сцене. Аплодируя актрисам и певицам, я вспоминала, как в детстве мы с Альбиной тайком читали по ролям пьесы и представить себе не могли, что однажды женщины вроде нас смогут выйти на сцену, чтобы произнести или пропеть перед публикой слова любви и беспрепятственно играть чужие роли именно потому, что теперь могли быть собой. Оставалось только поблагодарить жизнь за то, что она позволила мне стать свидетельницей подобных перемен. Правда, впоследствии Иннокентий XI – моралист, известный как «папа Нельзя», – ради спасения наших душ запретил спектакли и вынудил нас слушать только духовную музыку.

Впрочем, Базилио радовался и этому – он сам сочинял оратории и гимны, поскольку, как и отец, считал себя не только художником, но и математиком, писателем, музыкантом, – так что скучно нам не было. Мы общались с лютнистами и органистами, писателями, адвокатами, врачами и университетскими профессорами; нам оставляли лучшие места на празднике в честь святого Луки, на церемониях и собраниях Академии; меня приглашали участвовать в ежегодных выставках, где художники демонстрировали свои работы публике, получив возможность продавать картины напрямую – что тоже было новшеством, немыслимым еще пятьдесят лет назад, – причем мои картины всегда попадали в ряд наиболее уважаемых мастеров. О понесенных утратах, о наших девочках мы не говорили.

Как и Эльпидио. Впрочем, у него хотя бы оставалась еще одна Бенедетта – из плоти и крови, а не из холодного камня. Я не знала, что сталось с дочерью Гауденцио – как, по правде сказать, не знала я и о судьбе ее матери-блондинки, которая исчезла еще до родов, оставив по себе лишь легкий аромат вербены в принадлежавшей ей некогда комнате. Братья Бенедетти отдали новорожденную деревенской кормилице, а забирать не стали. Я знала о ее существовании, поскольку время от времени замечала, как прачка несет управляющему корзину свежеотбеленного детского белья или как служанка забирает у посыльного блузы, разноцветные платьица из струящегося шелка или шерсти, лифы из тафты, сандалии-пьянеллы или крошечную пару расшитых туфелек. Саму девочку я видела лишь однажды.

В тот день меня не должно было быть в городе: Эльпидио устроил мне поездку в Тиволи, чтобы осмотреть порфировые плиты, найденные в окрестных раскопах и, по его сведениям, выставленные на продажу. Именно такой красный мрамор – достойный египетских фараонов и римских императоров, а значит, и короля Франции и его самого – аббат мечтал использовать для облицовки колонн капеллы Святого Людовика. Но в десяти милях от Рима, на крутом повороте, карета опрокинулась и свалилась в канаву. Я хоть и перепугалась, но осталась невредима, а вот ось обломилась, и колеса разлетелись на куски. Обратно в Рим меня подвезли на шаткой колымаге два немецких студента из «Сапиенцы», восторженные любители древностей, как раз возвращавшиеся с виллы Адриана.

Едва переступив порог, я услышала пронзительные девчоночьи крики, доносившиеся из сада. Вирджиния играла с попугаем, сидевшим на краю колодца. Птица – экзотическая диковинка, которой Эльпидио решил себя побаловать, – была огненно-алой, девочка же – иссиня-бледной, с тощими ножками, торчащими из-под передника, черными косичками и мышиным личиком. Усадив на одну руку попугая, а другой сжимая куклу, она прискакала к Эльпидио, робко обратившись к нему «синьор аббат». Тот взял куклу, повертел в руках, явно не понимая, что с ней делать, и вернул малышке. Птица, неразборчиво проорав какую-то фразу – научить ее говорить так никто и не смог, – вспорхнула на лоджию.

«А куда делась младшая Бенедетти?» – поинтересовалась я несколько дней спустя, снедаемая любопытством: с тех пор я ни разу не слышала ее голоса. «О, Бога ради! – воскликнул Эльпидио. – Вернулась туда, откуда пришла. Этот дом не для детей. Я до сих пор повсюду нахожу заколки, клочья шерсти от набивки, а под столом – гниющие огрызки». «Она же ребенок, – улыбнулась я. – А дети – это главное, понимаешь? Они устраивают беспорядок, всё вокруг ломают: такое уж у них ремесло. И одновременно дают нам понять, что, по сути, в мире нет ничего постоянного или по-настоящему нужного».

«Что за бабскую чушь ты несешь, Аристотель?.. Я всю жизнь терпеть не мог детей, а уж это пугало – и подавно! Она мне противна! Видеть ее не желаю!» Меня поразила его запальчивость: с таким отвращением говорить о Вирджинии, названной в честь его собственной бабушки, тетки да и прочих женщин семьи Бенедетти испокон веков! Вирджинией он назвал бы и собственную дочь.

Когда Гауденцио умер – спустя всего через пару месяцев после Маргериты, – я позволила себе спросить Эльпидио, что будет с ребенком. «Почему бы не забрать ее к себе? Ты лишился матери, лишился брата, Вирджиния – последняя из родни, кто у тебя еще остался». «Я аббат, духовное лицо, мне почти шестьдесят! – он был потрясен, словно я настаивала на очевидной нелепости. – Кроме меня, секретарей и служанки, в доме нет ни одной женщины. Я не смогу позаботиться о девочке. И потом, внебрачная дочь этого мерзавца Гауденцио не должна унаследовать мое состояние: оно принадлежит Франции. Это закон чести, и он превыше закона крови. Сердце велит лишь позаботиться о ней по-христиански. Не более».

И Эльпидио сдал ее, словно сундук, в интернат Святой Евфимии, что на форуме Траяна. Отдал сорок скудо вступительного взноса, отплатил годичное содержание, поручив секретарю каждые шесть месяцев вносить деньги на счет, и больше ее не видел.

Вновь мы заговорили о ней лишь однажды, после заупокойной мессы по Маргерите, которую я заказала в первую годовщину ее смерти. Базилио по моей просьбе написал музыку. Чистые голоса хора юных кастратов взлетали до головокружительных высот. Маргерите бы понравилось. Пение было ее единственным развлечением. Мы сидели на скамье в первом ряду моей церкви Святого Власия. А она, бедняжка, лежала прямо у нас под ногами, под одной из плит пола, не обозначенных даже памятной доской. На протяжении всего концерта Эльпидио держал мою руку в своей. И в конце, не обращая внимания на певцов, обнял меня. «Все, что я говорил о Вирджинии, неправда, – шепнул он. – Я прогнал ее с глаз долой, потому что не в силах вынести простого и очевидного факта: она не твоя, не наша дочь».

В мастерской Джована Франческо Де Росси, где Эльпидио оценивал ход работы над лепниной для нашей капеллы (херувимы, несущие корону, были изящны, ангелы, поднимающие занавес, – несколько искусственны, зато две женские фигуры, предназначенные для главной арки, – восхитительны, чисты и бесстрастны, как и положено божествам), я без обиняков спросила: зачем он солгал о вилле Бенедетта? Зачем лишил меня материнства, авторства моего собственного творения?

«Вилла Бенедетта твоя и всегда будет твоей, – ответил он, задержавшись, чтобы коснуться чуба на бритом, будто у каторжника, черепе единственной мужской фигуры во всей капелле. Вознесясь на вершину колонны, этот демон, поверженный Религией с крестом на груди, навечно останется на грани рокового падения во тьму. Аллегория более чем прозрачная. В лице дьявола – кем бы он ни был – читалось отчаяние. Веккьетта, суровый тосканец, обычно без тени оригинальности высекавший в мраморе святых и усопших кардиналов, превзошел самого себя. – Но мир пока не готов принять женщину, возводящую дом для мужчины. Капеллу – да, ведь это душа, приношение Господу Богу, мольба о прощении за совершаемые нами грехи, за все то зло, от которого мы отрекаемся. А дом – это тело. Там, на вершине холма, я живу внутри тебя. Это слишком интимно, чтобы делиться. И потому должно остаться между нами».

Я поняла, но так и не простила. Продолжала на него работать, завершила все начатые проекты. Была рядом, когда капеллу Святого Людовика наконец освятили, но ни разу не зашла навестить, когда он заболел. И наедине мы больше не оставались.

Эльпидио не было со мной и в день моей встречи с кавалером Бернини – увы, слишком поздней. В 1671 году, после четырехлетнего перерыва, под руководством Карло Фонтаны возобновилось строительство церкви Девы Марии на Святой горе. Однако к 1674 году за дело взялся уже сам Бернини вместе с любимым учеником и самым верным соратником, Маттиа де Росси. Кавалер был уже в летах, и церковь стала его последней архитектурной работой, но ум Бернини, открытый и восприимчивый к меняющимся вкусам, по-прежнему искрился разнообразными замыслами. Всю жизнь он старался вывести формулу наилучшей «композиции», то есть взаимопроникновения архитектуры и скульптуры, что и делало его статуи и капеллы столь непохожими на другие, теперь он, казалось, пытался вернуться к чистоте архитектурного языка. Спроектированная им лантерна словно парила в воздухе. Он также изменил форму купола над апсидой, где после торжественной церемонии окончательно обрела пристанище моя «Мадонна».

Над главным алтарем с ноября 1677 года работал Маттиа де Росси. Он спроектировал нишу, обрамленную четырьмя колоннами из имперского зеленого мрамора с белыми коринфскими капителями и увенчанную таким же беломраморным тимпаном. Кармелиты, титуляры церкви, сообщили мне, что на скатах Филиппо Каркани разместит двух лепных коленопреклоненных ангелов. А когда я пошла взглянуть на эти маневры, то застала за рекогносцировкой и самого кавалера.

Эльпидио как-то рассказывал, что 13 августа 1665 года – по странному совпадению, в день моего рождения – в роскошную залу дворца Мазарини в Париже, где Бернини ваял мраморный бюст Людовика XIV, явился проследить за его работой сам король. Монарха сопровождали четыре десятка свитских, к которым вскоре присоединился и барон де Блюменталь со столь же многочисленной делегацией аристократов, прелатов и дипломатов. Бернини вынужден был скрыть раздражение и продолжил заниматься августейшим носом. Он по-прежнему не был уверен, насколько живой кажется скульптура, отражает ли она кипучую энергию и надменную властность модели. До сих пор ни одна работа не стоила ему стольких усилий.

С момента прибытия Бернини в Париж Поль Фреар де Шантелу – тот самый, которого Эльпидио двадцатью пятью годами ранее водил по Вечному городу, – записывал все его изречения: как правило, высокопарные максимы о жизни и искусстве или суждения о других художниках, порой весьма язвительные. Дома Шантелу благоговейно переписывал их в дневник, чтобы увековечить мысли и мнения величайшего художника нашего века. Их цитировали и повторяли, словно пророчества оракула.

Бернини обрадовался, обнаружив среди гостей аббата Сен-Кале, родственника министра де Лионна: с Югом де Лионном, секретарем Мазарини, которого кардинал произвел в дипломаты и отправил послом в Рим, предложив поселиться в своем квиринальском дворце, он был прекрасно знаком и на прощание настоятельно просил аббата целовать ручку его жены.

Пола Пейен считалась одной из самых блистательных дам французского двора. Пылкая и дерзкая красавица, склонная к мотовству и авантюрам: Бернини утверждал, что ни одна женщина в Италии не сравнится с ней остротой ума. Он показывал мадам чертежи Лувра – и с изумлением выслушивал ее меткие замечания. «Я знаю, – шепнул он аббату Сен-Кале, но так, чтобы слышали все, – лишь двух женщин, сведущих в искусствах, ниву которых возделываю (имелись в виду скульптура и архитектура): королеву Шведскую Кристину и мадам де Лионн».

Забывчивость маэстро меня не удивила – разве мог он упомянуть перед королем, свитскими, бароном и аристократами столь высокого ранга простую римлянку? – но задела. Кавалер был знаком с моими работами. Эльпидио показывал ему планы виллы Бенедетта и даже приглашал осмотреть здание, к отъезду Бернини в Париж уже почти достроенное.

И вот теперь мы сошлись в святая святых «моей» церкви – хотя и «его» церкви тоже. Я прекрасно знала гигантские колонны, возведенные рабочими в портике. Я даже ходила по ним, когда сносили колокольню базилики Святого Петра.

Не помню, кто нас друг другу представил, но мне сразу показалось, будто я знаю его целую вечность. Уверена, Бернини чувствовал то же. Он галантно взял меня под руку, чтобы я, не дай Бог, не рухнула на пол, загроможденный арматурой, балками и строительным мусором. Неуверенно ступая из-за старческих болей и ломоты в коленях, мы медленно добрели до главного алтаря. Свет, струившийся сквозь огромные окна недостроенного купола, освещал «Мадонну с младенцем». В центре антаблемента выделялась золоченая надпись:

«Кавалер Бернини, для меня огромная честь, что папа разрешил повторно использовать ваши колонны для фасада церкви Девы Марии», – сказала я, пока мы задумчиво разглядывали слово «вечные», слегка вскружившее нам, старикам, голову. «Дражайшая синьора Бриччи, – ответил он с некоторой иронией, которую предпочитал скрывать от сильных мира сего и которой давал выход лишь в присутствии равных, – теперь мое единственное поражение предвосхищает ваш успех – первый, но далеко не единственный. – И, усмехнувшись, добавил: – Таким образом, уж простите за грубость, я вам больше ничем не обязан».

Людовик XIV обожал ездить верхом. Возможно, это и стало причиной его болезни. Или, может, верховая езда лишь усугубила проблему, вызванную многочисленными клистирами. Как бы там ни было, к сорока восьми годам анальная фистула мешала ему не только сесть в седло, но и ходить, вынуждая передвигаться в портшезе. А ведь тело короля есть тело государства: недуг ослаблял и то и другое.

Сотни врачей и хирургов предлагали королю свои услуги, прописывая всевозможные препараты и средства (припарки, травы, пластыри), хирургические операции, иссечения, резекции, ампутации. Они рисковали угодить в Бастилию, а то и лишиться головы, но надежда на удачу придавала им смелости. Придворные врачи колебались, отговаривая монарха от опасной затеи – отчасти из желания сохранить свои посты, – но затем один хирург, некто Феликс, сумел убедить короля в необходимости операции, равной которой никто прежде не делал.

Вернее говоря, он в течение нескольких месяцев проверял новую технику на семи десятках незадачливых подданных, бесплатно и безропотно предоставивших свои сфинктеры во славу короля. Многие из них так больше и не встали с операционного стола. Однако в конце концов Феликс научился применять новый изогнутый скальпель, который позволял ему иссекать фистулу, не вскрывая анус. В неведении – и на почтительном расстоянии – держали даже самых доверенных слуг. Хирург оперировал Людовика XIV в строжайшей тайне, в присутствии лишь его последней фаворитки, мадам де Ментенон: целых три часа он трудился над королевским задним проходом, специально для этой цели растянутым безо всякой анестезии. Людовик XIV выдержал. Стойкости его учили с самого детства, когда они с матерью, опасаясь фрондистов, вынуждены были бежать из Парижа. Еще одно вскрытие, несколько месяцев на выздоровление – и стало совершенно ясно, что проблема решена. Феликс обрел богатство и место в сонме придворных врачей, а Король-Солнце – здоровье. Весть о его исцелении широко разнеслась по всему королевству и была отмечена празднествами, балами и концертами. Эльпидио тоже не упустил шанса.

В отличие от обычной своей практики, он не стал нанимать декораторов, архитекторов или постановщиков, а решил, с позволения французского посла, кардинала д’Эстре, от начала до конца создать спектакль сам. Более того, бросил вызов погоде с ее весенними дождями, выбрав прохладный апрельский вечер 1687 года.

Представление было решено устроить на склоне между церковью Пресвятой Троицы и расположенной прямо под ней пьяцца ди Спанья – как раз там, где Эльпидио мечтал возвести лестницу. По правде сказать, от проекта он так и не отказался: незадолго до того Базилио рассказал, что, с учетом отсутствия средств, аббат выставил на продажу виллу Бенедетта, запросив за наше творение тридцать тысяч скудо. Возможно, таким образом он хотел покончить и со всей нашей историей: вилла была весомым напоминанием о радостях той далекой эпохи, которая теперь ничего для него не значила. Узнав, что покупателя не нашлось, я испытала облегчение.

Но лестницу он все-таки построил – пускай лишь на день. Фасад церкви украсили пышными арабесками, гирляндами, листвой: по склону тянулись пандусы и скальные уступы; правда, аллегорические статуи, ангелы, канделябры на сцене и обрамляющие ее обелиски были из папье-маше, зато уж огни тысячи свечей, факелов и ламп, порой упрятанных внутрь апельсинов и лимонов на высаженных им у подножия холма деревьях, – самыми настоящими, а потоки воды, что струились из сосудов в руках статуй, изображающих реки Франции, сливались в полноценный каскад. Мелодия для труб, литавр, корнетов и струнных, исполненная музыкантами со сцены на площади, взлетала к небесам добрых три четверти часа, заставив толпу благоговейно умолкнуть.

Сам Эльпидио тоже стоял на сцене. Одетый в черное, с дирижерской палочкой в руке и в шляпе, кисточки которой покачивались при каждом движении, он был похож на волшебника в кукольном театре. А я, стоя за оградой, его придумки рассматривала через зрительную трубу. На сей раз Эльпидио все спроектировал сам. Я обнаружила рог изобилия – переработку нашего «Счастья», с купидонами и аллегорической фигурой Славы. Но подлинным шедевром стала «Вечность»: величественная женская фигура, восседающая на триумфальной колеснице, чьи три лица символизировали прошлое, настоящее и будущее. Вокруг ее левой руки обвивался змей уроборос, пожирающий собственный хвост, – ведь начало есть и конец всего сущего, а омега – альфа жизни.

Едва умолкла музыка, грохнули петарды, а когда ветер унес эхо, завертелось огненное колесо на шестьсот спиц. Один из моих соседей, восхищенный необычностью изобретений и техническим совершенством зрелища, то и дело отпускал восторженные комментарии. Базилио заметил, что посмотреть и впрямь было на что: подобного празднества Рим давно не видел. Сам покойный кавалер Бернини – и тот не сделал бы лучше. А после зажгли фейерверки, и я увидела, как по небу, словно метеор, пронеслась колесница Вечности.

Когда торжество на площади закончилось, сотни людей двинулись к Яникулу. Эльпидио распахнул ворота виллы Бенедетта. Он был намерен оставить в истории зрелищ неизгладимый след. Римские празднества традиционно вызывали изумление и требовали внимания, но не участия. Предполагалось, что публика станет восхищаться – а в некотором смысле и обожать – тех, кто все это устроил. Каждый шаг был прописан заранее, каждый символ истолкован, сама свобода зрителя ограничивалась творческим порывом автора. Кто бы и под каким бы предлогом – будь то смерть святого или прославление полководца, сражавшегося за веру, – ни устраивал зрелища, публика покорно следовала его воле.

В тот апрельский вечер вилла Бенедетта была убрана шелковыми полотнищами, освещена сотнями факелов. Слуги в ливреях кланялись гостям, словно вельможам, приглашенным ко двору. Простонародье, до сих пор вынужденное разглядывать виллу с улицы, с любопытством стекалось к дому аббата. Как мне потом рассказывали, римляне блуждали по парку до самого рассвета. Срывали с ветвей груши и айву – и тут же поедали. Кто-то стащил со стены лоджии одну из терракотовых сирен. Кто-то нырнул в чашу фонтана.

Я же так и осталась у подножия холма. В глазах по-прежнему мелькали отблески света на воде, яркие огни. Мое искусство говорило со зрителем через цвет и камень – осязаемые, зримые формы, Эльпидио завораживал зрителей тем, чего не удержать, не потрогать руками. Вся наша история была построена на контрасте материального и эфемерного. И я понимала, что это зрелище – ее гранд-финал, апофеоз.

Распорядителя торжества окружали десятки людей, и мне пришлось дождаться очереди, чтобы его поздравить. «Как же так, дорогая? – молвил он с искренним сожалением. – Я ведь оставил для тебя место в ложе! Почему ты не поднялась?» «В толпе было куда лучше, – ответила я. – А среди владык мне всегда неуютно». «Мне тоже!» – расхохотался он, как нашкодивший мальчишка. «О, его прекрасные зубы!» – с болью в сердце подумала я, отводя взгляд. Те, которыми он щеголял сейчас – крупные, белее слоновой кости, – выглядели безупречно, но не были его собственными.

Д’Эстре пригласил кардиналов Священной коллегии, римских и чужестранных аристократов, а также, как водится, великое множество дам и кавалеров перекусить во французское посольство. Эльпидио передал приглашение и для меня. «Я должен идти, – сказал он. – Подожду тебя там». Я ответила, что непременно к нему присоединюсь, вот только отыщу Базилио, которого потеряла из виду. Но в тот же миг поняла, что никуда не пойду. Что это последняя наша встреча.

И все же я предпочла проститься с Эльпидио именно так, в порыве мимолетной радости от выдуманного им земного Счастья – никак не меньше. Когда аббат садился в карету д’Эстре, я уже шла прочь по опустевшей площади, усыпанной шелухой от тыквенных семечек, конфетти и шариками мимозы, размышляя о том, что никогда не изгладится из моей памяти: о пламенном солнце, символе этого – и нашего общего – торжества. Сперва над церковью показались первые его лучи, затем оно вышло целиком, поднимаясь все выше, такое яркое, что больно глазам. Застыв там, над горой, явно видимое из любой точки города, выше всего сущего, оно сияло в римском небе всего несколько мгновений, а после исчезло.

Последние годы жизни аббата были наполнены горечью. Немногие остатки сил он тратил на то, чтобы вернуть сбережения, которые доверил одному банкиру – и потерял, когда тот объявил себя банкротом. Пришлось даже уволить нескольких слуг. Эльпидио был уже слишком болен, чтобы жить на яникульской вилле, и более не покидал дворца на виа ди Монсеррато. В конце ноября 1690 года его секретарь передал мне записку, нацарапанную нетвердым, практически неразборчивым почерком. В ней Эльпидио настоятельно просил дражайшего Аристотеля не верить слухам о прогрессирующем ухудшении его состояния: с честью выйдя из множества сражений, он непременно одержит победу и в этом. Так что беспокоиться мне не стоит. Конец – это начало. Он обо мне позаботится. Как и всегда.

О его уходе я узнала от нотариуса: ни слуга, ни секретарь сообщить не удосужились. Я даже на похороны не попала. Нотариус Оттавиано, пригласивший меня на оглашение завещания, сообщил, что Эльпидио мирно скончался в своей постели, помазанный священным елеем. Его похоронили в нашей капелле Святого Людовика: долгие годы, устраивая пышные похороны покровителей, он стремился показать миру, насколько роскошна в Риме погребальная церемония – по сути, единственное зрелище, достойное этого бессмертного города, притом от начала до конца куртуазное. А сам предпочел уйти без публичного прощания с телом, без фанфар и помпы, при свете всего лишь шести свечей, как простой римлянин.

Нищим своего (и моего) приходов он оставил милостыню, доходы от аббатства и пенсию – приживалам в Байе, движимое имущество, в память о сестре Евфразии, – монахиням обители Святого Иосифа, а виллу Бенедетта – герцогу Неверскому Филиппо Манчини, наследнику славного Мазарини, которому Эльпидио имел честь служить на протяжении двадцати пяти лет, вернув тем самым хозяину все, что никогда не считал своим.

Этому племяннику – смазливому, легкомысленному и ленивому, – кардинал не доверял: уже в совсем юном возрасте тот успел доставить дяде немало хлопот, ввязавшись вместе с ровесниками-аристократами в некую богохульную оргию, что вынудило Людовика XIV заточить всех ее участников в крепость Бризах. Однако Мазарини все же оставил ему как единственному выжившему кровному родственнику мужского пола свои дворцы в Риме и Париже, а также значительную часть наследства, что позволяло Манчини жить как заблагорассудится. Филиппо посвятил себя путешествиям – он ни за что на свете не пропустил бы карнавала в Венеции или Риме, – удовольствиям, поэзии и любви. В общем, герцог Неверский был эпикурейцем и распутником.

За время этих буйных римских похождений Эльпидио прекрасно узнал герцога. Разумеется, до него доходили слухи, обвинявшие Филиппо в кровосмесительной связи с красавицами-сестрами, Марией и Гортензией, которым он позже помог избавиться от порочных мужей, и того хуже: поговаривали, будто Манчини заразил Месье – герцога Орлеанского, брата Короля-Солнца, – итальянским пороком, помог ему отравить жену и с одинаковой легкостью водил дружбу как с принцами, так и с преступниками. Но однажды аббату попали в руки его стихи, ходившие по Парижу в списках и весьма ценимые самыми изысканными придворными писателями и аристократами. Должно быть, Эльпидио решил, что человек, с такой беззаботной легкостью относившийся к жизни, идеально подходит для его литературной виллы.

Через год после смерти аббата Филиппо Манчини, герцог Неверский, некоторое время прожил там с женой, свояченицей и развеселой свитой парижан, а затем вернулся во Францию.

Оглашение завещания заняло почти час. Эльпидио расплатился со всеми, кому, по его мнению, был должен или хотел оставить что-нибудь на добрую память: с послами, кардиналами, аббатисами, монашками, прелатами – бесконечный список знатных фамилий, включая и молодых аббатов, бенефициаров святого Петра, и простых священников, а также личного счетовода и садовника. Каждому досталось согласно рангу: миниатюрная копия «Андромеды» Бернини, полотна Прокаччини и Спаньолетто, копии Гвидо Рени и Рафаэля, терракотовые модели Альгарди, Доменико Гвиди и Бернини, фантастический картонный макет лестницы на пьяцца ди Спанья, установленный в свое время в саду виллы Бенедетта, витраж «Юдифи», миниатюры, зеркала, часы, ноты, винные погребцы, графины, фарфор, карета, виньетки, обои, расписанные цитрусами, и другие, из тафты, конторка из смоковницы, требник, серебряная шкатулка для перчаток, бочки из винокурни. Некоторые имена были мне знакомы, других я никогда не слышала. Общее число, должно быть, перевалило за четыре десятка: география, археология и иерархия всей его жизни.

Меня – синьору Плаутиллу Бриччи – он упомянул лишь в первом параграфе, где, перечислив пожертвования и указав, как их распределить, приступил к распоряжениям относительно имущества и просил церковь Святого Людовика, которой оставил право собственности на недвижимость в Трастевере, до конца моей жизни «проявлять любезность» в отношении арендной платы за квартиру, которую мне подарил.

Больше – ничего.

И все же я покидала контору нотариуса, не тая обиды на ту мелочную прагматичность, едва ли не крохоборство, с которой Эльпидио убеждал новых домовладельцев выказать мне, дряхлой развалине, толику милосердия: не следует, писал он, проявлять скупость, «ибо для человека преклонных лет богатства временные сравнимы с богатством вечным». Я была только рада, что он ничего мне не оставил. Как ни странно, само мое отсутствие в списке благополучателей, своего рода кредиторов его благосклонности и дружбы, убеждало меня в том, что Эльпидио и впрямь меня любил. Я не могла совершенно пренебречь деньгами, поскольку слишком хорошо знала цену их отсутствию, но если что от него и принимала, то лишь заработанное собственным трудом, и в дар получать ничего не желала. Как не желала иметь в качестве сувенира обломок той жизни, которую мы не смогли разделить. Если бы Эльпидио обошелся со мной, как со счетоводом, секретарем или садовником, если бы приравнял к прислуге, я посчитала бы это унижением. Но он обошел меня молчанием, и это молчание принадлежало нам одним.

До виллы Бенедетта я добралась в наемном экипаже: садовник Бальдани, узнав меня, распахнул ворота. Только здесь я и могла проститься с Эльпидио. Стояло белесое декабрьское утро, с конька крыши, полностью скрыв статуи на террасе, свисали клочья тумана. Кипарисы успели вытянуться и теперь поглядывали через стену, словно бдительные часовые. На дорожках в парке темнели на фоне свежего снега вечнозеленые листья померанцев. Я шла беззвучно, оставляя за собой цепочку глубоких следов, блуждала, словно призрак, меж герм и пирамид, которых никогда больше не увижу. Понимая, что этот раз – последний, касалась всего вокруг: морщинистой коры лимонов и гладкой – инжира, голых ветвей миндаля и граната, припорошенных снегом круглых апельсинов, а после, уже поднимаясь по ступеням, – мрамора, карнизов, колонн балюстрады. Театр никогда еще не казался мне столь величественным, а нос нашего корабля – столь дерзким. Не считая фонтана, по-прежнему бившего высокой струей, вилла была недвижна, безжизненна, застыв, словно зачарованная, в своей своеобразной, причудливой красоте, такой самобытной, что ее даже не с чем было сравнить.

В воздухе кружили хлопья мелкого, мокрого снега. Статуи на фасаде уже щеголяли вычурными снежными шапками, на их руках поблескивали ледяные перчатки. Все было так, как до́лжно. Я жила, творила. Стоит ли об этом жалеть?

Летом 1692 года, когда мой брат оставил этот мир, я решила навестить Вирджинию Бенедетти, которой уже должно было исполниться двадцать семь. В своем завещании Эльпидио племяннице, как и мне, ничего не отписал, лишь вскользь, едва ли не стыдясь, упомянул ее имя: «Вирджиния, пребывание которой в интернате Святой Евфимии я много лет оплачивал», – однако позаботился о ежемесячной выплате четырех скудо на содержание, а также пожизненном возмещении расходов на «всякие мелочи», буде они ей понадобятся.

В интернат Святой Евфимии принимали дочерей горничных и прачек, служивших герцогиням или маркизам, незаконнорожденных отпрысков клириков, священников и монахов, а также детей ремесленников, слуг и лакеев, оставшихся без родителей. Впрочем, лишь тех, кто мог предоставить рекомендацию значительного лица – и заплатить. Происходило это обычно лет в девять-десять, когда в их целомудренном облике – внешнем, разумеется, – начинали проявляться соблазнительные черты. Вирджинии, однако, не было и пяти.

Я долго ожидала в кабинете келаря. Потом искала ее имя в аккуратно заполненной книге воспитанниц, но так и не нашла. «Ее зовут Вирджиния Бенедетти, – уверяла я. – Она поступила в 1669 году. Уверена, она должна быть здесь!» Дверь была приоткрыта, и сквозь щель я видела, как мимо проходят девочки – неразличимые в одинаковых серых платьях и сандалиях-пьянеллах на деревянной подошве.

Интернат, расположенный близ колонны Траяна, был по-монастырски строг: в конце концов, именно монахини здесь когда-то и жили. Стены коридоров поблекли от пыли, потолки почернели от свечной копоти, штукатурка облупилась, да и в целом здание нуждалось в реставрации. Однако после смерти попечителя, кардинала Барберини, казна оскудела, а желающих ее пополнить не нашлось. Надзирательницы-вековухи, взявшиеся за преподавание, славились непреклонным характером и суровыми голосами, но сами девочки выглядели упитанными и здоровыми. Кроме того, устав интерната запрещал принимать хромых, горбатых, слепых или увечных. Правда, яркая красота тоже могла стать основанием для отказа, в то время как уродство скорее поощрялось, поскольку считалось, что оно способно удержать от разврата. Впрочем, красавицы или нет, без дела воспитанницы не сидели: часы, не занятые физическим трудом, должны были посвящаться делам духовным.

Среди прочих богоугодных заведений интернат пользовался наилучшей репутацией. Холостые ремесленники являлись туда выбирать жен, ведь учреждение гарантировало добродетель воспитанниц. Наш Онофрио тоже поначалу мечтал о женитьбе, но после передумал, решив остаться со мной и синьором Базилио. Если бы я по-прежнему могла позволить себе помощника… Пришлось его отослать. Я отдала парню всю хозяйскую одежду: продав ее, он мог заработать достаточно, чтобы снять жилье и начать новую жизнь.

Девушки, с разрешения интерната вышедшие замуж или нашедшие работу у аристократок, готовых их нанять, могли уйти. Остальным же предстояло остаться в этих стенах навсегда. Именно поэтому я и хотела предложить Вирджинии переехать ко мне.

Наконец келарь захлопнул гроссбух и, понизив голос, сообщил мне, что девочка, очевидно, не была зарегистрирована. У нее нет личного дела, и в книгах посетителей, которые обновляются ежегодно, фамилия Бенедетти не упоминается. «Так значит, ее здесь нет?» – удивленно переспросила я. «Разумеется, она здесь, – усмехнулся тот, лукаво подмигнув. – Но об этом никто знать не должен».

Меня отвели в кабинет настоятельницы, матери Бенетти, – тоже бывшей воспитанницы, судя по благоговейному описанию келаря – весьма сведущей в музыке и литературе. Я присела на краешек потертого кожаного кресла и принялась ждать, нервно, до побеления пальцев, стиснув рукоятку трости и бездумно уставившись в стену. Влажное пятно на ней по форме напоминало лодку. «Почему? – не понимала я. – Раз уж за нее платят, почему не занесли в ведомости?»

Вирджиния возникла из едва заметной двери за конторкой, беззвучно – длинная и тощая, словно марионетка. Застенчиво улыбнулась, присела в глубоком поклоне. Зубы у нее были идеальные.

Мое имя ничего ей не говорило, меня она не помнила, как не помнила практически ничего о своей жизни за стенами интерната. Смотрела с любопытством и тревогой, недоумевая, зачем явилась эта старушка. За двадцать три года у нее еще ни разу не было посетителей.

Я же буквально окаменела на краешке кресла, и слова, что я пришла сказать, застряли у меня в горле. В каждом ее жесте, в ясном, проницательном взоре, в округлости щек и пухлых губах, в ее беспомощной улыбке я видела Эльпидио. «Чем могу вам помочь, синьора?» – пробормотала она. Если кто-нибудь из благотворительниц выбирал себе горничную, их взгляды неизменно скользили мимо. Да и для того, чтобы стать компаньонкой какой-нибудь дамы, Вирджиния была недостаточно хороша собой. Глядя на себя их глазами, она видела то же, что видели они: крайнее, непоправимое уродство. И даже сейчас, стоя передо мной, она невольно заламывала руки, пытаясь унять дрожь.

В моей потрясенной душе ярость боролась с отчаянием. Я, значит, слишком нежная, слишком эксцентричная… А ты, ты? Что ты сотворил с моей жизнью?

«Синьора Бриччи, известная художница, подыскивает компаньонку и подумала о вас, – вмешалась настоятельница. – Она утверждает, что знала ваших дядю и отца. Не желаете сами сообщить ей, что состояние вашего здоровья не позволяет вам покинуть интернат?» Бедняжка Вирджиния, елейным тоном продолжала Бенетти, страдает ужасным недугом: может внезапно рухнуть на пол, извивается, корчится в судорогах, пускает слюни – в общем, все признаки «святой болезни»[107] налицо. Ей никогда не позволят покинуть это место: «Поверенный должен был вам об этом сообщить и не заставлять даму столь преклонных лет проделывать такой длинный и тягостный путь».

Вирджиния, покраснев от стыда, опустила очи долу и более не смела на меня взглянуть. Я знала, что она чувствует, но в горле стоял комок. «Не могли бы вы оставить нас одних?» – спросила я настоятельницу, пытаясь сдержать чувства. «Простите, нет, – ответила мать Бенетти. – Нашим воспитанницам не дозволяется оставаться наедине с посторонними». «Мне семьдесят шесть! – воскликнула я. – В какое искушение я могу ее ввести?» «Хорошо, – кивнула мать Бенетти, – но только минуту. Вирджинию ждут на розарий Пресвятой Девы Марии, кроме того, сегодня ей предстоит получасовая мысленная молитва».

Скрестив руки, она встала на пороге, оставив дверь открытой. По коридору спешили в трапезную воспитанницы, звук их шагов терялся в мрачной тишине. Одинаково одетые, занятые одним и тем же – изо дня в день, из года в год, навсегда, до самой смерти. Тщательно охраняемые, нетронутые, вычеркнутые из жизни. Вирджиния стояла передо мной, стиснув руки, словно приговоренная. Мне следовало бы ее ненавидеть – и я ненавидела, по правде сказать, ненавидела отчаянно. Она олицетворяла собой ложь всей моей жизни. И в то же время была единственным дорогим мне человеком. «Это не так часто случается, – прошептала она. – Доктор говорит, я опасна только для себя самой».

«Ты знаешь, кто я?» – спросила я, взяв ее за руку. Вирджиния вздрогнула. Она явно не привыкла к чужим прикосновениям: воспитанницы касаются лишь друг друга. «Простите, синьора, но нет. Только я все равно пошла бы. Вы предлагаете мне жизнь, и эта щедрость делает вас в моих глазах благороднейшим из созданий Божьих. Я бы пошла прямо сейчас, немедленно, как есть. Мне нечего забрать из кельи. Даже это облачение – и то не мое: уходящие должны все оставить и уйти с тем, с чем пришли. Но я – порченая, такая уж у меня судьба. Отец-исповедник говорит, я наказана за чужой грех и должна принимать свою кару с радостью, а так-то мне и рождаться не следовало…»

Потом вдруг притянула меня к себе и, с отчаянной, почти пугающей жадностью глядя мне в глаза, погладила по щеке, поправила седую прядь, выбившуюся из-под вуали. «Но почему же вы искали именно меня? Все эти годы я ждала. Ждала женщину. Она не оставила никакого знака, ничего, чтобы суметь меня отыскать – или чтобы я отыскала ее. Но я ее прощаю. Я знаю: она не могла иначе. Так значит, это вы? Вы – моя мать?»

«Закончили?» – обернулась настоятельница, нетерпеливо постукивая ногой. Времени не осталось. «Меня зовут Плаутилла», – сказала я. И больше не смогла вымолвить ни слова.

Дочь Эльпидио умерла в августе 1693 года от последствий травмы головы, полученной при падении во время очередного приступа. Я узнала об этом, когда подарки, что я отправила ей на день рождения, вернулись с запиской: «Отошла в лучший мир». Вирджиния умерла одинокой, но в полной уверенности, что по крайней мере увиделась с матерью.

Дальше рассказывать особенно нечего. В последние годы века священники церкви Святого Людовика Французского то ли подзабыли, то ли просто предпочли не заметить смиренную просьбу аббата и удвоили мне арендную плату. Я к тому времени не работала и, если намеревалась приберечь немного денег на лечение или на сиделку, уже не могла себе позволить подобных трат. Мебель я раздала немногим оставшимся в живых друзьям, одежду – девушкам из интерната Святой Евфимии, книги и отцовские рукописи – адвокату Картари, который передал их биографу Бриччо, кавалеру Мандозио, а свои рисунки и рабочие инструменты – Академии Святого Луки. Потом оплатила отдельную келью в монастыре, в другой части Трастевере, но все же на этом берегу реки, и навсегда покинула дом на Страда Нова ди Сан-Франческо: на закате, одна, сложив немудреные пожитки в тележку, запряженную мулом, как это всегда делали Бриччи.

Отныне течение моего времени не знает ни направления, ни меры. Порой мне случается тешить себя ложной надеждой на жизнь вечную. Да, я становлюсь ниже ростом, сутулюсь, теряю в весе – и тем не менее всех пережила: друзей, родственников, заказчиков. Вот только нового века не понимаю, и никто не поможет мне расшифровать перемены, которые он несет. Другие живущие здесь женщины – двадцать четыре монашки и синьора, что пережила неудачное замужество, но сумела добиться раздельного проживания, – не могут похвастать ни образованностью, ни жизненным опытом. Нам не о чем говорить, так что с ними я почти не общаюсь. Они зовут меня Вдовицей. А я и не против: это определение куда более верно, чем они могут себе представить.

Навещают меня немногие: лишь те редкие любители живописи или архитектуры, что заходят из любопытства, узнать, жива ли я еще, или из желания познакомиться. Со временем их становится все меньше, и через пару лет меня совсем забудут. Однако мысль эта больше не удручает. Время стирает из памяти всякую славу, исцеляет любые раны. Гаснут звезды, солнце каждый вечер уходит за горизонт, все тленное возвращается в землю, удобряя ее, уроборосу нет ни начала, ни конца, я примирилась с природой всего сущего – и своей собственной. И, возможно, именно поэтому наконец-то уверовала.

Я не сомневалась, что никогда больше не покину этой кельи, однако судьба даровала мне еще одну, последнюю ночь под римскими звездами. Земля начала вздрагивать с конца октября. От толчков тряслись стены, падали масляные лампы. А дождливым январским вечером, когда совсем стемнело и я лежала в постели, тряхнуло особенно сильно. Я решила, что прохудившаяся за несколько веков крыша попросту рухнет мне на голову: вот же парадоксальная смерть для архитекторши! На зашатавшихся колокольнях развязались веревки, и колокола всех церквей Рима вдруг зазвонили – одновременно, но каждый по-своему, так громко и мрачно, будто начался Судный день. Священники в ужасе вынесли из посвященной Богородице базилики на Арачели образ Мадонны кисти святого Луки, и толпа преклонила колени, умоляя ее не разрушать Рим. Я же осталась в постели, и мысли мои были только о вилле Бенедетта. Выдержат ли стены? Чем выше здание, тем сильнее оно страдает от толчков, а ведь Бенедетта такая высокая… Но теперь я и не знала, кого расспросить. И успокоилась только несколько дней спустя, когда послушницы упомянули, что разрушены Норча, Каша и Виссо – погибших, должно быть, тысяч пять, а то и больше, дороги завалены, до многих деревень помощь еще не добралась, – однако в самом Риме ущерб оказался незначительным.

Но это был еще не конец. Через две недели – это была пятница, позднее утро – в келье затрясся пол, затрещали стены, и даже сами камни, казалось, издали нечто вроде стона. Что стояло у меня на столе – попадало. Я и сама не смогла удержаться на ногах. Попыталась добраться до двери, но все вокруг вдруг стало зыбким, ненадежным. На сей раз выбраться хотели даже сами монашки: они плакали, кричали, стучали в ворота, умоляя привратника открыть. Что он и сделал – несколько часов спустя. Слух распространился, как пожар, от дома к дому. Я так и не узнала, кто его пустил. Последний толчок, с абсолютной уверенностью говорили соседи, придется на субботний вечер. Людей настоятельно призывали покинуть свои дома. Никто не должен был остаться в четырех стенах. Все римляне – даже пациенты больниц, роженицы, дети – устремились на площади. И я вместе с ними.

Ночь выдалась долгой, морозной. У моста Сикста собралось множество моих земляков: одни в ожидании конца молились, распевали псалмы и гимны, другие играли на гитарах, смеялись, занимались любовью. Я сидела на пеньке: дряхлая синьора, которой хватило ума взять с собой одеяло. Голова шла кругом от разноголосого гама и криков, от запаха зимы и страха. Однако толчка, который должен был уничтожить Рим, так и не случилось. На рассвете сбиры, посланные папой, разогнали нас по домам, и я с легким сердцем вернулась в свою келью. Рим не рухнул. И над ним, на вершине холма, по-прежнему высилась вилла Бенедетта.

Я все еще жива, здорова, в ясном сознании, и мозг до сих пор похрустывает мыслями, хотя дыхание мое стало сбивчивым, и даже поднять бокал стоит мне теперь немалых усилий. Это хрупкое тело больше мне не принадлежит, оно не чувствует солнечного тепла, словно зима все никак не кончится, не помнит ни удовольствия, ни боли, хотя и в обморок я больше не падала; зрение не позволяет мне читать, но писать я могу. И каждый день в моем окне открывается один и тот же мирный пейзаж: краешек церковного фасада и клочок неба. Только цвета непрерывно меняются – у каждого часа, каждого времени года свой окрас, не похожий на другие и вместе с тем постоянный: роза, фиалка, амарант, лазурь, пепел, жемчуг… Но прекраснее всех – спелый апельсин, за миг до рассвета.

Рим далеко, но поминутно напоминает о себе: гомоном лодочников, перекликающихся на берегу, запахом воды и жидкой грязи, мерными шагами солдат, причитаниями нищих, выкриками уличных торговцев. Они предлагают то, что я всегда любила, и каждый Божий день, когда их тележки останавливаются под окном, эти голоса обращают течение времени вспять: я будто снова могу сбежать вниз – босиком, в коротком платьице, – купить кулек сушеных каштанов, соленых люпинов или клубники и, присев на ступеньку, тайком от всех таскать по одной, пачкая губы. Я даже чувствую вкус всех этих сладостей на языке, хотя жевать больше не могу.

У меня ничего не осталось. Все самое ценное я отдала Риму. И лишь китовый зуб достанется тому, кто прочтет эти строки – кем бы ты ни был.

Глубоко в земле, скрытая фундаментом виллы Бенедетта, и по сей день лежит свинцовая табличка с именем той, кто ее придумал, спроектировал и построил. Мы знаем это, поскольку Карло Картари, адвокат консистории, составивший стихотворную надпись, занес ее в свой дневник – от которого сохранилось около тысячи рукописных страниц, впоследствии оказавшихся на архивных полках, – среди благодарственных записок и счетов от книготорговцев, бесчисленных отчетов и свидетельств о событиях, давно канувших в Лету или попросту забытых. И это имя женщины, «architectura et pictura celebris»[108] – Плаутиллы Бриччи.

Слава тает как дым, имена превращаются в набор звуков. Однако они остаются на выцветших, полуистлевших листах бумаги, которые рано или поздно прочтет какая-нибудь исследовательница – быть может, совершенно случайно, в попытке отыскать истину в истории другой художницы, тоже чьей-то дочери. И это женское имя, ныне редкое, устаревшее, но тем не менее глубоко римское и, главное, неразрывно связанное с архитектурой, нескоро изгладится из ее памяти.

Она станет собирать материал для другой книги и напишет ее, но странного имени забыть не сможет и начнет поиски с того, что позвонит весенним утром в домофон у ворот, ведущих к вилле Медичи, выстроенной на месте здания-корабля по приказу его защитника, ставшего после нескольких войн и объединения Италии маркизом Вашелло и его владельцем, – причем позвонит дважды, нисколько не смущаясь золоченой таблички, объявляющей виллу резиденцией масонской ложи «Великий восток Италии», и, по правде говоря, не ожидая, что ей откроют; однако мужской голос ответит, и когда наша исследовательница, запинаясь, примется излагать ей самой еще не до конца понятную причину, которая и привела ее сюда, ворота вдруг распахнутся, и она уже не сможет повернуть назад и, нерешительно поднявшись по лестнице, окажется в ухоженной, но пустынной библиотеке; и вежливый библиотекарь раньше нее поймет, что этот визит не менее важен, чем самое начало истории, и будет сдержан и вдумчив, и позволит ей осмотреть галерею, выглянуть в окна и представить, какой вид должен был открываться со строительных лесов, стоявших на этом самом месте, пока каменщики зачерпывали раствор и выкладывали рядами туфовые кирпичи; и она задастся вопросом, была ли среди них сама архитекторша, замеряла ли толщину стен – и в самом ли деле с наружной, обращенной к пушкам стороны, эту толщину намеренно увеличивали, как это обнаружили добровольцы легиона Медичи и как по сей день можно прочесть в проектной документации; и с того дня она станет сматывать в клубок спутанную нить жизни Плаутиллы, и снова отыщет ее имя в церкви Святого Людовика Французского, где оно до недавнего времени упоминалось лишь вскользь, едва ли не в скобках, на невзрачной табличке размером не больше почтовой открытки, которую туристы даже не читают, в капелле, которую они минуют, словно досадную помеху, высматривая картины Караваджо, как будто для женщины XVII века возвести капеллу в самом сердце Рима было делом совершенно обыденным; и последует за Плаутиллой еще дальше в прошлое – к текстам, написанным ее отцом Джованни, к сотням и сотням страниц книг, брошюр, листовок и рукописей, кишащих описками и опечатками, иллюстрированных виньетками и исчерканных читателями-современниками, а порой и друзьями автора – мистических и непристойных, богословских и антисемитских, комических, натуралистических, католических, еретических, философских, благочестивых, научных, кровожадных, сквозь которые время от времени прорывается яркая, задорная натура самого автора, с иронией и едва ли не по ошибке упоминающего собственное имя, но никогда – имя дочери, хотя та-то как раз и станет знаменитой, а он останется лишь строчкой в печальной истории итальянского театра, в недрах главы о «комедии положений»; и она продолжит поиски в толстых папках Государственного архива Рима, в регистрах викариата, в подстраничных сносках к самым разным книгах – и совсем скоро поймет, что Плаутилла Бриччи была выдающимся мастером главного искусства своего века, притворства, и что найти ее будет крайне нелегко; и ей придется посвятить этому целую уйму времени, куда больше, чем она могла себе представить, пока дерзкая энергия тридцати лет не сменится наконец трезвым взглядом пятидесятилетней; однако она терпеливо, упорно, а порой отчаянно будет преследовать эту неуловимую фигуру сквозь пустопорожние хроники самых разных эпох, скрупулезные перечни умерших, бухгалтерские отчеты коллекционеров, списки безымянных картин, выставляемых по всему Риму, деловые контракты, каталоги «заурядных» анонимных работ, протоколы профессиональных братств и академий, ханжеские или материалистические завещания ее родственников и знакомых, брачные контракты, приблизительные приходские переписи, куда священники (почему они так плохо ее знали? неужели она так редко показывалась в церкви? неужели не ходила к мессе?) вписывали ее двадцатидевятилетней, даже когда ей исполнилось сорок три, и тридцатилетней, когда перевалило за пятьдесят (как же она выглядела? каково ей было жить вечно юной?), запасники музеев, где покоятся ее картины, которые по нынешним временам недостаточно хороши или никогда не были хороши или, напротив, были, но никто этого не понимал, церкви городка на самой вершине холма в Верхней Сабине или одну из церквей-близнецов на пьяцца дель Пополо, которую она, возможно, успела увидеть завершенной и открытой для верующих, поскольку к окончанию строительных работ была уже в весьма преклонном возрасте – и неизвестно, могла ли по-прежнему позволить себе нанять экипаж, – и где, под ее очаровательной «Мадонной», сегодня, по загадочному совпадению, отпевают художников, церкви, где ее работы веками были забыты, а после вновь обнаружены другими охотниками за прошлым – учеными, преподавателями, реставраторами; и мало-помалу, год за годом, она будет собирать воедино те крохотные фрагменты, что никогда не сложатся в единый, цельный образ, но все же прольют свет на радостные или мучительные, решающие или незначительные моменты земного существования – долгого, тайного, героического и едва ли не такого же причудливого, как сама вилла, которой отошла вся слава; и только когда черты этого незавершенного портрета проступят сами, когда она почувствует, что знает его достаточно хорошо, чтобы наконец воплотить, то попытается вернуть той женщине жизнь, голос и историю.

Роман «Архитекторша» – художественное произведение. Однако в нем использованы реальные, исторические имена, события, даты и места. Персонажи, возникающие на этих страницах, от главных героев до пап, от кардиналов и губернаторов до помощника Плаутиллы, Онофрио, и камердинера Эльпидио Марио, в самом деле существовали.

Сегодня в Риме можно увидеть только две работы Плаутиллы Бриччи: «Мадонну с младенцем» в главном алтаре «церкви художников» – базилики Девы Марии на Святой горе (Санта-Мария-ин-Монтесанто), и заглавный образ в капелле Святого Людовика церкви Святого Людовика Французского (Сан-Луиджи-дей-Франчези).

Люнет «Святейшее сердце Иисуса» хранится в запасниках музеев Ватикана.

Гонфалон с изображением «Рождества Иоанна Крестителя» с одной стороны и «Усекновения главы Иоанна Крестителя» с другой, написанный к юбилейному 1675 году, находится в соборе Успения Богородицы в Поджо-Миртето.

Собственноручно выполненные рисунки и чертежи виллы Бенедетта хранятся в Государственном архиве Рима.

Я искренне благодарю всех упомянутых авторов – как ныне живущих, так и покойных. Отдельная благодарность архивариусам Государственного архива Рима Микеле Ди Сиво, Раффаэле Питтелле, Анджело Рестайно (который расшифровал для меня неопубликованные документы о весьма скромных финансовых операциях Плаутиллы), Луке Никастри из отдела Галлы Плацидии, Элизабетте Мори из Капитолийского исторического архива и Массимо Тальяферри из Исторического архива римского викариата. Благодарю за бесценную экспертную оценку историков и искусствоведов Раффаэллу Морселли, Франческу Каппеллетти, Ирену Фози, Симону Фечи, Анджелу Гроппи, фотографа, реставратора и историка фотографии Дино Кинеллато, архитектора Андреа Гуэрру, профессоров Адриано Проспери, Марко Де Николо и Мишеля Хохмана, к которым я все эти годы время от времени обращалась, чтобы разрешить свои бесчисленные сомнения (однако в моих оплошностях они не виноваты). Светлая память Джизелле Бокиккьо, многолетней ключевой сотруднице Библиотеки новой и новейшей истории в Риме, которая так и не увидела результатов моих исследований. Также выражаю благодарность Сальваторе Сеттису, Барбаре Джатте, Алессандре Родольфо и Алессандре Унчини, без которых мое знакомство с художницей Плаутиллой Бриччи было бы неполным. Надеюсь, рано или поздно читатели этой книги смогут своими глазами увидеть великолепный люнет «Святейшее сердце Иисуса», написанный для ризницы церкви Святого Иоанна Латеранского, а ныне хранящийся в запасниках музеев Ватикана.

Я задумала эту книгу для своей матери, Андреины Чаппарони, а написала для своей дочери, Нехи Гварньери. Китовый зуб, полученный от Роберто Мадзукко, я вверяю ей.

«Неистовый Роланд» – рыцарская поэма Лудовико Ариосто (1474–1533). – Здесь и далее примечания переводчика.

Панталоне – персонаж-маска итальянской комедии дель арте.

Дзанни – в итальянской комедии дель арте персонажи-маски слуг: Бригеллы, Арлекина, Пульчинеллы и др.

Остерии в то время представляли собой гостиницы, помимо ночлега предлагавшие путешественникам домашнюю еду.

Тартана – небольшое средиземноморское судно с косым парусом.

Аббат – в Италии и Франции XVI–XVIII веков титул дворян духовного звания, не обязательно принявших сан.

«Помощь наша – в имени Господа, сотворившего небо и землю» (лат.).

«Заклинаю тебя, тварная соль, именем Бога живого, Бога истинного, Бога святого» (лат.).

Анна Перенна – по Овидию, сестра Дидоны, которая, влюбившись в Энея, утопилась в реке и стала нимфой. Отождествлялась с богиней наступающего года.

Эпоха мучеников – период гонений на христиан во II–IV веках.

Онгаро – итальянское название венгерского дуката.

Откр. 21:18–20.

Байокко – мелкая монета Папского государства.

Литания – молитва в форме распева, адресованная Иисусу Христу, Деве Марии или святым.

«знаменитая художница и архитекторша» (лат.).

Руббио – итальянская мера сыпучих тел (ок. 0,3 м³).

Ксенодохий – в средневековой Европе приют для бедняков и странников.

Лоренцо Корсини (1652–1740) – будущий папа римский Климент XII.

Джузеппе Чезари, также известный как Джузеппино и кавалер д’Арпино (1568–1640) – итальянский живописец периода маньеризма, учитель Гвидо Рени и Караваджо.

Теорба – басовая разновидность лютни, характерная для эпохи барокко.

Палио – спортивное состязание, как правило между районами итальянских городов или соседними городами. Наиболее известны палио в Сиене и Асти (скачки), Ферраре (лодочные гонки), Губбио и Сансеполькро (стрельба из арбалета).

Бакурри – название евреев на римском диалекте.

«Мученичество Апостола Павла», цит. по: Скогорев А. П. Апокрифические деяния апостолов. Арабское Евангелие детства Спасителя: Исследования. Переводы. Комментарии. – СПб.: Алетейя, 2000.

«Перелетные птицы» – римское сообщество художников из северных стран (в основном Нидерландов, Фландрии и Германии), возникло в качестве альтернативы гильдии Святого Луки, куда допускались только художники классического направления.

Корте Савелла – одна из трех тюрем Рима.

Кростата – открытый пирог с начинкой.

Сивилла – в античной культуре прорицательница, предрекавшая будущее.

Федерико Чези (1585–1630) – итальянский натуралист, основатель Национальной академии деи Линчеи, правитель Акваспарты.

«Золотой дом» Нерона – дворцово-парковый комплекс в Риме; крупнейшая по площади городская резиденция монарха, существовавшая в Европе, сгорела вскоре после завершения строительства. Подземные залы были обнаружены в XV веке.

Аврелиановы стены – внешние оборонительные укрепления Рима, построенные при императоре Аврелиане в 271–275 годах.

Копье Лонгина (Копье судьбы) – согласно Евангелию от Иоанна, одно из орудий страстей, пика, которую римский центурион Лонгин вонзил в подреберье Иисуса Христа, распятого на кресте.

Истинный Крест – в христианской традиции деревянный крест, на котором был распят Иисус Христос. По легенде, был вновь обретен в Иерусалиме святой Еленой, матерью римского императора Константина Великого.

«Сапиенца» – римский университет, основанный в 1303 году.

Ротонда – Пантеон.

Прачечная – общественный резервуар с отделениями-мойками и ребристыми камнями для стирки, располагался у подножия Квиринальского холма.

Топь – заболоченная низина в Риме, на месте нынешней виа деи Фори Империали.

Агостино Тасси (1580–1644) – итальянский художник, осужденный за изнасилование Артемизии Джентиллески.

Каподистрия – ныне г. Копер в Словении.

Бревиарий – молитвенник.

Гетероним – имя, которым автор подписывает часть своих произведений, вымышленная личность, обладающая собственной биографией и стилем.

«Суди не выше сандалии» (лат.).

Беатриче Ченчи (1577–1599) – дочь римского аристократа Франческо Ченчи, вступившая в сговор, чтобы убить своего отца. Прославилась красотой и мужеством во время следствия и казни.

Артемизия Джентилески (1593–1653) – итальянская художница, последовательница Караваджо. Была изнасилована художником Агостино Тасси, что нашло отражение во многих ее картинах.

Гостия – в католицизме округлый пресный хлебец, используемый для причастия.

Стигматы – болезненные кровоточащие раны на тех же местах, где их получил Иисус Христос во время распятия.

«Освобожденный Иерусалим» – героическая поэма Торквато Тассо (1544–1595), написанная октавами.

Ортаччо – квартал в Риме, между портом Рипетта на Тибре и пьяцца дель Пополо, куда папским указом были выселены все проститутки.

«Моя вина» (лат.) – в католичестве формула покаяния и исповеди.

нечистой силой (лат.).

Отсылка к библейской фразе: «На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона» (Пс. 90:13).

«Создал и написал» (лат.) – позднесредневековая форма подписи художника.

«отказываюсь и дарую» (лат.) – средневековая юридическая формула отказа от наследства в чью-либо пользу.

«по бескорыстной, искренней и чистосердечной щедрости моей» (лат.).

Обол святого Петра – добровольные пожертвования верующих, которые католическая церковь пускает на благотворительность и образование.

Симония – продажа и покупка церковных должностей, духовного сана, церковных таинств или священных реликвий.

Отсылка к библейской фразе: «И с радостью будете черпать воду из источников спасения» (Ис. 12:3).

Референдарий Сигнатуры – младший прелатский чин, консультант высшего суда католической церкви.

Игнатий де Лойола (1491–1556) – испанский священник, основатель ордена иезуитов («Общества Иисуса»).

Конгрегация преподобной фабрики Святого Петра – комиссия папской курии, ведающая строительством базилики Святого Петра (ныне Фабрика Святого Петра).

«Верный пастух» – драматическая пастораль поэта и дипломата Баттисты Гварини (1538–1612).

«Колесо» – в католических монастырях устройство для передачи посылок или приношений. Наиболее известны «колеса подкидышей» при монастырских приютах, позволявшие не бросать ребенка на пороге, а оставить его в тепле. Дежурство при «колесе» – вид монашеского послушания.

Эльзевир – типографский шрифт, названный в честь семейства голландских печатников XVII века.

Имя Тавмант созвучно с фамилией издателя и книготорговца Джованни Баттисты Тамантини, а Птеротий и Аллаций могут происходить от одного корня (греч. πτερόν, лат. ala – крыло).

Джано Ничо Эритрео (Янус Ниций Эритрей) – псевдоним поэта, филолога и историка Джан Витторио Росси (1577–1647).

Монте-Кавалло – римское название Квиринальского холма.

Каплун – кастрированный петух.

Хирагра – устаревшее название подагры рук.

Спаригия – получение препаратов из лекарственных растений алхимическими методами. Термин был введен врачом и философом Парацельсом (1493–1541).

и от сей травы здоровье (лат.). По одной из версий, именно от этой фразы произошло слово «табак».

«Сокол, или Страждущий да надеется» – одна из первых комических опер, написанная Вирджилио Мадзокки (1597–1646) и Марко Мараццоли (1602–1662) по мотивам «Декамерона» Джованни Боккаччо.

Джулио Роспильози (1600–1669) – будущий папа Климент IX.

«Жирный вторник» – последний день карнавальной недели перед Пепельной средой и началом Великого поста, аналог славянской Масленицы.

Пятый час ночи – примерно 23:00 (отсчет по традиции велся от восхода и захода солнца).

Дафна – имеется в виду скульптурная группа «Аполлон и Дафна», изваянная Джан Лоренцо Бернини (1598–1680) для кардинала Шипионе Боргезе.

Трезубец – район Рима, ограниченный тремя улицами, расходящимися от пьяцца дель Пополо.

«Звездный вестник» и «Пробирных дел мастер» – трактаты Галилео Галилея (1564–1642).

Волчий край – Ирпиния, античное название области в нынешней Кампании.

Моццетта – церковное облачение, короткая накидка, застегивающаяся на груди.

Пасквино – народное прозвище безголовой, безрукой и безногой статуи, которую авторы сатир обклеивали своими произведениями (отсюда «пасквиль»).

Кастро – герцогство, которое папа Павел III создал в 1537 году для своего сына Пьера Луиджи Фарнезе. Стало причиной двух войн, по итогам которых город Кастро был полностью разрушен.

В 1467–1668 годах существовал обычай в качестве «дани» еврейской общины Рима устраивать забеги на потеху публике, которая швыряла в обнаженных бегунов гнилые фрукты и мусор.

Ужасные годы (лат.).

Французское слово fronde означает «праща, рогатка».

Мазарини принадлежал к числу кардиналов-мирян, не имевших сана священника или епископа.

«Щедрому само небо – казначей» – цитата из сказки «Месяцы» Джамбаттисты Базиле (1566–1632); пер. П. Епифанова.

Теория Джироламо Фракасторо утверждала, что заразные болезни вызываются живыми, саморазмножающимися «семенами» (контагиями), которые передаются от больного к здоровому.

Териак – по легенде, средство от всех болезней и отравлений, дарующее владельцу долгую здоровую жизнь.

Терциарии – члены монашеских орденов, принявшие обеты, не покидая мира.

Монте ди пьета – ссудный банк францисканского монашеского ордена, аналог ломбарда.

«Чудотворную оптику» (лат.).

«О свете и тени» (лат.).

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.) – христианский гимн, создание которого приписывается святому Амвросию Медиоланскому (340–397).

Комаск – уроженец Комо.

«Лакрима Кристи» (лат. «Слезы Христовы») – вино из винограда со склонов Везувия, по легенде, выросшего там, куда упали слезы Христа, когда Люцифер был низвергнут с небес.

Аллюзия на евангельскую притчу, Лк. 13:6–9.

Притч. 26:27.

Канна – итальянская мера длины, величина которой различалась в зависимости от области. Квадратная канна в римской архитектуре – ок. 5 м².

Мостачоли – миндально-медовое печенье, любимое лакомство святого Франциска.

Экседра – полукруглый выступ, примыкающий к основному объему здания.

Теламон – в классической архитектуре колонна в виде мужской фигуры, то же, что атлант.

Первая часть латинского выражения «Ubi maior minor cessat» («Где есть большее, меньшим пренебрегают»).

«Господин Бенедетти́» (фр.).

Клоринда – персонаж поэмы «Освобожденный Иерусалим» писателя и драматурга Торквато Тассо (1544–1595).

завоевание благосклонности (лат.) – риторический прием в начале речи, направленный на создание у публики благоприятного впечатления об ораторе.

Еккл. 11:4.

Привилегированный алтарь на веки вечные (лат.) – алтарь, где священнику во время мессы особой папской привилегией позволялось даровать полную индульгенцию душе, находящейся в чистилище.

«Святая болезнь» – эпилепсия.

«знаменитой художницы и архитекторши» (лат.).